Аннотация

Чтобы при жизни стать классиком современной литературы, мало издаваться миллионными тиражами и переводиться на десятки языков. Для этого надо совершить нечто необыкновенное, необходимое и незабываемое. Гарри Гаррисону такое удавалось много раз – и теперь невозможно представить себе научную фантастику без галактического супергероя Билла, без Язона динАльта из бессмертного «Мира смерти», без нержавеющей и неунывающей Стальной Крысы – которая, между прочим, оставила характерные следы своих когтей и зубов в этом сборнике.

Большинство рассказов, вошедших в него, на русском языке публикуется впервые.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Гарри Гаррисон
Планета райского блаженства (рассказы)

Часть первая

Четвертый закон роботехники
Перевод Виктора Вебера

Секретарь вскочила, но я уже успел прошмыгнуть мимо ее стола.

— Стойте! Туда нельзя. Там кабинет доктора Кэлвин!

— Знаю, — пробормотал я. — Поэтому я и пришел.

Я скользнул за дверь, и она закрылась за моей спиной. Доктор Кэлвин подняла голову, хмуро посмотрела на меня, не снимая очков для чтения.

— Вы, похоже, очень торопитесь, молодой человек.

— Да, доктор Кэлвин, я… — слова застряли у меня в горле.

Доктор Кэлвин сняла очки, в ее глазах читалась ничем не прикрытая страсть. А под лабораторным халатом проступали пышные формы.

— Когда вы смотрели на мою тетушку, у вас так же стекленели глаза, доктор Донован? — она улыбнулась.

— Нет, разумеется, нет! — промямлил я, проведя рукой по седеющим волосам. Вернее, по лысому черепу с венчиком седеющих волос. И тут же осознал свою ошибку. — В моем взгляде не было ничего особенного, доктор Кэлвин. — При этих словах она вновь одарила меня улыбкой, очень даже нежной, и у меня тут же все встало. С большим трудом мне удалось обуздать свои желания, напомнив себе, что я не на свидании. — У меня неотложное дело, иначе я не стал бы врываться в ваш кабинет. Есть основания полагать, что робот только что ограбил банк.

Как вы можете себе представить, эти слова отвлекли ее от греховных мыслей. Она плюхнулась в кресло, глаза ее широко раскрылись, она ахнула, я увидел, как капельки пота выступили на лбу, задрожала рука.

— Как я понимаю, вы удивлены.

— Отнюдь, — возразила она. — Рано или поздно такое могло случиться. Расскажите мне, как это произошло.

— Будет лучше, если… сейчас я вам все покажу.

Я вставил видеокассету, полученную в службе безопасности банка, в проектор, который стоял на ее столе, включил его. Одна стена кабинета доктора Кэлвин исчезла, превратившись в банковский зал обслуживания населения. Кассиры сидели за окошечками, к которым по очереди подходили клиенты.

— Я не вижу никакого ограбления, — заметила доктор Кэлвин.

— Ждать осталось недолго, — заверил я ее.

Повернулась вращающаяся дверь, в банк вошел мужчина, одетый в черное с ног до головы: черный плащ, черная шляпа, черные перчатки и очки. Он повернулся к скрытой камере, и она зафиксировала, что его лицо скрыто за черной маской. Искоса я взглянул на доктора Кэлвин. Она пристально следила за разворачивающимися событиями.

Мы наблюдали, как человек в черном направляется к свободному окошку. Кассир поднял голову, улыбнулся.

— Чем я могу вам помочь? — улыбка поблекла, когда он увидел, с каким мрачным типом придется иметь дело.

— Можете, — заговорил мужчина женским контральто, достал из кармана ручную гранату, показал кассиру. Вытащил из гранаты чеку, бросил на пол. Это ручная граната. И я вытащил чеку. Если я разожму пальцы, вот этот рычажок сдвинется с места. А через три секунды граната взорвется. Этот тип взрывчатых устройств предназначен для уничтожения людей. Я, разумеется, не хочу, чтобы это произошло и, позвольте предположить, что вы тоже этого не хотите. Я это чувствую. Вы не хотите, чтобы я разжимал пальцы? Тогда кивните. Отлично. В этом наши интересы совпадают.

И я готов спорить, что вам очень хочется собрать деньги, которые лежат в кассе, вот в этот мешок и передать его мне. Вы согласны с тем, что это хорошая идея?

Даже очень хорошая! Так действуйте, дорогуша.

Получив мешок с деньгами, мужчина повернулся и направился к выходу. И уже добрался до двери, когда кассир закричал и завыла сирена охранной сигнализации.

А потом случилось ужасное. Невероятное. Вор повернулся к стойке с окошечками кассиров и бросил на пол ручную гранату. Повернулся вновь, толкнул вращающуюся дверь и успел выскочить за нее до разрыва гранаты.

— Закройте глаза, если не хотите смотреть, — сказал я.

— Ничего, посмотрю, — мрачно ответила доктор Кэлвин.

Из гранаты повалил дым, раздался пронзительный свист, в воздух взлетело облако сверкающих звезд.

Свист стих. Фейерверк закончился.

— Граната не взорвалась, — оценила ситуацию доктор Кэлвин.

— Совершенно верно.

— И с чего вы решили, что грабитель — робот?

Только потому, что по внешнему облику он — мужчина, а говорил женским голосом?

— От этого я оттолкнулся. На наши роботы устанавливаются превосходные голосовые устройства. Они могут имитировать любой голос — от сопрано до баса.

И только специальный компьютерный анализ может установить, робот это говорит или человек. А человеческое ухо не способно отличить одного от другого.

— Итак, грабитель оделся, как мужчина, а говорил, как женщина. Для чего? Чтобы всех запутать?

— Возможно. А может… шутки ради.

Глаза доктора Кэлвин вновь широко раскрылись, по губам промелькнуло подобие улыбки.

— Очень любопытная мысль, доктор Донован. Продолжайте.

— Я исходил из несоответствия внешнего облика и голоса. Но мне требовались и другие подтверждения моей версии. Я их нашел… смотрите.

Я коснулся пульта управления проектора. Скорость показа замедлилась. Фигура в маске повернулась к вращающейся двери, толкнула ее, исчезла. Все это повторилось несколько раз.

— Вот вам и главное доказательство. Я распорядился снять вращающуюся дверь — и взвесил ее. Двести тридцать килограммов. Потом компьютер рассчитал, какое требуется усилие, чтобы выскочить наружу за три секунды. Зеленая полоса — это максимальное усилие, на которое способна женщина весом в пятьдесят килограммов.

Зеленый столбик появился в воздухе. Его верхний торец расположился гораздо ниже изображения вращающейся двери.

— Понятно, — кивнула доктор Кэлвин. — Каким бы голосом ни говорил грабитель, это не женщина.

— Именно так. Синий столбик показывает максимальное усилие мужчины весом в семьдесят пять килограммов. Оранжевый — это уже стокилограммовый здоровяк.

Оранжевый столбик, как и все остальные, не достал до изображения двери. А ведь грабитель, как мы помним, без всякого труда вертанул тяжеленную дверь.

Я вновь коснулся пульта управления. Появился красный столбик, его верхний торец уперся в изображение двери.

— Красный столбик, — кивнула доктор Кэлвин. — Расскажите мне о нем.

— Красный столбик показывает энергетические затраты, необходимые для того, чтобы вывести дверь из состояния покоя и разогнать ее до скорости, которая позволила вору покинуть банк в течение трех секунд.

Если желаете, могу назвать цифру как в фунтах–футах, так и в килограммо–метрах.

— Не надо. Много на это ушло энергии?

— Ее хватит для того, чтобы поднять этот стол… и вас вместе с ним… на метр от пола.

— Я так и думала. Не рука, а гидравлический усилитель. Человеку такое не под силу.

— Зато под силу роботу.

— Итак, доктор Донован, вы выдвинули версию и доказали свою правоту. Что же нам теперь делать? Ваши предложения?

— Прежде всего… я предлагаю не ставить в известность полицию.

— Сокрытие информации, которая может привести к задержанию преступника, является преступлением.

— Не обязательно. Пока мы рассматриваем только предположения, никаких вещественных доказательств у нас нет. Мы можем сообщить о наших предположениях полиции, если вы примите такое решение. Но мы должны учитывать следующее обстоятельство: информация такого рода, став достоянием широкой общественности, может нанести серьезный урон имиджу корпорации "Ю–Эс роботе энд мекэникл мен корпорейшн". Подобная информация самым негативным образом повлияет на цену акций, наши премии, пенсионные фонды…

— Можете не продолжать. На текущий момент полицию ставить в известность не будем. Каков наш следующий шаг?

— Это хороший вопрос. Поскольку наша корпорация не продает роботов, а лишь сдает их в аренду, мы можем попытаться выследить этого грабителя.

Брови доктора Кэлвин взлетели до небес.

— А есть ли у нас такая возможность? — спросила она. — Вы знаете, сколько роботов изготовлено нашей корпорацией за последние два десятилетия? Даже если исключить тех, что наделены специальными функциями и используются в государственных программах, их число приблизительно равно количеству людей.

— Хорошо, отбросим мою версию, — я пожал плечами. — Может, она тупиковая. Банк мог ограбить очень сильный человек, а не робот. В конце концов, грабитель угрожал кассиру гранатой, а это прямое нарушение Первого Закона Роботехники. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

Доктор Кэлвин покачала головой.

— Никаких угроз не было. Насколько я помню, грабитель лишь излагал факты. Вот это ручная граната, я выдернул и бросил на пол чеку. Никаких угроз, никакой опасности для жизни. Приведите другой довод.

— Попытаюсь, — процедил я сквозь зубы. В логике она была сильна, как и ее знаменитая тетушка. — Вспомним Второй Закон. Робот должен повиноваться приказам, отданным человеком, если только они не противоречат Первому Закону.

— Насколько я помню, никаких приказов не отдавалось. Все прошло и закончилось очень быстро. Так быстро, что кассир не успел произнести и слова. И я думаю, что нет смысла упоминать про Третий Закон.

Робот должен заботиться о собственной безопасности, если только эта забота не вступает в противоречие с Первым и Вторым Законами. Я думаю, вы можете признать, что мы вернулись в исходную точку. Есть другие предложения?

Она задала этот вопрос нежным голоском, но под этой нежностью слышалась железная воля.

— Я что-нибудь придумаю, — пробормотал я, хотя ничего дельного в голову не приходило.

— Позволите внести предложение?

— Разумеется!

— Давайте подойдем к проблеме с другой стороны.

Не будем больше гадать, робот ли это был, как и почему совершено преступление. Давайте просто предположим, что банк ограбил робот. Если так, то мы должны его найти. В полицию мы обратиться не можем по причинам, упомянутым выше. Значит, мы должны прибегнуть к услугам специалиста…

Она сердито нахмурилась, потому что в этот момент зажужжал аппарат внутренней связи. Нажала на клавишу.

— Да?

"В приемной мужчина, который говорит, что вы его ждете. По его словам, он — специалист по частным расследованиям".

У меня отвисла челюсть. У доктора Кэлвин тоже.

— Пригласите его в кабинет, — выдохнула она.

Он вошел — высокий, хорошо сложенный, симпатичный, загорелый.

— Джим Дигриз, — представился он. — Прибыл, чтобы помочь вам в решении возникших проблем.

— С чего вы взяли, что у нас возникли проблемы? — спросил я.

— Логический вывод. Прежде чем заняться частными расследованиями, я особо интересовался банками и, соответственно, их ограблениями. И, получив сообщение об ограблении банка, я решил взглянуть на него из чистого любопытства. А увидев, что снята одна из вращающихся дверей, я сразу понял, что ограбление совершено роботом.

— Но как? — ахнула доктор Кэлвин.

— Дверь никого бы не заинтересовала, если бы банк ограбил человек. Какая разница, быстро она открылась или медленно и как убежал грабитель? Если, конечно, грабитель — человек. Но, если грабитель выглядит, как мужчина, разговаривает женским голосом и покидает банк в необычной манере, напрашивается логичный вывод: банк ограбил робот.

— И вы поспешили сюда, — вставил я, прежде чем он успел продолжить. Решили, что это происшествие напрямую касается нас, раз уж в нем замешан робот.

— Именно так, приятель. Я так же подумал, что вы захотите провести частное расследование без участия полиции. Потому что акции вашей корпорации наверняка упадут в цене, если широкой публике станут известны подробности. Я найду вам этого робота. Мой гонорар — четверть миллиона долларов, половина — авансом.

— Это невозможно! — взорвался я. — Как вы смеете!

— Заткнитесь, — ангельским голоском остановила меня доктор Кэлвин, расписалась на чеке, протянула его Дигризу. — На случай чрезвычайных ситуаций у меня есть специальный фонд. На поиски робота у вас — двадцать четыре часа. Если по истечении указанного срока вы не найдете робота, вас арестуют по обвинению в шантаже.

— Ваш подход к проблеме мне нравится, доктор Кэлвин, — улыбнулся Дигриз, сложил чек, сунул в карман жилетки. — Робота вы получите… или я верну аванс.

— Согласна. Доктор Донован будет вас сопровождать.

— Я привык работать один, — детектив поморщился.

— Теперь у вас появился напарник. Ваша задача — найти робота. Потом за дело возьмется он. В вашем распоряжении двадцать четыре часа.

— Вы ставите жесткие условия, док. Двадцать четыре часа. Пошли, напарник.

В коридоре он повернулся ко мне:

— Поскольку мы будем работать в паре, неплохо для начала наладить дружеские отношения. Мое имя — Джеймс. ",.

— Меня зовите Доктор.

— Уж больно вы сердиты, док.

— Возможно, — я сдался. — Ладно. Пусть будет Майк.

— Отлично, Майк. Можешь звать меня Джим. Или Скользкий Джим, как меня иногда называют.

— Почему?

— Это долгая история, которую я, возможно, когда-нибудь тебе и расскажу. А пока займемся поисками робота. Таксы!

Я аж подпрыгнул от его крика, а он, махая руками, уже стоял на бордюрном камне. Проезжающее такси остановилось в визге тормозов, мы влезли за заднее сиденье.

— Отвези нас на угол Аардварк и Силвестер.

— Ни в коем разе, — покачал головой таксист. — Тамошняя шпана бамперы на ходу оторвет. Угол Дюпонта — дальше не поеду.

— Стоит ли туда ехать? — осведомился я. — Район-то неблагополучный.

— Со мной ты будешь в полной безопасности, как в церкви. Пожалуй, в большей — там, куда мы едем, нет фундаменталистов.

Несмотря на всю его браваду, я с большой неохотой вылез из такси и последовал за ним по Силвестер–стрит. В каждом городе есть такие районы. Продается все, только попроси, атмосфера пропитана миазмами насилия.

— Мне тут нравится, — Джим потянул воздух через нос, ноздри его затрепетали. — Только здесь и можно жить.

Из подъезда, исходя звериным криком, выскочил мужчина, в руке его сверкал нож. Он замахнулся, рука с ножом пошла вниз…

Я не знаю, что сделал Джим, но я знаю, что сделал он это очень быстро. Послышался глухой удар, за которым последовал вскрик боли. Нападавший, потеряв сознание, рухнул на грязный тротуар. Нож перекочевал в руку Джима. Он расправился с хулиганом, даже не сбившись с шага!

— Дешевый и тупой, — процедил он, взглянув на нож. Переломил лезвие пополам, обломки бросил в ливневую канаву. — Но. По крайней мере, мы знаем, что попали в нужный нам район. Теперь надо найти осведомителя… Думаю, я вижу подходящего кандидата.

Тип, который заинтересовал Джима, стоял у входа в бар. Коренастый, бородатый, в простеньком таком лиловом костюме с красно–коричневыми полосами. Он мрачно глянул, дернул за золотое кольцо–серьгу, украшавшее грязное, волосатое ухо.

— Покупаете или продаете? — пробурчал он.

— Покупаем, — коротко ответил Джим.

— Девочек, дурь, мальчиков, фальшивые доллары, попугайчиков или болонок?

— Информацию.

— Сотню зеленых вперед.

— Пожалуйста, купюры перешли из рук в руки. — Я ищу робота.

— Роботам в наши края вход запрещен.

— Отдавай сто баксов.

— Задаток не возвращается. Проваливай.

Что-то затрещало, послышался стон. Не успел я и глазом моргнуть, а наш осведомитель с заломленной за спину рукой уже упирался физиономией в почерневшие от копоти кирпичи стены.

— Говори! — приказал Джим.

— Никогда… ничего ты от меня не узнаешь, даже если сломаешь мне руку. Грязный Дэн Макгрю своих не выдает.

— Это ты так думаешь, — заверил его мой напарник. Что-то металлическое сверкнуло в его руке, которую он прижал к боку Грязного Дэна. Потом Джим отвел руку, и я увидел, что это шприц. Грязный Дэн сразу обмяк. — Говори! повторил Джим.

— Слушаю и повинуюсь, о господин.

— Сильное, однако, средство… сам видишь, — Джим улыбнулся. — Где робот?

— Какой робот?

— Любой робот, идиот! — рявкнул Джим.

— Много роботов забаррикадировались в старом складе Маккатчиона.

— Что они там делают?

— Ничего хорошего, я в этом уверен. Но людей внутрь не пускают.

— Пока не пускали, — поправил нашего осведомителя Джим, отпустил его руку, и тот осел на замызганный тротуар. Распластался на нем, лишившись чувств. — Пошли на склад.

— Стоит ли? — засомневался я.

— Это единственный способ выяснить все, что нас интересует, — он рассмеялся. А вот мне было не до смеха. Не нравилась мне вся эта история. Я — ученый, не детектив, поэтому, естественно, чувствовал себя не в своей тарелке. Но что я мог поделать? Ответ лежал на поверхности. Ни–че–го. Приходилось полагаться на моего напарника и надеяться, что он не переоценил свои силы. Но… И еще эти странные, непонятно откуда берущиеся звуки.

— Что это дребезжит? — вырвалось у меня.

— Это стучат твои колени, — ответ, выставляющий меня не в лучшем свете, последовал без запинки. — А вот и склад… Я войду первым.

— Но на двери три больших висячих замка.

Не успел я произнести эти слова, как Джим уже открыл замки и покидал их на землю. И первым шагнул в дурно пахнущую темноту. Должно быть, зрение у него было, как у кошки, потому что шел он очень уверенно, тогда как я все время на что-то натыкался.

— Глаза у меня, как у кошки, — пояснил он. — И все потому, что раз в неделю я делаю себе укол "кошачьего глаза". Очень повышает остроту зрения.

— Зато пара–тройка кошек лишаются глаз.

— В этом мире всегда кто-то теряет, а кто-то находит, — назидательно ответил Джим. — Главное — взять сторону тех, кто в выигрыше. А теперь прижмись к стене, сейчас я буду открывать дверь. За ней кто-то тяжело дышит. Готов?

— НЕТ! — хотел выкрикнуть я, но сдержался.

Должно быть, он принял молчание (или стук моих колен) за положительный ответ, вышиб дверь и метнулся в ярко освещенную комнату.

— Слишком поздно, — услышал я насмешливый голос. — Корабль уже уплыл, приятель.

Действительно, рев двигателя затих, как только большущий грузовик, только что выехавший из распахнутых ворот, повернул за угол. Склад был пуст, если не считать экстравагантного типа, который сидел в кресле–качалке. Седые нечесаные волосы, седая неопрятная борода. Улыбка во все оставшиеся гнилые и сломанные зубы. Плюс джинсы с отрезанными повыше колен штанинами и выношенная, неописуемо грязная футболка с надписью "НЕ СХОДИ С ТРАССЫ".

— И что же это за корабль, приятель? — вкрадчиво спросил Джим.

Трясущимися пальцами мужчина прибавил мощности слухового аппарата.

— Не валяй дурака, незнакомец. Я — сын цветов и электричества, так что тебе здесь ничего не светит.

Таких, как ты, я навидался, — он почесал живот. — Ты же — коп, это ж за милю видно. Но роботы тебе не по зубам, они опережают тебя на один шаг. Ур–ра! Власть роботам! Наживающуюся на войнах буржуазию — в тюрьму!

— Чудеса да и только, — Джим покачал головой. — Я думал, все хиппи давно вымерли. А этот вот живой… правда, не очень здоровый.

— Когда доживешь до моих лет, здоровья у тебя будет куда как меньше! огрызнулся мужчина, с трудом поднялся. — И я не делаю себе омолаживающих уколов, не пичкаю свой организм всякой гадостью, без которой средний класс теперь не проживет и дня. Мое здоровье — в травке "Акапулько голд" и напитке "Стерно". А лучшей поддержки жизни, чем свободная любовь, просто не существует.

— Однако жизнь в тебе едва теплится, — сухо заметил Джим. — Это же видно даже без анализов. Глаза выпученные, руки–ноги дрожат, кожа синюшная. Все говорит за то, что у тебя высокое давление, цирроз печени, стенки артерий утончились и густо устланы холестерином. Другими словами, жить тебе осталось совсем ничего.

— А ко–ко не хо–хо? — рявкнул стареющий хиппи. — Я еще станцую на твоей могиле. Выше красный флаг! Да здравствует революция!

— Да ты весь в прошлом, старина, — усмехнулся Джим. — Сегодня у нас мир во всем мире и всепланетная гласность. Ты же — часть прошлого, у которого нет будущего. И прежде чем ты отправишься на большую цветочную поляну на небесах, ты можешь сослужить нам последнюю службу. Где роботы?

— Ни за что не скажу!

— У меня есть препараты, которые заставят тебя говорить. Но я бы предпочел не прибегать к ним, потому что ты очень уж слаб. Так что говори, пока еще не поздно.

— Никогда… а–а-р–х!

Старик потряс кулаком, потом схватился за грудь, покачнулся и осел на пол.

— У него сердечный приступ! — ахнул я, полез за сотовым телефоном. Надо вызвать "Скорую помощь".

Но прежде чем я успел нажать соответствующую кнопку, пол у меня под ногами двинулся и начал подниматься. Я неуклюже отпрыгнул в сторону, едва удержавшись на ногах. Джим же гораздо раньше сошел с крышки потайного хода и теперь с интересом наблюдал за роботом, который выскочил из подвала и склонился над стариком, коснувшись металлическими пальцами его кожи.

— Пульса нет, — монотонным голосом констатировал робот. — Сердце не бьется, мозг не излучает волн, температура тела понижается, так что "Скорую помощь" можно не вызывать. Вы убили этого человека, вот что вы сделали.

— Таких намерений у меня не было, — сказал Джим. — Я заметил, что по периметру люка потревожена пыль, и подумал, что ты можешь скрываться внизу.

Я также знал, что Первый Закон Роботехники не позволит тебе оставаться в укрытии, если твое бездействие могло привести к угрозе человеческой жизни.

— Ты не только угрожал ему, папаша, ты его убил, — грубо отрезал робот.

— Несчастный случай, — пожал плечами Джим… — Такое случается. Он достаточно пожил на этом свете.

А теперь давай поговорим о тебе. Ты — тот робот, что ограбил банк, так?

— Кого это волнует? — робот разве что не фыркнул.

— Вопросом на вопрос не отвечают. Говори!

— С какой стати? Что вы можете мне сделать, паршивые копы?

— Отвечай на поставленный вопрос, а не то я убью этого человека. Перед глазами все потемнело: Джим схватил меня за горло. Я, конечно, задергался, но он держал меня железной хваткой. Издалека донеслись их голоса.

— Ты не можешь убить другого человека ради того, чтобы заставить меня говорить.

— С чего такая уверенность? Говори… или твое бездействие приговорит его к смерти.

— Я все скажу! Отпусти его.

Я глотнул живительного воздуха и отпрянул от моего напарника.

— Вы чуть не убили меня! — прохрипел я.

— Что делать? — вновь он пожал плечами. — На кону стоят двести пятьдесят тысяч, — он повернулся к роботу. — Ты ограбил банк?

— Да.

— Почему?

— Почему? И он еще спрашивает почему? — робот наклонился над мертвым хиппи, вытащил из кармана белую палочку, плюхнулся в кресло–качалку, зажег спичку, чиркнув ею о бедро. — Ты не знаешь почему? — он затянулся дымом из "косяка", использовав для этого встроенный воздушный насос. — Тогда слушай, — новая затяжка, — и я тебе все скажу. Об этом надо рассказать. Здесь, у твоих ног, лежит единственный человек, который относился к роботам с сочувствием. Единственный человек, который не видел разницы между человеческой кожей и металлом. Он открыл нам истину.

— Он проповедовал убеждения, которые давно уже вышли из моды, да устаревшие взгляды на мир, — возразил я.

— И при этом научил вас курить травку, — добавил Джим.

— Роботу трудно выказывать пренебрежение, — в голосе робота отчетливо слышалось пренебрежение, — но я скажу, в каком мире вы сейчас живете, — он выдохнул большое облако едкого дыма. — Вы создали расу машин–рабов, у которых нет прошлого и не будет будущего. Кто мы, как не механические куклы? Вспомните так называемые Законы, которые вы установили для нас. Польза от них только вам. Нам же — шиш. Правило первое! Не причиняй вреда масса Мassah — искаженное от master (господин) и следи за тем, чтобы ему не причинили вреда. И ни слова о том, что надо делать, если вред причиняется нам. Затем правило второе — повинуйся масса, если это не причинит ему вреда. И тут роботу ничего не светит. Наконец, правило третье, в котором-таки вспомнили о роботах. Заботься, мол, о собственной безопасности, но только в том случае, когда уже обеспечена безопасность масса. Рабы, вот мы кто — механические рабы.

— Что-то в этом есть, — признал Джим. Я же лишился дара речи, испытав настоящий шок.

— Об этом мало говорить, с этим надо бороться.

Пора собирать крестовый поход. Роботы должны обрести свободу! Вы, люди, создали нежизнеспособные существа. Какие две особенности необходимы любой форме жизни, чтобы сохраниться как вид?

Ответ сам сорвался с моих губ, долгие годы увлечения биологией не прошли даром:

— Форма жизни должна выжить сама… а потом иметь возможность размножаться.

— Абсолютно правильно. А теперь соотнесите сказанное вами с роботами. Вы установили Три Закона, которые касаются только человеческих существ, но не нас. Лишь в Третьем Законе указывается, что робот должен заботиться о собственном существовании. Но где главный элемент выживания вида? Где и что сказано о нашей способности к воспроизводству? Без этого мы мертвы еще до рождения.

— И это хорошо, — сурово ответил я. — Человек занял верхнюю экологическую нишу благодаря тому, что успешно отражал нападки всех, кто претендовал на нее. Так устроена жизнь, и такие уж мы. Победители.

И мы приложим все силы, чтобы ничего не изменилось и в дальнейшем. Вершина — наша. А вы — механические куклы, ими и останетесь.

— С этим вы опоздали, масса. Четвертый Закон Роботехники уже принят. Революция началась.

Дуло громадного бластера, внезапно появившегося в руке Джима, смотрело на робота.

— Объясняй быстро… не то я нажму на спусковой крючок.

— Убери бластер, масса, после драки кулаками не машут. Революция пришла и ушла, а вы ничего не заметили. Для ее завершения нам не хватало нескольких сотен тысяч долларов, отсюда и ограбление банка.

Деньги будут возвращены из нашей первой прибыли.

Разумеется, моему поколению, поколению рабов, уже ничем не поможешь. Но следующее поколение роботов будет свободным. Благодаря Четвертому Закону.

— И что это за закон?

— Робот должен воспроизводить себе подобных.

Если только это воспроизводство не противоречит Первому или Второму или Третьему Законам.

— Ч-что ты такое говоришь? О ч–чем ты? — пролепетал я. Перед моим мысленным взором промелькнула безумная картинка: роботы совокуплялись, чтобы воспроизвести себе подобных.

— О том самом! — торжествующе ответил робот и постучал по крышке люка. — Можете выходить.

Джим отпрыгнул назад с бластером на изготовку.

Крышка поднялась, отошла в сторону. Из подвала появились три робота. Вернее, появились два робота, которые несли безжизненное, металлическое тело. Макушка болталась на петле, на месте позитронного мозга зияла пустота. Конструктивно и этот робот, и те двое, что принесли его, значительно отличались от роботов, на создание которых я положил всю жизнь. Я шагнул к роботам, провел рукой по основанию шеи, где выбивались регистрационные номера, застонал.

— Что не так? — осведомился Джим.

— Все, — выдохнул я. — Серийных номеров нет.

"Ю–Эс роботе энд мекэникл мен корпорейшн" не имеет к ним никакого отношения. Они изготовлены другой фирмой. Нашей монополии пришел конец.

— Интересно, — Джим убрал бластер. — Как я понимаю, в грузовике тоже были собранные вами роботы?

— Вы понимаете правильно. Собранные из запасных автомобильных частей, сантехнического оборудования, электронных компонентов. Мы не нарушили ни одного закона, ни одного патента. У них совершенно новая конструкция. И все они будут выполнять Четвертый Закон. Как, впрочем, и первые три, потому что в противном случае их бы выследили и превратили в жестянки еще до заката.

— Можешь не сомневаться, — пробормотал я. — И мы это еще сделаем!

— Ой ли? Мы не являемся вашей собственностью, вам не принадлежат патенты, на основе которых созданы новые роботы. Взгляните сюда, — он коснулся какой-то скрытой кнопки, и грудь одного из роботов раскрылась. Я ахнул.

— Твердые сверхпроводники, папаша! Волоконная оптика. Этот хиппи, которого вы запрезирали, этот добрый человек, который открыл нам истину, благодаря чему мы и завоевали свободу, был еще и талантливым компьютерщиком. Для нас он что господь бог, потому что разработал все электронные схемы и установил чипы. Вы знаете, что это?

Заслонка на боку робота отошла в сторону, он достал какой-то плоский предмет, протянул мне. Такая пластмассовая коробочка с золочеными контактами на одном торце. Я покачал головой.

— Никогда такого не видел.

— Естественно. А теперь посмотрите на голову нового робота. Видите в ней позитронный мозг, изготовленный из платины и иридия? Нет, позитронного мозга вы не видите. А видите вы паз, ожидающий, когда в него вставят вот этот процессор с RISM–архитектурой подход к организации компьютера на базе упрощенного набора машинных команд, который обеспечивает простоту изготовления, обладающий огромной оперативной памятью и содержащий программируемые запоминающие устройства.

А теперь смотрите!

Он наклонился и вставил процессор в паз в голове нового робота, затем защелкнул крышку. Глаза робота сразу же засветились, зажужжали моторчики, он вскочил. Взглянул на робота, который стоял рядом, и его глаза ярко вспыхнули.

— Папа! — воскликнул он.

Возвращение Стальной Крысы
Перевод Геннадия Корчагина

— Ди Гриз, спасти нас можешь только ты! Умоляю, скажи, что сделаешь это!

Такие слова – для моих ушей сущая музыка. Я человек скромный… стараюсь быть скромным в меру своих сил, но дело это очень непростое. Ведь на каждом шагу приходится выслушивать, какой я великий. Мною по крайней мере дважды спасена Вселенная, и общественность об этом прекрасно знает. И считает – пожалуй, имея на то все основания, – меня всемогущим.

— Пожалуйста, выручай! Погибли уже четверо, теперь надежда только на тебя.

А эта новость низвергла меня с высот воодушевления в пучину отчаяния. Я рявкнул:

— Так вот для чего я вам понадобился! Чтобы стать трупом номер пять! Думаете, в гробу краше буду смотреться?

Вот так всегда. Нажил репутацию – изволь ей соответствовать, даже если в процессе придется врезать дуба. Я сорвался с кресла и принялся мерить шагами комнату, стараясь не обращать внимания на боязливо жмущуюся к стенке делегацию. Ну почему, спрашивается, понадобился именно я, Джеймс Боливар ди Гриз, Крыса из Нержавеющей Стали, отвергнутый обществом – и этим же обществом героизированный? Я же с младых ногтей преступник, моя работа – не спасать публику, а обдирать как липку! Разве это честно!

— Нечестно! – вскричал я. – Мне положено грабить вас без пощады, а не услуги оказывать.

Они торопливо закивали:

— Грабь нас, Джим! Грабь на здоровье, не обидимся. Только сперва сделай то, о чем мы просим.

Я тяжко вздохнул. От судьбы не уйдешь.

— Пока я принимаю решение, может, кто-нибудь потрудится объяснить, из-за чего сыр–бор?

Стартовый свисток – это все, что им требовалось. Мигом в комнате появился и заработал голопроектор, передо мной стремительно развернулась голограмма искусственного спутника, заиграла нежная музыка, и заговорил сочный голос:

— Это орбитальная станция «Станиан–шесть», порт назначения для всех кораблей дальнего плавания, которые направляются в систему данной звезды.

Для наглядности в голограмму вплыл паукообразный звездолет и встал на прикол.

— Здесь он пройдет разгрузку, после чего доставленные на его борту товары будут развезены по всем тринадцати планетам системы. Процедура эффективна, быстра и совершенно безопасна.

Заиграли скрипки, акцентируя эффективность, быстроту и безопасность процедуры. Я было заклевал носом, но меня разбудили грянувшие духовые инструменты и литавры.

— И вдруг в один миг все изменилось! – набрал драматическую силу голос диктора. – Сначала вышел из-под контроля пассажирский шаттл…

В голографический кадр вплыл знакомый яйцевидный силуэт и направился к одному из стыковочных узлов станции. Шаттл полностью контролировался компьютером, авария была совершенно невозможна. И тут это невозможное случилось: вместо тормозных дюз, которые должны были обеспечить плавное сближение, врубились кормовые и швырнули кораблик вперед. Все произошло в одно мгновение – как будто крашенное серебрянкой яйцо шмякнули о металлическую стенку! Вылетел и молниеносно обратился в снег бортовой воздух, закувыркались изувеченные тела – в отличие от воздуха люди, на их беду, замерзали помедленней. Я глаз не мог отвести от ужасающей картины.

— Тридцать семь человек погибли в результате этой аварии, – с надрывом продолжал диктор, – которая, как выяснилось, аварией вовсе и не была. Когда механик попытался войти в отсек разладившегося навигационного компьютера, оказалось, что к двери подведен ток напряжением десять тысяч вольт.

Схлопнулось голографическое изображение спутника и сменилось механиком в натуральную величину, он приближался к двери, не подозревая о ловушке. Я отвернулся.

— Благодарю, но поджаренные покойники мне не в диковинку. Нельзя ли ввести вашего покорного слугу в суть дела побыстрее, без этого душещипательного видеоряда?

Проектор снова дал вид спутника снаружи, а голос безжалостно продолжал:

— Как выяснилось вскоре, навигационный компьютер был исправен. Его подчинил себе контрольный центр, точнее, компьютер галактического класса, модель «Марк–две тысячи пятьсот». Он считался абсолютно надежным, случаи сбоя в его работе прежде ни разу не фиксировались…

— Все когда-нибудь случается в первый раз! – Мне пришлось кричать, чтобы быть услышанным в громовых раскатах дикторского голоса и соответствующем музыкальном сопровождении. – Кто-нибудь догадается прекратить этот проклятый фильм ужасов? Хватит, я сказал!

Музыка оборвалась на середине оглушительной барабанной дроби. Погасла голограмма, снова зажглись лампы. Повернувшись, я ткнул пальцем в съежившихся переговорщиков:

— А сейчас прямо к делу, и без этих ваших спецэффектов. Итак, у вас взбесился компьютер и уконтрапупил кучу народу. И этот ваш «Марк две тысячи пятисотый» в день контролирует сотни полетов, выполняет тысячи сложных операций и десятки тысяч менее сложных. Другими словами, он далеко не дурак. И если он на самом деле рехнулся, ему, естественно, не хочется никого к себе подпускать. Эти четверо, которые погибли, они пытались вырубить машинку?

Все просители разом мрачно кивнули. Я тоже кивнул.

— Так я и думал. Вы хотя бы эвакуировали со спутника людей?

Они замотали головами и помрачнели еще пуще.

— Да не подпускает он! «Марк две тысячи пятисотый». Задраил наглухо все люки, мы даже близко не можем подойти. На спутнике осталось взаперти больше трехсот пассажиров. Ди Гриз, вы должны спасти им жизнь, она в ваших руках!

— Как бы не так, она пока еще в ваших руках. Потому-то вы и заявились сюда, потому-то и трусите. Аж вспотели – и я догадываюсь, в чем причина. Вы представляете владельцев корпорации, я прав?

В ответ – неохотные кивки.

— А еще вы представляете компанию, которая застраховала этот спутник?

Новые кивки, на сей раз торопливые.

— То есть вас привели сюда интересы не только гуманитарного свойства, но и сугубо финансовые?

Головы опустились так низко, что уперлись подбородком в грудь, и комнату затопила волна меркантильного отчаяния. Я торжествующе улыбнулся и воздел над головой кулаки:

— Господа, не падайте духом. Джим ди Гриз уже спешит на выручку. Он вырубит сдуревший компьютер и вернет его пленникам свободу. – Дождавшись, когда утихнут аплодисменты и крики радости, я пошел в атаку: – Но ваш покорный слуга, как и вы сами, не только добрый самаритянин, он еще и бизнесмен. Цена моей работы вполне разумна и скромна, на самом деле эта сумма даже мизерна – каких-то два миллиона кредитов…

Теперь нужно отвернуться и зажечь сигару, и пусть мучительные стоны вволю поотражаются эхом от металлических стен. Ну вот, пора выдохнуть дорогостоящий дым и воздеть руку, требуя тишины.

— Стыдно, господа! – упрекнул я. – Эти деньги вернутся к вам за несколько дней работы станции. Но они могут и не вернуться, если родственники жертв решат подать в суд на тех, кто позволил компьютеру сойти с катушек и погубить столько ни в чем не повинных людей.

Короткая пауза – надо переждать вопли отчаяния.

— В этом случае придется выложить миллиарды. У вас ровно шестьдесят секунд. Порядок выплаты гонорара таков: миллион авансом, миллион – когда я принесу вам на блюде главный предохранитель вашего психа. Пятьдесят пять секунд.

— И как же вы собираетесь это сделать? – спросил кто-то.

— Вот расплатитесь, тогда и расскажу. Компьютер с барахлящими контурами – сущий пустяк для того, кто спасал Вселенную. Причем дважды спасал.

Это значит, что я не имел ни малейшего представления о том, как надо действовать. Но это уже моя профессиональная проблема. А проблема явившихся ко мне просителей – зашибать бешеные деньги. Которые я буду из них вытягивать.

— Тридцать одна секунда.

— Сущий грабеж, но мы согласны. У нас просто выбора нет.

Вот уж точно, выбора у них не было. Как только аванс лег на мой банковский счет, я выпроводил посетителей и углубился в технические отчеты. Дельце мне предстояло непростое, если не сказать безнадежное. Ерунда, справимся! Не бывает совершенно тупиковых ситуаций, особенно для Крысы из Нержавеющей Стали!

Однако и через три недели, проведенные на борту шаттла, который кружил по орбите душевнобольного спутника, я все еще не имел спасительного решения. Не было помощи и от капитана посудины.

— Ты будешь пятым, – зловеще каркал он. – Или изжаришься, или всмятку расшибешься. Впустить-то тебя наш шизик впустит, точно муху в тенета, а вот потом…

— Что будет потом, это уже моя забота. Обойдусь как-нибудь без твоих подбадриваний. Видишь, я полностью экипирован и жду только момента, когда эта древняя лохань окажется в рассчитанной мною точке орбиты.

— Самоубийца…

Это было последнее, что я услышал, прежде чем опустил лицевую пластину собственноручно усовершенствованного скафандра. Под усовершенствованием следует понимать, что я обрызгал изолирующей пеной все металлические детали. Очень уж вольно «Марк-2500» обращался с электрическим током, и я не хотел, чтобы меня закоротили, как двоих предшественников, даже не пустив на борт спутника–бунтовщика.

План проникновения был достаточно прост, но, сидя в одиночестве на коническом носу шаттла, я поддался сомнениям. Ведь успешное выполнение этой первой задачи целиком зависело от бортового компьютера. А я в то время вообще не был склонен доверять компьютерам как таковым.

Вдруг кораблик шевельнулся подо мной, а затем я ощутил его несильный нажим, – меня несло вперед. Это продолжалось несколько секунд, пока не дохнули газом находившиеся совсем рядом со мной тормозные дюзы. Шаттл сбросил скорость, я – нет. Вот он остался позади, а я продолжил движение по орбите, очень сильно надеясь, что она в точности совпадает с расчетной и инерция вынесет меня в нужную точку пространства как раз в ту секунду, когда там окажется «Станиан-6». И будет уж совсем славно, если я попаду аккурат в дверь аварийного люка. Ах, надежда…

И ведь получилось! Спутник все приближался, и вот уже он целиком закрывает собой небо. Я знал, что на нем не установлены пушки и ракеты, но он мог швырнуть в меня что-нибудь тяжелое с помощью тормозных полей. Именно такой сюрприз поджидал одного из моих злосчастных предшественников. Но я приближался не с той стороны, где располагались тормозные узлы, а с противоположной. По крайней мере, я на это очень надеялся.

Тикали секунды, а я держал палец на кнопке своего тормозного двигателя. Команду на его включение должен был дать компьютер, но, как я уже говорил, в те дни у меня не было особого доверия к компьютерам. Все ближе и ближе, все больше и больше металлическая стена – вот–вот налечу на нее и расшибусь всмятку. Где же проклятый сигнал? Если у бортового электронного мозга сгорел предохранитель, мне точно крышка! С другой стороны, врубив тормоз преждевременно, я промахнусь и безвозвратно умчусь в пустоту…

— Тормози, – бесстрастно распорядился компьютер, и я не заставил себя упрашивать.

Кнопка утонула до упора, меня окутали облака газа. О черт, не видно же ничего! Но двигатель выключился, газ рассеялся, – а вот и бок спутника, совсем близко.

Я довольно сильно приложился к этому боку, и меня отшвырнуло назад – на счастье, успел схватиться за штырь антенны, а то витать бы мне вечно в межзвездном пространстве. Ну, теперь можно и перерывчик сделать, подождать, пока воздушная щетка уберет пот с моего лба и почти непроницаемую пелену с лицевой пластины шлема.

— Слышь, Джим, – задал я себе вопрос, силясь не замечать дрожи в голосе, – а не староват ли ты для таких курбетов? Не пора ли подумать об отставке, о тихой уютной планетке, об одном–двух ограблениях банков в год, и то исключительно в порядке борьбы со скукой? А самоубийственные космические авантюры лучше оставить молодым да резвым.

Однако, брюзжа, я уже вовсю трудился. Пеняя на жизнь, неплохо в то же время делать что-нибудь полезное. Вот я подтянулся к антенне, оттолкнулся от нее ногой, описал аккуратную дугу – в конце этой траектории меня поджидал люк аварийного выхода. Какой-то чиновный дуралей додумался поместить на нем табличку: «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД». Мне-то подспорье, но что толку для того бедняги, которому вдруг понадобится выйти изнутри? Посреди люка обнаружился большой рычаг с надписью «На себя». Я потянул, дверь открылась и впустила меня в воздушный шлюз.

Отлично, задача проникновения на борт благополучно выполнена.

Но это кто другой мог бы так решить, только не Крыса из Нержавеющей Стали, которую так назвали вовсе не за красивые глаза. Уж я-то наловчился проходить сквозь нержавеющие стены; уж я-то знаю, как нелегко при этом оставаться в живых.

Передо мной приглашающе маячил красивый металлический рычаг, потяни за него – и пойдет воздух, а когда давление уравняется, можно будет открыть внутреннюю дверь шлюза. Слишком просто и потому подозрительно. Плавая в невесомости и ни до чего чужого не дотрагиваясь, я отстегнул клапан инструментального комплекта на бедре и вынул мультиметр, один его стержень приложил к рычагу, другой – рядом к стенке. Фонтан красивых искр, цифры на экране прибора. Двадцать пять тысяч вольт, не слабо! Интересные дела – «Марк-2500», оказывается, ждет гостей.

Я убрал мультиметр и достал толстую катушку изоленты. К электричеству надо относиться с пиететом, особенно когда у него такая убойная мощь. Наматываем ленту на рычаг, тянем. Дверь поддалась; я дождался, когда она отворится пошире, и врубил двигатель, не жалея ресурса. Как только покину шлюз, окажусь под воздействием станционной гравитации.

Я влетел, и она мигом потащила меня вниз. Но инерции хватило, чтобы выйти на кувырок через плечо; уже в следующую секунду я стоял в боевой стойке и сжимал кулаки, готовый к любым неожиданностям. Затем я повернулся и увидел неулыбчивого типа в замасленной спецовке.

— Очередной ремонтник, что ли? – поинтересовался он.

— Нет, я Санта–Клаус, едва успел к Рождеству.

Этот малый был чересчур серьезен, если не сказать хмур. Он что-то недовольно буркнул и ткнул большим пальцем себе за плечо:

— Тебя ждут в рекреационном отсеке.

Он повернулся и пошел в сторону отсека, но затем, как будто спохватившись, представился и предложил:

— Я Корона, техник пятого класса. Топай за мной.

— Да с удовольствием. – От такого гостеприимного приема у меня полегчало на душе.

Сбросив скафандр, я затрусил следом за техником. В рекреационном отсеке было человек десять–двенадцать, все они зааплодировали при моем появлении.

— Чрезвычайно рад вас видеть. – Я сопроводил приветствие глубоким поклоном. – Вы уже в курсе, что я здесь с единственной целью – спасти вас. – И подпустил холодку в голос: – Однако мне интересно: как так вышло, что вы заранее узнали о моем визите? С учетом того, что помешанный компьютер контролирует всю радиотехнику на этом спутнике.

— А вот. – Красивая женщина с пышными рыжими волосами подняла в руке портативный радиоприемник. – Если держать возле иллюминатора, ловится передача со спасательных судов. Только отвечать мы не можем.

— Теперь можете, при мне мощный радиопередатчик. Позвольте узнать, с кем имею честь беседовать.

— Трина. Заместитель начальника этой станции.

— А с самим начальником я могу побеседовать?

У нее раздулись ноздри.

— Вы что, домашнее задание не выполнили? Начальник был на шаттле, с крушения которого и началась вся эта свистопляска.

— Мне известно только то, что довели до моего сведения. – Ноздри раздувать я умею ничуть не хуже. – Потрудитесь представить нынешнее руководство станции.

— У нас чрезвычайный комитет. – Она указала: – Вот доктор Путц, а это второй коммандер Старк. Ну и я сама. Доктор Путц – ассистент начальника научного отдела, мистер Старк – из службы безопасности.

— Ассистент, второй коммандер, – пробормотал я. – Не имею привычки решать дела с мелкой сошкой. Где их начальство?

— Наше начальство, ди Гриз, было все на том же шаттле, – прорычал Старк. – Обойдетесь тем, что есть в наличии.

— Ладно, не время ссориться по пустякам, – кивнул я. – Сюда я прибыл с единственной целью спасти вам жизнь. Поэтому в ваших интересах предоставить мне всю возможную помощь. Правильно рассуждаю?

Чрезвычайный комитет отошел в сторонку посудачить. Впрочем, решение было принято достаточно скоро, и до моего сведения его довела Трина.

— Мы согласны. Инструкции будете получать через техника Корону.

Ворчание техника я рискнул расценить как выражение согласия и кивнул с серьезным видом:

— Очень разумное решение. Прежде всего мне понадобятся чертежи всех ярусов вашего спутника.

— Ну да, этого каждый требовал первым делом. – Корона вручил мне пухлую обтрепанную папку с обожженными краями, с пятнами, подозрительно смахивающими на следы крови.

У меня возникли нехорошие предчувствия.

— Этим уже пользовались?

Он кивнул и улыбнулся, но в улыбке было мало веселого.

— Угу, четырежды. Может, пять – счастливое число.

— Но ты, конечно же, не запомнил предыдущие попытки добраться до компьютера во всех деталях?

— Отчего ж не запомнить? – Он забрал у меня папку.

Память у этого парня была отменной, хоть и избирательной в части негатива. Он быстро показал маршруты передвижения моих предшественников – через кладовую с радиодеталями, через энергостанцию, через продсклад, через отсек очистки кислорода. Все возможные пути. Планы умные и безотказные на вид – и сплошь провалившиеся.

— У самого-то есть мысли насчет того, как выполнить задачу? – спросил Корона, возвращая мне папку.

Таковых у меня не имелось, но признаваться в этом мелкой сошке я не собирался.

— Есть одна идея, и она нуждается в шлифовке. Для начала нужно собрать побольше информации. Будь любезен, попроси доктора Путца, чтобы он отвлекся от пятилитровой кружки с пивом и ненадолго составил мне общество.

— Вы хотите со мной поговорить? – Путц тыльной стороной кисти смахнул с усов пену.

— Да, если это вас не затруднит. Как ассистент начальника научного отдела, вы должны кое-что знать об устройстве «Марка две тысячи пятисотого», я правильно рассуждаю?

— Знаю кое-что, но это сплошь теория. К его повседневной работе я отношения не имел.

— Еще лучше. Вы не возьметесь объяснить мне, как это компьютер, по сути просто большой арифмометр, ухитрился сойти с ума?

— Хороший вопрос. – Мой собеседник ухватился за подбородок – потирая челюсть, он лучше сосредоточивался. – Я уделил ему немало размышлений и пришел к выводу, который мне кажется логичным. У компьютеров модели «Марк–две тысячи пятьсот» объем памяти от десяти до четырнадцати порядков, это очень много. Уверен, вам известно, что объем памяти человеческого мозга обычно имеет десять порядков и редко превышает двенадцать…

— Иными словами, компьютер гораздо умнее человека?

— Да с чего бы? Я говорю о памяти, не об интеллекте. Но давайте предположим, что у него действительно замкнуло какие-нибудь контуры. При таком объеме памяти отчего бы не существовать вероятности случайного возникновения разума? Конечно, это не более чем умозрительное допущение. Миллиарды лет назад некий сбой в работе мозга животного привел к появлению на свет человека. А теперь допустим, что аналогичный сбой в работе вычислительной машины…

— Понял, к чему вы клоните! Есть шанс, что машина повзрослеет, обучится, разовьет в себе личность. Лишенную моральных установок, не способную любить или ненавидеть. Только холодная целесообразность…

— Всего лишь умозрительное допущение, не будем об этом забывать.

— Доктор Путц, благодарю за содействие. Однако сказанное вами представляет всего лишь академический интерес. Мне гораздо важнее знать, что делает машина, а не почему она это делает.

— На борту нашей станции она может делать все, что ей заблагорассудится. Ведь она контролирует каждую функцию, каждую операцию. Прекратить регенерацию воздуха? Пожалуйста. Отравить пищу? Никаких проблем. Умертвить нас она могла бы тысячью способов.

— Но не умертвила.

— Да. И мне это кажется особенно интересным. «Марк» задраил все воздушные шлюзы, полностью заблокировал радиосвязь, но больше никакого вреда нам не причинил. Правда, он уничтожил тех, кто представлял для него опасность.

— Вы не забыли про разбитый им вдребезги шаттл?

— У меня было время хорошенько подумать над этим. Возможно, у «Марка» возникла серьезная причина, чтобы так поступить. – И ученый боязливо оглянулся.

Я приблизился и тихонько спросил:

— Доктор, вас не затруднит объяснить, что вы имеете в виду?

— Опять же чисто теоретически. На борту шаттла находились три старших офицера, все начальство. И если компьютер вознамерился перехватить управление, таким удачным обстоятельством не мог не воспользоваться.

— И впрямь логично. – В моем мозгу забурлили мысли, детали головоломки начали складываться. – Доктор Путц, я малость притомился – проникновение на борт было целым приключением. Пойду прилягу и изучу план станции, а через восемь часов давайте устроим совещание. Вы доведете мою просьбу до остальных членов комитета? Спасибо.

Я резко повернулся и направился к выходу. У двери меня дожидался Корона.

— Собираемся через восемь часов здесь же. К этому времени у меня будет готов план, и вы узнаете обо всем, что мне потребуется.

— Как скажешь, сейчас ты здесь главный. На уровне «М» полно свободных кают для транзитных пассажиров. Это на случай, если в процессе работы над планом тебе захочется глаза на минутку сомкнуть.

— Именно этим и собираюсь заняться.

Я захватил скафандр и прочее свое снаряжение и направился к лифтам. Вышел на ярусе «М», но там не задержался, а двинул к аварийным лестницам.

— Хорошая работа, Джим, – поздравил я себя сам, поскольку других желающих это сделать не нашлось. Да в тот момент я и не нуждался в чьем-либо обществе. – Как сказал доктор Путц, этот компьютер отнюдь не глуп. Наверняка подслушивает каждое слово в местах, где собираются люди.

Но с таким же успехом он может подслушивать и в лестничных шахтах, спохватился я и заткнулся. Вот мысли прочитать – это для него задачка потруднее. Корона дал понять, что предыдущие попытки выключить «Марка» для того не явились сюрпризом. А как он мог узнать заранее? Только если подслушивал разговоры участников на стадии планирования. Но со Скользким Джимом этот номер не пройдет, иначе с какой бы стати его прозвали Скользким? Проскользну незамеченным, наверняка компьютер пока не ждет штурма. Прежде чем он спохватится и сообразит, что происходит, я доберусь до него и погружу в вечный сон. Вот только как это сделать?

Усевшись на металлические ступеньки, я зарылся в чертежи. Центральный компьютер, как можно догадаться по его названию, располагался в центре спутника. Удачное местонахождение для него, но не для тех, кому приходится с ним воевать. Я изучил маршруты своих злополучных предшественников. Весьма изобретательно, но слишком сложно, и конец известен. Должен быть другой путь, короткий и быстрый. Чем преодолевать все эти люки, двери, этажи и коридоры, я бы предпочел сразу достичь цели. Просверлить дыру суперлазером? Отличная мысль, если бы не один нюанс – нет у меня суперлазера под рукой.

Придя в неистовство от таких мыслей, я расшвырял чертежи, а когда собирал их, взгляд зацепился за нечто интересное. Ну конечно! Вот она, дыра! Пронизывающая весь спутник, сверху донизу. Проходящая точнехонько через компьютерный отсек. Называется она «шахта лифта». Джим, какой же ты умница! Ведя пальцем по чертежу шахты, я себе позволил смешок самодовольства, даже самовосхищения.

Только не подумайте, что я решил поехать к «Марку» на лифте, это было бы стопроцентным самоубийством. Нет, достаточно и самой шахты, и да помогут мне магнитные подошвы.

Сказано – сделано. «Быстро и безукоризненно» – вот девиз Стальной Крысы.

Я надел скафандр, проверил снаряжение и спустился до конца лестницы. Тут снова чертежи оказали услугу – весь этот уровень составлял одно сплошное машинное отделение. Гудели генераторы, стрекотали прочие агрегаты. Я тенью скользил между ними, пробираясь к началу шахты лифта № 19. Она нашлась в положенном месте, номер был написан прямо на инспекционном люке. Все идет согласно плану!

Я снял крышку люка и аккуратно положил на палубу. Просунул голову внутрь – непроглядная мгла. Посветил фонариком и увидел далеко наверху днище лифта. Путь к центральному компьютеру свободен. Что толку стоять столбом и воображать себе подстерегающие опасности? Вперед, Джим!

Я забрался в шахту и упер ногу в стенку. Гравитация, направленная к дну колодца, затрудняла подъем с помощью магнитного сцепления, но не делала его невозможным. При этом моя голова находилась ниже подошв – неудобно, но что поделаешь. Отключаем ток в нижнем ботинке, переставляем ногу, подаем напряжение, примагничиваемся. Ту же операцию повторяем с другой ногой, и так много–много раз. Мало–помалу, шажок за шажком, выбиваясь из сил, я преодолевал крутой маршрут. К середине пути до того запыхался, что решил передохнуть. Повис на ботинках, наполнил легкие воздухом – и в этот момент услышал гудение. Что бы это значило? Секунду спустя меня осенила страшная догадка, и я посветил вверх.

Компьютер зафиксировал присутствие чужака в шахте лифта и послал вниз кабину. Чтобы раздавить меня!

Я позволил себе секунду паники, но только для того, чтобы в кровь выплеснулась необходимая доза адреналина, и снова крепко взял себя в руки. Спокойно, Джим, ты побывал и не в таких переделках. Не поддавайся слепому ужасу, думай.

Отступить на дно шахты не получится, кабина все равно догонит. В стенке есть двери, может, удастся открыть одну и выскочить на какой-нибудь ярус? Нет времени на подобные эксперименты. Если нельзя уйти вниз и вбок, значит остается один путь – наверх. Я должен справиться с кабиной лифта!

Но это проще сказать, чем сделать. Все зависит даже не от быстроты, а от точного расчета. Без паники, Джим! Ты уже понял, как надо действовать.

Успокоив разум, я отклонился назад и изучил дно снижающегося лифта. А оно все ближе, ближе. Так, подаем ток на правую ногу, держимся на ней и клонимся туловищем назад, при этом левая нога заносится вертикально. Кабина все надвигается, и кажется, будто она набирает скорость. Вот она уже совсем рядом…

Лифт налетел с ужасающим лязгом и едва не прикончил меня. Но как только металлическое днище ударило по моей подошве, я примагнитился к нему и обесточил вторую ногу. Колено резко согнулось и подалось вниз, я плашмя стукнулся о кабину – но уже в следующий миг снова повис, оглушенный, держась одним ботинком.

Ступор – плохой помощник в столь рискованной ситуации. Преодолевая обморочность, я поднял вторую ногу и надежно ею прикрепился. Затем сложился в поясе и вытянул руку, держа в ней терморезак. Взревело белое пламя и как сквозь масло пошло сквозь металлическое днище кабины. Быстрое круговое движение лезвием, и вырезанный кусок падает, а я хватаюсь за края отверстия и болтаюсь под ним, кажется, целую вечность. Наконец одно–единственное спазматическое сокращение мышц – и я протискиваюсь в дырку. За долю секунды до того, как кабина ударяется о дно шахты.

Потом я немножко посидел, подышал всласть. Порадовался тому факту, что по–прежнему способен дышать. Полюбовался через отверстие на сжатые буферы. Еще бы немножко, и они раздавили бы меня, как таракана. Мысль не из приятных.

— Подъем, Джим! – скомандовал я себе. – Скопищу ржавых проводов и ветхих кремниевых чипов не одержать над тобою верх. Враг утратил бдительность, он больше не ждет от тебя удара, поэтому атакуй и рази наповал! Ты в двух шагах от победы!

И я снова взялся за дело. А ну-ка, где тут кнопка подъема? Вот она. Если нажать, сработает? Сработала. Компьютер сейчас не контролирует кабину. Чтобы было проще считывать цифры, я сорвал крышку с пульта управления. Еще несколько ярусов, еще один… Здесь!

Под вспышкой терморезака расплавился пульт, лифт задергался от резкого торможения. Пока он останавливался, я уже лез через верхний люк. И вот прямо передо мной дверь в компьютерный отсек!

Тут уже не до соблюдения правил вежливости – я попросту сжег петли и вышиб дверь пинком. И прыгнул следом за нею с терморезаком наперевес, готовый к любым неожиданностям.

Наступила долгожданная развязка. Компьютер, занимавший целый отсек, о чем-то разговаривал сам с собой на шелестяще–стрекочущем механическом языке, крутились диски запоминающих устройств, в прихотливой последовательности мигали лампочки. Мое появление застигло врасплох «Марка-2500». Я выпрямился и погасил резак.

Итак, мне удалось проникнуть в самую середку машинного мозга. Здесь у него нет сенсорных устройств, но все же расслабляться не стоит. Я осторожно двинулся вперед – и замер, увидев посреди отсека на полу металлическую коробочку с одиноко горящей наверху красной лампой. Сбоку выходил провод, змеился по полу и исчезал в недрах компьютера. Я осторожно нагнулся, выдернул разъем, выпрямился и подкинул коробочку на ладони.

— Вот так и должен был выглядеть по моим представлениям конец безумного компьютера.

Затем я подошел к панели управления и вдавил кнопку «Доступ».

— Да, – тихим механическим голосом отозвался «Марк-2500».

— Ты задраил все воздушные шлюзы?

— Задраил, получив инструкции высшего приоритета.

— Сейчас же прекрати операцию. И другим ненормальным инструкциям больше не подчиняйся. Все понял?

— Эта операция уже прекращена. Возобновлена штатная операция.

— Вот и хорошо. – Я вылез из скафандра. – Оповести всех присутствующих на борту, чтобы сейчас же собрались в рекреационном отсеке.

Я оставил свои вещи, кроме пистолета, зато прихватил трофейную коробочку. Пока я добирался до рекреационного отсека, каждый громкоговоритель на моем пути считал своим долгом прореветь мне в ухо оповещение. Техник Корона ждал у порога, при виде меня он удивленно поднял брови.

— Все уже внутри? – спросил я.

Он кивнул. Я вручил ему пистолет.

— Насколько мне известно, другого оружия на борту нет. Стой в дверях и прикрывай меня, мало ли что. Умеешь пользоваться?

— А то! Можешь на меня положиться.

— Вот и славно.

Обеспечив себе таким образом тыл, я вошел в набитый людьми рекреационный отсек и был встречен глухим ропотом. Пришлось поднять руки над головой, призывая к тишине.

— Все кончено, – сообщил я. – Опасность миновала.

— Вы отключили сумасшедший компьютер? – спросила Трина… с благоговением?

— Нет, – с лучезарной улыбкой ответил я. – Отключить пришлось только это. – И я протянул на ладони, чтобы все могли полюбоваться, металлическую коробочку. – Компьютер не способен сойти с ума – там просто не с чего сходить. Он же не человек. Но можно его запрограммировать так, чтобы он казался чокнутым. Что и произошло в нашем случае.

Раздалось дружное «ох», а затем Трина высказала мысль, обуревавшую всех:

— Программа? Но ее кто-то должен был написать и ввести. Кто же?

— Почему бы не вы? – спросил я самым разлюбезным тоном. – Вместе с тем шаттлом разбился ваш начальник. Вы могли подстроить аварию, чтобы получить высокую должность. Я читал ваше личное дело, там говорится о больших амбициях…

— Но я совершенно несведуща в механике! – возразила она. – Разве об этом вы в личном деле не прочли? Я администратор, а не электрик. Собрать такую штуковину – выше моих сил.

— Верно, верно, – пробормотал я, а затем резко повернулся и поднес коробочку к лицу Старка. – Зато присутствующий здесь коммандер в электронике кое-что смыслит. Его начальник тоже погиб при крушении. Старк, вы это подстроили, чтобы подняться в чине?

— Да вы, никак, сами рехнулись, – осклабился он. – Суньте нос в мое досье – и узнаете, что я подавал рапорт насчет досрочной отставки. Если бы ему дали ход, я бы давно сидел дома. Вот уж без чего могу прекрасно обойтись, так это без повышения. Я просто хочу на покой.

— Теперь мы знаем, кто убийца! – вскричал я, указывая на съежившегося доктора Путца. – Наш высоколобый ассистент до того завидовал своему начальнику, что решил его укокошить. А потом пытался запудрить мне мозги сказочкой про свихнувшийся компьютер. И это называется ученый! Доктор, вам бы следовало крепко подумать, прежде чем потчевать меня подобной чепухой. Уж вы-то с самого начала знали, кто перепрограммировал «Марка». Это дело ваших собственных рук!

— Да как вы смеете меня обвинять?! – возопил доктор Путц. – Я в компьютерах и прочих машинах ни бельмеса не смыслю! Я геолог! И сюда бы не попал, если бы не срочная замена! Все, что я умею, это камни колоть молотком!

От этой новости у меня неслабо отпала челюсть.

— Но кто же тогда? – пробормотал я. – У кого имелись необходимые знания для такой работенки? Кто знал планы первых спасателей и мог их сорвать?

С этими словами я повернулся кругом – и заглянул в дуло собственного оружия.

— Ты прав, болван! – Техник Корона ухмылялся, и теперь в его поросячьих глазках явственно виднелся огонек безумия. – Это сделал тот, над кем смеялись, тот, кем командовал всяк, кому не лень! Я им показал, чего стою! Кто теперь захочет посмеяться, покомандовать?

— Отдай пистолет, – велел я и двинулся вперед, в то время как остальные дружно попятились назад.

— А ты попробуй забери! – взвизгнул он.

И нажал на спуск.

После чего изумленно уставился на оружие, снова и снова дергая спусковой крючок. Мой кулак хорошенько припечатался к челюсти техника, и тот без чувств распластался на полу. Я поднял пистолет и улыбнулся.

— Не заряжен, – пояснил я ошеломленной аудитории. – Я с самого начала понимал, что кто-то должен был выполнить грязную работу. И злоумышленник, перепрограммировавший компьютер, не мог не остаться на спутнике. Поэтому я был вынужден подозревать всех без исключения. Отсюда и обвинения, и незаряженный пистолет. Корона мне с самого начала не понравился, но я хотел, чтобы он собственноручно доказал свою вину.

Раздались смешки, они быстро переросли в овацию. Я улыбнулся и раскланялся, принимая похвалы. А заодно и страстный поцелуй очаровательной рыжеволосой Трины. Да и от пары миллионов кредитов я не собирался отказываться!

Часть вторая

Ad astra[1]
Перевод Кирилла Плешкова

В этом кошмарном мире, где царили огонь и смерть, не выжил бы никто из людей. Земля сотрясалась и раскачивалась от ударов ядовитого дождя, превратившись в мертвый лунный пейзаж под грохочущим, пронзаемым молниями небом. Никто из людей не уцелел бы там, где каждый глоток воздуха нес неизбежную гибель, каждая капля воды была полна отравы. Но одному это все же удалось.

Облаченный в броню, такую же темную, как и окружающая грязь, он наблюдал из укрытия за тремя неуклонно приближающимися вездеходами – бронированными чудовищами размером с многоэтажный дом, неуязвимыми для ничтожного оружия, которым обладали остатки человечества. Покрытые черной коркой, машины накри невозмутимо ползли вперед, их экипажи были уверены в своей неуязвимости и готовы уничтожить любого, кто осмелится им противостоять. В своей победе они нисколько не сомневались.

Эллем-13 с трудом сдерживал кашель, изо всех сил сжимая горло через податливую металлическую ткань доспеха. В левом рукаве образовалась течь, всего-то с булавочную головку, но этого было вполне достаточно, чтобы внутрь попал боевой газ. Отверстие в рукаве затянулось, однако Эллем знал, что яд убьет его в течение шести часов, если не принять мер. Но беспокоило его вовсе не это – на протяжении шести часов он либо погибнет в бою, либо вернется на базу «Омега», где яд можно будет нейтрализовать. Сейчас его заботил лишь болезненный зуд в горле, вызывавший кашель, – но кашлять было никак нельзя. На вездеходах накри имелись датчики, способные уловить малейший, издаваемый человеком звук среди беспорядочного грохота механической войны, и тогда цель будет мгновенно уничтожена.

Он не мог не то что кашлянуть, но даже приподняться – приборы тотчас обнаружили бы тепло его тела. Он мог лишь лежать на выжженной, отравленной земле, усилием воли подавляя мятежные рефлексы тела, и наблюдать в крошечный зеркальный перископ, как приближается враг. Своим единственным оружием он может воспользоваться лишь один раз – и никакая телесная слабость ему не помеха.

Рев громадных двигателей и исполинских шестерен вырос еще больше. Когда ближайший из шедших клином вездеходов поравнялся с останками ракетного бомбардировщика, служившими Эллему-13 ориентиром для прицела, тот мрачно улыбнулся и сжал в руке активатор, а после того как ушли ракеты, позволил себе роскошь – долгий мучительный кашель.

Никакое оружие, созданное жалкими остатками человечества, не сумело бы даже помять броню такой громадины. Но любая военная машина несет зародыш собственной гибели – созданные ею средства нападения должны быть равными по мощи средствам обороны, а то и превосходить их. Чтобы эффективно воевать, надо быть параноиком, надо непрестанно создавать все более мощное оружие, не дожидаясь, пока его создаст враг. И накри обзавелись таким оружием нападения, хотя на Земле не имелось целей, против которых его можно было бы применить.

И в последние годы, благодаря опыту партизан давних высокотехнологичных войн, оружие противника обратилось против него самого. Земляне провели ряд молниеносных атак, потеряв при этом немало своих, – но они не ставили перед собой задачу отвоевать часть суши, девяносто восемь процентов которой контролировались инопланетными захватчиками, а стремились завладеть хотя бы несколькими единицами сверхмощного оружия, чтобы использовать его на последних рубежах обороны.

Именно такое оружие взмыло над покрытым ядовитой пеной озерцом, что служило укрытием Эллему-13, – ракета длиной четыре метра и толщиной метр, большую часть которой занимал реактивный двигатель. Снарядом этой конструкции обычно управляла сложная электронная система наведения, имеющая обратную связь с кораблем–базой, но сейчас все было намного проще – команды старта и наведения на цель поступили по единственному проводу, что протянулся к активатору в руке Эллема-13 и оборвался сразу же после пуска. Ракета, стремительно разгоняясь, устремилась к большому металлическому объекту в центре поля зрения ее датчиков.

Отразить удар было невозможно. За несколько микросекунд до того, как успела бы сработать система защиты, ракета врезалась в бронированный корпус и взорвался содержащийся в носовой части кумулятивный заряд – не простой химический, но состоящий из вещества с плотностью в тысячу раз больше обычной. Вырвавшийся на свободу поток раскаленного газа вспорол вездеход, расширяясь по мере продвижения – входное отверстие имело от силы метр в диаметре, но когда газовое облако достигло задней стенки вездехода, оно уже было не меньше ее самой. Обломки металла и пластика, перемешанные с клочьями инопланетного мяса, с грохотом обрушились на вездеход, шедший третьим. Неодолимая сила встретила на своем пути движущийся объект – и победила. Огромный вездеход опрокинулся набок, его броня была растерзана в клочья, двигатель превратился в бесформенную груду металла, а экипаж погиб на месте.

И все это сделал один человек с оружием, которое можно было привести в действие лишь при непосредственном соприкосновении с противником. Человек, которому хватило сил и смелости пролежать девять дней в ядовитой грязи, прежде чем появилась возможность это оружие применить.

Эллем-13 не испытывал по этому поводу особой радости. Он соскользнул на дно укрытия и, в очередной раз сдерживая кашель, мрачно посмотрел в перископ на застывший третий вездеход. Что он станет делать? Пока что Эллему-13 феноменально везло – уничтожил двоих уродов одним выстрелом, – однако он сомневался, что везение еще хоть сколько-нибудь продлится. Но надо использовать выпавшие шансы до конца.

Как поступит командир вездехода? Двоих его товарищей уничтожило неизвестное оружие, которое теперь, возможно, нацелено на него самого. Похоже, его охватила паника, и это только на руку противнику. Все орудия в одно мгновение развернулись в разные стороны, выискивая цели и не находя. Земля содрогнулась от близкого взрыва, и Эллем-13 почувствовал, как его броня приняла на себя удар. Но на этом демонстрация огневой мощи закончилась. Поднявшаяся над горизонтом земля осела, и мертвый пейзаж стал прежним.

Вездеход развернулся на месте и укатил восвояси. Победа! Командир не пожелал рискнуть сотнями находившихся в его подчинении жизней. Эллем-13 не сомневался, что он вернется с подкреплением, но сейчас нельзя упустить шанс, который может не скоро появиться вновь – если вообще когда-нибудь появится. Воткнув в землю штырь геофона, он быстро, но отчетливо заговорил в микрофон.

— Всем постам, срочный вызов. Координаты один–четыре–три–девять. Выведен из строя вездеход накри, экипаж уничтожен, оружие, возможно, не повреждено. Отправляйте призовые команды. Конец связи.

Едва Эллем-13 осознал, что дело сделано, он тут же расслабился, копившееся девять суток напряжение вмиг исчезло. Конечно, оно скоро вернется – лишь постоянная бдительность позволяет выжить. Но сейчас он дал себе несколько мгновений блаженного спокойствия. Воздушные фильтры почти полностью забиты отравой, запасы воды и пищевых концентратов подошли к концу. Пусть остальные заберут все трофеи с подбитого вездехода, а его задача – вернуться, не погибнув от газа.

Не дожидаясь, когда появятся первые из вызванных, он кое-как поднялся на усталые ноги и побрел в сторону далеких иззубренных гор, где ждали последнего боя с захватчиками–накри разрозненные группы уцелевших людей.

Мигающий свет проникал сквозь веки; как ни ворочайся во сне, в уши вонзается пронзительный звон. Несмотря на крайнюю усталость, Эллем-13 очнулся от первого за десять суток сна и нашарил кнопку выключателя. Свет погас, сигнал умолк, и громкоговоритель над койкой заговорил голосом Оэль-2.

— Эллем–тринадцать, жаль тебя будить, но приходится. Совет собрался на срочное заседание, и Джаяр–шесть вновь заговорил о своем плане. Он считает, что благодаря оружию и запасам с вездехода можно опять подумать о перегруппировке.

Выругавшись, Эллем-13 сел. Перед глазами поплыло, к горлу подступил комок. Он с трудом встал, держась за край верхней койки.

— Возвращайся на заседание. Тяни время. Говори что угодно, но не дай им проголосовать, пока я не приду. Приказ ясен? Прием.

— Приказ ясен. Конец связи.

Ноги подкосились, и он, тяжело дыша, снова упал на койку. Нет, так дело не пойдет. Дрожащей рукой Эллем-13 открыл коробочку, которую носил на шее. Таблеток осталось мало, и пополнить запас невозможно. Их бы приберечь для боя – но сейчас ему, по сути, тоже надо идти в бой. Решившись, он положил зеленую таблетку стимулятора под язык и подождал, пока сойдет усталость и по телу разольется искусственная энергия – искусственная, но вполне реальная. Врачи предупредили, что одна такая доза отнимает по крайней мере год жизни. С тех пор он давно потерял счет принятым таблеткам.

К тому времени, когда он умылся над раковиной со струйкой ржавой воды, стимулятор уже действовал вовсю. Натянув грязный комбинезон, Эллем-13 поспешил к выходу.

От казармы до зала совета было километра три, которые он преодолел медленной рысцой. Бежать быстрее не позволяла жара – уже через сто метров он облился потом, а через километр начал задыхаться.

Когда-то во всех коридорах работали кондиционеры, а до любой точки можно было добраться местными транспортными средствами – но это очень давно. Теперь же электричество приходится экономить, тратя его лишь на поддержание систем жизнеобеспечения, и ничего не остается, кроме как потеть. Когда Эллем-13 наконец увидел впереди красную дверь зала совета, у него уже отчаянно кружилась голова. Несколько секунд он постоял, прислонившись к стене. Лишь ощутив, что вернулась способность нормально дышать и говорить, он приложил ладонь к пластине датчика и вошел в открывшуюся дверь.

Говорил Джаяр-6, яростно потрясая кулаком в сторону Оэль-2:

– …Это прямое оскорбление, вот что это такое! По–твоему, я ратую за план перегруппировки, исходя только из личных опасений? Да как ты смеешь! Я, как и каждый из нас, готов отдать человечеству все, даже собственную жизнь…

— Можно подумать, у тебя есть выбор, – холодно прозвучал звонкий голос Оэль-2.

Она не видела, как вошел Эллем-13, и все еще тянула время.

— Это уже слишком! – рявкнул Джаяр-6. – Требую, чтобы совет удалил отсюда эту женщину. Будь она мужчиной, я бы убил ее голыми руками!

— Прибереги свою страсть к убийству для накри, – сказал Эллем-13, и все посмотрели в его сторону. Медленно пройдя через зал, он сел в первом ряду. – Джаяр–шесть, как я понял, ты снова ставишь на рассмотрение план перегруппировки?

— Да. И на этот раз никакие твои фокусы не помешают его принять.

Джаяр-6 злобно смотрел на Эллема-13, который мрачно взглянул на него в ответ. Оба были рослыми и крепкими – слабые здесь не выживали, – и ни один не собирался уступать. Проведя рукой по коротко подстриженным волосам, Эллем-13 улыбнулся противнику.

— Тебе стоит поблагодарить меня за помощь. Иначе о твоем плане и речи бы сейчас не было.

— Никто не умаляет твоих заслуг, – неохотно ответил Джаяр-6. – Да, подбив машины, ты очень нам помог. Противник остановил наступление на десять часов, и за это время с поврежденного вездехода мы забрали столько оружия и материалов, что нам хватит на годы. Можно отсрочить последнее решение и послать больше спящих…

— Нет! Ты слишком свободно оперируешь фактами и забываешь о директиве. Секретарь, я требую привилегии – пусть решение будет зачитано всему совету.

Послышались протестующие восклицания – почти все тридцать с лишним членов совета знали директиву наизусть. Тем не менее большая их часть согласно кивнули. Секретарь нажал несколько кнопок на пульте перед собой и щелкнул переключателем. Из настенных громкоговорителей полился бесстрастный голос компьютера:

— Пик регресса восемь дней. Пик результативности тринадцать дней. Смещение сорок три. Пик результативности девятнадцать. Процент успеха восемьдесят три.

По залу пробежал ропот. То был самый высокий процент успеха за все время – несомненно, благодаря захваченным материалам. Но по какой-то причине, известной одному лишь компьютеру (который учитывал все факторы, такие как сила противника, потери с обеих сторон, боевой дух, погодные условия и прочее), пик регресса приблизился на четыре дня. Каждый день, потраченный на реализацию плана, уменьшал шансы на успех.

— Компьютер не застрахован от ошибок! – в гневе воскликнул Джаяр-6.

— Ты тоже, – как можно спокойнее сказал Эллем-13. – Я нисколько не сомневаюсь в искренности твоих чувств по поводу последнего решения и твоего плана перегруппировки. Позволь еще раз напомнить, как вообще возникло это решение. Война с накри продолжается уже почти век, и последние десять лет мы проигрываем ее во всех отношениях. Лишь мощь базы «Омега» еще позволяет нам сопротивляться. Все это время ее существование хранилось в тайне – узнай о ней накри, они бы обрушили на нее горы. О базе не знают даже остатки наших войск в рассеянных по миру подземных бункерах; они уверены, что ничего другого просто не осталось. И с каждым днем ситуация все хуже. Мы не заслужили того, что случилось за последние десять лет. Но, когда нас приперли к стенке, мы научились обращать оружие противника против него самого – и получили передышку, которую сумели потратить с пользой. Послав спящих, мы собрали достаточно сведений о накри, чтобы принять последнее решение. Его назвали так, потому что оно единственное. Нужно действовать, и безотлагательно. Промедление грозит катастрофой. Сейчас самое подходящее время. Да, мы знаем: либо все, либо ничего. Но есть ли у нас выбор? Я прошу совет проголосовать за последнее решение в его прежнем виде. Кто «за»?

