Аннотация

Новый том собрания сочинений Пола Андерсона составили в основном повести и рассказы из сборника «Изыскания», который сам автор предпочитает называть «Пути любви». Все произведения объединяет тема любви, вынесенной на галактические просторы. В этот том также включены короткие повести «Наперекор властителям» («Нет веры королям»), принесшую автору высшую премию «Хьюго», и «Игры Сатурна», сделавшую «дубль» «Хьюго» и «Небьюла».

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Пол Андерсон
Игры Сатурна

ИЗЫСКАНИЯ
(сборник)

Предисловие к «Изысканиям» Пола Андерсона

Когда мы с Джимом Баеном в первый раз обсуждали эту книгу и то, что должно было войти в нее, он предложил, чтобы основная тема и название ее было «Дороги любви». Я считал, что эта тема слишком ограничена, и мы сошлись на «Изысканиях». Каждый рассказ относится к определенному аспекту будущего пути человечества в космос, который, как мы оба надеемся, ему придется пройти. Тогда Джим заметил, к нашему общему изумлению, что каждая история в некотором роде — это история любви.

Подумав еще раз, я пришел к выводу, что это — не просто совпадение. Древние греки выделяли три чувства, которые англичане объединили в одно понятие «любовь». И все же разве эти три вида любви не имеют друг к другу никакого отношения? Разве не могут сексуальное влечение («эрос»), любовь к Богу («агапэ») и любой другой вид привязанности («филе», откуда мы получили такие слова, как «философия» и «филантропия») происходить из одного общего источника или же от разных сторон одной загадки?

Что мы думаем о тех эмоциях, которые влекут человеческие существа к изысканиям?

Романтика, наоборот, не единственное чувство у представителей человеческого рода. По крайней мере, у многих людей это чувство стоит на заднем плане по сравнению с другими желаниями. Они предпочитают привлекать внимание общественности ко всему, за исключением объектов их собственных вожделений. Исследователи, включая ученых, работающих в различных отраслях знаний, обычно более терпимы, хотя, возможно, это скорее дело необходимости, чем темперамента. В конце концов, их всегда меньшинство, которое прилагает все усилия для того, чтобы получить ничтожную долю общественных ресурсов в поддержку их предприятий, они должны уметь находить компромисс. Демагоги, чьи притязания могут быть неограниченными, всегда свободно объявляют о них всем.

Очень похоже получилось и с Американской программой космических исследований. Нам говорили, что она бесполезна, что мы больше не в состоянии позволить себе подобную расточительность — во всяком случае до того времени, пока политики не соберут достаточно налогов, не введут в действие достаточно законов и не установят достаточно бюрократических препон, чтобы не было больше бедности, болезней, неравенства, войны, преступлений, загрязнения окружающей среды, инфляции, урбанизации и инакомыслия. Нам также говорили, что общество больше не проявляет заботы о космосе и что в космосе больше никто не заинтересован.

Но оба эти утверждения неверны.

Если мы на некоторое время отложим риторику рассуждения и посмотрим на некоторые факты, и, очевидно, что хотя космическая программа не лишена человеческих недостатков и нелепостей, она никогда не теряла поддержки. Она уже оправдала все скромные в нее вложения и принесла, кроме того, огромные прибыли.

Скромные? Бюджет Национального Министерства Аэронавтики и Космоса (NASA) — несмотря на всю его разностороннюю деятельность — достиг своего пика только ко времени «Апполо-II». Хотя и в те дни триумфа он был меньше 8 процентов от суммы, которую федеральное правительство тратит на здравоохранение, образование и благосостояние (цифра, которая не имеет отношения ни к правительству, ни к муниципальным предприятиям или к частным пожертвованиям). Было бы неблагородно сравнивать настоящие достижения, но, по крайней мере, мы можем твердо сказать, что NASA никогда не отбирало у бедных куска хлеба. Выгода? Конечно. Одна только революция в метеорологии, которую сделали метеоспутники, доказывает это утверждение. Спасены жизни людей, поскольку ураганы могут быть точно предсказаны, и это очень впечатляющий пример. Однако точные прогнозы как каждодневное дело, год за годом — просто неоценимый вклад, особенно в сельское хозяйство и транспорт, и, кроме того, в человечество в целом. Или же подумайте о средствах связи. Неважно, сколько телешоу вам кажется неумными, неважно даже примитивное использование телевидения для обучения в тех областях, знания о которых нельзя получить иным образом — факт в том, что связь на дальние расстояния непременно будет передаваться через космос, что гораздо дешевле, чем по поверхности планеты. Экономия денежных ресурсов — просто средство для сохранения естественных ресурсов и высвобождения труда.

Искусственные спутники над землей и над морем дают нам информацию, посредством которой мы сможем лучше использовать эти природные ресурсы, к примеру, обнаруживать болезни растений в отдаленных областях, пока их еще можно излечить. Исследуя космическое окружение нашей планеты и сравнивая его с соседними, мы придем к его лучшему пониманию, например, исследования химического состава атмосферы Венеры дало нам первый ключ к тому, какую угрозу несут флуороуглеродные соединения озоновому слою. Не так далеко ушло и действительное признание геофизики. Практическое для человека применение этих знаний очевидно: например, предсказание землетрясений, а, возможно, и их частичное предотвращение. Тем временем астрофизика является давно ключевой наукой, которая описывает материю и энергию, а лучшее место для исследований такого рода — в небе. Мы также можем ожидать более глубоких представлений в науке о жизни. Ранние эксперименты в биологии в космосе показали, как еще мало сегодня мы знаем, как сильно нуждаемся мы в проведении экспериментов в условиях, которые нельзя найти больше нигде. Золотой век медицины и пищевой промышленности будет результатом этого.

Но настанет ли день, когда мы сможем экономить свои деньги, осуществляя подобные эксперименты без участия человека, посредством передвигающихся механизмов, роботов и различных приборов?

Машины, конечно, оказывают неоценимую помощь человеку. И все-таки разве смогут они заменить непосредственный опыт Кука, Стэнли, Лайеля, Дарвина, Боаса или же более поздних ученых — Кусто, Лики, Гудола? Человеческое существо — единственный компьютер, который сам себя программирует, единственная сенсорная система, которая сама регистрирует данные, которые не были запланированы, единственная, которая так много дает.

Шесть полетов к одной бесплодной планете едва ли можно считать законченным исследованием. Если мы остановимся сейчас, это будет как будто европейские мореходы прекратили бы свои путешествия, когда Колумб сообщил официально о своей неудаче достичь Индии — чего он на самом деле так и не сделал, потому что он так никогда и не узнал, насколько великим было его открытие. Его находка побудила миллионы людей бороздить моря. То, что астронавты обнаружили за такое ничтожное время, дает им до удивления много: не материальный достаток, а разнообразные знания, откуда вытекает все остальное. Неужели мы прекратим это предприятие в самом начале?

Я уже подчеркивал, что наука — это единственная определенная цель. Однако постоянное присутствие человека в космосе также дает почти неограниченные экономические выгоды. Поскольку солнечные батареи получают свой полный заряд оттуда, у нас будет всегда энергия, которую мы будем использовать, — свободную, чистую и неистощимую. У нас будут огромные запасы полезных ископаемых, которые мы больше не станем добывать из чрева старушки Земли. У нас будут отрасли промышленности, которые будут располагаться там, где они не могут нанести ей вреда, и возникнут совершенно новые отрасли промышленности. Мы станем способны справиться с бедностью, если не с другими невзгодами, которые продолжают посещать нашу расу, и искоренить бедность не только в Америке, но и по всему миру. Это будет означать, что сила духа неисчислима.

А что же касается тех измышлений, что общественность потеряла интерес, популярность научной фантастики достаточно большая, чтобы доказать обратное. Кроме того, у нас много тысяч людей, которые терпят расходы и неудобства, чтобы лично наблюдать за событиями в космическом пространстве, многие миллионы, которые затаив дыхание, следят за ними по телевидению и узнают о них из газет. У нас растущий объем корреспонденции в Вашингтон с требованиями возобновить эту программу (и это здорово поможет, если вы тоже пошлете такие письма, короткие и уважительные Вашим национальным юристам и Президенту). О да, людям не все равно.

Итак, мы возвращаемся к теме, с которой мы начали, — любовь и ее неделимость. Возможно, причина того, почему некоторые не могут представить, что мы ищем над Землей, это только то, что они не хотят позволить небесам коснуться их сердец.

И я говорю им:

— Выходите на улицу ясной ночью. Посмотрите на небо!

Игры Сатурна

I

Если мы хотим понять, что произошло, а это просто жизненно необходимо, если мы хотим избежать таких же, а может быть, и худших трагедий в будущем, мы должны начать с того, чтобы отклонить все обвинения. Ни один не был халатным, и ни одно действие не было необдуманным. Потому что кто мог бы предвидеть случайность или понять ее природу, пока не стало слишком поздно? Уж лучше оценить присутствие духа, с которым эти люди сражались против катастроф, внешних и внутренних, после того как они об этом узнали. Дело в том, что возникли пороги реальности, и то, что было на их внешних сторонах, резко отличалось от того, что было на близких. «Хронос» пересек больше чем бесконечность, он пересек порог человеческого опыта.

 — Фрэнсис Л. Минамото, «Смерть у Сатурна»: Обзор мнений. (Апполо Юниверсити Коммуникейшнс, Лейбург, Луна, 2057 г.)

Город изо льда теперь находится прямо по горизонту, — сказал Кендрик. Его башни сверкали голубым светом. — Мой грифон раскинул крылья, чтобы спланировать, — Над этими огромными сверкающими всеми цветами радуги перьями свистел ветер. Плащ его развевался за течами, воздух проходил через кольчугу и окутывал его холодом. — Я наклонюсь вперед и прослежу за тобой. — Пика в его левой руке служила ему противовесом. Ее острие отливало бледным лунным светом, который Вейланд Смит — кузнец вковал туда вместе со сталью.

— Да, я вижу грифона, — говорила ему Риция, — высоко и далеко, как комета над дворцовыми стенами.

Я выбегаю из-под портика, чтобы лучше рассмотреть. Охранник пытается остановить меня, хватает меня за рукав, но тонкая паутинка шелка порвалась, и я выбегаю на улицу.

Замок эльфов заколыхался, как будто лед, из которого он был сделан, превратился в дым. Она с чувством воскликнула:

— Это и вправду ты, мой дорогой?

— Эй, вы, там! — предупредил Альварлан из своей колдовской пещеры за десять тысяч лиг от того места, — Я посылаю тебе сообщение, что, если у Короля возникнут подозрения, что это сэр Кендрик с Островов, он поднимет против него дракона или же тайно похитит тебя без всякой надежды на спасение. Возвращайся, принцесса Мараноа. Сделай вид, что ты решила, что это всего-навсего орел. Я брошу чары на твои слова, и им поверят.

— Я нахожусь на большой высоте, — сказал Кендрик. — Сделай так, чтобы он воспользовался магическим кристаллом. Король эльфов не поверит, что у этого животного есть седок. Отсюда я могу следить за городом и за замком.

И что тогда? Он не знал. Он просто был уверен, что должен освободить ее или умереть в сражении. Как много времени займет это, сколько еще ночей она будет лежать в объятиях Короля?

— Я думал, вам полагается наблюдать за Иапетусом, — перебил Марк Данциг.