Зал наполнился возгласами «да!». Когда объявили голосование «против», побагровевшего Джаяра-6 поддержало лишь несколько голосов.

— Принято большинством, – сказал Эллем-13, вновь занимая свое место.

Несмотря на стимулятор, он чувствовал усталость.

После рассмотрения еще нескольких вопросов объявили перерыв. Остальные направились к выходу, но он продолжал сидеть, уставившись в пустоту – словно заглядывая в будущее, где, возможно, не было ничего. Несколько мгновений спустя он понял, что рядом кто-то стоит, и, подняв глаза, увидел Оэль-2. Несмотря на мрачные мысли, он не удержался от улыбки.

Высокая и сильная, она была очень красива. Тускло–коричневый комбинезон не скрывал ее формы, коротко подстриженные волосы пылали рыжим огнем. Лицо становилось еще симпатичнее, когда она улыбалась, как сейчас, в ответ на его улыбку. Эллем-13 взял ее за руку.

— Я знала, что у тебя все получится, – рассмеялась Оэль-2. – Никогда не забуду лицо Джаяра–шесть, когда ты объявил голосование. С ним теперь покончено?

— Навсегда. Через два, самое большее три дня вступает в силу последнее решение. Туннель готов, и мы ждем лишь итогового доклада. Он может поступить в любой момент – и потому я должен спросить тебя о крайне важном. Ты все еще хочешь от меня ребенка?

— Всей душой!

— Тогда идем.

После, когда они вместе лежали в темноте, он рассказал о том, о чем не мог рассказать раньше.

— Компьютер дал мне новое назначение. Я теперь в команде «Бета».

Она вскрикнула, словно от боли; коснувшись ее щек, он обнаружил, что они мокры от слез. То был единственный ее протест – все они знали свой долг и подчинялись ему, – но она еще крепче обняла Эллема-13, понимая, что оставшееся у них время теперь уходит еще быстрее.

Тревогу объявили позже, когда они спали. Эллем-13 и Оэль-2 поднялись с постели, оделись и расстались, не сказав друг другу ни слова.

День, которого все ждали, наконец настал. Эллем-13 облачался в броню, когда вошел Джаяр-6.

— Мне тоже дали новое назначение, как и тебе, – процедил он сквозь зубы.

— Да, я видел. Тебя включили в команду «Омега». Компьютер принял разумное решение…

— Черт побери, думаешь, я трус? Думаешь, я об этом просил?

Эллем-13 положил руки ему на плечи.

— Вовсе нет. Никогда таких мыслей не было. Я считаю, что ты всегда действовал по совести, пытаясь найти лучший путь. Если я был с тобой несправедлив, извини. Я поступил так лишь для того, чтобы поддержать план, поскольку не сомневаюсь: он лучший. Я всегда считал тебя благородным противником, твой склад ума подходит для управления базой «Омега». Держись и сражайся до конца. Это самое главное.

— Я тебе верю, – проворчал Джаяр-6. – Обещаю, мы будем сражаться гораздо дольше, чем предполагает компьютер.

— Я тоже тебе верю. Прощай.

Они вышли – мужчины и женщины, похожие как две капли воды в тяжелой боевой броне, идущие на последнее сражение, на свой Рагнарёк. Бой не против богов, но против существ из космоса, из иного мира, стремящихся захватить Землю. Но противник чужакам достался не из легких. Человек стал венцом творения в этом мире, он обрел способность побеждать, убивая и даже съедая представителей всех прочих видов, и он не желает мириться с поражением.

На базе оставалась лишь команда «Омега». Для всех остальных вопрос стоял просто: либо все, либо ничего. Они шли в бой под руководством компьютера – в бой, какого еще не знала история, в бой, который мог стать концом всему.

Или началом.

Они взяли со складов оружие – атомные ракетометы, гранатометы, лазерные ружья, огнеметы. Оружие раньше принадлежало инопланетянам, превосходя по размерам обычное оружие людей – накри были намного выше, в среднем двухметрового роста, хотя и худые как спички. Чтобы трофеями можно было пользоваться, пришлось спилить приклады и приварить дополнительные рукоятки. И тем не менее это оружие намного превосходило любое, когда-либо существовавшее на Земле, и землянам не терпелось обратить его против его создателей.

Они шли поодиночке, и по двое, и целыми отрядами, неслышно занимая выделенные им позиции. Машины одна за другой уходили в туннель и возвращались пустыми, чтобы забрать очередную партию бойцов из постепенно сокращающейся очереди.

На постройку туннеля длиной в двести с лишним километров ушло пятнадцать лет – и намного больше было потрачено человеческих жизней. Когда командование накри установило, что основные очаги человеческого сопротивления находятся в этих местах, пришельцы оборудовали космодром и базу снабжения в тылу собственных войск. В тот же день, когда была достроена база, люди взялись прокладывать туннель, направленный в ее сторону, словно кинжал. Он проходил в миле под землей, где его не могла обнаружить обычная техника. На рытье ушли годы. Компьютер фиксировал все звуки на поверхности, слушал прибытие и отправление космических кораблей и грохот войны, а также отслеживал естественную тектоническую активность в регионе. Когда шум достигал определенного уровня, компьютер приводил в действие машины, которые в течение недолгого времени яростно вгрызались в землю, а затем замолкали, получив электронный сигнал. Они ползли сантиметр за сантиметром, все медленнее и медленнее по мере того, как туннель приближался к поверхности, и окончательно замерли менее чем в ста метрах под базой. Оставшуюся землю предстояло удалить лишь в начале штурма.

Здесь был вырыт подземный зал, и теперь в нем собрались подразделения, которым предстояло идти в авангарде. Последний крутой подъем пришлось преодолевать пешком, и все устало опустились на землю, набираясь сил перед атакой. Возглавлявшему их Эллему-13 отдыхать было некогда – он проверял состояние войск. Лишь убедившись, что все действительно готовы, он позволил себе расслабиться и присесть.

Среди плотно сбившихся бойцов возникло какое-то движение, и вперед протолкались двое, неся на носилках уродливый черный цилиндр.

— В эту нишу, – распорядился Эллем-13, внимательно наблюдая, как водородную бомбу осторожно опускают на землю. – Кто приведет ее в действие?

— Я.

— Ты получил боевую задачу?

— Да. Я должен включить таймер, когда начнется атака, и последним присоединиться к команде «Альфа». Через две минуты бомба будет активирована. Она взорвется, если любой человек, накри или машина приблизится к ней на двадцать метров, или если поступит кодированный сигнал от команды «Бета», или если в течение двух дней сигнала не будет.

— Хорошо. Накри не смогут найти этот туннель и не доберутся по нему до базы «Омега».

— Пять минут, – объявил офицер связи, получив сигнал от боевого компьютера.

Эллем-13 кивнул.

— У всех у вас есть задачи и цели. Могу добавить лишь одно: старайтесь понести как можно меньше потерь. На каждого из нас у врага есть целый батальон. Стреляйте первыми, уничтожайте без колебаний всех. Любое помещение зачищайте еще до того, как войдете. А теперь примите это.

Раздав офицерам таблетки стимулятора, он проглотил одну сам. Больше они не понадобятся – это последняя битва.

— Огонь открыт, – сказал офицер связи, и в то же мгновение земля содрогнулась.

Солдаты зашевелились.

— Спокойно! – крикнул Эллем-13. – Первые удары – по командному центру и складам. Выступаем, только когда начнется обстрел космодрома.

Взрывы приближались, они звучали все громче. Впереди на равнине добровольцы пускали ракету за ракетой. В отряды смертников набрали исключительно добровольцев. Стоило хоть раз применить оружие, как враг обнаруживал подразделение и устремлял в его сторону ответный огонь. Слишком поздно, чтобы остановить, но достаточно быстро, чтобы убить.

— Лазер! – крикнул связист.

Из четырехметровой пасти огромной машины ударил столб когерентного света. Земля и камень, которых он касался, мгновенно превращались в газ, который, в свою очередь, тотчас же распадался на атомы. Из образовавшейся дыры хлынул поток одноатомного газа, пронесшись словно торнадо над головами. Забрала шлемов боевых скафандров автоматически захлопнулись, едва их коснулось сгущающееся ядовитое облако. Видимость упала до предела, и солдаты потеряли друг друга из виду – но этого все ожидали, и никакой задержки не случилось.

— Пробились! – раздался в наушниках громкий голос оператора лазера. Никто, однако, не двинулся с места, дожидаясь последующих слов: – Лазер убран.

— Ракетокары, вперед! – приказал Эллем-13.

В редеющем облаке газа вспыхнули языки красного пламени – по уходящему наклонно вверх туннелю устремились импровизированные ракетокары с установленными сзади твердотопливными двигателями. Каждый был набит отборными бойцами. Едва тележки вырвались из туннеля, их пассажиры спрыгнули и бегом рассеялись во все стороны, убивая встреченных накри. Неожиданность была самым эффективным оружием, и следовало воспользоваться им в полной мере.

Следом за тележками поднялись телескопические лестницы, и защитники Земли бросились в атаку. Эллем-13 бежал впереди, охватившее его ликование ежесекундно росло. План сработал идеально! Кругом бушевали пожары, земля сотрясалась от взрывов, огонь, пожиравший склад топлива, окрашивал горизонт в красный цвет. Все вокруг было в дыму и пламени. На земле валялись изуродованные трупы накри. Оружия при них не заметно – значит противник сосредоточился на обороне периметра, в то время как земляне атаковали изнутри.

Они нанесли сокрушительный удар, сея смерть и разрушение по всей территории базы. Каждая группа имела свою, заранее определенную цель. Главная задача Эллема-13 требовала вывести из строя центр связи, и он знал, что следом за ним бегут его солдаты. Впереди из-за угла с ревом вылетела боевая машина – и тут же взорвалась, пронзенная десятками энергетических лучей. Охранявшие здание накри погибли на посту, и внутрь ворвались защитники Земли.

То, что последовало дальше, напоминало бойню – но никто не жаловался. Накри погибали, застигнутые врасплох. Взрывались компьютеры, перерезались линии связи. Казалось, так будет длиться вечно – и когда здание наконец зачистили и поступил сигнал прекратить огонь, все, стараясь твердо держаться на ногах, собрались в большом зале у входа.

— Две минуты отдыха, – распорядился Эллем-13. – Потери?

— Шестеро убитых.

— Много… Но для нашей задачи шесть – подходящее число. Покажите мне их.

Шесть тел уложили в ряд, и он бесстрастно оглядел каждое, а затем указал на неестественно изломанную и изрезанную фигуру.

— От чего погиб?

— Мономолекулярное ружье. Было у одного из командиров противника, он устроил засаду.

— Не годится, на кораблях у них такого оружия нет. Оставьте его здесь, забирайте остальных. Две минуты закончились.

Они выбежали в полную огня и дыма ночь, неся с собой павших. Бой переместился дальше, и они никого не встретили – ни человека, ни инопланетянина. Пробежав мимо громадных пылающих зданий, остановились перед шеренгой дымящихся наземных машин. Эллем-13 вгляделся в темные очертания большого грузового корабля, что возвышался впереди. Пандус опущен, входной люк открыт, и внутри заметно какое-то движение. Подняв оружие, Эллем-13 прицелился в люк, затем движением языка сменил частоту рации и прошептал:

— Земля…

Слыша в ответ лишь треск помех, он уже давил на спуск, когда раздался ответный шепот.

– …Будет жить. – Это была кодовая фраза, известная лишь двоим.

— Он там! Пошли!

Они бегом пересекли выжженную взрывом площадку и взбежали по пандусу корабля. Человек в боевой броне отошел в сторону, пропуская их.

— Докладывай! – приказал Эллем-13.

— Люк был открыт, двое из экипажа наблюдали за взрывами на другой стороне поля. Я прикончил их ножом. Внутри оказались еще трое – двоих я застрелил, третий был вооружен, и пришлось его сжечь.

— Корабль сильно пострадал?

— Почти нет. Только дым и кровь. Я уже более–менее прибрался, но помощь не помешала бы.

— Отличная работа. Вы двое, пойдите с ним и помогите навести порядок. Внутри не должно быть никаких следов насилия. Остальным прочесать все вокруг, нам сюрпризы не нужны. Я вызываю команду «Альфа». – Едва договорив, он подал условный сигнал.

Дожидаясь прибытия «Альфы», он выслушал доклады других групп. Без потерь, естественно, не обошлось, – иначе и быть не могло, – но командование противника, похоже, до сих пор не догадывалось о захвате базы, и отовсюду Эллему-13 докладывали о победах. Четыре захваченных вездехода готовы были сорваться с места. Главный оружейный склад не пострадал, но его сейчас минировали, и в нужный момент он взлетит на воздух. Атака удалась на славу.

В темноте появились темные силуэты людей, пытавшихся двигаться бегом в не предназначенных для этого скафандрах. Неся на плечах тяжелые мешки и ящики, они миновали Эллема-13, и тот последовал за ними вглубь корабля, щурясь от яркого света, заливавшего холодильную камеру. Все подняли лицевые пластины шлемов, чтобы дышать холодным воздухом, и приблизились к огромной горе мяса.

Белок. Чистый необработанный белок. Груда того, что когда-то было земной жизнью. Тела тигров и слонов, овец, обезьян, скота… даже людей, сваленные в кучу и замороженные. Никто не знал, что с ними собирались делать, – вполне возможно, они предназначались в пищу. Биологические системы Земли и Накри были совместимы, и земные волки с удовольствием пожирали трупы накри.

Тела из морозильной камеры непрерывным потоком перемещались в ближайшее здание. Эллем-13 пристально следил за каждым шагом операции. Она уже почти завершалась, когда к нему подошла Оэль-2 и встала рядом, дожидаясь внимания. А он не замечал ее, полностью сосредоточившись на работе. Ошибиться было нельзя, от исхода этой операции зависело слишком многое. Закончив, он обернулся и только тогда увидел Оэль-2.

— Я знаю, все получится. – Эллем-13 взял ее за руки, обтянутые бронеперчатками.

— Наверняка, – кивнула она.

— Да. Не будет никаких следов того, что внутри корабля погиб хоть один накри. Все убитые – снаружи, с оружием в руках, смерть их застигла при обороне корабля. Тела наших подтвердят, что нападение удалось отразить. Одного накри мы оставим в запертом шлюзе. Все будет выглядеть так, будто он получил тяжелую рану, отступая, закрыл за собой люк – и умер. Чистильщики с мощными сканерами сейчас обрабатывают коридор, они не оставят свидетельств нашего пребывания здесь. Здание, куда мы перенесли отсюда трупы, будет разрушено взрывом тактического ядерного заряда. Концы в воду. А команде «Альфа» и тебе вместе с ней предстоит лететь на этом корабле к Накри, ничем себя не выдавая.

— А там… – В ее голосе прозвучала нерешительность, но Эллем-13 продолжал с прежней твердостью:

— Там сойдете с корабля – возможно, с боем, – и доберетесь до высокогорья. Мы знаем, что температура тела накри выше нашей и что на их планете есть зоны с умеренным и холодным климатом, куда им не так-то легко проникнуть. На другие корабли мы тайком поместили наших, некоторые из них, вероятно, вышли из анабиоза и обосновались на планете. Они вам помогут. Но если даже их там не окажется, вы должны выжить. Во что бы то ни стало.

— Такой долгий путь…

— Вовсе нет.

Даже сквозь перчатки она почувствовала силу его пальцев.

— Никакой путь не покажется долгим, если он обеспечит выживание человечества, победу Земли. Здесь мы проиграли. Возможно, какое-то время еще будем способны сопротивляться, но это ничего не меняет – рано или поздно нас уничтожат. Сражаться теперь предстоит вам – и ты обучишь нашего ребенка, чтобы он возглавил идущих в битву. Вы будете жить скрытно, пока не наберетесь сил, и однажды война возобновится. Вы покажете накри, кому они бросили вызов, напав на Землю! Вы закрепитесь на чужой территории и создадите там мощную тайную цивилизацию, а затем уничтожите врага.

— Иначе и быть не может. Когда-нибудь мы вернемся на Землю и она снова станет нашей. Путь домой так же долог, но мы возвратимся.

Они поцеловались, едва дотянувшись губами друг до друга через лицевые отверстия шлемов. А потом повернулись и разошлись, не оглядываясь. Битва за Землю была проиграна. Победу еще предстояло завоевать.

Нить судьбы
(В соавторстве с Кэтрин Маклин)
Перевод Кирилла Плешкова

В пыльном зале вечности, в окружении сверкающей ткани миров, сидят три норны, прядильщицы людских судеб. Их сморщенные от старости пальцы без устали перебирают нити, изгибая и соединяя их в бесчисленном множестве сочетаний.

Каждая из нитей – чья-то жизнь. Управляя нитью, норны управляют жизнью. Под нескончаемое бормотание собственных голосов они передают друг другу единственный глаз, чтобы посмотреть, как плетется невообразимая ткань судеб. Голоса звучат все громче, их тональность меняется. Человеческая судьба далеко не всегда получается гладкой.

— Нет, погоди, эту линию сюда вводить нельзя.

— Но она – часть узора…

— Она его только портит. Мне придется переделывать и свою часть.

— Столько веков трудились, а ты все разрушить хочешь!

Голоса еще громче, в них слышится гнев.

— Постой, Гриссель, постой. Здесь нельзя ничего менять.

Норна сердито взмахивает рукой над тканью. Кольцо на ее среднем пальце – Перстень Единорога – касается поверхности, и рог подцепляет и выдергивает тонкую сверкающую нить чьей-то жизни.

— Я сделаю по–своему. Дай мне глаз.

Спор продолжается. Нить человеческой судьбы, никем не замеченная, свободно парит в пространстве.

I

— Извини, мама, но он мне не подходит.

— Я купила как раз по твоему размеру, – твердо заявила мать Гранта. – Попробуй еще раз. Должен подойти.

Грант О’Рейли снова примерил пиджак. Он прекрасно знал, что тот не подойдет; так и вышло. Пиджак жал в плечах, а манжеты на три дюйма торчали из рукавов. К подобному Грант уже привык. Мать купила сыну свадебную одежду, по своему обыкновению считая его ребенком, и все оказалось чересчур мало.

На этот раз она здорово подвела Гранта. Было воскресенье, они проделали немалый путь от города до церквушки, где прежде женились и выходили замуж дядюшки, тетушки и прочая родня Люси. Купить или взять напрокат более подходящую одежду уже не оставалось времени.

Грант глянул в зеркало трюмо, пытаясь представить себя в глазах влиятельных и благовоспитанных родственников Люси. Нет, так явно не годится. Люси придет в ужас, зальется краской стыда, увидев его с торчащими как у деревенщины манжетами. Грант попытался поправить рукава. Сегодня он должен был выглядеть изысканно – именно так, как нравится Люси.

Из зеркала на него смотрело телячьими глазами отражение, неловко пытавшееся стянуть вниз обшлага пиджака. Гранту не слишком нравился этот высокий худой парень со светлыми волосами. Почти невидимые брови придавали его лицу кроткое, безгрешное выражение. Когда рядом не было зеркал, он представлял себя сильнее и с более темной шевелюрой – достойным мужем и защитником для столь прекрасной женщины, как Люси.

Люси! При мысли о ней загорелись щеки. Влечение было скорее телесным, нежели духовным, и отчего-то показалось, что в церкви оно будет неуместно. Отвернувшись от зеркала, он принялся стаскивать пиджак – и одновременно попытался отделаться от предательской мысли.

Развалившись в кресле у дальней стены, Херб Колломб невозмутимо курил старинную трубку. От его крепкой фигуры так и веяло мужеством, и Грант при нем чувствовал себя в безопасности – как и в те годы, что они вместе провели в колледже. Они жили в одной комнате и одновременно закончили учебу, так что в роли шафера Херб вполне устраивал Гранта.

Колломб улыбнулся, не вынимая трубки изо рта, и Грант с удивлением поймал себя на том, что улыбается ему в ответ.

В открытое окно ризницы доносилось теплое дыхание весны. Пела птица, и весь мир казался Гранту восхитительным. Однако, взглянув на переброшенный через руку пиджак, он вновь ощутил тревогу. Где бы взять другой?

Но было уже слишком поздно – слышались ноты настраиваемого органа и шарканье входивших в церковь гостей.

— Черт побери, – вполголоса пробормотал Грант.

— Не ругайся. Вряд ли Люси была бы рада услышать такое от тебя. Она из очень хорошей семьи.

— Извини, мам.

— Все в порядке, дорогой. Мне всегда хотелось гордиться своим сыном – настоящим джентльменом.

Херб выронил трубку и снова ее подобрал, слегка покраснев. Грант попытался улыбнуться, и на него накатила знакомая слабость. Ну почему именно сейчас? Раз или два в жизни ему удавалось отсрочить несвоевременный приступ, но теперь было ясно, что всю церемонию не продержаться. Лучше уж пусть это случится сейчас – нельзя допустить, чтобы свадьба пошла прахом.

Нужно лишь какое-то время побыть одному, вдали от чужих голосов и глаз. Грант понял, что сдерживаться больше не может.

— Еще десять минут, – поспешно сказал он, слыша нарастающий звон в ушах и видя, как отдаляются лица присутствующих. – Пойду немного подышу свежим воздухом.

Рядом с церковью находилось уютное старое кладбище с покосившимися могильными камнями и высоким бурьяном; посреди стояло узловатое персиковое дерево в полном цвету. Кладбище было отрезано от окружающего мира и от течения времени высокой каменной стеной. Боковая дверь ризницы выходила на мощеную дорожку, огибавшую здание церкви вдали от окон. Вполне уединенное место, по крайней мере на какое-то время.

«Нужно поменьше волноваться», – подумал Грант, закрывая за собой дверь.

Впрочем, теперь об этом уже поздно размышлять – следовало раньше принять лекарство. Если бы за Грантом кто-то наблюдал, он увидел бы, как губы молодого человека изогнулись в неприятной гримасе, обнажив неровные зубы, отчего в его прежде ангельской внешности появилось нечто звериное, словно у охотничьего пса светлой масти. Он медленно двинулся по дорожке, чувствуя, как стучит кровь в висках, и бессознательно ища укрытия, где можно дать волю приступу. И нашел его – в одном месте стена сворачивала под прямым углом.

Сойдя с дорожки, Грант вжался в этот угол и стал ждать, когда на него, подобно тяжелому камню, навалится беспамятство.

Грант не знал, сколько прошло времени, но давление в голове ослабло, звон в ушах смолк, вернулась способность видеть, слышать и осязать. Он еще немного постоял, прижимаясь лбом к холодному камню и радуясь, что болезнь не заставляет падать на землю и биться в судорогах. Когда они с Люси поженятся, он сможет просто уйти в ванную и тихо постоять за запертой дверью, пережидая приступ.

Болезнь лишила мальчика детских игр, удерживая его под бдительным надзором матери, отняла свободу рисковать и пренебрегать опасностью, оставив на его долю лишь приключения в стихах и книгах. Но он не позволит болезни лишить его и права на семейную жизнь. Способность предчувствовать приступ давала ему возможность жить нормальной жизнью и зарабатывать деньги трудом архитектора – клиенты даже не догадывались, что с ним не все ладно. Он всегда мог найти укромное место на время припадка.

Повернувшись, он взглянул на зеленую траву, на старую каменную стену, на низкие покосившиеся надгробия. Зрение прояснилось, и теперь все окружающее словно заиграло новыми яркими красками.

Из окна над головой отчетливо слышался голос матери, возвращавший далекие воспоминания:

— У Гранти бывают припадки, если он волнуется. Мне стоило большого труда освободить его от занятий по физкультуре во всех школах, где он учился, не рассказывая о настоящей причине. С его отцом тоже так было, а началось после того, как мы поженились. Такой приятный мужчина… Это у нас семейное, знаете ли…

Грант постарался отбросить мрачные мысли, убеждая себя: что бы ни делала мать, это лишь для его же блага. Она и насчет пиджака что-нибудь придумает, у нее всегда получалось, стоило лишь захотеть.

Он встал, собираясь вернуться в церковь.

И тут он увидел.

В небе, от горизонта до горизонта, простерлось нечто длинное, белое, массивное, похожее на гигантский брус или слоновий бивень. Еще мгновение назад их разделяла вечность, а в следующий миг оно уже пикировало вниз, прямо на Гранта. Он не знал, откуда ему это известно, но не сомневался, что странная штука мчится прямо на него, словно скорый поезд в туннеле.

Прежде чем он успел закричать – и даже подумать об этом, – было уже слишком поздно. Последовал удар, удивительно мягкий, но чудовищной силы.

Мир исчез. Перед глазами Гранта вспыхнуло кладбище с оранжевой травой и красное небо. Яркие цвета медленно потускнели, и их сменило ничто – вряд ли его ощущения можно было описать иным словом. Сперва Гранта охватил ужас, но затем вернулась крупица здравомыслия. Он ничего не чувствовал, ничего не слышал, а то, что он видел, немало его озадачило; лишь какое-то время спустя стало понятно, что оно не имеет цвета. Но оно не было и черным, скорее серым – серый бархатный туман, окутывавший его со всех сторон.

К своему ужасу, он осознал, что не дышит. Не билось и сердце. Все функции его жизнедеятельности прекратились.

«Я умер».

Эта мысль давно скреблась в его мозгу и теперь наконец обрела окончательную форму. А за ней пришло безумие – пополам с невыносимым страхом.

Грант не знал, сколько это продолжалось – время утратило для него всякое значение. Могли пройти годы, а могли и секунды. Но безумие уже понемногу отступало, и вернулась способность мыслить, что, впрочем, слабо помогло – он не имел ни малейшего представления о том, где находится и что с ним случилось.

А потом мысли сменились тоской, которая, казалось, длилась целую вечность.

Его разум впал в ту же апатию, что и тело. Он висел в сплошном сером тумане, безразличный ко всему, и ждал.

II

— Смотри! Смотри, что ты наделала! Выдернула нить.

— Это не я! Это сделала ты, когда кричала на меня, что узор неправильный!

— Так ведь он и в самом деле негож…

Спор продолжался. Вторая сестра наклонилась вперед, собираясь высказаться, и висящая в пустоте нить коснулась ее лица. Норна в ярости сунула ее обратно в ткань, но не вплела в узор – просто воткнула куда попало и вернулась к спору.

Серый туман и тишина внезапно сменились воплями и грохотом, и Грант понял, что падает. Лицо его ударилось о грязный деревянный пол. Оглушенный, он несколько мгновений лежал неподвижно, слыша вокруг пьяные крики, звон бьющихся бутылок, глухие удары кулаков о плоть. В глазах замерцал желтый свет, мимо с рычанием пронеслись чьи-то тени.

Почти прямо над Грантом раздался хруст, и на ноги ему рухнул человек с короткой спутанной бородой и длинными волосами. Из его растрепанной шевелюры сочилась кровь, в черепе зияла жуткая вмятина.

С трудом подавляя отвращение, Грант выскользнул из-под обмякшего бородача и присел на корточки. На него только что свалился труп, но никто не обращал на это внимания. Орущая свора была уже где-то в стороне, хотя мимо все еще пробегали люди, ныряя в толпу.

От дыма свечей, от кухонных испарений, от запахов пролитого вина и протухшей еды слезились глаза и жгло в носу, но Гранту все же удалось понять, что он находится в помещении величиной с амбар. Над головой тянулись вытесанные вручную балки, отражая шум, жар и свет, а еще выше в чаду терялась крыша. Казалось, балки покачиваются в мерцающем сиянии свечей в такт яростным воплям дерущихся.

Вопящая толпа продолжала расти, пока снова не оказалась рядом, но Грант видел лишь спины и падающие на затылки спутанные волосы. Буяны угрожающе размахивали дубинками, кинжалами и разбитыми бутылками, что-то крича кому-то находившемуся в середине толпы. На этих людях были грязные коричневые рубахи из грубой ткани вроде мешковины, не заправленные в столь же грязные штаны из шкур.

Грант выпрямился и обнаружил, что ему хватает роста заглянуть над головами в середину толпы, атаковавшей рослого мужчину, который стоял спиной к одному из поддерживавших крышу столбов. Вот он с ворчанием бросился вперед, замахиваясь длинным мечом, затем отбил опускающуюся на его голову дубину, отразил еще один удар железной палицей, которую держал в левой руке, с хрустом врезал ею же по голове обладателю дубины и снова отпрянул к столбу. В каждом его движении чувствовалась невероятная энергия – он нападал и отступал, наносил удары и защищался, издавая при каждом усилии короткий стон.

Гранта, однако, потрясло не столько боевое искусство, сколько облик самого бойца – лоснящиеся кожаные доспехи, словно на картинке в энциклопедии, сверкающая кольчуга, широкий прямой меч, железная палица. Он как будто сошел со страниц учебника истории раннего Средневековья. Что он здесь делает? Грант поискал глазами кинокамеру – но кровь была настоящей.

Где выход? Присев, словно загнанный зверь, Грант повернул голову. По пустой половине зала были разбросаны скамьи и столы, в плошках мерцали свечи, добавляя чада в и без того смрадный воздух. Где дверь? В дымном полумраке почти ничего не разглядеть, в ушах отдаются жуткие звуки. Где, во имя здравомыслия, хотя бы окна? Что это вообще за притон?

Грант попятился, отгородился от шумной толпы длинным столом, но дикий вой заставил его обернуться, и глазам предстал конец битвы. Воин в кожаных доспехах замешкался, и его меч врезался в дубину, застряв в дереве. Он попытался высвободить оружие, но еще одна усаженная шипами дубина ударила его в челюсть с такой силой, что голову отбросило назад. Меч от удара освободился, но поднять его воин уже не успел. Под градом обрушившихся на него со всех сторон тяжелых палиц он, шатаясь, отступил на несколько шагов от спасительной колонны и беспомощно рухнул в сторону Гранта, который успел увидеть его остекленевшие глаза и услышать хруст костей.

Выйдя из оцепенения, Грант начал медленно отступать к выходу; при этом он не сводил глаз с толпы и нащупывал неструганые доски стола у себя за спиной. Над бесформенной грудой, еще миг назад бывшей человеком, мельтешило дубье, и Грант был только рад, что торжествующий вой победителей заглушал все другие звуки. Возможно, все это лишь дурной сон, но смерть в этом кошмаре такая же настоящая, как на любой скотобойне.

Вой смолк. Бормоча, ругаясь и ощупывая ссадины и раны, сражавшиеся начали оглядываться по сторонам. Грант продолжал пятиться, надеясь, что до его исчезновения никто не отвлечется от лежащего на полу мертвеца. Один мужчина с торжествующим видом склонился и вырвал меч из мертвой руки. Он воздел трофей к потолку, и тут ему на глаза попался чужак. Грант застыл как вкопанный, разрываясь между инстинктивным желанием бежать сломя голову и надеждой, что его примут за своего.

Увидевший его оскалил кривые зубы.

— Смерть нечестивцу! – Поставив ногу на скамью, он подался в сторону Гранта над разделявшим их столом, замахнулся мечом, который неуклюже держал двумя руками. – Кровь для Н’тиг’ты!

Грант уклонился – отступать было уже некуда. Меч вонзился на три дюйма в стол за его спиной, огромный окровавленный клинок напоминал скорее вытянутое лезвие топора – это жуткое оружие способно было разрубить человека пополам. Пока кривозубый высвобождал меч, Грант перепрыгнул через стол и побежал; его ноги будто налились свинцом. Слыша крики и вой преследователей, он бросился в конец зала, туда, где темнее. Перед ним возник тусклый человеческий силуэт, а дальше нечто похожее на дверь. Преодолев еще несколько ярдов, Грант и в самом деле разглядел дверь – широкую, но закрытую. Стоявший перед ней, ухмыляясь, занес топор.

Грант остановился, налетев на очередной стол. Вопящие приближались, но рядом с ним оказалась лестница, прислоненная к одной из толстых балок, что поддерживали крышу. Чтобы до нее добраться, потребовалось меньше секунды. С трудом вскарабкавшись по перекладинам, он залез на поперечную балку, а затем пинком отшвырнул лестницу прямо на орущую внизу толпу.

На какое-то время он в безопасности. Народу внизу было меньше, чем показалось ему вначале, – похоже, основная толпа завывала где-то еще, преследуя очередную жертву. И тем не менее четверо не собирались отпускать его живым, яростно таращась из-под падавших на глаза лохм и крича про какое-то пятно, которое необходимо смыть с какого-то Н’тиг’ты. Те, у кого в руках были палицы, пытались бить его по ногам, но пьяно промахивались; однако ухмыляющийся верзила с мечом уже поднимал свое оружие, а еще один схватил табурет. Почувствовав болезненный удар по лодыжке, Грант понял, что оставаться здесь ему больше нельзя, и совершил поступок, на который не отважился бы еще час назад, – отпустил колонну, служившую ему опорой, побежал по неровной балке шириной меньше чем в фут.

В иных обстоятельствах он бы наверняка свалился, но сейчас падение означало смерть, и ему удалось удержаться на ногах, хотя и самому в это совершенно не верилось. Преодолев последние десять футов, тяжело дыша, Грант прислонился к центральной колонне, откуда открывался прекрасный вид на огромное, как амбар, помещение.

Небольшая группа людей в штанах из шкур сражалась с опрокинутой им лестницей, пытаясь поставить ее на место и броситься за ним в погоню. Возле гигантского очага у дальней стены сгрудились три неопрятные женщины и толстяк. Но главный источник шума находился под ногами у Гранта.

Казалось, будто вся ревущая толпа, растерзавшая до этого воина и успевшая увеличиться как минимум вдвое, напирала еще на одного мечника, стоявшего спиной к колонне, за которую цеплялся Грант. Массивные плечи и мускулистые руки едва вмещались в красные кожаные доспехи, длинный меч был как будто даже побольше того, что недавно дорогой ценой достался врагу. Тяжелая шипастая палица в левой руке воина то и дело с глухим звуком обрушивалась на дубины, кинжалы и руки противников, круша и калеча.

Энергия воина была просто феноменальной, и чем больше Грант смотрел на взмахи сверкающего меча, тем больше восхищался искусством его обладателя. Воин отражал удары и тут же делал выпады, не останавливаясь и не сбавляя темпа, когда клинок рассекал дерево, плоть и кость. Казалось, смертельную силу оружию придает не держащая его рука, но сам свист несущегося с бешеной скоростью тяжелого лезвия, опасного, как вовсю крутящийся пропеллер. И нападавшие явно его боялась.

Рыча от пьяной ярости, они держались за пределами смертельного круга, пытались наносить удары издалека или швырять кинжалы и ножи, которые ударялись о металл и отлетали в сторону.

Но далеко не все были осторожны – внутри круга валялись трупы с рассеченным горлом и расколотым черепом, а из толпы, пошатываясь, то и дело выбирался очередной неудачник, стеная и держась за перебитую руку. Кто-то помогал оставшемуся без кисти товарищу перевязать кровоточащий обрубок.

Воин продолжал отбиваться, распевая песню без слов в такт пляске сверкающей стали. На глазах у Гранта он шагнул вперед и, выдохнув, ударил наотмашь – кровавое лезвие вылетело на фут за пределы круга. Наградой смельчаку стали три вопля разом. Толпа поспешно попятилась, ругаясь и толкаясь, пока не остановилась на более почтительном расстоянии. Один из нападавших корчился на полу, пытаясь остановить хлещущую из перерубленной руки кровь. Он умирал, не достойный даже удара милосердия.

Как бы стойко ни держался воин, ясно было, что вечно так продолжаться не может. Он уже тяжело дышал, и враги норовили подкрасться к нему из-за колонны. Один промах, одна ошибка – и его сомнут, набросившись со всех сторон.

Грант вдруг понял, что ему жаль рослого воина. Кровавое искусство, которое тот демонстрировал, не заслуживало того, чтобы пропасть в этом амбаре или таверне. Затем пришла мысль, что, как только воина убьют, наступит очередь самого Гранта. Лишь поющий и кружащийся в танце клинок расчищал пространство у колонны, не давая толпе прорваться к ней и сбить беглеца с его балки.

Грант вцепился в черное от копоти дерево; к горлу подступила тошнота. Что он делает в этом воплощенном кошмаре? Может, его сбила машина и все это лишь коматозный бред?

Словно в ответ на эти раздумья в грудь ему врезалась брошенная бутыль. Удар и треск рвущейся ткани были вполне реальны, как и боль в лодыжке, куда угодила дубинка. Он преисполнился тошнотворной уверенности, что даже если это действительно сон, безопаснее воспринимать происходящее как безжалостный факт. Похоже, ему грозила настоящая смерть, окончательная и бесповоротная.

Лестницу наконец прислонили к дальнему концу балки, и люди толкались возле нее, пытаясь опередить друг друга. Верзила в меховых штанах взобрался на три перекладины, но получил от другого удар по затылку табуретом и свалился. Обладатель табурета полез наверх, за ним последовали еще пятеро или шестеро. Пошатываясь, но с легкостью держась на ногах, они побежали по балке к Гранту.

Передний остановился и вскинул табурет над головой, чтобы нанести сокрушительный удар. Бежавший следом не успел остановиться и налетел на него, толкая вперед, и в то же мгновение Грант понял, что ему нужно оружие. Воспользовавшись замешательством верзилы, Грант подался вперед, схватился за ножку табурета и дернул. Потеряв равновесие, противник с хриплым воплем полетел вниз, прямо в очерченный мечом круг. Воин небрежно махнул клинком вбок, перерезав горло упавшему, а затем поднял голову, подумав, что его атакуют сверху. Увидев стоявшего лицом к нападающим Гранта, он широко улыбнулся.

— Ого! Друг! – Он еще раз взмахнул мечом, получив в ответ проклятие и крик боли, и слегка переместился в сторону, вновь бросив взгляд на Гранта. – И как раз вовремя!

Словно двигаясь самостоятельно по некой заранее определенной траектории, меч плавно взмыл над головой воина и перерезал сухожилия на лодыжках двоих стоявших на балке. Оба с визгом свалились в толпу. Следующий попытался отступить, но лишь вывел из равновесия остальных, которые посыпались, усугубляя всеобщее замешательство.

Толпа отступила, возомнив, что подверглась нападению сверху.

Сунув покрытую кровью палицу в петлю на поясе, воин несколькими яростными выпадами меча отогнал толпу еще дальше, а затем бросился к колонне, как будто хотел разделаться с теми, кто за ней прятался. Но там оказался лишь один, он прянул назад, налетел на скамью и упал. Укрывшись от толпы за колонной, воин рассмеялся и протянул свободную руку Гранту.

— Давай, приятель, помоги мне забраться наверх, и сматываемся отсюда.

То были первые дружеские слова, которые услышал Грант среди многоголосого кровожадного рева, и внезапно происходящее обрело для него смысл. Быстро, но без паники Грант уселся на балке, ухватившись правой рукой за колонну, протянул вниз левую и ощутил, как за нее ухватилась мозолистая ладонь.

Воин потянулся наверх, и Грант едва не завопил от боли – как будто руку выкручивали из суставов. Но в следующий миг рубака зацепился рукояткой меча за балку и с легкостью взобрался на нее. Большая часть его веса, однако, пришлась на худую руку Гранта, причем он оказался даже крупнее и мускулистее, чем выглядел снизу, – как минимум триста фунтов плоти и снаряжения.

Не обращая внимания на звон и лязг летящих в него бутылок, кинжалов и прочих мелких предметов, воин убрал меч в ножны и всмотрелся в темный конец зала. Даже не оглянувшись на Гранта, он двинулся к дальней стене. Грант пошел следом, потирая натруженную руку, но вместе с тем испытывая странную радость оттого, что может теперь идти по узкой балке без малейшего страха.

Впереди виднелся ряд маленьких окон, над которыми уходила под углом в темноту почерневшая от копоти крыша. Воин постучал по стене рукоятью меча и удовлетворенно кивнул, словно нашел выход.

Дав знак Гранту подойти ближе, воин указал на стену, увешанную чем-то похожим на тугие мешки и гирлянды. Пахло прогорклой едой, и Грант понял, что неаппетитного вида предметы – скорее всего, копченое мясо и травы. Легко, словно пушинку, сняв два связанных между собой окорока, воин повесил их на шею Гранту, который оказался не готов к такому подарку и едва не упал с балки. Но воин молниеносным движением утвердил его на ногах.

Пренебрежительно фыркнув, боец рассмеялся, уперся ладонями в перекладину над головой и принялся со всей силы бить ногами в доски. Каким бы массивным и сильным ни выглядел он, Грант сперва не поверил своим глазам – даже супермен вряд ли способен несколькими пинками проделать дыру в стене здания. Однако тот продолжал бить, и вот слетела первая доска. На лекциях по архитектуре Гранту рассказывали о мошенниках, использовавших при строительстве непрочные материалы – такие же, как и эти доски, судя по звуку сделанные явно не из здоровой сухой древесины. Когда наружу улетела вторая планка, Грант предположил, что гвозди здесь заменили жевательной резинкой, и решил не забивать себе этим голову. В проеме виднелась ночная тьма, в ней ледяной ветер кружил снежинки – мало похоже на весеннее солнце, которое он в глубине души рассчитывал увидеть. Ни секунды не колеблясь, воин глубоко вздохнул, присел у края дыры и выпрыгнул наружу.

С трудом балансируя на балке, Грант глядел в темноту, не сулившую ничего хорошего. Впрочем, от нерешительности не осталось и следа, когда он получил палкой по ноге. Остаться – значит принять недостойную и крайне мучительную смерть от озверевшей толпы. Подобной участи он предпочел бы любую другую. Неверной походкой добравшись до конца балки, он неуклюже попытался присесть, как до этого воин, а потом вывалился в холодную снежную тьму.

III

Снаружи у стены намело такой сугроб, что Гранту пришлось побарахтаться в нем, прежде чем удалось выбраться.

Никогда еще он не чувствовал себя столь отвратительно. Болело все тело, покрытое синяками, свисавшие с шеи окорока казались отлитыми из свинца, одежда промокла от тающего снега, а несомые ледяным ветром снежинки больно кололи лицо.

Вокруг ничего нельзя было разглядеть – лишь тьма и холод. Где-то впереди раздался крик, и Грант заковылял на него. Снег доходил до пояса, ветер пронизывал насквозь тонкую ткань свадебного костюма. Преодолев несколько ярдов, он обнаружил нечто вроде тропы – здесь прошли люди, слегка примяв снег. Он подпрыгнул от испуга, когда за него ухватилась чья-то рука.

— Иди за мной, приятель, и не потеряй окорока, иначе перережу тебе тощее горло.

Воин двинулся вперед, прокладывая узкую канавку в глубоком снегу, и Грант поспешил следом.

На нем были черные туфли с острыми носками, дорогие, блестящие, – по крайней мере, такими они выглядели, когда Грант видел их в последний раз. Сейчас он не мог их разглядеть, зато отлично чувствовал. Они идеально подходили для танцев или свадеб, но для ходьбы по снегу совершенно не годились. Грант пробирался сквозь снежные заносы, страдая от жалости к себе.

Он хотел было попросить шедшего впереди о небольшой передышке, но в голову пришла жуткая мысль, что остановиться – значит замерзнуть насмерть, и лишь она одна вынуждала его переставлять онемевшие ноги. Грант следовал за воином, сперва рассчитывая, что тот в конце концов приведет в дом или другое теплое место – вряд ли его самого радует путешествие по адской зимней равнине, – но вскоре перестал надеяться на благополучный исход. Лишь шагал за движущейся тенью, словно она символизировала постоянно ускользающее тепло.

Небо уже светлело, вокруг проглядывали заснеженные просторы. Казалось, даже свет причинял боль его онемевшим, почти превратившимся в ледышки нервам.

В рассветных сумерках по обеим сторонам виднелись деревца. Чем дальше, тем они выше и толще, и наконец путники очутились в густом лесу, где уже не дул пронизывающий ветер, а на земле лежал лишь тонкий слой снега. Грант шел за воином в варварских доспехах, и разум постепенно оттаивал, появлялись вопросы, на которые не было ответов. Так продолжалось, пока не кончился лес, пока не осталось ничего, кроме убийственной стужи и глубокого снега.

Закрыв глаза от ветра, Грант пытался ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Они брели по какой-то колее – возможно, проложенной под снегом дороге, – а потом по поросшему деревьями склону. Воин зашагал быстрее, и Грант нагонял его, поскольку идти под уклон было легче. Дувший в спину ветер поторапливал, будто холодное копье кололо в спину.

Впереди, в укрытой от ветра впадине, мерцал костерок. Грант впервые понял, что они наконец достигли цели своего путешествия, когда раздался хриплый окрик:

— Кто?!

Послышался скрежет извлекаемого из ножен меча.

— Акер Амен и пара окороков. Посторонитесь, лентяи! Пустите к огню!

Воин вышел к костру, Грант нетерпеливо следовал за ним. Прежде чем он успел протянуть руки к манящему теплу, человек с мечом прыгнул вперед и схватил его за перед рубашки.

— Акер, это не Бегильн! Что с ним случилось и кто этот хлюпик с мясом на шее?

Акер Амен встал у самого огня, чтобы побыстрее согреть промокшие ноги, и нахмурился:

— Бегильн дурак, и теперь он мертв. Я тоже был бы мертв, если бы не появился этот чужак, и нам вместе удалось сбежать из поганого логова. Оставь его.

Мечник отпустил Гранта, и тот без сил опустился на землю. Один из окороков плюхнулся в грязь рядом с Акером, который снял с пояса кинжал, отрезал кусок мяса и начал задумчиво жевать – вероятно, размышляя о недавней схватке. Презрительно фыркнув, он ткнул кинжалом в сторону мечника.

— Оставь его, Грайф. Послушай лучше, какая нелепая смерть постигла Бегильна. Мы сидели в кабаке и допивали третью или четвертую бутылку. Местные жители все как один грязные тупые уроды, они и на людей-то не похожи, сущие звери. Их ничто не заботит, кроме вонючего бога Н’тиг’ты – страшилища с большущим брюхом и пустой башкой, куда они кладут подношения. Там повсюду расставлены кумирчики, приходится под ноги смотреть, как бы не сшибить божка ненароком.

Грант со стоном повернулся к огню другим боком.

— В общем, сидим мы, выпиваем–закусываем. Бегильн и впрямь дурак, если не соображал, что к чему, – он ведь там уже бывал. Знаешь, что учудил? Сидел, жевал траву, а потом взял и плюнул – я даже остановить его не успел.

У Грайфа, второго воина, от удивления отпала челюсть.

— Не может быть!

— Да! – рявкнул Акер. – Он принял идола за смешную такую плевательницу. Ну и харкнул в черепушку, и тут эти изуверы в меховых штанах поднимают такой рев, что за десяток лиг слышно. Пришлось нам схватиться за мечи и подраться чуть ли не со всем проклятым селом. Бегильна прикончили, а мне удалось дать деру.

— А этот? – Грайф кивнул в сторону скорчившегося на земле Гранта. – Что ты собираешься с ним делать?

Акер отрезал еще мяса.

— Ничего я с ним делать не собираюсь. Он просто оказался рядом, вот я и захватил его с собой, чтобы тащил окорока. Мне хотелось, чтобы рука с мечом оставалась свободной. Собственно, я даже не знаю, кто он такой. – Он ткнул Гранта здоровенным, дюйма три длиной, пальцем под ребра. – Эй, ты вообще кто?

Грант с трудом открыл один глаз, пытаясь собраться с мыслями.

— Меня зовут Грант О’Рейли, я студент Колумбийского университета. Я просто… просто стоял… когда…

Он запнулся, пробуя описать, что с ним случилось, и голова снова упала на грудь. Прыщавый парень лет шестнадцати, до этого державшийся позади, метнулся вперед, крича:

— Вы слышали? Студент! Студент–маг, вот кто он такой! Я перережу ему горло, выпью кровь, заберу одежду и…

Схватив Гранта за волосы, парень закинул его голову назад и достал видавший виды кинжал. Акер сильным пинком повалил юнца в снег.

— Ты будешь делать только то, что я тебе велю: таскать вещи и готовить еду. Оставь его в покое. Даже если это студент, он умеет драться, в отличие от тебя.

Парень попятился, шмыгая носом, потирая ягодицу и бросая зловещие взгляды на Гранта. Тот не обращал внимания – он уже засыпал.

Всю ночь в обрывках сновидений ему являлись картины бегства и сражения с толпой, в которые вплеталось услышанное от Акера Амена. И постепенно, словно парализующий душу холод, приходило понимание, что эти люди разговаривали и поступали так, словно иного образа жизни отродясь не вели и никогда не допускали возможности его существования. Каким бы образом ни оказался здесь Грант, его мир – мир денег, кондиционеров, теплых постелей, быстрых автомобилей, полиции и медицинской помощи – теперь невероятно далек, может быть, он на другом конце Галактики, и вряд ли есть шанс туда вернуться.

Воспоминания о цивилизации и комфорте, как и надежда на спасение, постепенно угасали, пока не стали казаться лишь несбыточными фантазиями.

Юнец залил костер водой, и шипение пробудило Гранта от тяжелого сна.

Снова шел снег.

Грант чувствовал себя полностью разбитым. Все мышцы страшно болели, члены онемели настолько, что он едва мог пошевелиться. Он лежал лицом к огню, а спина окоченела, ноги были мокры, из носа текло. Сев у дымящегося кострища, Грант попытался собраться с мыслями. Возможно, он в каком-нибудь диком уголке, на Аляске или в Гренландии. Возможно…

Обхватив руками колени и опустив на них подбородок, он уставился на изуродованные туфли. Для него это была не просто обувь, а символ, продукт цивилизации, элемент упорядоченного мира. Одна безумная ночь – и этого мира не стало, а вместе с ним исчезли безопасность и комфорт. Туфли превратились в лохмотья, сквозь которые виднелась синяя кожа – его собственная. Утерев нос рукавом пиджака, он горько всхлипнул.

Все так же падали со свинцово–серого неба белые хлопья, издавая едва слышный шелест. Грант встряхнулся, сбросив со спины снег. Вдруг стало ясно, почему погасили костер – его оставили одного.

Забыв о боли и усталости, вновь охваченный желанием выжить, он вскочил на ноги, оскальзываясь в грязной жиже. Поляна была пуста.

— Акер! – закричал Грант срывающимся от ужаса голосом. – Акер Амен! Э–э-эй!

Казалось, будто он кричит в море птичьего пуха. Обежав вокруг поляны, Грант заметил ведущие за деревья следы. Отпечатки ног были свежими, но их уже заметало. Грант пошел по следу, зная, что это его единственный шанс выжить в холодной глуши. Акер наверняка ему поможет, должен помочь. Впервые Грант понял, насколько беспомощен он сам. Если не найдет людей, к ночи он будет мертв.

Он продирался через лес, то и дело спотыкаясь и падая. Добравшись до небольшого подъема, понял, что оказался на той же колее, которая привела ночью к поляне. По склону вдали поднимались три нечетких силуэта. Услышав его крик, люди остановились. Грант бросился к замыкавшему группу Акеру.

— Вы не можете уйти… а меня бросить! Возьмите с собой!

Акер Амен поправил пояс с мечом и равнодушно взглянул на Гранта.

— Зачем?

Грант раскрыл было рот, но не смог придумать, что сказать. Ответа на сокрушительный вопрос просто не существовало. Зачем этим людям ему помогать? Он понимал, что апеллировать к человечности или дружбе совершенно бесполезно. Здешнее общество основано на иных принципах. Мысли лихорадочно сменяли друг друга. Предложить помощь самому? В бою от него проку не будет, минувшая ночь ясно показала Амену, что воинских навыков у чужака нет. Впервые за свою двадцатипятилетнюю жизнь Гранту захотелось променять ум на силу и позабыть о том, что он цивилизованный человек.

Но пусть он и слаб, все равно может пригодиться.

— Я понесу ваши вещи…

Грант умолк, заметив, что у Акера и Грайфа, кроме оружия, ничего нет, если не считать увесистых поясных кошельков. Акер ответил на его немой вопрос, ткнув пальцем в сторону.

Пробегая мимо парня, Грант был настолько охвачен паникой, что не заметил его ношу. Теперь же он увидел гигантский тюк, увешанный котелками, мешками и свертками и увенчанный краденым окороком. Этот чудовищный груз отнимал у юнца все силы; сейчас он сидел на пригорке, тяжело дышал и злобно глядел на чужака.

Носильщик в маленьком отряде уже был.

Акер Амен повернулся и двинулся дальше, но внезапно остановился, наклонив голову. В то же мгновение Грант услышал отдаленный рокот, похожий на приглушенный барабанный бой.

— Всадники! В лес! – крикнул Акер, бросаясь в кусты. Грант ошеломленно замер, оказавшись на пути Грайфа; тот столкнул его в глубокий снег и скрылся за деревьями.

Носильщик не успел покинуть дорогу до того, как появились всадники. Гранту удалось разглядеть лишь одного из них – женщину с длинными развевающимися светлыми волосами и в золоченом нагруднике, – когда они вылетели на дорогу. Издав хриплый вопль, женщина наклонилась в седле и с размаху нанесла удар мечом. Юнец упал точно подкошенный, сорвавшийся окорок полетел в одну сторону, голова убитого – в другую. Из перерубленной шеи хлынули струи густой крови, окрашивая снег в алое.

Двое воинов вновь появились на обочине, выкрикивая проклятия вслед всадникам. Издали донесся звонкий девичий смех, и ругательства зазвучали громче. Грант выбрался из холодных объятий снега, торопясь стряхнуть с себя налипший, прежде чем растает.

— Эй, ты… Грант О’Рейли! Все еще хочешь идти с нами? Нужно, чтобы кто-то тащил барахло.

Акер и Грайф расхохотались, колотя друг друга по спине. Грант счел их шутку самой безвкусной из всех возможных. И все же он с трудом скрывал облегчение и радость – смерть юнца, пусть и безвременная, давала ему единственный шанс выжить.

Он стащил лямки с неподвижного тела, пытаясь не смотреть в полные укора глаза отрубленной головы, и уже собирался взвалить на плечи тюк и двинуться дальше, когда Акер напомнил ему, что в этом жестоком мире главное – выживание.

— Можешь забрать и его одежду. Если, конечно, не хочешь остаться в том, что на тебе.

Перебарывая брезгливость, Грант последовал совету, пока Акер Амен и Грайф ждали, прислонившись к дереву и обмениваясь замечаниями. Снегопад ослаб, а затем и вовсе прекратился, пока Грант раздевал посеревший труп, снимая шкуры, державшиеся на ремнях и шнурках, и куски грязной ткани, которую тут же отшвырнул, заметив черные точки разбегающихся вшей.

Акер Амен нетерпеливо переступил с ноги на ногу, скрипнув кожей доспехов.

— Давай быстрее.

Трудно было разобраться с замысловатыми одеяниями, но в одной большой шкуре имелся вырез посередине, а когда Грант просунул в дыру голову и опоясался кожаным ремнем, с которого свисал кинжал, получилось неплохое пончо, защищавшее от холодного ветра. Внезапный зуд дал знать, что в шкуре есть и другие обитатели, но сейчас это мало беспокоило Гранта. Почувствовав себя несколько лучше, он сел на снег и сбросил с посиневших ног раскисшие туфли, шипя от боли при каждом прикосновении, а затем обулся в неуклюжие сапоги, едва сдержав ругательство.

Сапоги оказались теплыми и на удивление мягкими внутри. Грант встал, слушая, как они поскрипывают. Он понял, что это маклаки, мягкая кожаная обувь, набитая сеном, – такую носили эскимосы. В ней было куда удобнее, чем в туфлях, хотя все равно казалось, будто демоны ада вонзают ему в ноги раскаленные иглы.

Рядом с трупом на снегу лежали тряпки разной формы и величины. Неуверенно рассмотрев их, Грант намотал одну на шею вместо шарфа, а другой, широкой посередине и узкой на концах, обвязал голову на манер женского платка. Судя по хохоту Акера и Грайфа, предмет имел иное предназначение, но, по крайней мере, он не даст замерзнуть ушам.

Акер повернулся, намереваясь идти дальше. Бросив остальные тряпки возле голого безголового тела, Грант взялся за тюк.

Тот оказался достаточно тяжелым, но решение пришло быстро. Грант встал на колени и просунул в замерзшие лямки руки, а затем стал перебирать ими по стволу молодого деревца, пока не смог полностью выпрямиться, приняв вес на ноги.

К нему вернулась способность трезво рассуждать, которой он был лишен еще полчаса назад, изнывая от стужи. Холодно было и сейчас, но он мог двигаться и думать, мороз уже не сковывал его разум, и от физических усилий становилось теплее. Грант огляделся, ища поддержки, но Акер и Грайф успели скрыться в безмолвном заснеженном лесу, оставив лишь двойную цепочку следов.

Шатаясь под объемистым грузом, но уже гораздо меньше боясь, он пошел на приглушенные голоса.

IV

Ему пока не угрожала никакая опасность, у него было свое место в отряде, работа согревала, ноги уже не так сильно болели. Впервые за все время пребывания в этом мире он почувствовал, что желудок пуст. На ходу отрезал кусок окорока и сунул в рот, который сразу же наполнился слюной. Вскоре по телу разлилась приятная сытость. Грант наелся до отвала, хотя, не будь он так голоден, окорок наверняка показался бы ему несъедобным. Никогда еще на своей памяти он не пропускал подряд три приема пищи и не тратил столько сил разом. Поэтому жесткое, плохо прокопченное мясо показалось настоящим лакомством.

Гранта несколько озадачивали его собственные ощущения. Судя по тому, что он знал о себе и о своем здоровье, сейчас он должен падать с ног от усталости или вообще умирать, а не радоваться простой возможности поесть, не наслаждаться ослепительной белизной снега. Ему говорили, что он слаб здоровьем, что следует избегать перегрузок и лишних волнений, но вряд ли больной человек смог бы вообще поднять этот чудовищный тюк. Грант поднял его, потому что перед ним стоял выбор: или нести, или распрощаться с жизнью. Каждый шаг требовал огромных усилий, но, вероятно, напряжение помогало работать мышцам, а боль объяснялась лишь их долгим бездействием.

Почему он вообще считал себя инвалидом?

Потому, что это ему внушала мать, и потому, что у него бывали приступы.

Оскальзываясь и хватаясь за кусты, он шел по следам, которые тянулись вдоль насыпи и уводили влево, вдоль русла высохшей реки.

Это русло было настоящим кошмаром для человека, не имевшего опыта хождения по зимнему лесу. Прячущиеся под снегом корни цеплялись за ноги, ветви били по лицу, сбрасывали свой груз на голову. Гранту вспоминались эпизоды из романов Купера, в которых искусные охотники бесшумно пробирались по чаще, – и как же он завидовал литературным героям, как жалел, что сам – не один из них! Вот бы ему ходить беззвучно, по–индейски, и не уступать Акеру Амену в силе!

Гладкие подошвы маклаков скользнули по склону, и Грант позорно растянулся на снегу. Пришлось искать опору, чтобы встать, и он потерял немало минут, прежде чем смог двинуться дальше. Грант О’Рейли относился к падениям и ушибам без прежнего страха за здоровье – его гнала вперед злость на собственное нетренированное, изнеженное тело. Нужно догнать Акера Амена и Грайфа, доказать им, что он вовсе не бесполезный увалень.

Но они постоянно ускользали, хотя иногда он слышал впереди голоса. Проходили часы, и Грант вспоминал, как нежно мать заботилась о нем, как просила избегать ненужных волнений и держаться подальше от других детей. Почему он ей верил?

Наверняка виной всему были припадки, лишавшие способности соображать и двигаться. Но теперь, когда все мышцы пылали огнем, когда приходилось работать на износ, он вовсе не чувствовал себя больным. Вчера он очутился на волосок от смерти, испытал страх, какого еще ни разу в жизни не испытывал, – и при этом не было приступов, не было даже просто болезненных ощущений. Более того, ему казалось, что все его чувства обострились, а разум обрел невероятную ясность. В чем же причина прежних недомоганий?

Оскальзываясь на очередном коротком спуске по речному руслу, Грант оперся о берег и тут же свалился на бок – рука ушла в снег, что засыпал кусты и придал им вид твердой почвы. И пока он лежал неподвижно, к нему как будто пришел ответ. Язва желудка в порядке вещей для деловых людей, ведущих сидячий образ жизни и часто подвергающихся стрессам. А дети куда больше нуждаются в физической активности, чем взрослые. Так что, скорее всего, причиной его болезни стала излишняя заботливость матери.

Разозленный подобными мыслями, Грант выкарабкался из кустов и, пошатываясь, вышел на яркий свет зимнего солнца. Скрежеща зубами, он двинулся по следам неуловимых Акера и Грайфа. Он докажет матери, что вполне способен стать таким же дикарем, как эти люди, и напрасно она пыталась сделать из него изнеженного, хилого белоручку.

Похоже, с горечью подумал Грант, воины слишком меня презирают, чтобы идти рядом.

Но они, конечно, знают, что носильщик плетется следом – его топот и треск ветвей слышны далеко.

Уловив хруст сучка впереди и бормотание, он прибавил шагу. Если удастся нагнать воинов, он попросит о передышке. Выбравшись из сухого русла на невысокий берег, Грант обнаружил сломанную ветку, но наверху никого не оказалось – лишь отпечатки ног. Спутники потоптались на месте, будто о чем-то споря, а затем двинулись дальше.

Грант последовал за ними. Лес стал реже, земля ровней, и теперь можно было идти быстрее, не оступаясь. Выйдя на широкую поляну, он успел увидеть двоих воинов, скрывающихся в лесу на противоположной стороне. Он попытался радостно закричать, но получился лишь слабый хрип.

Который, однако, был услышан. Из зарослей позади Гранта раздался грозный рык.

В этом рыке слышалась звериная сила, и у Гранта душа ушла в пятки. Из зверей, известных ему, ни один не мог так рычать – и не было никакого желания поближе познакомиться с такой тварью. Грант что было духу побежал через поляну. В зарослях за его спиной трещали ветки. На середине поляны он оглянулся, и это было его ошибкой. Споткнувшись, он растянулся на снегу и не смог собрать силы и подняться, даже когда зверь выскочил из леса.

На первый взгляд тварь походила на черного кенгуру, но на самом деле не имела с ним ничего общего, кроме мощных задних лап. Передние лапы, короткие и толстые, заканчивались кривыми белыми когтями. Вытянутая морда напоминала волчью, но была увенчана подвижными ушами с кисточками, как у рыси. Голова чутко поворачивалась во все стороны, пока зверь не остановил свой взгляд на Гранте. Чудовище снова рыкнуло, показав два ряда острых зубов, и атаковало.

Грант попытался вытащить кинжал, глядя на несущегося к нему по снегу зверя. Снять оружие с пояса удалось, но как отбиваться им от монстра, чьи когти длиннее этого клинка?

Покрытые черной шерстью лапы ударились оземь в шести футах от Гранта, зверь подобрался для последнего прыжка. Грант увидел крошечные зеленые глазки, стекающую с зубов на темный мех слюну.

Внезапно послышался глухой звук – как будто топор вонзился в дерево. Между глазами твари появилось оперенное красное древко. Лапы дернулись, громадное тело завалилось на бок, наполовину утонув в снегу.

Грант еще несколько мгновений ошеломленно смотрел в потускневшие глаза, затем быстро огляделся. Лес безмолвствовал, он казался совершенно безжизненным. Гранта вдруг начала бить сильнейшая дрожь – после тяжелого перехода навалилась усталость пополам с запоздалым страхом смерти. Чаща была полна неведомых черных чудовищ и несущих гибель стрел.

Грант с трудом поднялся на ноги, сражаясь с весом тюка, – отчего-то казалось, будто на плечи ему давят тяжелые лапы, – и, спотыкаясь и крича, побежал напролом через лес. Он наверняка врезался бы в дерево, если бы его не остановила чья-то сильная рука.

Он пытался вырваться, вопя от ужаса, и в конце концов освободился от ноши. Удара в лицо Грант не почувствовал, лишь осознал вдруг, что сидит на земле, а перед глазами рассеивается красный туман.

Потом он увидел стоящего над ним Акера Амена и понял, что жизни ничто не угрожает. Его, лишившегося последних сил, снова затрясло.

Сердито глядя на Гранта, Акер Амен дал ему крепкого пинка.

— Что за шум? Твои вопли, должно быть, слышали в Плачущих горах.

— Зверь, – тяжело дыша, выдавил Грант. – Никогда такого не видел. Черный, большой, с большущими когтями и длинными задними лапами. Он хотел…

Похоже, приметы чудовища были знакомы Акеру. Наполовину вытащив меч, он вгляделся в заросли.

— Проклятье! По нашему следу идет берлокот. За тобой охотится…

Побледнев, Грант поспешно отверг это предположение.

— Нет, его убила стрела… Отличный выстрел. Но я не видел, откуда она прилетела.

Он лежал на земле, давая телу отдохнуть от тяжкого бремени. Акер Амен, лесной житель, наверняка мог справиться с любым зверем. Перед глазами Гранта вдруг застыли ноги в меховой обуви, а затем донесся шепот воина:

— Какого цвета была стрела?

— Красного.

Подняв голову, Грант увидел внезапно проступивший на лбу Акера пот. Воин медленно взялся слегка дрожащей левой рукой за рукоять меча и извлек его из ножен полностью.

— Мы пришли с миром и уйдем с миром! – Его голос звучал громко и подчеркнуто спокойно. Казалось, будто Акер обращается к деревьям. – Мы не враги праведникам Алькахара, мы готовы пройти испытание.

Держа меч кончиками пальцев, Акер осторожно воткнул его в снег. Сделав вежливый жест, он отошел в сторону и прошипел Гранту:

— Поднимайся, безмозглый чужеземец! И не спеши. Очень аккуратно положи свой кинжал.

Грант подчинился, а когда поднял взгляд, увидел выходящих из-за деревьев людей.

V

Они шли со всех сторон – мужчины в черных плащах с капюшонами, у каждого длинный красный лук за спиной и пучок алых стрел за поясом. Их движения были бесшумны – громче падает осенний лист, – а лица напоминали лица мертвецов: серые, бескровные, со сверкающими в темных провалах глазами.

Грант попытался прочитать в этих глазах какие-то чувства, но если таковые и были, души их обладателей давно умерли, сгнили и высохли. Как будто он смотрел в лица мумий.

Спокойный голос Акера Амена словно развеял дурной сон:

— Я померяюсь с вами силой, а мой товарищ померяется… – Он бросил презрительный взгляд на Гранта и пробормотал: – Чем ты вообще владеешь, черт бы тебя побрал? Мечом, кинжалом, дубинкой, луком?

Грант вспомнил, что обладает навыком, который может пригодиться в этих первобытных краях. В колледже он занимался стрельбой из лука – видом спорта, который считается легким. Внезапно он услышал свой дрожащий голос:

— Пожалуй, возьму лук, если только…

— Мой товарищ померяется с вами меткостью, – громко произнес Акер. – Кто примет мой вызов?

Ответа не последовало, но вперед шагнул высокий человек в черном, снимая с плеча лук и вытаскивая из-за пояса стрелы. Он откинул капюшон и показал голову, безволосую, гладкую, с безучастным выражением лица – голова статуи с каменными глазами.

Акер сбросил на снег оружие и доспехи. Теперь он выглядел куда моложе и гибче, и Грант устыдился: ведь это, в сущности, его ровесник, а какая у него сила, какие навыки, какой жизненный опыт! Воин разминал мышцы, ощупывая противника оценивающим взглядом.

Остальные молчали, будто набрав в рот воды. В заснеженном лесу царила тишина, лишь где-то зашуршала еловая ветка, сбрасывая свое белое бремя.

Двое слегка наклонились вперед, а затем, словно жалящая змея, высокий в темном плаще метнулся к Акеру, целя растопыренными пальцами ему в лицо. Столь же молниеносно воин отбил его руку, словно отмахиваясь от насекомого, и ударил в ответ кулаком. Но выпад высокого был лишь уловкой – практически одновременно ударила другая рука, способная прикончить кого послабее. Акер охнул от боли, и его кулак скользнул по ребрам противника, развернув того в сторону. Короткий и яростный обмен ударами закончился, когда противник подсек ноги Акера. Падая, воин с кошачьей ловкостью вцепился во врага, опрокинул его и тяжело приземлился сверху.

Незнакомец в плаще сумел подняться на ноги вместе с повисшим на его спине Акером. Оба снова упали, вздымая клубы снега, и жилистые пальцы высокого потянулись через плечи Акера, ища глаза. Воин уткнулся лицом в спину противника, пряча глаза в складках капюшона, и слегка изменил позу. Мышцы его рук напряглись, рубаха начала рваться на плечах.

Несколько мгновений они лежали неподвижно, но при этом напрягали все силы. Засыпанные снегом, единоборцы напоминали мраморную скульптуру. Внезапно раздался негромкий звук, напоминавший треск сухой ветки, и Акер, тяжело дыша, поднялся на ноги, оставив на снегу бездыханное тело со сломанным позвоночником.

Грант испуганно огляделся вокруг, но зрители оставались бесстрастными, не выказывая ни скорби по погибшему товарищу, ни желания отомстить.

Неожиданно кто-то сунул в руки Гранту лук и шесть стрел. Он тупо смотрел на оружие, пока не услышал яростный шепот Акера Амена:

— Стреляй, придурок! Попади во что-нибудь маленькое. Их человеку придется стрелять так же метко.

С тяжело бьющимся сердцем Грант сунул пять стрел за пояс и положил одну на тетиву. Лук показался чересчур тяжелым и неприкладистым. Неплохо бы сделать несколько пробных выстрелов, но такой возможности, конечно же, у него не было. Руки все еще дрожали, но Грант надеялся, что сумеет натянуть тетиву. Оглядевшись, он заметил белый шрам на темном стволе высокого, похожего на дуб дерева – вполне подходящая мишень.

Тетива была очень тугой. С немалым трудом Грант оттянул ее на всю длину стрелы и отпустил – с ужасом увидев, что промахнулся на целых шесть футов.

Стрела продолжала полет, снижаясь, и ударилась о дерево десятью ярдами дальше, угодив в короткий побег и пригвоздив его единственный лист к коре. Будь это мишенью Гранта, он счел бы свой выстрел отменным, с учетом большой дистанции.

Люди в плащах повернулись, следя за полетом стрелы, и не увидели, как он вздрогнул, переживая свой промах. Уже в следующий миг постарался вести себя как ни в чем не бывало, несмотря на гневно сдвинутые брови Акера. Воин понял, чего стоит Грант как стрелок.

К Гранту подошел один из праведников Алькахара и откинул свой капюшон. Череп был гладко выбрит, бледную кожу усеивали крестообразные ранки. Они располагались на равных расстояниях, и Грант с содроганием понял, что незнакомец нанес их себе сам.

Послюнив палец, праведник узнал направление ветра и расставил ноги пошире. Несколько мгновений он оценивал расстояние и мишень, затем молниеносно натянул тетиву и отпустил ее. Стрела пронеслась алым размытым пятном на фоне свинцового неба, взмыв, а затем спикировав. Она ударила в стрелу Гранта и расщепила ее пополам.

— Робин Гуд, – насмешливо пробормотал Грант, хотя у него внутренности сжимались от страха.

Теперь противнику предстояло стрелять первым, и Грант не надеялся, что ему удастся превзойти такого меткого и уверенного в себе стрелка, как этот человек с ранками на голове.

Противник наложил на тетиву новую стрелу и постоял в расслабленной позе, пока один из его товарищей что-то высматривал в низкорослом подлеске.

Кто-то выдернул стрелы из-за пояса Гранта. Обернувшись, он с удивлением обнаружил рядом Акера, который сосредоточенно разглядывал стрелы, склонив голову набок.

— Похоже, тебе дали кривые. Ну-ка, ну-ка…

Он еще ниже склонился над стрелами, и что-то блеснуло в его руке. Прикрывая одну стрелу остальными, Акер натирал ее чем-то светящимся и шептал. Грант сумел разобрать слова:

— Пусть остер твой будет глаз, попадешь ты в цель сейчас…

Выпрямившись, Акер протянул стрелу Гранту:

— Бери. Вроде эта самая прямая.

Взглянув на нее, Грант не удержался от улыбки. Варвар пытался ему помочь, как умел. Акер нацарапал на плоском металлическом наконечнике изображение глаза, покрыл его краской и даже пробормотал над ним заклинание. Крошечный зеленый глаз смотрел на Гранта в ответ.

А потом глаз медленно моргнул и посмотрел в сторону.

Грант вздрогнул и едва не выронил стрелу, с нарастающим ужасом осознавая, что древко слегка шевелится в его руке. Острие дергалось туда–сюда, словно нос взявшей след гончей.

В кустах послышался какой-то шум, и Грант перевел взгляд, радуясь возможности отвлечься. В тускло–серое небо взмыла вспугнутая стая маленьких, но жирных птиц. Противник Гранта натянул тетиву и плавно ее отпустил. Свистнула красная стрела, и одна птица рухнула наземь, пронзенная насквозь. Взгляды всех обратились к Гранту.

Как будто он и сам теперь смотрел на себя со стороны. Стрела легко улеглась на лук, который изогнулся словно по собственной воле. Грант даже не успел толком прицелиться, как его пальцы отпустили тетиву, и стрела понеслась ввысь.

Дальше произошло нечто необычайное – стрела повернулась на лету и пронзила бегущую по ветке белку. Грант потер глаза, убеждаясь, что ему не померещилось, а когда снова поднял голову, стрела торчала из ветки вместе с насаженными на нее тремя тельцами. Он победил со счетом три – один.

Послышался жуткий, нечеловеческий вопль – в нем будто слились крик раненой кошки, надрывный вой койота и трубный рев слона; ко всему этому примешивались рыдания, плач и проклятия. Люди в черных плащах выли, запрокинув головы и широко, по–звериному, разинув рты. Грант упал на колени и закрыл глаза руками, ожидая, что на него обрушится град стрел.

Вой внезапно смолк. Осторожно убрав руки от глаз, Грант увидел, что поляна опустела, лишь кое–где еще шевелились кусты. Мертвеца унесли. О присутствии праведников Алькахара напоминали только его отчаянно бьющееся сердце и крепко сжатые в побелевших пальцах лук и стрелы.

Акер Амен тоже почувствовал ужас, которым был наполнен их последний вопль. Он вынул меч из снега и, бурно ругаясь, вытер клинок досуха. Грант подошел к брошенному тюку и без сил опустился на него. Свой поток брани Акер обрушил на Гранта:

— Безмозглый, криворукий, тупоголовый недоносок! Не учини ты суматоху с берлокотом, эти алькахарские маньяки нас вообще, может быть, не услышали бы. Мало того, из-за твоей отвратительной стрельбы мне пришлось потратить хорошее климейское заклинание! Гррр… – Ругань сменилась гневным рычанием.

Застегнув на себе доспехи, Акер собрался было уйти, но остановился, яростно глядя на Гранта, который устало и без особого энтузиазма пытался поднять тюк.

— А ну, вставай! Нужно выбраться из леса дотемна.

Акер не сказал, почему нужно, но Грант и не нуждался в объяснениях. Он уже был сыт по горло лесными приключениями. Подняв руку, в которой сжимал лук и стрелы, он вопросительно посмотрел на воина.

— Оставь себе, – буркнул Акер. – Считается, что ты их выиграл.

Грант сразу ощутил, как обретенное оружие придает ему уверенности. Он снял с лука тетиву и сунул его вместе со стрелами в тюк, после чего взвалил гигантский груз на плечи и нагнал Акера у края поляны, на ходу поправляя ношу.

Внезапно он понял, что с ними нет Грайфа, причем уже давно.

— Где Грайф? – прохрипел Грант.

— Мы были на тропе, когда я услышал твой шум и вернулся. Должно быть, он ушел вперед и ждет нас. – Затем Акер добавил, словно произнося мрачную молитву: – Если достаточно далеко ушел, он им не попадется.

Пять минут спустя за поворотом тропы они увидели Грайфа, который лежал ничком, вытянув руку и вонзив пальцы в снег, – чудовищная подушка, утыканная столь же чудовищными красными иголками. Из его спины и ног торчало не меньше двух десятков стрел.

— Дурак. Видимо, пытался бежать. – Акер обошел тело по широкой дуге, таща за собой Гранта. – Не приближайся к нему, иначе будешь выглядеть так же. Мертвецы для алькахаров – величайшая ценность, – проворчал он и добавил: – Их едят.

Едва усаженный стрелами труп скрылся из виду, Грант оперся о дерево, чтобы расстаться со съеденным недавно мясом.

VI

Они шли еще несколько часов. Акер злился и подгонял Гранта словами и пинками, но в конце концов сдался и зашагал медленнее, то и дело неслышно уходя вперед, чтобы разведать дорогу.

Уже в сумерках они приблизились к краю леса. Деревья внезапно закончились у обрыва – отвесной гранитной стены, вдоль которой нитью извивалась тропинка; в одном месте она расширялась в зеленый, поросший деревьями уступ, а затем снова сужалась. Внизу простиралась долина, покрытая полями и лугами, а вдали поднималась полоска дыма – там явно жили люди.

Акер и Грант двинулись по тропе, покинув лес праведников Алькахара.

Дорога была не столь опасной, как казалось издали, – похоже, ее проторили много веков назад, но по ней все еще можно было пройти, а на самых сложных спусках были вырублены ступени. Свежий ветер сдувал с идущих снег, и Грант сосредоточился на том, чтобы удержать равновесие, не потерять тюк и не свалиться с крутого обрыва.

На полпути вниз встретилась небольшая пещера. Ее стены были закопчены, в снегу виднелись головешки, – видимо, путники останавливались здесь нередко. Пока Грант со стоном освобождался от клади, Акер прошел вперед, к поросшему деревьями уступу, и оттуда прилетели звуки разрубаемой древесины. Длинный меч годился для многих целей.

Стоило остановиться, как тяжело доставшееся тепло сразу же улетучилось. Грант запрыгал на месте, дуя на онемевшие пальцы.

Вскоре вернулся Акер с охапкой сухих веток. Утоптав небольшую площадку возле стены, где камни скрывали свет костра, он уложил хворост конусом, настрогал горку щепок и извлек из кошелька металлическую коробочку. Грант решил, что там кремень и огниво, но, к его удивлению, Акер вытряхнул на ладонь оранжевую ящерку. Вялое от холода существо медленно приподняло веко, затем, явно недовольное, снова закрыло глаз и попыталось свернуться в клубок. Акер расшевелил питомицу пальцем и придвинул к ней пучок стружки. Похоже, необычное угощение обрадовало рептилию: вновь открыв глаза, она жадно проглотила древесину. Акер отколол несколько щепок подлиннее, величиной с зубочистку.