Его сухой тон привел всех троих в состояние боевой готовности. Джин Броберг вспыхнула в замешательстве; Колин Скори — от досады; Луи Гарциласо пожал плечами, ухмыльнувшись, и перевел взгляд на корпус приборов управления, перед которыми он сидел, впрягшись в повседневную работу. На мгновение тишина заполнила кабину, и тени, и сияние Вселенной.

Чтобы улучшить обзор, все огни были выключены, за исключением некоторых лампочек приборов. Выходящие на солнечную сторону иллюминаторы были задраены. Повсюду было разбросано множество звезд, таких ярких, что небо на их фоне становилось еще темнее. Млечный Путь представлял собой потоки серебра. В один иллюминатор можно было видеть Сатурн в полуфазе, дневная сторона которого была с полосками бледно-золотого цвета среди бриллиантами сверкающих колец, ночная сторона тускло отражала свет от звезд и Луны в облаках. Зрелище было таким же, как вид Земли на фоне Луны.

Впереди был Иапетус. Космический корабль кружился, выходя на орбиту его луны, чтобы получить постоянное оптическое поле зрения. Он пересек линию заката, находясь в настоящее время в середине обращенной вовнутрь сферы. Таким образом он оставил позади голую, испещренную кратерами поверхность в темноте, и проходил над залитой солнцем блестящей, как стекло, планетой. Белизна слепила, сверкала вспышками и различными оттенками цветов, принимая на фоне неба фантастические очертания, горные амфитеатры, расщелины во льду, пещеры с синими переливами.

— Мне жаль, — прошептала Джин Броберг, — Это так красиво, неправдоподобно красиво, и… почти что похоже на то место, куда нас привела наша игра… Это так удивительно…

— Эге! — сказал Марк Данциг. — Ты прекрасно знала, чего можно было ожидать, вот поэтому-то и повела вашу игру в таком русле, которое несколько напоминало все это. И не говори мне, что это было не так. Я наблюдаю подобные поступки уже восемь лет.

Колин Скоби сделал дикий жест. Силы гравитации и вращения были такими незначительными, чтобы давать заметный вес. Его движение отправило его по воздуху через переполненную людьми кабину, пока он не остановил себя, вцепившись за поручень как раз рядом с химиком.

— Как ты смеешь обвинять Джин во лжи? — прорычал он.

Он почти всегда был в веселом расположении духа, в грубовато-добродушной манере. Возможно, из-за этого он и появился с угрозами. Он был большим человеком с песочного цвета волосами в возрасте больше тридцати лет, комбинезон не скрывал под ним его мускулы, а шрам на лице придавал ему еще больше грубости.

— Пожалуйста! — воскликнула Броберг. — Не ссорьтесь, Колин.

Геолог посмотрел на нее. Она была стройной, и черты лица ее были тонкие. В возрасте сорока двух лет, несмотря на лечение от старения, ее каштановые с рыжим отливом волосы, которые падали до плеч, блестели сединой, а вокруг больших серых глаз залегли морщинки.

— Марк прав, — она вздохнула. — Мы здесь для того, чтобы заниматься наукой, а не спать наяву. — Она протянула руку, чтобы коснуться плеча Скоби, улыбнулась застенчиво. — Ты все еще играешь своего героя Кендрика, не так ли? Галантный, защитник, — она замолчала. В ее голосе послышалась интонация Риции. Она сомкнула губы и снова покраснела. Со щеки ее упала слезинка и засверкала, подхваченная воздушным потоком. Она натянуто засмеялась, — Я ведь всего только физик Броберг, жена астронома Тома и мать Джонни и Билли.

Взгляд ее коснулся Сатурна, как будто искал корабль, где ждала ее семья. Она, конечно, могла проследить за ним тоже, — маленькой звездочкой, которая двигалась среди звезд под солнечными парусами. Однако теперь его не было видно, а невооруженным глазом нельзя было заметить даже такую громадину, как «Хронос» на расстоянии миллионов километров.

Луи Гарциласо спросил со своего кресла пилота:

— Какой вред от того, если мы продолжим нашу маленькую комедию «дель арте»? — Его протяжное аризонское произношение успокаивало ухо. — Ведь мы еще некоторое время не пойдем на посадку, а до тех пор все идет на автомате.

Он был небольшого роста, смуглый, проворный, ему не исполнилось еще тридцати лет.

Данциг сморщил кожу своей физиономии, нахмурившись. В возрасте шестидесяти лет, благодаря своим хорошим привычкам, а также лечению от старости, он сохранил сжатость пружины в худощавом облике — он мог по праву шутить над морщинами и приближающейся лысиной. Но в этот час он отложил свой юмор на потом.

— Вы что, хотите сказать, что не знаете, в чем дело? — Его кончик носа уткнулся в экран сканера, который увеличивал лунную поверхность.

— Боже всемогущий! Это же новый мир, которого мы вот-вот коснемся — крошечный, но мир, и странный настолько, что мы вряд ли сможем предугадать. До нас здесь не было ничего, кроме одного неизвестного корабля, который пролетел мимо, и одного неизвестного корабля, который тут приземлился и вскоре прекратил подавать о себе сигналы. Мы не можем полагаться только на счетчики и камеры. Нам нужно воспользоваться собственными глазами и мозгами. — Он обратился к Скоби. — Ты должен зарубить себе это на носу, Колин, если больше никто на борту этого не сделает. Ты работал на Луне и на Земле тоже. И несмотря на все приготовления, несмотря на все исследования, которые были сделаны, неужели ты никогда не сталкивался с опасными неожиданностями?

Большой и сильный мужчина скрыл свои чувства. Его голос обладал такой мягкостью, которая напоминала безмятежность гор Идахо, когда он откликнулся.

— Верно, — согласился он, — Никогда еще не случалось так, что будучи не на Земле, у вас было бы достаточно или слишком много информации на этот счет. — Он помолчал. — Тем не менее, робость может быть такой же опасной, что и напор. Я не хотел сказать, что ты робок, Марк, — поспешно добавил он. — Ну, вы с Рэчель могли бы сейчас находиться на прекрасной планете О'Нила с отличной пенсией…

Данциг расслабился и улыбнулся.

— Я могу выразиться цветисто, но это был бы вызов. Но все равно мы хотим вернуться домой, когда закончим работу здесь. Мы как раз подоспеем к одному-двум внукам Вара Мицваха, но для этого нам необходимо остаться в живых.

— Мое мнение таково, что, если вы позволяете морочить себе голову, вы можете кончить гораздо хуже чем… ну, неважно. Возможно, вы и правы, а нам не следовало начинать фантазировать. Просто зрелище нас захватило. Этого больше не случится.

Однако, когда взгляд Скоби снова упал на ледники, в нем не было безразличия ученого. То же самое было и с Броберг, и с Гарциласо. Данциг ударил кулаком в свою ладонь.

— Игра, детская игра, проклятье! — пробормотал он так тихо, чтобы его товарищи не услышали, — Неужели не было ничего поумнее?

II

Неужели не было ничего поумнее? Возможно, что и нет. Если мы хотим ответить на этот вопрос, сперва нам нужно немного углубиться в историю. Когда первые промышленные операции в космосе дали надежду на спасение цивилизации и Земли из руин, тогда возникла явная необходимость в получении больших сведений о соседних родственных планетах до развития на них цивилизаций. Эти попытки должны были начаться с Марса, наименее враждебного. Посылка туда небольших космических кораблей с человеком на борту не противоречила никаким законам природы. Единственное, что препятствовало этому, была абсурдность того, сколько топлива, времени и усилий требовалось, чтобы трое или четверо людей смогли бы провести несколько дней в одном замкнутом пространстве.

Конструкция Дж. Питера Вейка заняла больше времени и стоила дороже, но она оправдала себя, когда будучи фактически целой колонией развернула свой огромный солнечный парус и привезла тысячу человек к их цели через год и в относительном комфорте. Ее отдача возросла до огромных размеров, когда они с орбиты послали прямо на Землю полезные ископаемые Фобоса, которые не были им нужны для их собственных целей. Эти цели, конечно, оказались тщательным долго-срочным исследованием Марса и включали необходимость посадки дополнительного космического флота для еще более продолжительного нахождения на планете по всей ее поверхности.

Об этом стоит напомнить вам дополнительно: нет необходимости приводить детали триумфа той же самой основной концепции повсюду в Солнечной системе, вплоть до Юпитера. Трагедия «Владимира» стала причиной, по которой снова были предприняты попытки достичь Меркурия… и лицемерным политическим путем подтолкнуть Британско-Американский Консорциум к проекту «Хронос».

Они назвали корабль более удачно, чем ожидали. Время полета до Сатурна продолжалось восемь лет.

Не только ученые должны были быть здоровыми людьми с хорошими умственными способностями и реакцией. Команда, обслуживающий технический персонал, медики, охранники, учителя, чиновники, артисты, каждый член целого сообщества должен отвечать этим требованиям. Каждый должен был обладать не только навыком для случаев крайней необходимости, а поддерживать эти умения путем регулярных утомительных тренировок. Обстановка была аскетической и ограниченной, связь с родным домом стала вскоре делом передачи на расстояние лучей. Космополиты сочли, что они находятся в обстоятельствах, похожих на отдаленную от внешнего мира деревню. А что еще им оставалось делать?

Определенные задачи. Гражданские проекты, особенно работу по улучшению интерьера корабля. Исследования, или написание книг, или изучение предметов, или различных спортивных игр, либо хобби-клубы, либо работы по обслуживанию корабля, или же работа на предприятиях по изготовлению предметов ручной работы, либо более личные занятия, или… Там был широкий выбор записей телепрограмм, но Командный Пункт отдал приказ пользоваться ими не более трех часов в сутки. Приобрести привычку ничего не делать не позволялось.

Отдельные личности жаловались, ссорились из-за пустяков, образовывали и аннулировали группировки, женились и разводились, заводили случайные интрижки, рожали и воспитывали незаконорожденных детей, устраивали богослужения, подшучивали друг над другом, учились, тосковали, но по большей части находили относительные удовольствия в такой жизни. Но для некоторых, в том числе для большей половины одаренных, то, что отличало подобное существование от страданий, были их психические катастрофы.

 — Минамото

Утренняя заря взбиралась по льдам, вверх по скале. Свет ее был одновременно тусклым и режущим глаз, хотя относительно достаточный для того, чтобы Гарциласо смог получить последние данные, которые были ему необходимы для снижения.

Шипение двигателей замерло, корпус глухо вздрагивал, выпуская рычаги для равновесия, наступила тишина. Команда некоторое время молчала. Они все смотрели на Иапетус.

Сразу же вокруг них образовалась пустота, похожая на ту, которая преобладала во всей Солнечной системе. Темнеющая равнина уходила по кривой за горизонт, насколько хватало взгляда, и на высоте человеческого роста расстилалось голое пространство на три километра; выше, находясь в кабине, можно было увидеть дальше, но это только обостряло чувство, что находишься на шарике, вращающемся среди звезд. Почва была покрыта тонким слоем космической пыли и гравия, то тут, то там находились кратеры или возвышались колкие массы реголита, которые отбрасывали острые, мечеобразные, чрезвычайно темные тени. Световые блики уменьшали количество видимых звезд, превращая небеса во вместилище ночи. На полпути между зенитом и югом половинка Сатурна и его колец раскрывали прекрасную перспективу.

Подобный эффект производили ледник или ледники? Ни у кого не было уверенности. Единственное, что они знали, если смотреть на Иапетус издалека, он ярко блестел с западной стороны своей орбиты и становился более тусклым к восточной стороне, поскольку одна его сторона была покрыта беловатым материалом, а другая — нет, линия раздела проходила почти у нижней части планеты, которая была обращена постоянно в одну сторону. Анализы, сделанные на «Хроносе», показали, что этот слой был толстым, с загадочным спектром, который изменялся от одного места к другому, и более того.

В этот час четыре человека смотрели на усеянную ямами пустыню и видели чудеса за пределами Вселенной. С севера на юг простирались крепостные валы, зубчатые укрепления, сферы, впадины, пики, скалы, их формы и тени казались продуктом безграничной фантазии. Справа Сатурн отбрасывал янтарно-желтый свет, но он почти совсем терялся в блеске с востока, где солнце, уменьшенное до размера звезды-карлика, находясь как раз в зените, все равно блестело так яростно, что было больно смотреть. Там серебряные отблески рассыпались бриллиантами, сиянием рассеянного света драгоценных камней, холодными синими и зелеными красками, слепящими до слез; глаз видел перспективу слепящей и колеблющейся, как будто граничащей со сказочной страной или царством фей. Но несмотря на все замысловатости, где-то внутри было чувство холода и страха, здесь также обитатели морозные гиганты.

Броберг первой смогла вымолвить слово.

— Город изо льда.

— Волшебный, — так же тихо сказал Гарциласо, — Я могу навсегда потерять свою душу, странствуя по этим просторам. Не уверен, стану ли я сопротивляться. Моя пещера — ничто в сравнении с этим, ничто…

— Погоди-ка, — тревожно бросил Данциг.

— О да. Пожалуйста, сдерживайте воображение. — Хотя Скоби был быстр на трезвые высказывания, они звучали более сухо, чем было необходимо, — Из анализов мы знаем, что порода похожа на Гранд Каньон. Конечно, зрелище производит более сильное впечатление, чем мы могли представить, что, как я полагаю, делает его еще более загадочным, — Он обратился к Броберг: — Я никогда не видел снега и льда, представляющих из себя такие скульптуры, как эти. А ты, Джин? Ты как-то упомянула, что видела много гор и зимних пейзажей в Канаде, когда была девочкой.

Физик покачала головой.

— Нет. Никогда. Это кажется невероятным. Отчего они получились такими? Здесь нет ветров… а может, есть?

— Возможно, то же самое явление вызвало эту пустоту в полушарии, — предположил Данциг.

— Или же оно закрыло это полушарие, — сказал Скоби. — Предмет в семнадцать сотен километров в поперечнике не должен иметь газов, ни замерших, ни в каком-либо другом виде. В противном случае, такой мячик с такой начинкой превратился бы в комету. А мы знаем, что это не так.

Как будто для примера, он отстегнул плоскогубцы из ближайшего контейнера с инструментами и, подбросив их, подхватил, пока они медленно падали вниз. Его собственные девяносто килограммов весили около семидесяти. Для этого планета должна быть слишком твердой.

Гарциласо выказывал нетерпение.

— Давайте прекратим обмениваться фактами и теориями, которые уже всем известны, и начнем искать ответы на наши вопросы.

Броберг пришла в восторг.

— Да, давайте выйдем. Туда.

— Постойте, — запротестовал Данциг, когда Гарциласо и Скоби нетерпеливо кивнули головами. — Вы, что это — в шутку, да? Осторожное, постепенное продвижение вперед…

— Нет, для этого здесь слишком замечательно, — голос Броберг дрожал.

— Да, вокруг, черт побери, великолепно, — сказал Гарциласо. — Нам нужно, по крайней мере, провести хотя бы предварительную разведку.

Морщины на лице Данцига стали еще глубже.

— Ты хочешь сказать, что тоже пойдешь, Луи? Но ведь ты же — пилот!

— На земле я — главный ассистент, шеф-повар и мойщик лабораторной посуды для вас, ученых. Разве ты можешь представить себе, чтобы я сидел, ничего не делая, когда тут есть, что исследовать? — Гарциласо понизил голос, — Кроме того, если я попаду в беду, любой из вас сможет повести корабль назад, получив указания по радио с «Хроноса», а конечную стыковку осуществят автоматически.

— Это целесообразно, Марк, — приводил доводы Скоби. — Противоречит правилам, правда, но правила существуют для нас, а не наоборот. Небольшое расстояние, низкая гравитация, и мы будем настороже относительно непредвиденных обстоятельств. Все дело в том, что пока у нас не будет хоть малейшего представления о том, из чего этот лед, мы не будем знать также на что, черт побери, нам нужно обращать внимание в этой области. Мы предпримем быструю прогулочку. А когда мы все вернемся, мы все хорошенько распланируем.

Данциг заупрямился.

— Осмелюсь напомнить вам, что, если что-то случится, помощь находится, по крайней мере, в ста часах полета. Наша колымага не может подняться на более высокую орбиту, если придется отсюда убираться, а для того, чтобы поднять большой космический корабль с Сатурна или Титана, потребуется еще больше времени.

Скоби покраснел от предполагаемого намека.

— Осмелюсь напомнить, что на земле капитан — я. А я говорю, что непосредственная разведка желательна, и она безопасна. Оставайся, если хочешь. Ведь на самом деле ты должен остаться. Правила предусматривают, что на корабле обязательно должен кто-то оставаться.

Данциг внимательно смотрел на него несколько секунд, прежде чем пробормотать:

— Луи идет, этого вы ждали?

— Да! — заорал Гарциласо так, что кабина зазвенела.

Броберг похлопала по жесткой руке Данцига.

— Вот здорово, Мак, — сказала она мягко. — Мы принесем тебе образцы для анализов. После этого я не удивлюсь, если лучшие идеи насчет того, как их исследовать, будут твоими.

Он покачал головой. Неожидано он показался таким усталым.

— Нет, — ответил он невыразительно, — этого не случится. Видишь ли, я всего-навсего любопытный промышленный химик, который видел в этой экспедиции шанс сделать интересные исследования. Весь этот путь в космическом пространстве я занимался обычными делами, включая, как вы помните, парочку изобретений, которые я хотел сделать на досуге. Вы трое — вы моложе, вы — романтики…

— Ну, прекрати же, Марк, — Скоби попытался засмеяться. — Может, Джин и Луи и романтики, но только не я. Я такой же земной, как тарелка с телячьим рубцом, с потрохами и приправой.

— Ты играл в игру год за годом, пока эта игра не стала вытворять штуки с тобой. Именно это и происходит в эту минуту, неважно, как ты объясняешь свои мотивы. — Взгляд Данцига оставался на геологе, который был ему другом и утрачивал постепенно вызов, который был в нем, и становился все задумчивей, — Тебе неплохо было бы вспомнить о Делии Эймс.

Скоби ощетинился.

— А что такое? Это дело мое и ее, и никого больше не касается.

— За исключением того, что она плакалась Рэчель в жилетку, а Рэчель не держит от меня секретов. Не волнуйся, я не собираюсь болтать об этом. Во всяком случае, Делия пережила. Но если ты вспомнишь объективно, ты поймешь, что случилось с тобой как раз три года назад.

Скоби заткнулся. Данциг улыбнулся левой стороной рта.

— Нет, полагаю, ты не поймешь, — продолжал он, — я согласен, что и мне было совершенно непонятно до сегодняшнего дня, насколько далеко зашел этот процесс. По крайней мере, держи свои фантазии подальше, пока будешь снаружи, ладно? Сможешь?

За полдесятилетия путешествия каюта Скоби стала до тошноты похожей на него — возможно, более похожей, чем обычно, поскольку он оставался старым холостяком, который редко приглашал в гости женщин, не больше чем на несколько ночей за раз. Большую часть мебели он сделал своими руками, агросекции «Хроноса» производили дерево, кожу, волокно, наряду с пищевыми продуктами и свежим воздухом. Его ручная работа тяготела к массивности и архаическим резным украшениям. Большую часть того, что он хотел прочесть, он получал на дисплее из банка данных, конечно, но на полке было несколько старинных книг, баллады Чайльда, семейная Библия восемнадцатого века (несмотря на агностицизм), копия «Машинной Свободы», которая почти что развалилась, но сохранила подпись автора, и другие ценные сборники. Над ними стояла модель парусного судна, на котором он совершал путешествие по североевропейским водам, и приз, который он выиграл в гандбольном матче на борту этого корабля. На переборке висели его рапиры для фехтования и многочисленные фотографии — родителей и родственников, диких мест, где он охотился на Земле, замков, гор и вересковых долин Шотландии, где он также частенько бывал, своей команды геологов на Луне, Томаса Джефферсона и, представьте себе, Роберта Брюса.

Он сидел у своего телеэкрана, как на вахте. Свет был притушен, чтобы он мог полностью насладиться изображением. Вспомогательный состав был на тренировочной разведке, и парочка их начальников воспользовалась возможностью просканировать, что они видели.

Это было великолепно. Полное звезд космическое пространство образовывало окружение «Хроноса». Два огромных, вращающихся навстречу друг другу цилиндра, целая система соединений, иллюминаторов, запоров, защитных экранов, коллекторов, передач, тупиков — все стало так выразительно, как на японских миниатюрах, на расстоянии нескольких сотен километров. Это был солнечный парус, который заполнял большую часть экрана, как поворачивающееся солнечно-золотое колесо; в то время как дистанционное видение могло также запечатлеть его лабиринт конструкций, похожих на паутину, вздымающихся и точных кривых и даже менее тонких паутинок, парящих в воздухе. Более впечатляющая конструкция, чем пирамиды, более точная, чем модифицированная хромосома, корабль двигался в направлении Сатурна, который стал еще одним, кроме него, ослепительным лучом в небесном своде.

Звонок в дверь вывел Скоби из состояния экзальтации. Когда он пошел по палубе, он задел пальцем большой ноги ножку стола. Этому причиной была сила Кориолиса. Она была слабая, когда корпус такого размера вращался подобно веретену, что давало ускорение в целое «g», и к ней он давным-давно привык, но время от времени, когда он сильно чем-то был заинтересован, его земные привычки подводили его. Он ругнулся на свою рассеянность, добродушно, поскольку он был в предчувствии приятного времяпровождения.

Когда он открыл дверь, вошла Делия Эймс. Она тут же закрыла ее за собой и встала, опершись на нее. Она была высокой блондинкой, которая занималась установкой электроники и вела разностороннюю деятельность помимо этого.

— Эй! — сказал Скоби, — В чем дело? Ты выглядишь, как будто… — он попробовал взять легкомысленный тон, — как будто с тобой поигрался мой кот, как с мышкой или рыбкой, если бы они были у нас на борту.

Она судорожно вздохнула. Ее австралийский акцент стал заметнее, и ему пришлось приложить усилия, чтобы ее понять:

— Я… сегодня… мне случилось сидеть за одним столом в кафетерии с Джорджем Хардингом…

Скоби охватило беспокойство. Хардинг работал в отделе Эймс, но общаться ему приходилось больше с ним. В той же самой группе, где они оба работали. Хардингтон также играл роль предка — Н'кумы — покорителя львов.

— Что случилось? — спросил Скоби.

На него смотрела сама скорбь.

— Он упомянул… что вы с ним и остальные… что вы хотите провести свой следующий отпуск вместе… чтобы эти ваши проклятые забавы не прервались.

— Ну да. Работа над новым парком в звездном корпусе откладывается, пока в водопроводе не будет возобновлен цикл обмена металлов. Место будет свободно, и моя шайка собирается провести вместе недельку…

— Но мы же с тобой собирались к озеру Армстронга!