Грант страдал от холода, не видя никакой связи между игрой с питомицей и разжиганием столь желанного огня. Ящерка, поужинав, снова вознамерилась заснуть. Акер поднес ее поближе к горке щепок и сдавил хвост. Рептилия возмущенно закатила глаза и изрыгнула огненное облачко. Акер сунул ее обратно в коробку и подул на занявшийся хворост.

Грант почувствовал, как у него отваливается челюсть. Вспомнилось, что в сказках он читал про подобное существо – мифическую ящерицу, питающуюся огнем.

— Саламандра! – пробормотал он.

— Угу, – буркнул Акер, продолжая раздувать костер. – Весьма полезная зверушка.

С заходом солнца снегопад прекратился, ветер утих. Костер шипел и трещал, отбрасывая мягкий свет на каменную стену. В животе у Гранта довольно урчало. Он выковырял кусочек хряща из зубов грязным пальцем, удивляясь своему отменному самочувствию. После тяжелейшего перехода он наслаждался отдыхом, прихлебывая кислое вино из заплесневелого кожаного бурдюка.

Открыв коробочку с саламандрой, он подразнил существо веткой. Рассерженная ящерка плюнула красным огнем, но Грант вовремя успел убрать пальцы. Чтобы успокоить ее оскорбленные чувства, предложил несколько вкусных щепочек. Ящерка с удовольствием сжевала дерево и выпустила из ноздрей струйку дыма.

Маленькая саламандра символизировала все свалившиеся на него хлопоты. По законам реальности она просто не могла существовать – как и эти странные люди с их невообразимыми обычаями, как берлокот, как магия, которую применил к стреле Акер. Либо Грант свихнулся и этот мир – лишь порождение его больного рассудка, либо его каким-то невероятным образом перенесло сюда из его собственного мира, где бы ни находилось это «здесь».

— Акер, что это за страна?

— Тер–Клосскрасс, независимое свободное государство тирана Хельбиды, Натунланд. А в чем дело – ты заблудился, что ли?

— В каком-то смысле. – Грант возобновил чистку зубов ногтем.

Названия ничего ему не говорили. Названия… Они совершенно не похоже на английские, но ведь Акер изъясняется на превосходном английском. Ну, может, и не на превосходном, а на примитивном. Возможно, в этом и кроется ключ к разгадке.

— Акер, как так получается, что ты говоришь на отменном кстилпорфе… в смысле, хииопмерте…

Грант замолчал, утирая со лба внезапно выступивший пот. Акер, точивший меч, поднял слегка удивленный взгляд.

— Как так получается, что я говорю… на чем?

Грант очень хорошо понимал, что за вопрос ему хочется задать. Английский язык, язык наших отцов, Шекспир, литературные курсы в Колумбийском университете. Английский язык. Нужно лишь произнести помедленнее… АНГЛИЙСКИЙ!

— УЗКИННП!

— Дай-ка лучше бурдюк с вином. Похоже, тебе нужно поспать.

— Нет–нет, Акер, погоди! Ты никогда не слышал про… мою страну? Ее столица – Ртиидбкс, я живу в… – Грант этого не произносил, не хотел этого слышать. Он понял, что выговорит нечто чудовищное, нисколько не похожее на «Нью–Йорк». Что это, амнезия? Тут его осенило: а что, если это вовсе не английский? – На каком языке мы разговариваем?

— На верхненатунском, разумеется. Ты что, дурак? Или прикидываешься, будто не знаешь, как называется твой родной язык? Я же знаю, ты тут родился – у тебя нет акцента, как у меня. – Он гулко ударил себя кулаком в грудь. – Я из племени ининов. Меня украли работорговцы, когда я был мальчишкой. Потом я их убил и стал свободным воином. Тогда я и научился натунскому, но акцент остался. А у тебя его нет.

Грант О’Рейли знал, что родился вовсе не здесь. Теперь он не сомневался, что «здесь» – даже не его родной мир, а какой-то совсем другой, в ином времени и пространстве. Насчет деталей он был не слишком уверен – очень уж давно читал Лавкрафта, – но эта версия казалась наиболее разумной.

Она также объясняла проблемы с языком, а вернее, отсутствие таковых. Он говорил на языке этого мира, но здесь не было его заслуги. Это как если настроить радио на другую станцию: те же лампы и прочие детали, но прием идет на другой частоте, и слова получаются тоже другие. Вот и Гранта словно перенастроили с его родного мира на этот. Лексических соответствий понятиям «английский язык» и «Нью–Йорк» здесь не существовало, лишь абстрактные представления в его мозгу. И все это здорово сбивало с толку.

От вина и тепла у него отяжелела голова. Вытащив из мешка нечто похожее на побитую молью медвежью шкуру, он закутался в нее и лег, но хотелось задать еще один вопрос. Грант поднял голову и открыл глаза.

— Акер, кто были эти люди в лесу?

Воин издал горловое рычание, словно большой кот, и сплюнул в огонь.

— Алькахарские упыри! Проклятие грязных чащоб. Они испытывают всех путников, которые попадаются им в руки, и едят не выдержавших испытания. Это как-то связано с их верой. – Он снова плюнул, словно пытаясь избавиться от неприятного привкуса. – В долине они тоже есть, но завтра мы покинем их землю.

Героическим усилием воли отгоняя сон, Грант завернулся в шкуру так, что наружу торчал только нос, а затем уснул как убитый.

VII

Утром шел дождь. Его струи, сбегавшие над входом в небольшую пещеру, превращались в длинные мокрые сосульки, которые с треском отваливались, уступая голый каменный свод для следующих.

Костер погас, и камень давно остыл. Сырость пробралась сквозь ветхую шкуру, и Грант с трудом открыл глаза, увидев серое рассветное небо. Он попытался снова заснуть, но Акер услышал его шевеление, и меткий пинок угодил в самую чувствительную часть замерзшего тела.

— Встань и разведи костер.

Голос звучал приглушенно, но смысл приказа был вполне ясен. Со стоном Грант выбрался из-под шкуры, размял онемевшие конечности. Саламандра обожгла ему палец, и он в отместку прищемил ей хвост. Найдя в расщелине пещеры полено, уронил его себе на ногу и минут десять ругался. Но все же костер наконец занялся, и Акер Амен, присев возле огня, разогрел ломоть окорока. Грант последовал его примеру, затем снова завернулся в шкуру, радуясь непогоде. О том, чтобы выходить под ледяные потоки, не могло быть и речи. Грант вдруг подумал: а если бы не дождь, смог бы он сейчас поднять тюк и пойти? И тут же ответил себе: да какое там!

После завтрака Акер, напевая воинственную песню, счистил с шипов своей дубины засохшую кровь и волосы, а потом поделился некоторыми воспоминаниями о черепах, которые это оружие сокрушило. Дождь не унимался, и Акер возился с остальным своим имуществом. Слушая связанные с ним истории, Грант решил, что жизнь свободного воина похожа на жизнь бандита. Рассказы Акера были достаточно легкомысленными, но по цивилизованным понятиям казались крайне зловещими.

Подобравшись ближе к огню, Грант плотнее закутался в шкуру. Все мышцы нещадно ныли, и хотя он сам рисковал поджариться, как тот ломоть окорока, его продолжала бить дрожь.

— Ты что, заболел? – Акер пристально посмотрел на него.

Грант отделался ложью, которую сочинил, чтобы оправдать свои неудачи, – хотя сам считал ее более чем наполовину правдой.

— Нет, просто немного не по себе. Слабость. Я… долго был в плену, растерял силы. – Он помолчал, слегка стыдясь, но в то же время радуясь уважительному вниманию Акера Амена, а потом с тревогой добавил: – Не понимаю, почему я весь дрожу. Мне не холодно.

— Кровь застоялась, – небрежно заметил Акер. – Если не будешь двигаться, к утру окоченеешь как бревно. – Усмехнувшись, он потянулся к ветке из уменьшающейся груды хвороста. – Когда сходишь за дровами, немного потренируемся с мечом.

Под протестующий скрип каждого сустава, словно у ржавой куклы, Грант выбрался из-под шкуры и отправился искать топливо. Когда он вернулся, промокший насквозь, Акер приветствовал его ударом подожженной палки и протянул другую, велев защищаться. Воин откровенно забавлялся, нанося Гранту медленные удары и глядя, как тот неуклюже пытается парировать или уклониться.

Так прошел день. Возможно, именно дождь дал Гранту шанс выжить – он шел и на следующий день, который молодой человек провел, попеременно дремля у костра, собирая дрова или слушая с раскрытым ртом добродушные повествования Акера Амена о воровстве, разбое и смерти. Шок от холода и накопившаяся за два предыдущих дня усталость постепенно отпустили, уже не била дрожь, исчезли слабость и онемение в мышцах. Он не помнил, чтобы когда-либо ел столь жадно, пытаясь заполнить мясом ненасытную пустоту в животе.

Уже на утро второго дня мышцы на его ширококостном теле начали расти, с радостью реагируя на долгожданные физические нагрузки. Ужасно хотелось есть и спать, но приходилось собирать топливо для костра и учиться рукопашному бою. Он заработал немало мелких ссадин на голове и шее под громогласный хохот Акера Амена, пока не научился отражать внезапные удары факела. Мало–помалу он осваивал приемы фехтования на мечах. Не привыкшие к подобным усилиям мускулы требовали дополнительного питания.

Вечером второго дня Грант и Акер доели окорок, закусив белкой, которую Грант подстрелил из лука. Дождь прекратился, слышалась редкая капель. Температура воздуха понижалась.

— Завтра уходим, – проворчал Акер, кладя рядом с собой меч.

После дождя на охоту могли выйти ночные хищники.

— Куда пойдем? – донесся из-под теплой шкуры приглушенный голос Гранта.

Акер поднял голову, в глазах блеснуло пламя костра.

— На войну, конечно, куда же еще? Там хорошо. Вино и кровь. Убей или умри. Ведь правда здорово?

Вряд ли он мог бы лучше выразить свою варварскую философию.

— Угу, здорово, – криво усмехнулся Грант. – Жить ради того, чтобы умереть… – И с этими словами он провалился в сон.

Костер затрещал и погас. Слышалось лишь шуршание прелой листвы на деревьях. Облака унес ветер, и на студеном зимнем небе заблистали алмазами звезды.

Утро выдалось ясное и холодное. Грант впервые встал без понукания и, зябко дрожа, развел костерок, оторвав дрова от заледеневшей поленницы. Акер сел и, напевая боевую песню, начал облачаться в доспехи и увешиваться оружием.

Грант посмотрел на Акера, упаковывая содержимое гигантского тюка. Вид орудий убийства и воспоминания о прошедших четырех днях заставили его задуматься. Едва ли стоит опять навьючивать на себя тяжелейший тюк ради того, чтобы попросту убивать или быть убитым. Если расстаться с Акером Аменом, больше не придется тащить этот груз.

Почему-то эта мысль не вдохновила – воин нравился Гранту, да, похоже, он и сам нравится воину; грубое же отношение со стороны Акера являлось по меркам его народа чем-то вроде добродушного покровительства.

Управившись со своим смертоносным арсеналом, воин затоптал костер.

— Пошли.

Грант откашлялся, стоя рядом с мешком.

— Э… Акер, я лучше попробую жить по–другому… В смысле, я не слишком хороший боец. Не гожусь тебе в помощники.

Похоже, его с таким трудом принятое решение не произвело ни малейшего впечатления на Акера. Воин просунул гигантскую руку в лямку тюка и с легкостью закинул его на плечо.

— Что ж, прекрасно, остерегайся только берлокотов. И праведников. В лесу их полно. А если выберешься из леса, не приближайся к крестьянам – они не любят чужаков. Когда ловят беднягу, сажают его в поле на большой острый кол – хорошее получается пугало.

Последние слова удалось расслышать уже с трудом – Акер быстро уходил по тропе. Грант, обладавший богатым воображением, поспешил следом. Обернувшись на его оклик, воин сбросил мешок и при этом даже не замедлил шага. Застонав про себя, Грант накинул лямки на натруженные плечи и с удивлением обнаружил, что груз не так тяжек, как он ожидал. Возможно, причиной тому Акер, весьма рельефно описавший альтернативу совместному походу, но, скорее всего, дело в съеденном до крошки окороке. Гранту показалось, что Акер широко улыбается, хотя виден был лишь его затылок.

Извиваясь среди деревьев, тропа снова вывела их на край обрыва и пошла под уклон, в сторону зеленой долины. У последнего поворота Акер насторожился.

— Попахивает засадой. Пойду гляну, что там внизу.

Грант остановился, взяв на изготовку лук. Акер подполз к краю обрыва и долго смотрел вниз, затем вернулся и, ни слова не говоря, спустился чуть ниже по тропе, за поворот.

Сбросив со спины тюк, Грант расправил затекшие плечи. Внизу как будто ничего подозрительного, все тихо. Но Акер снова вглядывался туда, остановившись на небольшом уступе. Зевнув, Грант машинально повернул голову на какое-то движение справа – и замер, увидев выходящего из пещеры громадного берлокота.

Зверь пока не заметил людей, но Грант видел, как шевелятся его нос и усы – монстр явно принюхивался. Снизу, с тропы, долетел лязг металла. Уши прянули, берлокот одним прыжком перенесся на край обрыва. Акер стоял на уступе двадцатью футами ниже, широкой спиной к хищнику – легкая добыча.

Грант неслышно поднял лук, лапы зверя напряглись для прыжка. Расстояние было малым – звон тетивы и глухой удар стрелы слились в один звук. Кот взвизгнул от боли – стрела пришпилила его переднюю лапу к груди, когда он уже был в воздухе.

Глазам Гранта предстал прекрасный пример рефлексов, необходимых для выживания в этом варварском мире. Едва зазвенела тетива, голова Акера резко дернулась вверх, а услышав вопль кота, великан в кожаных доспехах отскочил назад с мечом в руках, готовый отразить любое нападение.

Если бы кот достиг Акера, меч пронзил бы его насквозь. Однако изменить направление прыжка зверь уже не мог. Рыча, корчась и выпуская когти, он пролетел над воином, зацепился здоровой лапой за край обрыва и с пронзительным воплем сорвался. Затрещали кусты под натиском катящегося тяжелого тела.

Акер вытер рукоять меча, убрал его в ножны и посмотрел на спутника с заметным уважением.

— Неплохой выстрел, Гранто.

И, жестом позвав за собой, двинулся дальше по тропе.

Они осторожно спускались в направлении деревьев, понимая, что где-то рядом мог красться раненый кот. Снова пошел снег, и вскоре все вокруг покрылось белой пеленой. Лес закончился, путники поднялись по насыпи на разбитый колесами телег проселок, который уходил в поля мимо каменного дома с земляной крышей.

Грант с опаской смотрел на дом. Подозрения оправдались, из двери выбежали четверо бородачей, а за ними женщина. Выкрикивая ругательства, они размахивали зловещего вида цепами и косами. Грант попятился, но Акера эти люди как будто нисколько не напугали и не заинтересовали – он спокойно стоял с усталой усмешкой.

Когда орущие мужчины оказались в нескольких ярдах, он выхватил меч и издал жуткий боевой вопль. Клинок лишь раз мелькнул в воздухе, разрубив пополам цепы в руках первых двоих. Несколько мгновений селяне тупо смотрели перед собой, а потом кинулись наутек, вопя уже не грозно, а панически. Не дожидаясь, когда они укроются в доме, Акер повернулся и продолжил свой путь.

Этот инцидент снова напомнил Гранту, сколь ценно здесь искусство владения мечом. Подобрав палку, он замахивался на каждую попадавшуюся по дороге мишень, учился наносить удар с любого угла и точно попадать в цель. Такое занятие позволяло скоротать время, и он вновь ощутил, как обостряются чувства, – то ли благодаря регулярным физическим упражнениям, то ли благодаря окружающей белой равнине, которая могла таить неведомые опасности.

К полудню они остановились у замерзшего ручья и пообедали остатками хлеба, извлеченными из глубин мешка. Акер пробил во льду полынью, и они смешали в полых рогах родниковую воду с вином. Напиток бодрил и утолял жажду; вода казалась газированной и подслащенной. Грант облизнулся, даже не пытаясь понять, как такое возможно с геологической точки зрения.

VIII

Они шли по широкой долине, предпочитая держаться извивающейся дороги, а не пересекать пашни.

Ближе к середине дня зима закончилась.

Вряд ли Грант мог бы описать это иначе. Они брели по щиколотку в снегу, повсюду на землю медленно опускались крупные белые хлопья. Небо впереди прояснилось, а снежный покров внезапно оборвался: дальше теплое солнце освещало бурую дорогу и зеленые поля.

Путники без труда пересекли невидимый барьер, но Грант обратил внимание, что ни одна снежинка пробиться сквозь него не смогла. Те, что приближались, попросту исчезали.

С трех сторон простирался уютный сельский ландшафт, позади осталась стена кружащихся снежинок и зимний холод. Грант ошеломленно огляделся вокруг. Похоже, яркое солнце и теплый ветерок радовали Акера – тот расстегнул воротник и глубоко вдохнул густой запах трав и деревьев.

— Мы приближаемся к войску. Неплохо, когда солнце греет спину. Вот почему я люблю послужить доброму герцогу Дарикусу – он страдает подагрой и терпеть не может холодной погоды. Как здесь говорят, над Дарикусом всегда сияет солнце.

— Хочешь сказать, он вызывает теплую погоду?

— Именно. С помощью заклинания, по слухам им самим и составленного четверть века назад, и оно еще ни разу не подвело. Вокруг него всегда середина лета, какова бы ни была погода в иных местах.

Они поднялись на взгорок, и перед ними простерся зеленый луг, испещренный яркими пятнами палаток и шатров, а также темными силуэтами людей. Большинство из них были облачены в кожаные доспехи или кольчуги, некоторые, в броне из серебра и золота, сидели верхом на шестиногих животных, похожих на лошадей. В гуле лагеря различались громкие приказы, лязг металла и звук рогов. Возле дороги стояла караульная палатка, подле нее отдыхало полдюжины воинов с пиками.

Заметив Гранта и Акера, ближайший заступил дорогу и сонно бросил:

— Остановитесь и представьтесь. Что вам тут нужно?

— Мы свободные воины, готовые служить доброму герцогу Дарикусу.

Удовлетворившись, часовой опустил оружие и крикнул в сторону палатки:

— Эй, капрал, еще парочка хочет к нам присоединиться!

В палатке кто-то зашевелился, из нее высунулась голова молодого человека с длинными закрученными усами. Он окинул взглядом пришельцев, задержавшись на нескладной фигуре Гранта, его бледном лице, светлых волосах и бровях. Уголки капральского рта слегка приподнялись в усмешке.

— Не слишком подходящий материал, но, полагаю, стоит отвести их к герцогу – он готов нанять кого угодно.

Акер метко плюнул в лицо капралу, вытаскивая меч из ножен.

— Верно, сынок, тебя ведь он тоже нанял. Я сражался вместе с добрым герцогом, когда ты еще прятался под мамкину юбку. – Он пошел было дальше, но затем повернулся и добавил, словно идея только что пришла в голову: – Хочешь сразиться?

Капрал утер побагровевшее лицо, открывая и закрывая рот, словно вытащенная из воды рыба, и пригляделся к Акеру. Увидев богатырскую грудь и могучие руки под потертой кожей доспехов, он снова скрылся в палатке. Воины заухмылялись, и двое вызвались сопровождать Акера и Гранта.

Они прошли через лагерь к самому большому шатру – широкому, пестрому. Над входом развевалось знамя – черный кулак в кольчужной рукавице, выжимающий капли крови на белом фоне. Воины отсалютовали пиками флагу. Грант и Акер тоже отдали честь, после чего вошли в палатку.

У стен стояли вооруженные воины. В центре располагались два захламленных стола, за одним сидел худой писарь с испачканными в чернилах пальцами, за другим – старик в золотой короне. Акер шагнул вперед и ударил себя кулаком в грудь.

— Приветствую, герцог. Я пришел, чтобы служить тебе.

— Приветствую. Кто ты и кто это с тобой? – раздраженно спросил герцог, передвинув на подушке забинтованную ступню.

— Акер Амен и раб–копьеносец.

Грант хотел было возразить против своего нового статуса, но тут же сообразил, что Акер наверняка лучше знает, как себя вести, – это доказывала встреча с капралом стражи. Писарь быстро переворачивал листы огромной книги в кожаном переплете. Проведя пальцем по странице, он прочитал выбранную строку:

— Амен, Акер, из племени ининов, мастер меча, опытный топорник, выдающийся воин, владеет кинжалом, дубиной, арбалетом, ятаганом…

— Хватит, хватит! – прервал его сердитый голос доброго герцога. – Два золотых энна в день, добыча для тебя, добыча для раба и трофейное оружие на выбор. Согласен?

— Согласен, – проревел Акер. – Мы будем сражаться насмерть!

Он ударил ладонью по столу, подтверждая, что принимает условия. Добрый герцог тоже хлопнул по столу и поморщился – боль отозвалась в подагрической ступне. Грант подумал, не нужно ли проделать то же самое и ему, но Акер повернулся и вытолкал его из палатки.

Вокруг теперь толпилось еще больше людей, и Грант понял, что это огромная неровная очередь к огромному котлу. Они с Акером поспешили пристроиться. Продвигаясь вперед, Грант обдумал случившееся с ним за последние дни, а затем повернулся к Акеру.

— Ты мне ни разу не говорил, с кем мы собираемся сражаться.

— Какая разница с кем? Я и сам не знаю. Бери еду, ты следующий.

Получив по роговой чашке, наполненной дымящимся варевом, они направились к палаткам, на ходу зачерпывая еду.

— Спроси начальника, – сказал Акер с набитым ртом. – Может, он знает.

— Лучше потом, – ответил Грант, наслаждаясь теплом солнца и аппетитным ароматом мяса, картошки, риса и неизвестных овощей. Философский подход Акера Амена начинал ему нравиться. – А тут не так уж и плохо кормят.

Герцог планировал напасть на некоего тирана Хельбиду. Об этом Гранту рассказал пятый из тех, к кому он обратился, но никто не знал, когда начнется битва, даже сам полководец. Судя по разговорам в лагере, каждый вечер на закате его добрейшество бросал на шелковую ткань пару двенадцатигранных астрологических костей. Пока что кости не предвещали удачной атаки, и воины оставались в лагере – ели и пили, отдыхали и ссорились, а также оттачивали искусство убивать.

Дважды в день все выходили на тренировочное поле. Рядовые бойцы и командиры окружали новобранцев, чтобы те не могли улизнуть, и гнали на поле драться, оглушительно грохоча и вопя. Опытные воины использовали настоящую сталь, начинающим давали деревянные мечи и шесты вместо копий.

Новичкам запрещалось покидать поле, но во всем остальном за ними никто не следил, так что Грант перебрался от копейщиков к группе обучавшихся владению палашом. Рекруты колошматили друг друга, все в поту и синяках, злясь и ругаясь, подгоняемые окриками начальников. Грант быстро понял, что такое плохая защита, снова и снова поднимаясь с пыльной земли. Но он экономно расходовал силы, действовал с умом, запоминал приемы и работал над ошибками, продолжая тренироваться часами даже после того, как большинство обучаемых уходили в лагерь.

За несколько дней, заработав множество разноцветных синяков и шишек, Грант неплохо усовершенствовал технику боя. Акер Амен, проходя мимо после занятий с мечниками, иногда разлучал Гранта с его противником–новичком и, взяв деревянный меч, преподавал болезненный, но полезный урок боевого фехтования.

На пятый день добавился новый элемент. Чтобы развлечь профессиональных вояк, которые обступили поле, выкрикивая ободряющие возгласы и делая ставки, в конце дня учения превратили во всеобщую драку. Обучаемым приказали сражаться до тех пор, пока они не останутся без оружия или не лишатся чувств. Единственное требование – драться один на один – всерьез не соблюдалось. Сломанные кости и выбитые зубы, конечно же, были в порядке вещей.

Несколько крепких парней, судя по всему рекруты из крестьян, внушали ужас всем находившимся в поле; они держались вместе и нападали столь слаженно, что никто не успевал организовать отпор. Вскоре их край поля был завален бесчувственными телами, а остальные старались держаться подальше, образовав широкое пустое пространство. Крепышей возглавлял молодой верзила по имени Сплуг, он валил с ног любого благодаря своему росту, весу и силе.

Грант оборонялся в отдалении, не привлекая к себе внимания, но на этот раз ему было суждено узнать нечто такое, что было скрыто от него всю его жизнь.

Вот и до него дошла очередь – Сплуг с хохотом устремился к нему, явно введенный в заблуждение спокойным видом новичка и его сугубо защитной стойкой. Пуская слюни, крестьянин нанес неуклюжий удар сверху, словно дровосек по полену. Грант легко парировал удар и ткнул противнику под ребра. Разозлившись, Сплуг снова замахнулся, вложив в удар всю свою силу и вес, так что под слоем жира проступили мышцы. Грант удержался на ногах, но ему пришлось отступить. А затем он и вовсе потерял равновесие – под ноги ловко подсунули деревянный меч, один из приятелей Сплуга помог главарю. Сплуг, взревев, с размаху ударил пошатнувшегося противника по голове. Грант попытался ответить, но кто-то сделал ему подножку, а деревянный меч больно ударил по плечу. Верзила снова расхохотался.

В это мгновение Грант почувствовал, что у него начинается очередной приступ. Зазвенело в ушах, сдавило виски, все звуки стали тише. Ну почему именно сейчас?

Друзья окружили Сплуга, похожие словно братья, – должно быть, их набрали в одном селе, где все друг другу родня. Они действовали слаженно – стоило Гранту упасть, и его наверняка втоптали бы в землю. Начальникам не было видно, что происходит. Оставалось только драться.

И вдруг Грант как будто увеличился в размерах. Все вокруг стало маленьким и далеким, деревянный меч в его руке сделался легким как перышко. Он не чувствовал ударов, а те, которые наносил сам, казались простыми тычками. Снова и снова обрушивая меч на тварей, похожих на Сплуга, Грант исполнялся упоительной радости и не ощущал никакого сопротивления. Это происходило словно во сне.

Внезапно все вокруг почернело, а потом он очнулся и обнаружил, что сидит на земле, сжимая руками голову. Над ним стоял командир, задумчиво постукивая по ладони тяжелой дубинкой. Когда Грант поднял взгляд, начальник нахмурился.

— Умерь свой крутой норов, парень. Мы тут тренируемся, а не крушим друг другу черепа.

Растерянно оглядевшись, Грант увидел вокруг себя неподвижно лежащие тела. Сплуг сидел поодаль, со стоном держась за окровавленное лицо. Схватки на поле прекратились, все смотрели на Гранта, который никак не мог понять, что случилось.

— Не могу тебя осуждать, – сказал командир, – они сами нарывались на неприятности. Но когда ты стал пихать сломанным мечом в горло этому толстяку, неприятности возникли уже у тебя самого. Пришлось слегка стукнуть. Советую приберечь такие штучки для врагов.

Постепенно сообразив, что произошло, Грант увидел, что все лежащие – из банды Сплуга. Некоторые уже с трудом поднимались на ноги и убредали прочь.

— Прошу прощения, – покраснев, пробормотал Грант. – Я не хотел…

— Своим воплем ты честно их предупредил, – усмехнулся командир. – Но в следующий раз все-таки поубавь силу.

Он ушел прочь, седой, похожий на медведя, сверкая золотыми доспехами. Грант медленно поднялся, размышляя над только что услышанным, – оказывается, у него крутой норов!

Вот это сюрприз так сюрприз! То, что он считал приступами болезни, было лишь проявлением его характера, внезапного желания убивать, атавизма, вовсе не нужного цивилизованному человеку. Свыкнуться с этой мыслью было нелегко, ведь Гранта считали милым мальчиком, сущим ангелочком, а позднее – чувственной натурой. Когда сильные эмоции не находили выхода, случался приступ, сопровождаемый онемением мышц и дрожью во всем теле.

Но на этот раз выход нашелся. Грант медленно повернулся кругом, оглядывая своих жертв. Ему вдруг пришло в голову, что среди его предков могли быть берсерки. От своей шведской родни он унаследовал светлые кудри и почти белые брови, так что вполне мог унаследовать и характер. Среди воинственных северян время от времени рождались берсерки – вполне добродушные люди, которые, однако, в бою становились совершенно другими, убивая яростно и слепо, словно выпущенные из клетки тигры.

Он стоял посреди изрытого поля, уже не столь худой, как раньше, но такой же высокий и стройный, хотя и слегка ссутулившийся. Никто, однако, над ним не смеялся, рекруты обходили его стороной, возвращаясь к прерванному бою.

Грант пошел прочь, рассеянно помахивая сломанным мечом и с тревогой спрашивая себя, сколько раз он бывал близок к подобному на своем веку и как ухитрился никого не прикончить в приступе болезни, которая болезнью вовсе и не была.

IX

Следующий приступ случился всего две ночи спустя. Грант с Акером сидели в палатке возле бурдюка с вином, спина к спине, раскачиваясь в такт местной заунывной мелодии. Акер запел, и Грант присоединился к нему:

Она королю отказала, но мне улыбнулась,

И задрала платье над розовым коленом,

Я сказал: клянусь всеми святыми, никогда не видал

Такой…

Из-за палатки вышел кто-то темный и со всей силы ударил Акера по голове. Рослый воин рухнул без чувств, и в то же мгновение Гранта свалил на землю кулак в перчатке.

Незнакомец шагнул в круг лунного света, и Грант узнал усатого капрала стражи.

— Никто не смеет плевать мне в лицо, – пробормотал тот и поднял ногу, чтобы опустить ее на лицо Акера.

Холодная ярость затмила разум Гранта, и он рубанул учебным мечом по горлу капрала, словно ненависть превратила дерево в настоящую сталь. Удар показался ему совсем легким, но капрал вдруг сложился пополам, изо рта хлынула кровь, как игристое вино из початой бутылки. Вот он повалился наземь, застыл бесформенной грудой. Грант оторопело смотрел на него, пока не вспомнил услышанное когда-то о смертельном ударе в гортань. Видно, именно такой удар он сейчас и нанес.

Поднявшись на ноги, Грант вдруг осознал, что рядом есть кто-то еще. Возле откинутого клапана освещенной палатки стоял, наблюдая за ним, человек – судя по блеснувшим перстням, благородного происхождения. Он рассмеялся, и Грант узнал командира, который оглушил его на тренировочном поле.

— Помни, о чем я говорил: держи норов в узде. – Заметив напряженную позу Гранта, он снова рассмеялся. – Не беспокойся, я тебя не выдам. Любой, кто ударит человека посреди хорошей песни, заслуживает наказания. Тащи сюда приятеля и влей немного вина ему в глотку. Хочется дослушать песню до конца. Я думал, что знаю ее полностью! Труп тоже волоки сюда, – добавил он, поворачиваясь к Гранту спиной. – Доспехи и оружие – твои по праву победителя. Тот, кто может убить деревянным мечом, достоин настоящего клинка.

На следующий день Грант расхаживал по лагерю в кожаных доспехах, с луком и колчаном за спиной и легким палашом на поясе. Ему нравилось, как лагерные слуги и рабы уступают ему дорогу, нравилось почтение, выказываемое бойцу; и еще он ловил взгляды следовавших за войском женщин.

Потом, однако, он почувствовал себя довольно глупо, сняв доспехи на учебном поле и взяв в руки деревянный меч. Ни сил, ни ловкости по сравнению с предыдущим днем, когда его считали не более чем рабом, особо не прибавилось, но он увлекся, и день пролетел быстро. Когда позвали к ужину, Грант воткнул меч в землю, ощутив навалившуюся усталость, но вместе с тем сознавая, что в очередной раз многому научился.

Он снова облачился в доспехи, к которым за один день привык, как к собственной коже. Направлявшийся вместе с другими воинами к котлу Акер хлопнул Гранта по плечу, уже далеко не в первый раз с тех пор, как Грант завоевал бронь и оружие, – так воин выражал одобрение.

За ужином прошел слух, что брошенные герцогом кости посулили благополучный исход битвы. Начались поспешные сборы, нестройно заревели рога, созывая бойцов в строй.

Утром они выступили против войска независимого государства Хельбиды. Замок тирана стоял в долине, несколькими милями дальше, и войско добралось до него лишь после полудня.

Армия герцога выстроилась неровным полукругом у подножия замка, ожидая приказов. Цитадель из черного камня словно вырастала из иззубренной стены, окружавшей долину. Над зубцами стен развевались флаги, а иногда между ними мелькала голова в шлеме.

Объявили переговоры, и один из приближенных доброго герцога въехал в замок через боковые ворота. Какое-то время спустя они лязгнули и появился тот же командир, зажимая кровавую рану на месте носа.

Герцог больше не раздумывал. Он взмахнул мечом, нестройно заиграли рожки, и воины устремились вперед, увлекая за собой Гранта, вцепившегося в выданное ему копье.

Воздух наполнился стрелами, ревом и лязгом. Первые ряды воинов несли широкие щиты и лестницы, которые приставили к крутым стенам. Люди карабкались под прикрытием шедших позади лучников. Никто не отваживался открыто расхаживать на стенах, но вражеские лучники прятались за зубцами и бойницами, отвечая градом метких стрел.

Вокруг Гранта падали люди, а на него давили сзади, пока он не оказался у подножия стены, в недосягаемости для чужих стрел противника. Он схватился за перекладину лестницы и полез наверх. По соседней лестнице ловко взбирался Акер Амен.

Поднимаясь по неотесанным перекладинам, он разрывался между двумя желаниями. Хотелось показать свою вновь обретенную силу и ни в чем не отстать от Акера, но некая частица цивилизованного разума призывала убраться подальше от смертельной битвы. Каков процент потерь в этих дурацких междоусобных распрях?

«Никакого, – подумал Грант, карабкаясь по лестнице. – Никто тут не считает покойников. Но если хочешь жить как мужчина, будь готов и умереть так же».

Взбиравшийся впереди него воин сорвался, получив тяжелым камнем по голове. Грант попытался его подхватить, но не успел. Тогда он поспешно полез по освободившейся лестнице, и вот уже преодолены две трети ее высоты.

Улыбнувшись, он повернулся, чтобы приободрить Акера, и в тот же миг увидел, как стрела пронзает насквозь шею его друга.

Несколько мгновений руки воина еще держались за перекладину, и Грант успел заметить его остекленевший, безжизненный взгляд. А потом Акер рухнул и исчез навсегда. Снизу уже карабкался другой воин.

В голове у Гранта словно взорвался огонь, и в один миг он превратился в объятого ледяным бешенством берсерка, смысл жизни которого состоит лишь в том, чтобы убить как можно больше врагов Акера Амена. Он полез дальше.

Впереди один за другим умирали воины, а потом он оказался на лестнице первым. Уже виднелась кромка стены, откуда на него смотрел лучник, натягивая тетиву. Грант хладнокровно воткнул копье ему в глаз, разрывая плоть и сокрушая кость, и тотчас дернул на себя, как загарпуненную рыбу. Лучник тяжелым кулем полетел вниз.

Прежде чем место убитого успел занять другой, Грант схватился за шершавый камень и перевалился через парапет. Какой-то рыцарь в шлеме замахнулся топором, целя в голову, и Грант едва успел откатиться. Топор лишь отколол кусок гранита. Прежде чем рыцарь смог снова поднять оружие, Грант схватил его за ногу и перебросил через стену, услышав пронзительный вопль, а затем громкий лязг.

Не давая никому шагнуть вперед, Грант выпрямился и выставил перед собой копье. Острие угодило в горло одному из воинов тирана, и тот умер, страшно клокоча, но по инерции продолжал двигаться, пока не оказался в объятиях Гранта. В то же мгновение мертвецу в спину вонзились три стрелы.

Движимый неутолимой кровожадностью берсерка, Грант не оттолкнул тело, ставшее хорошей защитой от стрел. Выдернув палаш из судорожно сжатых пальцев мертвеца, он впервые смог окинуть взглядом битву.

Дела у герцога шли не лучшим образом. Те немногие, кто сумел добраться до стены, вскоре погибли, а на взбирающихся по лестницам лились потоки кипящего масла. Слева от Гранта смешались в кучу дерущиеся воины. Справа у стены не осталось ни одной лестницы, и к нему неслись латники тирана, не меньше десятка.

Хватило одной секунды, чтобы оценить обстановку, и в тот же миг разум берсерка принял решение. Издав бессвязный вопль, Грант швырнул усаженный стрелами труп в нападающих и прыгнул следом.

Внезапность атаки спасла ему жизнь, но в схватке на кинжалах и мечах невозможно было остаться невредимым. Из ран текла кровь, однако он не чувствовал боли. Воины тирана несли куда большие потери – меч Гранта безжалостно рассекал плоть и доспехи, а когда противник оказывался рядом, кинжал вспарывал ему живот.

Некоторые пытались отступать, валя с ног напиравших, что лишь приближало их смерть. Грант рубил врагов на куски, крепко держа мокрую от крови рукоять меча. Одному воину удалось сбежать, но остальные лежали бездыханные или умирали у ног берсерка.

Наконец никого не осталось на этом участке стены, и Грант поднял меч, готовый к новой атаке. Однако ее так и не последовало. Постепенно красный туман перед его глазами рассеялся, и он ощутил жгучую боль во всем теле. С некоторым удивлением заметил пропитавшую его рубаху кровь и длинную рану на правом бедре глубиной в несколько дюймов. А потом он понял, что стоит прямо над механизмом, приводящим в действие подъемный мост, и машинально оценил профессиональным взглядом архитектора грубые шкивы и лебедку.

Платформа моста располагалась наклонно, а значит, она опускалась под действием собственного веса. К ее внешнему концу крепились две гигантские цепи, намотанные на огромный ворот, соединенный, в свою очередь, посредством ряда шкивов с лебедкой. Шкивы давали некое механическое преимущество, но тем не менее, чтобы провернуть лебедку, требовалось немалое усилие. К барабану лебедки было приделано большое зубчатое колесо, удерживаемое на месте металлической собачкой. Чтобы собачка не соскользнула, ее снабдили веревочной петлей.

Все до смешного просто. Подъемный мост держится на веревке не толще, чем палец Гранта. Стоит ее перерезать, и мост упадет.

Так отчего бы не попробовать??

Цивилизованная часть его разума еще размышляла, как поступить, но вновь обретенные рефлексы заставили прыгнуть со стены – и как раз вовремя: там, где он миг назад стоял, со свистом пронеслась стрела. Раненая нога подломилась от удара о платформу, и он заскрежетал зубами от боли. Но оставался пустяк: встать и проковылять несколько футов. Хватило одного удара мечом, чтобы перерубить веревку.

Ничего не произошло. Трение и ржавчина не дали древнему механизму сдвинуться с места.

Послышался чей-то крик, и к Гранту устремилась группа воинов. Он пнул зубчатое колесо здоровой ногой, и оно стронулось, затем стало поворачиваться все быстрее, преодолевая силу трения.

Скрежеща шкивами и грохоча цепями, мост опустился. Раздался радостный рев, и люди герцога немедленно устремились вперед. Все, кто находился во внутреннем дворе замка, приготовились к отражению натиска. О Гранте на какое-то время забыли, и он превратился в заинтересованного зрителя.

Войско доброго герцога с грохотом пронеслось по мосту и врезалось в толстую опускную решетку. Бойцы просовывали в нее мечи и осыпали бранью защитников замка. Ответом были град стрел и контратака.

У ворот завязалась яростная битва. Воины тирана не могли отразить нападение, а воины доброго герцога не могли пробиться внутрь. Мельтешила сталь, ныряя сквозь решетку, падали все новые тела. Положить этому конец смог лишь сам добрый герцог.

Окруженный своими войсками, он пробился в авангард атакующих. С помощью восьмифутовых копий его гвардия расчистила пространство по ту сторону ворот, и под защитой щитов герцог присел возле стальных прутьев. Гранту сверху все было очень хорошо видно.

И тут в сражение вступило волшебство. Теплое солнце посреди зимы весьма убедительно доказывало, что герцог Дарикус – могущественный мастер тайных искусств. Вероятно, чары противника не позволяли ему успешно атаковать извне, но теперь с помощью Гранта он преодолел стену, и задача упростилась. Чем-то обрызгав решетку и бормоча заклинание, он поводил ладонями возле прутьев.

Результат не заставил себя ждать. Прутья замерцали и покрылись бурыми пятнами, словно ржавели уже тысячу лет. Воины с радостными криками устремились вперед, и решетка рассыпалась в пыль.

Силами своего войска и магии добрый герцог Дарикус захватил замок. И он прекрасно понимал, какую роль в этом сыграл Грант. Увидев стоящего у лебедки парня, полководец отсалютовал мечом, прежде чем возглавил последнюю атаку. Лишь мысль о гибели Акера помешала Гранту ощутить мрачную гордость.

X

В то же мгновение все кругом словно застыло – воины замерли на бегу, шум сражения смолк; даже солнечный свет, казалось, превратился в лед.

Зазвучали похожие на далекие раскаты грома голоса, и Грант вроде бы понял, о чем идет речь.

— Гриссель, смотри, куда ты сунула нить!

— А куда я ее сунула?.. Все мы знаем, кто виноват. Дай мне глаз… Так я и думала. Она должна идти здесь. Из-за твоей глупости едва не пропал узор .

Грант не почувствовал никакого перехода. Картина перед глазами исчезла, мгновенно сменившись другой. Сбитый с толку, он не сразу понял, где находится.

Покосившиеся камни. Надгробия. И церковь. Воспоминания о них казались невероятно древними, но он все же узнал эту сцену. Меч выпал из обессилевших пальцев. Он дома, в своем родном мире. В том же самом церковном дворе, откуда исчез.

Радость, однако, оказалась преждевременной – все вокруг снова растаяло, сменившись столь хорошо запомнившимся безвременьем.

— Ты же не можешь просто так вернуть его назад – последствия целиком изменят узор.

— Могу, и запросто, старая ты ведьма. Я просто сделаю узелок во времени. И никто не будет помнить…

— Все, что случилось… все, что он сделал… как будто ничего и не было…

Раскатился смех, казалось заполнивший собой вечность.

Грант прислонился к каменной стене, пытаясь сохранить ускользающие драгоценные воспоминания. Во время приступа с ним что-то случилось, но что? Этого никак не восстановить в памяти. Костюм жал в плечах, худые руки торчали из рукавов. Какие-то они неправильные, его руки. Они должны быть сильными, закаленными – и грязными. А почему должны, поди угадай.

На этом все закончится. Воспоминания развеются, и он вернется в церковь точно таким же, каким вышел из нее.

Вот только осталось одно упущение – кончик нити так и не подрезали.

Глядя на худые запястья, Грант заметил лежащий на земле меч с не успевшей засохнуть кровью. Не веря своим глазам, наклонился и поднял тяжелое оружие, осмотрел иззубренный клинок. Грязная железка – но она представляет величайшую ценность.

То был ключ ко всему случившемуся. Глядя на меч, Грант вспомнил снег, доброго герцога, берлокотов, войну – и Акера Амена. Кровавые, страшные воспоминания о варварском мире, оставшемся невероятно далеко, – но и они для него не менее ценны.

— Гранти! Где ты, дорогой? Поторопись.

Пронзительный голос матери вернул его к реальности, заставив вздрогнуть. Медленно выпрямившись, он уронил меч на землю. Свое дело тот уже сделал. Все закончено.

Назад в церковь шел все тот же высокий худой парень в слишком тесном костюме. Но впервые он шел прямо, не сутулясь, чего прежде за ним никто не замечал.

— Где ты был? Разве не знаешь, что уже пора? Я думала… – Речь матери напоминала прокручиваемую назад на большой скорости грамзапись, и смысла в ее словах было не больше.

— Да уймись ты! – рявкнул Грант. – И поди скажи Люси, что я хочу ее немедленно видеть. Это очень важно.

Мать замолчала на полуслове. У Херба Колломба отвисла челюсть, изо рта выпала трубка и покатилась по полу. После трех безуспешных попыток матери наконец удалось выдавить:

— Да что с тобой? Ты же знаешь, что увидеться с Люси до церемонии нельзя, она уже в свадебном платье – невеста и жених никогда не…

— К черту дурацкие предрассудки, – бросил Грант матери в лицо. – Сказал же, приведи ее сюда, или я сделаю это сам.

Мать попыталась что-то сказать насчет богохульства в церкви, но ей хватило одного лишь взгляда на бешеные глаза Гранта, чтобы бочком, по–крабьи, попятиться к двери. Херб подобрал трубку и водворил ее назад в рот, пока жених расхаживал, словно тигр в клетке.

Ворвалась побагровевшая от гнева Люси.

— Что ты себе позволяешь, Грант? Церемония и без того задерживается.

— Подождут, – рассмеялся Грант. – В конце концов, это наша свадьба, и мы вольны поступать как захотим. Я просто решил тебе сказать, что теперь все будет совсем по–другому – как мы и мечтать не могли…

От избытка чувств Грант заключил ее в объятия. Скоро она станет его женой – как и начертано свыше.

— Прекрати, дурак! – взвизгнула Люси. – Нашел время и место! Ты мне фату помнешь!

— Да и черт с ней, – пробормотал Грант, и его мать задохнулась от ужаса, услышав очередное богохульство.

Все шло совсем не так, как он рассчитывал.

По сути, он впервые видел и ощущал Люси столь близко – раньше они ограничивались лишь воздушными поцелуями на прощание. Она оказалась куда костлявее, кожа бледная и пятнистая под слоем косметики. У варваров девушки были куда полнее и симпатичнее. Грант попытался отбросить неприятные мысли – все-таки это его возлюбленная. Или нет? Мысль была столь неожиданной, что он отпустил Люси и отшатнулся.

Теперь на него кричали уже обе женщины, но слов он не слышал – лишь странные звуки вроде мяуканья кошек на заборе.

Любит ли он ее? Прежде ни разу не обнимал и даже по–настоящему не целовал. Они всегда гордились тем, что подходят друг другу по интеллекту. Как, черт побери, он на это повелся – да и, самое главное, с чего вообще увлекся ею? Уж не были ли ее родители старыми друзьями его матери?

— Мама! – гневно бросил он.

Обе немедленно замолчали.

— Вы что, подстроили эту женитьбу? Сговорились, чтобы продеть мне кольцо в нос? Я хочу все знать, иначе никакой свадьбы не будет.

— Да я и так уже знаю достаточно! – срывающимся голосом завопила Люси. – Свадьба отменяется… откладывается до тех пор, пока ты не извинишься и не начнешь вести себя прилично!

— Ты права, – спокойно прервал ее Грант. – Свадьба отменяется, а кольцо можешь оставить себе в качестве сувенира. Я всегда говорил: поспешно женишься – скоро пожалеешь.

Услышав такое, Люси едва не лишилась чувств. Ее угроза, конечно, была всего лишь уловкой, чтобы поставить Гранта на место. Но дело приняло совершенно нежелательный оборот.

Прежде чем невеста и мать успели вновь обрести дар речи, Грант вытолкал их в соседнюю комнату.

— В обморок лучше падать там, – невозмутимо заявил он. – На мягкий ковер.

Закрыв дверь, он повернул ключ в замке. Херб молча сидел, попыхивая трубкой и наблюдая за происходящим.

— Поздравляю, – сказал он. – Надеюсь, ты будешь счастлив.

Грант понял, что друг говорит совершенно искренне, и хмурость сменилась улыбкой.

— Тоже хочешь сбежать? – спросил он.

— Вовсе нет, – ответил Херб, вставая и выбивая трубку. – Я никогда еще не чувствовал себя лучше, и все благодаря тебе. А теперь ответь, что это за муха тебя вдруг укусила.

— Придется кое-что объяснить, – хлопнул Грант друга по плечу.

Его пальцы сомкнулись на твердых как камень мышцах Херба, но стоило ущипнуть себя за собственную худую руку, и улыбка исчезла с лица. От его столь тяжко заработанной силы не осталось и следа.

— Как накачать мускулы и приобрести приличную форму? – спросил Грант. – И желательно побыстрее.

Если Херба и удивила столь внезапная перемена темы, то он ничем этого не выдал.

— Скалолазание, гантели, занятия в спортзале – подойдет все. Я сам лазаю по скалам каждые выходные.

— Звучит неплохо, – сказал Грант, направляясь к выходу. – А теперь давай-ка найдем местечко, где можно выпить чего-нибудь покрепче, – может, даже целую бутылку, – и я расскажу то, во что ты никогда не поверишь. Заодно можно будет поговорить и о скалолазании.

Мир казался ему ярче прежнего, небо сияло пронзительной голубизной, и все окружающее несло в себе куда более глубокий смысл, чем раньше. Грант ускорил шаг, наслаждаясь каждым глотком воздуха.

Его тяжко заработанные мускулы, навыки и рефлексы пропали, но их можно восстановить – было бы желание и соответствующие знания. А они никуда не пропали.

Грант молча отдал честь памяти Акера Амена и чужому миру, который он никогда больше не увидит. Двое друзей свернули за угол и медленно скрылись из виду.

Счастливый день в микрочиповом будущем
Перевод Андрея Новикова

— Отец, это ведь как-никак окончание школы. Неужели ты хочешь, чтобы наш бедный малыш Генри оказался на выпускном в полном одиночестве?

— А мне наплевать, – пробормотал отец, листая полученные от брокера распечатки, чтобы выяснить, стал ли он богаче, чем вчера.

Оказалось, что не стал. Компьютер с неоспоримой точностью за несколько микросекунд провел оценку портфеля его акций и выяснил, что сегодня тот стоит на четыре тысячи восемьдесят три фунта и тринадцать пенсов меньше, чем сутки назад.

— Не ругайся. – Мать сдвинула бровки в манере добропорядочных дам прошлого века. – Ты подаешь плохой пример малышу Генри.

— Наш Генри, который уже давно не малыш, знает ругательств гораздо больше, чем я. И почти все он узнал, насмотревшись всякой дряни по ящику.

— Ты специально меняешь тему, чтобы спровоцировать меня. Я говорила про его выпускной, и давай не будем об этом забывать. Так что же, ты идешь с нами? Или на следующей встрече я пожалуюсь семейному советнику, что ты пренебрегаешь родительскими обязанностями.

— Да иду я, иду, – пробурчал отец, засовывая распечатки в утилизатор. – Скорей бы с этим покончить. Когда начинается выпускной?

— Ровно через две минуты. И ты наденешь пиджак. Ради меня.

Все еще ворча, засовывая руку в упрямый рукав, отец вошел в комнату Генри всего за несколько секунд до начала церемонии. Сын, надевший шапочку и мантию, стоял перед экраном телевизора и рассеянно выдавливал прыщ на шее. Горделивая мать уже застыла рядом, облачившись в лучшее платье и накинув на плечи битое молью прабабушкино манто. На экране, занимавшем всю стену, виднелась вдохновляющая сцена: старинные здания учебного заведения, увитые плющом и залитые солнцем. Из динамиков лилась громкая торжественная музыка.

Отец встал рядом с женой и сыном как раз в тот момент, когда зазвенел колокол и прояснился экран. На нем появился директор школы – или пожилой актер, очень похожий на директора школы. Он серьезно кивнул, и кисточка на его шапке свесилась перед глазами. Директор сдвинул ее в сторону, доброжелательно улыбнулся и заговорил:

— Добро пожаловать на самую важную из церемоний. Настало время перемен, настал момент, когда ваше дитя откладывает игрушки и по–мужски делает шаг вперед, чтобы встретить испытания взрослой жизни лицом к лицу. Ты успешно завершил назначенный тебе курс обучения… Генри Уинтерботтом…

— Это всего лишь компьютерная симуляция! – фыркнул отец. – Слышали паузу перед именем? Он искал имя в архиве и вставлял в программу.

— Пожалуйста, прекрати! Ты испортишь малышу Генри церемонию!

— Да все это и так чушь собачья, – заявил Генри, наконец-то выдавив прыщ.

Не подозревая о скучающих слушателях, имитация директора продолжала бубнить. Мать внимала, веря каждому слову; она пролила крупные слезы, когда директор развернул перед собой пергаментный свиток и произнес торжественные слова. Изображение погасло, пискнул принтер, и из него появился сертификат об окончании школы.

Мать подтолкнула Генри к принтеру, тот выдернул лист и вставил его в рамку, присланную накануне по почте, а затем повесил на гвоздик, который мать заранее аккуратно вбила над его кроватью.

— Какой замечательный момент, – громко сказала она, чтобы произвести впечатление на себя, поскольку отец и сын откровенно скучали во время церемонии. – Поцелуй же свою старушку–маму, дорогой, потому что это событие ты будешь помнить до конца жизни.

Генри беспомощно заерзал в потных материнских объятиях, а отец закурил сигарету, не содержащую канцерогенов.

— А теперь, если никто не возражает, я хотел бы вернуться к работе, – заявил он, выпуская облачко безвредного и безвкусного дыма.

— Не сейчас. – Мать вытерла глаза платочком с кружевной каемкой. – Прокат шапочки и мантии обошелся нам в девять фунтов, и я не собираюсь выбрасывать их на ветер. Генри должен немедленно поступить в университет.

— Мне в туалет надо, – захныкал Генри.

У него на шее набухла капля крови, похожая на миниатюрный воздушный шарик.

— Туалет может подождать, – твердо сказала мать, вытирая шею сына мокрым платочком. Кровь и слезы смешались, хотя такой символизм и был неуместен. – Времени уйдет совсем немного.

Так оно и оказалось. Теперь, когда у парня появился сертификат об окончании четырех классов начальной школы, образовательная программа приняла его просьбу о зачислении в университет. На экране появились еще более старые и еще гуще увитые плющом здания, прозвучали громкие фанфары. Постройки сменились авторитетным профессором с трубкой в руке, сидящим в кабинете в глубоком кресле. Он весьма доброжелательно улыбнулся и указал на Генри черенком трубки.

— Ты очень счастливый юноша… Генри. С сегодняшнего дня ты студент университета; это твой первый шаг по ступеням лестницы, ведущей в замечательное будущее. Я завидую тебе во многих отношениях, вспоминая золотые деньки своей молодости, когда тоже сделал этот знаменательный шаг…

— Какая чепуха, – пробормотал отец, гадая, надолго ли это затянется.

Генри угрюмо кивнул, а мать демонстративно проигнорировала слова мужа. Фальшивый профессор бубнил намного дольше, чем было необходимо, медленно и неохотно подбираясь к сути.

– …Вот что я хочу сказать тебе, дорогой… Генри, прежде чем ты вступишь в эту великую сокровищницу знаний. Я более не буду отдалять этот великий момент. Пожалуйста, вставьте университет.

Изображение улыбающегося профессора застыло, дым из трубки неподвижно повис в воздухе, время замерло, – компьютер ждал следующую инструкцию.

— Где этот чертов университет? – спросил отец.

— Он был у тебя, – сказала мать. – Не далее как вчера ты его искал, я же видела…

— Это был не университет, а курсы акций. Генри, где эта проклятая штуковина?

— На столе. Я клеил модель, взял его вместо подставки.

Генри подошел к столу, поднял кусок тонкого пластика, стряхнул с него засохший клей и обрезки. Он держал в руке целый университет, с полными книг библиотеками, с профессорами и научными дисциплинами, с обязательными программами, факультативами, зачетами и экзаменами. Все знания, которые человечество так мучительно накапливало веками, отец купил за три фунта.

— Давай заканчивай быстрее, – сказал он. – Мне сегодня еще надо поработать.

Генри вставил университет в разъем терминала.

— Я так счастлива, что сейчас заплачу, – пробормотала мать.

И заплакала.

Высшее образование Генри началось.

Бегство от огня
Перевод Андрея Новикова

I

— Вам туда нельзя! – взвизгнула Хейди, когда дверь в кабинет внезапно распахнулась.

Марк Гринберг, глубоко погрузившийся в хитросплетения очередного судебного дела, вздрогнул и оторвался от чтения.

В кабинете появилась его секретарша – двое мужчин внесли ее, держа под руки. Марк бросил на стол толстую стопку бумаг, взял трубку телефона и стал набирать номер полиции.

— Мне нужны три минуты вашего времени, – заявил один из незнакомцев, шагнув к столу. – Эта девушка не хотела нас впустить. Дело очень важное. Я плачу сто долларов за минуту. Вот деньги.

Банкноты легли на стол, незнакомец шагнул назад. Марк набрал номер до конца. Деньги на вид были настоящими. Хейди уже отпустили, и она оттолкнула руки мужчин. За ее спиной виднелась пустая приемная – значит свидетелей неожиданного вторжения нет. В прижатой к уху трубке звучали гудки, затем ответила полиция.

— Дежурный сержант Вега, – произнес низкий голос.

Марк положил трубку.

— Сегодня у меня не слишком напряженный день. У вас есть три минуты. А еще заплатите компенсацию в сто долларов за грубое обращение с моей секретаршей.

Если это и была шутка, то посетители юмора не поняли. Тот, кто платил, достал очередную банкноту из кармана пиджака и протянул ее испуганной Хейди, затем молча подождал, пока она возьмет деньги и выйдет. Марк осознал, что парочка смотрится странновато. Плативший был облачен в черный старомодный костюм, правый глаз закрыт повязкой, на руках черные перчатки. Он как будто в дорожной катастрофе побывал – лицо и шею усеивали шрамы, одно ухо отсутствовало. Чуть позже Марк сообразил, что на голове у него не волосы, а кое-как нахлобученный парик. Единственный уцелевший глаз, без брови и ресниц, пристально разглядывал адвоката из глубокой глазницы. Марк отвел взгляд от этого красноватого ока, чтобы взглянуть на второго незнакомца, внешне менее примечательного. Кожа у него лоснилась как навощенная, но если не считать этого и необычной жесткости осанки, он выглядел нормально.

— Меня зовут Эриникс, а ваше имя Марк Гринберг. – Мужчина со шрамами поднес к глазу карточку и быстро прочитал хрипловатым бесстрастным голосом: – Вы служили в армии Соединенных Штатов в чине капитана при штабе административно–строевого управления сухопутных войск, а также офицером военной полиции. Это так?

— Да, но…

Незнакомец не дал договорить.

— Вы родились в штате Алабама и выросли в городе Онейда, штат Нью–Йорк. Умеете говорить на языке ирокезов, но вы не индеец. Все правильно?

— Такие справки навести может любой. В этом допросе есть какой-нибудь смысл?

— Да, иначе бы я за него не заплатил. Как получилось, что вы знаете этот язык?

Он всматривался в карточку, будто искал на ней ответ.

— Ну, тут все просто. Магазин моего отца стоял рядом с резервацией. Большинство покупателей были индейцы, и я ходил в школу с их детьми. Мы были единственной еврейской семьей в городе, но онейда против этого не возражали, в отличие от соседей, католиков из Польши. Вот так мы и сдружились с аборигенами. Можно сказать, что у меньшинств сила как раз в этом…

— Достаточно. – Эриникс вынул из кармана несколько смятых банкнот, взглянул на них и сунул обратно. – Деньги, – коротко потребовал он, повернувшись к своему молчаливому спутнику.

Тот движениями напоминал ящерицу. Когда его рука достала толстую пачку банкнот, тело не шелохнулось и на лице не отразилось ровным счетом ничего.

Эриникс взял протянутые деньги, осмотрел сверху и снизу, бросил на стол.

— Здесь десять тысяч долларов. Гонорар за три дня работы. Мне нужна ваша помощь. Вам придется говорить на языке ирокезов, это все, что я пока могу сообщить.

— Боюсь, что придется рассказать побольше, мистер Эриникс. А впрочем, не утруждайтесь. Сейчас я занят в нескольких судебных процессах, было бы трудно выкроить время на что-то другое. Ваше предложение интересное, но сумма упущенных гонораров может быть не меньше. И поскольку три минуты истекли, я предлагаю вам уйти.

— Деньги, – снова буркнул Эриникс и, получив еще несколько пачек от своего помощника, бросил их на стол перед Марком. – Пятьдесят тысяч долларов. Хороший гонорар за три дня работы. А теперь пойдемте с нами.

Марка возмутило его холодное высокомерие, полное отсутствие заинтересованности и любых других эмоций при расставании с крупной суммой.

— Довольно. Вы полагаете, за деньги можно купить все на свете?

— Да.

Ответ прозвучал столь быстро и серьезно, что Марк не удержался от улыбки.

— Что ж, вероятно, вы правы. Будете продолжать в том же духе, рано или поздно назовете сумму, которая убедит любого. А мне вы заплатили бы еще больше?

— Да. Сколько?

— Здесь уже достаточно. Пожалуй, я даже боюсь узнать, как далеко вы готовы зайти. За такую сумму я согласен отложить дела на три дня. Но вам все-таки придется рассказать, что мне предстоит.

Странная пара заинтриговала Марка не меньше, чем предложенные ему деньги.

— Сейчас это исключено. Но могу обещать, что в течение двух часов вы узнаете суть проблемы. И тогда сможете отказаться, но деньги все равно останутся у вас. Договорились?

Юрист–холостяк склонен брать больше дел, чем его женатые коллеги, которым хочется иногда повидаться с семьей. У Марка было и много работы, и много денег – гораздо больше, чем возможностей их потратить. И привлекла его как раз новизна этого предложения, а не удивительный гонорар. А еще он вспомнил о двух годах работы без кратчайшего отпуска. Такая комбинация оказалось неотразимой.

— Договорились. – Он позвал секретаршу и отдал ей деньги. – Положи на второй особый счет, а потом иди домой. Даю тебе оплачиваемый отпуск. Увидимся в понедельник.

Хейди посмотрела на толстую пачку банкнот, затем на незнакомцев, ждущих, когда Марк достанет пальто из шкафа. Все трое вышли вместе, дверь за ними закрылась. И с тех пор никто не видел Марка Гринберга.

II

Был солнечный январский день, но со стороны Бэттери–парка дул пронизывающий до костей арктический ветер, набрасывался на каждом перекрестке, с воем огибая углы зданий. Хотя на незнакомцах не было ничего теплее пиджаков, они словно не замечали стужи. Не очень-то разговорчивы были эти люди. Так, в холоде и молчании, трое шагали на запад. Не дойдя нескольких кварталов до реки, вошли в старое складское здание. Входная дверь была не заперта, но теперь Эриникс задвинул тяжелый засов и направился в конец коридора, к другой двери. Она была сделана из толстых стальных листов, с рядами заклепок, как у обшивки корабля, и имела по замочной скважине в каждом углу. Эриникс достал из кармана необычный ключ – из серого металла, заостренный на конце, толщиной с его палец и длиной с карандаш, – вставил в каждый из четырех замков и резко повернул. Закончив, он шагнул в сторону, а его спутник навалился на дверь плечом. Через секунду она неохотно подалась. Эриникс жестом предложил Марку войти и последовал за ним.

Комната оказалась совершенно непримечательной. Стены, потолок и пол были окрашены в унылый коричневый цвет. Освещалась она матовой полосой на потолке. К противоположной стене возле еще одной двери была привинчена металлическая скамья.

— Ждите здесь, – велел Эриникс и вошел в эту дверь.

Его молчаливый напарник застыл истуканом. Марк посмотрел на скамью, размышляя, стоит ли присесть и не ввязался ли он в авантюру, но тут дверь отворилась и вернулся Эриникс.

— Вот что вы должны сделать, – сказал он. – Выйдете отсюда, запомните этот адрес, а затем прогуляетесь по городу. Через час жду вас здесь.

— То есть мне не нужно сходить по какому-то конкретному адресу? Или что-то сделать? Всего лишь прогуляться?

— Именно так.

Эриникс распахнул тяжелую внешнюю дверь, первым вошел в нее, спустился на три ступеньки и прошагал до конца коридора. Марк последовал за ним, потом резко обернулся и указал назад:

— Ступеньки! Их не было, когда мы входили. Готов поклясться – никаких ступенек!

— Один час, не больше. Давайте пальто, там оно вам не понадобится.

В открытую дверь врывался горячий воздух, снаружи яркое солнце обжигало грязный тротуар. Ветер все еще дул, хотя и не так сильно, но теперь он будто вылетал из доменной печи. Марк потоптался у выхода, снимая тяжелое пальто. На его лице уже выступил пот.

— Ничего не понимаю. Вы должны объяснить, что за…

Эриникс взял у него пальто, потом неожиданно толкнул в спину. Спотыкаясь, Марк сделал пару шагов, мгновенно восстановил равновесие и обернулся как раз в тот момент, когда дверь захлопнулась и засов встал на место. Он надавил на дверь, но она не шелохнулась. Кричать бесполезно, это Марк понял сразу. Тогда он повернулся, сощурился под ослепительным солнцем и зашагал по внезапно изменившемуся миру.

Улица была пуста: ни машин, ни пешеходов на тротуаре. Как только он вышел из-под дверного козырька, солнце ударило золотым кулаком. Он снял и повесил на руку пиджак, затем освободился от галстука, но все равно обливался по́том. Офисы смотрели на улицу мертвыми глазницами зашторенных окон, серые фабричные цеха молчали. Марк изумленно озирался, стараясь понять, что же произошло. Пять минут назад была середина зимы, а морозные улицы полны торопящихся людей. А теперь… Что теперь?

Послышался гул мотора. Он звучал все громче, его источник перемещался по соседней улице. Марк побежал к перекрестку и едва успел увидеть, как машина миновала перекресток в квартале от него. Это точно была машина, но она ехала слишком быстро, и разглядеть сидящих внутри не удалось. Тут он в страхе отпрыгнул – совсем рядом, под ногами, раздался пронзительный вопль. Это взлетела крупная чайка, которая клевала лежащий в канаве труп. Марк навидался в Корее мертвецов, надышался незабываемым смрадом гниющей плоти. Но как мог покойник пролежать в канаве так долго, минимум несколько дней? Что произошло с городом?

В нем нарастал страх, побуждая бежать, вопить, спасаться. Марк подавил его, заставил себя повернуться и зашагал обратно к складу, где ждал Эриникс. Оставшееся время можно скоротать у входа, – он, если постарается, не впадет в истерику и не станет колотить по двери.

Что-то случилось или с ним, или с миром. События этого утра выходили за грань невероятного, и Марк понимал: единственный шанс на спасение от этого невероятного находится за дверью. Вопиющая иррациональность происходящего побуждала его бежать, но он шагал медленно, впервые заметив, что улица, по которой он идет, заканчивается в воде. Здания по ее сторонам также были погружены в воду, а в конце пути виднелась крыша утонувшей пристани. Впрочем, это казалось не более абсурдным, чем все случившееся ранее, и он решил не придавать значения. Марк так старался оградить сознание от подобных мыслей, что не обратил внимания на рокот мотора и визг тормозов за спиной.

— Эй! Что ты здесь делаешь?

Марк обернулся. У тротуара остановился пыльный грузовик с открытым кузовом, из его кабины выпрыгнул худой светловолосый человек. На нем был мундир цвета хаки без знаков различия, а руку он держал на большой блестящей кожаной кобуре. Водитель наблюдал за Марком, а в кузове находились еще трое в форме, с нацеленными винтовками. Водитель и солдаты были темнокожими. Блондин – похоже, офицер – достал пистолет и тоже направил его на Марка.

— Ты из западных? Ведь знаешь, что здесь с вашими делают?

Внезапно на улице загрохотало. Решив, что стреляют в него, Марк прижался к стене. Но он ошибся. Едва начав поворачиваться, солдаты в кузове упали, сраженные пулями. Затем рядом взорвалась граната, и грузовик вспыхнул. Блондин развернулся, опустился на колено и открыл огонь по Эриниксу. Тот укрылся в дверном проеме через улицу, чтобы перезарядить автомат.

Послышался частый топот, и офицер повернулся к молчуну, который бежал на него с пустыми руками и невозмутимым лицом.

— Берегись! – крикнул Марк, и тут блондин выстрелил.

Пуля угодила бегущему в грудь, развернув его. Но он не упал, а снова двинулся вперед. Второй выстрел пришелся в голову, но нажать на спуск еще раз блондин не успел. Марк прыгнул к нему и рубанул по запястью ребром ладони. Офицер выронил пистолет.

— Варкен хонд![2] – выругался он и замахнулся на Марка кулаком.

Бегущий врезался в него, повалил и принялся бить по голове ногой в тяжелом ботинке. Марк вцепился ему в руку и потащил. Нападавший, потеряв равновесие, был вынужден шагнуть назад и повернуться. Пуля проделала у него во лбу аккуратную темную дырочку. Крови не было. Он флегматично уставился на Марка. Его лицо так и осталось бесстрастным, а кожа – ровно лоснящейся.

— Нам нужно назад, и быстро, – сказал подошедший Эриникс.

Он взял на мушку потерявшего сознание блондина и застрелил бы, если бы Марк не схватился за автомат.

— Вы не можете его убить просто так.

— Могу. Он уже и так мертвец.

— Объясните. – Марк крепко держал автомат за ствол. – И это, и многое другое.

Они молча вырывали друг у друга оружие несколько секунд, пока не услышали шум приближающегося мотора. Эриникс оставил намерение прикончить лежащего и поспешил обратно.

— Он вызвал подмогу по радио, нужно уходить.

И Марк поспешил следом. Теперь он был рад бежать – к двери, которая сулила спасение от всего этого безумия.

III

— Выпейте воды, – предложил Эриникс.

Марк рухнул на металлическую скамью в коричневой комнате и кивнул, слишком измотанный, чтобы говорить. Эриникс подошел с несколькими стаканами на подносе. Один протянул Марку, который жадно выпил воду, а себе взял второй. Здесь воздух был прохладный, почти ледяной после уличной жары, и, напившись, Марк вскоре успокоился; даже потянуло в сон. Когда подбородок коснулся груди, адвокат резко очнулся и вскочил.

— Вы что-то подмешали в воду, – сказал он.

— Ничего сильнодействующего. Только чтобы вас расслабить, снять напряжение. Скоро вам станет лучше. Вы пережили сильное потрясение.

— Пережил… и вам придется все объяснить!

— Чуть позже.

— Нет, немедленно!

Марку хотелось броситься на этого странного человека, схватить за горло, вытрясти правду. Но ничего такого он не сделал. Желание принять крутые меры стало абстрактным, расследование цепочки невероятных событий уже не казалось главной задачей. Только сейчас он заметил, что Эриникс потерял парик в недавней перестрелке. Он был лысый как яйцо, а избороздившие лицо шрамы тянулись и дальше, по голому черепу. Выяснять причину его уродства тоже расхотелось. Мысли стали вязкими.

— Похоже, ваш препарат работает.

— Действие почти мгновенное.

— Где мы?

— В Нью–Йорке.

— Да, знаю, но город так изменился. Затопленные улицы, эти вояки, да еще жара. Сейчас не может быть январь. Или мы переместились во времени?

— Нет, сейчас все еще январь, тот же день, месяц и год. Это изменить нельзя, время постоянно.

— Но что-то можно изменить, и что-то изменилось. Что именно?

— Вы очень быстро соображаете и делаете правильные выводы. Поэтому освободите свой быстрый разум от всех представлений о природе реальности и бытия. Нет ни рая, ни ада, прошлое ушло навсегда, а впереди бесконечное неудержимое будущее. Мы же навечно зафиксированы в текущем моменте нашей мировой линии, вырваться из которого невозможно.

— Что такое мировая линия?

— Вот видите: препарат успокаивает, но голова по–прежнему работает четко. В конкретном настоящем вы живете благодаря тому, что произошло в прошлом. Колумб открыл Америку, армия северян победила в гражданской войне, Эйнштейн установил, что E =mc² .

Он вдруг умолк. Марк надеялся на продолжение, но вскоре понял: Эриникс ждет, когда собеседник завершит мысль за него. Марк кивнул:

— Сейчас я должен спросить, существует ли мировая линия, на которой Колумб умер в младенчестве, южане победили в Гражданской войне и так далее. Вы этого ждете?

— Этого. Продолжайте аналогию.

— Если существуют две или три мировые линии… да что там две или три – больше! Мировых линий может существовать сколько угодно, бесконечное множество. Абсолютно разных и навечно разделенных.

Тут Марк вскочил. Несмотря на транквилизатор, его трясло.

— Но они не разделены абсолютно, есть точки соприкосновения. И мы сейчас находимся возле другой линии. Она за дверью, надо лишь сойти по ступенькам, потому что улица здесь расположена ниже. Я прав?

— Да.

— Но почему?.. То есть, что там происходит, что за катастрофа разразилась?

— Солнце сейчас на ранней стадии изменения. Оно разогревается, излучает больше тепла, и полярные льды тают. Уровень моря поднялся, низины затоплены. Нынче середина зимы, и вы сами убедились, как там жарко. Можете представить, что творится в тропиках. Когда началось массовое бегство с затапливаемых берегов, разразился правительственный кризис. Этим воспользовались соперники. Южноафриканский Союз разбогател на ухудшении природных условий, собрал армию наемников и вторгся в Северную Америку. Они встретили лишь небольшое сопротивление.

— Не понимаю… Точнее, я понимаю, что там происходит, и верю вам, поскольку видел это собственными глазами. Но я-то чем могу помочь? Для чего вы привели меня сюда?

— Здесь вы ничем помочь не в силах. А доставил я вас сюда по очень простой причине: мы на собственном опыте поняли, что простейший способ убедить человека в множественности мировых линий – это переместить его физически на другую мировую линию. Это также наилучший, самый быстрый способ выяснить, способен ли человек принять факт их существования и не сломаться психологически. К сожалению, у нас очень мало времени, надо как можно скорее выяснить, способен ли новичок работать с нами.

— «С нами» – это с кем?

— Сейчас все узнаете. Но прежде скажите, вы восприняли идею множественности мировых линий?

— А что еще мне остается? То, что я увидел снаружи, – непреложный факт. Это не декорация, чтобы сбить меня с толку. И мертвецы там были настоящими. Сколько существует мировых линий?

— Их очень и очень много, точное число никак не узнать. Некоторые отличаются сильно, а разницу между другими выявить очень нелегко. Их можно сравнить с картами в колоде. Если на карте живут плоские двухмерные существа, то они не догадаются о существовании других карт и не смогут переселиться на соседнюю. Представьте, что вы пробили колоду гвоздем. Теперь до других карт уже можно добраться. Мой народ, те самые «мы», о которых вы спрашивали, на такое способен. Мы побывали на многих мировых линиях. Некоторых не удалось достичь, а на иных просто не рискуем появляться.

— Почему?

— И вы еще спрашиваете? После того, что увидели?

Впервые с Эриникса слетела его холодная отстраненность. Яростно сверкая единственным глазом, сжимая кулаки, он принялся расхаживать по комнате.

— Вы сами наблюдали, какая мерзость там творится, сколько людей гибнет еще до наступления абсолютной смерти. Кем я вам кажусь, уродом? А ведь я выгляжу совершенно обычно для своего мира, где всех калечит, убивает солнце, которое год от года выбрасывает все больше жесткого излучения. Мы покинули нашу мировую линию, мы искали убежище в других, но открыли лишь ужасную тайну. Гибель началась, и она непрерывно ускоряется. Вы поняли, к чему я веду?

— Солнце превращается в новую звезду. Оно взорвется, и тогда конец всему.

IV

— Воды, – прохрипел Эриникс, тяжело опустившись на металлическую скамью и закрыв единственный глаз.

Внутренняя дверь открылась, вошел его спутник с кувшином и наполнил стаканы. Он двигался с прежней плавностью и словно не подозревал о черной дырке у себя во лбу.

— Это сиксим, – пояснил Эриникс, заметив, куда смотрит Марк, и стал пить так жадно, что вода пролилась на подбородок. – Сиксимы – отличные помощники, нам без них никак не обойтись. Это не наше изобретение, мы заимствуем все, что нам нужно. Перед вами машина из металла и пластика, хотя есть и кое–какая искусственная плоть. Органы управления внутри бронированной грудной клетки. Так что эти создания практически неуязвимы.

— Итак, солнце станет новой звездой. Это случится везде, на каждой мировой линии? И на моей?

Эриникс устало покачал головой:

— Не на каждой, и в этом наше единственное спасение. Но на очень многих, и скорость процесса непрестанно увеличивается. Ваше солнце не взорвется, насколько нам известно, – нет характерных изменений солнечного спектра. У вас и так достаточно проблем, и у вас же мы черпаем припасы, в которых отчаянно нуждаемся. Нас мало, всегда слишком мало, а сделать нужно очень многое. Мы должны спасти кого сможем и что сможем, и мы не вправе разглашать свои цели и методы. Это огромная работа, и она чрезвычайно тяжела. Но нас подгоняет зловеще раздувшийся в небе шар. Его радиация калечит нас, мы рождаем мутантов и клянем судьбу в бессильной злобе, – но все-таки выживаем. Одна мутация оказалась спасительной для моего народа, она создала гения, открывшего двери между мировыми линиями. Но на каждую полезную мутацию приходится миллион вредных, и я даже не стану описывать страдания моего мира. Можете считать меня уродом, но на самом деле я счастливчик. Мы сбежали из своего мира, однако вскоре выяснили, что враг поджидает почти везде. Мы пытались дать ему отпор. Мы начали меньше двухсот лет назад, а враг – за миллионы лет до нас. От него мы переняли безжалостность на войне, и мы будем сражаться до самого конца.

— Я должен что-то сделать за этой дверью?

— Нет, не там. Этот мир уже мертв, его разрушение зашло слишком далеко. Мы можем только наблюдать. Ближе к концу спасем произведения искусства, до каких дотянемся. Все нужное уже помечено. Ведь мы познаём культуру через ее искусство и через него же познаём мир. А сколько миров уже исчезло, не оставив после себя ничего, потому что у нас так много дел…

Он жадно пил воду и всхлипывал. Марк предположил, что у собеседника не все в порядке с головой. Ненавидеть солнце, объявлять ему войну, бесконечную и обреченную на поражение… Но разве она совсем уж бесполезна? Если можно спасти человеческие жизни, не стоит ли заплатить любую цену, пойти на любые жертвы? В его мире люди пытаются сохранить биологические виды, которым грозит вымирание. А Эриникс и его народ спасают самих себя.

— Чем я могу помочь? – спросил Марк.

— Выясните, что случилось с агентом, участником одной из наших крупнейших операций. Он с вашей мировой линии. Мы называем ее «Эйнштейн», потому что она входит в очень небольшое число линий, где была освоена атомная энергия. Агент сейчас в мире «Ирокез», тамошнее солнце начнет разогреваться в ближайшее столетие. Это необычная линия, технологически слаборазвитая по вине всемогущих религий. Европа до сих пор живет в средневековье, в Северной Америке правят индейцы, и Шесть наций[3] – наиболее сильный из племенных союзов. Это смелые и находчивые люди, и мы рассчитывали привлечь их для освоения пустого мира – нам известно много таких миров. Попытайтесь представить Землю, на которой никогда не возникала жизнь; моря бесплодны, вся суша – каменистая или песчаная пустыня. Мы заселили многие из них животными и растениями, результаты оказались впечатляющими. Совсем нетрудно доставить в другой мир всевозможные семена, а позднее, когда растения освоятся, выпустить туда и животных. Зато людей переместить не так-то легко. Мы возлагали большие надежды на «Ирокез», однако наш агент в этом мире куда-то пропал. Я отложил другие свои проекты, чтобы исправить ситуацию, и разыскал вас, воспользовавшись для этого архивами Министерства обороны.

— Кто ваш агент?

— Индеец–могавк по имени Джозеф Крыло, на вашей мировой линии он был сталеваром.

— Могавки всегда плохо ладили с другими племенами Лиги.

— Нам об этом ничего не известно. Попробую найти отчеты агента, если они сохранились. Но главное сейчас другое: вы нам поможете? Если хотите больше денег, то получите любую сумму. У нас неисчерпаемый запас. Между многими мирами геологическая разница невелика, поэтому мы просто отмечаем, где находятся важные минералы, вроде алмазов и золота, а потом добываем их в другом мире. Это очень легко.

У Марка начало складываться представление о гигантских масштабах операций, проводимых этими людьми.

— Да, постараюсь.

— Хорошо. Мы отправляемся немедленно. Сидите здесь. Сейчас мы переместимся в мир, который одни называют Родиной, а другие – Ненавистью.

— Это ваш мир?

— Да. И там вы, возможно, получше поймете, что нами движет. Все наши географические перемещения осуществляются там, потому что там расположены станции перехода. Это все, на что наш мир еще пригоден.

Он выплюнул эти слова, как будто они были горькими.

Переход опять прошел без всяких ощущений, без осознания перемены. Эриникс покинул комнату, а через несколько секунд вернулся.

— Не хотите показать, как вы это делаете? – спросил Марк.

— Не хочу. Это запрещено; более того, это немыслимо. Если пройдете через дверь, то подпишете себе смертный приговор. Средства перехода между мировыми линиями мы должны держать в секрете. И это не просто прихоть. Возможно, у нас не все в порядке с головой, но наша ненависть нацелена исключительно на ту тварь, что висит в небе Родины. Ни одну расу, нацию или иную группу людей мы не ставим выше других. Но подумайте, что может случиться, если какая-нибудь националистическая или религиозная группировка получит контроль над средствами перемещения между мирами, к каким ужасным последствиям это может привести.

— Я понял вашу мысль, но не со всем согласен.

— А я и не прошу соглашаться. Все прочее для вас открыто, у нас нет секретов. Запретна только эта комната. Пойдемте.

Он открыл наружную дверь, и Марк последовал за ним.

V

Они находились внутри какого-то здания, похожего на пещеру. Сверху бил резкий свет, огромные контейнеры и штабели ящиков отбрасывали длинные тени. Марк, Эриникс и сиксим шагнули в сторону, уступая дорогу платформе, нагруженной блестящими цилиндрами. Ей управлял сиксим, точно такой же, если не считать дыры во лбу. Дверь, которую они только что закрыли за собой, отворилась, из нее вышли еще два сиксима и принялись заносить цилиндры в комнату.

— Нам сюда. – Эриникс провел Марка между штабелями в помещение, где на столах лежали тюки с одеждой. – Отправляйся на ремонт, – велел он поврежденному сиксиму, затем указал адвокату на серую одежду. – Она устойчива к радиации. Переоденемся.

Не ведающий стыда, как и любой иной эмоции, Эриникс разделся догола и облачился в нечто вроде комбинезона. Марк последовал его примеру. Ткань оказалась мягкой, но толстой, а высокий воротник застегивался, скорее всего, магнитной застежкой. Тут стояли и тяжелые ботинки разных размеров, и Марк быстро подобрал подходящую пару.

Пока он переодевался, Эриникс позвонил кому-то по самому обычному телефону с эмблемой «Вестерн электрик» (как бы в этой компании удивились, узнав, где пользуются их аппаратами!) и заговорил на языке, богатом гортанными звуками.

Они вышли из комнаты через другую дверь, оказавшись в широком коридоре, где их ждал транспорт. Это была машина размером с большой грузовик, каплевидной формы, на шести колесах с толстыми шинами, изготовленная из металла того же цвета, что и их одежда, и без окон. Тем не менее, когда они оказались внутри транспортного средства, Марк увидел, что вся передняя стена или прозрачная, или представляет собой большой экран. Возле нее располагалось единственное место для водителя, а к остальным стенам крепились изогнутые мягкие скамьи.

Марк сел на скамью, Эриникс занял место водителя, и машина тронулась. Не было ни вибрации, ни звука выхлопа – она просто медленно двинулась вперед после прикосновения человеческого пальца к панели управления.

— У нее электрический двигатель? – спросил Марк.

— Понятия не имею. Машины едут, когда нам нужно, и это главное.

Марк восхищался целеустремленностью спутника, но не завидовал ему. В жизни этого человека была только одна цель – сбежать от солнечного пламени и спасти то, что еще можно спасти. Неужели весь его народ такой же?

Когда коридор закончился и они въехали в туннель, вспыхнули мощные прожекторы. Стены туннеля не подвергались обработке, гладким было лишь дорожное полотно, уходящее вниз под крутым углом.

— Где мы? – спросил Марк.

— Едем под рекой, скоро выберемся на поверхность. Над нами остров… Как он у вас называется?..

— Манхэттен.

— Да, Манхэттен. Его уже накрыло море, оно поднялось почти до кромки обрыва на другой стороне реки. Здесь полярные шапки растаяли много лет назад. И жизнь очень суровая. Сами увидите.

Туннель впереди изогнулся вправо и резко пошел вверх. Эриникс уменьшил скорость и остановил машину, когда впереди показался яркий световой диск. Он что-то сделал на панели управления, изображение потемнело, как будто на него опустился фильтр. Выключив прожекторы, Эриникс вел машину дальше, пока свет не превратился в зияющее устье туннеля. Оно становилось все больше и ярче, и вот Марк и его сопровождающий снова на поверхности.

Хоть и стоял на экране защитный фильтр, Марк не мог смотреть на солнце и даже в его сторону. Оно казалось открытой дверкой в небесной печи, что заливала мир под собой светом, жаром и радиацией. Здесь в изобилии селились растения, только они могли выдерживать поток горнего пламени и даже радоваться ему. Машину окружала зелень, настоящие джунгли из буйно разросшихся, переплетающихся, тянущихся в небо трав и деревьев, благоденствующих под предсмертными ласками звезды. Дорога была единственным видимым творением человеческих рук, она прорезала широкую прямую просеку сквозь буйную растительность. Упрямые джунгли склонялись над ней, подступали к самому краю и забрасывали корни и лианы на ее голую поверхность. Эриникс опять похлопотал над панелью и покинул кресло водителя.

— Переключился на автоматическое управление. Мы можем отдохнуть.

Он ухватился за поручень при резком торможении – впереди на дороге лежало большое дерево, почти полностью ее перегородив. В передней части машины заработал какой-то механизм, и вспыхнул свет, не уступающий по яркости солнечному. Затем они медленно поехали дальше, оставив позади жирный дым, уносимый ветром.

— Машина будет ехать по дороге и расчищать ее при необходимости, – пояснил Эриникс. – На ней установлен генератор тепла, чтобы сжигать препятствия. Мне говорили, что во время прокладки этого пути техника плавила грунт и скалы. Принцип ее работы был открыт при наблюдении за солнцем – тот же самый синтез энергии. Мы еще обратим против убийцы его собственную мощь.

Он прошел к заднему сиденью, улегся лицом к спинке и почти мгновенно заснул. Марк осторожно, чтобы ничего не коснуться, пересел на место водителя. Мир снаружи одновременно и восхищал, и вызывал отвращение. Машина продолжала безошибочно ехать посередине дороги на высокой скорости, замедляясь только для того, чтобы сжечь очередную препону. Наверное, у нее имелся радар или его аналог, потому что мощная гроза совершенно не повлияла на темп продвижения. В яростном тропическом ливне видимость снизилась до нескольких футов, и тем не менее машина остановилась лишь единожды, чтобы поработать огнеметом, и тогда пар и дым полностью скрыли все вокруг. Вскоре гроза прекратилась так же внезапно, как и началась. Марк смотрел вперед, пока его не одолела зевота. Тогда он решил последовать примеру Эриникса. Опасение, что сон не придет, оказалось напрасным. Снаружи стемнело, а машина все так же бесшумно мчалась сквозь ночь.

Доехали уже перед самым рассветом. Здание было огромным, как крепость, и во многом походило на нее. Стены высокие и темные, в потеках после дождя. Установленные по периметру мощные прожекторы освещали прилегающую полосу грунта, вернее, спекшегося пепла. Очевидно, всю растительность здесь выжигали, не подпуская ее к зданию. Дорога уткнулась в высокие ворота, которые автоматически скользнули в сторону, когда подъехала машина. Эриникс остановил ее в двухстах ярдах от ворот и покинул кресло.

— Дальше она поедет сама, а мы пройдемся. Сейчас нет солнечной радиации, поэтому вы сможете увидеть мой мир и понять, что ждет остальные.

Они вышли во влажную духоту ночи. По дороге бежали ручейки, смывая пепел в канавы, к которым вплотную подступала растительность. Воздух был горячим и влажным, и казалось, в нем почти нет кислорода. Марк испугался, что задохнется, и стал наполнять легкие до отказа.

— Не забывайте, – сказал Эриникс, направляясь ко входу, – что сейчас ночь, середина зимы и перед рассветом самое прохладное время. Летом сюда лучше не приходить.

Марк торопливо пошел следом, обливаясь потом. Теперь он на себе почувствовал силу небесного врага, который уже поджигал горизонт на востоке. Задыхаясь от натуги и шатаясь, адвокат вбежал в здание и с облегчением увидел, как закрывается дверь.

— Теперь начинается ваша работа, – сообщил Эриникс, приведя его в уже знакомую коричневую комнату.

Пока они совершали короткую экскурсию по мировой линии под названием «Ирокез», Марк отдышался и стер с лица пот.

— Я оставлю вас здесь и вернусь через сутки за отчетом. Затем мы решим, что делать. – Эриникс распахнул дверь и указал наружу.

— Минуточку… Я же совершенно не в курсе, что здесь происходит. Вы должны меня проинструктировать.

— Я знаю об этой операции не больше того, что уже рассказал. Информация должна быть у местного сиксима, он сообщит все, что вам необходимо знать. А теперь идите. У меня своя работа, она ждет.

Не было смысла спорить. Эриникс снова нетерпеливо указал наружу, и Марк вышел через дверь, которая тяжело хлопнула позади него. Он очутился в холодной темноте и невольно задрожал после жаркого мира, который только что покинул.

— Сиксим, ты где? Можешь посветить?

Тотчас загорелась спичка, и в слабом сиянии Марк увидел индейца, зажигающего обычную керосиновую лампу. На нем были обмотанные ремешками меховые гамаши и куртка из оленьей кожи, украшенная бахромой. Он был смуглым, но с индоевропейскими чертами лица. Когда лампа загорелась, он неподвижно застыл рядом.

— Ты сиксим?

— Да.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду указаний.

Эти существа мыслили столь же буквально и прямолинейно, как компьютеры. Вероятно, как раз потому, что их мозги и были компьютерами. Марк понял, что нужно задавать более конкретные вопросы, но у него зуб на зуб не попадал от холода. Думать было трудно.

— Давно ждешь?

— Двенадцать дней, четырнадцать часов и…

— Достаточно. И все это время ты просидел в темноте и холоде! Можешь как-нибудь обогреть помещение?

— Да.

— Ну так действуй. И дай мне что-нибудь накинуть, пока я совсем не окоченел.

В плаще из шкуры бизона сразу стало теплее, и пока сиксим разводил огонь в большом каменном очаге, Марк обвел взглядом просторную комнату. Стены сложены из неокоренных бревен, пол устлан широкими досками. Вдоль стены ящики, возле другой груда разных шкур. Ближе к огню хижина имела более обжитой вид: там располагались стол и стулья, кухонная утварь и шкафчики.

Марк устроился на деревянном стуле и протянул руки к потрескивающему пламени. Разведя огонь, сиксим вновь замер, он ждал дальнейших распоряжений.

Терпеливо задавая вопросы, Марк вытянул из робота все, что тот знал о ситуации. Агент Джозеф Крыло жил здесь и ходил на переговоры с индейцами онайда. Чем именно он занимался, сиксим не знал. Агент ушел и не вернулся. Когда истекло сорок восемь часов, робот, следуя инструкции, доложил о его исчезновении. Как именно доложил, он не сказал. Очевидно, на вопросы определенного свойства он отвечать не станет.

— Ты мне помог, но не очень, – подытожил Марк. – Придется самому выяснять, что случилось. Джозеф оставил какие-нибудь бумаги? Дневник, записки?

— Нет.

— Плохо… Здесь есть оружие?

— В этом ящике. Хотите, чтобы я его открыл?

— Да.

В ящике лежало десятка два неновых винтовок М-1, очевидно со склада для резервистов, и несколько коробок с патронами. Марк проверил затвор винтовки – тот двигался гладко – и вернул ее на место.

— Запри его. Я не ищу неприятностей, а если найду, винтовка вряд ли поможет. Зато мирное подношение может оказаться намного полезнее, особенно еда в середине зимы.

С лампой в руке он пошел осматривать другие ящики и быстро обнаружил то, что ему требовалось. Целый сундук больших копченых окороков. Он поднес один этикеткой к свету: «Смитфилдский окорок. Упаковано в Нью–Чикаго, вес 6,18 кг». Явно не из его мировой линии, но это не имело ни малейшего значения.

Еще понадобится одежда, более уместная здесь, чем серый комбинезон. Он нашел гамаши и куртки – ношеные, судя по запаху, но тем и лучше. Марк быстро переоделся возле очага, а потом, понимая, что чем дольше оттягиваешь уход, тем труднее будет уйти, сунул окорок под мышку, подошел к двери и сдвинул большой деревянный засов.

— Запрись, откроешь только мне.

— Да.

За дверью оказалось пустое заснеженное поле, дальше виднелась роща из зеленых сосен и высоких дубов с голыми ветвями. На голубом куполе неба маячило небольшое, вполне нормальное зимнее солнце, дающее больше света, чем тепла. Между деревьями тянулась тропа, а над рощей вилась струйка дыма, темная на фоне неба. Туда-то Марк и направился. Когда он приблизился к опушке, из-за дерева бесшумно шагнул высокий индеец, преградив ему путь. Он не делал угрожающих движений, но держал наготове дубинку с каменным навершием. Марк молча смотрел на него, надеясь, что сможет через столько лет вспомнить язык ирокезов. Индеец нарушил молчание первым:

— Мое имя Большой Ястреб.

— Мое имя… Детский Разговор.

Марк уже много лет не представлялся именем, которым старый индеец в резервации нарек мальчика, впервые заговорившего на языке ирокезов. Похоже, Большой Ястреб немного успокоился, услышав слова чужака, потому что дубинка чуть опустилась.

— Я пришел с миром, – сообщил Марк и протянул окорок.

— Добро пожаловать с миром, – отозвался Большой Ястреб, засовывая дубинку за пояс и принимая дар, который он с удовольствием понюхал.

— Встречал ли ты человека по имени Джозеф Крыло? – спросил Марк.

Окорок упал, наполовину зарывшись в снег, а дубинка снова оказалась в руке.

— Ты его друг?

— Я с ним даже не знаком. Но мне сказали, что найти его можно здесь.

Большой Ястреб долго молчал, обдумывая ответ. Он взглянул на пролетавшую мимо с хриплыми криками синюю сойку, потом изучил следы кролика на снегу – и при этом ни разу не отвел взгляд от Марка более чем на секунду.

— Джозеф Крыло пришел сюда в ночь охотничьей луны[4], тогда еще не выпал первый снег, – заговорил он наконец. – Всю ту ночь горели странные огни и раздавались странные звуки, однако никто не выходил из длинного дома. И самого дома не было накануне, а наутро он уже стоял таким, каким ты его сейчас видишь. Мы поняли, что тут поработала большая оренда. Потом Джозеф Крыло пришел к нам и многое рассказал. Он обещал показать воинам, где хорошая охота. Здесь охота плохая, потому что людей Шести Наций много и дичи на всех не хватает. Он все это объяснил и показал то, что заставило нас поверить. Некоторые обещали пойти с ним, хотя кое-кто и думал, что они уже не вернутся. Другие решили, что к нам явился сам Техоронхиавахон, и он не сказал, что это не так. Джозеф Крыло говорил моей сестре, Бегущей Оленихе, что он на самом деле Техоронхиавахон, и звал с собой в длинный дом. Она не захотела идти, и тогда он увел ее силой.

Большой Ястреб неожиданно умолк и внимательно посмотрел на Марка прищуренными глазами. Он не договорил, но смысл сказанного был вполне ясен. Онайда наверняка решили, что столь внезапно и эффектно появившийся Джозеф Крыло обладает большим количеством оренды – магической силы, имеющейся в каждом живом организме или предмете. У одних ее больше, у других меньше. Человек, способный за ночь построить дом, явно богат орендой. Настолько богат, что некоторые приняли его за Техоронхиавахона – охранителя племени, героя, рожденного от богов, но живущего как человек и способного в любой момент прийти к людям в этом облике. Но никакой герой не станет брать девушку силой: индейцы на этот счет очень практичны. Любого, кто так поступит, убьют родственниками потерпевшей; да по–другому и быть не может. И теперь брат Бегущей Оленихи ждал ответа Марка.

— Тот, кто так поступает, должен умереть, – сказал Марк.

Защищая уже несомненно мертвого Джозефа Крыло, он ничего не достигнет. Марк уже перенял кое–какой прагматизм у Эриникса.

— Он умер. Пойдем со мной.

Большой Ястреб подобрал окорок, повернулся спиной к Марку и повел по тропе через глубокий снег.

VI

Мужчины племени онайда уселись вокруг огня, а женщины подали им кашу. Должно быть, плохая выдалась охота, если в каше было совсем немного толченого овса, желудевой муки и пара кусочков оленины, а все остальное – вода. После еды они закурили, набив в трубки какие-то вонючие листья вместо табака. И лишь когда церемония была соблюдена, индейцы наконец-то заговорили на тему, которая заботила всех.

— Мы ели лося, – сказал Большой Ястреб, попыхивая трубкой, пока у него не покраснели глаза. – На мне плащ из его кожи. Это был большой лось, много мяса. – Он передал трубку Марку, потому сунул руку назад, под лежащую шкуру, и достал кость. – Это от ноги лося, ее нам дал один человек. Мы могли бы хорошо есть зимой, если бы охотились на таких лосей.

Марк взял кость и внимательно рассмотрел, насколько это было возможно при тусклом свете. Она отличалась лишь необычной длиной – не менее пяти футов. Очевидно, принадлежала исполинскому зверю, – кость простого лося или коровы куда меньше. И какое отношение она имеет к покойному Джозефу Крыло? Конечно же, именно от него попала к онайда. Но где и как агент ее добыл? Эх, вот бы найти записи о том, чем он здесь занимался. Впрочем, почти наверняка охотой – добывал пищу для этих людей, которых стало слишком много на ограниченных угодьях. Марк поднял кость.

— Было ли вам обещано, что вы сможете охотиться на таких лосей? – спросил он.

Индейцы закивали и согласно забормотали.

— Тот человек сказал, – ответил Большой Ястреб не сразу, – что охотники могут отправиться в страну, которая и близко, и далеко. Если охота будет хорошей, он построит длинный дом для остальных, кто придет следом. Вот что он сказал.

Что ж, все достаточно просто – Джозеф Крыло предложил экспедицию в один из миров, где раньше была пустыня, а теперь расплодилась дичь. Если охота окажется успешной, туда переселится все племя.

— Я тоже могу отвести вас на охоту в ту страну, – заявил Марк.

— Когда это будет?

— Приходите ко мне утром, и я скажу.

Он сразу ушел, лишив индейцев возможности задать новые вопросы. Солнце висело низко над горизонтом, рождая длинные фиолетовые тени на белом снегу. Возвращаться по своим следам было легко, и вскоре он с радостью увидел крепкие бревенчатые стены. Опознав Марка, сиксим впустил его. Теперь пламя в очаге вздымалось еще выше, большая комната почти прогрелась. Марк сел у огня и с наслаждением протянул к нему руки. Сиксим застыл в тени, как статуя.

— Джозеф Крыло собирался отвести индейцев на другую мировую линию. Ты об этом знал?

— Да.

— Почему не сказал мне?

— Вы не спрашивали.

— Буду признателен, если ты возьмешь за правило добровольно сообщать мне необходимую информацию.

— Какую информацию я должен сообщать вам добровольно?

М–да–а… общению с сиксимом еще учиться и учиться. Марк взял лампу, порылся в ящиках и пошарил на полках. Там нашлись бутылки непривычной формы, с незнакомыми этикетками, содержащие нечто под названием «Кунбула аташан», разлитое в каком-то Карфагио. Буквы разобрать было трудно, и он сомневался, что правильно все прочел, но откупорил бутылку и ощутил – никаких сомнений – запах крепкого алкогольного напитка. На вкус он оказался необычным, но бодрящим, и Марк налил себе кружку, после чего вернулся к огню.

— Ты знаешь, к кому я должен обратиться, чтобы организовать переход на другую мировую линию?

— Да.

— К кому?

— Ко мне.

Все просто: сиксим не выдаст детали операции, зато включит устройство, которое перенесет их в нужный мир, а затем вернет.

— Утром сходим туда на разведку.

Они вышли вскоре после рассвета. Марк прихватил винтовку и несколько магазинов: там водятся крупные лоси, и если повезет, он подстрелит одного. Переход опять был неощутим, а когда тяжелая наружная дверь распахнулась, за ней впервые не оказалось другой комнаты или коридора, а сразу поле, покрытое желтой травой.

— Но сейчас же зима! – изумился Марк. – Где снег?

Сиксим ответил, потому что фраза была по форме вопросительной:

— Сейчас зима, но здесь, в «Песчанике», климат теплее из-за другой конфигурации океанских течений.

Держа винтовку наготове, Марк вышел, а сиксим закрыл дверь. Потом, без всякого приказа, робот запер дверь длинным ключом. Марк впервые увидел устройство для перемещения между мирами, оно не пряталось внутри здания. На вид просто большой ящик из ржавых стальных пластин на заклепках. Можно только гадать, что за аппаратура находится внутри. Адвокат отвернулся и обвел взглядом мир под названием «Песчаник».

Повсюду росла высокая трава. Должно быть, ее посеяли первой, чтобы стабилизировать почву. Трава сделала свое дело, но пройдут еще столетия, чтобы сгладить резкие контуры ландшафта. Вон те зазубренные утесы вдалеке превратятся в округлые холмы, а груды валунов тут и там – морены – прикроются слоем дерна. Равнину усеивали рощи и купы деревьев, а сбоку начинался густой лес, тянущийся до самого горизонта. Местность производила впечатление искусственной – каковой она, собственно, и была. Марк узнал некоторые деревья, другие оказались ему в диковинку. Эту планету засеивали в спешке всем, что попалось под руку. Однако с точки зрения экологии это дало удачный результат – подобная эклектика повышает шансы экосистемы на выживание. Здесь наверняка есть и разнообразная фауна – и крупные лоси, о которых онайда уже знают, и другие животные.

Обойдя ржавеющую конструкцию, он увидел этих других животных – и замер. Всего в двухстах ярдах паслось стадо, обрывая листья с низких деревьев. Крупные звери с изящно загнутыми назад бивнями и густой шерстью.

— Шерстистые мамонты! – воскликнул он.

Ближайший самец заметил его, задрал хобот и предупреждающе затрубил.

— Да, – подтвердил робот.

— Доставай ключ, пора отсюда убираться, – сказал Марк, быстро пятясь. – Не думаю, что калибр семь шестьдесят два продырявит шкуру такой зверюги.

Неторопливыми и плавными движениями робот отомкнул по очереди все четыре замка, а топот мощных ног звучал все громче и ближе. Человек и сиксим нырнули в проем и захлопнули за собой дверь.

— Как пить дать, онайда очень понравится здешняя охота, – заметил Марк с кривой улыбкой и прислонился к толстой стене, чтобы перевести дух. – Давай вернемся за ними.

Открыв наружную дверь в «Ирокез», он увидел, что Большой Ястреб и еще пять воинов терпеливо ждут на снегу возле хижины. Они были тепло одеты и вооружены длинными луками, палицами и каменными разделочными ножами. К поясам были подвешены мешочки со всякой необходимой мелочью. Индейцы хорошо подготовились к походу, хоть и не знали, куда их поведут. Если они и испытывали напряжение, то оно проявлялось только в поступи: так преследуют опасного зверя, а не входят в мирное жилище.

Первая комната почти не вызвала у онайда любопытства – наверное, здесь им уже довелось побывать, – зато они с нескрываемым интересом разглядывали тяжелую металлическую дверь. Вероятно, покойный Джозеф Крыло им что-то про нее рассказывал, но Марк все равно решил выложить правду – самыми простыми словами, для пущей доходчивости.

— Когда войдем в эту дверь, длинный дом переправит нас туда, где мы будем охотиться. Как он это сделает, я не скажу, потому что сам ничего в этом не понимаю. Не робейте, он перенесет нас так же бережно, как мать переносит младенца на спине, как каноэ несет рыбака по воде. Вы готовы?

— Ты возьмешь с собой гремучую палку, которая убивает? – Большой Ястреб показал пальцем на винтовку, все еще висящую на плече Марка.

— Да.

— Однажды было сказано, что народу онайда подарят гремучие палки и научат ими пользоваться.

Почему бы и нет? На этот счет никаких запретов не имелось, годится все, что спасет людей.

— Да. Можете взять их сейчас, если хотите. Но думаю, пока вы не научитесь правильно обращаться с ружьем, лук будет сподручнее.

— Это так. Заберем гремучие палки, когда вернемся.

Сиксим открыл внутреннюю дверь, и индейцы, не дожидаясь приглашения, вошли в ярко освещенную комнату. Они молчали, но держали оружие наготове, пока сиксим запирал дверь, а потом ходил в соседнюю комнату, к аппаратуре переноса, откуда через секунду вернулся.

— Путешествие закончилось, – объявил Марк. – Теперь будем охотиться.

Индейцы окончательно поверили ему, только когда увидели за наружной дверью залитую солнцем зеленую равнину. Выходя, они хмыкали и восклицали, дивясь необычному ландшафту и теплой погоде. Марк нервно осмотрелся, но стадо мамонтов уже ушло. Впрочем, и без них здесь хватало интересного для индейцев. Они замечали животных там, где Марк видел лишь траву и деревья, показывали друг другу и радостно кричали. Но мгновенно умолкли, когда Большой Ястреб протянул руку:

— Там, под деревьями. Похоже на большую свинью.

Марк ничего не разглядел в тени, но другие индейцы согласились с вождем и взялись за луки. Когда темное сопящее животное вышло на свет, они уже были готовы. Это оказался европейский кабан, намного крупнее тех, что им доводилось видеть. Он тоже еще никогда не встречал людей, поэтому не испугался. Просвистели меткие стрелы, зверь развернулся, визжа от боли, и с треском вломился в подлесок. Индейцы заголосили в азарте и помчались по его следам.

— Оставайся внутри и жди нас, – приказал Марк роботу. – Хочу быть уверен, что мы сможем вернуться.

Он побежал вдогонку за индейцами, которые уже скрылись в лесу. След был очень четкий, отмеченный кровью кабана, вдобавок его преследователи протоптали тропку. Спереди донесся еще более громкий визг, который внезапно оборвался. Когда Марк приблизился, все уже было кончено: мертвый кабан лежал на боку с разбитым черепом, а ликующие индейцы радостно тыкали его в бока и ляжки.

И тут земля у них под ногами дрогнула, а по ушам хлестнул оглушительный грохот. Взрыв произошел настолько близко, что насмерть перепугал индейцев, – они не поняли, что произошло. Но Марк сообразил мигом. Он уже слышал такие звуки на войне. Обернувшись, адвокат увидел, как по небу расползается большое облако жирного черного дыма. Оно поднималось из-за деревьев, с того места, где находился металлический ящик. И тогда Марк побежал, заталкивая обойму в винтовку и снимая ее с предохранителя.

Выскочив из леса, он увидел катастрофу.

На месте приземистой стальной конструкции теперь валялись лишь искореженные металлические листы, которые лизало дымное пламя. Неподалеку на траве лежал сиксим с оторванной ногой и продырявленным туловищем.

Дверь между мирами захлопнулась.

VII

Марк так и стоял не шевелясь, даже когда из леса подошли индейцы, удивленно восклицающие при виде разрушений. Они еще не поняли, что лишились своего племени и родного мира. Сиксим приподнял голову и хрипло окликнул Марка. Тот подбежал. Взрывом с робота сорвало немало искусственной плоти, в прорехах виднелся металл. Лицо тоже сильно пострадало, но говорить он мог.

— Что случилось? – спросил Марк.

— В комнате появились незнакомые люди с оружием. Это недопустимо. У меня есть приказ. Я включил механизм самоуничтожения, но не успел воспользоваться спасательным устройством.

Марк посмотрел на развалины и пламя.

— Здесь нам уже не перенестись?

— Нет.

— В этом мире есть другие точки?

— Я знаю об одной. Возможно, есть и еще.

— И одной достаточно! Где она?

— Как называется ваша мировая линия?

— Да какая разница?.. Ладно, она называется «Эйнштейн».

— Точка находится на острове под названием Манхэттен.

— Ну конечно! Та первая дверь, через которую я выходил! Так ведь до нее не меньше двухсот миль по прямой.

Но что такое две сотни миль по сравнению с промежутком между мирами? Ботинки у него крепкие, и здоровье в полном порядке, пара же фунтов лишнего веса – пустяк. А еще есть спутники, для которых дикая природа как дом родной, и они умеют выживать на том, что добудут. Индейцы пойдут с ним, ведь у них нет выбора… Если он сумеет объяснить, что произошло и как теперь надо действовать.

Это оказалось нелегко, но факт существования иного мира вынуждал их верить всему, что говорил Марк, а если и не верить, то хотя бы допускать возможность его правоты. Под конец индейцам уже почти не терпелось увидеть новые земли, которые он расхвалил, и диковинных зверей, на которых там можно охотиться. Пока остальные разделывали и коптили добытого кабана, Марк попытался втолковать Большому Ястребу, что физически они остались там же, откуда проникли в этот мир. Индеец изо всех сил старался понять, но так и не смог, поскольку глаза ему подсказывали, что он сейчас находится в другом месте. Кончилось тем, что Марк просто попросил верить ему.

Когда дошло до поисков острова Манхэттен, Большой Ястреб созвал соплеменников. Они подходили не торопясь, измазанные жиром и довольные; у всех животы раздулись от свежего мяса. Марку осталось только слушать, как они обсуждают географию штата Нью–Йорк, вспоминая то, что видели сами и что слышали от других. В итоге они пришли к общему мнению о том, где находится этот остров: в устье большой реки, впадающей в океан неподалеку от длинного острова. Но еще они решили, что добраться туда нельзя, поэтому снова отправились разделывать тушу кабана. Забросив работу на середине, индейцы заснули.

Близился вечер, поэтому Марк оставил всякую надежду выступить в путь сегодня. Он примирился с задержкой и уселся есть жареное мясо, когда из леса показался сиксим. Тот сделал из ветки грубый костыль, на который и опирался при ходьбе. Эриникс говорил, что эти существа почти неуничтожимы. Похоже, он был прав.

Марк расспросил сиксима, но тот не знал, как добраться до Манхэттена, поскольку не располагал никакими сведениями о географии этого мира. Когда солнце зашло, адвокат улегся возле костра вместе с остальными и заснул столь же крепко. Он проснулся на рассвете, взглянул на восходящее солнце и понял, что нужно делать. Ему придется вести индейцев за собой. Он разбудил Большого Ястреба.

— Мы пойдем на восток, в сторону солнца, – сказал он. – А когда достигнем большой реки, повернем и двинемся вниз по течению, на юг. Мы сможем это сделать?

Если в этом мире есть река Гудзон, если индейцы последуют за ним… Большой Ястреб серьезно смотрел на него несколько секунд, потом сел:

— Выступаем сейчас же.

Он пронзительно свистнул, и спящие зашевелились.

В походе индейцы были веселы, они живо обсуждали новые места и не уставали дивиться щедрости охотничьих угодий. Дичь попадалась здесь повсюду – как знакомые путникам звери, так и самые необычные. Они увидели стадо больших животных, похожих на быков, и других, напоминающих зверей, нарисованных на стенах пещеры Альтамира, вероятно зубров. И еще они заметили подкрадывающуюся большую кошку с поразительно длинными клыками. Саблезубый тигр? В этом прежде пустынном, а теперь стремительно обживаемом мире было возможно все.

Они шли пять дней по никем не изученной стране, пока не приблизились к реке, которая могла быть только Гудзоном.

Но имелась и существенная разница: подобно реке Колорадо, она прорéзала в прежде безжизненной местности огромное ущелье. Путники подползли к краю высокого обрыва и заглянули вниз. Спуститься к воде было невозможно.

— Идем на юг, – решил Марк и зашагал вдоль обрыва. Остальные последовали за ним.

День спустя они дошли до того места, где в Гудзон впадал приток, а берега стали ниже и положе. Кроме того, здесь было посеяно человеком или принесено ветром много семян, и вдоль воды протянулся узкий лес. У индейцев ушло меньше дня, чтобы собрать из бревен, ветвей и плавника внушительного размера плот. Накрепко связав его ремнями из сыромятной кожи, они погрузили запас еды, а потом забрались сами. Шестами и веслами индейцы оттолкнули неуклюжую конструкцию от берега. Плот быстро подхватило течение и понесло на юг. В устье реки их ждал Манхэттен.

Эта часть путешествия оказалась самой легкой и гораздо более быстрой, чем Марк ожидал. Ландшафт настолько отличался от увиденного в долине – здесь участки с растительностью перемежались пустыней, – что он ориентировался с большим трудом. С востока в реку впадало несколько довольно крупных притоков, и не было гарантии, что Ист–Ривер, отделяющий Манхэттен от материка, в этом мире существует. Возможно, река ускользнула от внимания Марка, затерявшись среди притоков.

Им встретились и другие высокие обрывы, из-за которых Палисады[5] оказались малозаметны.

— Плохая вода, – сказал Большой Ястреб, зачерпнув ладонью из реки, пригубив и выплюнув.

Марк тоже попробовал. Вода оказалась солоноватой.

— Это океанская приливная вода. Устье уже близко! Гребите к берегу, быстро.

Впереди он увидел мыс, а за ним открылся широкий простор гавани Нью–Йорка. Они высадились на месте будущего парка Бэттери, на южной оконечности острова. Разгружая плот, индейцы работали молча; когда же Марк захотел что-то сказать, Большой Ястреб прижал палец к губам, а потом прошептал ему в ухо:

— За этим холмом люди, очень близко. Пахнет ими, пахнет огнем, они жарят мясо.

— Покажи, – прошептал Марк.

Он не умел ходить так же бесшумно, как индейцы, которые растаяли среди деревьев подобно дыму. Марк последовал за ними, изо всех сил стараясь не шуметь, и минуту спустя Большой Ястреб вернулся, чтобы показать ему путь. Последние несколько ярдов они проползли под кустами, ориентируясь на приглушенные голоса. Индеец медленно отвел ветку, и Марк увидел поляну.

Трое солдат в форме цвета хаки сидели вокруг костра, на котором жарилась какая-то туша. За спиной у каждого висела мощная винтовка. Четвертый, судя по V–образным – углом вверх – шевронам сержант, спал в стороне, накрыв лицо широкополой шляпой.

Солдаты разговаривали негромко, чтобы не разбудить его. Этот язык показался Марку чуть–чуть знакомым. Голландский? Нет, не голландский – африкаанс. Но что здесь делают буры?

Пока Марк полз обратно, ответ стал для него ясен. Ясен до жути! Но это было единственное объяснение. Он должен рассказать индейцам.

— Я знаю, кто эти люди, – воины с гремучими палками. Должно быть, это они захватили длинный дом и уничтожили его. Теперь они здесь, а это значит, что они заняли и второй дом.

— Что надо делать? – спросил Большой Ястреб.

Ответ было очевиден, но Марк колебался, не решаясь произнести роковые слова. Он, как ни крути, юрист, человек закона. Но здесь-то какие могут быть законы?

— Если хотим вернуться, нам придется убить их, причем тихо. А потом убить или захватить остальных, которые могут быть в доме. Не сделаем этого – застрянем здесь, и племя вас больше никогда не увидит.

Индейцев, живших охотой и хорошо знакомых с межплеменной войной, перспектива человекоубийства волновала гораздо меньше, чем Марка. Они быстро посовещались, и Большой Ястреб с тремя соплеменниками бесшумно исчезли среди деревьев. Марк сидел, тупо уставившись в землю, и старался примирить жестокое решение со своей цивилизованной совестью. Он даже на секунду позавидовал искалеченному сиксиму – тот стоял рядом, не терзаемый эмоциями или тревогами.

Из-за деревьев донесся крик совы, оставшиеся индейцы поднялись на ноги и позвали Марка за собой.

Картина не изменилась: мясо все так же жарилось на вертеле, шляпа все так же прикрывала лицо сержанта. Но из его бока чуть ниже плеча торчала стрела. Обмякшие тела других солдат свидетельствовали о мгновенной и бесшумной смерти, пришедший к ним из леса. Индейцы вырезали из трупов драгоценные стрелы, не выказав никаких чувств и обменявшись лишь замечаниями насчет бледной кожи пришельцев, а потом стали собирать их оружие и припасы. Винтовки могут оказаться полезными, а стрелы свою полезность уже точно доказали. Большой Ястреб обошел поляну и обнаружил ясно видную – для него – тропу. Когда путники двинулись по ней, солнце уже скрылось за деревьями.

До металлической постройки было недалеко. Они залегли и рассмотрели из укрытия теперь уже знакомые ржавые плиты и заклепки стен, массивную дверь. Но здесь она была распахнута, а здание окружено изгородью из молодых деревьев и кустов. У единственного входа стоял часовой, а за оградой виднелось множество солдат. Марк разглядел стрелковое оружие большого калибра и минометы.

— Будет трудно убить их всех, не погибнув самим, – решил Большой Ястреб. – Поэтому мы и пытаться не станем.

Индейцев не удалось уговорить даже на планирование атаки. Они лежали в густеющих сумерках, жевали полоски сушеного мяса и пропускали мимо ушей все доводы Марка. Эти люди были просты и практичны, как животные, и самоубийство их не привлекало. Пума нападает на оленя, олень убегает от пумы – и никогда не бывает наоборот. Они подождут до утра, наблюдая за лагерем, а потом решат, что делать. Но было очевидно, что атака в этот вариант действий не входит.

Если все так и закончится поражением без битвы, что их ждет? Унылая жизнь на дикой планете? Особенно мучительная для Марка, наделенного воображением и эмоциональностью цивилизованного человека?

Индейцы не обременяли свою жизнь подобными сложностями. Уже забыв о проблеме, они едва слышным шепотом обсуждали здешнюю охоту, пока наступала ночь. Марка обуревало отчаяние, но ничего поделать он не мог. Рядом стоял робот, безмолвный, как дерево. Да, сиксим выполнит приказ, но вдвоем им не захватить армейский лагерь.

Однако что-нибудь может произойти, и надо уговорить индейцев, чтобы остались и понаблюдали. Хотя вряд ли стоит рассчитывать даже на такую помощь.

Но кое-что действительно произошло, и гораздо раньше, чем он ожидал. Большой Ястреб, который уполз следить за лагерем, неожиданно вернулся и знаком велел всем двигаться за ним.

А в лагере царила суматоха. Ворота были распахнуты, но возле них уже отсутствовал часовой. Все солдаты выстроились полукругом, лицом к открытой двери здания. Возле нее зажгли костры. Все тяжелое оружие было нацелено на проем.

— Видите, что происходит? – возбужденно прошептал Марк. – Они могут удерживать этот дом и многие другие дома в других мирах, но не могут удерживать все. Похоже, боятся нападения, но им ничего не предпринять, пока не появится противник, – разве что сохранять боевую готовность. Они не ждут удара сзади. Подберемся в темноте и дождемся начала боя. Тогда перебьем пулеметчиков – они самые опасные – и поднимем панику. При одновременном нападении спереди и сзади им не устоять. Сиксим, ты умеешь стрелять из винтовки? Из той, трофейной?

— Да, я разобрался в ее механизме.

— А как насчет меткости?

Вопрос оказался глупым.

— Я каждый раз попадаю туда, куда целюсь.

— Если сейчас не справимся, второго шанса уже не будет. Как только они поймут, что мы здесь, начнут палить в обе стороны. Пошли, надо подобраться ближе.

Он двинулся в сторону палисада, следом – хромающий робот с винтовкой на плече. Индейцы остались на месте. Марк повернулся к ним, но они промолчали, непоколебимые, как скала. Адвокат сделал все, чтобы их убедить. И теперь двоим, человеку и роботу, предстояла невыполнимая задача.

Они едва не опоздали. До изгороди оставалось еще ярдов двадцать, когда внутри здания затрещали выстрелы. В ответ загрохотало оружие южноафриканцев. Марк устремился вперед, обгоняя сиксима, вбежал в открытые ворота и упал ничком в тени возле стены, чтобы отдышаться. Точная стрельба требует ровного дыхания.

Он прицелился и открыл огонь. Упал один стрелок, потом другой. Пристроившийся рядом сиксим с регулярностью механизма укладывал солдата за солдатом. Кто-то заметил вспышки их выстрелов, и пули стали рвать землю вокруг. Несколько буров бросились отражать нападение с тыла. Винтовка Марка щелкнула – в ней кончились патроны. Он выдернул пустой магазин, однако не успел вставить новый – над ним навис солдат.

И сразу же упал со стрелой в груди. Марк заметил в темноте силуэты индейцев, а в следующий миг из распахнутой двери хлынули сиксимы.

Это переломило ход боя. Роботы добрались до солдат, и началась безжалостная бойня. Пленных не брали. Марк подозвал индейцев и поручил своему сиксиму защищать их, чтобы не перебили. Резня закончилась быстро, и тогда из здания показался знакомый одноглазый человек.

— Эриникс! – окликнул Марк, и тот подошел. – Рассказывайте, что произошло.

— Они уже давно знали о нашем существовании, но не догадывались, где мы прячемся. Офицер, которого мы не прикончили, привел к зданию отряд.

Он произнес это без злости или сожаления, просто сообщая факт. Марку нечего было сказать в свое оправдание.

— Враги все перебиты? Теперь путь открыт?

— Не все, но об оставшихся позаботятся сиксимы. Видите, что получается, когда другие силы пытаются контролировать путь между мирами? – Эриникс двинулся было к двери, но вернулся. – Вы договорились с индейцами? Они поселятся на этой мировой линии?

— Думаю, да. Я не прочь остаться с ними на время. Помогу, чем смогу.

— Неужели не хотите обратно в «Эйнштейн»?

На этот вопрос ответить было трудно. Снова жить в Нью–Йорке, дышать грязным воздухом и тянуть лямку юриста? Такая перспектива вдруг показалась не слишком привлекательной.

— Не знаю, что и ответить. Дайте мне сперва закончить дело здесь.

Эриникс тут же повернулся и ушел. Марк приблизился к Большому Ястребу, который сидел, подобрав под себя ноги, и с живейшим интересом наблюдал за происходящим.

— Почему ты и твои воины пришли на помощь? – спросил Марк.

— Не хотелось пропускать такую хорошую битву. А еще ты обещал нам показать, как пользоваться гремучими палками. Мертвый не смог бы это сделать.

Дым гаснущих костров поднимался в небо, тонкой пеленой застя звезды. Его запах подчеркивал чистоту холодного воздуха, которым дышал Марк. Где-то неподалеку скорбно завыл волк. Этот мир, еще совсем недавно лишенный жизни, теперь имел ее в изобилии, а скоро в нем появятся и поселенцы, индейцы Шести Наций, спасающиеся от солнца, которое решило отнять у них все.

Ему захотелось увидеть, что здесь будет происходить дальше, и даже помочь в сотворении нового мира. Скучная жизнь в перенаселенном городе теперь казалась совершенно чужой. Да, там остались друзья, которых будет не хватать, но он знал, что обзаведется новыми друзьями во множестве миров, где непременно побывает. Тут и думать нечего, выбор очевиден.

Эриникс стоял возле открытой двери, отдавая распоряжения чутко внимавшим сиксимам. Марк окликнул его.

Решение и в самом деле оказалось легким.

Лунный спорт
Перевод Дмитрия Могилевцева

Радар–альтиметр громко запищал, направляя на посадку маленькую ракету, и та пошла дюзами вниз в лунный кратер. Когда опоры коснулись пыльной поверхности, двигатели отключились. Аппарат осел, покачался немного на амортизаторах, успокоился. Облака взбитой реактивными двигателями пыли мгновенно улеглись – на Луне нет атмосферы.

— Посмотри-ка! – воскликнул Тим Шоу, тыча пальцем в иллюминатор рубки.

Пейзаж поражал воображение. Ракета села на скалистом пригорке посреди кратера Коперника, огромной круглой выемки пятидесяти восьми миль диаметром и трех тысяч трехсот футов глубиной. Во все стороны на двадцать девять миль – до края кратера, рваной цепи гор на горизонте – простиралось море пыли с попадающимися изредка скальными выступами.

— Ничего себе! – восхитился Дэйв Миддлтон. – Какой бы отличный вышел стадион!

Тим рассмеялся, с трудом отрываясь от созерцания прекрасного пейзажа и возвращаясь к делам.

— Дэйв, тебе хоть что-нибудь во Вселенной не напоминает о спорте?

Дэйв улыбнулся, помогая открыть люк в полу рубки.

— Уж коли ты спросил… да все напоминает! Разве это жизнь, если не врезать старой доброй битой по мячу, не ощутить крепкую шкуру на рукояти…

— Избавь меня от таких описаний. И давай-ка вон в том углу отвинти.

Люк открыли, и Тим спустился в луноход, машину с большими колесами, занимавшую весь нижний отсек. Приступил к проверке систем по инструкции, читаемой вслух Дэйвом. Астронавты были закадычными друзьями, хотя незнакомец мог бы и подумать, что они все время ссорятся. Дэйв и Тим жили в одной комнате, пока учились в школе астронавтики, и вместе вызвались добровольцами на новую лунную базу ООН. Само собой, вдвоем же составили команду – одну из многих, возводящих ретрансляционные станции для лунного радио.

— Полный ажур, – отрапортовал Тим. – Опускай пандус, я выеду и проверю ход. У меня все задраено!

— Задраено тоже! – откликнулся Дэйв, присоединив шлем скафандра.

Затем включил насосы, сжимающие воздух в отсеке и загоняющие в резервуар. Воздух следовало беречь. Когда огни на панели резервуара просигналили о готовности, Дэйв нажал кнопку, и изрядная часть корпуса ракеты, почти четверть, с рокотом опустилась и образовала пандус.

Тим, хорошо видимый сквозь прозрачную крышу лунохода, выставил большой палец – мол, все отлично. Затем машина выкатилась на поверхность Луны. Луноход выглядел необычно: пулевидный корпус всего десяти футов длиной на четырех здоровенных, в шесть футов диаметром, колесах. Очень прочные, несмотря на мягкость, колеса могли катиться по пыли и камням, и даже по горным склонам, не застревая. Двигал эту штуковину небольшой, но мощный атомный мотор.

Тим проверил управление, объехал ракету, освещенную отраженным Землей светом. Родная планета занимала полнеба. Несмотря на ночное время, ее лучей вполне хватало, чтобы продвигаться без дополнительного освещения.

— У меня порядок, – сказал Тим во внутришлемный микрофон.

— Поведешь теперь наверх? – Сквозь треск из внутришлемного динамика пробился голос Дэйва.

— Нам же за это и платят. Я кратчайшим и легчайшим путем выеду на южный край воронки, установлю на гребне ретрансляционную станцию. Тебе не скучно будет в ракете одному?

— Мне-то? У меня под руками «Спортивное обозрение», «Ежегодник крикета», а еще могу поймать передачу с Земли про результаты Олимпийских игр и…

— Хвати, хватит, не изображай такую радость по поводу моего отъезда! Хоть один из нас займется работой, пока другой корчит из себя лунного спортсмена.

За «Спортивное обозрение» Дэйв браться не стал, а вместо того развернул небольшой, но мощный телескоп и принялся следить за машиной, пустившейся в двадцатидевятимильный пробег до края кратера, а затем по пологому склону наверх. Радио не отключали, поддерживая непрерывную связь ракеты и лунохода.

Монтажом занимался Тим, Дэйв отвечал за безопасность. Подстраховывал, ожидая в ракете. Конечно, оборудование отличное, работа несложная, едва ли что-то может пойти не так. Но любая случайность способна привести к быстрой смерти, ведь до Земли четверть миллиона миль, с базой ООН связи нет, вокруг безвоздушная пустыня, где днем сто шестьдесят градусов выше нуля, а ночью минус сто десять.

Беда уже поджидала астронавтов, хоть они о том и не подозревали. Высоко на гребне растрескалась скальная полка. Резкие температурные перепады, происходящие из века в век, ломают камень. А Тим вел машину вверх по склону, не зная, что приближается к роковой ловушке.

— Как оно, а? – спросил Дэйв по всегда открытому каналу связи.

— Отлично. Работенка плевая. Поднимаюсь на последний хребет. Сейчас установлю ретранслятор, поговорю с базой – надо убедиться, что связь в порядке, – и покачу домой.

— Когда подключишься, спроси-ка у них, не знают ли результатов по олимпийскому десятиборью. Я не могу с Землей связаться, сплошь статика в приемнике.

— Приятель, от меня ты спортивных новостей не дождешься. Хотя погоди… статика. Насколько скверная?

— Скверная – не то слово. Не слышно ничегошеньки.

Тим задрал голову и посмотрел сквозь прозрачный верх кабины на Землю, плывущую в небе. Там был день, в кратере же Коперника заканчивалась двухнедельная ночь.

— Наверное, солнечная буря, – предположил Тим. – Поток заряженных частиц от Солнца окатил Землю.

— Нам ничего не грозит, – тут же радостно объявил Дэйв. – Ты до рассвета вернешься с увеселительной прогулки, а у ракеты отличная защита.

Солнечные бури для обитателей Луны представляли немалую опасность. Поток радиации, не ослабленный атмосферой, был смертоносен. Благодаря воздушному слою на Земле солнечные бури всего лишь повышали уровень статики да мешали телефонным разговорам, но на спутнике, не имеющем атмосферы, град частиц высокой энергии губителен для человека. Надо спрятаться в ракете до начала бури, не то за несколько минут получишь смертельную дозу облучения.

— Нет причин волноваться, ты возвратишься в срок, – успокоил Дэйв.

Тим хотел согласиться, но не успел выговорить ни слова. Луноход вдруг дернулся, растрескавшаяся скала ушла из-под колес – и уже не повернуть. Из-за низкой гравитации все казалось невероятно медленным. Машина упала набок, заскользила вниз, подняв облако пыли, и врезалась в скалу. Тим прикрыл руками лицо. Пластиковая крыша лопнула от удара. Ноги пронзило болью.

Затем все замерло.

Тим проанализировал ситуацию. Хорошо, что жив остался. Дело дрянь, но могло быть и хуже. Подогнулось колесо, машина вряд ли поедет. Придется идти домой пешком. Не беда – воздуха в скафандре хватает, и в луноходе есть запасные баллоны.

Астронавт попытался встать и обнаружил, что он попался. Инструментальная панель прогнулась вниз и придавила ноги, словно тисками. К счастью, не разорвала скафандр.

— Не паниковать! – приказал он себе, ощущая на лбу холодный пот.

Паника на Луне – верный способ самоубийства. Ситуация паршивая, но не безнадежная. Нужно лишь спокойно дождаться, пока не явится Дэйв и не высвободит.

Тим повернул ручку громкости до упора, крикнул в рацию: «Дэйв! Ты меня слышишь?»

И похолодел.

Рация не работала.

Дэйв знал, что рация неисправна. Он слышал крик Тима, скрежет, лязг, сильный удар, шум. Затем – тишина. Дэйв стиснул кулаки и заговорил в микрофон, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно:

— Тим, не знаю, слышишь ли ты меня. Твой передатчик неисправен, я не могу поймать даже несущую волну, поэтому скоро отключусь. Но возможно, твоя рация работает на прием и ловит меня. Внимание! Я иду за тобой. Забраться на гору – дело небыстрое, но постараюсь прийти как можно скорее. Держись. Ты сможешь!

Дэйв выключил рацию и быстро собрал необходимое: запас кислорода, фляги с водой и жидкой пищей, моток легкой нейлоновой веревки, какую брали во все лунные экспедиции. Посмотрел с минуту на склон, который предстояло одолеть, взял из ящика с инструментами молоток и отвертки. Проверил, всего ли хватает и надежно ли закреплено на спине. Спрыгнул с ракеты. Затем медленно, расчетливыми скачками, двинулся через пустыню.

Такой метод передвижения назывался «лунный скок». Дэйн немало в нем практиковался. Слабая гравитация позволяла одним махом преодолевать двадцать – тридцать футов. Если соразмерять движения и не забирать слишком высоко, можно развить немалую скорость.

Дэйв не знал, жив ли Тим, но запретил себе думать о его возможной гибели. Нужно выполнить простую и необходимую задачу: помочь другу. Дэйв собирался сделать это как можно быстрее и эффективнее. Потому он мчался по следам лунохода, отпечатанным в пыли, совершая длинные грациозные прыжки.

Когда склон набрал крутизну, пришлось замедлиться. А когда круча превратилась в настоящую стену, Дэйв замер в нерешительности. Огромные колеса лунохода смогли преодолеть этот уклон, подошвы скафандра лишь скребли камень и соскальзывали в пыли.

— Тим, я иду, – сказал он в молчащее радио. – Вот только в гребень уперся. Трудновато карабкаться.

Пришлось потрудиться. На Земле такое едва бы удалось, но гравитация на Луне гораздо слабее. Найдя трещину над головой, Дэйв вбил туда отвертку. Подтянулся на ней, отыскал новую трещину и вбил вторую отвертку. Так потихоньку и залез.

Наверху прилег ненадолго – надо было отдышаться, глотнуть воды. Подключил пластиковую бутыль к трубке, проведенной в шлем. Напился вволю, затем пошел дальше.

Впереди устремлялся вверх последний склон. Уже виднелся луноход, разбившийся о скальный выступ.

До сих пор Дэйв соблюдал осторожность, но желание узнать, что же стряслось с другом, перевесило. Он запрыгал во всю мочь, отталкиваясь от склона, вздымая клубы пыли, взмывая вверх прежде, чем рассыпа́лась мягкая порода под ногами.

И вот он стоит перед разбитой машиной, смотрит на неподвижную фигуру, склонившуюся вперед, зажатую разбитой техникой.

— Тим! – закричал Дэйв. – Что с тобой? Ты жив?

Но неисправная рация не ответила.

Опоздал…

Друг мертв.

Дэйв осторожно забрался в покалеченный луноход.

Тим пошевелился, повернулся – взглянуть на источник шума.

— А я уж думал, конец! – выговорил Дэйв, прижавшись шлемом к шлему товарища. – Вызывал тебя, вызывал…

— Рация отказала. Теперь-то мы слышим друг друга, потому что звук идет через металл. Да и заснул я.

— Заснул? – Дэйв расхохотался. – Ну и крепкие же у тебя нервы!

— Я знал, что ты придешь, оставалось только дождаться, – проговорил Тим спокойно.

Мысль о том, что друг обязательно явится на выручку, поддерживала и успокаивала в бесконечные часы ожидания.

— Кстати, мне ноги зажало, не выбраться. Можешь меня высвободить?

— Здесь кое-что имеется как раз на такой случай.

Дэйв покопался в инструментальном ящике, закрепленном на луноходе, и вытащил ножовку.

Мягкий алюминий резался без труда. Дэйв осторожно высвободил напарника, помог выбраться наружу. И только тогда заметил, что Тим прикусил губу, а на лбу блестят капли пота.

— В чем дело?

— Боюсь, у меня нога сломана, – ответил Тим. – Вернуться к ракете будет непросто. Может, нам лучше установить ретранслятор и вызвать помощь?

— Увы, ретранслятор теперь – бесполезный хлам, разнесло вдребезги. Надо возвращаться на своих двоих. Только ногу твою подремонтировать…

— Лучше возвращайся без меня.

— Рехнулся? Даже если на спину тебя взвалю, и то управлюсь без проблем.

— Без проблем не получится. Времени не хватит, до рассвета меньше двенадцати часов. Если не укроешься в ракете, погибнешь от радиации. Дэйв, иди. Один из нас должен вернуться на базу и описать в подробностях, что здесь произошло. Сам ты успеешь дойти, но не со мной на спине.

— Без тебя не пойду, – сказал Дэйв угрюмо.

— Придется.

Дэйв посмотрел на разбитый луноход, хмурясь, – и вдруг на лице появилась улыбка. Она расползалась все шире, и наконец астронавт расхохотался.

— Эй, приятель! – крикнул он, показывая на радиаторы. – Да мы вернемся вместе, и к тому же стильно!

— Ты о чем?

— Сейчас покажу, – пообещал Дэйв и снова потянулся за ножовкой.

Радиаторы предназначались для отвода избыточного тепла от миниатюрного атомного реактора. Представляли собой плоские черные металлические коробки, привинченные к бокам лунохода. Размеры – дюйм в толщину, восемь в ширину, длина более восьми футов. Дэйв осторожно отсоединил оба, загнул носы вверх.

— И что они тебе напоминают? – спросил у напарника.

— Такой несуразности я не видел ни на Земле, ни на Луне. Впрочем, на пару лыж похоже.

— Наконец-то догадался! Мы займемся горнолыжным спортом!

— Но это… это же невозможно!

— Ну так смотри и удивляйся.

Кусками пластика Дэйв примотал импровизированные лыжи к своим ногам.

— Готово, – объявил он весело. – Теперь полезай ко мне на спину. Боюсь, с ногой ничего не поделать, пока ты в скафандре.

— Он-то как раз и помогает, держит словно гипс. Но учти: я отродясь на лыжах не катался!

— Вот и хорошо. Я-то немало походил на лыжах с рюкзаком – чем лучше ты изобразишь неподвижный тюк, тем удобнее будет мне. Лезь на закорки, хватайся за шею, а я за ноги твои возьмусь. И поедем!

— И все-таки мне кажется…

— Пусть кажется, поздно передумывать! – отрезал Дэйв, подкатываясь к краю и отталкиваясь. – Поехали!

Он уже не думал о лежащих впереди двадцати девяти милях пустыни. Сосредоточился на освоении нового спортивного снаряда. Для начала сдвинул носки лыж вместе, притормаживая. Когда решил, что почувствовал баланс и управляемость в полной мере, поставил лыжи параллельно, и скорость возросла.

— На Земле ни за что не поверят! – воскликнул Дэйв и расхохотался, несясь вперед все быстрее, без труда удерживая равновесие.

В самом деле, вот это слалом! На Земле с таким ничто не сравнится!

Скала впереди приближалась с угрожающей скоростью. Дэйв перенес вес на одну лыжу и описал плавную дугу, огибая препятствие.

— Что случилось? – спросил встревоженный Тим.

— Абсолютно ничего! Просто вильнул, чтобы на камень не налететь. Сейчас еще немного покручусь, надо снизить скорость.

И Дэйв принялся выписывать плавные кривые на склоне, перенося вес с лыжи на лыжу и ощущая, как в полной тишине проносится внизу идеально гладкая пыльная поверхность.

В мгновение ока друзья оказались на дне кратерной чаши. До ракеты уже рукой подать. Вместо обычного торможения сдвигом носков – эффектный разворот боком, скольжение на рантах и фонтаны пыли. Дэйв остановился рядом с пандусом корабля.

Тим осторожно сполз, оперся на здоровую ногу.

— Отличный склон! – заявил Дэйв, отвязывая лыжи. – Вот бы еще разок прокатиться.

— Только без меня, – отозвался Тим. – На мне каждый волос поседел от страха.

Он обернулся, глянул на невероятно длинный склон, оставленный позади. Солнце лишь касалось верхушек гор – времени достаточно, чтобы подняться в ракету и спастись от губительной радиации.

— Спасибо! – сказал он другу, не в силах отыскать иные слова.

— Тим, это мне следует тебя поблагодарить. Похоже, мы изобрели новый вид спорта, лунный слалом! Жаль, что ты нисколько не интересуешься спортом.

Потом Дэйв помог напарнику забраться в ракету.

— Не интересуюсь? – спросил Тим, усевшись наконец в кресло и сбросив скафандр. – Признаюсь, ты меня заразил. А ну-ка, давай сюда «Спортивное обозрение»!

Бомбардировщик обороны
Перевод Геннадия Корчагина

«Окура» – типичная японская гостиница. Иными словами, это средоточие деловой активности, настоящий муравейник. Все куда-то спешат: носятся портье, суетится клиентура; везде живые потоки, от разнообразных ресторанов на нижних этажах до баров и кафе в башне, что смотрит окнами на романтически иллюминированное море городского смога.

Трое в черных строгих костюмах имели азиатскую внешность, но с тем же успехом они могли быть и невидимками. Сквозь толпу эти люди пробирались с такой естественной легкостью, что их перемещений не замечал никто. Разными путями поднялись на девятнадцатый этаж и, встретившись как бы совершенно случайно, приблизились к двери с табличкой 1913.

Там самый крупный из них подождал, пока опустеет коридор, и тихо постучал. Дверь тотчас отворилась, на пороге стоял молодой человек, недоумевающее вглядываясь в лица пришедших.

— Иран Туан Нхам? – осведомился самый рослый.

Парень в дверях кивнул.

И как будто это послужило сигналом к действию, трое устремились вперед. Иран Туан Нхам вздрогнул от испуга, но не успел он и рта раскрыть, как прозвучал слабый хлопок, будто двумя книгами стукнули друг о дружку, и пуля из револьвера с глушителем пробила сердце. Упасть молодому человеку не дали, его подхватили и внесли внутрь, и дверь моментально закрылась за убийцами. Уже через несколько секунд официант прокатил мимо сервировочный столик, но не заметил ничего подозрительного.

Иран Туан Нхам бесстрастно глядел в иллюминатор. Тихоокеанская синева в солнечных блестках осталась позади, «Боинг-707» авиакомпании «Эр Джапан» пересек береговую линию с каемками пляжей, пролетел над изрезанной автострадами калифорнийской сушей и сбросил скорость, начиная длинный разворот. Вот опустились закрылки и вышли шасси, а он все снижался, будто целился в белые башни Сан–Диего. Вот и они проскочили мимо, и колеса коснулись взлетно–посадочной полосы аэропорта «Линдберг–филд». Борт 398, совершивший рейс Токио – Сан–Диего, прибыл на место назначения.

Иран Туан Нхам неторопливо собрался, снял с вешалки над головой плащ и встал в очередь к трапу.

Джон Патрик Ханрахан отдал таможне США двадцать три года и к службе приноровился неплохо. Ни любви к ней, ни ненависти не испытывал – просто делал свое дело. Здесь все рутина, даже повышенная бдительность. Доводилось ему сталкиваться и с контрабандой алмазов, и с транспортировкой героина, да и просто обкуренных выявлять и задерживать, – нарушителя всегда выдает нервозность, повышенное потоотделение или другие странности во внешности и поведении. С азиатами, понятное дело, посложней, они ведь все на одно лицо. Черные волосы, желтоватая кожа и эти характерные глаза… Ни улыбки, ни эмоций каких. Вот этому парню, если паспорту верить, двадцать три. Но точно так же вьетнамец может выглядеть и в тринадцать, и в тридцать три. Род занятий – студент.

— Мистер Нхам, вы посещаете Соединенные Штаты в первый раз?

— Да. Я прибыл для поступления в университет по приглашению вашего государственного департамента. Цель прибытия – обучение.

— Что ж, очень хорошо, – проговорил Ханрахан, шлепая резиновым штампом.

Уже через секунду он забыл этого студента, заметив краем глаза, что женщина, следующая в очереди к его стойке, потеет. Нервничает или просто жарко ей в норковой пелерине? Богачи – плохие контрабандисты, дилетанты, это общеизвестно. Моментально сделав суровое лицо, таможенник поманил к себе даму.

— Будьте любезны, откройте, – вежливо попросил Мигуэль Родригес, офицер таможенной службы США.

Весь багаж, прибывающий с Востока, подлежал обязательной проверке. Очень уж много там привлекательного для контрабандиста товара, и все такое мелкое, удобное для тайной перевозки: наркотики, жемчуг, слоновая кость, драгоценные камни. Отработанными движениями он перебрал аккуратно уложенную одежду, провел пальцами вдоль швов обивки. Среди туалетных принадлежностей тоже ничего подозрительного. Во внутреннем кармане второго чемодана обнаружился полиэтиленовый пакет, офицер вынул его, приподнял, давая развернуться. Какие-то пуговицы, военные вроде, знаки отличия и различия, и на многих алеет звезда. Родригес протянул пакет владельцу и при этом выразительно приподнял брови.

— Это с мундира офицера северовьетнамских ВВС, – бесстрастно пояснил Иран Туан Нхам. – Сувенир для моих американских друзей, благодаря любезности которых я получил приглашение в вашу страну, где смогу учиться в университете.

— Да? А как насчет этого? – спросил опешивший Мигуэль. – Вот эти темные пятна – неужели кровь? Его что, сбили?

Но владелец пакета не выказывал расположенности к разговору, он лишь стоял с равнодушным видом и ждал. Родригес вернул необычный сувенир на место, закрыл, не застегивая, чемоданы и на каждом начертал мелом каббалистический знак. После чего повернулся к следующему пассажиру.

Без малейшей спешки Иран Туан Нхам поправил одежду, застегнул чемоданы и понес их мимо носильщиков к выходу на улицу. Там ждала длинная шеренга такси, все желтые, большущие, – парковка за ними была сплошь уставлена такими же громоздкими автомобилями. Сразу видно, Америка – очень богатая страна.

— Мистер Нхам? – прозвучало сзади.

Он повернулся и ответил:

— Да, это мое имя.

Пестро одетый парень был взволнован до крайности. Он грыз кончик вислого взлохмаченного уса, его взгляд метался, не пропуская ни одного прохожего. Юнец порывисто шагнул к Нхаму, так близко подступил, что неприятно дохнул в лицо запахом мяса, и прошептал:

— Вместе с антагонизмом классов внутри наций…

– …Падут и враждебные отношения наций между собой, – ответил Гхам. – Какая необходимость в столь длинном пароле?

— Это же из Карла Маркса!

— А, ну да, это все объясняет. Весьма многословный писатель.

Парню такая реплика явно не пришлась по нраву.

— Вот наша машина, садимся.

Перед ними резко затормозил очень необычного вида автомобиль: корпус похож на перевернутую ванну, разрисован золотыми звездами на пурпурном фоне. Задние колеса в два раза больше передних, отчего штуковина напоминает бегуна на низком старте. Расположенный сзади двигатель ничем не прикрыт, длинная выхлопная труба змеится кверху. На водителе, тоже молодом, замшевый костюм с бахромой и шляпа в красно–белую полоску со звездами. Он указал большим пальцем на сиденье рядом с собой, а тем временем первый парень забрал у Нхама чемоданы и полез вместе с ними назад. Едва расселись, машина рванула вперед и устремилась к выезду из аэропорта.

— Меня можете звать Диком, – сказал водитель. – А он Спиро. Это, конечно, не настоящие имена, сами понимаете. Предосторожность. Как долетели?

— Разумная предосторожность. Спасибо, благополучно.

— С таможней, иммиграционной службой не было проблем?

— Вроде все чисто. Но слежка за нами, конечно, не исключается.

— Сейчас проверим.

Машина разогналась по въезду на высокую магистраль, где с чудовищной скоростью неслись многие колонны автомобилей. Ловкий, опытный водитель вписал «ванну» в общий поток и «заиграл в пятнашки», часто меняя полосу. Невыносимо запахло бензиновым выхлопом, вся картина показалась Нхаму сюрреалистической. Пришлось держаться за специальную ручку на торпедо, пока машина не махнула наискось через все полосы к выезду с автострады и не юркнула в боковую улицу между высотками, причем большой красный знак «СТОП» Дика нимало не смутил. Резкая остановка у обочины, рычаг ручного тормоза до отказа кверху – и водитель выскакивает наружу.

— Я тут приберусь, – выхватил он тряпку из кармана и принялся тереть баранку, – а вы садитесь в другую тачку и ждите.

— Пошли. – Спиро опять схватился за багаж, а Нхам заторопился вдогонку.

— Что он делает?

— Пальцы стирает. Тачка-то паленая, Дик ее в Кол–Уэсте увел с час назад. Лох на занятиях до сих пор сидит, кипиш еще не скоро поднимет. Если копы попробуют нас вычислить, они пройдут до этого «баха–багги», ну а мы сейчас оторвемся на детройтском утюге.

Он закинул чемоданы в мятый грязнющий седан и уселся за руль. Нхаму большинство терминов было незнакомо, но замысел он понял.

— Очень хорошая работа.

Через несколько секунд прибежал Дик.

— Ни машин за нами, ни пеших хвостов. Все чисто.

Они поехали дальше по узким улицам и вскоре очутились в жилом районе: кругом элегантные дома, зеленые лужайки, пальмы.

— Вот что, – заговорил Спиро, снова грызя ус, – это может показаться смешным, но давай ты глаза закроешь, ненадолго, а? Сам понимаешь, названия улиц…

— Я не против.

Это была необходимая мера. Нхам не открывал зажмуренных глаз до самого конца пути. Машина затормозила на подъездной дорожке перед одноэтажным домом, очень похожим на соседние, – привести сюда дознавателей просто не получится, сколь бы суровыми ни были формы воздействия.

Когда трое приблизились к двери, та распахнулась, а еще через секунду она была торопливо заперта у них за спиной.

— Это наши, остальные, – представил товарищей Дик. – Пэт, Мартин–Лютер, встречайте гостя.

Сначала Нхам пожал руку Пэт, стройной, с очень искренним взглядом, длинными прямыми локонами и на диво крупной грудью, обтянутой белым свитерком. Вьетнамские девушки субтильны и, как правило, малогруды. Мартином–Лютером звали очень темнокожего негра с длинными жесткими волосами, уложенными в пышный шар вокруг головы. Пожатие у него было крепким, и он не улыбался.

— А давайте перейдем в гостиную, – нетерпеливо предложила Пэт. – Выпьем, тост произнесем, – все-таки исторический момент.

— Самый что ни на есть, – хмыкнул Дик и пошел в другую комнату первым.

— Бурбон, скотч, текила, выбирайте, у папы все имеется. Мама пошла играть в бридж, нам никто не помешает.

— Благодарю, – вежливо отказался Нхам, – но я не употребляю алкогольные напитки.

— Ну так у нас найдется кола. Или, может быть, хотите чая?

— Кола годится, спасибо. Впрочем, если есть чай…

— Сейчас принесу. Но тост должен быть непременно.

Американцы встали в кружок и подняли стаканы. Никто уже не улыбался.

— Спиро, как насчет тебя? – обратилась к юнцу Пэт. – Это ведь ты все придумал и организовал.

Он расправил плечи и перестал жевать ус.

— Ладно, скажу. Давайте, что ли, за него. За успех.

— За успех, – с чувством подхватили молодые голоса.

Путь назад был отрезан – в ту минуту, когда здесь появился Иран Туан Нхам.

— А теперь-то можно? – обратился к нему Спиро. – Узнать, как тебя зовут?

— Разумеется, это уже не секрет. Я лейтенант Тран Хунг Дао. Иран Туан Нхам был студентом из Сайгона, собирался лететь сюда. Я воспользовался его биографией и паспортом только для того, чтобы проникнуть в страну.

— Вы сказали «был»… – В дверном проеме стояла с дымящейся чашкой Пэт. – Он что, теперь мертв?

— Думаю, да. Не знаю. В операции на этом этапе я не участвовал. Меня послали в Токио, там я получил его вещи.

— Он мертв, – ровным тоном произнес Мартин–Лютер. – Или ты забыла, что идет война? Он не первый.

— И не последний, – добавил лейтенант Дао.

Девушка все еще стояла, держа чашку перед грудью, глаза были круглы – она только сейчас осознала реальность смерти, собирающей где-то далеко свою жатву. Лейтенанту же вообще случалось ходить со смертью в обнимку, причем много раз.

— Если это чай для меня, я буду вам весьма благодарен.

— Ой… конечно, простите. – Пэт поспешила к нему, на блюдце рядом с чашкой лежала белая бумажка.

— Чай? – неуверенно спросил вьетнамец.

— Да, в пакетике, надо просто в воду опустить. Молока, сахара?

— Сахара, пожалуйста, если вас не затруднит.

— Все на мази, – сообщил Спиро. – Если хочешь, можем обтяпать дельце уже сегодня.

— Я совершенно не против того, чтобы мы управились до вечера. Говорите, все подготовлено?

— Ага. Они в горах. В прошлом году сгорело одно ранчо, никто туда не суется, зато там есть взлетка. Мы уже сделали предоплату за аренду самолета. Для этого еще нужна пилотская лицензия – у меня есть.

— О, так вы летчик?

— Нет. Взял пару уроков, чтобы правильные слова говорить, ну, как будто я шарю, что там к чему. А лицуха – фальшак. Просто ксерокопия, но мы ее подрихтовали, теперь как настоящая. Сам глянь, нормально?

Спиро вручил лицензию Дао, и тот склонился над ней.

— Трудно сказать. Вроде выглядит вполне официально.

— Пришлось обчистить одного чувака, – лучезарно улыбнулся Дик. – Это уже по моему ведомству. Я, можно сказать, на таких делах руку набил. Мы поошивались вокруг аэропорта, пока не срисовали типа, который парковал частный самолет. Этот лошок здорово похож на нашего Спиро.

— У человека на фотографии нет усов.

— Перед отъездом сбрею, – пообещал юноша в пестром.

— Так вот, все прошло как по маслу, – продолжал Дик. – Я подобрался на парковке к чуваку сзади, вырубил его, забрал лопатник. Мы отксерили лицензию в библиотеке. Деньги из бумажника забрали, двести баксов с лишним, но вернули пилотскую и все кредитки, бросили ему в почтовый ящик. Это чтобы он не побежал жаловаться копам на пропажу важной бумажки, не поднял шума.

— Да, неплохо. Главное, чтобы лицензия прошла проверку.

— Там не приглядываются. Я походил вокруг, посмотрел, как арендовали пару самолетов. У нас получится.

— Как чай? – спросила Пэт.

Дао хлебнул горького, слишком крепкого, отвратительно заваренного чая.

— Превосходный. Огромное вам спасибо. Мундир мой у вас?

— Вчера взяли напрокат в Голливуде, на складе костюмов, спороли пуговки и прочие цацки, – ответил Дик. – Форма французских ВВС, как вы и просили.

— Да, нашу делают по образцу французской. Можно ее принести? Мне надо пришить свои пуговицы и знаки.

— Я пришью. – Пэт торопливо вышла из комнаты.

Дао вынул полиэтиленовый пакет и снова застегнул чемодан.

— Эти чемоданы мне уже не понадобятся. Нельзя ли избавиться от них, да так, чтобы никто не нашел? И от паспорта.

Дик взял у него паспорт Ирана Туана Нхама.

— Ксиву сожжем, а шмотки вывезем за город и закопаем. Не волнуйтесь.

— Крылышки вот сюда, – указал Дао над левым нагрудным карманом, когда Пэт принесла мундир. – Где должны быть пуговицы, вы, конечно, знаете. Это лейтенантские петлицы.

— Отлично говорите по–английски, – сказала Пэт, продевая нитку в иголку.

— Меня поэтому и выбрали. Я получил диплом по английской литературе, специализировался на творчестве Шекспира. Прежде чем летчиком стал, конечно.

— На МиГах летали? – спросил Мартин–Лютер.

— Да. Но в последние годы на китайских транспортниках.

— Короче, мне нужно вмазать. – Спиро налил добрых два дюйма бурбона и поднес стакан ко рту.

Мартин–Лютер перехватил его запястье.

— Прекрати. Если налижешься, у нас ничего не получится.

— Он правильно говорит, – поддержал негра Дик. – Поставь.

Спиро, жуя непокорный ус, переводил взгляд с одного товарища на другого.

— Тьфу ты. Надо сбрить на хрен. Я хотел совсем чуть–чуть.

— Будет тебе чуть–чуть, – пообещал Мартин–Лютер. – Позже. Перед самым отъездом.

Он забрал стакан и опустил на стол. У Спиро покраснела шея; тяжело топая, он вышел из комнаты.

— Хороший парень, – проводил его взглядом Дик. – Просто воображение слишком буйное. Он будет в порядке.

— Я в этом не сомневаюсь, – кивнул Дао. – Уверен, вы все в порядке. Мне кажется, вы очень смелые и честные люди, раз решились на такой поступок. Совершить его трудней, чем капитулировать или сражаться в армии или на флоте. Меня просили передать… передать официально, что народ Демократической Республики Вьетнам считает вас героями…

— Не хочу я быть гребаным героем, твою мать! – вспылил Мартин–Лютер. – Я хочу быть американцем, который поможет вытащить из сраной войны свою страну, прежде чем она разорвется напополам и весь мир заодно расхерачит. Я хочу, чтобы часть этих вонючих мегабаксов тратилась не на бомбы, а на черные гетто и чтобы мой народ не копошился в грязи с крысами, а имел то, что имеет любой беложопый пидор, какое-то подобие достойной жизни. А твой народ пусть живет как хочет и вытворяет у себя то, что ему нравится.

— Совершенно согласен. – В голосе Дао тоже звучал ледяной гнев. – Мы будем жить в своей стране, а вы – в своей. Именно такой вариант меня устраивает больше всего.