— Ну, погоди-ка, мы ведь просто об этом поговорили, но ничего не решили наверняка, а это такая неожиданная возможность… Позднее, сердце мое. Прости, — Он взял ее руки в свои. Они были холодными на ощупь. Он выдавил улыбку, — А теперь пойдем, мы ведь собирались приготовить праздничный обед вместе, а после провести, скажем, тихий вечер дома. Но для начала по телеку будет совершенно потрясная презентация…

Она резко высвободилась от него. Казалось, что этот резкий выпад ее успокоил.

— Нет, спасибо, — сказала она равнодушно. — Не тогда, когда ты предпочел бы проводить время с этой Броберг. Я только зашла сказать тебе лично, что я ухожу с дороги.

— Чего? — он отступил назад, — Что, дьявол тебя подери, ты хочешь сказать?

— Ты все прекрасно знаешь.

— Нет! Она… я… она счастлива в браке, имеет двоих детей, она старше меня, мы — друзья, точно, и между нами нет ничего тайного и что выходило бы за рамки… — Скоби задохнулся. — Ты что думаешь, я влюблен в нее?

Эймс посмотрела в сторону. Пальцы ее переплелись.

— Я не собираюсь больше быть просто удобной для тебя, Колин. Хватит с тебя. Я сама надеялась… но я ошиблась, и я намерена разорвать с тобой связь, пока не стало хуже.

— Но… дорогая, клянусь, я не влюблен ни в кого, и я клянусь, что ты для меня значишь больше, чем просто тело, ты — прекрасный человек… — Она молчала, уйдя в свои мысли. Скоби закусил губу, а потом сказал: — Хорошо, я согласен, основная причина, по которой я вызвался добровольцем лететь, была та, что я погряз в любовной интриге на Земле. Не то, чтобы проект не интересовал меня вовсе, но я пришел к выводу, какой большой кусок был вычеркнут из моей жизни. Ты лучше, чем любая другая женщина, Делия, ты сделала так, что это облегчило мое положение.

Она покривилась.

— Но не так уж много, не больше, чем ваша психологическая игра, правда?

— Ха, ты, должно быть, думаешь, что я поглощен этой игрой. Это — забава… о, возможно, забава — не совсем подходящее слово, но во всяком случае, это — просто сборище небольшого коллектива людей, которое происходит довольно регулярно, чтобы просто поиграть. Как мои занятия фехтованием, или шахматный клуб, или что-нибудь в этом роде.

Она опустила плечи.

— Хорошо, — сказала она, — значит, тогда ты откладываешь свою встречу и проведешь отпуск со мной?

— Ну, я не могу этого сделать. Не сейчас. Кендрик сейчас в центре событий, он тесно связан с другими. Если я не приду, это испортит все дело для остальных.

Она пристально посмотрела на него.

— Очень хорошо. Обещание есть обещание, насколько я понимаю. Но тогда… не беспокойся. Я не собираюсь расставлять тебе ловушки. От этого ведь не будет никакой пользы, не так ли? Однако, в случае, если я стану поддерживать эту нашу связь, ты отложишь свою игру?

— Я не могу… — его охватил гнев, — Нет, черт побери! — заорал он.

— Тогда прощай, Колин, — сказала она и ушла. Он долго смотрел на дверь, которая закрылась за ней.

В отличие от исследователей космического пространства вокруг Титана и Сатурна, корабли, которые высаживались на луны без атмосферы, были просто модифицированными шаттлами «Луна — космос», надежными, но с ограниченными возможностями. Когда глыбообразная форма скрылась за горизонтом, Гарциласо сказал по радио:

— Мы потеряли корабль-разведчик из виду, Марк. Должен сказать, это несколько улучшило вид. Один из сменных микроспутников, которые кишели на орбите, прервал его слова своим появлением.

— Ты бы лучше следил за маршрутом, — напомнил ему Данциг.

— Боже, ты и в самом деле зануда, не так ли?

Тем не менее, Гарциласо расстегнул свое реактивное ружье у бедра и выпрыснул яркую флюоресцирующую краску, которая образовала круг на земле. Он будет делать это с интервалами в пределах видимости, пока его компания не доберется до ледника. За исключением тех мест, где толстым слоем лежала пыль на реолите, следы были слабозаметными, особенно при слабом притяжении, а там, где путник шел по нескончаемым скалам, их и вовсе не было видно.

Путник? Нет, скорее прыгун. Три идущих ликующих человека, слегка неуклюжие в скафандрах с мешающими им блоками жизнеобеспечения, инструментами и запасами продовольствия. Голая почва неслась у них под ногами от спешки, а льды перед ними неясными очертаниями высились во всем своем великолепии.

Не было слов, чтобы описать все это, их действительно не хватало. Можно было говорить о пологих склонах и ряде базальтовых столбов в вышине, на высоте, приблизительно в сотню метров, пики которых поднимались еще выше. Можно было описать изящно изогнутые ярусы, поднимающиеся вверх то тем крутым склонам, кружевные парапеты, и рифленые утесы, и арочные пространства карстовых образований, полные удивительных загадок, таинственные синие глубины и зеленые там, где светлился через полупрозрачные породы, сияние драгоценных камней на фоне белизны, где блеск и тени переливаются извивающимися порогами — и это, хотя и не вполне, соответствовало лишь раннему сравнению Скоби с Гранд Каньоном.

— Остановка, — говорил он в сотый раз, — Я хочу сделать еще несколько фотографий.

— Разве их поймет кто-нибудь, кто тут не был? — прошептала Броберг.

— Возможно, и нет, — сказал Гарциласо тем же приглушенным тоном. — Может быть, никто, кроме нас, и не поймет.

— Что ты хочешь этим сказать? — требовательно прозвучал голос Данцига.

— Неважно, — огрызнулся Скоби.

— Я полагаю… что знаю, — сказал химик. — Да, это великолепная картина, но вы позволяете ей себя гипнотизировать.

— Если ты не прекратишь болтать чепуху, — предупредил Скоби, — мы отключим тебя от цепи. Черт возьми, у нас полно работы. Следи за дорогой.

Данциг глубоко вздохнул.

— Простите. Эй, а вы нашли разгадку к природе всех этих вещей?

Скоби направил свою камеру.

— Ну, — сказал он, немного смягчившись, — различные тени и материалы, и несомненно, разнообразные формы, кажется, соответствуют спектрам отражения, которые дают пролетающие над планетой тела. Состав — это смесь или путаница, а может и то и другое, различных материалов, и различается в зависимости от местоположения. Очевидно, это — замерзшая до состояния льда вода, но я уверен, что и двуокись углерода тоже, и я могу поспорить, что и аммоний, и метан, и еще предположительно и другие элементы.

— Метан? Разве он может оставаться твердым при такой температуре окружающей среды в вакууме?

— Нам необходимо выяснить это наверняка. Однако я предполагаю, что большую часть времени тут достаточно холодно, по крайней мере, для метановых пластов, которые встречаются тут внутри, где на них оказывается давление.

Внутри шара своего шлема выражение лица Броберг выказывало удовлетворение.

— Погодите! — воскликнула она, — У меня есть идея о том, что произошло с автоматическим анализатором, который тут приземлился. — Она задохнулась. — Он спустился почти у подножия ледника, как вы помните. Из космоса нам показалось, что его поглотила лавина, но мы не могли понять, почему же он все-таки не действовал. Ну, предположим, что метановый слой подтаял. Возможно, его растопила жара от форсунок двигателя, и позднее, когда луч радара стал наносить его очертания на карту, он добавил еще несколько градусов. Пласт поплыл, и вместе с ним вниз съехало все, что было на его поверхности.

— Правдоподобно, — сказал Скоби, — Мои поздравления, Джин.

— А никто не мог предположить такой возможности заранее? — с издевкой спросил Гарциласо, — Что у нас за ученые?

— Ученые, которые захлебнутся в работе, когда мы достигнем Сатурна, а пока они еще больше заняты обработкой данных, — ответил Скоби, — Вселенная гораздо больше, чем ты или кто-либо другой может себе представить, окаянная твоя голова.

— Ну, конечно. Я не хотел никого обидеть, — Взгляд Гарциласо вернулся ко льдам, — Да, загадки всегда неизбежны, не так ли?

— Всегда, — Сверкнула огромными глазами Броберг. — Потому что где-то внутри каждого явления таится загадка. Король эльфов правит…

Скоби положил камеру в футляр.

— Кончайте болтовню и пошли, — приказал он сурово.

На мгновение его взгляд встретился с глазами Броберг. В таинственном смешанном свете можно было увидеть, что она побледнела, потом покраснела, прежде чем сделать прыжок.

Рация одна пошла в Лунный Лес в канун Середины Лета. Король нашел ее там и овладел ею, как она и надеялась.

Экстаз обратился в ужас, когда после он оставил ее, однако ее плен в Ледяном Городе принес ей еще много таких часов, и красот, и чудес, которые недоступны смертным. Алварлан, ее учитель, послал на поиски ее свой дух, и сам был обманут тем, что увидел. Ему пришлось сделать усилие воли, чтобы сообщить сэру Кендрику с Островов, где она находится, хотя он пообещал ему свою помощь в ее освобождении.

Н'Кумы — Победителя Львов, Бэлы с Восточных Трясин, Карины с Дальнего Востока, Леди Аурелии, Олафа-Арфиста — никого из них не было рядом, когда это произошло.

Ледник (неправильное название для этого, поскольку ничего подобного в Солнечной системе не могло быть) поднимался вверх с равнины резко, как стена. Стоя тут, все трое уже больше не могли окинуть взглядом его высот. Хотя они могли видеть, что склон, который криво обрывался вовнутрь к филигранному краю, не был ровным. В бесчисленных кратерах залегли синие тени. Солнце взобралось как раз достаточно высоко, чтобы отбрасывать их — день на Иапетусе продолжался больше семидесяти девяти Земных дней.

Данцинг прокаркал вопрос в их наушники:

— Теперь-то вы удовлетворены? Вы успеете вернуться, пока вас не застал еще один сдвиг породы?

— Не застанет, — ответил Скоби. — Мы — не механизмы, а местные породы находились в стабильном состоянии веками, это очевидно. Кроме того, какой смысл в такой экспедиции, где никто ничего не исследует?

— Я посмотрю, не сможем ли мы взобраться наверх, — предложил Гарциласо.

— Нет, подожди, — приказал Скоби, — У меня есть опыт в подъеме на горы и снежные вершины, который может как-то пригодиться. Дай-ка я сперва изучу наш возможный маршрут.

— Вы что, собираетесь лезть на эту громадину всем скопом? — взорвался Данциг. — Вы что, совсем спятили?

Брови Скоби сошлись, а губы сжались.

— Марк, я тебя еще раз предупреждаю, если ты не будешь сдерживать свои эмоции, мы отключим тебя. Мы предпримем подъем, если я сочту, что это безопасно.

Он зашагал, паря как в невесомости вперед и назад, пока обследовал фьорд. Слои и блоки различимых субстанций были ясно видны, как отдельные тесаные камни, уложенные эльфами… где они не были такими огромными, что их пришлось укладывать гиганту… Отверстия кратеров должны быть караульными постами в этом самом низком укреплении системы обороны Города…

Гарциласо, самый живой из мужчин, стоял неподвижно и весь погрузился в созерцание этой картины. Броберг наклонилась, чтобы проверить грунт, но взгляд ее был устремлен вверх.

Наконец она очнулась.

— Колин, иди сюда, пожалуйста, — сказала она. — Я думаю, что совершила открытие.