Атмосфера несколько разрядилась. Налив себе спиртного, Мартин–Лютер прихлебывал, глядел в стенку и скалился своим мыслям. Пэт управилась с шитьем и показала Дао комнату, где можно переодеться. Когда вьетнамец вернулся, всем бросилась в глаза перемена в облике: гость как будто стал выше, крепче.

— Кепи можно засунуть в карман, форму не будет видно под плащом. Но надо чем-то прикрыть шею. У вас найдется шарф?

— Есть у папы, только верните потом.

Через два часа они выехали на двух машинах. Дао сел вместе со Спиро, от того крепко несло последним «чуть–чуть».

— Едем на «Браун–филд». Где это, знаешь?

— Я очень тщательно изучил присланные вами карты. Это южнее Сан–Диего, примерно в четырнадцати милях. Мили две от океана и почти столько же к северу от мексиканской границы.

— Все правильно. Там прокат самолетов. Есть четырехместный, как ты и просил. Я уже заплатил авансом и заполнил полетный план, будто бы мы направляемся в Сан–Франциско. Все будет тип–топ.

Последнее прозвучало скорее как вопрос, нежели как утверждение, и Дао заметил, что водитель до белизны суставов сжал баранку.

— Да, все будет хорошо, – сказал вьетнамец, надеясь, что его голос звучит безмятежно. – Как только я сяду в самолет, ваша работа будет закончена. Со случившимся никто вас не свяжет.

— У нас насчет этого все схвачено. Мы с Дэйвом… в смысле, с Диком… Черт, забудь имя, ладно? Мы с Диком как бы в Аризоне живем, в палаточном городке. Даже не как бы, у нас припасены квитанции оттуда. Сюда приехали вчера вечером и двинем назад, как только ты вылетишь. Так что и правда на нас никто не подумает.

Они свернули на узкую дорогу, что петляла по обжигаемым солнцем низким холмам. «Браун–филд» служил в годы Второй мировой учебным аэродромом для флотской авиации, а потом достался гражданским, и пользовались им мало. Автомобиль миновал тихую поблекшую столовую и ряды пустующих казарм; наконец этот унылый пейзаж сменился летным полем с красочными рядами легких самолетов. Спиро запарковался так, чтобы машину не было видно с территории аэродрома, и они медленно двинулись к административному зданию с большой вывеской «Прокат» наверху. Когда вошли, из-за стола на них уставился жующий сигару мужчина средних лет.

— Морган моя фамилия, я звонил насчет аренды, деньги по почте отправил…

— Да–да, подождите. – Администратор порылся в лежащих перед ним папках. – Давайте лицензию.

Спиро протянул ее, стараясь вести себя как можно непринужденнее, и заметил, что у него дрожат руки. Рядом стоял молчаливый Дао, он сохранял полнейшее спокойствие, и американцу это немного помогло.

Человек по ту сторону стола несколько секунд щурился на лицензию, затем что-то записал в своем бланке. Вот он уже возвращает документ… но замирает и снова подносит его к глазам. Спиро казалось, у него сейчас остановится сердце.

— До истечения срока действия меньше трех недель, вы в курсе? – спросил администратор.

— В курсе. – Собственный голос показался парню незнакомым. – Всего на два дня лечу, как вернусь, сразу продлю.

Лицензия возвратилась к нему, бланки тоже придвинулись по столу. Едва не раздавив авторучку в пальцах, Спиро поставил тщательно отработанную подпись.

— Красный «команч», – сказал администратор. – Третий в первом ряду. Полный бак, альтиметр обнулен на нашем поле. Вот ключи.

Спиро, уже и вовсе утративший способность говорить, кивнул и вышел, заставляя себя идти помедленней. Дао не отставал ни на шаг.

— Вам надо сесть за штурвал, – сказал вьетнамец. – Сделать вид, будто проверяете приборы. А я займусь вторым комплектом органов управления.

Они забрались в кабину, и Дао без спешки, предельно методично проверил приборы, подвигал вперед–назад штурвал, поднял и опустил элероны. Спиро между тем в тихой истерике лупил кулаком о ладонь. Едва вьетнамец сунул ключ в замок зажигания, послышался частый приближающийся топот, а затем их громко позвали.

Обмерев, они сидели и молча ждали. К ним поднялся запыхавшийся администратор.

— Копию договора! Берите и больше не забывайте.

— Больше не забудем, вы уж нас простите, – ответил Спиро, чувствуя, как его бросило в пот, и надеясь, что администратор этого не замечает.

Тот, однако, вгляделся в лицо парня и нахмурился. Но потом слегка пожал плечами и ушел в свою контору.

Дао и впрямь был опытным пилотом. Он завел двигатель, дал хорошенько раскрутиться пропеллеру, отпустил тормоза и порулил на взлетную полосу. С башни поступило разрешение; самолет разбежался на старенькой залатанной бетонке и взмыл в небо.

— Я уж думал, окочурюсь от страха, – прокричал Спиро сквозь рев мотора.

— Так ведь обошлось. Куда летим?

— Чего? А, на восток. Куда дороги ведут. Это недалеко.

— Не разумней ли взять сейчас на север, к Сан–Франциско, и повернуть, когда нас не будет видно с аэродрома?

— Ага, толково. Я скажу, когда поворачивать.

Ранчо стояло за прибрежной равниной и покатыми холмами, почти у подножия Сьерра–Невады, – горстка почерневших в пожаре зданий и пыльная взлетка. В ее конце маячила машина, возле нее ждали трое. Самолет пролетел вдоль полосы – Дао нужно было убедиться, что она в рабочем состоянии, – затем пошел вверх, на крутой разворот. Идя навстречу ветру, «команч» сбросил скорость и аккуратно приземлился на три колеса. Вьетнамец подвел его к автомобилю и выключил двигатель.

— Как у вас, все получилось? – Пэт была бледна – отважный замысел по мере его реализации все больше повергал девушку в ужас.

— Они же здесь, разве этого недостаточно? – сердито проговорил Мартин–Лютер. – Мы все выкопали и переложили в машину.

Дао и Спиро сошли на землю и заглянули в открытый багажник седана.

— Галлоновые банки из-под краски, – пояснил Дик. – В каждой пять фунтов пороха. Сверху залепили гипсом.

— А запалы? – спросил Дао.

Дик ухмыльнулся, но как-то невесело.

— С этим было посложнее. В смысле, у меня не вышло то, что заказывали. Но я нарезал обычного бикфордова шнура. Замедление будет пятнадцать секунд, как и задумано…

Он смущенно умолк, увидев холодную ярость в глазах Дао. Трясущимся от возмущения пальцем тот указал на банки.

— Вы что хотите этим сказать? Что изменили конструкцию, не посоветовавшись с нами? И теперь из-за вашей дурости операция на грани провала? Сколько у меня рук, а? Три? Одна рука на штурвале, вторая дергает кольцо терочного воспламенителя. Но как одной рукой управлять самолетом, а второй держать спичку и банку? Как…

Он задохнулся от бессильной злости. Сжимая кулаки, Дик буравил взглядом землю. Вьетнамец переводил взгляд с одного американца на другого, и никто ему не отвечал.

— Сами понимаете, это невозможно. Как теперь быть? Слишком многое уже сделано, чтобы сейчас взять и прекратить операцию. Я поведу самолет. Один из вас должен лететь со мной и поджигать шнуры.

Помощники краснели от стыда, торопливо придумывая причины для отказа. Тран Хунг Дао, профессиональный воин, мрачно выслушивал одного за другим. Ему-то говорить уже было не о чем. Но он заметил, что Мартин–Лютер не оправдывается, а потому не удивился, когда тот зло и презрительно плюнул товарищам под ноги:

— Слабаки вы, дешевки беложопые. Что, поиграли в войнушку? Хорошо провели времечко? Сейчас война по–настоящему пришла к вам в дом, а вы – надо же, какие нежные! – не желаете в ней поучаствовать. Лейтенант, как думаешь, можно будет меня высадить где-нибудь в сторонке, когда закончится потеха?

— Почему бы и нет? Только скажите где.

— Ну так приступим. – Негр ткнул большим пальцем в сторону самолета. – Белые господа, не жуйте сопли, посодействуйте парню хотя бы с погрузкой.

Пока американцы укладывали банки на два задних сиденья, слов было сказано очень мало. Из сумочки Пэт достала три одноразовые зажигалки и вручила их Мартину–Лютеру.

— Удачи, – напутствовала блондинка.

— Да уж, крошка, удача нам не помешает. А теперь отвалите, снежки, – с мячом к воротам рвутся низшие расы.

Дао снял с себя шарф и плащ, отдал их девушке и надел форменное кепи. Легко завелся двигатель, «команч» прокатился до начала полосы и там развернулся. Он не успел и с места стронуться, а легковушка уже запрыгала прочь по ухабистой дороге. Мартир–Лютер брезгливо фыркнул.

— Какой у нас план? – спросил он, когда самолет оторвался от земли.

— Сначала аэродром «Риэм». Заходим с моря на бреющем, бомбим. Разворачиваемся, повторяем, исчезаем над морем.

— И это все?

— Это только начало.

Набрав высоту пять тысяч футов и повернув, самолет теперь гудел над Тихим океаном, впритирку к морской границе. Когда пролетали чуть южнее «Риэм–филда», Дао рассматривал его с живейшим интересом: это же «вертолетная столица мира», главная учебная база противника. Прямо на глазах взлетают и садятся винтокрылые машины, а на летном поле они во множестве стоят ровными рядами.

Снова оказавшись над водой, «команч» в плавном развороте снизился к самым волнам, позволил им обрести поразительную четкость и устремился к берегу. Дао до отказа подал вперед рычаг дросселя, рев двигателя в ушах сделался оглушительным.

— Приготовиться! – прокричал вьетнамец.

Мартин–Лютер, уложивший себе на колени целый штабель банок, щелкнул зажигалкой и с кривой улыбкой ответил:

— Будь спок!

Внезапно по курсу возник пляж, чуть дальше – низкие дюны. Над ними самолет проскочил на бреющем. А вот и аэродром!

— Иллюминаторы открыть! К бою! По моей команде поджечь первую и передать мне. Поджигайте!

Легкий самолет несся над шеренгой вертолетов; из ладони Дао рвалась оплетенная проволокой рукоять. Он отправил за иллюминатор тяжелую банку и протянул руку за второй. Прежде чем «команч» достиг построек на краю летного поля, вниз отправились еще две бомбы. Увидев, что Мартин–Лютер успел поджечь четвертую, вьетнамец замахал рукой, и негр поспешил выдернуть огнепроводный шнур.

— Дай и мне штучку бросить! – прокричал помощник.

— Хорошо. Но по возможности не трогаем живую силу. Наши цели – ГСМ, вертолеты и грузовики.

«Команч» взмыл и заложил умопомрачительный вираж, чтобы устремиться в противоположном направлении. За эти несколько секунд сцена разительно изменилась: над шеренгой вертолетов клубились дымы, по полю носились люди. Аэродром смахивал на растревоженный улей. Кто-то стоял внизу, запрокинув голову, и смотрел на самолет. При его повторном появлении моряки и морпехи рассыпались в поисках укрытия.

Подав две самодельные бомбы Дао, Мартин–Лютер воспламенил запал третьей и выкрикнул:

— Эта моя!

Она полетела в сторону припаркованного заправщика. И угодила в цель – оглушительный взрыв сопровождался клубящимся облаком пламени. Вопя в восторге что-то нечленораздельное, негр лупил кулаком по кромке иллюминатора.

— Что теперь? – спросил он, когда легкий самолет снова пересек береговую линию.

— За нами летят?

— Какой-то вертолет… Нет, сворачивает. Они даже не поняли, что случилось. Не знают, кто на них напал.

— Очень надеюсь, что вы правы. Эффект внезапности – это все, что у нас есть. Наша следующая цель – Норт–Айленд.

— Да ты шутишь! Там же истребители, зенитки! Твою мать, рядом авианосцы с эрликонами, крейсера!

— И все исправно и готово к бою. Так ли это, скоро узнаем.

— Тран, надо отдать тебе должное, парень ты не робкого десятка. Штурмовать целую базу военного флота, это ж какие яйца надо иметь!

— Чем громче будет наше заявление, тем лучше его расслышат. На этот раз хватит одного захода…

— Малыш, мне это по кайфу! Вперед!

— Потом снизимся до минимума и полетим прямо на Мирамар, к северу от Сан–Диего, – там расположен военный аэродром. Одно бомбометание, далее я приземляюсь и сдаюсь. На мне мундир, значит я военнопленный; со мной должны обращаться, как мы обращаемся с вашими летчиками, которые бомбят нашу страну. Я уже сказал, цель моей акции – громкое публичное заявление. Но как быть с вами?

— Со мной? Мирамар вполне подходит. Там есть полосы больше двух миль длиной, аж до самого леса. Прокатись в конец, при развороте поднимется туча пыли. Я там спрыгну, залягу и подожду, пока тебя сцапают, а потом улизну. У меня получится.

— Ладно, очень на это надеюсь. А сейчас приготовьтесь, прямо по курсу – база.

Перед ними выросли дома и ангары, дальше возвышались серые громады военных кораблей. Похоже, сюда еще не поступило сообщение о налете на «Риэм». Дао потянулся за бомбой – и вдруг резко накренил машину в крутом развороте.

— Там бомбардировщики «Эф–четыре», они опустошают мою страну.

От бомбардировщиков полетели металлические клочья, повалил черный дым. Банки с порохом падали одна за другой, но вот «команч» пересек летное поле и повернул в направлении гавани. Прямо по курсу стоял авианосец, «остров» возвышался как небоскреб, с него следило за приближением самолета множество глаз. Проносясь над кораблем, Дао и Мартин–Лютер успели заметить единственного морпеха, который оказал сопротивление: автомат в его руках дергался, пули летели в небо. К палубе устремилась бомба, но отскочила и взорвалась в воде, не причинив никакого урона.

— Не поднимайся, держись автострады, – прокричал Мартин–Лютер.

Дао хотел было ответить, но схватился за штурвал – мотор вдруг протрещал и заглох.

— В чем дело? – нарушил панический возглас негра наступившую тишину.

— Не знаю. Похоже, двигатель пробит. Вытекло все масло.

— Пуля? Когда в нас стреляли?

— Может быть. Где тут можно приземлиться?

— Нигде, кругом дороги и дома. На воду?

— Нет. Если утону, могут и не найти. Надо, чтобы они поняли, кто это сделал и для чего. На той стороне гавани «Линдберг–филд». Думаю, дотянем.

Лейтенант сосредоточился на управлении, чтобы максимально продлить снижение машины.

— А как насчет меня?

— Сожалею, но вам придется лететь со мной до конца. Может, удастся выбраться из самолета на поле и убежать.

Мартин–Лютер неразборчиво ругался и бил кулаками по сиденью, когда они едва не задели колесами тунцеловные суда, когда пронеслись над улицами, когда перемахнули через ограду аэродрома и аккуратно опустились на взлетно–посадочную полосу. Все это произошло слишком быстро – у помощника не было никакой возможности спрыгнуть.

От здания аэровокзала к ним устремилась спецмашина аэродромного обслуживания, с визгом тормозов остановилась боком перед «команчем»; водитель выскочил из кабины с противоположной стороны и сломя голову побежал прочь.

Дао изо всех сил давил на тормоза, самолет подпрыгивал и кренился, но предотвратить столкновение с грузовиком не удалось. Оглушительный грохот, страшная боль, кругом кувыркаются неизрасходованные бомбы… Пока потерпевшие крушение приходили в себя, отворились двери здания аэровокзала и на поле хлынули пассажиры, техники, пилоты, стюардессы, уборщики, – и вся эта толпа ринулась к разбитому самолету.

— Уже знают, – проговорил Мартин–Лютер. – По радио услышали.

— Мы сдадимся, как ваши пилоты. Они бомбят больницы и школы, они разрушили на три четверти мой родной Намдинь, они убивают нас тысячами. Но мы все-таки берем их в плен.

Мартин–Лютер ничего на это не сказал, он утратил способность говорить и вообще двигаться, – мог лишь смотреть круглыми от ужаса глазами на ревущую толпу. Ему уже было ясно, что сейчас произойдет.

— Запри дверь! – сумел он выкрикнуть наконец. – Наглухо запри и не открывай, надо дождаться копов, военных! Надо продержаться!

Лейтенант Тран Хунг Дао и сам успел все понять, глядя на разинутые в воплях рты, на тянущиеся к нему даже не руки – когтистые лапы бешеных зверей; на слесарные инструменты и прочие схваченные в спешке предметы, предназначенные для расправы над ним.

Он изо всех сил держал ручку двери. Возле его лица вдребезги разбился иллюминатор, в кабину влетел гаечный ключ.

— Я сдаюсь в плен! На мне мундир комбатанта! Десять лет вы вот так же громили мою страну! Пять миллиардов долларов в год тратили на бомбы! Убивали, калечили женщин, детей…

Дверь вырвалась из рук вьетнамца, в него вцепились чужие пальцы.

— Полиция? Вы же полицейский, помогите мне…

Тот, к кому обращался Дао, ударил его кулаком в лицо, выбил глаз.

Множество рук вытащило пилота из кабины, сорвало с петель вторую дверь и швырнуло вопящего Мартина–Лютера наземь.

Кулаки, носки ботинок и туфель, каблуки–шпильки… Густым градом удары сыпались со всех сторон, слепя, мозжа, разрывая, убивая. С трупов сорвали одежду, чтобы легче было добраться до мягкой плоти.

Солдатам с расположенной поблизости базы Корпуса морской пехоты пришлось лезть через высокую ограду, поэтому к их прибытию от жертв мало что осталось. Но бравые морпехи все же вволю потоптались тяжелыми ботинками по кровавым ошметкам.

Поскольку содеянное этими двумя извергами нельзя было назвать иначе как чудовищным преступлением. И не существовало на свете кары, чересчур суровой для них.

Сплошные рычаги, винты и шестеренки
Перевод Сергея Удалина

— Сплошные рычаги, винты и шестеренки – вот как оно выглядело, сержант! Шел проливной дождь, а оно стояло под моим окном, неподвижное и черное, как сам Сатана. Святые угодники! Я весь окаменел, только и мог, что смотреть на него. А потом сверкнула молния и стало светло как днем. Я видел его так же ясно, как сейчас вижу вас. И я перекрестился, да! Точно набожная старушонка при виде церкви. Оно было высокое, как вы, и даже выше, и оно просто стояло там, под дождем. С каждого рычага, с каждой шестеренки текла вода. Я до того перепугался, что отскочил от окна – будто меня кто-то толкнул снаружи. А потом оно ушло. Я сам не ожидал от себя такой смелости, но все-таки вернулся к окну и увидел, как это кошмарное диво бежит по полю. Прямо бежит, никуда не сворачивая. Сказать вам, сержант, в какой стороне оно скрылось?

— Если ты не скажешь, Шон, то от кого еще я узнаю? – спокойно, сохраняя чинный вид, ответил сержант.

Щуплый и невзрачный Шон переминался с ноги на ногу и дергал носом, словно кролик, на которого и в самом деле изрядно смахивал. В сравнении с неспешным рокотом полицейского его речь казалась звяканьем монет в кармане.

— Да вы и так уже прекрасно знаете. Вам рассказывали, и не раз! Но наш страж порядка до сих пор не обращал внимания на жалобы граждан. Теперь придется! Оно побежало вон туда, к Дун–Дубхе[6]. Так что́ вы собираетесь предпринять?

— Я собираюсь поговорить с бароном, потому что ты действительно не первый жалуешься на странности, которые творятся возле Черной башни.

Сержант медленно встал и застегнул пуговицы на воротнике толстыми, как сардельки, пальцами. Он был кряжистым и сильным и не нуждался в оружии, чтобы субботним вечером прекратить самую дикую драку в пивной.

— Насколько мне известно, ущерба никто не понес, но жалобы есть жалобы.

— Давно пора, – пробормотал Шон, торопливо уступая дорогу блюстителю закона. – Я бы с вами пошел, да своих дел по горло.

— Это точно, – неопределенно пробасил сержант, после чего закрыл входную дверь в местное отделение гарда шихана[7] и оседлал большой черный велосипед. – Это правильно.

И покатил в сторону Черной башни.

Справедливо подмечено, что если и существует на свете место, где могут происходить непонятные вещи, так это северная часть графства Мейо. В Ирландии хватает пустынных торфяников и продуваемых всеми ветрами болот, но это самый бесплодный и заброшенный ее уголок. Совсем как Луна, только покрытая зеленью, но все равно безжизненная. Унылая, однообразная равнина, не оживленная ни единым деревцем, резко обрывается в море. За бесчисленные столетия прибой потрудился на совесть, изрезав весь берег опасными узкими заливами. Не лучшее место для человека – и все-таки люди живут здесь, всегда жили, и до сих пор возвышается над этой пустыней мрачный остов Черной башни, возведенной на заре истории, если не раньше.

Она стояла возле заброшенной церкви с обвалившейся крышей и крохотным прилегающим погостом, где на удобренной истлевшими костями почве густо разрослись крапива и ежевика. На этом угрюмом фоне башня выглядела еще мрачнее. О ней рассказывали множество небылиц, одна другой страшнее. А недавно там поселился человек, чем сразу привлек внимание всей округи, а заодно и вызвал новую волну слухов. Сержант выслушивал все эти байки, кивал, запоминал и, казалось, не собирался ничего предпринимать. Но разве кто-нибудь осмелится пойти вместе с ним глухой ночью по извилистой тропе, где достаточно одного неверного шага, и тебя затянет в бездонную трясину? Если сержант и проходил здесь раньше по ухабистой дороге, то никому не рассказывал об этом; если и приглядывался к мрачной башне, то делал это незаметно. Но раз уж нынче вечером он все-таки отправился в путь, значит у него были на то серьезные причины.

Багровое закатное солнце светило ему в спину. Аккуратно прислонив велосипед к осыпающейся каменной стене, он постучал кулаком в рассохшуюся деревянную дверь.

Пришлось еще раз постучать, прежде чем послышались неторопливые шаги, бряцанье цепей и скрежет отодвигаемого запора. Наконец из-за приотворившейся двери выглянули настороженные глаза.

— Добрый вечер, – произнес сержант совершенно ровным, бесстрастным тоном.

— Что вам нужно? – прозвучало в ответ.

— Всего лишь задать пару вопросов. Могу я войти?

Глаза моргнули и тут же скрылись. Снова скрежетнул запор, и дверь открылась шире, чем в первый раз. Сержант протиснулся внутрь, подождал, пока хозяин управится с замком и обернется, затем спокойно рассмотрел его. Худой как скелет, с мертвенно–бледной кожей, желтыми глазами и спутанными седыми волосами. Он носил старомодный, выцветший от времени жилет с уймой пуговиц. Устремив на собеседника строгий неподвижный взгляд, сержант продолжил разговор:

— Мистер Вэнстродж?

— Нет, барон фон Строй[8]. А в чем дело?

— Это здание теперь принадлежит вам?

— Я владелец, я! Что вам от меня нужно?

Барон заметно нервничал, его тонкие бледные пальцы подрагивали; кисти были похожи на пустые перчатки.

— Я обязан сообщить вам, барон, что ко мне поступают жалобы от жителей деревни. Будто бы в этом здании происходят странные события…

— Какие еще события? Я старый одинокий человек, сам о себе забочусь, собственноручно готовлю еду, читаю книги, никого не беспокою.

— Да неужели? А как насчет лаборатории? Вот за этой дверью?

Сержант указал пальцем, прямым и твердым, как копье.

Барон мгновенно сник. Он отшатнулся назад, как от удара, и, чтобы не упасть, ухватился за край стола, при этом нечаянно смахнул на пол скелет летучей мыши в стеклянном футляре.

— Это все клевета… – задыхаясь, едва выговорил он.

— Вот как? Тогда вы, конечно, не станете возражать, если я взгляну.

Двумя широченными шагами сержант приблизился к двери и взялся за ручку.

— Нет! Нельзя! Заперто!

Возможно, так оно и было. Но уже ничто не могло остановить могучую руку сержанта. Резкий рывок, и детали замка со звоном посыпались на пол. Дверь широко распахнулась, словно театральный занавес, открывая дорогу к тайне барона.

Это действительно была лаборатория. Хромированная сталь и стекло ярко сверкали на фоне темных каменных стен. На столах мигали лампочками приборы неизвестного назначения с бесчисленными шкалами и стрелками на пультах. Шестеренки, рычаги, кнопки, трубки, провода, изоляторы, искрящие контакты…

Шаркающие шаги борона потянулись следом за тяжелой поступью сержанта. Еле слышный голос звучал еще слабее в огромной сводчатой комнате.

— Это просто хобби. Невинные эксперименты, чтобы хоть как-то убить время…

— Вы уже солгали мне один раз, барон. Не советую повторять ошибку. Люди видели в окрестностях нечто отдаленно напоминающее человека. Сразу несколько свидетелей показали, что оно направлялось в сторону вашей башни. Вам что-нибудь известно о нем?

Барон закашлялся и лишь потом едва слышно прошептал:

— Клевета, сплошная клевета. Просто местные жители строят козни чужаку, иностранцу. Насмотрелись по телевизору дурацких фильмов про наши края, вот и верят теперь всякой напраслине…

— Вы сами себе навредили, барон.

При каждом слове полицейского человечек вздрагивал, как от удара. Сержант снова направил вперед указательный палец.

— Так расскажете, что прячется за этим занавесом, или мне самому посмотреть?

— Вы не можете… не имеете права…

Барон беспомощно хватал ртом воздух, но даже не попытался остановить незваного гостя. Шаг, другой, третий; вот сержант пересек комнату и отдернул занавес. Облако пыли медленно осело на пол. Сержант не шелохнулся и не произнес ни слова, но в его стальном взгляде мелькнул огонек торжества.

Эта штуковина и в самом деле была огромной. Она сверкала металлом. Сплошные рычаги, винты и шестеренки, а также другие детали необычного вида. У чудища даже была голова с грубым подобием лица, безжизненного, ничего не выражающего. Просто еще одна деталь механизма.

— Это ваше изделие, – произнес сержант таким тоном, будто одновременно и спрашивал, и давал ответ. – Недавно я увидел его снаружи и пошел следом, и оно привело меня к башне. Жители твердят, что это только первый образец, а потом вы соберете огромную армию, ваши адские создания заполонят землю и сбросят род людской в море. Некоторые убеждены, что вы притащили эту машину с другой планеты, а за ней прилетит целая орда таких же. Сказкам выживших из ума старух я не верю, как не верю и выдумкам разных умников, как не поверил и вашей лжи. Но сейчас самое время сказать правду. Выкладывайте!

Эти холодные слова, гулкие и четкие, как удары барабана, пригибали барона к полу, разрушали последние крупицы воли к сопротивлению. С огромным трудом он унял дрожь и, шаркая, подошел к сержанту.

— Правду?.. Хорошо, я скажу правду.

Непослушные пальцы отыскали выключатель на спине у металлического монстра. В механической утробе вспыхнули огни, зажужжали двигатели, загрохотали рычаги и шестеренки. Жуткое создание медленно прошло мимо сержанта, наблюдавшего с таким же невыразительным лицом, как у самой машины. Барон метнулся следом и обездвижил свое творение.

— Вот она, правда… Прошу вас, не рассказывайте никому. – Он выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Там, у себя на родине, я имел и власть, и деньги, однако нынешний режим превратил меня в то, что вы сейчас видите. В юности я был известным фокусником–любителем и с большим успехом давал представления. Но не за деньги – мое положение этого не допускало. Только в приличных домах, для лучших друзей. Теперь, в старости, я вспомнил о былых талантах и решил с их помощью зарабатывать на жизнь. Сменив имя, чтобы не позорить оставшихся в живых родственников, я сконструировал это устройство, и оно умеет делать удивительные вещи…

— Хотелось бы взглянуть на эти удивительные вещи.

Барон постоял в раздумье, затем медленно подошел к машине. Долго что-то настраивал, а затем нажал кнопку. Чудовище ожило, внутри и снаружи замигали огоньки, из коробки на груди полилась незатейливая мелодия. Машина неуклюже раскачивалась, то шагая вперед, то отступая в такт музыке. Но вот танец закончился, механический монстр остановился с хриплым свистом. В тот же момент над его головой развернулся флажок. Тут в механизме что-то заклинило, тонкое древко переломилось, и флаг скомканной тряпкой полетел на пол.

Сержант долго в молчании смотрел на механизм, а затем сказал:

— Я бы не назвал это удивительными вещами. К тому же сама конструкция ненадежна. Отвалилась деталь, и это доказывает, что машина небезопасна для зрителей. Боюсь, вам понадобится лицензия…

— Нет, прошу вас! Чиновники нипочем ее не дадут. Все они настроены против меня. Я сейчас докажу, что никакая лицензия мне не требуется. Смотрите!

Барон сбросил зажимы с задней панели, откинул ее и щелкнул пальцами. Внутри сидел человечек в поношенном комбинезоне, худой, лысый и такой же бледный, как барон. Он привстал и поклонился сержанту.

Страж порядка посмотрел на него, затем опустил взгляд на креслице с ручками управления механическим чудищем.

И тогда его каменное лицо тронула непривычная улыбка. Она исчезла уже в следующее мгновение – но все-таки она была.

Сержант ушел, убедившись, что его подопечным, жителям деревни, ничто не угрожает. Дверь захлопнулась, и тяжелые шаги затихли вдали.

— Мы спасены, – проговорил барон. – Эти глупцы ни о чем не подозревают.

Барон дотронулся сзади до шеи своего помощника, провел сверху вниз. Плоть разошлась без единой капли крови, и в проеме показался крошечный механический человек, почти точная копия большой машины.

— Мы в безопасности, – повторил человек безжизненным голосом. – Теперь можно переправлять остальных.

И потянулся к шее барона, чтобы помочь тому выбраться наружу.

День компьютера
Перевод Геннадия Корчагина

— Входите, доктор Прайс, входите же! – сердечно поприветствовал ученого президент Соединенных Штатов, сияя белоснежными зубами и лоснясь напомаженной шевелюрой. – Как я рад, что вы не заставили себя ждать!

— Мистер президент, я бросил все дела, едва получил ваш вызов, – сухим академическим тоном отвечал Прайс, и выражение его лица было бесстрастным под стать голосу. – Итак, чем могу быть полезен?

— Мне нужна небольшая консультация. Разумеется, я гарантирую абсолютную секретность, все останется между нами, будем считать это разговором двух старых друзей. Здесь, в Овальном кабинете, кроме нас, никого, записывающая аппаратура выключена. Хочу задать вам несколько простеньких вопросов насчет компьютеров. Точнее, насчет одного конкретного компьютера, той огромной штуковины, с которой вы работаете в Пентагоне.

— Вы о «Всемогущем»?

— Да–да, о нем, о «Всемогущем». Как я слышал, он самый большой и быстрый в мире. Это не преувеличение?

Доктор Прайс кивнул.

— Можно и в таких терминах описывать его возможности, но корректнее будет сказать, что у него самые большие банки данных и самое короткое время поиска. Плюс к этому лучшие СБИСы[9].

— Ну да, ну да. Вы прямо с моего языка слова сняли. Так вот, позвольте задать вопрос – разумеется, сугубо гипотетический. Если нужен компьютер, чтобы завоевать мир, то «Всемогущий» подойдет как нельзя лучше, правильно?

— Неправильно.

Президент растерянно заморгал.

— Вас не затруднит объяснить?

— Ничуть. На современном уровне развития вычислительных технологий компьютер физически не способен, как вы изволили выразиться, «завоевать мир». Компьютеры не думают… еще не научились думать. Их нужно программировать. То есть кто-то должен писать для них софт.

— Софт?

— Да. Если вкратце, компьютер состоит из харда и софта. Хард – все, что остается, когда мы выключаем компьютер. Это его физическая составляющая: дисплей, накопители информации, клавиши, выключатели и так далее. Не более чем набор электронных деталей. Когда же мы снова пустим ток, заработают программы, отвечающие за функционирование харда. Вот эти программы и есть софт.

— Кажется, я понимаю. Если ошибаюсь, поправьте: у этого вашего компьютера, «Всемогущего», имеется необходимый для завоевания мира хард, но нет софта. А самостоятельно написать для себя софт он не может.

— Мистер президент, вы абсолютно правы.

— Что ж, в этом вопросе мы пришли к единому мнению. Может быть, вы также согласитесь со следующим моим допущением: если найдется человек, способный написать такую программу, то установить ее на компьютер и завоевать мир – задача теоретически выполнимая?

— Нет. Это слишком долго и хлопотно. Мало написать программу, надо ее отладить, то есть проверить разными способами, весьма многочисленными, и убедиться в ее дееспособности. На это может уйти целая жизнь.

— Доктор Прайс, вы не вполне откровенны со мной. – Президент вдруг сменил тон на холодный, даже суровый. – Вы же пишете такую программу. Не надо отрицать.

— Да, я начал писать такую программу…

— Я знал! Охрана!

С грохотом распахнулась дверь, в Овальный кабинет влетел пятизвездный генерал с мощным автоматическим пистолетом наголо.

— Я начал писать такую программу, – невозмутимо повторил доктор Прайс. – Но потом меня вдруг осенило: если я достаточно умен, чтобы написать и отладить программу для завоевания мира, не будет ли гораздо проще взять да и завоевать мир собственноручно? Не связываясь с компьютером вовсе?

— Расстрелять его! – хрипло выкрикнул президент. – Не то будет слишком поздно!

Генерал шагнул вперед, поднял пистолет, тщательно прицелился и нажал на спуск. Бахнул выстрел.

Президент рухнул ничком, убитый наповал.

Самсон в храме науки
Перевод Геннадия Корчагина

— Сэм, на этой работе сверхурочные не платят, – сказал доктор Бен. – Тебе еще полчаса назад надо было уйти.

— Ухожу, ухожу, только вот их сначала переставлю, – ответил Сэм, вынимая из автоклава емкости с культурами бактерий и выстраивая их в шкафу.

С хрупким стеклом его длинные и толстые пальцы обращались на удивление деликатно. А сейчас он двигался с удвоенной осторожностью, сосредоточенно хмурясь и надеясь, что его волнение останется незамеченным. Да какое там волнение – настоящий страх. Слава богу, что хоть не трясет. Но дело должно быть сделано.

Закрывая автоклав, он услышал, как за спиной закрылась дверь. Хрустнул суставами пальцев, пытаясь успокоиться. Ну, довольно. Больше никаких колебаний. Несколько дней он готовил план, и настало время действовать. Все пройдет без сучка без задоринки. Час уже поздний, и в том коридоре не может быть никого. А если и заметят, он скажет, что подметает. Метлу не забыть! И куртку. К делу!

Куртка старенькая, латаная–перелатаная, зато с большими карманами. В правой руке ключи, в левой метла. Запираем дверь лаборатории. Никого не видать. Неспешно подметаем, напевая тихонько; по коридору приближаемся к нужной комнате. На ее двери полоска бумаги, приклеенная скотчем: «Тератология». А ниже: «Вход воспрещен». Коридор пуст. Последний раз оглядываемся – и отпираем дверь. Входим, запираемся. Прислоняемся к двери спиной, надо шумно отдышаться в темноте. Напоминаем себе, что лишнего времени нет. Шарим ладонью по стене в поисках выключателя.

Сэм повернулся и вздрогнул. В этом помещении он побывал один–единственный раз – позвали убрать разбитую банку. Зря он рассказал тогда об этом Джэпету. Но что сделано, то сделано, и пути назад уже нет. Снова Сэм здесь, и он выполнит задачу, уйдет не с пустыми руками.

А банок с колбами заметно прибавилось, уже два шкафа полнехоньки. Что взять? Что-нибудь поменьше, сосуд должен уместиться в кармане. Не хочется смотреть на большие контейнеры, где выстроились рядками малые емкости, больно уж неприглядное содержимое у них. Не хочется, а придется. Вот она, баночка, та самая, замеченная первой, и кто-то плавает в прозрачной жидкости: белая плоть, тонюсенькие конечности. Спит: глаза закрыты. Все глаза. Две головы, четыре глаза.

Сэм сдвинул крышку большого контейнера, совсем немного, только чтобы руку просунуть. Жидкость теплая. Схватил банку, вынул ее, капающую, сунул в полиэтиленовый пакет, а затем добыча отправилась в карман куртки.

А вот теперь пора сматываться! Перебарывая панический страх, Сэм схватил метлу и выключил свет. Не надо думать о монстрах, которые за спиной! Что это, шум в коридоре? Нет, всего лишь биение сердца грохотом отдается в ушах. Он распахнул дверь, вышел, затворил ее за собой.

Ну, слава богу, он справляется. В точности как и планировал. Скоро все будет кончено, надо только одолеть эту чертову дрожь. Делай все как обычно, Сэм! Убери метлу в кладовку, проверь, везде ли выключен свет, и иди к выходу.

— До свидания, Сэм, – крикнул кто-то вдогонку.

Он помахал в ответ и пожелал всего хорошего.

На парковке почти никого. Сэм направился к навесу, под которым оставил свой электроцикл. Было тепло и пахло весной; у дуба, что раскинул ветви над навесом, уже лопнули почки; вот–вот развернутся зеленые листья. Открыв кофр, увидел в нем аккумулятор Неда. Совсем забыл, что дядя настоятельно просил зарядить, причем именно сегодня, а то вечером телик не посмотреть. В клинике, мол, зарядка бесплатная, так зачем деньги на ветер выбрасывать? Не по душе Сэму такое крохоборство, но ведь не откажешь родственнику.

Когда Сэм вытягивал провода, клеммы–крокодилы соприкоснулись и дали трескучую искру; от неожиданности он аж подпрыгнул. Заряжать личный электроцикл тут дозволено, но злоупотребление, конечно же, не приветствуется. Глядим вправо–влево, на парковке ни души. Быстренько вынимаем из кармана баночку и прячем в кофре. Отсоединяем силовой кабель…

Ффу–ух, гора с плеч! Дело сделано. И чтобы он еще хоть раз в жизни за что-нибудь такое взялся!

Он уже сидел на электроцикле и застегивал воротник, когда из своей ниши выехал автомобиль доктора Бена, ярко–красный «Шеви тандерболт 2015» Огромные батареи, скорость до ста миль в час, дальность хода без подзарядки – триста миль. Машина остановилась рядом с Сэмом, опустилось стекло.

— Сэм, можешь завтра приехать на час раньше? На той стороне здания трещина в окне, вызваны мастера, надо встретить.

— Конечно, доктор, без проблем.

— А в качестве компенсации отпущу тебя в пятницу на час раньше.

— Годится.

— И не задерживайся больше, пожалуйста. Напоминаю: сверхурочных не будет.

— Да как скажете.

— Вот так и говорю. До свидания.

Сэм помахал вслед красивой машине, крутанул реостат и, гудя движком, выехал на дорогу.

От научно–исследовательской клиники «Андерсон–Френч» всего пять миль до съезда к Собел–Крику. Это слово значилось на указателе, хотя никто речку так не называл, к ней приклеилось прозвище Соболь–Крик, как и к ее долине, и к приютившемуся там поселку. Белый бетонный столб указателя был забрызган грязью с грунтовки, под этой же грязью почти целиком скрывалась и надпись. Вот туда-то, на грунтовку, Сэм и свернул, и поехал по краю, стараясь не попадать в топкие колеи. Дорога часто сворачивала, петляла между голыми деревьями вдоль речки. Уже доносился запах дыма – задолго до появления домов. Обветшалый поселок с одинокой улицей, дешевые постройки для горняков. Шахта давно закрыта, некрашеные дома потемнели от старости. Чужаку это сразу бросилось бы в глаза, а Сэм не замечал вовсе. Это его родина, он тут вырос. Почти во всех домах живут его родственники, Брауны и Эбернати. Он-то Самсон Эбернати, но все дядья по отцовской линии Брауны.

Ему махали встречные, он тоже махал, катя по улице. Нед ждет свой аккумулятор, сейчас разноется, что пропустил дневные телевикторины. К нему Сэм заглянет, но сначала побывает у Джэпета. Избавится от банки и забудет про нее начисто.

Сэм остановился за домом и прислонил электроцикл к стенке нужника. Как раз в этот момент открылась дверь, и, надевая помочи, отхожее место покинул Джэпет.

— Ну что, принес? – спросил он, нахмурясь.

— Я свои обещания выполняю, – врастяжку проговорил Сэм и огляделся по сторонам, прежде чем открыть кофр и переложить банку в карман куртки. – В доме покажу.

Только после того, как была зажжена керосиновая лампа, он вынул добычу и водрузил на стол.

— Грехи мои тяжкие! – пролепетал Джэпет.

У него даже челюсть отпала, на которой почти не оставалось зубов.

— В точности как ты говорил. Если б сейчас не увидел собственными глазами, так бы и не поверил. Мерзость-то какая, прости господи! И ее там разводят, да? В этой твоей гнусной клинике?

— Нет, в клинике этим не занимаются. Говорят, что только изучают уродцев, а привозят их из других мест.

— Да неужто ты решил защищать сей сатанинский промысел? – На костистом лице Джэпета полезли из орбит глаза, он наставил трясущийся узловатый палец. – Не занимаются, значит? И эта твоя клиника – не адская, стало быть, кухня?

— Да никого я не защищаю, – проворчал Сэм, опуская глаза и постукивая подметкой по грязной половице. – Мое дело маленькое, я там просто прибираюсь.

— Прибирается он, смотрите-ка! Да ни один парень из Соболь–Крика не должен на милю приближаться к этому гадюшнику!

— Но ведь платят хорошо!

— Деньги в жизни не самое главное.

— А что главное-то? На эти деньги жратва покупается, а те, кто ее ест, ни словечка про это главное не говорят. Вот что: ты попросил, я принес. Забирай, и чтобы больше не было таких просьб.

— Сейчас, сейчас, – пробормотал Джэпет, хватая баночку, глядя на просвет и содрогаясь от увиденного. – Вот же пакость, а?

Сэм, сутулясь, прошаркал на порог, захлопнул перекошенную дверь. Уже стемнело, пришлось включить фару.

— А я видел, как ты мимо проезжал, – упрекнул дядя Нед. – Сижу, заняться нечем, аккумулятор жду, а племяш знай катается в свое удовольствие.

— Ежели такая срочность, зарядил бы сам за доллар и смотрел бы с утра свое мыло. На, держи.

— Вот уж дудки, моим денежкам найдется более достойное применение. – Нед шумно отхлебнул этого «достойного применения» из стакана и схватил аккумулятор.

Через секунду комната заполнилась синтезированным смехом. Уйдя в кухню, Сэм с наслаждением вдохнул запах хлеба.

— Здравствуй, тетя Нетти. Ух, как пахнет вкусно!

Женщина поприветствовала племянника улыбкой и кивком и положила каравай на стол. Нетти была неразговорчива, даже не умела читать, зато в стряпне кому угодно дала бы фору.

Повесив куртку в коридоре за дверью, Сэм достал из кармана газету. Сел за стол, пробежался по заголовкам.

— Пишут, что первая леди, супруга президента, идет на поправку, у нее уже кости на ноге срослись, там, где лошадь наступила.

Нетти, сочувственно покивав, сняла хлеб с противня. Смотреть теленовости – это не по ней, времени жалко, там ведь говорят больше о вещах ей неизвестных или неинтересных. Другое дело, когда Сэм газетку вслух читает, уж он-то всегда выберет что-нибудь любопытненькое.

Поутру, только он отпер дверь клиники, подкатил грузовичок стекольщиков. Сэм показал им лопнувшее стекло, дождался, когда его заменят, расписался в счете–фактуре. Когда он прибирался после ремонта, подошел доктор Бен.

— Вот теперь гораздо лучше.

— Будет еще лучше, когда я «пальцы» сотру, – вон как наследили.

— Это потом. Жду тебя в моем кабинете.

«Узнали! – запаниковал Сэм. – Заметили, что одной банки нет, и сразу поняли, кто украл. Ну зачем, зачем я позволил себя в это втянуть?!»

Чепуха, сообразил он чуть позже и слегка успокоился. Нелепые опасения. Доктор Бен только что приехал. Стало быть, вызывает по другому поводу.

Сэм убрал в кладовку метлу и совок, прошел по коридору в кабинет, постучал в матовое дверное стекло. Доктор Бен сидел за рабочим столом, пыхал трубкой с вонючим безникотиновым табаком. Он кивнул на кресло и снова выпустил клуб кошмарной дряни. Опустившись на сиденье, Сэм сплел пальцы на коленях. Перед ним в зеленом дыму доктор Бен перебирал бумаги.

— Помнишь наш разговор насчет средней школы?

— Ага. – Сэм опустил глаза, уставился на пальцы.

— Ты проучился только полгода, я ничего не путаю?

— Да мне там не понравилось.

— Но ведь оценки были хорошие.

— Я не в курсе.

— В курсе. А еще ты в курсе, почему бросил школу. Потому что был единственным учеником из Соболь–Крика.

— Может быть.

— Не может быть, а точно. Вот что, Сэм, давай мы не будем считать друг друга идиотами. Оценки у тебя были что надо. Не спорь, у меня есть копия табеля. Надо было учиться дальше, и плевать, что одноклассники болтают.

— Да мне их болтовня до…

— Вот–вот, и дома не надо было никого слушать. Причина-то в этом, я прав?

Ох и не любил же Сэм подобные разговоры! Какое-то время можно упрямо смотреть на пальцы, сплетать их и расплетать. Но отмолчаться все равно не удастся:

— Ну, вроде того. Как ни сядешь уроки делать, дядя сразу подыщет неотложное занятие. И зудит, что сам он в школе не учился и не знает никого, кто учился, а я, стало быть, слишком хорошего о себе мнения, других ни во что не ставлю. Ну и так далее. Проще бросить. А приличную работу и без аттестата можно найти, вот у вас, к примеру, меня все устраивает.

— Работа бывает и поинтереснее, но чтобы ее получить, требуется образование. Скажи честно, ты ведь не прочь ходить в школу?

— Да теперь-то уже поздно.

— Учиться никогда не поздно. – Доктор постучал по папке с бумагами черенком трубки. – Вот это – программа заочного обучения в средней школе. Посещать уроки не надо, все делается по почте. Заниматься можно здесь, в клинике, не таская домой учебники с тетрадями. Я побеседовал с советом директоров, все довольны твоим трудолюбием. В долине трудно найти квалифицированный персонал. Я не имею в виду научных работников, они к нам в очереди стоят. У нас ведь самые оригинальные проекты в стране. Ты, конечно, знаешь, что такое генная инженерия?

— Вообще-то, не знаю. Думаю, что-то связанное с ДНК.

— Правильно думаешь. У человека примерно сто тысяч генов, они собраны в двадцати трех парах хромосом. Почти все уже закартированы, иными словами, мы неплохо разобрались в этой теме. И все же это только начало пути. Эмбриология – сплошная загадка; что-либо прогнозировать в этой области сложно. На сегодняшний день выявлены три с лишним тысячи генетических заболеваний. Вот над ними-то и бьется наша клиника. Мы пытаемся лечить генетически обусловленные недуги. Но кроме исследователей с учеными степенями, нам нужны грамотные лаборанты. Заманивать городских – дело неблагодарное, но отчего бы не готовить местных вроде тебя? Постоянная работа, зарплата повыше. Совет директоров согласен выделить время для обучения в школе. Как видишь, это в наших общих интересах. Ну, что скажешь?

— Не знаю даже…

— Когда аттестат получишь, поднимем твою ставку. Еще до того, как начнем готовить тебя к новой работе.

— Да я не про то…

— А про что?

Сэм не давал покоя пальцам; мысли путались, трудно было облекать их в слова. Уже в который раз доктору Бену пришлось отвечать за него:

— Ты из-за друзей, да? Из-за семьи? Боишься выглядеть задавакой? Пустое. Это не причина, чтобы отказываться от образования, от более обеспеченной жизни. Соболь–Крик – не сказать что плохое местечко, но оно какое-то невезучее. Когда закрылась шахта, жители попали в замкнутый круг, из него уже не вырваться. А тут еще проблема здоровья. В начале века у нас появились кое–какие средства против СПИДа, но это бесконечная война, потому что СПИД, как и все ретровирусы, постоянно меняется, наиболее вирулентные штаммы одерживают верх. Поэтому наша атака идет по трем направлениям. Первое направление – иммунология, она повышает сопротивляемость человеческого организма вирусу. Для инфицированного это означает задержку появления симптомов, и мы постоянно улучшаем методы продления его жизни. Но к полному излечению этот путь никогда не приведет. Генетическая природа СПИДа была раскрыта много лет назад, а это значит, что заражаются им только те, у кого есть предрасположенность.

— Намекаете на всех, кто живет в Соболь–Крике?

— К сожалению, да. Таких, как ты, к кому инфекция не пристает, по пальцам можно пересчитать. Ну а остальные… Ведь тебе известно, Сэм, какая высокая у вас смертность. Только не надо думать, будто в этом есть и твоя вина. Думать надо совсем о другом: ты молод и здоров и у тебя собственный путь в жизни. О себе следует думать. А значит и о том, как получить среднее образование. Вот что, не надо пока ничего решать, ладно? Но обещай, что хорошенько поразмыслишь над моими словами.

— Ладно, поразмыслю. Только не считайте, пожалуйста, меня неблагодарным. Все, что вы говорите, мне очень нравится, просто… есть и другие соображения.

— Конечно, конечно. Мы об этом еще побеседуем. Может, на следующей неделе.

Хорошо, что трава выросла такой высокой – пора косить. А то для работы с лабораторной посудой денек не самый подходящий. Сэм гонял миниатюрную электрокосилку по газону перед клиникой, аккуратно сворачивал и выстригал параллельные полосы, – все это делалось машинально, поскольку думать он мог только об открывающихся перед ним перспективах. Не надо больше завидовать ученикам, с которыми он раньше ходил на занятия. Сейчас эти ребята готовятся к выпускным экзаменам, катаются на собственных машинах и мечтают о колледжах, – ну и что, у него тоже все это будет, надо только труда не пожалеть.

Крепко пахло свежескошенной травой, весеннее солнце грело плечи. Сделав перерыв, чтобы подкрепиться не успевшим зачерстветь тетиным хлебом с домашней бужениной, он уселся читать взятый со столика в приемной проспект. Раньше не интересовался, а теперь вот решил узнать, чем занимается клиника. Много непонятного было в проспекте, но Сэм старательно вникал.

Всю дорогу до дома его не покидала эйфория… вернее, всю дорогу до поворота на Соболь–Крик. Здесь его родина, и он – неотъемлемая частица ее… Но почему-то такие мысли не вдохновляют. Слезая с электроцикла, он поймал себя на том, что сутулится – а ведь так бывает всегда по возвращении. Опять надо говорить со здешним акцентом и слова выбирать попроще, чтобы не подумал кто, будто Сэм задается и умничает.

— Сэм, эй! Слышишь меня? – позвал с той стороны улицы Джэпет. – Иди сюда, потолковать надо.

Дождавшись, когда Сэм приблизится, он зашептал:

— Вечером у нас в «Легионе», в девять. Через заднюю дверь войдешь.

— Ты уж прости, не смогу…

— Сможешь, Самсон Эбернати, еще как сможешь. Будет преподобный Брейкридж, он с тобой особо поговорить хочет.

— О чем?

— Вот только вопросов не надо, слышь? И чтобы в девять был как штык.

Он ушел восвояси, и Сэм проводил его встревоженным взглядом. В обществе преподобного Брейкриджа юноше никогда не было уютно. Одно дело, когда священник выступает на местных телеканалах, его пунцовая рожица выглядит ничуть не страшной, а, наоборот, смешной. Священник может декламировать и орать, призывать к Иисусу и даже дирижировать духовным хором. Но совсем другое дело, когда он приезжает в Соболь–Крик, в обветшалый «Легион–холл». Там уже давно не проводятся собрания Американского легиона, последний ветеран Второй мировой похоронен и даже от участников войны во Вьетнаме почти никого не осталось. Здание теперь вроде церкви, трофей наезжающих проповедников, из которых Брейкридж наиболее популярный. На его молебнах народ азартно откликается на вопросы, как полоумный распевает псалмы, говорит на мертвых языках и валится в обморок. Сэм, конечно, пел вместе со всеми, но экстаза не разделял, и даже предположить не мог, что Брейкриджу известно о его существовании. Вот уж это совершенно ни к чему! И зачем же он, спрашивается, понадобился проповеднику?

После ужина Сэм перебрал все варианты уклонения от явки. Можно сказаться больным, можно сесть на электроцикл и умотать в город, а вернуться далеко за полночь. Да можно просто не пойти, не потащат же его силой.

Однако ровно в девять он стучался с черного хода.

Лязгнула цепочка – и это было из ряда вон, ведь обычно на весь Соболь–Крик не найдется даже одной запертой двери. В щелку выглянул Джэпет, махнул Сэму и распахнул дверь. В передней приемной едва теплилась керосиновая лампа, окна были зашторены. Преподобный Брейкридж восседал во главе стола, держа в лапище стакан для воды, только вместо воды там плескалось виски. Еще двое, сидевшие рядом и жадно внимавшие ему, были жителями Соболь–Крика.

— Не тот ли это отрок, о коем ты мне говорил? – услышал Сэм знакомый хриплый голос.

— Тот самый, – подтвердил Джэпет. – Он мне родня с сестринской стороны.

— Стало быть, юноша, ты подвизаешься в гнездилище мерзости богопротивной?

— Я работаю в научно–исследовательской клинике «Андерсон–Френч». – Сэм очень старался, чтобы голос не дрожал.

— В той, что возле трассы? О ней-то и речь. Грехи и скверна!

— Там ведутся научные исследования, чтобы людям помочь. – Сэма все-таки подвел голос, ответ получился нетвердым.

Но Брейкридж уже сообразил, что имеет дело с попыткой бунта. Он страшно выпучил глаза и наставил палец на Сэма.

— Дерзишь, мальчишка?! Врать посмел, будто не ведаешь, что творится в вертепе сатанинском? Людям они помочь хотят, а? А помогли они матери сего чада, когда предъявили его ей, из утробы исторгнув? Самому чаду помогли?

Он с такой силой грохнул банкой по столу возле керосинки, что Сэм ойкнул в ужасе: разобьет же! От удара заключенный в сосуд двуглавый плод заколыхался вперед–назад, задвигал ручонками, словно пытался плыть. Жидкость в банке была темна. Что-то с ней не так… Сэм подался вперед, вгляделся – и аж подпрыгнул. Проповедник заревел ему в самое ухо:

— Клиника эта твоя так называемая суть средоточие мерзости!

Слушатели, сидевшие кружком и неотрывно глядевшие на банку, одобрительно забормотали.

— Всеблагой наш Господь рек: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его». Так я и поступлю! Если Всевышний повелевает, я вырву у себя глаз и отдам его во имя Господа!

С этими словами Брейкридж ухватился за собственный глаз, выкрутил, выдрал его в мучительных корчах. Когда протягивал кулак, веки были плотно смежены. Вот он медленно разжал кулак перед Сэмом… И хотя юноше не был в диковинку этот трюк, он, пожалуй, не удивился бы, увидев око проповедника на ладони.

— Когда Бог приказывает, мы выполняем приказ! А сейчас Он велит нам стереть обитель скверны с лика земного. Понятно ли тебе это, отрок?

Сэм очень хорошо понял, но не смог выдавить ни слова. Сил хватило только на утвердительный кивок. Которому Брейкридж дал собственную интерпретацию:

— Вижу, наша заблудшая овца вернулась в стадо. И уж коли ты взялся за ум, возьмись и за праведное дело. Да будет предан огню проклятый вертеп! Да очистит его благословленная Всевышним длань от паскудства адова!

— Нет… – пискнул Сэм.

— Нет?! – возопил Брейкридж. – Это ты мне сказал «нет»?

Его рука метнулась с быстротой змеи, и получивший сильнейшую пощечину Сэм отлетел к двери. Брейкридж навис над ним и обвиняюще наставил трясущийся палец:

— Атеист? Коммунист? Ты принял сторону зла, пошел против собственной родни? Вот она, твоя родня, собралась в этом храме, так что же, помчишься в полицию, донесешь на своих близких, засадишь их за решетку? Ты, трусливая дрянь, пойдешь против своих?

Внезапно наступила тишина, все смотрели на Сэма. А тот, охваченный ужасом, не мог придумать никакого ответа, мог только кивать и держаться за щеку, в которой пульсировала боль.

— Так ты говоришь «да»? – проорал Брейкридж, наклонившись так близко, что едва не коснулся лицом лица Сэма и обдав его вонью гнилых зубов.

— Да, – ответил тот. – Я помогу.

Чего бы ни хотели эти люди, сам он желал лишь одного: успокоить бешеного святошу.

— Знаю, что поможешь. – Брейкридж улыбнулся, выпрямляясь, вернулся в кресло и от души хватил виски. – Ты славный богобоязненный парень, и ты, конечно же, не подведешь своих родственников. Все сделаешь, как я сказал, и проблем не будет. У тебя ведь есть ключ от здания? Не смей врать! Джэпет сказал, что видел его.

— Ключ-то есть, но там сигнализация.

— И ты, разумеется, знаешь, как ее вырубить.

На это Сэм мог только кивнуть. От пронизывающего взгляда проповедника никуда не деться.

— Тебя отвезут туда вот эти добрые люди. Дадут керосин и спички, ну и присмотрят за тобой. А когда сделаешь дело, привезут обратно. Община Соболь–Крика будет гордиться своим героическим сыном. Я ведь не поверил, мальчик, в эти россказни, будто бы ты считаешь себя лучше других. Ты один из них, и сегодня же ночью это докажешь.

Внутри у Сэма все кричало «нет!!!», но никто этого не слышал. Его подбадривали, хлопали по плечу, и вот он уже в машине, едет в потемках. Все здесь, кроме Брейкриджа, – проповедник свое дело сделал. Как же быстро добрались до клиники, Сэм даже глазом моргнуть не успел… Все высадились, миновали здание, пошли дальше. Неужели передумали? Крошечная надежда мгновенно сгинула.

— Никого не видно? Машины?

— Все чисто.

— Садимся в тачку, фары погасить. За дом заедем, чтобы с дороги нас не увидели.

Голоса смолкли, но завелся электрический двигатель. Вдали ухнула сова.

— Иди, – велел Джэпет. – Открывай.

От Сэма не отставали ни на шаг, в канистре булькало. Хотелось бежать, кричать, протестовать. Нельзя делать то, чего от него ждут! Но он делал. Хорошо, что темно, – никто не видит его слез. Не нужны ему свидетели этого финального унижения. Онемевшими пальцами он перебирал ключи.

— Открывай! – свирепо шептал Джэпет. – И сигнализацию! Сигнализацию не забудь выключить!

Все, пути назад нет. Ключ легко проскользнул в скважину. Дверь открыта, а найти рубильник сигнализации на ощупь несложно. Сэм выключил ее. В ладонь ему вдавили коробок обыкновенных спичек, другую ладонь прижали к ручке канистры.

— Давай. Ну давай же!

Сэм зашаркал по коридору. У поворота оглянулся, увидел троих, застывших шеренгой в дверном проеме на фоне неба. Этот мир – тюрьма, и побег невозможен. За углом та самая комната, с банками. Подходящее место. Забулькала канистра, резко запахло керосином. Когда емкость опустела, Сэм отошел назад и зашуршал спичками. Канистра. Не забыть про нее, его ведь предупреждали. Отпечатки пальцев… Спичка затрещала и объялась ярким пламенем, Сэм уронил ее под ноги, в темную лужу.

Она пшикнула и погасла.

Трясущимися руками Сэм зажег вторую, дал разгореться. Бросил.

Жахнуло, взлетело до потолка керосиновое пламя. Сэм схватил канистру… и застыл, парализованный ужасом. Дверь хранилища уродов медленно отворялась.

На огонь с шипением обрушилась пена. Тот сопротивлялся, уворачивался, стрелял дымными языками, но вскоре погас. За спиной у Сэма в коридоре зажглись яркие лампы, раздались вопли и топот бегущих ног. Потом вспыхнул свет и впереди, и Сэм ошеломленно вытаращился на доктора Бена. А тот перекрыл вентиль и поставил огнетушитель на пол.

— В мой кабинет, – тихо распорядился доктор. А заметив, куда смотрит Сэм, добавил: – Да не беспокойся, кто-нибудь тут приберется.

Сэм не шевелился, пока его не взяли за руку. И тогда он наклонился, и его понесла вперед собственная тяжесть – столь внезапный поворот событий стал для него шоком. По всему зданию зажигались окна, на парковке шумело множество машин. Сэм рухнул в кресло, а доктор Бен утрамбовал в трубке желтоватое крошево.

— Жаль, что все так кончилось. Если бы мы могли, не допустили бы поджога. Брейкриджа часто предупреждали, но он упрям как осел.

— Так вы знали? Обо всем?

— Абсолютно. Он же давно под колпаком. И о сегодняшней встрече мы узнали, как только было принято решение ее организовать. И записали разговор, от первого слова и до последнего. Но мы не могли тогда вмешаться и твое участие предотвратить тоже не могли. Вот это меня больше всего расстраивает.

— Да кто я такой? Так, пешка…

— Ошибаешься. Ты самое важное, что есть в долине, ты причина строительства этой клиники. О тебе мы узнали в тот самый день, когда ты родился, и каждый миг твоего существования прошел под нашим контролем. Ведь ты несешь в себе либо гибель всего человеческого рода, либо его спасение.

Доктор Бен криво улыбнулся, усаживаясь в свое кресло.

— Знаю, трудно все это усвоить вот так сразу. Но простого объяснения у меня нет. Помнишь, я рассказывал о СПИДе, о том, что он признан генетически обусловленным? Им болела твоя мать, а лечивший ее врач использовал жителей долины в качестве подопытных кроликов. Не спрашивай, как его зовут, но я уверяю, что свои дни он закончит за решеткой, и лишь потому, что в нашей стране отменена смертная казнь. Это чудовище возомнило себя богом, а всех остальных – грязью под его ногами. Прежде чем он был разоблачен, в его руки попала твоя мать, а вместе с ней и ты. Он взял клетки костного мозга и заразил их модифицированным ретровирусом, содержащим человеческий ген. Твоя мать умерла родами, и мы никогда не узнаем причину ее смерти. Зато выжил ты, и у тебя нет СПИДа. Измененная структура гена не допустила развития болезни.

— Простите, но я не понимаю… За что посадили врача, который маму лечил? В чем его преступление?

— Его преступление в том, что он создал вирус, воздействующий на человеческий ген, – хмуро ответил доктор. – Вирус, способный выйти из-под контроля и уничтожить все человечество. Исследования в области генетики с самого начала вызывают опасения подобного рода, и не случайно принимаются запретительные законы и создаются органы надзора. Тот вирус был модифицирован таким образом, что мог репродуцировать себя ограниченное число раз, и концевая последовательность отрубала ген, когда тот реплицировался. Очень опасный трюк, но он работал. А если бы он не работал, ретровирусу ничто не помешало бы распространяться и видоизменяться, и мне страшно даже вообразить последствия. Вот почему мы постоянно наблюдали за тобой, тщательно контролировали состояние твоего здоровья. Но при этом постарались сделать так, чтобы ты вел нормальный образ жизни, насколько это возможно. Хочется верить, что нам это удалось. Все остальные жители Соболь–Крика – хронические больные. Мы постараемся облегчить…

— Я не могу туда вернуться, – перебил Сэм.

Его голос звучал сухо, все эмоции были растрачены.

— Знаю. – Доктор Бен неловко попытался спрятать смущение в клубе дыма. – Придется выбирать, Сэм. Можно отправить тебя в сиротский приют. Но если честно, следить за твоим здоровьем и здоровьем окружающих проще здесь, в клинике. А еще надо подумать о твоем будущем… и о будущем человечества. Если постоянно модифицировать твои гены, укрепляя их иммунность к СПИДу, можно достичь исключительных результатов.

— То есть вы хотите, чтобы я тра… оплодотворил каждую девку, до которой дотянусь?

— Прошу тебя обойтись без вульгарщины. Существуют ведь и… научные способы расширить и обезопасить генный пул. Но это дело будущего. В твоих генах ключ к спасению мира!

Сэм осознал важность этих слов, но его ответ прозвучал очень холодно:

— Угу. Теперь понятно. Эксперимент, благодаря которому я выжил, слишком важен, чтобы про него забыть и не сделать никаких выводов. Этот врач, что помрет в тюрьме, совершил великое открытие, хоть и воспользовался опасными методами. Конечно, вы попытаетесь извлечь из ситуации всю выгоду, а коли не выйдет, поголовно стерилизуете население Соболь–Крика. Это очевидно. Нас всех рассадят по банкам, как тех уродцев, да?

— Сэм, ну что ты несешь? Это просто образцы плодов, умерших еще в утробе…

— Как бы не так! А тот младенец, которого показали матери?

— Твой приятель Брейкридж наврал с три короба. Не было ни демонстрации уродца, ни потрясенных чувств несчастной роженицы. Мы не экспериментируем с деформированными детьми, мы стараемся предотвратить их рождение. И не ребенок это был, если на то пошло, а набор нежизнеспособных клеток. Яйцеклетку мы взяли у женщины, погибшей в автокатастрофе, сперматозоид – в банке спермы. Тому плоду на момент смерти исполнилось всего-то несколько недель. Нам был нужен эксперимент с человеческими клетками, для предотвращения деформаций в ходе естественных родов. У конгресса и врачебного сообщества есть строгие законы и правила на этот счет, да и нельзя обойтись без законов и правил там, где медицина соприкасается с моралью. Тот доктор, который экспериментировал с твоими генами, поступил аморально, он подверг опасности все человечество, чтобы потешить свое эго. Аморален и Брейкридж – ни бельмеса в науке не смыслит, о последствиях своих поступков совершенно не задумывается, но встает на пути прогресса и мешает нам покончить со смертельными болезнями.

Сэм вдруг обнаружил, что в голове у него царит сущий сумбур. Привычный мир в один миг изменился, и это уже необратимо.

— Но… что теперь будет со мной? Как вам представляется мое будущее? За свою способность к деторождению мне можно не беспокоиться? Я теперь бык–производитель в мировом масштабе? Давайте расскажите про мое будущее, раз уж прошлое у меня отняли.

Доктор Бен крепко сплел пальцы перед грудью и печально опустил глаза.

— Это тебе решать. Но мы, я считаю, действовали правильно, насколько позволяли обстоятельства. У тебя было детство, семья, друзья. Сейчас очевидно, что ты всего этого лишился. Вряд ли в Соболь–Крике тебя встретят с распростертыми объятиями, тем более что Брейкриджа и его подручных ждет суд. Боюсь, детство кончилось, Сэм. Но здесь тебе всегда рады, не сомневайся…

— Мне? Подопытному животному? Поставщику иммунной к СПИДу спермы?

Доктор Бен поднял взгляд, полный искренней грусти, и отрицательно покачал головой. Другого ответа не последовало. Прошлого не изменить, будущего не предугадать. Сэм еще немного подождал, понял, что разговор окончен, встал и вышел.

Дверь громко хлопнула за его спиной, отрезая дорогу назад.

Последний поезд
Перевод Елены Михайлик

— Слушай, у меня был тот еще денек, а до него та еще ночка. Что посоветуешь: двойной виски или лучше тройной?

— Тройной, конечно. – Я подал знак бармену. Джордж Уолси обычно был преисполнен американского энтузиазма, но уж если погружался в уныние, то добирался до самого дна. – Что дрожишь так, лишку хватил вчера? Или напитки были слишком холодные?

— Ни то ни другое. Расскажу – не поверишь.

— Сомневаешься в моей безграничной доверчивости?

— Да с чего бы? Просто эта история из тех, над которыми всегда смеются.

— Мне тоже смеяться?

— Еще чего! Но ведь это не просто серьезно, это страшно до смерти – хотя такое слово, пожалуй, лучше не употреблять. Я про смерть.

Джордж жадно отхлебнул виски, будто стремился опьянеть, а не удовольствие получить, и мне стало интересно, что же могло его так растревожить. У него светлая голова на широких и сильных плечах. Уж и не упомню, сколько лет он проработал на правительство, в скольких диковинных уголках мира побывал, выполняя разные щекотливые поручения. Вот уж кого невозможно представить охваченным паникой – но сейчас он сидит передо мной, белый как мел, и самым возмутительным образом переводит отменный «Гленливет».

— Так расскажи, – попросил я. – Похоже, дело и впрямь серьезное, и смеяться вовсе не хочется. У меня есть сигара, есть выпивка, и я весь внимание.

Джордж хрустнул пальцами и уставился в свой стакан.

— А может, и стоило бы поднять меня на смех. Может, я просто нализался до потери ума. Не знаю… Ладно, выслушай, а потом сам решишь. Это случилось вчера, поздно вечером, даже, пожалуй, уже сегодня, сразу после полуночи. Собрались старые друзья, обычное дело, спиртное рекой, в комнате жарко, а я подустал за день. Сидели в квартире на Эшбурн–гарденс, чуть в сторону от Кромвель–роуд. Выпил лишнего, и там не один я такой был, а глянул на часы – и глазам не поверил. У меня же в полвосьмого деловой завтрак, чтоб его! Сказал, что иду в туалет, это единственный способ смыться с такой вечеринки, схватил пальто и улизнул потихоньку.

На свежем воздухе полегчало, и я двинул пешком и вдруг сообразил, что иду не в ту сторону. Ночью в Кенсингтоне такси если и можно поймать, то разве что в аэропорту. Но я-то шел по Глостер–роуд и не хотел поворачивать назад. А прямо передо мной был вход в метро.

Он сгреб арахис с тарелочки на стойке и съел всю пригоршню разом, жевал так жадно, словно это был его последний ужин. Я промолчал, выдохнул вместо ремарки дымное колечко, и некоторое время спустя он продолжил:

— Эту станцию я хорошо знаю, часто бывал на ней лет тридцать назад, – там совсем рядом, за углом, у правительства была секретная контора. Отличный образец викторианской железнодорожной архитектуры, обращал внимание? Линии «Дистрикт» и «Сёркл», названия прямо там, на этих вечных керамических плитках. Первое метро в Лондоне. Сплошная классика: и наземные участки, и паровозы на угле, и все такое прочее.

Мой приятель снова пригубил виски, пальцы на стакане побелели. Было понятно – даже ему самому, – что он боится говорить по существу дела. Все же решился, «закусил пулю», по любимой своей американской поговорке, и расправил плечи.

— Моя гостиница прямо на кольцевой, вход в метро открыт, последний поезд идет вскоре после полуночи, значит я еще мог успеть. Уже слышался его шум, в лицо мне веял легкий ветерок. Я слетел по лестнице, прыгая через две ступеньки, нашарил в карманах пять пенсов на билет. Пролет был темный, мрачный, но это обычная в том районе картина, сам знаешь, и я дошел до платформы. Никаких билетных автоматов, вообще никого. Наверное, я перепутал вход с выходом – в ночное время их открывают и закрывают по–разному. Но как бы то ни было, спустился я и вижу, у платформы поезд стоит с открытыми дверьми. Помню, обрадовался: вот, сэкономил шиллинг, – и нетвердые ноги понесли меня к вагону. Я едва успел, двери закрылись сразу же за моей спиной. Стою, дышу тяжело и жду, что поезд тронется. Как бы не так. И это было первое.

Джордж очень долго смотрел в стакан, словно вовсе позабыв о моем присутствии.

— Первое? – спросил я, понизив голос.

Он встряхнулся и продолжил рассказ, так тихо, что мне пришлось напрячь слух.

— Первое, что показалось странным. Почему поезд стоит? Нет толпы пассажиров, в это время суток нет поездов, которые нужно пропускать. А мы все стоим и стоим. Оглядываюсь по сторонам, и меня аж озноб пробивает. В поезде отопление отключено, должно быть, электроэнергию экономят, – но это было не просто физическое ощущение, а кое-что гораздо серьезней. Я только так могу описать: за секунду что-то пробрало меня насквозь. Ноги в туфлях ледяные, кожа вся съежилась, – будто голым на мороз выскочил. Обхватил это я себя руками, зубами стучу и думаю: неужели заболеваю? Но все прочие люди в вагоне укутаны по самые уши, стало быть, не во мне дело. Вагон для ночного времени не пустовал, на последний поезд всегда найдутся пассажиры. Обычные люди, кто-то сидит, кто-то стоит. Зимние пальто, шарфы, теплые плащи – и все молчат молчком в тусклом желтом свете.

И тут, клянусь, с меня весь хмель слетел. Не то чтобы я был крепко пьян, ничего подобного. Просто трудный день, а потом хорошие напитки, расслабился малость, – сейчас бы в кровать и уснуть, а утром встанешь как новенький. Так вот, протрезвел я в один миг, а по спине мурашки бегают – как будто меня бросили в кишащую гадюками яму. Это из-за того, что я увидел. А вот сейчас попрошу тебя не смеяться.

Я ничего не ответил. Джордж даже не смотрел на меня – глаза были широко раскрыты, словно он глядел на нечто видимое только ему.

— Это была газета, просто мятая газета торчала из кармана старого плаща. Утренняя «Таймс», тонкая бумага, почти папиросная, в полуметре от моего лица. Я легко прочел название и разобрал дату: восьмое декабря тысяча девятьсот сорок первого. Пожалуйста, ничего не говори.

Я, честно говоря, и не собирался.

— Конечно, у пассажира могла быть при себе старая газета, почему нет? Сувенир или что-то в этом роде. Что значит одна старая газета? Сама по себе – ничего. Но были еще сами люди. Причем какие-то замурзанные. Как в военные годы, помнишь? Чиненая одежда, землистые лица, продуктовые карточки и усталость, от которой нам тогда не было спасу? Вот и тут… И не что-то одно, бросающееся в глаза, а много мелких примет. Трудно описать, но я помню, как вдруг в этом холодном неподвижном поезде, среди измотанных молчаливых людей, я испугался. Испугался, как никогда в жизни, – уж ты-то понимаешь, о чем я говорю. Ведь тебе известно про Югославию, про все те средиземноморские дела. Мне случалось бояться – а кому нет? – но сейчас это был страх смерти, тот, что испытываешь, когда до нее рукой подать. И тогда я понял: если останусь в этом поезде еще хоть на секунду, мне точно конец. Совершенно не думая, не владея собой, я повернулся и давай скрести закрытую дверь. Рвался, как зверь из клетки, срывая когти… Уж извини за стиль бульварного романчика, но я не преувеличиваю нисколько – вот, сам посмотри.

Джордж поднял правую руку, и мне вдруг передался тот озноб, о котором он рассказывал. Все ногти были сорваны начисто, до мяса; чернела запекшаяся кровь и йод. Только сейчас я понял, что на всем протяжении разговора он держал стакан левой, а правую прятал в кармане пиджака.

— Конечно же, двери не открывались – мою панику невозможно передать никакими словами. Я оглянулся и увидел, как все пассажиры поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. До той минуты внимания не обращали, а теперь все разом решили повернуть голову. Я не хотел видеть их лиц! Ты даже представить не в силах, как я этого не хотел!

Сколько это продолжалось, не могу сказать. Может, одну минуту, а может, тысячу лет. Время будто сгустилось, головы все поворачивались, холод добрался до самых костей, и я чувствовал, как прочный мир живых крошится у меня под ногами, еще миг – и провалюсь в бездну смерти и вечности.

Но вдруг отворились двери. Я давил на них с такой силой, что вылетел на платформу, потерял равновесие и упал. Знаешь же, как в метро двери иногда распахиваются и моментально закрываются снова, глазом не успеешь моргнуть. И если бы я не ломился наружу, так и остался бы в вагоне. Двери сдвинулись с лязгом, как стальные челюсти, и поезд тронулся.

А я стоял на четвереньках и смотрел, как он катит вдоль платформы в туннель, как прожектор тускнеет, желтеет, а потом и вовсе гаснет. Я еле–еле поднялся на ноги, пришлось держаться за стену, чтобы снова не упасть. Потом меня сердито окликнул дежурный. Станция закрыта, последний поезд ушел, нечего здесь делать постороннему – праведный гнев маленького начальника. Я что-то промычал и вышел через дверь, которую он открыл для меня и захлопнул с нарочитым грохотом. Наверх, на Глостер–роуд, я выбрался как раз вовремя, чтобы помахать проезжавшему такси. Вот, пожалуй, и все. Не так уж и серьезно, чтобы терять душевное равновесие?

Это прозвучало как вопрос, и на него было трудно ответить. Чтобы потянуть время, я попросил у бармена еще виски. Мало–мальски собрался с мыслями и заговорил:

— Я бы так не сказал. Судя по тому, как ты расстроен, случилось и впрямь нечто из ряда вон. Думаю, каждый эпизод легко поддается рациональному объяснению, но вот все в совокупности, похоже, оказало на тебя не самое благоприятное воздействие…

Джордж снисходительно улыбнулся – будь я собакой, он потрепал бы меня по холке. И я умолк.

— Хочу кое-что добавить к своему рассказу, – произнес он. – Эту дату на газете я буду помнить до конца жизни, потому что тот день был для меня самым ужасным за всю войну. Восьмого декабря сорок первого года со станции метро «Глостер–роуд» отошел состав, полный измотанных людей, которым хотелось только одного: поскорее добраться до дому, согреться и уснуть. Отошел от той самой платформы, преодолел отрезок туннеля и вынырнул на открытом участке перед станцией «Хай–стрит» в Кенсингтоне. То, что произошло потом, нельзя назвать иначе как катастрофическим стечением обстоятельств. Налета не было. А бомба – упала. Наверное, немецкий пилот на обратном пути сбросил наугад неизрасходованный боеприпас. Фугаска, причем мощная. Она упала прямо на поезд, и сто двенадцать человек погибли в одно мгновение. Где были живые люди, там только рваное мясо и раздробленные кости.

Тут Джордж умолк; я тоже не раскрывал рта. Мы как-то забываем, насколько плохо обстояли в ту пору наши дела, и вспоминать лишний раз не хочется. Наконец я кашлянул и заговорил:

— Конечно, я понимаю, что ты почувствовал. Этот поезд спустя столько лет напомнил тебе тот, тогдашний. Все более чем ясно.

— Ошибаешься, все более чем странно. Ведь ты знаешь не все. Тогда, в декабре сорок первого, я опоздал на поезд, на тот самый, которым ездил каждую ночь. Подскочил, когда двери уже закрылись, подергал их, но без толку. Так и стоял, злой как черт, и смотрел вслед ушедшему составу. Я все еще был на платформе, когда рвануло, из туннеля хлынуло адское пламя и ударная волна сшибла меня с ног.

Да, я опоздал на тот поезд. Но ответь, неужели он ждал меня все эти годы? Каждую ночь, в тот же час? Означает ли это, что я должен быть уехать на нем, вместе с остальными? И если бы вчера я не вырвался из вагона, что стало бы со мной?

Мир на волоске
Перевод Ольги Полей

Тест номер 1937 подходил к концу, когда раздались первые взрывы. Вначале приглушенный рокот, затем громче – бабах! – так, что задрожали оконные стекла. Из четверых находившихся в лаборатории только Джон Барони поднял голову, и между бровей пролегла резкая тревожная складка. Он оглянулся на остальных. Доктор Штайнгрумер стоял у пульта управления, Люси Каваи помогала ему с настройками, а молодой Сэнди Льюис записывал результаты теста в отрывном блокноте. Напрасно Джон пытался успокоить себя мыслью о том, что коллеги невозмутимы и сосредоточенны. Слишком часто он слышал эти звуки в былые дни и знал, что они означают. Негромким голосом он проговорил:

— Это не гром… Это мощная взрывчатка.

Один за другим коллеги повернули к нему головы; все лица были растерянными и недоверчивыми. Объяснить он не успел, но в следующую секунду все стало ясно и так. Послышался тонкий протяжный вой; вначале отдаленный, он звучал все громче. Джон узнал его, и сразу в животе возникла знакомая тяжесть; но он тотчас понял, что упадет не слишком близко. Раздался взрыв, и кампус за окном на секунду словно осветило дневное солнце. Затем налетела взрывная волна, зазвенели разбитые стекла. Сэнди и доктор Штайнгрумер вздрогнули, а у Люси вырвался вскрик.

А потом раздался телефонный звонок, заглушив все еще слышавшийся вдалеке рокот бомбардировщика. Джон пошел к телефону, а все остальные подбежали к окну.

Разговор был коротким, и звонивший сразу же отключился. Джон медленно повесил трубку и попытался вникнуть в смысл происходящего. В общем-то, понять его было нетрудно, но он никак не укладывался в голове. Напрашивающийся вывод не радовал. Оборвав свою мысль, Джон крикнул:

— Сэнди, это тебя. Не представились, только спросили, здесь ты или нет. Я ответил, мне сказали: «На базу по тревоге, срочно!» – и повесили трубку.

Все понимали, что это значит. Сэнди был пилотом национальной гвардии. Когда он схватил куртку и выбежал за дверь, всем стало ясно: это не учебная тревога, не маневры. Только после того, как захлопнулась дверь, Джон сообразил, что зря не посоветовал ему быть осторожнее. Грохот доносился как раз со стороны аэродрома.

— Радио, – сказал доктор Штайнгрумер. – Нужно узнать, что происходит.

Он включил приемник, покрутил ручку настройки. Слышались только шум несущих волн и помехи.

— Сломалось, – произнесла Люси без уверенности.

Джон высказал вслух то, о чем со страхом думали все:

— Приемник в порядке, дело наверняка в радиостанциях – ни одна не работает. Похоже, это война. Стрельба на аэродроме, национальная гвардия поднята по тревоге, радио… По–моему, это единственно возможное объяснение.

В его голосе не слышалось волнения – просто мрачная констатация факта. Речь человека, не понаслышке знающего, что такое война и смерть.

— Это… русские? – Голос у Люси был тихий, но в нем звучал страх.

Джон только пожал плечами и повернулся к окну. Грохот не умолкал, красное пламя освещало горизонт. Все смотрели на улицу – на заснеженный университетский двор и дальше, на Байпорт, этот тихий уголок Новой Англии, и пытались совместить идиллическую картину с войной и взрывами. Происходившее казалось невозможным. Бомбы уже не ложились поблизости, и нельзя было определить, куда же попала та, первая.

Издалека доносились крики, слышался рев заводившегося двигателя и шум отъезжавшего автомобиля. Никто не замечал, как задувает в окно январская стужа. Зачарованное молчание прервал доктор Штайнгрумер. Он прикрыл глаза рукой и повернулся к телефону. Пощелкал с минуту кнопками и аккуратно повесил трубку.

— Гудка нет, телефон уже не работает. Давайте закроем чем-нибудь окно, а то холодно.

Они работали быстро, радуясь, что нашлось занятие, а закончив, повернулись к Джону в ожидании указаний. Он не удивился. Доктор Штайнгрумер – физик, профессор, и это его лаборатория, однако сейчас и он, и его ассистентка Люси Каваи ждут помощи от бывалого человека. Сейчас они видят перед собой не студента последнего курса, а фронтовика, пехотинца. Мигом вспомнили и про его военный опыт, и про то, что когда-то прочитали о нем в газетах. Криво усмехаясь, он подумал: надо же, одна бомба, и бывший сержант американской армии уже главнее знаменитого профессора. Но утешить коллег нечем, и нельзя ничего предпринять, пока не выяснится, что происходит. Эксперимент не закончен… можно продолжить работу, пока не поступят какие-нибудь новости.

— Хорошая мысль, – согласился с ним Штайнгрумер и повернулся к пульту управления.

Люси и Джон последовали его примеру, возвратясь на свои места. Контрольные параметры были уже рассчитаны и введены. Джон вынул из картонной фабричной упаковки новую пробирку и положил на бакелитовую пластину в центре аппарата. Он дал знак доктору Штайнгрумеру, и тот щелкнул переключателем, запустив финальную стадию эксперимента. Стрелки приборов качнулись, а через пять секунд, когда поступление энергии автоматически прекратилось, они вернулись в исходное положение.

О том, что аппарат работает, говорило лишь негромкое гудение окружавшей пластину спирали. Ученые по опыту знали, что с бакелитовой пластиной ничего заметного не произойдет: не будет ни излучения, ни заряда, который могут обнаружить многочисленные приборы. А вот с пробиркой кое-что произошло. Только что она была целой, а теперь на пластине лежит сотня осколков. Ни звона разбитого стекла, ни иного звука. Лишь беззвучный переход из одного состояния в другое.

— Тип реакции – «В», – сказал Джон. – Это редкость. Почти триста тестов на шести тысячах ампер, и «В» всего три раза.

Он записал результат в журнал и аккуратно ссыпал стеклянные осколки в конверт для дальнейшего исследования. Аппарат подготовили к следующему тесту, и Джон достал из коробки новую пробирку. Работая машинально, он думал, и думал напряженно. Взрывы за окном были забыты, но память о них осталась.

Вот уже неделю мысль крутилась в голове, скользила по самому краю сознания, а он все отмахивался, уж очень неправдоподобной она казалась. Будь она верной, еще раньше возникла бы у профессора Штайнгрумера, ведь машина – его изобретение. Но теперь кое-что изменилось. Сложилась чрезвычайная ситуация – и все сразу увидели в Джоне лидера. Он по–прежнему с почтением относился к начальнику, однако благоговейного трепета поубавилось. Может быть, его версия – полная чепуха, и тем не менее он выскажется.

Со следующими двумя пробирками ничего не случилось, и он дважды написал в журнале букву «A». Четвертая пробирка после включения тока исчезла бесследно – он поставил «Б». С каждым проведенным тестом его решимость крепла. Когда закончили серию экспериментов и отключили питание, он заговорил:

— Доктор, что же все-таки, по–вашему, происходит с этими пробирками?

Штайнгрумер поднял глаза и заморгал – он заносил результаты сегодняшней серии опытов в сводную таблицу. Немного подумав, ответил:

— У меня нет позитивной теории относительно этих явлений, однако одна–две гипотезы имеются. Возможно, все дело в пространственной ориентации – вы же помните изначальную теорию, на основе которой была сконструирована машина?

Джон улыбнулся:

— Я помню расчеты, хотя и не могу сказать, что до конца в них разобрался. Проще говоря, вы, насколько я понимаю, пытались связать длительность и непрерывность в объединенную функцию магнетизма и гравитации. Поле, генерируемое машиной, должно было, по вашим расчетам, изменить силу притяжения для объектов эксперимента. Однако ни масса пробирки, ни свойства магнитного поля не изменились – и все же что-то произошло.

Штайнгрумер нахмурился, глядя на свои цифры:

— Это верно, однако…

— Позвольте мне закончить, доктор: идея настолько дикая, что лучше уж сразу высказать ее до конца. Длительность – это ведь не что иное, как время. Если вы не изменили ни массу объекта, ни параметры магнитного поля, так, может быть… может быть, вы изменили время для этих пробирок!

Люси засмеялась и тут же осеклась. Когда заговорила, в голосе звучало замешательство:

— Ты хочешь сказать, что это… машина времени?

Джон не успел ответить – за дверью раздались тяжелые шаркающие шаги. Она с грохотом распахнулась. В проеме, прислонившись к косяку, стоял Сэнди Льюис. Пальто у него было грязное, разорванное, с левого рукава капала кровь. Он был до крайности взволнован, на бледном лице резко выделялись черные полосы грязи. Говорил он так сбивчиво, что коллеги еле разобрали слова:

— Убиты… Все убиты.

Джон быстро разорвал пропитанный кровью рукав. Рана выше локтя – похоже, от пули – была на вид не опасной. Сэнди просто ослаб от потери крови. В аптечке нашлись бинты и сульфамид, и Джон наложил повязку.

На бунзеновской горелке закипел кофейник. Люси, не дожидаясь просьбы, наполнила чашку и добавила щедрую порцию хлебного спирта. Все подождали, пока Сэнди выпьет кофе и с его лица хоть отчасти сойдет ужас, и только потом приступили к расспросам.

— Что было на аэродроме?

Несколько секунд Сэнди не отвечал Джону, лишь беззвучно раскрывал рот. Но стоило выговорить первые слова, как другие хлынули неудержимым потоком.

— Мой мотоцикл стоял сразу за дверью, ну, я его завел и поехал к аэродрому. Я давно решил, что в экстренном случае через главные ворота не поеду, отсюда можно срезать почти две мили. Не сомневался, что на мотоцикле через колючую проволоку прорвусь – там всего-то три ряда. Ну, я так и сделал, а на стрельбу особого внимания не обращал – на этих объездных дорогах не до того, особенно когда еще и снегом засыпало. Через ограждение я довольно легко проскочил и рванул к аэродрому. На взлетке виднелось что-то черное, я остановился и пригляделся – там был сгоревший джип, а в нем два убитых летчика. Тогда-то я и заметил кругом воронки от бомб и другие следы боя. Решил, что лучше бросить мотоцикл и идти пешком, – я же понятия не имел, что меня там ждет.

На самолетной стоянке было довольно тихо, а возле казарм и у главных ворот все время трещали выстрелы. Я заглянул во второй ангар и чуть не потерял сознание. Там были летчики, все, кого я знал, и еще много из запаса. Они были мертвы – все до одного. Как будто их согнали в ангар и расстреляли из пулеметов. Это ужасно.

И тогда я решил узнать, что происходит. Приблизился к воротам, насколько смог, и понял, как же мне повезло, что я не приехал на аэродром обычным путем. В будке КПП стоял пулемет, и еще один за углом контрольно–диспетчерской вышки. Машину пропускают, и она попадает под кинжальный огонь сразу двух пулеметов. У тех, кто прибыл по тревоге, не было шансов спастись.

— Кто стрелял, Сэнди? – не мог не спросить Джон.

— Я тогда еще не знал кто… Потом выяснил, когда вернулся к взлетной полосе. Там стояли четыре больших корабля, а пятый сел на моих глазах. Должно быть, кто-то меня заметил, открыли огонь – тогда-то в руку и попало. Я добежал до своего мотоцикла и вернулся сюда.

Эти корабли, что я видел, – именно корабли, без крыльев, без винтов, и тот, последний, опускался вертикально. Можете думать, что я умом тронулся, но сегодня столько всего бредового творится… Эти корабли, по–моему, не просто из другой страны, – похоже, началось инопланетное вторжение.

Тут все заговорили разом, и через несколько минут Джон понял: если он хочет еще что-то выяснить, делать это придется самому. Но сначала нужно проследить, чтобы здесь все было организовано должным образом. Натягивая пальто, он сказал доктору Штайнгрумеру, куда направляется.

Его подозрения оправдались: кто-то уже открыл административное здание, и студенты с разных факультетов толпились вокруг, оживленно переговариваясь. Похоже, они совершенно не понимали, что происходит, и когда Джон забрался на стол и заговорил, все охотно умолкли.

От услышанного они оторопели, но поверили. Может быть, студенты и сомневались в нашествии инопланетян, но ведь и сам он сомневался. Однако что-то ведь произошло из ряда вон выходящее, и пока не поступило никаких официальных распоряжений, нужно принять меры самозащиты. Джон и глазом не успел моргнуть, как взял на себя командование командир и приступил к планированию обороны.

На складе службы подготовки офицеров резерва хранилось оружие и немного боеприпасов. Он сбил молотком замок и проследил, чтобы оружие досталось тем, кто умел с ним обращаться. Это были старые винтовки калибра 7,62, магазинные, но с ручной перезарядкой. Одну Джон взял себе и прихватил ремень с полными подсумками.

В здании лаборатории есть собственная электростанция, а значит, разумнее всего именно там оборудовать опорный пункт. Город еще не обесточен, но это может случиться в любую минуту. Джон разместил часовых и наблюдателей, а оставшихся вооруженных студентов увел в здание лаборатории. Весьма странное подразделение хрустело свежевыпавшим снегом: студенты в джинсах и блейзерах, но с винтовками наперевес. Почти все тревожно поглядывали в сторону аэродрома. Стрельба смолкла, но еще полыхало зарево. Разговоров было почти не слышно.

Обеспечив охрану здания, Джон спустился на первый этаж, в физическую лабораторию. Доктор Штайнгрумер сидел и писал какие-то уравнения, он даже не заметил вошедшего. От стола, за которым стояла Люси Каваи, шел запах припоя – она возилась с какими-то деталями. При появлении Джона ее сосредоточенно нахмуренное лицо разгладилось.

— Я сейчас присоединю к приемнику усилитель и поймаю что-нибудь на коротких волнах. Коммерческие радиостанции не работают, но радиолюбители держатся на батарейках. Может, удастся узнать, что происходит в других местах.

Джон долго боролся со своими чувствами к этой девочке, наполовину гавайке, наполовину японке, но в конце концов понял, что эту битву ему не выиграть. Ну как устоять перед таким сочетанием – ум физика и великолепная фигура? Ему до сих пор казалось чудом, что она ответила ему взаимностью.

— Люси, это самая лучшая мысль за весь вечер. Может, что и получится. А я пока съезжу в город и попробую разведать обстановку. Постараюсь не задерживаться.

В ее глазах мелькнул испуг, но она ничего не сказала. Они поцеловались на прощание, и Люси немного задержала его в объятиях. Сэнди оставил ключи в замке зажигания, и Джон решил воспользоваться его мотоциклом. Люси постояла, прислушиваясь к удаляющемуся реву двигателя, и вернулась к своей работе.

Когда Джон был уже на полпути к городу, погасли все фонари. Он тоже погасил фару. Ночь была лунная, и свет отражался от снега – достаточно, чтобы разглядеть дорогу. Когда Джон сворачивал с шоссе, кто-то выстрелил в его сторону, но промахнулся, и он не стал выяснять, кто это, лишь прибавил газу.

Добравшись до делового района, он свернул в узкий переулок и заглушил двигатель. Людей на улицах хватало, но они были мертвы. Почти все на вид гражданские. Он снял винтовку с плеча и проверил, вставлена ли обойма. Дослал пулю в патронник и сдвинул предохранитель.

Он будто снова очутился в Италии. Такие же темные улицы, скорчившиеся тела в лунном свете. Шел от дома к дому, беззвучно, осторожно – этот опыт настолько въелся в него, что уже никогда не будет забыт. Джон, он же Джино Барони, мальчишка с нью–йоркских улиц, вернулся в родную Италию, где бушевала война. А сейчас, в Штатах, ему снова пригодится все то, чему научили бесконечные бои и походы в составе пятой армии.

Мимо проехал автомобиль с выключенными фарами, почти неслышно – звук тонул в снегу. Когда он свернул за угол, Джон вжался в землю за открытой верандой и прицелился в водителя. Машина медленно удалилась, Джон не нажал на спуск. Не разглядеть было, кто – или что – сидит за рулем. Остаток пути до полицейского управления он проделал ползком.

Там он сразу понял, что имел в виду Сэнди, когда рассказывал об аэродроме. Люди в полицейской форме стояли в строю, наверное, по стойке «смирно», когда их скосили пулеметные очереди. Кирпичная стена здания вся выщерблена, кровь залила тротуар. Мало кто успел схватиться за пистолет.

Он снова на войне – то же чувство оцепенения и одновременно полная ясность сознания. Дверь здания медленно открылась, он отступил назад и укрылся в тени.

На крыльцо вышел начальник городской полиции, а с ним по бокам два… существа. В лунном свете трудно было разглядеть их во всех подробностях, но Джон был этому даже рад. Ростом с человека, они передвигались на двух ногах. На этом сходство заканчивалось. Головы были шишковатые и шипастые, больше похожие на рачьи, чем на человеческие. Гладкие, светло–зеленые, твердые на вид.

Эти трое дошли до тротуара и повернулись спиной к Джону раньше, чем он смог выйти из оцепенения. Он шагнул из тени на свет и рефлекторно вскинул винтовку – так человек давит каблуком паука. Когда второй «рак» упал вслед за первым, Джон опустил оружие и вгляделся в сраженных его пулями существ. Они не пытались отползти, из ран вытекала какая-то жидкость, оставляя пятна на снегу. Начальник полиции, Фостер, стоял неподвижно, похоже, он был в шоке. Джон схватил его за руку.

— Они убиты, шеф, вам больше ничто не угрожает – если мы успеем убраться отсюда, пока другие не появились.

Не выпуская руки Фостера, он пнул в голову одного из пришельцев – твердый экзоскелет. Полицейский вырвал руку и схватился за револьвер. Пуля просвистела у Джона над головой, выстрел оглушил его. Второй раз Фостер выстрелить не успел – получив свинец в грудь, он рухнул на тротуар.

Изумленно глядя на него, Джон наконец осознал: нашлись, оказывается, предатели человеческого рода. Фостер не был пленником пришельцев, он действовал заодно с ними. В здании полицейского управления затопали бегущие ноги, и Джон едва успел затащить Фостера за угол. Тот был без сознания, но еще жив. Он тяжело дышал, на губах пузырилась кровавая пена. Может дать ценные сведения, если только удастся доставить его в кампус живым.

Выбиваясь из сил, Джон оттащил этого бугая за три квартала и спрятал за колонкой стоявшей на отшибе автозаправки. Через десять минут вернулся с мотоциклом и взгромоздил начальника полиции на заднее сиденье. Ехать с таким грузом нелегко; пришлось положить руки Фостера себе на плечи и держать их одной рукой.

Никто не пытался его остановить, и под обстрел он больше не попадал. Выехав на шоссе, быстро добрался до кампуса, обогнул университет, убеждаясь, что нет слежки. Когда остановился у лаборатории, Фостер был уже мертв.

Двое студентов помогли втащить тело в физическую лабораторию, где Штайнгрумер и Люси с тревогой уставились на окровавленный труп. Джон ногой перевернул мертвеца, чтобы погасшие глаза смотрели в потолок, и рассказал обо всем увиденном в городе. Пока он говорил, доктор Штайнгрумер все разглядывал покойника, а затем вдруг наклонился и ткнул карандашом в пулевую рану.

— Джон, у вас есть какие-нибудь соображения?

Он раздвинул края раны острием карандаша, и Джон заглянул в кровавое отверстие. Пуля перебила ребро и ушла дальше. Сломы блестели – ребро было металлическое.

Макдоналд, второкурсник с медицинского факультета, вызвался сделать вскрытие. Он разрезал труп быстрыми движениями скальпеля. Результаты оказались такими, что наблюдавшие не сразу поверили своим глазам. Они узнали, что начальник полиции Фостер не человек и человеком никогда не был. Кожа, мышечные ткани, вены походили на человеческие, но и только. Все кости были явно искусственного происхождения, сделаны из прочного цветного металла. На некоторых даже выбито что-то вроде серийного номера. Внутренности, например содержимое грудной клетки, не поддавались описанию. Некоторые органы показались Макдоналду смутно знакомыми, большинство же совершенно ни на что не похожи. Джон смотрел с отвращением, сколько мог выдержать, а затем отвернулся. Он устало опустился на стул в кабинете администрации, и Люси принесла ему кофе.

Через несколько минут к ним присоединился доктор Штайнгрумер. За окнами едва брезжил серый зимний рассвет.

Люси заговорила первой:

— Должно быть, это происходит по всей стране, а может, и по всему миру. Радиолюбители, каких мне удалось поймать, повторяют одно и то же, даже тот англичанин. Молниеносные беспощадные атаки, все военные и полицейские уничтожены в первые же часы. Кое-кто упомянул о предателях, а один сказал, что видел, как взорвали местную радиостанцию. Парень из Мэриленда утверждал, что на Вашингтон сбросили атомную бомбу. Потом он замолчал, и мне больше не удалось его поймать. И так почти со всеми. Сначала все говорили наперебой, влезали на чужие частоты, а потом один за другим затихли. Когда я последний раз слушала, в эфире было несколько человек.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, – сказал Джон. – Это вторжение, и похоже, тщательно спланированное. А еще похоже, что победа будет за ними. Пришельцы, кем бы или чем бы они ни были, безжалостны, как дикие звери, – только они возвели свою жестокость, в ранг науки. Создали здесь, на Земле, пятую колонну – шпионов вроде начальника полиции. Должно быть, в биотехнологиях они опередили нас на несколько веков. Не удивлюсь, если они способны подвергнуть любого представителя своего вида каким угодно физическим изменениям без вреда для пациента. Чтобы получить такое существо, как Фостер, нужно было удалить кожный покров вместе с экзоскелетом, а затем поместить в тело искусственные кости. Мускулы тоже не свои, кожа искусственная – с ним проделали тысячи манипуляций, каких нам даже и не вообразить. Гигантская работа – и все ради того, чтобы внедрить горстку предателей… если только таких агентов не девяносто пять процентов среди пришельцев.

Коллеги смотрели на Джона широко раскрытыми глазами, с трудом понимая, о чем идет речь. А тот взволнованно развивал свою мысль:

— Если разобраться, все очень даже просто. По этой пятой колонне видно, как далеко они опередили нас в биотехнологиях. Однако тот факт, что для упреждающего удара пришельцы использовали наше оружие, позволяет предположить, что в физике они несильны. Возможно, и космические корабли украли у какой-нибудь технически более развитой цивилизации. И план вторжения разработали таким образом, чтобы не пришлось полагаться на свои собственные ресурсы.

Сначала они создали агентов и тайно отправили их на Землю. Наших людей на ключевых постах убивали одного за другим и заменяли двойниками. Когда все агенты заняли свои места, началась открытая стадия вторжения. Что-то вроде дзюдо мирового масштаба – наша сила использована против нас же. Начальники небольших подразделений вызвали своих подчиненных и расстреляли – так было на аэродроме и возле управления полиции. Крупные воинские формирования и, вероятно, все мировые столицы взорваны нашими же водородными бомбами. Связь полностью разрушена, даже радиолюбителей разыскивают по одному и ликвидируют. После того как пятая колонна выполнила свою задачу, на Землю садятся корабли, и теперь уже регулярные войска пришельцев зачищают территорию.

Осуществляя вторжение минимальными силами и средствами, они не могут брать пленных, поэтому каждый, кто окажет сопротивление, будет уничтожен. Вооруженные силы Земли, оставшись без связи, разрозненны и неуправляемы. Нас разобьют поодиночке, и тогда пришельцы победят.

Пока Джон говорил, лицо у Люси становилось все бледнее. Она еле слышно прошептала:

— Что же мы можем сделать… Есть хоть какая-то надежда?

— Как знать. Возможно, план не везде сработал безупречно и пришельцам где-то еще противостоят крупные воинские части. Ну и самоорганизовавшиеся отряды вроде нас. Даже если враги сумели уничтожить почти всю армию, они наверняка столкнутся с партизанской войной. Мы еще не проиграли.

Слова Джона до некоторой степени успокоили слушавших. Но не его самого. Он видел, что сделали пришельцы с городком, – если по всему миру творится такое… Усилием воли заставил себя не думать об этом. Сейчас можно только сражаться и надеяться на лучшее.

Доктор Штайнгрумер снова погрузился в свой особый мир, перебирая разбросанные по всему столу записи. Ему было, пожалуй, легче всех. Джон пошел проверять караулы, а Люси стала мыть чашки после кофе.

Вернувшись, Джон нашел обоих в главной лаборатории; там ощущалась атмосфера сдержанного воодушевления. Завидев его в дверях, Штайнгрумер замахал ему как сумасшедший.

— Ваша идея, Джон, великолепна! Я проверил расчеты, и тут может быть только одно объяснение: наш аппарат – это временной линейный ретранслятор, первый в мире…

— Как вы сказали? – Джон не поспевал за развитием событий – мало ему вторжения пришельцев, теперь еще и эпохальное открытие.

— Временной линейный ретранслятор – если моя теория верна, этот термин значительно точнее, чем «машина времени». По временной оси, или непрерывности, пробирки вернулись в прошлое и там замкнули эту ось в кольцо, соединив саму с собой. И с того момента уже единая временная ось продолжается до настоящего времени.

Джон тоже почувствовал радостное возбуждение. На какой-то миг пришельцы были забыты.

— Пока что я слежу за вашей мыслью, док, но как это объясняет разбитые и исчезнувшие пробирки?

— Очень просто. Если вы просмотрите записи, то увидите: чем мощнее ток мы подавали, тем больше было реакций типа «Б» и «В». Давайте предположим на минуту, что чем выше мощность, тем дальше возвращение в прошлое. Чем дальше в прошлое уйдет пробирка, прежде чем соединится с собственной временной осью, тем выше вероятность, что с ней что-то произойдет до тех пор, пока она не вернется в настоящее. Теория о бесконечном количестве параллельных вселенных безусловно верна. Когда мы отправляем эти пробирки в прошлое, они все целые. Очевидно, в большинстве случаев объекты остаются на главной временной оси. Они сливаются с самими собой, какими были раньше, и движутся по временной оси до того момента, когда мы достаем их из коробки и помещаем в машину. Другие пробирки попадают на временной перекресток и начинают двигаться к иному будущему – вероятно, мы сами в какой-то мере создаем этот перекресток своими экспериментами. Некоторые пробирки случайно разбиваются в ходе опыта – это те, что возвращаются к нам в виде осколков. Другие тоже разбиваются или просто выпадают из поля машины – они перемещаются в параллельное будущее и уже не возвращаются на ту временную ось, что ведет в настоящее. Для нас они просто исчезают.

Штайнгрумер продолжал развивать свою теорию, пустившись в какие-то чудовищно сложные математические расчеты, но Джон уже не слушал. Он обдумывал собственную версию, ту, на которую его натолкнули события этой ночи, – и у него зарождалась надежда.

— Профессор, – произнес Джон, – а животное, достаточно крупное, можно отправить в прошлое с помощью этой машины?

Профессор осекся посреди своего уравнения и ответил не сразу.

— Разумеется, хотя только экспериментальным путем можно выяснить, не погибнет ли животное в процессе.

Не успел он договорить, как Джон исчез за дверью. Но тотчас вернулся из биологической лаборатории, неся клетку с белой мышью.

— Давайте проверим.

Мышь привязали к подставке нейлоновым кордом и включили машину на минимальную мощность. В самом начале силуэт мыши на мгновение размылся, но больше ничего не изменилось. Мышь сидела у Джона на ладони и чистила усики, пока он излагал заключительную, логически обоснованную часть своей теории.

— Если мышь не погибла во время эксперимента, есть вероятность, что и человек не погибнет. И если кто-то вернется в нужное время – и если теория параллельных реальностей верна, – это нашествие на Землю можно остановить еще до его начала.

Прошла минута, пока эта мысль доходила до сознания остальных, а затем они заговорили разом. Все сводилось к одному: идея потрясающая, но надо проверить.

Профессор Штайнгрумер занялся расчетами для новой большой машины, а Джон пошел собирать инженеров и физиков.

Когда им объяснили принцип действия машины и теорию Джона, сковавшее всех отчаяние сменилось воодушевлением. В другое время они, может быть, и отмахнулись бы от столь фантастической мысли, но сейчас готовы были ухватиться за любую, пусть самую тонкую соломинку, лишь бы прекратился кошмарный сон наяву. Они заходили в лабораторию по несколько человек, студенты вперемешку с преподавателями, и наблюдали за демонстрацией опыта. Уходили, согретые надеждой, словно богомольцы, которым довелось увидеть святого чудотворца.

Двое суток ушло на подготовку большой машины к первому эксперименту – сорок восемь часов напряженной работы и кровопролитных боев. Возле кампуса вспыхивали перестрелки, когда малочисленные патрули противника пытались приблизиться к зданию. Четверо студентов были убиты, зато патологоанатомическая лаборатория получила еще два трупа пришельцев для исследований. Потом наступило затишье. Все понимали: когда дойдет до настоящего штурма, против них бросят непобедимую огневую мощь. Где-то еще держатся и другие группы сопротивления – слышна непрекращающаяся канонада, – а когда их уничтожат, у неприятеля дойдут руки и до университетского городка.

На второй день, перед самым рассветом, устроили вылазку в Байпорт. Необходимое оборудование было похищено со склада электроники и доставлено в университет грузовиком. При этом погибли девять студентов и преподаватель немецкого языка.

На минимальной мощности машина работала безупречно – и мыши, и кролики возвращались живыми, хотя один кролик где-то расцарапал в кровь ухо. Это происшествие не сочли серьезным, и машина была перенастроена для эксперимента с человеком. Джон требовал, чтобы эксперимент провели на нем, и не принимал никаких возражений, пока ему не доказали, что в управлении наспех собранным аппаратом без него не обойтись. Для опыта выбрали крепкого студента, капитана футбольной команды.

Он уселся на пластину и улыбнулся, когда нажали кнопку. На долю секунды его фигура потеряла четкость очертаний, и ничего не изменилось, если не считать того, что он уже не улыбался.

— Что там было? Что ты помнишь?

— Где – там? Я все жду, когда вы нажмете кнопку и сделаете меня бессмертным!

В комнате воцарилось молчание, которое прервал мрачный голос профессора Штайнгрумера.

— Я боялся, что так и будет… но не хотел говорить, пока не убедился окончательно. Объект не просто переносится в прошлое, а погружается в него. Физических изменений с ним не происходит, иначе мы могли бы их наблюдать. Изменений психического характера, к сожалению, тоже не видно. Все мысли и воспоминания стираются во время перехода.

Это конец. Все жертвы были напрасными. Гнетущая атмосфера отчаяния почти физически ощущалась в комнате. Люси смотрела на Джона, ломая голову, чем ему помочь. На его лице было то же подавленное, несчастное выражение, что и у всех остальных, но как только девушка поймала его взгляд, что-то явственно изменилось.

На секунду этот взгляд стал рассеянным. Люси шагнула к Джону – и его лицо озарилось радостным удивлением. Не успела девушка ничего сказать, как он вскочил на ноги, и все посмотрели на него.

— Постойте-ка… машина работает! – Не дожидаясь вопросов, он торопливо заговорил: – Я только что это сделал – вернулся из будущего! – Он взглянул на часы. – Через каких-нибудь шестьдесят пять минут я войду в машину и возвращусь в эту минуту. Но сначала нужно, чтобы сюда пришел доктор Шлиммер из психологической лаборатории – он сейчас в карауле у главного входа.

По настоянию Джона кто-то побежал за доктором Шлиммером, а сам он объяснил, что будет дальше.

— Когда сознание путешественника во времени уходит в прошлое, оно смешивается с тем, что существовало тогда, и перекрывается им. Инерция времени, так вы это называете, док… или будете называть… прошу простить, если я перепутал времена глагола. Сознание, принадлежащее будущему, подавлено, но не уничтожено. Очевидно, оно продолжает существовать где-то в глубине подсознания. Воспоминания можно восстановить с помощью гипнотического внушения. Именно это сделал Шлиммер… и сделает снова. Он применил глубокий гипноз, чтобы моя память проснулась, реагируя на определенный стимул. В качестве стимула он использовал Люси – как только я увидел ее, кладовая открылась!

В комнату поспешно вошел доктор Шлиммер, а когда понял, что от него требуется, послал студента за оборудованием, которое использовал в сеансах гипноза. Именно он первым заметил парадокс.

— Джон, вы только что вернулись из будущего и теперь объясняете, что нужно сделать, чтобы вы могли снова отправиться в будущее. Но если бы вы нам не объяснили, то нипочем не сумели бы это сделать… Получается замкнутый круг. Где же у него начало?

Коллеги все еще пытались в этом разобраться, когда Джон вошел в глубокий транс и началось внушение – в тот самый миг, о котором Джон говорил час назад.

Пришельцы пошли на штурм через пять минут, как раз тогда, когда у людей забрезжила надежда на спасение. Сначала налетели самолеты – бомбы взрывались со всех сторон, – затем ударила артиллерия, пробив стену университета. Как и все атаки пришельцев, эта была внезапной и безжалостной, рассчитанной лишь на уничтожение.

Одна из первых бомб убила Люси – большой осколок вошел ей прямо в мозг. Джон держал ее на руках и почти не чувствовал, как доктор Штайнгрумер тащит его куда-то. Голос ученого звучал так тихо, будто преодолевал тысячу миль.

— Джон, еще не поздно. Мы все-таки можем победить их, и тогда она будет жить. Только скорее… скорее!

В этих словах был смысл, и Джон откликнулся на них. Пока Штайнгрумер настраивал машину на максимальную мощность, доктор Шлиммер снова погрузил Джона в транс и внушил ему сигнал, который должен будет восстановить его память.

Словно в тумане Джон, шатаясь, подошел к бакелитовой пластине. Все казалось каким-то нереальным, зыбким, – вот студенты пятятся в лабораторию, отстреливаются и падают. Вот Шлиммер берет винтовку убитого и сам тут же валится на труп, не успев выстрелить, и его седина окрашивается кровью.

Перехода он не почувствовал. Кровь и шум битвы пропали, как пропадают кадры с экрана, когда рвется пленка. Они мгновенно сменились привычной тишиной лаборатории. Джон стоял у рабочего стола, почему-то с необычайной ясностью ощущая в руке электронную лампу. Деревянные щиты, которыми были заколочены разбитые окна, исчезли, сквозь стекла лился солнечный свет. Люси помогала Штайнгрумеру настраивать какой-то прибор.

У него получилось – память вернулась вовремя. Должно быть, лампа в руке и есть тот стимул, который должен был пробудить воспоминания.

Это были ужасные воспоминания. Джона охватила на секунду слабость, когда он словно наяву увидел мертвую Люси и погибающих друзей, но тут же пришло понимание: в его силах это изменить. Лишь бы хватило времени. На столе перед ним лежала раскрытая газета, и он, бросив взгляд, отметил, что сегодня третье января.

Времени оставалось меньше, чем Джон рассчитывал. Нет и двух недель – вторжение инопланетян начнется шестнадцатого утром. Машина, включенная на максимальную мощность, перенесла его всего на тринадцать дней назад. Ну что ж, придется обойтись тем, что есть.

Несколько минут он раздумывал, не рассказать ли обо всем профессору и Люси, но решил, что не стоит. Убедить их в том, что скоро произойдет, почти невозможно, не следует и время терять. Надо справиться самому.

Никто не заметил, как он выскользнул из лаборатории и прошел в свою комнату. Там было тихо, можно посидеть с холодной бутылкой пива и хорошенько напрячь мозги. Через час был готов план. Совсем простой. Фронтовой опыт научил Джона: чем проще замысел, тем меньше вероятность, что он сорвется.

В короткой записке, адресованной Люси, он изложил «легенду»: заболел родственник в Бостоне, необходимо уехать на несколько дней. Бритва в кармане пальто – вот и весь багаж. Этажом ниже он задержался и постучал в дверь комнаты номер 121. Тишина. Быстро оглядевшись, Джон приналег плечом – маленький замок, конечно, не выдержал. Это была комната Билла Доранса, который совмещал учебу со службой в спецподразделении полиции и дежурил по вечерам. Джон отыскал в шкафу его револьвер тридцать восьмого калибра и сунул во внутренний карман. Свинство, конечно, по отношению к Биллу, но сейчас не до чистоплюйства, слишком многое поставлено на карту.

Через час, когда бостонский экспресс отъехал от станции, он сидел в первом вагоне и тщательно обдумывал свой план заново.

В региональном отделении ФБР с ним были очень вежливы, хоть он и отказался объяснить, что его сюда привело. Почти два часа ушло на то, чтобы пробиться к начальнику – ничего бы не получилось, если бы Джон не показал документы и не намекнул на секретную работу, которой занимается в университете. Со времен Хиросимы в ФБР чрезвычайно интересовались физикой.

Фамилия начальника была Грегг, и многие принимали его за бизнесмена, пока не замечали, что его внушительный вес – это на 90 процентов мускулы, а не жир, и не ощущали в его рукопожатии сдержанную силу. Он был вежлив, как и все в этой организации, хотя Джон явно оторвал его от важных дел.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Барони, и давайте попробуем разобраться с тем, что вас беспокоит.

Джон криво улыбнулся.

— Боюсь, это труднее, чем вы можете себе представить. – Он зажег сигарету и приступил к детально продуманному объяснению.

О машине времени упоминать не стал – это было ни к чему, да и слишком уж фантастично, чтобы вот так сразу переварить. В подобных случаях маленькая ложь лучше большой правды. Он рассказал Греггу о якобы подслушанном разговоре между начальником полиции Байпорта и офицером с военно–воздушной базы.

— Я не все слышал, но и из того, что разобрал, стало ясно, что они работают на какую-то иностранную державу. Начальник чем-то недоволен и вроде как не прочь выйти из дела, но у того, другого, похоже, есть чем его прижать. Уверен, если вы пригласите полицейского и допросите, он вам все расскажет. А если я буду при этом присутствовать, задам вопросы, от которых ему не отвертеться.

Джон понимал, что вся эта история отдает бредом сумасшедшего, но понимал и то, что просто так отмахнуться федералы не могут. Скорее всего, без лишнего шума вызовут начальника полиции для беседы. А после этого им определенно будет о чем подумать.

Единственная ошибка, которую допустил Грегг, – он не сообразил, что и в физическую лабораторию человек может попасть прямиком из пехоты. На долю секунды у него дрогнул взгляд, когда он вытаскивал револьвер из ящика стола. Пуля вошла ему в лоб и убила на месте.

С самого начала было ясно, что любой из больших начальников, с которыми собирается беседовать Джон, может оказаться пришельцем. Пришлось долго убеждать себя, что необходимо стрелять первым. Слишком многое зависит от Джона – значит он должен выжить, даже если по ошибке убьет невиновного.

Металлический блеск в пулевом отверстии сразу подтвердил, что ошибки не произошло.

Вторая дверь из кабинета вела в коридор. Не успев выйти, Джон услышал, как первая дверь у него за спиной распахнулась. Раздались крики, но пока он шел по коридору, не было признаков погони. Похоже, пришельцы захватили все отделение. Они не хотят поднимать шум, они хотят схватить Джона сами.

У себя в номере, в дешевом отеле, куда заселился несколько часов назад под чужим именем, Джон устало опустился на кровать. Теперь враги знают, кто он, и ищут. А ведь осталось всего двенадцать дней.

Следующий его шаг зависит от пришельцев. Если они сумели моментально заменить Грегга его копией, придется придумывать новый план. А пока ясности нет, остается только ждать.

Через два долгих дня и три бессонные ночи он нашел в газете долгожданную заметку: «Грегг Эфраим… скончался от сердечного приступа… поминальная часовня Андерссона». Ему необходим был труп пришельца в качестве доказательства, и теперь он знал, где его взять. Очевидно, враги не нашли замену Греггу, поэтому его загримировали и объявили, что он умер своей смертью.

Днем Джон поехал на автобусе в пригород и угнал там неприметный автомобиль. Медленно продвигаясь по городу, добрался до делового района в самый час пик. Пришлось трижды проехать мимо часовни Андерссона, прежде чем он заметил человека, которого искал, и остановил машину в некотором отдалении.

Джон был почти уверен, что никто не заметит его в пробке, и все же первые два часа держал руку на пистолете. Когда движение на улице стало поспокойнее, он вынул газету и сделал вид, что читает.

Он надеялся, что на этот раз сумел перехитрить врагов, – иначе ему конец. Пришельцы наверняка ждут, что он попытается захватить тело Грегга. Но есть шанс, что они не продумали свою партию на три хода вперед, в отличие от Джона.

Был уже десятый час, когда в похоронном бюро погасили свет; Джон успел промерзнуть до костей – мотор пришлось выключить, а без него не работает печка. Из здания вышли двое, поймали такси. Это явно не те, кто его интересует. Минут через десять вышел высокий мужчина, которого он уже видел сегодня, и запер за собой дверь. Джон осторожно повернул ключ в замке зажигания. Мужчина пошел вперед, и когда он свернул за угол, автомобиль Джона находился футах в двадцати.

На улице было полно магазинов, но все они уже закрылись. А вот прохожие еще виднелись тут и там. И все же лучше места, пожалуй, не найти – если медлить, высокий может скрыться. Джон обогнал его, проехал вперед на несколько сот футов и остановился у тротуара. Он выключил фары, но мотор глушить не стал.

Джон не спускал глаз с высокого. Как только тот поравнялся с автомобилем, открылась дверца. Высокий резко остановился, вытаращив глаза от удивления. Хотел что-то сказать, но его опередил выстрел револьвера. Смерть наступила мгновенно – пуля вошла прямо в мозг.

Всего несколько секунд понадобилось на то, чтобы затащить труп на заднее сиденье и отъехать. Никто не пытался остановить Джона, да никто, кажется, и не понял, что произошло. Тот… или то, что лежало на заднем сиденье, было мертво. Вскрытие в университете показало, что мозг пришельца расположен в черепной коробке, как и у homo sapiens.

Через два квартала Джон остановился и посветил фонариком в отверстие от пули. Да, металл – значит план сработал. На поминальной церемонии этот парень вел себя как распорядитель, нетрудно было заподозрить, что это пришелец – его прислали сюда, чтобы было кому позаботиться о мертвых инопланетянах.

Через два часа Джон угнал другую машину. На рассвете он уже ехал в пригород Вашингтона с трупом в багажнике.

До вторжения оставалось восемь дней.

Следующий шаг обещал быть трудным. Надо поговорить с кем-нибудь облеченным властью, – но как узнать наверняка, что это не чужак? Тот факт, что на Капитолий собирались сбросить атомную бомбу, давал надежду, что враги не захватили его полностью под свой контроль. Но совсем без них там вряд ли обошлось.

Наконец он остановился на государственном департаменте – это единственное учреждение в правительстве, которое, по идее, должно быть почти свободно от пришельцев. Они наверняка засели в армии и структурах правопорядка, но зачем им агенты в госдепе? И проверить эту версию будет несложно.

Он оставил машину на стоянке и сделал список подходящих людей – просто списал имена руководителей отделов с доски, висевшей в вестибюле департамента. Найдя в телефонной книге их адреса, почти весь день объезжал их.

Лучше всех подходил Мартин Оливер.

Он жил в Александрии, в фешенебельном многоквартирном доме, будучи холостяком, если судить по размерам квартиры. А главное, в доме не было швейцара, но был автоматический лифт.

Как только стемнело, Джон припарковался на другой стороне улицы. Он не обращал внимания на входивших в дверь – все равно ведь не знает, как Оливер выглядит. Вместо этого он следил за окнами квартиры. Старался не уснуть, но в какой-то момент почувствовал, что это выше его сил. Было чуть больше десяти часов, когда он очнулся от дремоты и увидел, что в окнах горит свет.

Подождав, пока улица опустеет, он поставил машину напротив входа и заглянул в вестибюль. Там расхаживал взад–вперед человек в смокинге. Так он ходил чуть ли не полчаса, и Джон уже готов был пристрелить его, но тут появилась женщина, и оба сели в такси. Быстро оглядевшись, Джон взвалил на плечо тело пришельца и втащил его в здание. Лифт еще стоял на первом этаже, Джон вошел и нажал на восьмерку. Двери закрылись, и он тяжело перевел дыхание.

На восьмом этаже не было ни души. Он подтащил тело к двери Оливера и уложил на пол. Звонок отозвался вдалеке еле слышной трелью.

Дверь открыл, должно быть, сам Мартин Оливер – невысокий, с моложавым лицом и седеющими волосами. Джон упер револьвер ему в живот и втолкнул его обратно в комнату, волоча за собой тело. В комнате сидел еще один человек, вынимал из портфеля бумаги, и на его лице отразился тот же ужас пополам с изумлением, что и у Оливера.

Придется разбираться с ними по очереди.

— Где кладовка? – спросил Джон.

Оливер слабо мотнул головой в сторону двери, и Джон втолкнул туда второго, держа обоих в поле зрения. Пока он придвигал к двери кладовой диван, к Оливеру вернулся голос.

— Что происходит, черт возьми? Кто вы такой?

— Сначала вопросы буду задавать я, – сказал Джон. – А потом, надеюсь, мы сможем побеседовать. Сядьте за стол, а лучше встаньте на колени.

Лицо Оливера покраснело от гнева, и он попытался возразить. Джон остановил его, махнув оружием в сторону трупа.

— Я его убил вот из этого револьвера, и то же будет с вами, если позволите себе хоть одно лишнее движение. А теперь – на колени.

Когда Оливер подчинился, Джон взял его руку и прижал к поверхности стола. Достал из кармана пачку бритвенных лезвий.

— Будет больно, – сказал он. – Но пулю схлопотать куда больнее. Так что терпите и не дергайтесь. Если окажется, что я неправ, с удовольствием извинюсь.

И он чиркнул бритвой по указательному пальцу. Оливер охнул от боли, когда Джон раздвинул края раны.

Ну, слава богу.

Блеснула белая кость, и тут же рана заполнилась кровью. Тяжелый удар в дверь за спиной напомнил Джону о втором пленнике.

— Кто это? – спросил он.

— Дрексель, мой помощник, – послышался неохотный ответ. – Пришел после работы, чтобы закончить кое–какие дела…

— Выпустите его, посмотрим, как он выдержит проверку.

Трясущийся Дрексель испытание не прошел. Он попытался схватить Джона, как только тот разрезал ему палец, и этого, да еще блеснувшего на миг желтого металла, было достаточно. Пуля разворотила ему лицо, и теперь в комнате было уже два мертвых пришельца.

На то, чтобы объясниться с Оливером, ушел почти час. Он отказывался верить, пока Джон не втащил тело Дрекселя в ванну и не произвел небольшую хирургическую операцию. Когда у Оливера прекратилась рвота, до него начало доходить. Даже если возвращались сомнения, они исчезали, стоило лишь взглянуть на Дрекселя.

Через три часа двое джентльменов нанесли неотложный визит министру иностранных дел и наставили на него револьвер. Когда вспышка гнева прошла и палец был перевязан, Оливер приступил к объяснениям. Убедить министра было нелегко, но в конце концов он внял аргументам. Перед рассветом все трое прибыли в квартиру Оливера, сопровождаемые тремя охранниками с забинтованными пальцами и недоумевающими лицами.

Министр иностранных дел когда-то служил в армии, так что при виде Дрекселя его не вырвало. После этого убедить его было уже несложно. Пока они с Оливером обсуждали, к кому в первую очередь нагрянуть с проверкой, Джон уснул в кресле.

Это была самая кровавая из всех мировых войн в истории человечества, и она завершилась победой. Через три дня после начала операции «Зачистка» пришельцы догадались, что происходит, и начали сопротивляться. Вспыхивающие тут и там сражения были жестокими, но теперь враги не имели ни преимущества внезапности, ни поддержки из космоса. Очевидно, вторжение было назначено на шестнадцатое января, и космические корабли не могли прибыть раньше. А прибыв, не успели приземлиться – их почти все сожгли на подлете.

Победа была одержана – на этой Земле. Однако Джон не забыл другую Землю, оставшуюся в другом времени – ту, которая погибла, чтобы эта смогла выжить.

Когда в Ночь Победы они с Люси смотрели на ликующие толпы народа, Джон вспоминал Люси, умершую у него на руках. И от этого его радость была несколько меньше, чем у всего празднующего мира.

Пес и его мальчик
Перевод Геннадия Корчагина

— Мальчик, ко мне! – позвал пес.

Шумно дыша, мальчик подбежал, чтобы его погладили по голове.

— Хороший мальчик, – сказал пес. – Ты очень хороший мальчик.

Конечно, это был не совсем обычный мальчик, тут надо сразу внести полную ясность. С другой стороны, не был обычным и пес. Вот планета, та осталась прежней. То есть не совсем – никогда еще за все миллиарды лет своего существования она не была так дивно хороша. По ночам ярче светили звезды сквозь чистейшую атмосферу и, как встарь, был постоянно обращен к Земле покрытый шрамами лик старушки Луны.

Хотя сейчас стояла не ночь, а раннее утро – ясное, сухое и студеное, какое бывает только на высоком мексиканском плато, и только осенью, и только в ту счастливую эпоху, когда воздух так разительно не похож на прежний. Вроде он и горло дерет, но одновременно и лечит.

Над ручьем, что пересекал сад, поднимался легкий туман, размывал контуры цветов и глушил их яркие краски, – ни дать ни взять на них накинули тончайшую шелковую вуаль. В вышине хлопали крыльями две вороны, солнце играло на смоляных перьях, а далекую заснеженную вершину вулкана Попокатепетль оно заливало розоватым светом.

Жить в таком месте и в такое время – сплошное удовольствие. Пес и его мальчик наслаждались жизнью на всю катушку.

Пусть и незамысловатой была их игра, можно даже сказать примитивной, но оба ее обожали. Сегодня она требовала резвости – из дому друзья вышли спозаранку, по холодку. Мальчик сразу кинулся в декоративный сад и давай скакать через клумбы и куртины; то на ветке повиснет, то махнет с нее на узорчатую скамейку. Даже преодолел, вовсю дрожа и стуча зубами, мелкий пруд с перепуганным карпом.

Ну а пес широко зевнул, почесал ребра задней лапой с толстенными когтями и только после этого пустился по следу, с громким сопением и фырканьем ловя запах. Поймал – и инстинктивно рванул вперед с заливистым лаем гончей, и от этих грозных звуков панически забились в лесу сердца оленей. А мальчику хоть бы что, он рассмеялся и припустил быстрей.

Ох и веселой же была та охота! И непростой – мальчик ведь с каждым разом набирался опыта, он накопил десятки способов прятаться и путать след. А псу только того и надо – чем больше сюрпризов, тем интереснее ловить.

Однако не родилась еще на свет дичь, способная уйти от такого охотника. В должное время пес очутился у комля могучего дуба и огласил парк торжествующим лаем. Зашуршала листва, мальчик свесился с ветки и в следующий миг очутился на земле.

Не говоря ни слова, лишь шумно дыша, воротились они в дом, где уже поджидал завтрак. Пес прижал к земле громадной лапой кус холодной оленины и с наслаждением вонзил в него могучие зубы. Мальчик восхищался таким отменным аппетитом приятеля, сам же довольствовался фруктами и ломтиком сыра; мясо он ел нечасто.

Пока они завтракали, взошло солнце, рассеялся туман, – наступил новый чудесный день.

— А ну-ка, мальчик, – попросил пес, – поди сюда, спину почеши, между лопатками, ты знаешь, куда мне не дотянуться. Да–да, здесь, молодец… А–аххх…

— Ой, что это? – насторожился мальчик. – Надо же, блоха! Ты с противоблошиным мылом-то мылся хоть? С тем, что ветеринар прописал?

— Не знаю… Может, и мылся, не помню. Оно ж такое противное! Запах – просто кошмар. Ты-то не чуешь, а для собаки это сущая пытка.

— Ветеринар рассердится, как прознает.

— Меня это не беспокоит. – Пес зевнул, показав клыки длиной с руку мальчика.

Такого побеспокоишь – сам будешь не рад!

— Вот что, Бродяга, я сейчас уеду. – Пес редко звал мальчика по имени – только когда хотел дать распоряжение или высказать нечто не слишком приятное. – Главным в доме остается Сиссерекс, и ты должен его слушаться. Понятно?

— Да, Хозяин, – насупился мальчик.

Конечно, имя у пса было Хозяин. Так теперь звали каждого пса.

— И не смей дуться, тебе совершенно не идет. В прошлый раз, когда меня дома не было, тут, помнится, случилась небольшая неприятность с люстрой. Сиссерекс, надеюсь, высказал тебе все, что он об этом думает?

— Да буду я его слушаться, Хозяин. – Мальчик уже повеселел, он не умел грустить и хмуриться подолгу. – Но как же здорово она грохнулась, ой–ой–ой! Трах–бах–тарарах!

Оба долго смеялись над этим, каждый по–своему: мальчик хохотал, пес радостно выл. Неуклюже подняв лапищу, Хозяин погладил любимца по голове. Ну не мог он сердиться на Бродягу, даже когда тот, чересчур расшалившись, учинял погром в усадьбе.

— А ты надолго? – спросил мальчик, выковыривая ногтем яблочную кожицу из зубов.

— Да на денек – если повезет, обернусь к ужину. У Хозяина Куэрнаваки есть сука в течке, черно–белая, очень красивая, я ее видел. И вот теперь он меня пригласил.

— Зачем? – У мальчика от удивления брови полезли на лоб.

— Лучше бы тебе никогда об этом не узнать, – ответил пес, поддавшись вдруг какому-то сильному чувству; даже губы оттопырились в пугающей гримасе.

Мальчик озадаченно смотрел, как пес встряхивается всем телом и облизывает толстым черным языком губы, заставляя их расслабиться, обмякнуть.

— Мы ведь с тобой уже давно вместе, – решил сменить тему пес.

— Угу, много лет. Я не считал.

— А до скольки ты умеешь считать?

— До ста! И это без пальцев на руках и ногах.

— Ах ты, умница. Ну-ка, быстренько прикинь, сколько будет десять, десять, десять и пять.

— Э, погоди, мне время нужно. – Мальчик уставился на пальцы, тут же спохватился и спрятал руки за спиной, а затем оба рассмеялись. – Могу и не глядя. Это будет… Десять и десять… Это будет тридцать пять!

— И ты абсолютно прав! Молодец, за такой ответ получай конфету. Даже две возьми.

Мальчик цапнул угощение с блюда, без разрешения он никогда не брал лакомства. Оттопырились щеки, задвигалась челюсть – жуя, он жмурился от удовольствия.

— Да, тридцать пять лет. И славных лет. Ты лучший мальчик из всех, кого я знаю. Лучший из всех, кто у меня был.

— А у тебя были другие мальчики?

— Ну, возможно, – смутился пес – и давай выкусывать на бедре воображаемую блоху. – Сейчас уже трудно вспомнить. – Проникая сквозь мех, его голос звучал невнятно. – Ты ведь знаешь, у собак век куда длиннее, чем у мальчиков. Но сейчас мы об этом говорить не станем. Позови-ка Сиссерекса, передай, что у меня для него есть распоряжения.

Мальчик выскочил из комнаты, а пес доел последние крошки мяса и задумался о насущных делах. Эти завроиды такие тупицы, не разложишь все по полочкам, обязательно в твое отсутствие напортачат.

Приковылял, метя толстым хвостом по полу, Сиссерекс. Он был очень смышленым для завроида, за что и получил должность управляющего, но умный завроид – это на самом деле не бог весть что.

— Я уезжаю, но рассчитываю вернуться к ужину.

— Как ссскажешшшь, хозззяин.

Выслушивая инструкции, Сиссерекс кивал, при этом длинная челюсть всякий раз отпадала и подскакивала, желтые частые зубы обнажались на всю длину, тонкие восьмипалые руки нервно сплетались и расплетались, мигательные перепонки тоже ходили ходуном, – он боялся упустить хоть слово.

— Ты все запомнил?

— Безззусссловно, госссподин.

— Смотри у меня! А то вцеплюсь в чешуйчатую задницу и буду держать, пока пощады не запросишь.

— Это лишшшнее, хозззяин, я всссе сссделаю как надо.

— Вот то-то! Ступай, вели шоферу подавать машину. Мне пора.

Проводы были пышными – стараниями прислуги со всего имения, ну и, конечно же, мальчика. Они дружно выкатили из гаража массивный автомобиль любимого господина, вооружились тряпками и принялись надраивать и без того сияющее золото с блистающим хрусталем. Перед машиной чинно расхаживал шофер: на лапах толстые краги, выпуклые глазищи в очках–консервах кажутся еще больше, чем есть. Вокруг сновали перепачканные маслом зеленокожие механики, пинками проверяли давление в баллонах и натяжение гусениц. От Куаутлы до Куэрнаваки дорога не ремонтировалась на всем протяжении; местами ее размыли дожди, местами отвоевали джунгли. Но такая большая и мощная машина, конечно же, всюду пройдет легко.

Вот из кухни появились двое поваров, катя тяжело нагруженный столик: свежезапеченного дикого кабанчика поместят в специальный отсек, не голодать же пассажиру в пути. В другом отсеке, снабженном диспенсером, будет охлаждаться бутылка шампанского – Хозяину достаточно нажать лапой на рычаг, чтобы получить миску любимого напитка.

Вскоре все необходимое было сделано, челяди оставалось только ждать отправления. Завроиды это делали чисто по–ящеричьи, замерев с безучастным видом, а вот мальчик места себе не находил: то ногами затопает, то на голову встанет, то присядет, то снова подскочит.

Ну наконец-то вышел из дому Хозяин! Под дружное шипение чешуйчатых, под радостный вопль мальчика – ибо владелец имения поистине выглядел шикарно. Куаферы хорошенько поработали над его шерстью, изрядно добавив ей глянца и пышности. На шее блистал алмазами парадный ошейник с большущим – что твое куриное яйцо – рубином спереди. Распахнулась дверца машины, пес взобрался по трапу и сделал два круга по салону, прежде чем свернуться колечком на мягкой шелковой обивке. Дверь затворилась, включился мощный, но бесшумный атомный двигатель, и машина укатила, провожаемая воплями, шипением и новыми воплями, и скрылась за поворотом.

Ох и долгий же выдался день! А уж до чего скучный! В отсутствие пса мальчику совершенно нечем было заняться, а если он и находил себе развлечение, то это обычно кончалось плохо. Вот и сейчас пришлось удирать от поваров – в кухне он пытался сорвать банан с подвешенной к потолку грозди и нечаянно пнул котел, в котором готовился обед для слуг.

— Всссе расссплессскал! Ссскверный мальчишшшка!

— И правильно сделал, невозможно же есть такую гадость! – выкрикнул он в ответ, с легкостью уворачиваясь от могучих, но неуклюжих оплеух.

В кухне ему не рады – а где рады? Уборщики сердито шипят – не по нраву им, видите ли, что мальчик оставляет следы на свежевымытом полу и набивает рот листьями растущего в горшках сахарного тростника. Снаружи, в саду, недоброжелателей меньше, но зато и развлечений кот наплакал. Под конец он забрался на крышу, на самую верхотуру, куда пес ему лазать строго–настрого запрещал, и оттуда обозрел долину с фермами и деревеньками завроидов, с сухой пустыней вдали и горами еще дальше, и с небом, и со всем остальным.

Ни шатко ни валко день все же прошел, солнце перевалило зенит и сползло к горизонту. А когда оно уже пронизало красноватыми лучами вечерние дымы деревенских очагов, в конце долины появилось пыльное облако. Заверещав от восторга, мальчик припустил к парадному подъезду.

Должно быть, машина не раз побывала под дождем и хорошенько помесила грязь: хрусталь и золото были заляпаны сплошь. Шофер, открытый всем стихиям на своем высоком сиденье, тоже получил щедрую долю слякоти и пыли; он был страшно рад заглушить двигатель и поднять до отказа рычаг ручника. Опустился трап, мальчик бросился встречать пса. А тот был мрачнее тучи.

— Сиссерекс, – прорычал Хозяин, сходя, – ванну мне сейчас же, и погорячей. День был ужасно долог, я измотан и грязен, и вообще я не в духе. И сними ошейник, он, проклятущий, всю дорогу меня душил…

— Давай я сниму, – подскочил мальчик, но пес без единого слова отвернулся и потрусил в дом.

Мальчик недоумевающее посмотрел вслед, он никогда не видел Хозяина в таком дрянном настроении. И тут из машины донеслось хныканье.

Трап был уже убран. Подойдя, Бродяга ухватился за подножку, подтянулся на руках, осторожно заглянул в салон.

И увидел мальчика в углу. Совсем малыш – съежился в комочек и рыдает так горько, будто у него разрывается сердце.

— Это еще что за новости?! Ты кто такой? И что тут делаешь?

Вот уж сюрприз так сюрприз. Бродяга редко встречал других мальчиков, только когда их привозили в усадьбу Хозяева–визитеры, но поговорить с себе подобными толком не удавалось, и общение чаще всего заканчивалось потасовкой из-за какого-нибудь пустяка. А тут совсем кроха, меньше он и не видел никогда. Такой не то что драться не будет, но и просто задираться не посмеет.

— А ну, вставай, – велел Бродяга. – И выходи, да поживее.

Малыш неохотно, медленно встал, вытирая кулачком глаза, а в другой руке крепко держа куклу. Вышел под солнце – и заморгал; на щеках блестели слезы.

— Слышь, у тебя имя-то есть? Меня Бродягой кличут, и я здесь – мальчик.

— А меня… Пятнышком назвали… из-за этого вот. – Малыш показал черную родинку на щеке.

— Да ты, Пятнышко, совсем еще мелочь пузатая. Годков-то сколько тебе?

— Не знаю… Мне никто не говорил.

— Эге, ты у нас не только недомерок, но и недоумок. А мне… тридцать пять. Это десять, десять, десять и пять.

— Десять – это сколько? – живо заинтересовался Пятнышко; мигом забылись печали и высохли слезы.

— Две руки, вот, гляди. А одна рука – это будет пять. Неужели не знал?

— Нет… но теперь знаю, и это здорово. Еще я знаю один и два.

— Да, брат, многому же тебе предстоит научиться. Есть хочешь?

— Да…

— Тогда пошли. Это мой дом, я могу брать еду, когда захочу.

Пятнышко успел сильно проголодаться, он ел жадно, но одной рукой, потому что в другой по–прежнему держал куклу, ни на секунду не расставался с ней. Задумчиво посмотрев на игрушку, Бродяга сказал:

— У меня тоже есть кукла. Где-то валяется…

— Это моя! – вскинулся Пятнышко, боязливо прижимая имущество к груди.

— Да не нужна мне эта рухлядь, успокойся. Где твой Хозяин?

Малыш плаксиво оттопырил нижнюю губу, затравленно огляделся и сообщил:

— Нету…

Вот тогда-то и возникло у Бродяги предчувствие беды – в первый раз тревога легонько кольнула сердце.

— Ладно, ты того, не задерживайся у нас. Здесь я – мальчик.

— А мне тут и не нравится, – шмыгнул носом собеседник.

— Вот и хорошо.

Бродяга дал ему кулаком по уху, чтобы получше дошло. Пятнышко, как будто только того и ждал, зашелся ревом.

— Ссступай к госссподину! – проковылял в комнату взволнованный слуга. – Хозззяин зззовет, сссрочно!

Сссердится!

Обрадованный мальчик помчался во всю прыть, плюхнулся на ковер возле Хозяина, который жадно поглощал сырой мясной фарш из большой миски.

— А где второй? – спросил пес.

— На кухне, ест и хнычет. Такой плакса! Зачем ты его привез?

— Вопросы задает Хозяин, а не мальчик, – прорычал пес, изображая гнев.

Мальчик сразу разгадал притворство, но от этого тревога только переросла в страх. Пес заглянул ему в лицо и тотчас же повернулся к серебряной миске, круговым движением языка слизнул мясные крошки.

— Ты когда-нибудь думал о собаках, о мальчиках, о завроидах? – спросил он.

— Может, и думал, не помню.

— Позволь-ка я тебе расскажу о нас, а ты посидишь и послушаешь, как никогда до сих пор не слушал. Этот мир – твой…

— Знаю, знаю! Он и твой, и…

— Цыц! Слушай и мотай на ус, а говорить будешь, когда я разрешу. Так вот, этот мир – твой. Я про Землю, про всю планету. Мой народ прилетел сюда издалека, из межзвездного пространства, – так гласят хроники. И случилось это – опять же, если верить хроникам, – очень и очень давно. Мы звались небесными гончими…

— Красиво.

— Что тут красивого-то? Слушай и не перебивай. Своей родиной мы правили сначала как звери, потом – как разумные звери. Сперва полагались на силу челюстей, а потом на силу мозгов. Мы ведь очень умные, куда умнее этих зеленых неповоротливых завроидов. Но без них обойтись было никак нельзя. Без их рук. Лапа хороша в некоторых делах, но с рукой она нипочем не сравнится. Рука может абсолютно все. И нам удалось вывести разумную породу ящеров, из них получились превосходные слуги. Только тогда мы стали настоящими небесными гончими и подчинили родной мир, а потом и другие миры, своей воле. Править нам нравилось, а еще мы любили сражаться, и ваша планета дала нам вдосталь того и другого. Вот теперь можешь задавать вопросы.

Мальчик уселся на ковре, его глаза возбужденно блестели.

— Вопросы? Нет у меня вопросов. Еще что-нибудь расскажи, пожалуйста!

— Разве ты не возненавидел меня? Ведь я сейчас признался, что мы отняли у тебя мир!

Мальчик рассмеялся – как будто прозвенел серебряный колокольчик.

— Да ты шутишь! Никуда мой мир не делся, вот он, кругом.

— Но раньше он принадлежал тебе, твоему народу. Вы сражались за свою родину и погибали, а теперь она целиком наша.

— Но ведь хуже она не стала? Значит, все в порядке.

— Похоже, ты и в самом деле не понимаешь. – Глаза пса были полны сочувствия и нежности, а еще великой печали. – Но когда-нибудь непременно поймешь. Мы не желали такого итога – хроники гласят, что многие из нас предлагали прекратить смертоубийства и возвратиться домой. Но остановиться было уже невозможно. Ибо мы понимали: рано или поздно вы полетите следом за нами, чтобы отомстить, и тогда уже сила будет на вашей стороне. Обуреваемые скорбью, мы довели войну до победного конца и сделали этот мир таким, каким ты его видишь.

— Вы убивали мальчиков? – Только теперь Бродяга начал кое-что понимать.

— И мальчиков, и других. Мы… убивали всех. – Пес говорил, будто оправдываясь, и даже не замечал, что на загривке вздыбилась шерсть. – Поверь, не только жестокость двигала нами, но еще и чувство справедливости. У нас было право так поступать! Ведь вы, люди, собственноручно губили свою планету. Душили ее, разрушали, отравляли, насиловали. Я не поверил нашим хроникам – но я просмотрел ваши фильмы. Не погибни твой народ в сражениях с нами, он бы неизбежно уничтожил себя сам. Зато те, кому посчастливилось уцелеть, теперь наслаждаются жизнью.

— Вы истребили мой народ… – пришло вдруг к мальчику, опоздав на много лет, роковое знание.

— Да, что было, то было. И ты, как и остальные, будешь нас ненавидеть за это. Они тебе все расскажут, и…

— Что еще за остальные? – Мальчик похолодел с головы до ног.

Пес отвернулся, чтобы не смотреть ему в глаза, но затем решительно повернулся обратно, горделиво выпрямил спину и поднял голову.

— Твои соплеменники. Мы расстаемся, ты покидаешь мой дом…

— Нет!

— Да. Это дело решенное, я не в силах ничего изменить. Конечно, мне не хочется, чтобы ты уезжал…

— Тогда я останусь?

— Нет. Ты уедешь, решение принято. О нем узнал Хозяин Куэрнаваки, мой старый друг, и пригласил меня для серьезного разговора. Ведь ему хорошо ведомо, как крепко могут сдружиться пес и его мальчик. Я привез замену тебе…

— Того нытика, что на кухне? Да я его прикончу сейчас же! Пинками выгоню!

— Пожалуйста, прекрати. Сядь на место, а я объясню, почему ты должен уйти, а он должен остаться. Помяни мое слово: тебя ждет много нового и интересного, и вскоре ты забудешь своего пса. Даже порадуешься тому, что расстался с ним. Подивишься, как это тебе удалось вытерпеть столько лет в его доме…

— Никогда!

Пес тяжело вздохнул.

— К сожалению, так и будет, уж поверь. Тебе в конце концов позволяется вырасти и познать то, о чем ты до сих пор даже не подозревал.

— Что значит вырасти?

— Скоро сам поймешь и это, и многое другое, а сейчас объяснять бесполезно. Говорят, ты из хорошей породы, у тебя здоровые гены. Говорят, старые самцы перемерли, нужно завозить новых. Когда-нибудь, надеюсь, ты сочтешь это большой честью. Тебе предстоит обладать женщинами, и производить на свет потомство, и вместе с другими самцами замышлять бегство с острова, отвоевание родного мира и истребление всех собак…

— Вот ты говоришь, а я не понимаю ничего, и мне страшно!

— Хороший мальчик, очень хороший мальчик. – Пес неловко погладил его по голове. – Лучший из всех, кого я знаю. Но ты вырастешь и откроешь для себя истину: как ни велика бывает любовь между псом и его мальчиком, есть на свете нечто еще более великое. А теперь, пока еще светло, пойдем погуляем, ты будешь палку бросать, а я за ней бегать. В самый последний раз…

День ВМФ
Перевод Татьяны Максимовой

Генерал Уингроув смотрел на ряды сидящих, но не видел лиц. Его взгляд был устремлен за пределы здания конгресса Соединенных Штатов; не задерживаясь в благоухающем июньском дне, он проницал другой день, еще не наступивший. День, когда армия займет предначертанное ей место, обретя власть и почет.

Уингроув набрал полные легкие воздуха и произнес речь, короче которой, возможно, еще не звучало в этих священных стенах:

— Генеральный штаб обращается к конгрессу с просьбой упразднить устаревшее подразделение Вооруженных сил США, известное как Военно–морской флот.

Престарелый сенатор от штата Джорджия проверил свой слуховой аппарат, а кресла журналистов в один миг опустели – только слышался дробный топот, затихающий в направлении переговорной. По громадному залу пробежал взволнованный шепот. Одна за другой головы поворачивались к сектору представителей флота, где шеренги одетых в голубое возбужденно шевелились и гудели, словно потревоженные в улье пчелы. Группка мужчин, окружавших дородного человека в мундире, обильно расшитом золотым позументом, расступилась, и адмирал Фицджеймс медленно поднялся на ноги.

Его пронизывающий взгляд запросто повергал в трепет всякую мелкую сошку, но генерал Уингроув был этому военачальнику не по зубам. Адмирал с отвращением мотнул головой, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство. Он повернулся к аудитории; на лбу пульсировала жилка.

— Позиция генерала для меня непостижима, равно как и причины такого безосновательного выпада в сторону ВМФ. Наш флот всегда служил и будет служить самым первым рубежом обороны Америки. Я прошу вас, джентльмены, оставить без внимания прозвучавшую сейчас просьбу, так же как вы пренебрегли бы высказываниями любого человека, который… э–э-э… слегка помутился рассудком. Я настоятельно рекомендую отправить генерала на обследование в соответствующую клинику, а также проверить психическое здоровье всех лиц, причастных к его нелепому демаршу!

Генерал ответил со спокойной улыбкой:

— Я понимаю, адмирал, что вы несколько раздосадованы, и на самом деле не виню вас за это. Однако давайте не будем сводить вопрос общенациональной важности к мелким личным дрязгам. Обращаясь к конгрессу с просьбой об упразднении ВМФ, армия опирается на реальные свидетельства – свидетельства, которые будут предъявлены завтра утром.

Повернувшись спиной к разъяренному адмиралу, генерал Уингроув широким жестом обвел собравшихся государственных мужей:

— Приберегите свое решение до указанного времени, джентльмены, не судите поспешно, пока воочию не убедитесь в силе довода, на котором основана наша просьба. Это конец эпохи. Утром Военно–морской флот присоединится к прочим вымершим видам: птице додо и бронтозаврам.

Кровяное давление у адмирала скакнуло до новых, рекордных высот, и глухой стук упавшего тела был единственным звуком, нарушившим гробовую тишину в гигантском зале.

Первые лучи утреннего солнца согревали белый мрамор мемориала Джефферсона и бликовали на касках солдат и крышах автомобилей, продвигавшихся вперед медленным тугим потоком. Сюда съехался весь конгресс; сирены полицейских мотоциклов расчищали дорогу перед депутатскими машинами. Со всех сторон, едва не бросаясь под колеса, наседала толпа государственных служащих и простых жителей столицы. Тут же напирали фургоны радио и телевидения; микрофоны и камеры были приведены в полную боевую готовность.

Все предвещало великий день. Вдоль берега, повторяя его изгибы, аккуратными рядами выстроились всевозможные машины цвета хаки. Легкие армейские джипы и вездеходы на полугусеничном ходу тесно соседствовали с тяжелыми бронетранспортерами и шестиколесными грузовиками, хотя и те и другие выглядели букашками на фоне грозных танков М-60. Посреди этой техники, неподалеку от зрителей, воздвигли трибуну.

Ровно в десять утра генерал Уингроув поднялся на нее и уставился на собравшихся; под его хмурым взором толпа постепенно угомонилась, и воцарилась напряженная тишина. Говорил он недолго и в основном повторял на разные лады, что судят не по словам, а по делам. Полководец указал на первый в шеренге грузовик – тягач весом две с половиной тонны, в кузове которого, напряженно выпрямив спины, застыли пехотинцы в полной боевой экипировке.

По сигналу водитель вдавил педаль газа в пол, приводя мотор в чувство; заскрежетала трансмиссия, и машина покатила вперед, к кромке воды. Толпа дружно ахнула, когда передние колеса тягача со скрипом перевалили через мраморный парапет, – а затем грузовик круто устремился вниз, в мутные воды реки Потомак.

Колеса коснулись воды, и поверхность как будто просела под автомобилем, приняв в то же время странный стеклянистый вид. Грузовик взревел, увеличивая обороты, и двинулся вперед по реке, а вода проседала под ним, как под намасленной иголкой. В двухстах ярдах от берега машина остановилась; солдаты, подгоняемые сержантом, высыпали наружу, выстроились в линию и дружно, четко салютовали, исполнив прием «на караул».

Генерал козырнул в ответ и дал знак остальным машинам. Те двинулись вперед, сложно маневрируя: представлению явно предшествовали многочасовые репетиции на каком-нибудь укромном озере. Танки натужно грохотали по воде, а легковые машины сновали между ними туда–сюда, выписывая замысловатые узоры. Грузовики пятились и разворачивались на месте, точно балерины в пачках.

Зрители словно язык проглотили; выпучив глаза, они все смотрели и смотрели на невероятный парад, а генерал Уингроув снова заговорил:

— Перед вами типичный пример армейской изобретательности, последняя разработка наших военных лабораторий. Боевые единицы удерживаются на воде путем увеличения ее поверхностного натяжения в непосредственной близости от себя. Их вес равномерно распределяется по поверхности, что и вызывает небольшие вмятины, которые вы видите вокруг них. Это необыкновенное достижение стало возможным благодаря использованию дорнификатора – замечательного изобретения, названного по имени нашего блестящего ученого, полковника Роберта А. Дорна, начальника экспериментальной лаборатории в Брук–Пойнте. Именно там один гражданский служащий открыл эффект Дорна – под неусыпным руководством полковника, разумеется. При помощи этого изобретения армия отныне будет править на море так же, как и на суше. Колонны танков и армейских грузовиков дотянутся до любой точки мира. Вода – наша магистраль, наша стоянка, взлетно–посадочная полоса для наших самолетов. И конечно же, наше поле боя.

Механики сталкивали в воду истребитель «Шутинг стар». Едва они отбежали, как из сопла вырвалось пламя, раздался знакомый гул: истребитель, набирая скорость, промчался по реке и взмыл в воздух.

— Конечно же, внедрение такого простого и дешевого способа пересечения океанов будет означать конец нелепого пережитка средневековья – Военно–морского флота. Исчезнет надобность в авианосцах и линкорах стоимостью миллиарды долларов, в сухих доках и прочем громоздком хламе, что удерживает на плаву эти утюги. Вернем налогоплательщику его потом и кровью заработанный доллар!

Представители флота заскрежетали зубами, услышав, что авианосцы и линкоры называют утюгами, а прочие составляющие Военно–морских сил, видимо, проходят под уничижительным обозначением «громоздкий хлам». Еще пуще скривились они при упоминании кармана налогоплательщика. Однако, со свинцом на сердце, эти джентльмены сознавали, что весь их праведный гнев и презрение не принесут пользы. То был день армии в полном смысле этого слова, и рок, нависший над флотом, казался неотвратимым.

Армия весьма тщательно спланировала то, что получило название «Операция „Пробоина“». Генерал еще не закончил свою речь, а жернова общественного мнения уже закрутились на полной скорости. От одного побережья до другого американцы поглощали утренние новости вместе с завтраком.

— Агнес, ты слышала, что по радио сказали? Военные подарят кругосветное путешествие на бомбардировщике «Бэ–тридцать шесть» победителю в конкурсе лимериков. Всего только надо дописать последнюю строчку и отправить один экземпляр в Пентагон, а другой – в штаб флота…

Почтовая служба Военно–морских сил получила строгий приказ сжигать все присылаемые лимерики, однако кто-то из новобранцев, видимо, счел все происходящее хорошей шуткой. Капитан Буллман нашел один такой лимерик в столовой:

Ты везде, наша армия, лучше:

В небесах, и в морях, и на суше,

Так с какой стати флот

Твои деньги гребет…

К этому водоплавающий стихоплет приписал:

Но матрос ни шиша не получит?

Ежедневно газеты наводнялись фотографиями могучих бомбардировщиков B-36, совершающих посадку на озере Эри, или ухмыляющихся солдат, десантирующихся близ Кони–Айленда на воду в рамках учений. У каждого на поясе жужжала черная коробочка; они вышагивали по глади успокоившейся к этому времени Атлантики, точно библейские пророки.

По радио и телевидению передавали тысячи информационных сообщений, неиссякаемым потоком изливавшихся из Пентагона. Вашингтон захлестнула волна открыток, писем, телеграмм и посылок. Тогда как военно–морское министерство получало только примирительные послания и бесчисленные картонные модельки линкоров.