Скоби подошел к ней. Когда она поднималась, прихватила полную пригоршню красивых черных частичек, похожих на надкрылья жука, на которых стояла и, разжав руку, высыпала их на землю.

— Я подозреваю, что поэтому граница льда так остра.

— В чем дело? — спросил Данциг издалека. Он ответа не получил.

— Я по мере нашего продвижения заметила, что пыли становится все больше и больше, — продолжала Броберг, — Если она упала на пятна и куски замороженной материи, изолированные от основной массы и покрыла их, она стала поглощать исходящее от солнца тепло до тех пор, пока оно не растопило или, что более похоже, не сублимировало их. Даже молекулы воды могли выделиться в космическое пространство при такой слабой гравитации. Основная масса слишком велика для этого — закон квадратуры круга. Частицы пыли там просто протопили бы себе путь на некоторое расстояние, а потом бы их накрыл окружающий материал, обрушившись на них, и процесс остановился.

— Гм, — Рука Скоби потянулась, чтобы почесать подбородок, и натолкнулась на шлем, и это вызвало у него ухмылку, — Резонно. Но откуда появилась эта пыль, ну и лед, конечно?

— Я думаю, — голос Броберг стал настолько тихим, что он едва мог ее слышать, а ее взгляд устремился ввысь точно так же, как у Гарциласо. Он же не отвел своего взгляда с нее, когда она повернулась в профиль на фоне звезд. — Я думаю, это соответствует нашей гипотезе о комете, Колин. Комета ударилась в Иапетус. Она появилась в этом направлении, потому что так близко подошла к Сатурну, что была вынуждена под его воздействием вращаться по спирали вокруг планеты. Она была огромной, лед покрывал почти всю ее кругом, несмотря на то, что еще больше льда превращалось в пар и изчезало. Пыль — частично от нее, а частично образовалась при столкновении.

Он схватил ее за покрытое скафандром плечо.

— Твоя теория, Джин. Я не первым предположил, что это была комета, но ты первой стала искать подтверждения.

Она, казалось, не заметила, только продолжала невнятно говорить:

— Пыль говорит об эрозии, которая также породила эти образования. Она была причиной их таяния и сублимирования на поверхности в соответствии с теми местами, куда она попала, и на наплывы льда, к которым она примерзла, пока ее не смыло или же не покрылась льдом. Кратеры — большие и маленькие, которые мы наблюдали сверху, — они появились отдельно, но похожим образом. Метеориты…

— Ну да, — возразил он, — Любой метеорит достаточного размера выделит столько энергии, сколько хватило бы, чтобы растопить всю поверхность.

— Я знаю. Но это указывает на то, что столкновение с кометой было не так давно, всего меньше чем тысячу лет назад, иначе мы не увидели бы сегодня это чудо. С тех пор в планету больше ничего не ударялось. Я не имею в виду небольшие камни, космический песок, которые вращаются по искривленным орбитам вокруг Сатурна так, что они ударяются в планету при относительно невысоких скоростях. В большинстве случаев просто оставляют дырки во льду. Однако, лежа тут, они притягивают солнечное тепло, потому что они темные, и нагревшись, вытаивают все вокруг себя, пока не утонут. Вогнутые поверхности, которые они оставляют после себя, отражают время от времени случайно с одной из сторон попадающее на них тепло, и таким образом продолжают увеличиваться в размерах. Образуются рытвины. И опять, поскольку различные льды обладают различными свойствами, невозможно получить совершенно ровные кратеры, а получаются эти фантастические углубления, которые мы видели, до того как приземлились здесь.

— О Господи! — Скоби обнял ее, — Ты — гений.

Шлем к шлему она улыбнулась и сказала:

— Нет. Это очевидно, когда видишь все собственными глазами. — Она немного успокоилась, пока они все еще находились в объятиях друг друга. — Научная интуиция — смешная штука, должна признаться, — продолжала она наконец. — Думая над этой проблемой, я едва ли была уверена в собственном логическом мышлении. То, что я думала — это Ледяной город, сделанный из космических камней, которые Бог призвал с небес…

— Святая Мария, — Гарциласо повернулся и уставился на них.

Скоби выпустил женщину из своих объятий.

— Мы продолжим, после того как эти факты нашли подтверждение, — сказал он нерешительно. — …к большому кратеру, если вы помните, который мы заметили недалеко отсюда. Похоже, поверхность отлично годится для ходьбы.

— Я назвала тот кратер Бальным Залом Короля Эльфов, — пошутила Броберг, как будто к ней вернулась сказка.

— Будьте осторожны, — громом раскатился смех Гарциласо. — Поберегите свое здоровье. Король — только наследник всего этого, ведь Боже мой, эти стены построили-то Гиганты!

— Ну, мне нужно найти путь туда, не так ли? — ответил Скоби.

— Конечно, — сказал Алварлан. — Я не могу указать вам дорогу отсюда. Мой дух может только смотреть на все глазами смертного. Я не могу ничего для вас сделать, как только дать хорошие советы, пока мы не приблизимся к воротам.

— Вы что, прилипли что ли к этой своей сказке? — заорал Данциг. — Возвращайтесь, пока целы!

— Ты утухнешь? — огрызнулся Скоби. — Это всего лишь стиль нашего разговора. И если ты не в состоянии этого понять, значит, ты, в отличие от нас, пользуешься мозгами не на всю катушку!

— Послушайте-ка! Я же не говорю, что вы сумасшедшие. У вас нет бреда и тому подобного. Я всего лишь хочу сказать, что вы направили свои фантазии на это место, а теперь реальность усилила их еще, и пока вы под этим впечатлением находитесь, вы этого не ощущаете. Разве стали бы вы так упрямо продвигаться вперед где-нибудь в другом месте? Подумайте!

— Хватит. Мы возобновим нашу связь, а пока повременим до тех пор, пока ты не улучшишь свои манеры, — Скоби выключил основной переключатель. Цель осталась в рабочем состоянии для общения на небольшом расстоянии, но до орбиты она не могла достичь. Его товарищи поступили так же.

Все, трое обратили лица к впечатляющему зрелищу перед ними.

— Ты можешь помочь мне найти Принцессу, когда мы войдем вовнутрь, Алварлан, — сказал Кендрик.

— Все что в моей силе и власти, — поклялся чародей.

— Я жду тебя, мой самый стойкий из всех возлюбленных, — проникновенно нараспев сказала Риция.

Оставшись один в своем космическом корабле, Данциг почти рыдал.

— Чтоб провалились они, эти проклятые игры, куда подальше! — Его слова уносились в пустоту.

III

Порицать психодраму, даже в ее усугубленной форме, все равно, что портить человеческую натуру.

Это берет свои истоки в детстве. Игра необходима для невзрослых млекопитающих, как средство навыков общения с собственным телом, с ощущениями и внешним миром. Молодые представители человеческого рода играют, должны играть и со своим мозгом тоже. Чем более сообразителен ребенок, тем больше упражняется его потребность в воображении. Есть степени активности, ог пассивного наблюдения за шоу на экране до более продвинутой — чтения, мечтаний, рассказывания историй и до психодрамы… для которой у ребенка нет такого причудливого названия.

Мы не можем дать такому поведению никакого единого описания, поскольку форма и способ, которые она принимает, зависят от бесконечного множества переменных. Пол, возраст, культура и пристрастия — только наиболее очевидные из них. Например, в Северной Америке в доэлектронную эру девочки часто играли в «дом», в то время как маленькие мальчики — в «ковбоев и индейцев» или в «полицейских и воров», в то время как сегодня их потомки могут играть в «дельфинов» или «астронавтов и пришельцев». По сути — это форма игры в небольшой компании, каждый выбирает героя, чтобы подражать, или выдумывает его, могут быть использованы некоторые вспомогательные предметы, такие как игрушечное оружие или любой случайный предмет, такой как палка, может быть назван чем-то еще, например, детектором лжи, или же эти вещи могут существовать только в воображении, поскольку, например, место действия — всегда воображаемое. Дети тогда разыгрывают пьесу, которую придумывают сами от начала и до конца. Когда они физически не могут выполнить какого-то действия, они описывают его («Я прыгаю действительно высоко, так, как прыгают на Марсе, и я оказываюсь на краю этого допотопного морского судна и застаю этого бандита врасплох»). Большой состав действующих лиц, особенно злодейских, зачастую возникает просто по необходимости.

Актер этой труппы, у которого самое большое воображение, превалирует в игре и в развитии сюжетной линии, хотя в довольно сдержанной форме, тем, что предлагает самые живые возможности. Однако остальные — гораздо более сметливые, чем среднестатистическая единица: психодрама в этой высокоразвитой форме подходит не для всех.

Но для тех, кто воспринимает ее, воздействие ее благотворно и продолжительно. Кроме того, повышая созидательные способности на практике, она позволяет им испытать игровые версии различных ролей взрослых и определенный жизненный опыт. Посредством нее они начинают приспосабливаться к взрослой жизни.

Такое разыгрывание пьес заканчивается, когда начинается подростковый период, если не раньше — но только в этой форме, и необязательно навсегда. Взрослые тоже занимаются игрой воображения. Это легко увидеть, например, в обществе, со всеми этими титулами, костюмами и церемониями, разве это не то же самое, что живая инсценировка каждого ритуала? До какой степени наш героизм, самопожертвование и самовозвеличивание в поступках не соответствует тому персонажу, на который мы хотим походить? Некоторые мыслители делали попытки проследить эти элементы в каждом аспекте общества.

Здесь, однако, мы касаемся явной психодрамы среди взрослых. В восточных цивилизациях она вначале появилась в значительной степени в середине двадцатого столетия. Психиатры нашли ее сильным диагностическим и терапевтическим методом. Среди простого народа война и игра фантазии проявились в идентификации с собственной личностью воображаемых или исторических персонажей, что стало завоевывать все большую популярность. Частично это было, несомненно, уходом от лишений и невзгод того несчастливого периода времени, но более вероятно, и по большей части, это было бунтом мозга против безынициативных развлечений, а именно, телевидения, которое стало доминирующим видом отдыха.

Хаос положил конец всей этой деятельности. Все знают об их возрождении в недавние времена — как я смею надеяться, по более здоровым причинам. Проектируя трехпространственные сцены и соответствующее звуковое оформление из банков данных, или еще лучще, воспользовавшись компьютерами, которые воспроизводят все это по команде, игроки достигают чувства реальности происходящего, что усиливает их умственное и физическое восприятие. Однако в подобных играх, которые продолжаются эпизод за эпизодом, год за годом реального времени, когда только два или больше игроков смогут собраться вместе для игры, они обнаруживают, что все меньше и меньше зависят от подобных принадлежностей. Кажется, что на практике они вновь стали обладать таким же живым воображением, что и в детстве, и могут превратить все, или скорее вовсе ничего, в предметы и мир, который они себе воображают.

Я считаю необходимым повторить очевидное с тем, чтобы мы смогли проследить за их перспективой. Разнеслось известие, что Сатурн внезапно повел себя неожиданным образом. (Почему? Какие тайные страхи это затронуло? Этот вопрос оставим для более тщательного изучения?) За одну ночь психодрама для взрослых стала непопулярной, она могла исчезнуть насовсем. И это могло бы стать, во многих отношениях, гораздо худшей трагедией, чем то, что произошло в небе. Нет причин предполагать, что игра хоть раз принесла вред одному здравомыслящему человеку на Земле, наоборот. Вне сомненья, она помогла астронавтам оставаться в здравом уме в течение долгих и трудных перелетов. Если теперь ее не использовали в медицинской практике, это было только потому, что психотерапия стала отраслью прикладной биохимии.

А этот последний факт, что в современном мире больше не было ни одного случая сумасшествия, черпает свои корни из того же источника. Психиатр двадцатого века, хотя и не мог предвидеть точно последствий, предупреждал, что восемь лет, беспрецедентно долгое время, не просто будет провести в таком странном окружении, как на «Хроносе». И оно, конечно же, было странным, несмотря на все попытки — ограниченное пространство, полностью контролируемое человеком, лишенное и намеков того, до чего дошла эволюция на Земле. У межзвездных колонистов в этом отношении было гораздо больше доступных видов стимулирования и компенсаций, из которых самыми близкими были полный контакт с домом и частая возможность навещать родную планету, что возможно, и было наиболее важно. Время полетов до Юпитера было долгим, но оно составляло только половину пути до Сатурна. Более того, поскольку они были первыми, ученым на «Зевсе» было чем занять себя по дороге, что, для более поздних путешественников будет совершенно бессмысленно дублировать, к тому времени межпланетное пространство между двумя гигантами содержало мало сюрпризов.

Современные психологи не сомневались в этом. Они понимали, что люди, наиболее подверженные неблагоприятным воздействиям, будут и наиболее умными, с большим воображением и динамичные — те, кто, как предполагалось, сделают каждое открытие на Сатурне, что и было целью всего этого предприятия. Будучи менее знакомыми, чем их предшественники с лабиринтами лжи и с Минотаврами, которые охотятся там, в человеческом подсознании, психологи ожидали чисто выигрышных последствий от любой психодрамы, которую предприняла бы команда корабля.

 — Минамото

Назначение отделений команды корабля не было проведено непосредственно перед отправлением. Было разумным позволить профессиональным способностям проявиться и расцвести во время путешествия, в то время как личные взаимоотношения тоже развивались бы. Естествено, что эти факторы помогли бы в определении, каких людей нужно обучать каким задачам. Долговременное участие в группе игроков, естественно, выковывало связи дружбы, которые были желательны, если члены в то же время квалифицированные работники.

В реальной жизни Скоби всегда соблюдал почтение по отношению к Броберг. Она была привлекательной, но она не поддерживала любовных связей на стороне, а у него не было желания отбивать ее у мужа. Кроме того, он ему нравился. (Том не принимал участия в игре. Как астроному, ему повезло, что у него было много дел, которым он прилагал все свое внимание.) Они играли уже пару лет, их группа приобрела такие качества, какие могут только приобрести люди в беседе, события и участники которой стали представлять собой единое целое, когда Скоби и Броберг впервые заговорили о личном.

К тому времени герои игры, в которой они участвовали, знакомились друг с другом ближе, и, возможно, было неслучайным то, что они встретились, когда у обоих выдалось пару часов свободного времени. Это произошло в помещении для отдыха, где поддерживалась невесомость, у тренажера, вращающегося по оси. Они выделывали акробатические трюки, кричали и смеялись, пока не почувствовали оба приятную усталость и не отправились в кают-компанию, чтобы переодеться в костюмы для полета и принять душ. До этого они не видели друг друга обнаженными, и он не смог скрыть своего возбуждения, увидев ее, в то время как она тактично отвела глаза в сторону и покраснела. После этого, одевшись, они решили немного выпить, прежде чем разойтись по домам и поискать свободное место.

Поскольку дневная смена уже приближалась к ночной, место для них было. У стойки бара он заказал немного скотча, а она ананасового ликера. Автомат обслужил их, и они понесли свои напитки на балкон. Сев за столик, они оглядели бесконечное пространство перед собой. Кают-компания была встроена в поддерживающую стойку на уровне Лунной гравитации. Над своей головой они видели небо, где они парили, как птицы, казалось, что до него было рукой подать, а выступающие, похожие на паутину конструкции, походили на несколько плывущих облаков. Прямо впереди и позади напротив палубы находилась неразбериха масс и форм, которую сканирующее освещение в этот час превратило в сказку. Среди этих теней люди могли разглядеть леса, ручьи, озера, которые либо блестели при свете звезд, заполнявших обзорные экраны, либо были туманными. Справа и слева был виден корпус корабля на фоне света, темной массой, которой такие лампы, как эти, просто терялись.

Воздух был прохладным, пропитанным молчанием. Слегка пахло Жасмином. Вокруг и внизу слегка ощущалась мириадная пульсация корабля.

— Удивительно, — сказала тихо Броберг, — Какой сюрприз!

— Что? — переспросил Скоби.

— Я была тут перед дневной вахтой. Я не ожидала, что простое вращение рефлекторов произведет такой удивительный эффект.

— О, мне не приходилось наслаждаться дневным видом. Должно быть, это впечатляюще.

— Да, но… но тогда видишь все слишком приземленное, как будто смотришь на вещи ручной работы, ничего неизведанного, непознанного, никакой свободы. Солнце стирает звезды, кажется, как будто Вселенная и не существует за этой скорлупкой, в которой мы находимся. Сегодняшняя ночь похожа, как будто мы в Мараноа. (Королевство, где Риция — принцесса, королевство старинных вещей и обрядов, язычества, волшебства.)

— Гм-м-м, да, иногда мне и самому кажется, что меня загнали в ловушку, — согласился Скоби. — Я думал, что я всю дорогу проведу за изучением геологических данных, но кажется, мой проект несколько скучноват.

— Со мной то же самое, — выпрямилась Броберг на своем месте и слегка улыбнулась. Темнота сделала черты ее лица более мягкими, молодыми.

— Ну, нам не следует себя жалеть. Мы тут в целости и сохранности доберемся до Сатурна. И уж тогда-то мы не будем испытывать ни недостатка впечатлений, ни недостатка в материалах для работы.

— Верно, — Скоби поднял стакан, — Ну, «Скоаль»![1] Надеюсь, я правильно произнес.

— Откуда мне знать? — она рассмеялась. — Моя девичья фамилия — Алмаейер.

— Верно, значит, вы взяли фамилию Тома. А я-то думал. Хотя в наши дни это довольно необычно, а?

Она развела руками.

— Моя семья была состоятельной, но они были… то есть, являются… католиками в Иерусалиме. Очень строгими насчет определенных вещей: можно сказать, устаревшие, — Она подняла свой бокал и глотнула, — Да, конечно, я оставила церковь, но есть вещи, которые никогда не оставят меня.

— Понимаю. Не из любопытства, но это… объясняет некоторые вещи, несколько странные, которым я не переставал удивляться.

Она посмотрела на него через край своего бокала.

— Например?

— Ну, в вас столько жизни, энергии, чувства юмора, но вы также… как бы лучше сказать?., необычайно домашняя. Вы сказали мне, что были незаметным преподавателем в Юконском Университете, пока не вышли замуж на Тома. — Скоби широко улыбнулся, — Поскольку вы двое любезно пригласили меня отметить вашу последнюю годовщину свадьбы, и, зная ваш настоящий возраст, я вычислил, что тогда вам было тридцать лет, — Неотмеченным осталось подозрение, что она до тех пор оставалась девственницей, — … о, забудьте об этом. Я сказал, что не хотел проявлять излишнее любопытство.

— Продолжайте, Колин, — настаивала она. — Мне запала в память та строчка из Бернса с тех пор, как вы познакомили меня с его поэзией. «Смотреть на себя глазами других». Потому что это похоже на то, как будто мы вращаемся вокруг одной и той же луны…

Скоби сделал изрядный глоток скотча.

— Ну, не так уж и много, — сказал он вопреки себе неравнодушно, — Если хотите знать, ну хорошо, у меня возникло впечатление, что любовь — не единственная причина того, что вы вышли замуж за Тома. Он уже был принят в экспедицию и дал вам личную характеристику, чтобы и вы туда попали. Короче говоря, вы связали себя с ним из обычного уважения, вот как вы прокладывали себе путь сюда. Я прав?

— Да, — Ее взгляд задержался на нем. — Вы более сообразительны, чем я себе представляла.

— Нет, не более. Хулиганская выходка. Но Риция помогла мне увидеть, что вы — больше, чем преданная жена, мать и ученый…

Она собралась возразить. Он поднял ладонь.

— Нет, пожалуйста, позвольте мне закончить. Я понимаю, что невежливо обвинять человека в том, что использовал в своих личных интересах другую личность, но я и не собираюсь этого делать. Конечно же, вы не хотели быть бродягой-бездельницей, раздающей свою любовь направо и налево, не больше чем я хотел бы ездить верхом и рубить разных врагов. И все-таки, если бы вы выросли в мире нашей игры, я уверен, вы здорово были бы похожи на Рицию. И этой возможностью вы обязаны себе, Джин, — Он отставил свой напиток, — Я слишком разболтался, пожалуйста, извините меня. Хотите закажем еще выпить?

— Лучше не надо, но следовать моему примеру не обязательно.

— Ни в коем случае, — он поднялся и ушел.

Когда он вернулся, он увидел, что она наблюдает за ним через застекленную дверь. Когда он сел, она улыбнулась, немного наклонилась через стол и тихо сказала ему:

— Я рада, что ты высказал все, что думал. Теперь я могу сообщить, что оказывается Кендрик — такой сложный человек.

— Что? — спросил Скоби в неподдельном удивлении. — Ну да! Он — бродяга со щитом и мечом, человек, который любит путешествовать точно так же, как и я, и в подростковом возрасте я был таким же скандалистом, как и он.

— Возможно, ему не хватает блеска, но он — благородный рыцарь, справедливый владыка, ценитель поэзии и музыки, и сам немного бард… Риция скучает по нему. Когда он вернется из своего последнего похода?

— Именно в эту минуту я направляюсь домой. Мы с Н'Кумой ускользнули от этих пиратов и высадились в Хавернессе два дня назад. После того как мы спрятали добычу, мы захотели погостить у Бэлы и Карины и присоединиться к ним, что бы они ни собирались предпринять, поэтому мы распрощались на время. Скоби и Хардинг последнее время воспользовались несколькими часами, чтобы закончить это свое приключение. Остальные из группы некоторое время были заняты своими делами.

Глаза Броберг расширились.

— Из Хавернесса на Острова? Но я ведь нахожусь в Замке Даваранда, как раз на середине пути.

— Надеюсь, что ты там и останешься.

— Не могу дождаться, чтобы услышать твой рассказ.

— Я поспешил вперед после наступления темноты. Луна светила ярко, и у меня была пара оставшихся золотых монет, из тех, что я привез в качестве добычи. — Пыль клубилась белыми облаками под ударами копыт. Там, где конь наступал на мелкую гальку, летели горячие искры. Кендрик нахмурился.

— Ты не была с этим, как его… забыл его имя?

—…Джорданом Рыжим? Мне он не нравится. Я велела ему убираться еще месяц назад. У него возникла идея, что если он разделит со мной постель, то это даст ему преимущества надо мной. Между ним и мной не было ничего — это все пустая болтовня. Я стояла одна на Башне Герфалкона, обратив взор на юг на залитые лунным светом поля и думала, как ты там. Дорога вилась к Замку, как серая река. Неужели я вижу всадника, скачущего вдалеке?

После многих месяцев игры не было необходимости в изображении на экране. Знамена, развевающиеся на ночном ветре, вздымались к звездам.