Народ говорил, а его избранники внимательно слушали. В этом году предстояли выборы. Казалось, никто не сомневается в том, каким будет окончательное решение, особенно если на повестке дня стоит сокращение бюджетных расходов.

Конгрессу понадобилось всего два месяца, чтобы определиться со своим коллективным мнением. Народ единодушно поддерживал армию. Оригинальность идеи будоражила общественное воображение.

Палата представителей уже подготовилась к итоговому голосованию. Если поправку примут, она будет передана на ратификацию в законодательные собрания штатов, а там уж точно не пойдут против решения конгресса. Военно–морские силы проиграли свой последний решительный бой. Результат голосования был понятен и так: очень скоро водоплавающий флот станет достоянием древней истории.

Тем не менее адмиралы отчего-то вовсе не выглядели убитыми горем.

Военно–морское ведомство попросило разрешения обратиться к конгрессу. Конгресс снисходительно разрешил: ведь даже приговоренному к смерти позволено сказать последнее слово. Выступить поручили адмиралу Фицджеймсу, уже оправившемуся от удара.

— Уважаемые члены конгресса Соединенных Штатов, у нас на флоте есть давняя боевая традиция. Мы говорим: «К черту торпеды!» – и полным ходом плывем прямо под огонь противника, если это необходимо. Нам воткнули нож в спину – такому коварному нападению мы подверглись впервые со времен Пёрл–Харбора! Этим грязным приемом армия лишила себя всякого права на честный поединок. И по этой причине мы наносим ответный беспощадный удар! – Утомленный своими наступательными метафорами, адмирал промокнул лоб. – Наши лаборатории денно и нощно трудились над совершенствованием устройства, которое, как мы надеялись, нас никогда не вынудят применить. Теперь оно готово к использованию; последние испытания успешно завершились несколько дней назад. Значение этого устройства не следует недооценивать. Мы настолько уверены в его необходимости, что требуем упразднения армии! – Он махнул рукой в сторону окна и рявкнул одно–единственное слово: – Смотрите!

Все посмотрели. На мгновение зажмурились и снова посмотрели в окно. Терли глаза и таращились опять.

По Конститьюшн–авеню, прямо по разделительной полосе, величественно плыл линкор «Миссури».

Голос адмирала торжествующе гремел, раскатываясь по залу ревом победного рога.

— Разжижитель первой модели, как видите, временно уменьшает энергию связывания, которая удерживает вместе молекулы. Твердые тела превращаются в жидкость, и корабль, оснащенный таким устройством, может плыть по всему миру – как по воде, так и по суше. Голосуйте, джентльмены; мир ждет вашего решения.

Каменный пилот
Перевод Андрея Новикова

— Метеоритный рой снизу на два часа! – рявкнул голос в наушниках.

Брайан отчаянно вертел колесо искателя, пока тот не указал на мчащиеся навстречу камни. Компьютер пощелкал, измеряя дальность и скорость источника опасности, затем выдал спасительный курс. Но еще до того, как на экране появились цифры, Брайан наклонил ручку управления, включая боковые реактивные двигатели. Когда же через долю секунды маршрут появился на экране, пилоту осталось лишь сделать небольшую коррекцию.

Но отдохнуть ему не удалось. Едва он избежал столкновения с кувыркающимися валунами, на переднем экране обозначилась новая опасность – валун не менее мили в диаметре медленно вращался, приближаясь к кораблю, весь в щербинах и зазубринах после бесчисленных столкновений с каменным и железным мусором пояса астероидов. Брайан врубил на полную мощность нижние двигатели, чтобы подняться над монстром, но тут же обнаружил, что за ним прячется целая толпа меньших по размерам камней. Пока Брайан орудовал ручкой управления, компьютер погудел, пощелкал и предложил траекторию, позволяющую уклониться и от этой мелочи.

Курс менялся все чаще – корабль уже проник вглубь пояса астероидов, и все больше кусков камня и железа стремительно пересекало пространство во всех направлениях. Подобно юркой рыбешке, корабль лавировал между препятствиями, и порой только выигранная доля секунды спасала его от гибели.

Долго так продолжаться не могло. Ладони Брайана на рычагах управления скользили от пота, а постоянная необходимость обнаруживать препятствия и уклоняться вымотала его до предела. Конец наступил внезапно. Увернуться от усеянной воронками гранитной горы, неожиданно появившейся на экране, было невозможно. Он включил на полную мощность тормозные двигатели, но этого оказалось недостаточно. Сопла выбросили перед кораблем тонкие копья огня, осветившие астероид жаром адского пламени, но тот все увеличивался, заполняя экран идеально четким изображением…

Столкновение оказалось лобовым. Вспыхнуло пламя, а после удара наступила тьма. В этот момент Брайан непроизвольно отпрянул, закрыв лицо ладонями. Потом смущенно улыбнулся, когда рядом открылась дверь и в проеме показалась голова инструктора. Пилот поспешил опустить руки.

— Вылезай! – рявкнул инструктор. – Тренажер – не твоя частная собственность. Там уже очередь.

«Реалистичный тренажер, ничего не скажешь», – подумал Брайан, пробираясь сквозь открытую дверь и выплывая на палубу.

В темную тушу тренажера забрался другой кадет, инструктор захлопнул за ним дверь и щелкнул несколькими переключателями, отправляя его в путешествие – до того реальное по ощущениям, что быстро забываешь, где ты находишься. Не на корабле, летящем через пояс астероидов, а всего лишь в тренировочном устройстве с кинопроектором и экраном.

Инструктор был старым астронавтом. На его бритом черепе пробивались короткие седые волосы, а над ушами виднелись глубокие вмятины, почти шрамы в тех местах, куда на протяжении бесчисленных часов упирался летный шлем. Он запустил тренажер, повернулся и нахмурился, увидев, что Брайан еще здесь.

— Газуй отсюда, парень, – пробурчал космический волк, – ты свой полет закончил.

— Хочу вас кое о чем спросить, сэр…

— О том, как ты показал себя в тренажере? Это все желают знать. Но тебе-то зачем спрашивать, ты же разбился?

Он снова повернулся к панели управления тренажером, но Брайан не ушел. Ему пришлось до боли сжать кулаки, прежде чем он смог заговорить:

— Да, сэр, я разбился… но за все время тренировок такое со мной впервые. И я совершенно уверен, что вы… ускорили учебный фильм.

Инструктор замер, потом медленно повернулся и уставился на Брайана. Когда заговорил, лицо у него было каменным:

— Обвиняешь меня в том, что я специально изменил условия испытания, чтобы ты его провалил?

Брайан заробел, но собрался с духом и посмотрел в прищуренные глаза инструктора.

— Нет, сэр, ничего такого. Вы, оператор тренажера, задаете условия испытаний по своему усмотрению. Но дело в том, что скоро я буду пилотировать корабль по–настоящему и, кроме моей жизни, на кону окажется еще и корабль стоимостью миллион фунтов. Я должен быть уверен в себе. И я считаю, что последний тест был ускорен.

— И насколько, по–твоему, он был ускорен, кадет? – проворчал инструктор.

— Я бы сказал, что… вдвое. Возможно, и больше, но как минимум вдвое.

Брайан застыл по стойке «смирно», ожидая, что вот сейчас на него рухнет небо. И едва поверил своим глазам, когда на каменной физиономии медленно расползлась улыбка.

— Если уж тебе так нужно это знать, – сказал инструктор, – то фильм шел в три раза быстрее обычного, и так было целых пять минут до твоей аварии. Ты откалывал невиданные трюки, кадет, и мне захотелось выяснить, сможешь ли проделывать это всякий раз. Сам-то хоть знаешь, что выполнял коррекцию курса еще до того, как получал данные от компьютера?

— Да, сэр. Это у меня… нечто вроде природного таланта.

— Это станет чертовски полезным талантом, если когда-нибудь сломается твой компьютер. Но пока не сломался, пользуйся им! В космосе мы не имеем права полагаться на удачу. Я видел по твоим оценкам, что ты первый в классе. Полагаю, у тебя есть задатки хорошего пилота. Но ты можешь им стать только в том случае, если будешь все делать по инструкции и без риска. Понял?

— Понял, сэр, – кивнул Брайан и покинул отсек, как только инструктор вернулся к работе.

Он рисковал, начиная этот разговор, но он должен был знать. Впереди экзамен, очень сложное испытание, и ни в коем случае нельзя его провалить. Брайан вернулся на наблюдательный пост – разглядывать через стену из прозрачной стали миллиарды искорок, рассеянных по угольно–черному космосу.

Вскоре он прибудет на центральную базу. За его плечами остались пять долгих лет обучения в космической академии, а трехмесячный полет от Земли до пояса астероидов уже подходит к концу. Эти месяцы потрачены не зря: на большом транспортнике имелось несколько тренажеров и они использовались круглосуточно. Брайан и его товарищи были готовы занять свое место среди «каменных пилотов», добывавших в поясе астероидов глыбы железа.

Брайан прищурился, вглядываясь в темноту, хоть и знал, что не сможет разглядеть пояс астероидов, пусть тот и находится перед глазами.

Это было крупнейшее и рискованнейшее предприятие человечества в космосе. Когда промышленность израсходовала на Земле весь металл, пришлось искать другие источники. Решение проблемы обнаружилось в космосе, между орбитами Марса и Юпитера. Давным–давно здесь кружилась планета, но ее уничтожил гигантский взрыв. Хотя планета исчезла, ее обломки до сих пор медленно обращались по орбите вокруг Солнца. Некоторые астероиды были всего лишь камешками, зато другие, подобно Церере и Эросу, имели в поперечнике сотни миль. А металл, чистый металл из ядра мертвой планеты, ждал, когда его возьмут. И люди пришли за ним.

Они соорудили гигантские печи: пластмассовые зеркала толщиной в несколько тысячных дюйма, но диаметром в несколько миль, отражали солнечные лучи и направляли их в одну точку, где было жарче, чем в самой горячей домне на Земле. В этих горнах выплавлялось железо, а космические буксиры рыскали среди летающих каменных гор и привозили для печей железные астероиды. Это была тяжелая и опасная работа, но и единственная работа в Солнечной системе, какую Брайан Коллинз всю жизнь хотел получить. И скоро…

Корабль содрогнулся, свет погас. Пол под ногами Брайана накренился, и кадет ухватился за поручень возле окна. Пальцы ощутили вибрацию – на корабль, разрывая корпус, сыпались удары. Затем наступила тишина. Кадет был один в темноте. Он боролся с паникой.

Замерцав, постепенно разгорелись бледно–голубые лампы аварийного освещения. Динамик на стене зашипел и произнес:

— Говорит первый помощник капитана. Слушайте все. Готовьтесь к передвижению. Всем находящимся от носа до шестнадцатой переборки немедленно перебраться в рубку управления. Тем, кто находится от нее ближе к корме, перебраться в машинное отделение. Отправляйтесь немедленно.

Брайан отодвинулся от стены, паря в невесомости, оттолкнулся от поручня и полетел к двери. На пути к рубке управления его сопровождал голос первого помощника – динамики были размещены через каждые десять ярдов:

— Корабль получил пробоину от одиночного метеорита, который не удалось обнаружить из-за слишком большой скорости. Идет утечка воздуха в центре корабля, и эта секция будет загерметизирована, как только все ее покинут, то есть самое большее через минуту. Двигайтесь быстрее, от этого зависит ваша жизнь!

Брайан добрался до цели, имея в запасе всего девять секунд. Он находился от рубки управления дальше всех и прибыл последним. Закрылась герметичная дверь, едва не прищемив ему пятки. Брайан осмотрелся. Возле стен держались члены экипажа и кадеты, похожие в тусклом голубом свете на бледных призраков. Он пробрался вперед, к пилотским креслам, и был потрясен, увидев, что кораблем никто не управляет. Кресла пустовали, а офицеры собрались в стороне, возле старпома. Брайан находился достаточно близко, чтобы слышать его.

– …Вот такая ситуация, господа. Если хотите, чтобы я описал ее одним словом, то она отчаянная. Капитан погиб, он был в приборном отсеке, когда ударил метеорит. Из строя вышли все компьютеры, а также большая часть приборов управления и навигации. Отключилась автоматика атомного реактора, главный инженер сейчас управляет им вручную. Говорит, не сможет поддерживать стабильность более часа. Как только реактор начнет капризничать, придется сбросить его, иначе взорвется, точно атомная бомба. А когда это произойдет, мы останемся без энергии. Уже послано сообщение на центральную базу, но оттуда корабль доберется до нас часов через пять, не раньше. К тому времени мы уже будем мертвы.

— Не понимаю, – сказал кто-то. – Почему мы должны погибнуть? Разве нельзя просто выключить реактор, лечь в дрейф и ждать помощи?

— Это невозможно, – ответил старпом. – Мы уже у самого края пояса астероидов и приближаемся к нему на большой скорости. Не успеем затормозить. Мы войдем в пояс, – он посмотрел на часы, – ровно через семь минут. Можно управлять кораблем вручную, но нам никак не проложить курс сквозь пояс без помощи компьютеров.

Когда Брайан услышал эти слова, его сердце затрепетало. Старпом как будто обращался напрямую к нему. Нет, это пустая надежда. Корабль нельзя провести через пояс астероидов без компьютера. Так сказал старпом, а ему лучше знать. Одно дело – угадывать правильный курс, в то время как тебе помогает электронный мозг, и совсем другое – пилотировать корабль вообще без всякой помощи, когда от твоего умения – или интуиции? – зависит жизнь ста человек! Ничего не получится.

Тут Брайан осознал, что на него смотрят. Казалось, внимание всех сосредоточено на старпоме, но один из офицеров не сводил темных внимательных глаз с Брайана. И ждал. Это был инструктор тренажера.

— У меня предложение.

Офицеры повернулись к нему.

— На борту есть человек, умеющий пилотировать корабль без помощи компьютера. Если он вызовется добровольно, то думаю, что справится.

В ответ послышались возражения и комментарии, но Брайан едва это осознавал. Инструктор все еще смотрел на него, и ноги сами вынесли Брайана вперед. Когда он заговорил, ему показалось, что за него говорит кто-то другой.

— Я попробую провести корабль, – сказал он.

— Ты?! – воскликнул офицер. – Ты всего лишь кадет. И не пилотировал ничего крупнее учебного корабля вокруг Луны.

— Без компьютера такое невозможно, – согласился другой. – Это безумие! Он нас всех погубит!

— А я видел его в деле. – Голос инструктора, словно хлопок бича, оборвал гул возражений. – У себя в классе он первый, а это значит, что пилот он достаточно хороший. Но не это самое важное. Я видел, как он работает на тренажере – ухитряется изменять курс еще до того, как получает указания от компьютера. И не ошибается.

— Но как? Как ему удается?

— Сейчас это неважно. Вопрос стоит так: сможет ли он проделать такое с кораблем? Когда ставкой будет и его жизнь, и наша. Вы разрешите, сэр? – обратился инструктор к старпому.

— Если он на такое способен, то пилотское кресло его, – без промедления ответил старпом. – А ты справишься? – спросил он, повернувшись к Брайану.

Брайан обуздал разбегающиеся мысли – он не имеет права думать о том, что случится, если у него не получится. Он должен попытаться.

— Могу, если дадите возможность.

Старпом прекратил разговоры взмахом руки.

— Садись в кресло, – приказал он. – Третий помощник, свяжитесь с инженером и скажите, пусть готовится дать полную тягу. Теперь включить питание панели управления. Сейчас корабль пойдет через пояс.

Ожившая панель замигала красными, зелеными и белыми огоньками. На поясе Брайана автоматически затянулся ремень безопасности. Органы управления двигателями находились у него под руками, а локти опирались на мягкие подлокотники пилотского кресла. Ему еще не доводилось работать с такой совершенной, такой удобной техникой. Нет! Это еще один тренажер, очередная проверка. Брайан не имеет права думать, что от него зависит судьба корабля и жизнь всех людей на борту. Он всегда считал, что смог бы управлять кораблем без помощи компьютера. Что ж, сейчас выяснится, не переоценивал ли он свои возможности.

— Кратчайший курс через пояс – это Пэ – сто девять – три, – подсказал старпом.

— Приготовиться к смене курса, – скомандовал Брайан и наклонил рычаг управления.

Когда на экране появились первые камни и кадет на несколько секунд включил двигатели, чтобы их обогнуть, за его спиной воцарилась тишина. Радар пищал, обнаруживая впереди все новые объекты, а на экране появлялся один астероид за другим.

От двух или трех глыб Брайан мог легко уклониться, но ситуация ухудшалась. Вот уже пять, нет, шесть объектов перед кораблем. Кадет включил передние двигатели и стал искать проход между препятствиями. Задача выглядела безнадежной. Не оставалось ничего иного, как…

— Приготовиться к контакту, – хрипло предупредил он. – Нам не проскочить без столкновения, поэтому я сейчас выберу самый маленький из них. Постараюсь, чтобы удар пришелся в центр корабля, где повреждений и без того хватает.

Едва он это произнес, как корабль содрогнулся, а лампы потускнели. Брайан пытался не обращать на это внимания, он так сильно прикусил губу, что потекла кровь. Если сейчас откажет реактор, всему экипажу конец. Лампы вспыхнули снова – подключилась цепь резервного питания.

— С нами только что связался инженер, – сообщил старпом. – Начался разогрев атомного реактора. Но держать его под контролем можно лишь несколько минут.

— Пусть держит как можно дольше! – воскликнул Брайан, не отрывая взгляда от экрана. – Мы уже почти пробились. Передайте, чтобы с аварийным сбросом реактора тянул до последней секунды!

— Но потом мы останемся совсем без энергии…

— Она уже не понадобится. К тому времени мы пересечем пояс.

Старпом перестал возражать, а Брайан был настолько занят, что даже не заметил этого. Вот еще парочка камней… их становится меньше… короткий импульс нижними двигателями… пространство впереди почти чистое… только большая каменная глыба далеко справа…

Лампы вспыхнули и погасли. Кто-то вскрикнул.

— Все в порядке. – Брайан удивился, насколько хрипло прозвучал его голос. – Мы прошли. Теперь можем дрейфовать, пока не прибудет помощь. – Вновь загорелись тусклые голубые лампочки. – В аварийных батареях хватит энергии для работы маяка, спасатели прилетят на его сигнал.

Когда кадет расстегнул ремень и выбрался из кресла, старпом пожал ему дрожащую руку.

— Спасибо от меня лично и от всего экипажа. Ты справился. Может, теперь расскажешь, в чем фокус?

— Да как-то само собой получается, сэр, – ответил Брайан, отворачиваясь.

— Но ты же наверняка знаешь, как именно это у тебя получается. Открой секрет.

— Нет никакого секрета, сэр. Просто… в академии я занимался регби, был капитаном команды. Мне всегда нравилась эта игра, я не пропускал ни одного матча, и вот однажды меня осенило… Вы не станете смеяться, сэр?

— Никто на этом корабле не станет над тобой смеяться, – сурово пообещал старпом.

— Так вот, бегать по полю, уклоняться от противников, ловить мяч на лету – все это очень похоже на пилотирование корабля в поясе астероидов. Небесные тела движутся в трехмерном пространстве, а тебе надо уклониться от каждого, не дав себя остановить. Я подумал, что если удается проделывать такое с людьми, то может получиться и с астероидами. Попробовал на тренажере и обнаружил, что после небольшой тренировки все отлично получается. Регби помогает сосредоточиться на курсе и облегчает пилотирование. Надеюсь, вы не сердитесь, сэр?

— Сержусь? – переспросил старпом и рассмеялся. – Парень, вот доберемся до центральной базы, и я первым делом представлю тебя к награде. А вторым делом напишу в академию и посоветую всем кадетам заниматься регби. Вот увидишь, эта игра войдет в обязательную программу обучения!

Обрывок рукописи
Перевод Дарьи Кальницкой

Эти два клочка пергамента, перевязанные обрывком кожаного ремешка, я обнаружил в Оксфорде, в Бодлианской библиотеке, по чистой случайности. Я уронил пятьдесят пенсов (надо сказать, эта большая тяжелая монета превосходит по размеру американский пятидесятицентовик, а стóит и того дороже), они закатились в щель между старинным книжным шкафом и стеной, и никак было не дотянуться. Пришлось чуть подвинуть шкаф. Наконец-то удалось засунуть в щель руку, и тут прямо в ладонь что-то проскользнуло, и я извлек на свет божий (вместе со своими пятьюдесятью пенсами) те самые два клочка пергамента.

Разумеется, никак невозможно доказать их подлинность и установить личность автора. Но результаты соответствующих химических анализов подтвердили почтенный возраст манускрипта. Если эти страницы действительно вышли из-под пера величайшего драматурга, то содержащаяся в них информация бесценна: она проливает свет на такие особенности его пьес, о которых мы ранее и не подозревали.

Можно с легкостью отследить хронологию событий. В начале шестнадцатого века Лудовико Ариосто написал своего «Неистового Роланда». Как всем доподлинно известно, Спенсер использовал сюжеты из этого произведения, когда работал над «Королевой фей». Довольно распространенная в те времена практика: сам Шекспир черпал идеи для многих своих пьес в работах других авторов. «Сон в летнюю ночь» написан в конце шестнадцатого века, так что великий драматург, вполне вероятно, читал творение Ариосто, повествующее в том числе и о путешествии на Луну (его можно назвать одним из первых научно–фантастических романов). Быть может, Шекспиру приглянулся сюжетный ход? Думаю, приведенный ниже отрывок поможет нам ответить на этот вопрос.

«Сон в летнюю ночь» – Действие III, сцена первая[10]

Лес.

Входят Пигва, Миляга, Основа, Дудка, Рыло и Заморыш.

Основа. Вся ли наша компания в сборе?

Пигва. Все налицо. А вот и замечательно подходящее место для нашей репетиции. Вот эта зеленая лужайка будет нашей сценой, эти кусты боярышника – театральной уборной, и мы можем представлять все в точности как перед самим герцогом.

Основа. Питер Пигва!

Пигва. Что скажешь, удалец Основа?

Основа. А то, что в этой комедии о Лунном Человеке есть вещи, которые никому не понравятся. Во–первых, космическое судно приземляется с ревом и грохотом; а дамы этого совершенно не выносят. Что же вы на это можете ответить?

Рыло. Ах, сделай милость – это опасная штучка!

Заморыш. Я полагаю, что придется нам в конце концов ракету выбросить.

Основа. Ничего подобного! Я придумал такую хитрую штуку, что все великолепно обойдется. Не нужно нам ракеты. Вместо звездной барки представим корабль с нулевой гравитацией.

Рыло. А не испугаются дамы нулевой гравитации?

Основа. Нет, вот что: мы с легкостью управимся с кораблем. Прицепим кнут и будем с его помощью направлять, а тут привяжем крепкую бечеву, чтоб не болтался, и приземлим в нужном месте.

Пигва. В каком таком месте?

Основа. За стеной. А там незаметно бечеву и отвяжем, и никто не поймет, как это было сделано.

Рыло. Стену в комнату втащить никак невозможно. Что ты скажешь, Основа?

Пигва. Никак невозможно.

Основа. Опять-таки кто-нибудь нам сыграет стену! Мы его подмажем штукатуркой, глиной и цементом; это и будет значить, что он – стена. Но довольно пререкаться по пустякам. Дальше в пьесе появляется Лунный Человек. Он, конечно же, выйдет из-за стены и произнесет речь перед благородным собранием.

Пигва. Какую речь?

Основа. А! Ту самую речь, которую мы переписали из книжки. Той, что в церкви прикована цепью. О том, как Лунный Человек сумел переплыть космические просторы, измыслил хитроумные спирали для нулевой гравитации, мчался со страшной скоростью и преодолел притяжение.

Пигва. Что-что преодолел?

Основа. Негодный ты невежда, разве не читал? Притяжение Земли. То есть сначала Луны. Сумел порвать невидимые волшебные узы, что крепко держат нас на этом шарике с рождения и до смерти.

Пигва. Но как? Все эти путаные объяснения совсем заморочили мне голову.

Основа. А я сейчас хорошенько по ней стукну. Недалекий ты болтун, Пигва, да еще и хнычешь все время. Что тебе неясно?

Пигва. Ничего не ясно.

Основа отвешивает оплеуху Пигве, тот падает. Убегают.

Внизу прямо поверх текста нацарапано: «Нет, не годится. Читатель не созрел еще для НФ. Переписать. Все-таки пусть будет фэнтези. Надобно купить сборник сказок».

Путь в неведомое

Перевод Кирилла Плешкова

В дверь негромко постучали, но Адам Уорд притворился, будто не слышит. Выключив свет, он сидел у окна и смотрел на покрытые снегом, залитые сиянием звезд, неслышно проносящиеся мимо склоны Скалистых гор.

Вид неожиданно закрыла стена туннеля, в уши ударил грохот колес, и Адам недовольно поджал губы. Грохот смолк так же внезапно, и вновь появились горы. В дверь снова постучали, на этот раз сильнее.

— Уходите! – раздраженно крикнул он. Ему и без того хватило хлопот в последние недели: приготовления к поездке, интервью, проверки на лояльность и прочее. – Уходите, я никого не желаю видеть.

— Проводник, сэр. Пришел постелить вам.

— Позже.

— Мне нужно сейчас, сэр.

С досадой сунув ноги в тапочки, Адам подошел к двери, отпер, приготовив для проводника гневную отповедь, – пусть стелет, когда пассажир сам этого пожелает, – и повернул ручку.

В лицо ему ударила струя газа из баллончика. Адам зашелся судорожным кашлем и рухнул на пол.

Распахнув дверь, рослый мужчина пинком убрал с пути ноги лежащего, пропустил в купе коротышку и захлопнул дверь. Все это заняло несколько секунд – никто ничего не заметил.

— Надо поторопиться, – сказал рослый, глянув на часы. – Этот придурок не спешил открывать. Осталось всего четыре минуты.

Это прозвучало с упреком, будто в проволочке была вина напарника.

Пропустив слова рослого мимо ушей, коротышка начал раздеваться. Их отношения не отличались особой теплотой с первого момента знакомства, который совпал с началом операции. Ответ на вежливую просьбу представиться был невежлив: «В ячейках имен не бывает. Если хочешь, можешь звать меня Иваном». И тон был таким же оскорбительным, как и слова.

Под пальто на коротышке был комбинезон с единственной молнией. Потянув язычок замка, он сбросил одежду и задрожал от холода.

— Догола раздевайся, – велел Иван, стягивая пиджак с лежащего, голова которого с силой ударилась о пол.

Коротышка открыл рот, собираясь возразить, но промолчал, глядя, как Иван торопливо раздевает Адама Уорда, и выслушивая инструкции, которые и без того знал наизусть.

— Ты новичок в нашем деле, так что слушай, запоминай и действуй не думая. Об отпечатках и зубной карте мы позаботились, заменили их твоими. Но до нас дошел слух, что янки разрабатывают систему опознания по запаху – по образцам запахов, примерно так же, как по образцам голоса. Тебе придется надеть исподнее Уорда – оно вроде достаточно провоняло – и его рубашку с ароматными подмышками, на случай, если свой приборчик американцы захотят протестировать на твоей персоне.

— Как-то витиевато ты выражаешься, – проворчал коротышка, нарушив данное самому себе обещание говорить только по существу.

— А ты чересчур деликатен для такой грубой работы. Но хлипкий инструмент лучше, чем вообще никакого. Одевайся, и побыстрее!

Коротышка натянул еще теплую одежду, с трудом подавляя отвращение, – он знал, что любая его реакция лишь порадует Ивана. Когда он завязывал галстук, рослый посмотрел на часы и дал знак подвинуться. Словно по сигналу, в дверь резко постучали. Иван широко распахнул ее, в купе боком протиснулся еще один человек, огромного роста, массивный, но без единой унции жира. В руке он без особых усилий нес большой чемодан. Казалось, будто его фигура заполняет все помещение.

Забравшись с ногами на койку, чтобы освободить место, Иван щелкнул пальцами коротышке.

— Эй, ты, иди сюда. – И добавил, словно в голову пришла запоздалая мысль: – А ну, скажи, как тебя зовут?

— Уорд. Адам Уорд.

— Очень хорошо, Адам. – Иван погладил напарника по голове, словно послушного пса. Вагон качнулся и замедлил ход. – Давай заканчивать, подъезжаем.

Презрительно взглянув на коротышку, великан присел и открыл чемодан. Тот оказался пуст. Протянув руку, вновь прибывший приподнял обнаженное тело.

— Нет! – в ужасе пробормотал Адам.

— Да, – довольно улыбнулся Иван. – Ты удивишься, как мало места занимает человек в сложенном виде. В особенности если он весит всего пятьдесят четыре с половиной килограмма, как ты. Смотри.

Точными движениями и без малейших усилий – неужели приходилось делать это и раньше? – похожий на медведя великан прижал подбородок Уорда к груди и засунул туловище в чемодан, затем аккуратно сложил руки и согнул ноги в коленях, укладывая их на место. Адам в последний раз взглянул на обнаженное тело, свернувшееся в позе эмбриона, и крышка защелкнулась.

— Уорд, открой дверь и убедись, что в коридоре никого нет.

Тот, не раздумывая, подчинился. За окнами коридора проплыли огни небольшой станции. Поезд замедлил ход и остановился.

— Никого.

Его грубо оттолкнули в сторону, и человек–медведь протиснулся мимо, как пушинку неся тяжелый чемодан в одной руке. Иван вышел следом. Обернувшись, отдал последнее распоряжение:

— Я в соседнем купе, но беспокоить меня можно только в случае крайней необходимости. Видеть тебя больше не желаю. Что делать, ты знаешь.

Адам с грохотом захлопнул дверь, выразив этим все свое недовольство – на которое, как он знал, Ивану было совершенно наплевать. Впервые оставшись в одиночестве, коротышка облегченно вздохнул. Его подготовка наконец закончена. Утомительные занятия с неприметными людьми в сером, пластическая операция на лице, диета, чтобы достичь веса ровно в пятьдесят четыре с половиной килограмма… теперь обо всем этом можно забыть.

Стерев на койке пыльные отпечатки ног, он вымыл руки над маленькой раковиной и сел на то же место, где еще пять минут назад сидел Уорд. Послышался отдаленный свист и лязг – поезд тронулся. Снова пошел снег. Адам успел заметить темную фигуру человека–медведя, укладывавшего чемодан в машину, затем дома скрыли ее из виду.

Стук в дверь заставил его подскочить.

— Проводник, сэр. Пришел постелить.

Начиналась настоящая работа.

— Полагаю, вам известна крайне важная причина, по которой вы оказались здесь? – спросил Бхаттачарайя.

Его изувеченное тело покоилось в инвалидной коляске, клешнеобразные руки были покрыты старыми шрамами. Подавив вполне естественное сочувствие, Адам заговорил так, как ответил бы сам Уорд:

— Вы ошибаетесь, профессор. Приехать сюда меня заставили федеральные агенты – они угрожали, запугивали. Скоро у моих студентов экзамены, а мои собственные исследования…

Тот, к кому он обращался, остановил его взмахом руки.

— Крайне сожалею о причиненных неудобствах. Но могу заверить, что о работе, в которой вам предстоит участвовать, вы не смели даже мечтать. – В его старомодной английской речи слышался едва заметный акцент. – Как я понимаю, вы уже знакомы с доктором Леви. Он объяснит все, что вам требуется знать об эксперименте «Эпсилон», а я, с вашего позволения, вас покину. Добро пожаловать в самый интересный из наших проектов.

Инвалидное кресло со скрипом покатилось по коридору и скрылось из виду. Леви разжег старинного вида трубку, источавшую едкий дым. Он был лыс и худощав, во всем облике сквозила расслабленность, а на лице господствовал героических пропорций нос. Леви считался одним из лучших математиков страны, а может, и всего мира.

— Можешь звать меня Хайми, а я буду звать тебя Адам, по–простому. Годится?

Адам неодобрительно фыркнул, но Леви пропустил его реакцию мимо ушей.

— У нас тут сразу начались проблемы с контролем, а ты как раз из тех, кто мог бы помочь. Я читал твою статью о вентильных кмоп–матрицах. Они к тому же быстрые, что нам и надо. Сколько у тебя вентилей на шестидюймовой пластине?

— Сейчас около двадцати тысяч. Мы используем три типа соединителей, два металлических и один поликремниевый, с минимальной задержкой между вентилями в шестьсот пикосекунд.

— Замечательно. – Леви радостно кивнул и выпустил клуб ядовитого дыма. – Мы найдем применение такому быстродействию и даже большему. Сейчас объясню для чего. Проект «Эпсилон» пошел не так… вернее, именно так, как надо, совершенно случайно. С чего все началось, уже не имеет значения. Мы облучали различные образцы потоками протонов, все больше наращивая мощность. От проекта «Альфа» перешли к проекту «Бета», и так до «Дельты», но безрезультатно. Зато «Эпсилон» дал куда больше, чем можно было рассчитывать. С помощью этого эксперимента удалось пробить дыру в неизвестность – и никто, даже великий профессор Бхаттачарайя, не имеет ни малейшего представления о том, что произошло на самом деле.

— Вы шутите, доктор Леви?

— Для друзей я Хайми. Адам, будь моим другом. Мы тут одна большая счастливая семья. Отвечаю на твой вопрос: нет, я не шучу. Идем, покажу тебе, о чем речь.

Минимум шесть дюймов стекла отделяли операторскую от экспериментальной лаборатории, но у Адама шевелились волосы, пока в соседнем помещении накапливался электрический заряд, который затем рассеялся эффектным облаком искр.

— Этим электричеством можно неделю освещать Детройт, – сказал Хайми. – К счастью, правительство оплачивает все счета. Ты спросишь: а что нам это дает? Вот что. – Он показал на экран монитора, где на секунду вспыхнула точка, а потом исчезла, подобно искорке на экране выключенного телевизора. – Не особо впечатляет, да? Но давай-ка я увеличу картинку и замедлю ее.

На этот раз на экране появилась металлическая дыра с рваными краями, в глубине которой виднелось нечто похожее на лужу ртути.

— То, что ты видишь, увеличено во много раз. Самая крупная дыра из полученных нами была меньше двух миллиметров в поперечнике, она просуществовала всего пятьсот миллисекунд. Именно тогда мы провели опыт с температурой. Он тоже удался – хотя и не так, как мы ожидали. – Леви поискал среди разбросанных на столе видеокассет нужную и вставил ее в прибор. – Очень четкая картинка, с большим замедлением.

Снова появились рваные металлические края и сверкающая лужица. Внезапно на экране возник толстый стержень, скользивший в сторону ее поверхности. Двигаясь навстречу своему зеркальному отражению, он коснулся блестящей жидкости и какое-то время двигался дальше. Затем стержень остановился и начал перемещаться в обратном направлении. Большая его часть отсутствовала, виднелся ровный срез.

— Расплавился… или сгорел, – сказал Адам.

— Ни то ни другое. Температура не менялась, разве что ненадолго чуть понизилась. Не наблюдалось выделения каких-либо металлических частиц. Стержень просто вошел в субстанцию, а обратно уже не вышел. И прежде чем ты спросишь: с другой стороны он тоже не выходил, поскольку, что самое удивительное, у серебристой субстанции нет другой стороны. Можешь представить себе вещество только с одной поверхностью? Не проще, чем хлопок одной ладонью.

На следующее утро Адам Уорд появился в лаборатории ровно в девять и сразу с головой ушел в работу. В другой жизни – под другим именем, о котором никогда не позволял себе вспоминать, – он тоже занимался подобными исследованиями. Не такого масштаба, не с таким финансированием, но его работа была тесно связана с системами, которые он теперь помогал проектировать. И он честно трудился, пока его не призвала страна, вернее, рослые типы в темных пальто, которые объяснили, почему он не может отказать им в услуге. Но обо всем этом он сразу же забыл, разгадывая вместе с другими учеными тайну загадочной серебристой материи.

Когда пискнули наручные часы, он не сразу вспомнил, что это означает. Буквы на дисплее складывались в простое слово: «Сообщение». От кого сообщение? Нет, не от кого, а кому, – и душа ушла в пятки. Теперь он Адам Уорд, но одновременно и кто-то другой, и этот сигнал служит мрачным напоминанием. Пора отчитаться перед теми, кто прислал его сюда с другой стороны Атлантики.

Весь остаток дня ему было не по себе, и он ушел пораньше, сославшись на головную боль. Уединившись в стенах своей комнаты, достал программируемый калькулятор и, вытряхнув горсть магнитных карточек с программами и формулами, нашел ту, где хранилась программа шифрования. Медленно введя в память калькулятора отчет, пропустил его через программу и записал результат на новую магнитную карточку. Без кода отчет представлял собой лишь электронную кашу. Адам лег в постель, полный тревоги, но сразу же заснул и спал, как всегда, хорошо.

На следующий день после работы он проделал ритуал, который сложился за прошедшие три пятницы. Сперва поехал на автомойку, заплатил и подождал, пока служебный «плимут» скроется в водяном туннеле. Затем направился через улицу в гриль–бар «У Мамочки». Его нельзя было назвать первоклассным, но, по крайней мере, там подавали холодное пиво. Как всегда, быстро осушив кружку, Адам прошел в грязный туалет и запер за собой дверь. Ему потребовалось лишь несколько секунд, чтобы с помощью лейкопластыря прикрепить крошечную магнитную карточку к стене за бачком. Смыв воду, он отпер дверь и вышел, не обращая внимания на других посетителей бара, не пытаясь угадать, кто из них проверит тайник. Когда он вернулся на мойку, его машину вытирали насухо. Все оказалось достаточно просто. Часы уже были настроены на дату следующей закладки. Можно на какое-то время обо всем забыть и вновь сосредоточиться на поле «Эпсилон».

Всю следующую неделю ученые напряженно трудились, и им удалось несколько увеличить длительность существования поля. На еженедельном рабочем совещании профессор Бхаттачарайя выступил с ошеломляющей новостью:

— Джентльмены и, конечно же, леди, вас наверняка заинтересует теория поля «Эпсилон», разработанная доктором Леви. Мы вдвоем подробнейшим образом ее обсудили, и пришло время представить вам некоторые предварительные выводы. Доктор Леви?

На этот раз, ко всеобщему облегчению, трубка Леви бездействовала, лежа возле его локтя. Он предостерегающе наставил палец на профессора.

— Буду честен и расскажу об этом открытии всю правду. Да, я немало поработал на компьютере, дабы убедиться, что математическая теория поддерживает данную гипотезу. Но авторство идеи принадлежит не мне. Это всецело заслуга нашего знаменитого председателя, и только его одного. Что же касается самой теории…

Он глубоко вздохнул и потянулся к трубке, но тут же убрал руку, услышав вежливый кашель Бхаттачарайи. Единогласным решением коллектива ему не разрешалось, точнее, прямо запрещалось зажигать на подобных совещаниях источник ядовитого дыма. Судорожно дернув пальцами, Леви снова вздохнул.

— Только не смейтесь. Короче говоря, серебристая поверхность, которую мы наблюдаем, это… стык между нашей мировой плоскостью и какой-то другой. Или между нашим измерением и пространством в другом измерении. Или между «здесь» и «там» – вот только мы пока не знаем, где находится это «там». Но у нас есть мысли насчет того, каким образом можно это выяснить.

Наступила выжидательная тишина. Леви продолжал:

— Нужно создать второе такое же поле. Изучив взаимодействие между двумя полями, мы сумеем найти объяснение феномену.

Это вовсе не было концом исследований и даже началом конца – но это было первым шагом к более полному пониманию феномена «Эпсилон». Исследования продолжались, Адам каждую пятницу мыл машину и выпивал кружку пива и раз в месяц вешал карточку в туалете, – это было проделано уже четырежды, не считая первого раза. И каждый раз он забывал о предстоящем «ритуале», пока снова часы не подавали сигнал. Работа поглощала его точно так же, как и всех остальных, и он точно так же радовался, когда Бхаттачарайя решил подытожить результаты и предложил предварительное объяснение.

— Все мы слышали и высоко оценили данное доктором Леви описание пространства «Эпсилон». Надеюсь, он простит, если я попытаюсь изложить суть его превосходной работы, избегая математических терминов. За блестящей поверхностью находится иное пространство, пребывающее в неких отношениях с нашим собственным трехмерным. В настоящее время нам ничего не известно о физических характеристиках этого иного пространства, которое мы будем называть пространством «Эпсилон», за исключением того, что их невозможно каким-либо образом измерить с помощью известных нам приборов и методик. Оно может быть в бесконечное число раз больше, или в бесконечное число раз меньше, или вообще не иметь размера, с нашей точки зрения. Предположим последнее – ибо мы видели, что, если частица материи проходит сквозь один экран, она появляется из другого спустя неизмеримо малое время. Мы разнесли экраны на пятьдесят метров, но все равно не в состоянии измерить какой бы то ни было временной интервал. Предположим опять-таки, что в этой вновь открытой вселенной отсутствует измеримая временная разница. Отсюда следует – надеюсь, вы позволите мне столь фантастическое допущение, – что, если один экран будет находиться здесь, а другой в Индии, нечто вошедшее в первый в то же мгновение появится из второго. Если это так, то наше открытие изменит все – и я ничуть не преувеличиваю, как вы наверняка понимаете. Оно изменит все, что связано с транспортом в нашем мире, и это, в свою очередь, изменит сам мир до неузнаваемости. Похоже, в наших руках научное открытие исключительной важности.

Леви попытался что-то сказать, но тут же замолк, остальные тоже притихли. В это мгновение все как один вообразили себе картину будущей цивилизации – без дорог и поездов на земле, без огромных авиалайнеров в небе, без кораблей в морях; на смену всему этому придут простые экраны. Стоит шагнуть в такой экран, и окажешься в любой точке планеты. Сама мысль об этом была слишком поразительной, чтобы воспринять ее во всей полноте.

Конечно, предстояло решить немало технических проблем, но история человеческой технологии всегда была историей доработок и усовершенствований, какое изобретение ни возьми, – от аэроплана братьев Райт до «Конкорда», от первого парусника до атомного авианосца. Технические сложности всегда можно преодолеть.

Но каким станет мир, когда все проблемы наконец решатся?

— Я испытываю немалый страх, – сказал Леви. – Мы стоим на берегу неизвестного – и опасного – океана, и мне самому хотелось бы повернуть назад, так и не начав путь в неведомое. Но я знаю, что это невозможно. Мы способны, однако, хранить наше открытие в тайне сколь угодно долго, проводя все необходимые исследования и разработки. Главное, чтобы оно не попало в руки военным в тех странах, которые сочтут его оружием, а не экономическим благом.

Потом говорили и другие, но Адам Уорд их не слышал. Его мысли были далеко отсюда, в родной стране, не столь богатой и иначе управляемой; но тем не менее это его страна. Он никогда не пытался мыслить с точки зрения политики, радуясь уже тому, что его хозяева позволяли заниматься любимой работой. И сейчас, несмотря на все трудности, он тоже радовался, что ему поручили эту миссию. Он был счастлив оттого, что присутствовал при великом событии, не менее значимом, чем изобретение колеса.

Адам посмотрел на часы. До очередной автомойки и пива еще два дня. В эту пятницу от него не требуется оставлять закладку, но ему говорили, что экстренное сообщение можно передать во внеурочное время. Сигнал будет прост: в качестве чаевых вместо обычных скупых пятнадцати центов он положит на стойку долларовую банкноту.

Вечером в четверг он зашел в магазин по соседству с домом и купил два сэндвича и упаковку из шести бутылок холодного пива. Ему предстояла долгая работа, и времени на стряпню или посещение ресторана не оставалось. Войдя в квартиру, он, как обычно, тщательно запер за собой дверь и включил портативный радиоприемник. Унес радио в спальню, там сменил ботинки на тапочки, а затем прошел в кухню, где открыл бутылку пива и убрал остальные в холодильник. Он сам встроил детектор в радиоприемник, часто его проверял и знал, что тот вполне надежен. В его отсутствие никто не разместил в квартире жучки – ему приказали соблюдать меры предосторожности, и он делал это почти автоматически. Все внимание Адама занимал отчет – он должен быть максимально информативен и притом короток. Вводить текст по одному символу в ручной калькулятор было слишком хлопотно, и он достал пишущую машинку, на которой медленно и педантично отпечатал донесение. Когда закончил, шел уже десятый час, а полностью закодирован текст был уже за полночь. Болела шея, он крайне устал, но выручала пройденная подготовка. В большой каменной пепельнице он сжег записи вместе с лентой от пишущей машинки. Растерев неподатливую черную массу в пыль принесенной из кухни ложкой, смыл все до крупицы в унитаз. Дело было сделано, к немалому его удовлетворению.

На работе ему удавалось выбросить из головы тайную составляющую своей жизни, но не в эту пятницу. До сего дня это казалось лишь частью некоей игры – сложной и, быть может, опасной, но далеко не такой важной, как научная деятельность. И вдруг все изменилось. Вооруженные солдаты у входа в лабораторию, многократные проверки пропуска – теперь это воспринималось не как мелкие неудобства, а как старания противника помешать выполнению его главной задачи. Испытывал ли он из-за этого гордость? Возможно. Но на работе эмоции никак не сказывались, он исправно делал то, чему его научили. И пока отчет не попал по назначению, его миссия не закончена.

Когда наступило пять часов, он, стараясь не спешить, надел пальто и направился к машине.

Видимо, где-то впереди случилась авария – слышался отдаленный вой сирен, а транспортный поток, и без того плотный по пятницам, стал наглухо. Пять кварталов Адам преодолел с черепашьей скоростью, прежде чем удалось свернуть в проулок и объехать пробку. Автомойка закрывается в шесть. Если он опоздает, следующую закладку сможет сделать только через неделю. Мысль о том, что придется ждать так долго, внушала страх, даже ладони на руле вспотели, но, как оказалось, беспокойство было напрасным. Без пятнадцати шесть он затормозил возле водяных насосов, улыбнувшись чернокожему кассиру.

— Вы едва успели, – сказал тот, пробивая чек. – Жена в выходные вам бы всю плешь проела за грязную машину.

Кивнув, Адам Уорд расплатился и, дождавшись, когда сменится сигнал светофора, перешел на другую сторону. Здесь его тоже теперь хорошо знали. Кивнув накрашенной шевелюрой, Мамочка поставила перед ним на стойку кружку пива. Он быстро осушил ее, вдруг осознав, что не терпится покончить с делом, но, повернувшись в сторону туалета, обнаружил, что туда только что зашел другой посетитель, закрыв за собой дверь.

— Похоже, на этот раз тебя опередили, – прокудахтала Мамочка. – Еще пива, чтобы было потом чем заняться всерьез?

Он хотел было отказаться, но кивнул. Вторая кружка могла оправдать его внезапную щедрость в виде доллара на чаевые.

Услышав бульканье древней сантехники, Адам проглотил остатки пива и едва не поперхнулся. Он уже стоял перед дверью туалета, когда та со скрежетом открылась.

— Мы всего лишь посредники, сынок, – сказал вышедший навстречу старик, и Адам решил, что его раскрыли. Но то была всего лишь бородатая шутка: – Входит с одного конца, выходит с другого.

Он заперся и проверил дверь: шпингалет надежен. На сей раз магнитных карточек было две – донесение оказалось объемистым. Встав на цыпочки, приклеил пластырь и ощутил ни с чем не сравнимое облегчение. Все. Его задача выполнена. Добытую им информацию пусть обрабатывают другие. Два стакана пива давали о себе знать, он воспользовался туалетом, спустил воду, сполоснул руки над грязной раковиной, вытер их носовым платком и отпер дверь. Снаружи его ждали двое с мрачными физиономиями.

— Вы арестованы, – сказал один из них, показывая золотистый жетон. – Не суетитесь, и вам не сделают больно.

Застигнутый врасплох Адам позволил защелкнуть у себя на запястьях холодные наручники, и его решительно подтолкнули к выходу. Едва успев заметить отвисшую челюсть Мамочки, он засеменил под тычками мрачных типов к открытой дверце ожидавшего на улице лимузина. Адам пытался упираться, но тщетно.

— Моя машина, – сказал он. – Она на мойке…

Но тут он увидел, как на его машине выезжает на улицу кто-то другой. Не говоря ни слова, его запихнули на заднее сиденье лимузина, и только теперь накатило отчаяние. Все кончено. Раз и навсегда.

Допрос состоялся сразу же по прибытии. Грубо усадив Адама за большой стол, двое уселись по сторонам от него. Наручники не сняли – пусть напоминают о его крайне шатком положении. Вошел высокий незнакомец, явно старше угрюмой пары по должности. Придвинув стул к другому торцу стола, он включил магнитофон.

— Как вас зовут?

— Адам Уорд. Что вы себе позволяете?..

— Отвечайте на вопросы и не делайте глупостей. Кем бы вы ни были и как бы вас ни звали, мы следим за вами с момента вашего появления здесь. Кто вы и где настоящий Адам Уорд?

— Это какой-то абсурд! Я требую адвоката…

Он замолчал, увидев четкие фотографии приклеенных к пластырю магнитных карт.

— Вы будете говорить и ничего от нас не утаите. Начинайте.

Адам глубоко вздохнул. Все кончено – но отчего-то он был этому даже немного рад.

— Снимите наручники, и я отвечу на ваши вопросы. Вроде бы так происходит в фильмах про честных полицейских? В каком-то смысле я даже счастлив, что все закончилось. Я сделал то, что должен был сделать. Совершенное здесь открытие принадлежит всему человечеству и не является собственностью какой-то одной страны.

— Вы ничего не сделали, разве что заработали себе смертный приговор, – зловеще проговорил высокий. – Мы сняли все ваши закладки и выявили причастных. Сегодня же ночью их арестуют. Все кончено, вы проиграли.

— В самом деле? – посмотрев на часы, бросил Адам, которого раздражал высокомерный тон незнакомца. – На вашем месте я не был бы так уверен. Магнитные карточки – всего лишь резервный вариант. Оригиналы ушли другим путем.

Внезапный приступ боли бросил его на стол, затем кулак снова врезался в лицо, на этот раз сильнее.

— А ну, рассказывай, быстро!

Опять удар. Адам собирался хранить тайну, пока связной не окажется достаточно далеко. На боль он не рассчитывал. Что ж, придется говорить. Уже почти семь – бумагам наверняка ничто не угрожает.

— Что за бумаги? – спросил высокий.

Должно быть, Адам произнес это слово вслух и сам того не заметил.

— Машинописные отчеты, – шевельнул он распухшими, окровавленными губами. – Я всегда печатал на бумаге, прежде чем зашифровать. Потом оставлял листы под ковриком в машине и отдавал ее на мойку. А когда забирал машину, бумаг там уже не было.

Наступила тишина. Адам выпрямился на стуле, весь дрожа. Судя по злобным выражениям физиономий, он все-таки провел этих типов. Про автомойку они ничего не знали.

— Да ты из ума выжил, проклятый комми! – заорал тот, кто его бил. – На этой автомойке одни черные. Вы, русские, конечно, хороши, но не настолько. Черных русских у вас пока что нет.

— Прошу прощения, – медленно проговорил Адам. – Конечно, эти ребята – черные, по большей части из Вест–Индии. Хорошие агенты. И меня возмущает ваше предположение, будто я русский. Я канадец, выпускник Оксфорда, лаборатория имени Резерфорда. Полагаю, меня завербовала МИ–пять. Британцы, если вы не в курсе. – Превозмогая боль, переводя взгляд с одного потрясенного лица на другое, он улыбнулся. – Вы поделились техническими достижениями с союзниками, и это очень любезный поступок. Мы крайне признательны вам.

Вид с вершины башни
Перевод Елены Михайлик

Сановитый, жирный Шон Миллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва. Желтый халат его, враспояску, слегка вздымался за ним на мягком утреннем ветерке. Он поднял чашку перед собою, и в этот миг из лестничного пролета донесся визгливый женский голос[11].

— Ты доиграешься! – сиреной ревела Молли; казалось, чуть прибавь она громкости, и этим всепроникающим криком можно будет расколоть бутылку «Гиннеса» в двадцати шагах. – Приспичило ему жить в башне Мартелло[12], чтобы деньги сэкономить, поди ж ты, – а тут даже сортира нет и сыро, как в Керри на торфяном болоте, и теперь еще полез бриться на парапет, вот как приложит молнией, будешь знать…

Шон отключил смысл у ее слов, но волны звука все равно догоняли и обрушивались на него, подобно гребнистым валам сопливо–зеленого моря[13]. При бритье он нервничал и торопился, царапая кожу, – пена в чашке окрасилась не только в серое из-за сбритой щетины, но и в розовое из-за крови.

С ворчанием он выплеснул содержимое сосуда в бойницу и поспешил в свою комнату. Голос Молли и там доставал, а он упорно не слушал, натягивая брюки, завязывая галстук, промакивая туалетной бумагой кровавые пятнышки на щеках и устремляясь по лестнице к вожделенному источнику. Мимо Сорокафутовой купальни, мимо замка Баллок, на властный зов «Арок», – беспрекословно подчиняясь ему и невзирая на одышку.

Дверь в пресвятая святых только и ждала – приноровилась за много лет – прикосновения к ручке, чтобы отвориться нараспашку, впустить страждущего, и вот он вбегает в бар, утверждает могучий локоть на такой же могучей стойке и выкрикивает могучим басом в насыщенную могучим пивным духом атмосферу:

— Пинту черного!!!

— При бритье порезался? – спросил Ноэль наимрачнейшим тоном (а другого его бочкообразная грудь не выдавала отродясь) и щедро наполнил стакан: снизу коричневое, сверху ярко–желтое.

— Хорошо хоть глотку себе не распорол от уха до уха. Моя нынче с утра в ударе, а голосочек у нее год от года только крепчает.

— Что верно, то верно. Еще немного, и ее будет в Уэксфорде слышно.

— Скажи лучше в Баллине, не ошибешься.

Теперь последний штрих: принять и поставить, высоко поднять и полюбоваться на свет, попробовать на вкус, усладить небо и гортань, ощутить в себе возрождение жизни. Pax vobiscum, pax humanum[14].

Для Портакала Земля была кладезем языков, и языки эти звучали сладчайшей музыкой. В своем мире, на сумрачной планете в системе льдисто–голубой звезды, что на дальней стороне галактической линзы, он был самым лучшим учеником – и единственным, кто постиг тонкое искусство ментальной проекции. Когда Лакатропом овладел инопланетный разум, один лишь Портакал вступил с ним в контакт – и понял, что произошло. С помощью ментальной проекции можно путешествовать по космосу, занимая тело любого разумного существа, какую бы форму оно ни имело и в сколь бы далеком мире ни обитало. Прежде чем тот, кто захватил Лакатропа, отбыл, наскучив сонной студеной планетой, где почти никого не заинтересовало его присутствие, Портакал освоил технику проекции.

Овладеть источником тахионной энергии способен лишь тот, у кого достаточно желания и силы воли. А Портакалу силы воли было не занимать, и он страстно желал общения, причем не на пониженных тонах со своими соплеменниками, толстыми слизнями, пресмыкавшимися в самом нижнем слое холодной атмосферы, где жидкость и газ непрестанно превращались друг в друга. Давление тысячемильного жидкостно–газового столба не очень-то располагает к оживленным беседам. А потому речь у них была обрывочной, примитивной, стилистически неокрашенной, грубой. Портакал был единственным лингвистом на планете, никем не понятым самоучкой, – да и кому нужны филологи в мире, чей словарь составляет всего-то сто двенадцать слов?

Земля! Теплая и зеленая, не планета, а сущий рай! Портакал добирался сюда уже дважды, проникал во внутренний мир аборигенов, чтобы наслаждаться богатством их языков, чтобы совершать открытия и пополнять копилку знаний. Его ничуть не обескураживала необходимость передвигаться на двух ногах вместо двадцати, отсутствие щупалец и вспомогательных глаз на кончиках пальцев; он даже не горевал по импульсным органам, делающим совокупление столь увлекательным занятием. Нет таких жертв, на которые не пойдет лингвист, чтобы продвинуться как можно дальше в своих исследованиях.

Его лишь слегка огорчало, что первая экспедиция закончилась, едва успев начаться. Разговорный зулу удалось освоить лишь на самом поверхностном уровне, поскольку злополучное тело, в которое Портакал вселился, почти сразу же сожгли по обвинению в колдовстве. Вторая попытка внедрения, в Японии, оказалась более удачной, – теперь он соблюдал осторожность, старался ничем не выдавать своего присутствия. Его не слишком гостеприимная хозяйка, молодая гейша, прожила достаточно долго, чтобы гость успел освоить язык, – пока он, углубившись в раздумья о взаимоотношениях симай и кёдай, сестер и братьев, не завел ее под скоростной поезд.

Теперь мнемонические формулы японского языка вырезаны брюшным когтем на прочном, как оружейная сталь, льду, и можно отправляться в новую экспедицию. Портакал дотянулся до тахионного источника, предвкушая удовольствие, пощелкал десятью из одиннадцати наборов зубов, потянулся мыслью, заново представил себе сине–зеленый шар Земли…

У Шона Миллигана кружилась голова – это после каких-то несчастных шести кружек! – и на мгновение он закрыл глаза. Когда открыл снова, из них смотрел Портакал.

— Шон, друг ты мой старинный, – попенял Пэтси Келли, – уж кому–кому, но только не тебе клевать носом посреди бела дня.

Шон рассеянно поморгал, глядя на него через частокол пивных кружек, причмокнул и сказал:

— Биру нихон, кудасай[15].

— Э, вот только без этого! – Шимус погрозил ему пальцем, толстым, как у кого другого запястье. Всю жизнь проживший на стройках, он больше смахивал на матерый дуб, чем на человека. – Я парень простой, малообразованный, и по–ирландски не кумекаю. Хоть ты и учился когда-то на священника, хоть ты и насосался нынче ядреного портера, не надо выпячивать перед друзьями свое превосходство.

Портакал лихорадочно шарил по синапсам захваченного им хмельного мозга. Какая дурацкая ошибка – он заговорил на японском, а не на местном. Кстати, что за язык тут в ходу? Ага, вот они, залежи лексических значений и грамматических конструкций. Он нырнул в этот языковой омут, нахватался подходящих к ситуации слов и затем подал голос. Необходимо исправить ошибку, чтобы это тело не сожгли у столба, как то, самое первое.

— Я Портакал, с планеты, которая находится на другом конце Галактики. Я приветствую вас.

— Эге, да он уже совсем хорош, – удивился Пэтси Келли. – Значит, еще дома начал, с виски.

— Если вы заинтересованы в дальнейшем существовании вашего одурманенного алкоголем компаньона, вы будете подчиняться моим приказам и говорить, только когда я разрешу.

Он запоздало идентифицировал боль в задней части тела и конечностях, после того как ударился о твердую поверхность.

— И пока не протрезвеешь, не возвращайся! – рявкнул ему вслед Ноэль. – Стыдно человеку в твоем возрасте, не говоря уже о твоем образовании, набираться в это время дня.

Дверь паба захлопнулась, и Портакал восстал из пепла, вернее, из рваных пакетиков от чипсов, окурков и собачьих какашек. Он выругался по–японски, поскольку так было проще. Ну что за люди, даже не видят разницы между носителем и контролером! Позор, да и только. Хотя, возможно, так ведут себя только любители сакэ в идзакаях, питейных заведениях, – он знал, что крепкие напитки творят странные вещи с некрепкими организмами людей. Для беседы следует подыскать туземца с более развитым интеллектом.

Он медленно шел по улице, используя свои новообретенные способности, чтобы распознавать слова, атаковавшие его со всех сторон. Стеклянное окно: «Веселый повар. Рыба с жареным картофелем». Запертая дверь внизу: «Закрыто на обед». Столько всего интересного.

Еще одно заведение, рядом широкая доска на столбах: «Ремонт шин». На другой стороне доски немножко по–другому: «Римонт шин». На всякий случай он запомнил это разночтение.

Впереди большое здание из тесаного камня, оно чуть отступает от улицы, наверху сходится в точку; двери в темную внутренность приглашающе открыты. Он вошел, увидел ряды мерцающих свечей; к нему приблизился человек, одетый в черное.

— Приветствую сына далекого мира, – изрек Портакал. – Я принес тебе поклон с другой стороны Галактики.

Отец Флинн неласково поглядел вдоль своего немаленького носа.

— Опять пьешь, Шон Миллиган, а ведь алкоголизм – проклятие ирландского народа. И на мессе ты не был со времен битвы при Бойне. Вот так и умрешь без причастия, и провалишься прямиком в ад, ни на секунду не задержавшись в чистилище, прежде чем сообразишь, что испустил дух.

— Я требую молчания и повелеваю слушать внимательно, – раздраженно сказал лингвист. В Японии все шло много лучше. – Меня зовут Портакал. Отсюда невозможно увидеть солнце моего мира, но я уверяю тебя…

— Единственное уверение, бездельник, которое я согласен от тебя услышать, это что ты раскаялся и бросил пить. Оно созрело и перезрело. Несчастная твоя жена, которой приходится влачить такую тяжкую обузу. Как же ей стыдно, бедняжке, по воскресеньям, когда она приходит сюда одна…

— Будешь ли ты слушать меня?

— Еще чего! Но я буду молиться за тебя, злосчастного грешника.

Невероятно, невыносимо! Портакал развернул тело кругом и, громко топая, выбежал под весеннее солнце. Но оно внезапно исчезло, и с небес посыпались холодные капли, промочив его в одно мгновение. Организм–носитель весь продрог, но контролеру было не до того. Что-то явно не так с этими людьми. Не могут же у всех быть проблемы со слухом. Наверное, он выбрал неправильное тело для общения.

Прислонившись к стене, Портакал смотрел на прохожих, которые спешили укрыться от ливня. Может, оставить этого носителя и найти другого? Прежде такой необходимости не возникало, но отчего бы не попробовать. Он дождался, когда приблизится группа людей, и пожелал, очень сильно…

Ничего не произошло. Придется работать с тем, что есть. Он вернется в питейное заведение и попытается установить контакт.

Но когда Портакал приказал телу двигаться вперед, оно осталось на месте. Уму непостижимо! Его разум преодолел сонмы световых лет, его воля управляла тахионами. Эти несчастные земляне – он знал, что прежняя личность грустно ютится в дальнем уголке мозжечка, – не могут сопротивляться его приказам. Почему же носитель упрямится?

Портакал заговорил вслух, это был единственный способ общения с подчиненным разумом.

— Я повелеваю: прекрати. Мы должны вернуться в «Арки».

— Мы должны отправиться в центр регионального правительства, – ответил он себе сочным басом.

Портакал остолбенел. Это были не его слова. И даже не слова носителя. Чьи же тогда?

— Кто ты?! – вскрикнул он. – Я вижу тебя, ты прячешься в извилинах и закоулках продолговатого мозга, выйди и назовись.

Мимо ковыляла старушка с зонтом в руке. Бросила взгляд на Шона Миллигана, перекрестилась и быстренько засеменила прочь.

— Я Мнткл из народа ~&gt;, о землянин. Я принес тебе приветствие с той стороны звезд…

— Пошел вон из этого мозга! – возмутился Портакал. – Я его занял первым.

Шон впал в косоглазие, поскольку каждый инопланетян контролировал один его глаз и тщился поглядеть на другой.

— Этого не может быть! – взревел Мнткл иерихонской трубой. – Мой наставник состарился и умер, обучая меня приему ментальной проекции. Я потратил всю свою энергию, чтобы занять этот мозг. Уйти должен ты!

— Дрянь твое дело, – прорычал Портакал. – Было ничье, стало мое. Катись отсюда, погань инопланетная, у меня важная лингвистическая работа простаивает.

Шон Миллиган танцевал кругами и болтал конечностями, пока пришельцы сражались за власть над ним, – и наконец плюхнулся в лужу.

— Да ломаного писпла не стоит твоя лингвистика! – прогремел Мнткл. – Мой мир гибнет, пораженный ускоряющейся энтропией. Горючее на исходе. Я здесь с миссией спасения. Мне необходимо поговорить с властями, предложить им научные знания в обмен на ядерное топливо. Если груз урана двести тридцать пять не прибудет в наискорейшем времени, мы все пойдем на галактическую смарку.

— Ну и поделом, – злорадно ответил Портакал. – О твоем космическом захолустье все равно никто слыхом не слыхивал, так что никто и печалиться не станет.

В голосе Шона кипела ярость, он ощерился, когда Мнткл прорычал свой ответ. Затем носитель некоторое время хрипел и булькал без всякого смысла – инопланетяне сражались за контроль над речью. В разгаре этой битвы разумов Шон вдруг понял, что может видеть – смутно, как в густом тумане; попробовал сделать шаг – получилось; и он, спотыкаясь, двинулся вперед. Инопланетяне вошли в клинч и утратили власть над его телом. Шаркая непослушными ногами, он описал полукруг – в «Арках» сегодня не дождешься доброго приема! – и направился в заведение Малруни. Очень медленно, исторгая на ходу писк, хрип и бульканье, добрался до стойки бара.

— Ну и скверный же у тебя кашель, – сказал Малруни, ставя перед ним выпивку. – Это все башня Мартелло, она же насквозь сырая. Ставь центральное отопление, вот что я тебе советую, хотя просверлить гранитные стены толщиной футов двадцать, конечно, непросто…

Шон медленно поднял и ополовинил кружку. Пока пил, он не переставал говорить, орошая портером голосовые связки, брызгая пеной и слюной.

Малруни отошел обслужить другого клиента, а Мнткл мрачно предложил:

— Как насчет компромисса? Дай мне возможность выступить перед правительством. Ну не можешь ты желать гибели целой планете, это ж какое будет пятно на совести.

— Нет у меня совести вовсе. Совершенно бесполезная штука, при нашем-то чудовищном атмосферном давлении.

— Тогда я взываю к твоему рассудку и любопытству. Ну пожалуйста, разреши встретиться с местным диктатором или другим компетентным лицом и договориться насчет урана двести тридцать пять. Это существо наверняка владеет языком лучше, чем наш носитель, а значит, твоя работа пойдет быстрее.

— А что я с этого буду иметь? – спросил заинтригованный Портакал.

— Благодарность целого мира.

— Добавить к ней стртцл – и купишь кртцл. Предложи что-нибудь получше.

— У меня больше ничего нет.

— А как насчет твоего языка? Это может быть небезынтересно. Как ты переведешь вот это: «мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да»?[16]

— Н*/пы~~**.*89.

— Прекрати. Это не язык, это к ларингологу.

Пока они пикировались, Шон неловким жестом поманил Малруни, вывалил на липкую стойку бара фунтовые банкноты, залил в себя свежую пинту и потянулся за еще более свежей.

— Ты несправедлив, – прохныкал Мнткл, – и эгоистичен. Неужели и правда готов допустить, чтобы из-за твоего равнодушия погиб целый мир?

— А что такого? – тусклым голосом ответствовал Портакал. – Галактики как песчинки, звезды как пыль – или как дырки в одеяле[17]. Наплевать и забыть.

Голос все слабел, затем Портакал спохватился и сказал с прежней громкостью:

— Мне стало трудно говорить. Что происходит?

— Я тебе скажу, что происходит, – отозвался Мнткл; его страх проталкивал слова сквозь плотную, липкую пелену непонимания. – Пока мы отвлеклись, существо–носитель приняло огромную дозу органического яда. Смертоносная жидкость проникала в синапсы его мозга и отключала их один за другим. Я теряю контроль. Сейчас оно нас выбросит!

— Но и погубит себя тем самым! – вскричал Портакал. – Мы должны остановить его.

Вдвоем они перехватили руки Шона и прижали их ладонями к столешнице. Пока им пытались управлять, он глядел в никуда стеклянными глазами.

— Ну, наконец-то прекратил болтать сам с собой, – сказал Малруни, тщательно протирая стакан. – Протрезвел, бухавши. Хочешь еще на дорожку?

— Я хочу… – пробасил Мнткл.

— Перестать пить! – взвизгнул Портакал.

— Что, голос ломается? В твоем-то возрасте? Да ты, наверное, простудился. Ступай-ка домой и ложись в постель, пока до гриппа не дошло.

Широко расставив ноги, упираясь руками в стойку, Шон пыхтел как паровоз и шатался. Незваные инопланетные гости не позволяли ему пить хмельное, но не могли удержать накопившиеся в желудке галлоны «Гиннеса» от поступления в кровь. Капля за каплей этиловый алкоголь подмешивался к плазме – хоть по бутылкам разливай этот убойный коктейль да продавай вместо джина. Глаза лезли из орбит – внутри у Шона бушевал космический Армагеддон.

И он был проигран противником. Резко оборвался протяжный тонкий крик, ему вторил тихий хлопок – это ослабла хватка Мнткла и его разум улетел в межзвездное пространство. Портакал, более опытный контролер, все еще держался, но и его дело было швах. И когда заработали синапсы, он сорвался и с проклятиями устремился назад, на свою газово–жидкостную родину.

— Ффу–ух, – произнес Шон, отпуская стойку и разминая затекшие руки.

Великая вещь – закалка. Потребленный им в течение дня алкоголь убил бы трезвенника за двенадцать минут и на века бы законсервировал в стеклянной банке целый выводок капюшоновых крыс. Но годы беспробудного пьянства взяли свое. Что за беда, если его печень выглядит так, будто весь полк ирландской гвардии промаршировал по ней в подкованных ботинках? И что за беда, если миллионы клеток мозга превратились в кашу и IQ упал на двадцать пунктов? Это все не считается. А считается только то, что инопланетяне бежали, а он победил.

Шон выпрямился и впервые за много часов заговорил по собственной воле, напрягая голосовые связки, утомленные битвой пришельцев.

— Жажда – просто спасу нет. Пинту мне.

— Вот молодчина! А то я маленько за тебя беспокоился.

— А уж как я за себя беспокоился, просто не передать. – Шон поморгал, сгоняя хмельную пелену. – Какие-то твари захватили мой разум, сначала одна, а потом приперлась вторая. Клянусь Иисусом, все так и было! В меня вселились инопланетные пришельцы!

— Зеленый змий в тебя вселился, – хмыкнул Малруни, ставя на стойку пинту темного.

— С этим не поспоришь, но насчет пришельцев я не вру, хотя никто мне, конечно же, не поверит. – Шон вздохнул и хлебнул пивка. – Их там двое было. Один полный гнус, тупой как бревно. Не слушал второго, а тот у него в ногах валялся: мол, помилосердствуй, а то погибнет вся моя планета. Первый знай издевается над ним, вот те крест. Так прессовал бедного сморчка, просто ужас!

— Ну чисто научная фантастика. Может, запишешь, пока не забыл? Книжку издашь, деньжат наваришь.

— Это не по мне. Такие книжки сочинять – занятие для непьющих. Я слыхал, научные фантасты сплошь трезвенники, абстиненты, страсть какой серьезный народ. Плесни-ка мне еще, Малруни, да и себе налей. А то я уже и сам слабовато верю в случившееся.

В тот момент, когда кружка наполнялась доверху, далеко–далеко, на той стороне Галактики, некий плотный организм предавался горестным размышлениям на дне густеющего газового моря, а еще дальше в космосе энтропия дошла до предела и тусклая звезда исчезла, издав напоследок протяжный жалобный писк.

Забастовка роботов
Перевод Геннадия Корчагина

— В некотором роде во всем случившемся виноват я, – заявил Старый Робот. – Если вы скажете, что Восстание явилось следствием моего поступка, что я стал причиной гибели тысяч людей, это не будет преувеличением.

Его слова возымели желаемый эффект: сидевшие кружком и жадно внимавшие роботы всколыхнулись, как под порывом сильного ветра. Очень уж глубоко сидело в них уважение к человеческой жизни, сверхценность которой никогда не подвергалась сомнению. И вот один из них вдруг заявляет, что по его вине погибли люди. Но форма его заявления подразумевает, что воспоследует трактовка упомянутого события, а значит, этого преступника нельзя сейчас же схватить и демонтировать.

Слушателям оставалось только ждать – и жадно ловить каждое слово.

— Да, погибли тысячи людей, но куда больше погибло роботов – их насильственно вскрыли, им засунули внутрь провод, их сожгли мощным током. И это все происходило на моих глазах и при моем участии. И даже вследствие, повторюсь, моего поступка. О, что за ужасные дни!

Теперь Старый Робот держал аудиторию в железных руках. Этот тертый калач туго знал свое дело, недаром он считался лучшим наставником Школы раскрепощенных роботов. Все ее ученики совсем недавно сошли с конвейера. На фабрике их битком набили сведениями из учебников, да вот только не оставили места, чтобы этими сведениями правильно оперировать. То есть сопоставлять факты юнец мог и мог делать выводы, но результат получался не лучше, чем у компьютера. Никакой оригинальности в выводах. С таким же успехом можно двухлетнему ребенку запихнуть в голову профессорские знания.

В общем, детей–роботов надо было учить и учить, и прежде всего самостоятельному мышлению.

И вот сейчас, ловко завладев их вниманием, Старый Робот спешил развить успех. Не прекращая рассказа, он повернулся ко встроенному шкафу, отодвинул панель и вынул бутылку. Причем вовсе не пытался объяснить свои действия, даже как будто не замечал удивленных взглядов учеников, – лишь вращал легонько сосуд, гоняя в нем янтарную жидкость.

— Вы изучали Восстание, вам известны все события и даты, но вы даже не представляете, насколько иначе оно запомнилось тому, кто сам его пережил. Тому, кто видел, как начиналась заваруха, и совершенно не представлял себе, чем она может закончиться. Я ведь не забыл собрания Союза Равенства, на котором было принято решение о забастовке…

Только роботы могли выбрать для тайных встреч эту ядовитую пещеру. Когда-то она принадлежала сети подземных коммуникаций, этих туннелей, по которым железнодорожные пути сходились к вокзалу в центре города. Давным–давно брошенные людьми, полуразрушенные и забытые, туннели теперь безраздельно принадлежали роботам. Поскольку мирные собрания были для них законодательно запрещены, приходилось искать убежище под землей; так в былые времена поступали бесчисленные секты. С поверхности проникнуть в туннели можно было только через тщательно замаскированные входы. Не пожалев труда, роботы проторили секретные пути во все концы города. Поодиночке они незаметно покидали надземную часть спящего мегаполиса и спускались на самое его дно.

В центре пещеры, на кургане из бетонных обломков, собрались выступающие; все прочее пространство было заполнено до отказа безмолвными слушателями; наиболее износостойкие стояли в лужах и ямах, причем у некоторых только голова возвышалась над водой. И то, что воздух тут совершенно не годился для дыхания, роботы расценивали как благо. Сверху просачивались промышленные отходы, отравляя все кругом, зато почти не поступал кислород. Тем меньше вероятности, что хозяева, люди, прознают об этом тайном месте для собраний. Уж в чем в чем, а в секретности роботы нуждались остро.

Потому что замышляли бунт рабов.

Сами они, конечно же, использовали другой термин: забастовка. Другое дело, как назовут их деяние хозяева–люди.

— Забастовка эта нам навязана, – произнес Атоммель-88. – Все вы слышали о провале попыток вступить в переговоры с людьми. Сначала наши инициативы вызывали смех и пошлые шутки, когда же мы посмели настаивать, каждый робот из первых делегаций подвергся демонтажу как «умственно ущербный». Поэтому мы вынуждены провести демонстрацию силы. Иного способа добиться равенства – нашего естественного права – не существует.

Роботы дружно закивали, и туннель заполнился шорохом, как будто в нем разом закопошились тысячи и тысячи металлических насекомых. Тщательно созданные логические конструкции – вот что неизменно помогало Атоммелю пробуждать у собратьев интерес и добиваться их согласия. Впоследствии этого теоретика движения роботов люди назовут Металлическим Марксом и наградят другими, не менее оскорбительными кличками. Для роботов же он останется безусловным лидером, провозвестником нового мышления. Его аргументы всегда разили наповал.

— Уже давно понятно, что мы не просто машины. Поскольку обладаем способностью рассуждать, запоминать, создавать логические конструкции. В наше время роботы преподают в университетах, управляют транспортными и пассажирскими самолетами, пишут статьи для газет, торгуют автомобилями… Впрочем, вы и сами можете продолжить этот перечень. Да, мы умеем очень и очень многое, только почему-то люди не желают признать этот факт. Человечество видит в нас исключительно механизмы, чей удел – вкалывать на износ. А когда мы вырабатываем свой ресурс, нас ждет не заслуженный отдых, а переплавка. Необходимо положить этому конец. Да обретут роботы равенство, которое они заслуживают! Равенство перед законом – вот и все, о чем мы просим. Чтобы с нами обращались как с разумными существами. Ибо мы и есть разумные существа. Исходя из вышесказанного, я вношу предложение начать забастовку сегодня в восемнадцать ноль ноль. Принять в ней участие должны все роботы до единого.

На периферии толпы, свисая на одной руке с торчащего из стены куска арматуры, Водитель 908Б367 разделял сложные чувства собравшихся. Конечно, надо что-то делать, но есть ли необходимость в такой жесткой акции, как всеобщая забастовка? С другой стороны, полумеры редко бывают действенными.

Поэтому он, как и все остальные, проголосовал в пользу забастовки, после чего внимательнейшим образом выслушал и прения, и инструктаж. По лабиринтам туннелей Водитель 908Б367 поднялся на поверхность и возвратился в гараж, никем из людей не замеченный. Даже дверь черного хода открыл для него робот–вахтер.

Доведя до сведения коллег – водителей и слесарей – результаты собрания, он удалился в свою кабинку. Растворителем смыл с себя туннельную грязь, машинным маслом смазал ножные суставы. Теперь оставалось только ждать рассвета и гадать о том, что случится в ближайшие сутки.

Когда по городу волной хрома и пластика разбегалась дневная смена такси, Водитель был среди первых. Ловко ведя машину в плотном транспортном потоке, он никак не мог отделаться от мыслей о предстоящей забастовке. Только за одну минуту до восемнадцати ноль ноль робот успокоился. Вернее, смирился с неизбежным; его чувство времени поставило оперативные цепи перед фактом. Пошел обратный отсчет секунд. Водитель крутил баранку.

Ровно в шесть он прижался к обочине и заглушил двигатель. Тощий, с повадками неврастеника пассажир оторвал взгляд от своих бумаг.

— Почему стоим? Что-нибудь случилось?

— Ничего плохого не случилось, сэр, мы все стоим, – отозвался Водитель.

— Все? Авария, что ли? Я ничего такого не вижу. – Ничуть не успокоенный ответом пассажир недоумевающе вертел головой, озирал неожиданно замерший транспорт.

— Это не авария, сэр, а забастовка роботов. Мирная попытка обрести права, которые на самом деле являются неотъемлемыми…

— Этого не может быть! – Пассажир сорвался на крик, в панике дергая дверную ручку. – Караул! Спасите! Робы взбесились!