— Я подъезжаю. Я подаю сигнал, дуя в рог, чтобы охранники у ворот проснулись. Разве я могу забыть эти веселые ноты…

В ту же самую ночь Кендрик и Риция стали любовниками. Искусные в игре и аккуратно придерживаясь ее этикета, Скоби и Броберг не стали детально описывать это, они не касались друг друга, обмениваясь только взглядами, и прощальные пожелания доброй ночи были очень показательны. В конце концов это была история о двух совершенно вымышленных персонажах, действующих в мире, который никогда не существовал.

Более низкие склоны фьорда поднимались ярусами, которые сами по себе были глубоко вогнуты, люди ходили по краям и восхищались причудливыми образованиями внизу. С их губ сыпались названия: Морозный Сад, Мост Привидений, Трон Снежной Королевы, в то время как Кендрик продвигался в Город, а Риция поджидала его в Бальном Зале, а дух Алварлана передавал их послания друг другу, как будто она тоже путешествовала рядом со своим рыцарем. Тем не менее, они продвигались осторожно, следя за признаками опасности, особенно когда изменение текстуры или оттенков или что-либо еще на поверхности, которая была у них под ногами, предвещали изменения природы льда.

Над самым высоким утесом выступала скала, слишком отвесная, чтобы на нее можно было взобраться, даже при гравитации на Иапетусе, — крепостная стена. Однако с орбиты команда заметила поблизости выемку, которая образовывала проход, несомненно вытопленную метеоритом в войне между богами и волшебниками, когда камни летели с небес и устроили такое отвратительное опустошение, что никто впоследствии не осмелился все восстановить. Это было веселое восхождение в окружении высот, сверкающих в синих сумерках, которые они отбрасывали, небеса сужались до размера полоски между ними, где звезды, казалось, сияли задумчиво.

— У входа должна быть стража, — сказал Кендрик.

— Единственный страж, — отвечал телепатически Алварлан, — но это — дракон. Если ты вступишь с ним в бой, шум и пламя поднимут всех воинов против тебя. Не бойся. Я проникну в его горящий мозг и навею ему такой сон, что он просто не заметит тебя.

— Король может почувствовать заклинание, — сказала Риция, и Алварлан передал ее слова. — Поскольку ты оставишь нас, пока будешь бродить по душе этого животного, Алварлан, я выслежу Короля и отвлеку его.

Кендрик сморщился, прекрасно понимая, какими средствами ей это удастся. А ведь она говорила ему, что тосковала по свободе и по своему рыцарю, она даже намекала, что его любовь — не чета человеческой. Неужели она хочет напоследок… перед тем, как ее освободят?.. Ну, ведь Риция и Кендрик никогда не были обручены и не давали друг другу клятвы верности. Во всяком случае Колин Скоби не давал. Он выдавил улыбку и продолжал идти в молчании, которое охватило всех троих.

Они вышли на вершину ледяной глыбы и осмотрелись. Скоби присвистнул. Гарциласо, заикаясь, произнес:

— Дева Мария!

Броберг всплеснула руками.

Под ними обрыв простирался до утесов, скульптурность которых отсюда принимала совершенно новый, сверхъестественный аспект, блеск и тени сменяли друг друга до тех пор, пока обрыв не кончался равниной. Если смотреть отсюда сверху, орбита луны кривилась так, как косолапый человек ставит носки вовнутрь, будто она хотела прильнуть к планете, а не вращаться среди звезд, которые ее окружали. Команда астронавтов стояла некоторое время на темном дырчатом камне, как памятник, воздвигнутый одиночеству.

На востоке лед простирался насколько хватало взгляда. («Там должен быть конец света», — сказал Гарциласо, а Риция ответила: «Да, Город находился близко к нему».) Углубления всех размеров, в различных породах минералов, на различных уступах — нельзя было найти двух одинаковых, что придавало им на всем протяжении сюрреалистический вид. Узорчатые внешние края, которые были целью исследователей, простирались до горизонта. Все, что было освещено, лежало в мягком свечении. Хотя солнце и было сверкающим, оно отбрасывало свет, возможно, в пять тысяч раз интенсивней света Луны на Землю. К югу огромные многочисленные диски Сатурна давали еще свет, который по интенсивности был равен половине лунного сияния, но в этом направлении пустынная местность отливала янтарем.

Скоби пришел в себя.

— Ну что, пойдем?

Его прозаический вопрос раздражающе подействовал на остальных: Гарциласо нахмурился, а Броберг моргнула.

Она очнулась.

— Да, поторопимся, — сказала Риция — Я — сама не своя. Ты уже выбрался из дракона, Алварлан?

— Ага, — проинформировал ее чародей — Кендрик без приключений проник в руины. Скажи нам, как тебя найти.

— Вы находитесь в подточенном временем Королевском Доме. Перед вами тянется улица Кователей Щитов…

Скоби нахмурил брови.

— Сейчас полдень, эльфы не осмеливаются выходить, — сказал Кендрик назидательно, командным голосом. — Я не хочу наткнуться ни на одного из них. Никаких драк, никаких осложнений. Мы собираемся найти тебя и скрыться без дальнейших неприятностей.

Броберг и Гарциласо поняли его, но не могли скрыть разочарования. Игра кончается, если один из участников не принимает того, что пытается другой в нее вложить. Зачастую повествовательные нити не сходились вместе и собирались долгие дни. Броберг вздохнула.

— Следуйте по улице до конца, к площади, где бьет фонтан, — направляла Риция. — Поверните и продолжайте идти по Бульвару Алефа Зайна. Вы узнаете его по воротам в форме черепа с открытым ртом. Если где-нибудь вы заметите сияние радуги в воздухе, замрите, пока оно не кончится, потому что это — сияющий волк…

При такой низкой силе гравитации потребовалось тридцать минут, чтобы покрыть это расстояние. Позднее все трое были вынуждены сделать крюк по кромке льда, такого полированного, что он скользил под их подошвами и пытался поглотить их. Несколько таких островков с нерегулярными интервалами лежали на пути их следования.

Здесь путешественники опять остановились на некоторое время в благоговении.

Углубление под их ногами, должно быть, доходило почти до основной породы, сто метров вниз, и было в два раза шире этой глубины. У краев поднималась стена, которую они видели со скалы, — арка длиной в пятьдесят метров и такой же высотой; толщиной, однако не более пяти метров, с возвышающимися причудливыми завитками, отливающими зеленым цветом в тех местах, где они не были прозрачными. Это был самый верхний конец пласта, который уходил зубцами вниз, в кратер. Другие обнажения пород и ущелья были больше похожи на сон, хотя… разве это не голова единорога, а это разве не колоннада кариатид, а это — ну чем не ледяная беседка?.. На глубине было озеро холодных синих теней.

— Ты пришел, Кендрик, любимый! — воскликнула Риция и бросилась в его объятия.

— Тише, — предупредило их телепатическое послание Алварлана-Мудрого. — Не разбудите наших бессмертных врагов.

— Да, мы должны возвращаться, — Скоби сощурился. — Господи, мы как одержимые! Шутки шутками, но мы определенно прошли гораздо дальше и быстрее, чем было разумно, не так ли?

— Давайте останемся тут еще немного, — сказала умоляюще Броберг, — Это такое чудо — Бальный Зал Короля Эльфов, который для него построил Властелин Танцев…

— Вспомните, если мы останемся, нас поймают, и твое заточение продлится вечно, — Скоби включил свой радиоприемник, — Алло, Марк? Ты слышишь меня?

Ни Броберг, ни Гарциласо не последовали его примеру. Они не слышали голоса Данцига:

— О да! Я на корточках сижу над приемником, грызя ногти. Как вы?

— Порядок. Мы находимся в огромном углублении и скоро направимся назад, как только я сделаю несколько фотографий.

— У меня нет слов, чтобы выразить, какое я почувствовал облегчение. С научной точки зрения, стоило рисковать-то?

Скоби с шумом втянул в себя воздух. Он уставился прямо перед собой.

— Колин? — позвал Данциг. — Ты тут?

— Да. Да.

— Я спросил, какие важные наблюдения вы сделали.

— Я не знаю, — пробурчал Скоби, — Я не могу вспомнить. Все стало таким нереальным, после того мы начали восхождение.

— Вам лучше сразу же вернуться, — сурово сказал Данциг, — Забудь о своих фотографиях.

— Правильно. — Скоби обратился к своим товарищам: — Вперед марш!

— Я не могу, — отвечал Алварлан — Приступ бродяжничества захватил мой дух в щупальца дыма.

— Я знаю, где хранится огненный кинжал, — сказала Риция. — Я попробую стянуть его.

Броберг двинулась вперед, как будто собралась спуститься в кратер. Крошечные ледяные гранулы скатились с края воронки вниз из-под ее ботинок. Она могла легко потерять равновесие и скатиться вниз.

— Нет, подожди, — крикнул ей Кендрик. — Не нужно. Моя пика сделана из лунного сплава. Она может перерубить…

Ледник задрожал. Край раскололся на части и распался на частицы, похожие на надкрылья жука. То место, где стояли люди, рассыпалось и обрушилось в воронку. Следом пошла лавина. Кристаллы, летящие в вышине, отражали солнечный свет, сверкали своими гранями, бросая вызов звездам, медленно опускались и тихо ложились на землю.

За исключением ударной волны, пробежавшейся по твердым породам, все произошло в абсолютной тишине космоса.

…Сознание возвращалось к Скоби с каждым ударом сердца. Он оказался погребенным внизу, недвижимым, в темноте и боли. Скафандр его не пострадал и спас ему жизнь. Он был оглушен, но избежал сотрясения мозга. Однако каждый вздох вызывал неестественную боль. Казалось, слева у него сломана пара ребер, должно быть, чудовищная сила смяла металл в этом месте. И он был похоронен под тяжестью, которую не в силах был сдвинуть.

— Алло, — прокашлял он, — Кто-нибудь меня слышит? — Единственным ответом было биение его собственного пульса. Если его радио все еще работало, — а что должно было быть, потому что приемник был встроен в его скафандр, — окружающая его масса экранировала.

Она также поглощала тепло с ужасающей скоростью, неизвестно почему. Он не чувствовал холода, поскольку система электрообогрева высасывала энергию из батарейки с необходимой скоростью, чтобы поддерживать тепло и химическим способом осуществлять рециркуляцию воздуха. Было нормальным явлением, то что он терял тепло вследствие медленного процесса теплоизлучения, и совершенные пустяки — через свои подошвы из теплоизоляционного материала, поскольку для этого требуется гораздо больше тепла. Теперь процесс охватывал каждый квадратный сантиметр поверхности. У него был дополнительный блок питания за спиной, но достать его он не мог никакими силами.

— Бесполезно, — рассмеялся он хрипло. Распрямляясь, он почувствовал, что материал, который похоронил его, слегка поддался под давлением его рук и ног. И его шлем слегка звенел от шума, хруста, бульканья. Его тюрьмой был материал с гораздо более низкой точкой замерзания, чем вода, обращенная в лед. Тепло, исходящее от него, растапливало этот состав, сублимируя, образуя пространство вокруг.

Если он будет лежать, не двигаясь, он будет опускаться ниже, в то время как над ним материал станет замерзать и осыпаться, образуя ему могилу. Он мог бы стать превосходным новообразованием в этой породе, но это ему не понравилось. Он должен воспользоваться хоть малейшей возможностью, которая ему дана, чтобы пробиться наверх, роя, и найти точку опоры там, где этот лед не рассыпается, чтобы вылезти наверх, к звездам.

Он начал.

Вскоре агония изнурила его, дыхание вырывалось из его обожженных легких, силы таяли, а на их месте возникала дрожь, он больше не понимал, поднимается ли он вверх или же соскальзывает еще глубже вниз. Ослепленный, полузадохнувшийся, Скоби копал руками, как крот.

Это невозможно выдержать. Он перестал об этом думать…

Заклинание его силы не возымело действия, Король Эльфов обрушил на него свои башни страха, чтобы уничтожить его. Если только дух Алварлана вернется в его тело, чародей обдумает положение дел и поймет в чем дело, а эти знания дадут смертным ужасающую силу над Волшебством. Пробудившись ото сна, Король посмотрит в «магический кристалл», чтобы заколдовать Кендрика. Нет времени ни для чего, кроме как разрушить чары, которые поддерживают Бальный Зал. Он в основном был выстроен из тумана и лунного света, но там было достаточно камней, добытых из застывшей части Пропасти Гинингагэп, поэтому, когда они рухнут, они непременно должны будут убить рыцаря. Риция тоже погибнет, и в своем подвижном, как ртуть, мозге Король сожалел об этом. И тем не менее, он сказал необходимые заклинания.

Он не понял, сколько могут вынести плоть и кости. Сэр Кендрик расчищал себе путь из руин, чтобы найти и спасти свою даму сердца. И пока он это делал, он укреплял свой дух мыслями о приключениях — прошлых и будущих…

…и неожиданно он прозрел, и перед ним был Сатурн, играющий своими кольцами.

Скоби выбрался на животе на поверхность и лежал, весь дрожа.

Он должен подняться, не важно какую боль это вызовет в его травмированном теле, иначе он растопит себе еще одну могилу. Он, пошатываясь, поднялся на ноги и огляделся вокруг.

От той скульптуры остались только обнаженные породы и скалы. По большей части кратер стал гладкой воронкой и белел под небесами. Редкие тени не давали точно определить расстояние, но Скоби прикинул, что находится на глубине приблизительно семидесяти пяти метров. А вокруг — пустота.

— Марк, ты меня слышишь? — закричал он.

— Это ты, Колин? — зазвенело у него в наушниках, — Господи помилуй, что случилось? Я слышал, как ты со мной говорил, а потом увидел, как поднялось огромное облако… а потом ничего почти целый час. С вами все в порядке?

— Со мной — почти. Но я не вижу ни Джин, ни Луи. Неожиданно произошел сдвиг породы и похоронил нас под собой. Поддерживай связь, пока я буду их искать.

Когда он стоял прямо, ребра его болели меньше. Он довольно сносно мог двигаться, если делал это осторожно. Оба типа анальгетиков в его укладке были одинаково бесполезны, один — слишком слабый, чтобы дать заметное облегчение, а другой — слишком сильный, он от него станет вялым. Взвешивая все «за» и «против», он вскоре обнаружил то, чего искал — небольшое углубление в разбросанном, похожем на снег веществе, слегка подтаявшее.

В стандартную экипировку входили также инструменты для ручного труда. Скоби перестал обращать внимание на боль и принялся копать. Показался шлем. В нем была голова Броберг. Она тоже рыла туннель вверх.

— Джин!

— Кендрик! — Она выбралась наверх, и они обнялись, — О, Колин!

— Как ты? — взволнованно спросил он.

— Жива, — ответила она. — Никаких серьезных травм нет, я полагаю. Нужно сказать спасибо низкой гравитации… А ты? А Луи? — Кровь тоненьким ручейком лилась у нее из носа, а синяк на лбу стал алым, но она стояла твердо и говорила ясно.

— Я — в рабочем состоянии. Пока еще Луи не нашел. Помоги мне в поисках. Хотя сперва нам лучше проверить свое оснащение.

Она обняла себя руками, как будто это могло ей помочь.

— Я озябла, — согласилась она.

Скоби указал на счетчик.

— Не удивительно. Твоя батарейка на последнем издыхании. Моя — чуть лучше. Но давай их сменим.

Они не стали тратить время на то, чтобы снимать со спины контейнеры, а просто стали вытаскивать блоки из контейнеров друг у друга. Бросив использованные батарейки на землю, где тут же образовался пар и тотчас же появились проталины, которые сразу же замерзли, они вставили новые в свои скафандры.

— Выключи свой обогреватель, — посоветовал Скоби. — Мы не скоро найдем укрытие. Физическая активность поможет нам не замерзнуть.

— Но потребует более быстрого обновления воздуха, — напомнила Броберг.

— Да. Но на некоторое время, мы, по крайней мере, сэкономим энергию батареек. О’кей, давай проверим натяжение, возможные утечки или какие-либо другие повреждения и неисправности.

— Поспеши, ведь Луи все еще находится подо льдом.

Осмотр был привычным и был произведен автоматически — годы тренировок сделали свое дело. Пока ее пальцы исследовали скафандр Скоби, Броберг обвела местность взглядом.

— Большой Зал исчез, — невнятно сказала Риция — Я думаю, Король разрушил его, чтобы мы не смогли спастись.

— Я тоже так думаю. Если он обнаружит, что мы остались живы и ищем душу Алварлана…

— Эй, погодите! Перестаньте! — голос Данцига дрожал, — Как вы там?

— Похоже, что мы в отличной форме, — ответил Скоби. — Мои латы немного погнулись, но герметичность не нарушена. Теперь нам нужно найти Луи… Джин, положим, ты станешь обходить воронку по правой стороне, а я по левой.

Это заняло некоторое время, поскольку проталина, которой было отмечено место, где был погребен Гарциласо, походила на минускул (строчная буква в средневековых рукописях). Скоби начал копать. Броберг посмотрела, как он двигается, услышала, как тяжело он дышит, и сказала:

— Дай мне это орудие производства. Просто воткни там, где стоишь, ладно?

Он согласился из-за своего состояния и отступил. Хрустящие куски льда отлетали от ее лопаты. Она быстро продвигалась, поскольку какой бы ни лежал в этом месте лед, он, к счастью, был рыхлым, и при гравитации Иапетуса она могла вырыть яму с почти вертикальными сторонами.

— Я тоже сделаю что-нибудь полезное, — сказал Скоби, — а именно, пойду поищу путь наверх.

Когда он ступил на ближайший склон, тот задрожал. И тут же он был унесен потоком, который с хрустом ударился о его скафандр, а белый туман из сухих белых хлопьев ослепил его. Борясь с болью, он выкарабкался на дне и попробовал взобраться в другом месте. В конце концов он доложил Данцигу:

— Боюсь, что здесь легкого пути наверх нет. Когда кромка обрушилась там, где мы стояли, от удара хрупкий верхний слой разрушился по всему кратеру. Тонны этого рыхлого вещества — этого льда определенного вида — скатились вниз. При местных условиях этот лед похож на мелкий песок. Вся внутренняя поверхность воронки покрыта им. В большинстве мест он залегает на метры от более твердого материала. Мы будем соскальзывать вниз быстрее, чем сможем карабкаться наверх там, где этот слой тонкий, там же, где он толстый — мы просто в нем утонем.

Данциг вздохнул:

— Я полагаю, что мне придется совершить отличную прогулку для собственного здоровья.

— Я лично думаю, что тебе лучше позвать на помощь.

— Конечно. У них есть еще два корабля-разведчика всего-то в ста часах полета. И это самое короткое время, за которое они только смогут успеть. И ты это прекрасно знаешь.

— Угу. А наших батареек хватит, возможно, всего на пятьдесят часов.

— Ну, об этом вы можете не беспокоиться. Я привезу запасные и сброшу их вам, если вы застрянете до тех пор, пока не прибудет спасательная экспедиция. М-м-м-м… может быть, мне лучше сначала подать какой-нибудь сигнал… может, из ракетницы?

— У тебя может возникнуть проблема в определении нашего месторасположения. Ведь это не просто воронка, это окруженная ореолом рытвина, которая одной своей стороной достигает вершины ледника. Те метки, которые мы оставили по пути, когда шли по этой необычной кромке, исчезли.

— Большое дело! Вспомни, я смогу уловить вас с помощью прямой антенны. Возможно, что от магнитного компаса не будет тут никакого проку, но я могу ориентироваться по небу. Вряд ли Сатурн тут сильно отклоняется, да и солнце, и звезды движутся не так уж быстро.

— Черт побери! Ты прав. Я не подумал. У меня на уме только Луи, и ничего больше. — Скоби посмотрел через пустыню на Броберг. Утомленная, она делала короткую передышку, опустив плечи, она стояла над своей траншеей. В его наушниках послышалось ее тяжелое дыхание.

Он должен собрать все силы, которые у него остались, они ему могут понадобиться позже. Он глотнул воды из трубки, съел немного еды из шлюза подачи пищи, заставляя себя есть через силу.

— Я также могу попытаться восстановить в памяти, что случилось, — сказал он, — О'кей, Марк, мы действительно поступили безрассудно. Игра — восемь лет слишком долгое время, чтобы играть в одну и ту же игру — в таком окружении слишком мало напоминала нам о действительности. Но кто же мог это предвидеть? Господи, пошли на «Хронос» предостережение! Я случайно узнал, что одна из команд на «Титане» начала играть в экспедиции к морскому народу под Красным Океаном — из-за красных туманов — специально, как мы, прежде чем они отправились…

Скоби сглотнул.

— Ну, — с ударением продолжал он, — я не думаю, что мы когда-нибудь точно узнаем, почему все пошло тут наперекосяк. Но ясно видно, что все это строение было всего лишь стабильным на вид. И на Земле, конечно, обвалы происходят фатально просто — только при одном неловком прикосновении. Мне бы следовало догадаться, что под поверхностным слоем лежит слой метана. С ростом температуры он слегка разжижается после того, как солнце взойдет, но ведь это не играет такой уж большой роли при низкой гравитации и в вакууме… до тех пор, пока мы на себе это не прочувствовали. Тепло, вибрация — во всяком случае, пласт поплыл под нами, что и вызвало общую катастрофу. Такая догадка не кажется тебе обоснованной?

— Да, для такого неспециалиста, как я, — сказал Данциг, — Я восхищаюсь тем, что тебе при таких обстоятельствах удается сохранить тягу к знаниям.

— Я просто человек практический, — огрызнулся Скоби, — Луи может потребоваться медицинская помощь раньше, чем за нами прилетят спасатели. В этом случае, как мы сможем доставить его до наших?

Голос Данцига потерял свою решительность.

— Какие будут предложения?

— Я ищу способ. Видишь ли, эта воронка немногим отличается от других. Она не осела. Это говорит за то, что тут есть твердая порода — лед из воды и скала. И действительно, видны некоторые оставшиеся выступы над этим веществом, похожим на песок. Что касается того, что они из себя представляют — возможно, соединения углерода с аммонием, всякие двуокиси, а возможно, нечто более экзотическое, — ты разберешься с этим позднее. А сейчас… мои геологические инструменты помогут мне проследить, где находится твердая порода под наиболее тонким слоем этого «льда». У нас у всех есть, конечно, подручные средства. Мы попытаемся расчистить себе дорогу вверх зигзагами из последних сил. Конечно, это может вызвать то, что сыпучий слой может обрушиться на нас сверху, но и это в свою очередь может способствовать нашему продвижению вперед. В тех местах, где непокрытые льдом шельфы слишком отвесны или слишком скользки, чтобы по ним взбираться, мы сможем забить в них опоры. Медленная и трудная работа, и, возможно, мы выберемся на поверхность выше, чем сможем выпрыгнуть на ледник, или что-нибудь еще.

— Я могу