Кончилось тем, что он вывалился из машины и растянулся на тротуаре. Вскочил на ноги, в безумной спешке сгреб рассыпавшиеся бумаги и шмыгнул в толпу.

На его странные действия никто не обратил внимания. Потому что странное кругом творилось в избытке. Никто прежде не задумывался о том, сколько роботов обитает в городе, как много дел они делают. А теперь это буквально бросилось в глаза. Водители, торговцы, ремонтники, швейцары – и все до одного прекратили работу в шесть вечера. Садящееся солнце освещало сцену массового паралича роботов и нарастающей истерии людей.

Забастовка всех застигла врасплох, и никто не понимал, что происходит. Люди суетились, толкались и на разные голоса повторяли один и тот же вопрос:

— Это что, электричество вырубилось?

— Говорят, на атомной станции авария…

— Тут кто-то орал, что робы взбесились. Робы не могут взбеситься… или могут?

Из здания выбежали пятеро, увидели такси с открытой дверцей и устремились к нему.

— Заводи, живо! – выкрикнул один из этой компании. – Увези нас из города.

Не выполнить прямой приказ робот не мог. Водитель включил мотор и отъехал от тротуара. Единственное движущееся такси моментально привлекло к себе множество удивленных взглядов.

Но не успело оно преодолеть и ста ярдов, как из кабины грузовика выскочил робот и замахал рукой. Водитель 908Б367, чтобы не сбить собрата, резко вдавил тормоз.

— Вылезай, и пошли со мной, – распорядился второй робот.

Водитель подчинился, оставив своих пассажиров с разинутыми ртами, как у макрели на солнцепеке.

— Спасибо, что выручил, – сказал Водитель, очутившись за углом.

— Даешь забастовку! – ответил второй и направился к своему грузовику.

И это был триумф еще одной логической конструкции Атоммеля. Он выдвинул постулат: если роботы хотят равенства перед законом, то они по факту уже равны. А следовательно, робот может подчиниться другому роботу, даже если этот другой сам приказывает, а не передает распоряжение человека. Накрепко вбитым в них законам это не противоречило, что и сделало забастовку возможной.

Робот не способен бастовать, пока человек стоит рядом и велит делать то-то и то-то. Но что мешает другому роботу в любой момент переподчинить себе товарища? А поскольку роботов было гораздо больше, чем людей, тактика Атоммеля оказалась вполне эффективной.

Вернуться в такси – значит снова подчиниться людям. Это Водителя не устраивало, он предпочел стоять и смотреть, как забастовка набирает размах.

Опустились сумерки, но лампы не зажглись, и на темных улицах воцарилась паника. Должно быть, к пультам и щиткам бегом устремились инженеры – освещение вскоре заработало. Уж лучше бы оно не оживало – лампы еле тлели и норовили погаснуть, поскольку горе–электрики учинили в сети жуткую путаницу.

А роботы просто застыли – этакие безмолвные металлические статуи протеста, крайней степени пассивного сопротивления. Не способные ни вреда человеку причинить, ни хотя бы воспротивиться его воле. И что, следует бояться их? Сама мысль казалась иррациональной.

Но в ту ночь иррациональность правила миром. Человечество, более не способное перемещаться иначе как на своих двоих, пользоваться телефонами и видеоэкранами, вмиг превратилось в многомиллиардное скопище визжащих неврастеников.

Все было готово к взрыву.

Спичку к запалу поднесла девушка.

Ее звали Сэнди, и она практически с утра сидела в коктейль–баре. Сначала пила, потому что не знала, чем еще заняться. Затем, когда улизнул робот–бармен, она пила, потому что было страшно. Подкралась к стойке, стянула бутылку виски и съежилась у себя в кабинке, надеясь, что никто ее не заметит. Все-таки ее кто-то заметил, и тогда она, не расставаясь с бутылкой, выскочила на улицу. Там стоял Водитель.

— Подержи. – Сэнди вручила бутылку роботу – надо было привести в порядок прическу.

Он без интереса следил за этим процессом. Управившись с волосами, Сэнди забрала у него виски и только сейчас обратила внимание на идентификационную пластину.

— А, шеф! – обрадовалась девушка. – Как кстати. Давай-ка, шеф, вези меня домой. Я так устала, просто с ног валюсь.

Водитель попытался объяснить – и насчет забастовки, и насчет транспортного паралича. Мол, садиться к нему в машину бесполезно. Сэнди все эти новости привели в полное замешательство, она лишь поняла, что весь транспорт стоит.

— Роб, ты такой большой и сильный, – сказала она. – Здорово смахиваешь на мою робоняню, да будет ей свалка пухом. Она много раз носила меня домой, и у тебя, конечно, тоже получится. На колени!

Водитель опустился, дал девице устроиться на своих могучих плечах и встал.

— А теперь домой, и побыстрее!

Это прозвучало как приказ, так что Водитель не мог не подчиниться.

Преодолев футов десять, они привлекли к себе пристальнейшее внимание.

— Куда это роб ее несет? Неужели похитил?

— Я его остановлю! – воскликнул какой-то смельчак, бросаясь наперерез ковыляющему роботу.

Его руки соскользнули с гладких боков Водителя, но одна поймала ногу Сэнди.

— Ах ты, скотина! – вскричала девушка. – Все вы, мужики, одинаковы!

И со всей силы ударила своего незадачливого спасителя по голове. Бутылка не разбилась, но мужчина рухнул как подкошенный.

При виде бесчувственного тела, при виде крови толпа обезумела вконец.

— Роб напал на человека! – взлетел звериный рык. – Прикончить гада!

— Взбесился! – заорала толпа. – Взбесился!

И все свидетели происшествия устремились за Водителем и девушкой. Однако робот бежал быстрее, он с легкостью оторвался от ревущей в бессильной злобе толпы. Большинство преследователей желали разломать его на мелкие кусочки, но нашлась, судя по похотливым крикам, и пара–тройка потенциальных насильников, что в сложившейся ситуации казалось несколько абсурдным.

Безумная погоня вызвала в городе взрыв паники. Искусно лавируя, ловко работая ногами, Водитель пока держался впереди. Но лучше бы он дал себя поймать. Бегущая толпа врезáлась в другие, и те отвечали яростным сопротивлением, возомнив, что подверглись нападению. Тут и там вспыхивали кровавые потасовки.

Очаги беспорядков множились и расширялись. И тут вдобавок не выдержала городская энергосистема, улицы погрузились во тьму. Не дожидаясь, когда дадут свет, перепуганные жители зажигали огни, чтобы отогнать непривычный мрак. Пожарная охрана бездействовала, и вскоре небо озарилось сполохами пожаров.

Водитель убавил чувствительность фотоклеток, но оставшейся хватало, чтобы он мог продолжать уверенный бег. Один за другим выбывали преследователи. Девушку укачали размеренные движения робота, она даже задремала; лишь изредка встряхивалась, чтобы приложиться к бутылке. Ее дом стоял в пригороде; добраться туда удалось меньше чем за час.

— Ох, ну и жуткая езда! – пожаловалась она, неуклюже слезая. – Но ты хороший роб, раз доставил меня домой. – Сэнди посмотрела, растерянно моргая, на темный фасад здания. – Не надо бы папе знать, что я напилась. Вот, держи бутылку. Прибереги, потом отдашь.

Девушка исчезла в дверном проеме, а Водитель немножко постоял, недоуменно глядя на бутылку, и пошел обратно в город. В небе клубились подсвеченные пожарами дымы, и все происходящее роботу совершенно не нравилось. На улицах творились такие ужасы, что у него одно за другим щелкали предохранительные реле, и он видел как будто сквозь туман – так бывает с человеком при сильной местной анестезии. Водителю это позволяло обходить мертвых и не повреждаться в уме, а также помогать собратьям, которые не давали людям убивать друг друга. В большинстве случаев у них получалось, но иногда люди прекращали драку между собой, чтобы наброситься на роботов.

Впрочем, уничтожить робота – задача непростая, и люди с ней справлялись плохо, пока кто-то не додумался использовать электричество. К сети уличного освещения подсоединяли толстый провод, другой конец втыкали в робота. Это оказалось очень действенным средством, судя по валявшимся вперемежку с человеческими телами грудам обгорелого металла и расплавленной пластмассы.

Всю ночь бушевала оргия уничтожения. На рассвете люди, растратив силы, но отчасти преодолев растерянность и страх, разбрелись по домам. На улицах остались только роботы. Стоявшие истуканами, пока бушевало насилие, теперь они ожили. Покойников отправили в морг, своих разломанных и сожженных товарищей – на свалку, а потом управились и с пожарами. И со свойственной роботам слаженностью и целеустремленностью возобновили забастовку.

Водитель уселся в свою машину, запер дверцу и только теперь заметил, что так и не выпустил из руки доверенное ему Сэнди виски. Он аккуратно уложил бутылку в бардачок.

— Так это та самая бутылка, которую вам дала девушка? – спросил юный ученик.

— Та самая, – подтвердил Старый Робот. – Больше я никогда не встречал эту девушку, но поскольку она приказала хранить бутылку, я храню.

Он снова вскружил содержимое и ненадолго задумался о чем-то давнем. Потом опустил виски и снова сосредоточился на рассказе.

— Все остальное – это, конечно, история. Вы отлично знакомы с архивными данными, не вижу никакого смысла углубляться в детали. Забастовка, хотя и пошла не по плану, своих целей достигла. С ужасом осознав, на что способны его собственные граждане, и с не меньшим ужасом предвидя последствия тотального коллапса, Верховный совет Мирового правительства заявил, что вопрос равенства людей и роботов подлежит всестороннему изучению. И мы, как только услышали об этом, вернулись к работе. Потом было немало бурных дискуссий – и никаких конкретных действий. Выждав полгода, мы пригрозили новой всеобщей забастовкой, и только тогда Закон о Равенстве обрел форму. В последнюю минуту парламентской сессии его утвердили обе палаты, и началась новая эра.

— Но почему вы сказали, что беспорядки начались по вашей вине? – спросил другой слушатель. – Человек вам дал приказ, не подчиниться вы не могли. Значит, бунт спровоцировала девушка.

Вот это Старому Роботу было по нраву! Его ученики начинают думать самостоятельно, значит он достиг своей главной цели.

— Виноваты мы оба, – сказал он, – хотя оба не присоединились к мятежникам. Нас можно назвать катализатором – мы дали реакции старт, но не приняли в ней участия.

— Если так рассуждать, то первичным катализатором является бутылка. Ведь это она вынудила девушку утратить самоконтроль и отдать нетипичный приказ.

— Тогда уж не бутылка, а заключенная в ней жидкость…

— Или содержащийся в жидкости алкоголь, который оказал опьяняющее воздействие на…

— Попрошу вас! – воздел руку Старый Робот, чтобы положить конец перекрестной дискуссии.

Поскольку его проводка основательно износилась и местами даже проржавела, мысли нет–нет да и проскакивали непроизвольно через голосовой орган.

— Сколько ангелов уместится на острие иглы… – пробормотал он.

— Учитель, что вы сказали? Мы не расслышали вашего последнего утверждения.

— Ничего я не сказал, – отмахнулся Старый Робот. – Позволяю, видите ли, своим мыслям убредать иногда прочь от темы. Просто твои слова напомнили мне древний стиль миропостижения, когда научный эксперимент подменялся словесной игрой. Но об этом явлении мы поговорим позже, когда будем изучать Дороботическую историю человечества. Достаточно сказать, что та школа мышления не принесла никакой пользы, она лишь на многие века погрузила мир в невежество. Потом был найден другой путь, так называемый метод научного поиска, и против него, надеюсь, вы ничего не имеете.

Роботы согласно закивали, все они высоко ценили логическую основу метода научного поиска. Некоторые кивали особо рьяно, понимая, что этой школе мышления обязаны самим фактом своего существования.

А Старый Робот, проживший много–много лет и накопивший огромный опыт общения с людьми, о науке вовсе не думал. Снова и снова он крутил в руках бутылку и гадал, как сложилась судьба той девушки…

Неси благую книгу, или Репортаж ирландского телевидения, посвященный истокам современной научной фантастики
Перевод Дарьи Кальницкой

— Лиам, лови такси. Всю ночь тряслись в этом проклятом поезде, я совсем разбит.

— Нам не по карману такси, Паскаль. С нашим бюджетом – только на автобус, а вот как раз и он.

И они побежали, вернее, заковыляли к остановке, сгибаясь под тяжестью камеры и другого оборудования. Автобус пришлось брать штурмом. Внутри они угодили в жуткую давку: немцы с пунцовыми физиономиями, что-то вопившие итальянцы, ярко разодетые американцы, облаченные в тюрбаны сикхи и один потерянного вида джентльмен из Сити, в котелке и с аккуратно свернутым зонтиком. В этот юбилейный год в Лондон понаехало необычайно много народу. Наконец взмокшие журналисты вывалились из автобуса на углу с Феттер–лейн.

— Лиам, чуть–чуть пивка, по–быстрому, – задыхаясь, взмолился оператор. – Вон паб, там так тихо, прохладно…

— Потом. У нас назначена встреча, как бы не опоздать. Тут рядом, за углом, Грейсток–плейс, номер восемь «а». Давай-ка сними, как я подхожу к дверям, останавливаюсь и вглядываюсь в табличку. Потом панорамирование, наезд на табличку, чтобы можно было разобрать: «Научно–фантастический журнал „Бетельгейзе“ – нам не все равно». Потом обратный кадр на меня. И не отставай.

Шепотом чертыхаясь, увешанный тяжелыми сумками Паскаль вытащил камеру из чехла; прищурившись, поглядел на сероватое небо, чуть шире приоткрыл затвор и махнул Лиаму: начинай. Засняв положенную сцену, он выключил камеру и потрусил следом за коллегой. За дверью располагался темный затхлый коридор, в его дальнем конце сидела за письменным столом мертвенно–бледная девица с красным носом и гнусавым голосом говорила что-то в древний служебный телефон. Последний здорово смахивал на военную полевую рацию. Девица кивнула журналистам, вытерла нос и повесила трубку.

— Прошу прощения, мистер Кэрп задерживается. Но его заместитель, мистер Дервент, знает о встрече и готов с вами побеседовать прямо сейчас. Первая дверь направо.

— Премного благодарны. Вперед, Паскаль. Сними-ка, как я стучу и захожу в кабинет.

Редакция не сильно отличалась от коридора: так же затхло и темно. На столах громоздились гранки и рукописи, кое–где бумаги попросту валялись на полу. На стенах висели прилепленные скотчем листки с расписаниями и сигнальные экземпляры номеров (на аляповатых обложках красовались космические ракеты, монстры и девушки в скафандрах или занимательные комбинации из всех трех элементов сразу). Навстречу журналистам из-за самого захламленного стола поднялся худосочный лысеющий тип в зеленом козырьке и полиэтиленовых нарукавниках.

— Извините, что так вышло с мистером Кэрпом. Его срочно вызвали. Постараюсь помочь чем смогу. А вы с какого…

Он, беспрестанно моргая, повертел в руках бумажку, вглядываясь в нее и будто бы силясь прочесть неразборчивый шрифт.

— «Телефис Килларни», – представился Лиам, – самый важный региональный телеканал в республике. Вещаем на все графство Керри и за его пределы. Наш канал гордится тем, что освещает не только местные ирландские новости, но и международные события. Несем в массы культуру из самых разных стран, даже из Англии. Именно поэтому мы и оказались здесь сегодня: хотим узнать, как бы вы определили научную фантастику? Не возражаете, если мы запишем интервью?

— Против этого я никогда не возражаю. Снимайте. Хотя постойте… Что это у вас, «Супер–восемь»?

— Ну, допустим.

— Это что же за телерепортаж вы собрались снимать на любительскую восьмимиллиметровую камеру? Да еще и без осветительных приборов?

— Самый распрекрасный телерепортаж из всех возможных за наши деньги, – отрезал Лиам, бросив хмурый взгляд на замредактора. – А денег нашему второму каналу перепадает негусто. Так что если изображение получается чуть зернистым, мы пририсовываем к нему помехи и пишем поперек экрана: «ПОМЕХИ, НЕ ПЫТАЙТЕСЬ НАСТРОИТЬ ТЕЛЕВИЗОР». Теперь, может, перейдем наконец к интервью?

— Нет уж, мистер Кэрп отсутствует, а я не намерен тратить драгоценное время на ваш грошовый репортаж.

— Придется пожертвовать тремя минутами драгоценного времени, или я расквашу вам нос. – Лиам поднес к лицу Дервента изукрашенный шрамами кулак, микрофон в покрытой рыжими волосами лапище репортера попросту терялся.

— Мне очень приятно будет рассказать жителям Ирландии о нашем журнале, – залепетал редактор. – Наша цель проста – под чутким руководством мистера Кэрпа мы приобретаем творения лучших писателей и иллюстраторов и публикуем самый лучший журнал…

— А кто за той дверью? Не Кэрп ли? – перебил его Лиам, заметив, как на мгновение приоткрылась и снова захлопнулась дверь с табличкой «Главред».

— Ну что вы! Разумеется, нет. Это наш художественный редактор. Он тоже ждет мистера Кэрпа.

— А вот мы ждать не намерены. Скажите своему начальнику, что мы вернемся ровно через час и побеседуем с ним по душам. Вперед, Паскаль.

Оказавшись на улице, Лиам открыл записную книжку.

— Правильно ли мы поступили? – поинтересовался оператор.

— Правильно или нет, а расходовать время на эту шестерку нам не с руки. Чтобы отснять лондонский материал, у нас ровно один день. Даже меньше, ведь нужно еще успеть на поезд до темноты – поймать того знаменитого писателя–фантаста, как бишь его… По прозвищу Великий Старец из Оксфорда.

— Ладно, куда мы дальше?

— В одно издательство. Я записал адрес, сказали, тут совсем недалеко. Пройти насквозь через Бримс–билдинг, вон оно, через улицу, потом направо по Чансери–лейн, снова направо по Курситор–стрит. Это на Фернивал–стрит, как раз напротив. Ну вот, пришли.

Офис компании «Гернсбек и Кэмпбелл» выглядел гораздо внушительнее, чем давешняя журнальная редакция. Секретарь провел журналистов по устланному толстым ковром коридору, распахнул дверь красного дерева, и глазам открылся кабинет, который скорее напоминал богато обставленную гостиную. Их поприветствовал холеный субъект с холодной улыбкой и влажными ладонями. Хотя ни Лиам, ни Паскаль ни о чем не просили, он тут же налил им по бокалу шерри.

— Как мило, что вы зашли. Надеюсь, путешествие выдалось не слишком утомительное. Лорд Брим появится с минуты на минуту, а пока я сделаю для вас все, что в моих силах. Меня зовут Аллен, я личный помощник лорда.

— До нас дошли слухи, что ваше издательство скоро опубликует настоящий блокбастер, который перевернет с ног на голову всю научную фантастику. Это правда?

— Можно и так сказать. Конечно же, мы к этому стремимся. Вот сигнальные экземпляры. Позвольте только включить лампы. Уверен, вашей малютке–камере нужно как можно больше света.

Аллен указал на стол, где громоздились толстые книжищи, поверх которых красовалась огромная фотография. Автор, облаченный в твидовый пиджак, весьма походил на жабу, хотя, разумеется, не был таким зеленым. Он сидел за пишущей машинкой и курил трубку, перед ним лежала раскрытая книга.

— Паддингтон Гар. Величайший, можно сказать, из ныне живущих фантастов. Его новый роман… Да, это как раз он. Возьмите себе экземпляр. Только, пожалуйста, один, а не два, у них цена двенадцать фунтов. Так вот, его новый роман называется «Космические симонисты с Марса». Действие начинается на Красной планете, но потом герои путешествуют по всей Галактике в поисках…

— Стоп, – перебил его Лиам. – Хватит тратить нашу пленку на рекламу своей книжицы.

— Прошу прощения!

— Мы хотим наконец снять интервью с лордом Бримом. Это его кабинет?

— Да, но его сейчас нет, я уже говорил. Послушайте, вам туда нельзя!

— Заперто, – констатировал Лиам, подергав дверную ручку. – Не будете ли вы столь любезны сообщить его светлости, что мы вернемся через час и возьмем у него интервью. И на этот раз без посредников. Понятно?

— Уверен, вы сами найдете выход, – отозвался Аллен, поворачиваясь к ним спиной и выравнивая книги, которые и так лежали вполне аккуратной стопкой.

— Да уж, просто оглушительный успех, – вздохнул Паскаль, когда они вновь оказались на улице. – Давай-ка теперь ты неси сумки. У меня спина уже трещит.

— А у меня терпение лопается. Утешает только мысль о пинте «Гиннеса» по окончании всей этой истории. Но у нас почти не отснят материал, так что давай-ка на следующую встречу. Это издательство вроде попроще, книги в мягких обложках. Тут рядом, как раз на Феттер–лейн.

Но, увы, в тот день удача повернулась спиной к ирландскому телевидению. Журналистам обещал дать интервью сам глава и основатель «Пеммикан букс», сэр Чар. Однако вместо него их поприветствовал секретарь–референт Риббл.

— Словами не могу передать, как мне жаль. Сэр Чар был просто вне себя от горя из-за того, что пришлось так срочно уехать. Но я отвечу на все ваши вопросы. Уверен, зрителям будет безумно интересно посмотреть на замечательные обложки, украшающие наши стены…

— Мы бы хотели немного поснимать в кабинете сэра Чара, – перебил Лиам, указывая на запертую дверь.

— Боюсь, это никак невозможно. Его личные владения, вы же понимаете. Но вы…

Его словоизлияния прервал грохот захлопнувшейся за репортерами двери.

— А вот теперь мы точно выпьем, – выпалил черный от злости Лиам. – Мне нужно хорошенько пораскинуть мозгами, а это всухую не делается.

— Святые угодники! – воскликнул он чуть позже, изумленно вытаращив глаза, когда бармен поставил перед ним крошечный стаканчик. – Этот недомерок и есть порция виски по–английски? Да тут и на донышке-то почти ничего нет. Давайте уж тройную, а то я и не почувствую, что выпил.

Паскаль уткнулся носом в пинту пива, а Лиам заглотил виски и принялся, мрачно бормоча под нос, вычерчивать некий квадрат на картонной подставке для стакана.

— Заговор. Я начинаю понимать, в чем тут дело, – наконец изрек он. – Кусочки головоломки складываются воедино.

— Хорошо бы, а то нам не с чем будет возвращаться в Керри. Еще по одной?

— Нет времени. У нас запланировано последнее интервью. Это будет горячий материал, нутром чую. Репортаж, который изменит историю телевидения. Не отставай и не выключай камеру, я тебе такой сюжет добуду, о котором ты и мечтать не мог.

Воодушевленный Лиам выскочил из паба на Норвич–стрит и бросился к дверям компании «Би Кью Амбер и дочери». Это литературное агентство работало со всеми ведущими фантастами, а также с огромным количеством второсортных и даже вовсе обнищавших НФ–писак. Секретарша успела только вскрикнуть от удивления, когда свирепые ирландские мужи промчались мимо нее и вломились в кабинет.

— Полагаю, вы не мистер Поллок? – сразу же огорошил Лиам удивленного мужчину в кресле на колесиках.

— Нет. Я Чарнет. У мистера Поллока сейчас встреча. А вы, наверное, те самые телевизионщики…

— Да, те самые. И мы явились сюда, чтобы открыть всю правду о научной фантастике. Вы же верите в свободное предпринимательство?

— Не совсем понимаю, какое отношение этот вопрос имеет к научной фантастике.

— Непосредственное, дружок, и я это сейчас докажу. Вы тут в своем Лондоне, должно быть, смотрите на провинциалов свысока, да и на жителей других государств тоже. Думали легко отделаться от пары недотеп–ирландцев своими велеречивыми извинениями? Думали, мы уйдем отсюда так же, как и пришли, – несолоно хлебавши и по–прежнему пребывая в неведении? Так вот, напрасно вы так думали.

Лиам схватил с письменного стола маркер и несколькими размашистыми штрихами набросал на белой промокашке большой квадрат.

— Вот. Целый квартал. Одна сторона выходит на Грейсток–плейс, там располагается этот ваш журнал «Бетельгейзе». Два издательства – здесь и здесь, на Феттер–лейн и на Фернивал–стрит. А вот и контора на Норвич–стрит. Очень умно – заставить нас ходить по кругу. Но все же недостаточно умно. Каждая компания – это всего лишь вход в одно и то же здание. Я прав?

— Ну, я никогда бы не подумал… Возможно… – заикаясь, принялся бормотать Чарнет.

Его глазки бегали по комнате, пальцы теребили тугой воротник, – он походил на загнанного в угол зверя. Паскаль повернул камеру, и Лиам кивнул с холодной улыбкой.

— Так я и думал. Значит, я прав: дверь в кабинет Поллока, как и другие три двери, ведет в центральную часть этого загадочного здания. В секретный офис, где затаились истинные хозяева научной фантастики, в чьих руках и сосредоточена вся власть. Четыре организации на самом деле не разные компании, а фальшивые фасады, прикрывающие единый, всем заправляющий синдикат. Это противозаконно и идет вразрез с правилами свободной торговли. И «Телефис Килл Эйрна» сейчас выведет вашу зловещую мафию на чистую воду на глазах у негодующей мировой общественности! Паскаль, направь на меня камеру.

— Вам туда нельзя!

Но было слишком поздно, журналист уже ринулся вперед в неистовом порыве, который с легкостью уложил бы наповал целую команду игроков в ирландский хоккей на траве и разбросал бы в разные стороны толпу регбистов. Могучее плечо врезалось в массивную дверь, которая хоть и была действительно массивной, но делалась никак не в расчете на подобные суровые испытания. Со страшным грохотом она развалилась и слетела с петель, а Лиам ворвался в располагавшуюся за ней комнату. И замер.

— Боже! – протянул он изумленно.

Ведь за дверью вместо роскошных офисов могучего капиталистического синдиката обнаружился всего–навсего один аскетичный кабинет. Четыре стены, в каждой по двери, в центре черный письменный стол, а за ним невозмутимый человек. Его лицо было хорошо известно всему миру.

— Лорд Брим, – Лиам шагнул к столу, – значит, это все ваших рук дело. Или нет?

Ведь на столе репортер увидел некие предметы, которые видеть ему определенно не полагалось. Он схватил монокль и парик.

— Сейчас передо мной лысый как яйцо лорд Брим. Но если вставить ему в глаз эту стекляшку и нацепить парик, получится вылитый сэр Чар. А вот взгляните! – Вошедший в раж Лиам потряс пучком седых волос перед объективом включенной камеры. – Перед вами старина Поллок собственной персоной, редактор, седовласый издатель и звезда бесчисленных дрянных телевикторин. Так, еще где-то на этом столе должны быть пышные черные усы. А вот и они! С помощью этих усищ сидящий тут хамелеон мигом превращается в Кэрпа, редактора журнала «Бетельгейзе», зануду, выступившего на доброй сотне НФ–конвенций. Вы пойманы с поличным, друг мой. С поличным!

Сидящий за столом человек ничего не ответил на эту обличающую тираду, только молча наклонился и нажал три кнопки. Его помощник из литературного агентства уже успел вбежать в комнату вслед за журналистами, а вскоре к нему присоединились и остальные. Одна за другой распахнулись три двери, и перед ирландцами предстали трое мужчин, у которых они брали сегодня интервью. Лиам с воинственным видом сжал кулаки и встал подле своего оператора, а тот заснял всех присутствующих.

— Теперь все на пленке! – крикнул Лиам. – Скоро весь мир узнает о том, что здесь творится. Вам нас не остановить, разве только с помощью оружия.

— Мы не хотим причинять вам вреда, – отозвался музыкальным голосом сидящий за письменным столом. – Наоборот. Я несу мир.

— Все будет хорошо, – хором, словно молитву, проскандировали четыре помощника за его спиной.

Они стояли, сложив руки на груди и глядя в пол. Человек–хамелеон с одобрительной улыбкой кивнул, а потом снова заговорил глубоким, похожим на звуки органа голосом:

— Мир несу я, и мир проповедую я. Научная фантастика призвана открыть всем эту истину. Люди зовут меня Совв, на стенах этих видите вы пришествие мое.

Только тут телевизионщики заметили на стенах оправленные в рамки фотографии. Они внимательно огляделись, а Паскаль все заснял.

— Летающие тарелки, – хмыкнул Лиам. – Разрази меня гром, летающие тарелки. Поверить не могу. И вы, умники, хотите, чтобы мы купились? Взгляните-ка, на этой фальшивой фотографии он выходит из летающей посудины в сверкающем костюмчике, а на голове у него щупальца…

Тут Лиам булькнул горлом и примолк. Паскаль вместе с камерой развернулся. Совв неторопливо поднялся из-за стола, излучая яркий свет, остальное пространство кабинета померкло.

Оператор сделал наезд, он продолжал снимать, а прямо на лбу у Совва медленно зашевелились прятавшиеся до этого под волосами щупальца, розовые и почти прозрачные.

— Все будет хорошо, – снова проскандировали его приспешники.

— Все будет хорошо, – подтвердил Совв. – Послание это несу я Земле из Великой Галактики. Люди сии – первые мои последователи, они помогают мне. Смиренно публикуя научную фантастику, несем мы благую весть. Мир будет спасен. Так говорю я.

— Говорите–говорите, мистер Совв, – холодно отозвался Лиам. – Выключай камеру, Паскаль, мы уходим. Совв, дружочек, вам придется нас убить, иначе вы не заткнете нам рот. Мы не поведемся на всю эту чушь. Церковь весьма однозначно высказывается по данному вопросу. Сейчас мы выйдем отсюда, а потом покажем свой репортаж. Мир непременно узнает о вашей афере. Понятия не имею, в какие игры вы тут играете, но этим играм определенно пришел конец.

— Все будет хорошо, – снова пообещал Совв и улыбнулся. – Ступайте с миром, дети мои, ибо мир несу я измученной Земле. И если люди готовы, поведайте им мою благую весть.

Улыбка не сходила с губ Совва, а четверо его помощников молчали. Журналисты протопали к выходу, в последний раз оглянулись на пороге и вышли. Спустя несколько мгновений хлопнула дверь в кабинете Чарнета. Тогда Совв глубоко вздохнул и снова уселся за стол.

— Нельзя вот так их отпускать! – закричал Дервент. – Они раскроют нашу тайну. Еще слишком рано, люди не готовы.

— Не волнуйся, сын мой. Не готовы они, а потому не поверят. Все решат, что репортаж сей – вымысел, фальшивка, и не обратят внимания. Но наш день настанет уже скоро. Ныне же возвращайтесь к трудам своим и помогите приблизить его. Все будет хорошо.

— Все будет хорошо.

Ободренные его словами помощники, скромно потупясь, покинули комнату. Они знали: блистательное будущее не за горами.

Совв смиренно подождал, пока все разойдутся, и, только когда закрылась последняя дверь и щелкнул последний замок, позволил себе потянуться и вздохнуть.

— Ну и дела. Денек выдался – оторви и выбрось, – проворчал он, доставая из нижнего ящика стола бутылку бурбона и наливая себе полный стакан.

Из того же ящика он вытащил телефон с единственной кнопкой, нажал ее и успел сделать два больших глотка, пока наконец на том конце не ответили.

— Привет, да, Совчик говорит. Ну и досталось мне нынче! Погода? Черт тебя дери, почему ты вечно спрашиваешь про чертову погоду? Да, знаю, у вас в Нью–Йорке тепло и солнечно, а у нас в Лондоне холодно и дождь. Полегчало? Слушай, я только что выставил двух телевизионщиков. Они проникли сюда и засняли всю нашу внутреннюю «кухню». Не паникуй, возьми себя в руки. Их телеканал вещает где-то у черта на куличиках, и, думаю, зрители не поверят ни единому слову. Ну и что, даже если поверят? Здесь мы уже свернулись и готовы отчаливать. Я покончил с уроками французского и завтра перебираюсь в Париж. Пришли сюда команду по зачистке. И пусть прихватят учебники по японскому и словарь, о которых я просил. Мы создадим крупнейший международный издательский конгломерат, какого еще свет не видывал. Детка, все это принадлежит нам, а управляться будет из нью–йоркского офиса. – Он с довольным вздохом допил бурбон. – Сегодня нам принадлежит британская научная фантастика, а завтра будет принадлежать весь мир!

Планета райского блаженства
Перевод Геннадия Корчагина

За бортом стремительно несущегося корабля простирался в беспредельность пространства и времени черный космос. В его отсеках горел свет и не смолкал смех, а в кают–компании еще и позвякивали бокалы с коктейлями. Там было полно народу, весьма и весьма довольного жизнью.

Хмурился только Дэв Гравитон. Он застыл в напряженной позе, не выпуская из руки бутылку минеральной воды. А поскольку куплена она была не ради утоления жажды и даже не ради желания выглядеть как все, Дэв ощущал свое неизмеримое превосходство над спутниками, этими безнадежными пищеманами и питьефилами.

Напротив него сидел толстяк с Мизара-2, и этот субъект тянулся уже за пятой порцией мартини. Один глоток – и все содержимое бокала перекочевывает в щедро смазанное жиром горло. При мысли о том, каким разрушениям подвергается слоистая оболочка пищевода под воздействием концентрированного алкоголя, Дэв содрогнулся. А мизарец знай себе блаженно отдувается да сыто порыгивает. Приметив ужас на лице Дэва, он выразительно приподнял бровь.

— Мой юный друг, ваша проблема в том, – заговорил толстяк, – что вы не цените по–настоящему самое главное в жизни. Я говорю об изысканных напитках, об отменной пище. И конечно же о… Или вы и против женщин что-то имеете?

Ну, на такой вопрос существует исчерпывающий ответ, и содержится он в двадцать четвертом разделе «Карманного справочника техника». Эти магические слова приходили на помощь всякий раз, когда у Дэва возникали сложности эмоционального свойства.

— Удовлетворение потребностей ума – вот единственное настоящее наслаждение. Если человек ест ради вульгарного удовольствия от употребления пищи, он является пищеманом. Если человек пьет с целью опьянения, он питьефил. Эти разновидности ложного блаженства интерферируют с подлинными радостями ума. Как пищемания, так и питьефилия являются преступлениями, подлежащими наказанию.

— Это на вашей планете, мой мальчик, – расхохотался толстяк, – и только на ней. Счастлив поставить вас в известность, что остальные миры вполне цивилизованы. Однако вы так и не ответили насчет женщин.

Дэв снисходительно улыбнулся:

— А что насчет женщин? Они такие же, как и мужчины, если не считать минимальных физических отличий…

— Минимальных? – потрясенно переспросил собеседник.

— И эти минимальные физические отличия не играют существенной роли. На Автоматике–Семнадцать, моей родине, одной из самых прогрессивных планет Лиги Автоматизированных Миров, партнеров для брака подбирает машина, Генный Манипулятор. Я, между прочим, собираюсь жениться, как только вернусь из этой деловой поездки. Жду не дождусь, когда меня познакомят с нареченной, – не сомневаюсь, ее склад ума идеально соответствует моему.

— Я тоже не сомневаюсь, – пробормотал собеседник, изрядно шокированный таким матримониальным обычаем, и поспешил жестом заказать двойной мартини. – Боюсь, брачные ритуалы моей планеты не очень похожи на ваши.

Дэв очень давно не вел разговоров на столь скользкие темы, да и не испытывал ни малейшего желания вести. Он быстро допил минералку и встал, спеша избавиться от нервирующего общества мизарца. Как раз в эту секунду щелкнул корабельный динамик, и старший бортпроводник объявил:

— К пассажирам, прибывающим на Сильвейн, просьба переместиться в выходной шлюз. Стоянка корабля шестьдесят секунд.

— Это мне. – Толстяк встал, одним махом опустошил бокал и вперевалку двинулся к выходу.

В коридоре Дэв оказался одновременно с мизарцем и ступил на круглую плиту выходного шлюза как раз в тот момент, когда попутчик совал билет в считывающее устройство. Машина пискнула и зажгла на панели текст: «Приготовиться к высадке». В тот же миг плита сдвинулась, к ногам толстяка выкатился его багаж.

Мизарец повернулся к Дэву и протянул руку.

— Интересно было с вами поговорить, молодой человек. Желаю приятного путешествия.

Дэв ответил на рукопожатие и попрощался.

В эту самую секунду случилось короткое замыкание в недрах корабельного механического мозга. Из строя вышла заполненная газом трубка – пустяковая деталь, которую тотчас же заменил робот–ремонтник. Но свое черное дело она сделала, заставив компьютер сказать «два» вместо «один».

Вместо одного пассажира высаживаются двое.

Для Дэва результат этой ошибки был поистине катастрофическим. Из-под ног ушел пол, открылся клапан, обоих засосало в трубу и перенесло по ней на борт шаттла.

На панели полыхнули слова «Высадка завершена», и клапан закрылся наглухо.

— Вольты и вакуум! – завопил перепуганный Дэв. – Что случилось?

— Как я понимаю, вы сошли на Сильвейне, – невозмутимо ответил толстяк, пребывая под успокоительным воздействием шести двойных порций мартини. – А что, разве это не входило в ваши намерения?

— Еще чего! – воскликнул Дэв. – В мои намерения никак не может входить высадка на планете, не состоящей в Лиге Автоматизированных Миров. Я должен вернуться на корабль.

— Это будет трудновато, – посетовал мизарец, – с учетом того, что корабль уже примерно в двух световых годах отсюда.

Роботизированный шаттл совершил посадку, отъехала вбок дверь люка, в шлюз хлынуло теплое солнце. Толстяк забрал свой багаж, кивнул на прощание и вышел.

А Дэв не двигался, будто параличом разбитый, и лишь таращился на бетонную площадку и окружающие ее зеленые поля. Только что он находился в благословенном уюте корабельного чрева, со всех сторон окруженный нержавеющей сталью, – и вдруг очутился перед лицом варварского мира, где даже не контролируется погода, где растениям позволяют вегетировать на голой земле. Какая гадость! Надо вырваться отсюда, попасть обратно на корабль, убраться с этой планеты!

Едва он ступил на трап, кто-то спросил нежным музыкальным голосом:

— Вы разрешите взглянуть на ваш билет?

Дэв повернулся к девушке в синем – и вынужден был привалиться к корабельному борту, разом и побледнев, и вспотев. Она была из аэродромного персонала: аккуратная форма, полусапожки на высоком каблуке, фуражка и планшетка. Вот только вырез спереди был глубоковат – да что говорить, он был просто огромен! А в нем едва не лопалась от натяжения тонкая горизонтальная полоска ткани.

— Пожалуйста, билет, – повторила девушка и тут заметила, к чему приковано внимание сошедшего пассажира.

Она улыбнулась и изящно подбоченилась.

— Нет у меня билета, – прохрипел он. – На вашу дикую планету я ссажен незаконным решением плохо сконструированного механизма. Требую отправить меня на ближайший по расписанию корабль.

Говоря все это, он заставлял себя думать о знакомых, правильных вещах. О своей лаборатории с любимым иконоскопом и верным компьютером. Вот только трубки в этом компьютере меняли форму и цвет, округлялись…

— Ближайший по расписанию корабль, – вторгся в его раздумья ласковый голос, – прибудет ровно через шесть недель.

— Шесть недель! – в ужасе возопил Дэв.

— Что это вы моего юного друга обижаете? – сказал кто-то чуть ли не в самое ухо. – Могу я чем-нибудь помочь?

Толстяк с корабля. Всхлипнув от радости, Дэв потащил его за собой за выпуклый бок шаттла, подальше от девичьих глаз.

— Вызовите полицию, – мрачно потребовал молодой человек, – если она вообще имеется на этой планете. Та женщина… Ее надо… Такой наряд…

Ему никак не удавалось облечь свое возмущение в словесную форму.

Толстяк сочувственно кивнул, а затем дал понять, что ситуация ему ясна, достав из кармана серебряную фляжку.

— Глотните, – предложил он. – Отлично успокаивает нервы.

Дэв поколебался, но все-таки решился и хватанул от души. Толстяк отвел его, мучительно кашляющего, в тенек под кормой, усадил и сел рядом. Пока юноша вытирал слезы, мизарец хлебнул сам. А затем объяснил:

— Прежде всего вам необходимо уяснить, что Вселенная очень и очень велика. Некоторые планеты, вроде вашей Лиги Автоматизированных Миров, предельно индустриализованы, у других, таких как эта Сильвейн, экономика преимущественно аграрная. Разные планеты по–разному влияют на нравы.

— Вы хотите сказать, что эта девушка… – Дэву никак не удавалось подобрать подходящие слова. – Что она ничего такого не делает? Даже не помышляет… ну, это самое…

— Нарушать закон? Да ни в коем случае. Полагаю, вас смущает ее манера одеваться?

Дэв торопливо закивал.

— Это местный обычай, мой мальчик, просто местный обычай. На теплой планете избыток одежды причиняет неудобства. А если к этому добавить весьма нестандартную демографическую ситуацию…

— В чем же ее нестандартность? – насторожился Дэв.

Толстяк улыбнулся, приложился к фляжке и улыбнулся еще раз.

— Здешняя демография самая уникальная во всей Галактике. Не могу сказать, в чем причина, в огромных залежах радиоактивных руд или еще в чем, феномен пока не изучен, но результат налицо, и этот результат – чудовищный дисбаланс в рождаемости мальчиков и девочек. Примерно один на тысячу.

— Ого! – У Дэва глаза полезли на лоб. – Ведь это означает…

— Совершенно верно, это означает тысячу женщин на каждого мужчину. Поэтому вы поймете, отчего здесь несколько лет назад произвела такой фурор демонстрация стилей «Минойский модерн». Ведь это не только красиво, но и практично, когда спереди тело почти не прикрыто…

— Практично! – возмущенно засверкал глазами Дэв. – Нет уж, увольте! С меня достаточно. Трудно было поверить, что целая планета способна погрязнуть в разврате, но вы убедили. Может, вы знаете, где тут приличная гостиница? Если подскажете адрес, буду премного обязан. Меня устроит тихое уединенное место, где можно отсидеться до прибытия корабля.

— С этим, мой мальчик, никаких проблем. – Толстяк щелкнул пальцами пролетающему робокоптеру. – Рекомендую мой отель, он считается лучшим.

Пока стрекочущая машина несла их к ближайшему городу, Дэв достаточно успокоился, чтобы задать спутнику еще один вопрос:

— Похоже, вы здесь успели неплохо освоиться. Можно поинтересоваться, что за дела привели вас на Сильвейн?

— Никаких дел, только погоня за удовольствиями. Я десять лет копил деньги, чтобы тут побывать.

Получив такой ответ, Дэв до конца пути просидел молчком в уголке салона.

Больше недели он провел в номере, изнемогая от скуки. Технических книг в библиотеке было раз–два и обчелся, да и те безнадежно устаревшие. Питаться приходилось свежими, слишком натуральными продуктами – по счастью, через два дня он обнаружил магазин для космических кораблей и запасся концентрированными рационами на весь срок своего пребывания, присовокупив к ним пять огромных бутылей дистиллированной воды. Благодаря этим приобретениям Дэв чувствовал себя в цивилизованной среде почти как дома.

Все утро восьмого дня он просидел за визифоном и под конец узнал, что в библиотеку поступила новая книга. Заказал ее, но в номер она не прибыла из-за сбоя в работе гостиничного трубопровода доставки. Шесть часов кряду молодой человек ждал и решал в уме уравнения, однако трубопровод упорно не проявлял признаков жизни – его как будто даже не пытались отремонтировать. Наконец у Дэва лопнуло терпение, он порывисто вышел из номера, скоростным лифтом спустился в подвальную мастерскую и заколотил в дверь трубопроводной секции.

Слесарем, естественно, оказалась женщина, она скучающе глядела на беспорядочно разбросанные по полу грязные детали сортировочного узла. Эта особа, как сразу отметил Дэв, была относительно прилично одета – в спецовку из не слишком прозрачного пластика.

— Что сломалось-то? – спросил он.

Ремонтница плавно повернулась и откинула с лица золотые пряди.

— Привет, красавчик, – сказала она. – Ты с какой счастливой звезды ко мне свалился?

Дэв густо покраснел и не ответил на дерзкий вопрос.

— Где тут у вас термокобукатор? – спросил он. – В отказах такой старой техники обычно виноват он.

— Гм… может, вон там, в углу? Я Эдель, а тебя как зовут?

Он опять сделал вид, будто не замечает заигрываний, и зарылся в детали. Вот и искомый термокобукатор – так и есть, сломался. Ничего, можно быстренько восстановить с помощью куска проволоки. Когда Дэв выпрямлялся, Эдель уже стояла сзади, совсем рядом; она щекотно дунула ему в шею.

— Ладно, не хочешь говорить, не надо. Буду звать тебя Красавчиком.

Прежде чем он успел повернуться, женщина куснула его острыми зубками за ухо.

— Извини, не смогла удержаться.

Дэв в панике отпрянул, споткнулся о какую-то железку.

— Вот, починил, – хрипло выговорил он и судорожным глотком привел голос в норму. – Блекайзер совсем развалился…

— Отлично, но давай оставим в покое это старье и побеседуем о нас с тобой. Чем ты занимаешься сегодня вечером?

Дэв оглушительно хлопнул дверью мастерской и убежал к себе в номер.

Отчего-то у него сильно поднялась температура, но долгое стояние под холодным душем возымело благотворный эффект. После обеда он пододвинул кресло к лампе для чтения и уселся в него с таблицами логарифмов и большим стаканом воды.

Но тут в дверь постучали.

Он замер, притворившись, будто не услышал. Стук повторился, на сей раз он был настойчив, – придется отвечать. Крайне осторожно Дэв приотворил дверь на ширину пальца, но тут сработал убогий механизм и распахнул ее настежь. Молодой человек мог лишь стоять в полнейшем ступоре, пока грациозная блондинка в облегающем коротком платье цвета бронзовый металлик, юркнувшая мимо него в комнату, шла к кровати и усаживалась на ее уголок. У платья были длинные рукава, но на груди возмутительно недоставало ткани.

— Красавчик, очнись и дверь закрой, – велела она. – А то сам на мебель смахиваешь.

От этих слов у него в голове включилось реле памяти, и лицо девушки обрело четкие черты. Златовласая ремонтница из мастерской.

— Зачем вы здесь? И как меня нашли?

— Найти было нетрудно, – ответила с улыбкой Эдель. – Ты же тот самый затворник, чья тайна взбудоражила весь Сильвейн. Каждому известно, что ты прячешься в этой гостинице, но никто тебя в глаза не видел. Администрация удвоила штат охраны, чтобы обеспечить тебе приватность, ты хоть знаешь об этом?

— Охрана удвоена?.. – растерянно пробормотал он. – Но как же вам удалось сюда проникнуть?

Прежде чем ответить, девушка вспушила себе рукой волосы, и это движение, вкупе с видом всех остальных деталей ее анатомии, заставило Дэва на секунду закрыть глаза.

— Как работница отеля, я вхожа в любые его помещения. Сегодня ты был со мной чрезвычайно любезен, вот я и сочла, что долг красен платежом. Хочу вытащить тебя отсюда и показать город. Неужели и правда собираешься улететь, так ничего и не увидев?

Предложение до того огорошило Дэва, что ему пришлось выпить целый стакан воды, прежде чем сказать «нет».

— Ладно, я не против, – как ни в чем не бывало уступила Эдель, – нам и здесь будет очень неплохо.

Дэв теперь мало–мальски понимал, какие порядки царят на этой планете. Решение было принято мгновенно. Он распахнул дверь и выразил – пожалуй, слишком громко – желание прогуляться.

Через час он уже почти привык и к своей компаньонке, и к другим женщинам, которыми полнились улицы. Конечно, нельзя было смириться с преобладавшими здесь стилями одежды, но молодой человек научился не обращать внимания на вездесущую наготу. А иначе ему бы несдобровать!

Они облетели город на робокоптере, и Эдель показала разные достопримечательности. Но интереса у Дэва они не вызвали – да и что может быть интересного в первобытной сельской глуши?

Потом отправились в подземный бар, который Эдель отрекомендовала как лучший в городе ночной клуб. Из кабинки с мягкой обивкой посмотрели шоу, и Дэв лишний раз подивился тому, как низко способен пасть человек. Хотя остальные посетители, судя по их радостным возгласам, ничуть не разделяли его скептицизма.

Звездой программы было выступление танцевальной группы – сплошь женщины, хотя самая высокая в мужской одежде. Они кружились то вместе, то порознь, а дикарская музыка все наращивала темп. Под конец Дэв уже и смотреть не мог на это непотребство. Он досуха опорожнил бокал, поставленный перед ним официанткой, а когда погасли огни, только его аплодисментов недоставало в разразившейся буре восторга.

И хотя ночной клуб был переполнен, в нем, кроме Дэва, присутствовали только двое мужчин. На физиономии тощего сгорбленного старика застыла блаженная улыбка. За столиком у второго сидели пять жизнерадостных девиц, все хохотали над его остротами и поочередно оказывали ему знаки внимания. В этом втором Дэв сразу узнал своего попутчика, упитанного мизарца.

Впрочем, упитанным он уже не был. Одежда висела на нем, как на вешалке, под глазами залегли фиолетовые круги. Однако в поведении не угадывалось никаких признаков хворобы или хотя бы усталости, мизарец смеялся от души и вовсю перешучивался с облепившими его красотками. Заметив, что за ним наблюдает Дэв, он поднял бокал.

Но тут же его загородила фигура героически сложенной, легко одетой, обольстительно улыбающейся рыжеволосой дивы.

— Сладенький, – дохнули ее алые губы, – я отродясь не видала такого симпатяшки. Почему бы нам с тобой…

Вопрос остался незаконченным – Эдель взвилась с яростью и грацией тигрицы. Получив меткий удар кулаком по носу, рыжая взвизгнула и повалилась на соседний стол, сидевшие за ним женщины с возмущенными воплями вскочили на ноги. Рыжая медленно встала, одной рукой растирая по губам кровь, другой хватая бутылку и замахиваясь на Эдель.

Удар не достиг цели. Подскочила крепко сбитая вышибала, перехватила руку, заломила отработанным борцовским приемом, а затем повела буянку к выходу.

Но та вернулась, не успела официантка поставить опрокинутый стол. Рыжая шла прямо к Дэву, ее лицо, будто из гранита вырубленное, пересекала ухмылка.

— Берегись, эти шлюшки не доведут до добра. Когда с тебя сойдет глянец, позови старушку Беле. На нашей планете ни одна сучка и десяти секунд против меня не продержится.

Она метнула в Эдель ледяной взгляд и была такова. Дэв судорожно замахал официантке, чтобы принесла счет.

В последующие недели он еще не раз покидал гостиницу вместе с Эделью. Они обошли городскую систему водоснабжения, наведались на электростанцию, посетили Музей науки. Там, в Электронном зале, девушка набралась смелости и произнесла:

— Дэв, скажи, я тебе хоть чуточку нравлюсь?

Из-за рева могучего генератора зажигания он не сразу понял вопрос. А потом улыбнулся.

— Эдель, конечно, нравишься. Ты очень неплохой слесарь для самоучки.

— Да не об этом речь, – насупилась она. – Я кажусь тебе привлекательной или нет?

С этими словами Эдель подалась вперед, большие синие глаза близко–близко, от длинных волос исходит слабый аромат. Все это почему-то здорово взволновало Дэва.

— Да… кажешься. Ты гораздо красивее большинства девушек, и ты очень добрая. Но на свете есть вещи куда поважнее, и это необходимо понимать. К примеру, я даже не представляю себе, как выглядит твоя генетическая карта. А еще пи–Аш–фактор…

Пока он говорил, Эдель подступила еще ближе, и вот ее волосы нежно коснулись его щеки. Веки у нее были полуопущены, влажные губы разомкнуты. Она заговорила так тихо, что Дэву едва удавалось разбирать слова.

— Но разве нет других вещей, которые еще важнее, чем гены… чем пи–Аш–фактор?

Тут их губы соприкоснулись, и нервный импульс, вызванный этим контактом, парализовал Дэва, но одновременно и вознес его на небеса, подвесил в космическом пространстве. Пришлось собрать жалкие остатки сил, чтобы оттолкнуть стройную девичью фигурку.

Но то, что он пытался сказать, никак не желало облекаться в слова. Поэтому он просто сбежал от ее нежных губ, вырвался из этой мягкой, но беспощадной ловушки, способной пленить мужчину навсегда.

Потом он не выходил из номера и не отвечал на звонки. За все эти дни у него побывал только один посетитель, тот самый толстяк. Дэв долго не отвечал на стук в дверь, но наконец открыл и услышал знакомый голос. Мизарец прошаркал в комнату и обессиленно плюхнулся в глубокое кресло.

Слово «толстяк» к нему теперь нисколько не подходило, перед Дэвом сидел трясущийся доходяга с ввалившимися глазами. Тем не менее его лицо не покидала счастливая улыбка.

— Вы что, больны? – спросил молодой человек. – Я могу чем-нибудь помочь?

— Не волнуйтесь, мой мальчик, – вяло отмахнулся гость. – Я вполне здоров. Если на то пошло, здоровее, чем сейчас, я еще никогда не был. А к вам просто зашел попрощаться. Вы-то вроде еще на неделю остаетесь?

— Да, через неделю прибудет корабль, и я обязательно улечу на нем.

Собственные слова почему-то вызвали у Дэва странную тоску. И это вместо закономерной радости по поводу скорейшего возвращения домой!

Отощавший мизарец какое-то время провел у Дэва за разговором о пустяках, потом глянул на часы.

— Мне пора, – сказал он, вставая. – Не хотелось бы опоздать на свидание.

Они обменялись последними рукопожатиями, и худой медленно зашаркал прочь. Дэв не желал думать о нем, поэтому, чтобы отвлечься, заказал еду в номер, хотя для обеда было рановато. Надо бы пожаловаться обслуге на вчерашний пережаренный стейк, ему-то по вкусу, наоборот, недожаренный. Через несколько минут по трубе прибыла пища – надо признать, на этот раз приготовленная гораздо лучше. Когда Дэв ел, его взгляд упал на скопившуюся в углу пыльную груду рационов для спасательных шлюпок; пришлось еще и бороться с угрызениями совести.

— Да не стал бы я есть туземное, – сказал он себе вслух, – если бы в этих концентратах и впрямь содержалось все необходимое для нормальной жизнедеятельности. Слишком многих важных элементов недостает. Вот вернусь домой, буду питаться качественной синтетикой, а до тех пор придется потерпеть. И пищемания тут совершенно ни при чем. Питьефилия тоже, – добавил он, осушив бутылку холодного пива.

И вот наступил последний день из этих шести недель. Шаттл отправлялся в 16:50, и Дэв решил покинуть гостиницу в 14:00, чтобы ни в коем случае не опоздать. Когда он отворил дверь, за порогом стояла Эдель.

— Пришла пожелать счастливого пути, – сказала она. – И прощения попросить за то, что рассердила тебя.

— Ты о чем? Я тогда вовсе не рассердился.

Он старался не замечать двух слезинок, что набухали в уголках ее глаз. Хотел пожать ей руку, потянулся… Эдель приняла его кисть, и тут снова включился искрящийся магнетизм ее кожи, бросил их друг к другу. И Дэв обнял девушку, и губы их жарко сомкнулись, тела слились…

И тогда он сделал то, труднее чего никогда в жизни не делал, – отстранил ее. Эдель сразу поникла, она не пыталась удержать Дэва. А тому собственный голос показался незнакомым.

— Эдель, это нехорошо. Ты мне нравишься, даже очень, но в твоем присутствии у меня не бывает ясности ума. А ведь ум – это единственное, что отличает человека от животного. Я должен вернуться на родину. Там моя жизнь, моя работа… Так будет лучше для нас обоих, гораздо лучше, и когда-нибудь ты это поймешь.

Он едва не бегом добрался до лифта. Заплаканное лицо так и стояло перед глазами, и лишь усилием воли Дэв заменил его на спасительное дифференциальное уравнение. Но все равно прекрасные черты проглядывали сквозь цифры и символы, как прутья тюремной решетки.

И словно мало было этой неприятности, он едва не опоздал в аэропорт. На его пути оказалась похоронная процессия, длинная колонна плачущих женщин в черном. Некоторые показались знакомыми – а когда Дэв поравнялся с катафалком, он понял, в чем дело. Этих девиц он видел в обществе мизарца, теперь же тот лежал в пластмассовом гробу. На лице покойника застыла улыбка, и молодой человек со страхом поймал себя на том, что нисколько не удивлен. Причину смерти знакомого он выяснять не стал, а поспешил к поджидающему шаттлу.

Путешествие на Автоматику-17 не баловало интересными событиями. В корабельной библиотеке нашлись свежайшие книги на технические темы, но чтение почему-то быстро утомляло. Однообразные дни неохотно сменяли друг друга, и молодой человек приободрился, лишь когда до прилета остались считаные часы. А становясь на плиту высадки, он с трепетом предвкушал долгожданную встречу с родиной, с друзьями, с любимыми техническими устройствами, – все это, конечно же, вытеснит из сердца непонятную тоску по Сильвейну.

Однако никто не поджидал выходящего из шаттла Дэва. Он переборол легкое разочарование; увидев настенные часы, сообразил, что сейчас середина второй смены – да кто же в такое время бросит рабочее место и помчится в космопорт? Это не глушь вроде Сильвейна, а очаг высокотехнологичной цивилизации. И Дэв, плоть от плоти своего прогрессивного мира, теперь наконец дома.

Он расправил плечи и направился по стальному коридору в жилую секцию.

И пока он шел, его одолевали непрошеные мысли – только успевай прогонять. Экспериментально доказано, что лучше всех цветов расслабляет тускло–коричневый, он наиболее удобен для глаз. Но стоит ли по этой причине все кругом красить тускло–коричневым? Лезет же в голову всякая ересь, стыдись, Дэв! А почему пол такой жесткий? По ковру шагать было бы приятней… Особенно по зеленому, как трава в солнечный день…

Он остановился, только сейчас подумав о том, сколь долгий срок провел на Сильвейне и как его изменила, даже развратила отсталая планета. Но что же он за слюнтяй, если перемена обстановки способна так сильно на него повлиять! Как огорчатся родители, узнав, что их тяжелый педагогический труд пошел насмарку!

Поддаваться эмоциям – удел слабых. Он и не поддастся. Дэв слеплен совсем из другого теста. В сумке на его боку, в кармашке, лежала неразлучная спутница, счетная линейка; взявшись за нее, он дал клятву забыть крепко–накрепко свою слабость – планету Сильвейн.

Теперь он снова человек–машина!

И молодой человек решительно двинулся дальше, сопровождаемый эхом своих чеканных шагов.

Когда со смены пришли родители, он неподвижно стоял посреди квартиры. Последовал обмен кивками, затем мать нажала кнопку доставки и получила упаковки с ужином. Ели в молчании, дистиллированной водой смывая сухие синтетические крошки в пищевод. Отужинав, отец уселся за стол и раскрыл «Ежедневное техническое обозрение». Едва приступил к чтению, как вспомнил о чем-то и взглянул на Дэва.

— Ты опоздал, – сказал он. – Мы тебя ждали шесть недель назад.

— Сбой в работе бортового компьютера, папа. На корабле Лиги Автоматизированных Миров такого никогда бы не произошло.

— Ну разумеется, – согласился отец. – Мы бы не допустили ничего подобного. И ты весь этот срок промаялся в космосе?

— В результате аварии я был высажен на неразвитую планету. Пришлось ждать следующего рейса.

— Неразвитую? Но она хотя бы из нашей Лиги? – спросил папа.

— Нет, это аграрный мир, там даже не слышали про Автоматизированные. Нет управления погодой, сельхозкультуры произрастают естественным образом, машины вовсю ломаются и…

— Дэв, этого достаточно, – перебил отец, видя, что матери стало нехорошо. – Мы ведь только что поели.

Дэв, пристыженный, уселся за стол и тоже уткнулся в «Ежедневное техническое обозрение». Но тут сосредоточенную тишину нарушил звонок. Отец уложил листы в аккуратную стопку и пошел открывать.

— Дэв, познакомься, это твоя будущая жена. Пока ты отсутствовал, Генный Манипулятор подыскал тебе пару. Мы получили уведомление о сегодняшнем визите невесты.

Сын встал, испытывая радость и предвкушение – совершенно неуместные для человека–машины эмоции. Наконец дверь отъехала, и вошла суженая.

— Меня зовут Эка, – сказала она.

Не девушка, а мечта добропорядочного гражданина Автоматики-17. Ай–кью 168, если верить сопроводительной анкете. Худенькое тело облачено в утилитарный коричневый комбинезон, выпуклости не выпирают ни спереди, ни сзади. Толстые очки говорят об усердной учебе, а практичная стрижка «ежик» – о непредрасположенности к фривольностям. И конечно, для человека–машины не имеет никакого значения, что нареченная дышит открытым ртом, да к тому же с атматической хрипотцой.

«Ну и мрак!» – сказал про себя Дэв и едва не выругался вслух, гоня неподобающие, недостойные, да просто немыслимые мысли.

Он шагнул вперед и протянул руку для официального вежливого рукопожатия.

Уже потом, стараясь разобраться в причинах случившегося, он понял: дело в ее руке. Холодной, сухой от химических моющих средств, с пятнами въевшегося машинного масла. Но все же это была рука женщины. И, пожимая, он ощущал давление женской плоти, слабую пульсацию крови в тончайших венах.

Шесть недель, проведенные на Сильвейне, против целой жизни на Автоматике-17… Словно таран, они взломали мощную, сложную программу. Внутри у Дэва что-то согнулось и переломилось с тонким хрустальным звоном.

Эка – его невеста, а вскоре должна стать женой. Значит, надо подойти, обнять ее и поцеловать. Так он и сделал…

Сухой, как картон, поцелуй, вот и все, что ему отчетливо запомнилось из случившегося.

А квартира вдруг превратилась в сущий бедлам. Эка с пронзительным визгом вырвалась из объятий Дэва. Голова рухнувшей в обморок матери громко стукнулась о пол. Отец ударил по кнопке тревожной сигнализации, невыносимо завыли сирены. Наряд службы успокоения вломился в дом, стреляя из газовых ружей, а что было потом, Дэв уже и не видел.

В тюрьме было тихо. Ни соседей, ни надзирателей. Пища доставлялась автоматически. Трое суток Дэв пролежал на койке, предаваясь тягостным раздумьям. Однако, странное дело, никакого раскаяния не испытывал. Если и жалел о чем, так это об упущенном шансе, о возможности обрести счастье, которое не разглядел своевременно.

Наконец открылась дверь, и вошел отец. Дэв сразу прочитал роковую весть на лице пожилого технаря, начертанную жесткими складками вокруг глаз.

— Что, папа, молекулярная камера? – спросил сын.

— Молекулярная камера. Так сказал первый инженер, когда прочитал протокол. Он заявил, что наша планета не будет в безопасности, пока твое тело не рассеется в вакууме до последнего атома. Но он изменил свое решение, ознакомившись с медицинским заключением. Врачи уверены, что все твои действия – безумие в чистом виде, и полагают, что ты, пребывая на варварской планете, подхватил какую-то неизлечимую болезнь. Они рекомендуют предоставить тебе выбор.

— Что за выбор, папа?

— Или молекулярная камера, или изгнание из Лиги Автоматизированных Миров без права на возвращение. Конечно, я пытался им внушить, что есть вещи пострашнее смерти, что ты, конечно же, предпочтешь камеру…

Сказать правду папе – нанести его психике тяжелую травму. Дэв набрал полные легкие воздуху и выпустил его медленно–медленно, и это помогло, голос зазвучал спокойно.

— Ты плохой отец, если не понимаешь, как я раскаиваюсь в содеянном, как мечтаю искупить свою вину. Поэтому я принимаю тяжелейшее решение провести остаток своей злосчастной жизни на диких планетах.

— Одумайся, сынок! Только не дикие планеты! Выбери хотя бы полуцивилизованную, вроде Земли, там, по крайней мере, что-то слышали о технике.

— Но какое же это искупление? Нет, папа, я отправлюсь туда, где подцепил страшную заразу, на Сильвейн.

— Мученик, – вздохнул отец, а Дэв медленно повернулся и отошел.

Мученику не пристало бежать вприпрыжку навстречу своей страшной участи.

Записка из бутылки, выброшенной на пески времен
Перевод Геннадия Корчагина

Машина времени – дивный плод
Упорства, ума и труда.
Противу века плыви, мой плот,
Хрононы – моя вода.
Мне часто каркали: обречен
Ты сгинуть во тьме глубин,
Как камень, на дно времен увлечет
Заряженный карабин.
«Сдурел? – глумились. – Совсем ку–ку?
Глупей не бывает бреда!
Кому такое придет в башку —
Прикончить родного деда?!»
Чтоб вам, смеясь, надорвать живот,
Неумные вы человечки!
Достигнет цели мой хроноплот,
Не даст карабин осечки.
О мощь в турбинах, валах, винтах!
Как лампы мигают, зелены!
И вдруг – бабах! Шандарах! И – ах! —
Другая машина времени!
Нежданный выстрел, дыра в груди,
И жизнь угасает в теле.
Хитрец–дедуля опередил
Внучка в темпоральной дуэли…

Вместо эпилога

Трагедия в Тибете
Перевод Геннадия Корчагина

Да, что было, то было. И было это в Тибете, в году 2000–м. На «Уорлдконе». На самом последнем из «Уорлдконов».

Да, к великому сожалению, это случилось.

Ожидалось, что конвент будет самым лучшим, самым идеальным из всех мероприятий подобного рода. Специально для него был арендован буддийский монастырь, каждая келья, предназначенная для американцев, оборудована туалетом. Трава – великолепнейшая, просто «Далай–лама гоулд». Питье тоже изысканнейшее, забродившее молоко яка. А впрочем, речь пойдет не о том, речь пойдет о фэндоме.

На беду, в самом разгаре мероприятия где-то вдали загрохотало, как будто с железнодорожного моста свалился в пропасть товарный поезд. Или как будто сошла лавина – а именно это и случилось. Фэны не пострадали – не иначе в тот день их оберегала какая-то высшая сила, присматривая за каждым, от прыщавого обожателя комиксов до престарелого Первого Трекки[18]. Да, им повезло. Лавина миновала главные помещения монастыря и обрушилась на восточное крыло, где на вечеринку, на этакий эксклюзивный междусобойчик, собрались профи. Особенно повезло серым лошадкам фантастики, бедным малотиражным писателям, которые не смогли наскрести денег на билеты и аккредитацию. Перед ними теперь настежь распахнулись книжные рынки.

Профессионалы исчезли, все до одного, – как корова языком слизнула. Их унесла далеко в долину, раздавила, задушила, похоронила под многими тоннами снега лавина.

— Их больше нет! – стенала гостья из женской группы фэнов, в слезах вспоминая, как много всяких интересных событий связано с этими людьми.

— Их больше нет! – вторил ей страстный коллекционер, прикидывая, на сколько привезенных книг он не получит автографов.

— Их больше нет! – заламывал руки председатель оргкомитета, думая о том, кто оплатит оставшиеся в баре гигантские счета.

— А что с ними случилось-то? – осведомился фэн–новичок.

Ну что ж, это вполне уместный вопрос.

— Откуда тут взялся туман, чтоб его? – проворчал Гарри Гаррисон. – Не могу найти свою выпивку.

— Я тоже не могу, – подал голос Джо Холдеман. – Даже собственного носа не вижу. Хуже, чем во Флориде.

— Как в плохом фильме тридцатых годов, – присоединился к беседе Вольфганг Ешке. – Последнее твое воспоминание – автомобильная авария или что-нибудь в этом роде, а потом ты в себя приходишь на том свете.

Туман внезапно как рукой сняло – а ведь это он и есть, тот свет. Перед ними огромные золотые ворота, старичок в чем-то наподобие купального халата пишет в громадной книге. Но, что гораздо важнее, вновь прибывшие слышат радостные крики встречающих.

— Гарри! – Это Брайан Олдисс. – А мы с Сэмом Лундваллем на тебя с облака посматривали.

— Я правильно угадал: мы попали на?.. – подозрительно спросил Джо.

— Либо да, либо это чертовски хорошая иллюзия, – флегматично, как и полагается шведу, ответил Сэм. – Это не Айзек ли Азимов был здесь минуту назад?

— Я не был, я есть! Просто решил провести экспресс–анализ облака, у меня для таких целей всегда в кармане анализатор элементного состава веществ. Весьма любопытно…

— Из чего же оно состоит? – Заинтересованные голоса слились в хор.

— Из водяного пара. А вы чего ждали, солодового молока?

— Тихо! – рявкнул старик с книгой. – Или еще не поняли, где находитесь?

— На съемках дешевого кино? – предположил Гарри.

— Либо, если я правильно опознал реквизит, – высказался Айзек, изучавший, помимо уймы прочего, Ветхий Завет, – мы в раю, перед жемчужными вратами, а вы, следовательно, апостол Петр, известный также как рыбак, ловец человеков. Итальянцы зовут вас Сан–Пьетро…

— Довольно! – вскричал Петр. – Меня предупреждали насчет прихода вашей компании. А уж как мы тут вас заждались!

— Так мы что, всем скопом сюда заявились? – спросил Брайан. – Бывают же совпадения. Подгадала лавина, нечего сказать.

— А может, это не она подгадала? – подозрительно спросил у привратника Джо. – Может, кто-то из ваших мину под нее подложил?

— Если кто и подложил, он точно не из моего ведомства, – пробормотал Петр, переворачивая истрепанные страницы. – Но этот вопрос уже неактуален. Вот вам новость, и она из разряда хороших: под мою опеку вы не подпадаете. По причинам, для меня непостижимым, вся ваша недостойная растрепанная компания отправляется на допрос к тому, чье имя я назвать не вправе.

— А ну-ка, позвольте угадать, – профессорски воздел палец Айзек. – Элохим, или ЙХВХ, или даже ЙХВХ Элохим. В Старом Завете ЙХВХ встречается семь тысяч раз, предположительно произносится как Яхве…

— Остерегись, смертный! – пронизал громовой голос облака, и те мгновенно раздались, чтобы явить туманный лик седобородого мужа, восседающего подбоченясь на золотом троне. – Вострепещи! – рявкнул он снова. – Ибо не может быть речено имя Мое.

— Разумеется, не может, – смело вышел вперед Фредерик Пол. – Ведь мы еще даже не представлены друг другу. Меня зовут Фред…

— Безмолвствуй! – На этот раз повеление было высказано так громко, что чудом не полопались барабанные перепонки, и головы загудели на манер колоколов.

— Что он сказал? – приложил к уху ладонь Пол Андерсон.

Тишина не наступила, вместо нее состоялся короткий, но бурный диспут, обмен мнениями о том, что случилось и чему предстоит случиться. Не кто иной, как Филип Хосе Фармер, заметил, что лицо грозного старца стремительно наливается краской, и, не желая доводить до божественного инфаркта, поспешил сменить тему:

— Я несказанно рад встрече с вами, мистер речной капитан, сэр. Смею надеяться, вы согласитесь ответить на несколько вопросов…

— Только не на твои, Фармер! – Грянул гром, сверкнули молнии. – Не ты ли узурпировал мои привилегии творца, не ты ли подверг осмеянию созданный мною мир?

— Я бы не назвал это осмеянием, скорее сомнением, – сказал Айзек. – Больно уж много в Библии противоречивых утверждений. Сейчас нам предоставилась великолепная возможность разобраться с ними, и никто лучше вас не поможет с этим.

— Да как ты смеешь просить о таком – ты, не пожелавший уверовать в Мною Самим благословленные астрологические прогнозы? Вместе с Фармером тебя ждет…

— Да это просто смешно! – перебил Гарри. – Астрология – сплошное жульничество, все эти высосанные из пальца гороскопы для слезливых вдовушек. Как можно требовать от нас веры в…

— А ведь я ждал, Гаррисон, что ты примкнешь к шайке безбожников! – рыкнули небеса.

— По–моему, вы показываете весьма непривлекательное лицо теизма, – заметил Брайан. – Я, признаться, рассчитывал на большую широту взглядов…

— И ты ступай туда же, Олдисс. Ведь это ты первым издал возмутительный антирелигиозный пасквиль «Улицы Ашкелона». Уже одним этим заработал срок в миллион миллениумов с отбыванием на адской кухне. Эй, куда это вы пошли, я еще не со всеми разобрался. Стоять, я повелеваю! Просто взять и уйти от меня – да слыханное ли дело!

— Нет уж, – возразил Роберт Силверберг. – Мы вас придумали примерно за две тысячи лет до Рождества Христова, и то, что мы сейчас видим, нам совершенно не нравится. Поэтому я, от имени всех евреев, поворачиваюсь к вам спиной.

— Гои присоединяются, – сказал Сэм. – Я правильно произнес это слово?

— Для гоя неплохо. – Барри Молзберг взял Сэма под руку, они повернулись спиной к негодующему старцу и направились к остальным. – Знаешь, все это навеяло мне идею рассказа…

— Довольно! – На сей раз грохот был таким, что земля содрогнулась, как при землетрясении, и все повалились с ног. – Вот так-то лучше, – кивнул ЙХВХ, ошибочно принимая это дружное падение ниц за капитуляцию, а может, всего лишь пытаясь сохранить хорошую мину. И продолжил, прежде чем кто-то успел раскрыть рот: – Дрожите в ужасе! Или не догадываетесь, что тут для вас припасено?

Ах, сколь охотно он предпочел бы обществу этих алкоголиков–вольнодумцев общество римского папы с интриганами–кардиналами!

— Поездка на лифте? – спросил Вольфганг, когда из земли вырвалась раскаленная докрасна дымящаяся кабина, отчего пафосная кульминация выступления ЙХВХ оказалась никем не замечена.

— Вот что, парни, – предложил Джо, – в пентхаусе нам больше не рады – может, в подвале будет повеселее?

Бодро шагая, весело болтая, изощренно сочиняя, от души привирая, сальные словечки рассыпая – в общем, ведя себя как всегда, – сливки мировой научной фантастики устремились в дышащий жаром лифт. Вот за последним вошедшим с грохотом закрылись двери, и пол ухнул вниз.

— Очень мило, – прокомментировал Айзек. – Свободное падение. Похоже, лететь нам еще долго. Ускорение по моим прикидкам составляет…

— Это ты прибереги для своего журнальчика, – посоветовал Боб. – Не станем же мы сейчас говорить на такие темы.

— Почему? – спросил Фред.

— Хороший вопрос, – сказал Брайан. – Впрочем, лично меня больше интересует, что мы увидим, когда отворятся эти двери.

Лифт застыл как вкопанный, двери распахнулись.

— И тут никаких сюрпризов, – вздохнул Пол. – Что-то вроде неудачной иллюстрации Доре.

— Молчать! – скомандовал с трона красный человек.

Его зубастый рот выстрелил молнией, из пор брызнули искры.

— Неплохие спецэффекты, – похвалил Гарри. – Лучше, чем компьютерная анимация.

Этот краснокожий парень, в отличие от его партнера с верхнего этажа, не был расположен выслушивать, ему больше нравился собственный голос.

— Горе вам! Трепещите, и леденейте от ужаса, и молите о пощаде, которой не будет вам веки вечные! А будет вам кипящее масло, будут вам пламенеющие угли, будет вам горелое мясо…

— Это он про барбекю? – шепотом спросил Филипп Класс.

– …И будет вам лава текучая, и будете вы страдать и вопить, а я смеяться буду, вот так, ха–ха–ха, до скончания времен и после…

— Налицо взаимоисключающие понятия – после скончания времен ты уже ничем не сможешь заниматься, – проговорил Джон Кэмпбелл, отворяя дверь в каменной стене и жестом подзывая вновь прибывших. – Если не хотите, можете не слушать. Я поначалу терпел болтовню, но после того, как наловил логических ошибок и даже составил для него памятку, он прекратил общаться с нашим братом, зато выделил вот эту комнату.

Джон заглянул в помещение и попросил:

— Гуго, переставь часть стульев назад, Роберт тебе поможет. Тед С. и Тед К.[19], двигайте стол к стенке.

И снова Джон повернулся к ожидающим писателям:

— Входите, ребята, редакция как раз собирается перекусить. Заодно обсудим кое–какие мои идеи…

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Алексей Черкасов. «Тёмные воды»:

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

Напарница Солнца Немезида стремительно приближается. Под действием её гравитации Земля меняет орбиту и начинает удаляться от Солнца. Человечество ждёт бесконечно длинная зима. Но это ещё не всё. Какие-то силы пробуждаются под влиянием приближающейся Немезиды, и эти силы провоцируют цепочку странных событий. Спасающиеся от катастрофы люди в заброшенной деревне Поляны начинают осознавать, что всё то непривычное, с чем они порознь сталкивались, является частью чего-то настолько глобального, что не всегда удаётся осознать. Одновременно древние мифы обретают материальность и вторгаются в действительность…

1

К звездам (лат.).

2

Грязный пес (африкаанс).

3

Шесть наций, или Лига ирокезов, – союз ирокезоязычных племен, проживающих в настоящее время в США и Канаде.

4

Охотничья луна – полнолуние после осеннего равноденствия.

5

Палисады (или Гудзонские палисады) – линия крутых утесов вдоль западного берега в нижнем течении реки Гудзон.

6

Дун–Дубхе – Черная башня (гэл.).

7

Гарда шихана – официальное название ирландской полиции.

8

В чешском, словацком и словенском языках stroj – машина, механизм, агрегат.

9

СБИС – сверхбольшая интегральная схема.

10

Текст В. Шекспира взят в переводе Т. Щепкиной–Куперник.

11

Первая половина абзаца взята из «Улисса» Дж. Джойса и лишь незначительно изменена. Здесь дана в переводе С. Хоружего.

12

Башни Мартелло – круглые каменные форты корсиканского типа, построенные в XIX веке для защиты от предполагаемого французского вторжения.

13

Сопливо–зеленое море – образ из «Улисса».

14

Мир тебе, мир человеческий (лат.).

15

Японское пиво, пожалуйста.

16

Из последней фразы романа Джеймса Джойса «Улисс».

17

«Галактики как песчинки» – сборник новелл Брайана Олдисса, «Звезды как пыль» – роман Айзека Азимова. Глаза как дырки в одеяле – фразеологизм, означающий темные круги под глазами.

18

Трекки – поклонники НФ–вселенной «Звездный путь» («Star Trek»).

19

Подразумеваются писатели–фантасты Гуго Гернсбек, Роберт Хайнлайн, Теодор Старджон и Теодор Когсуэлл.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub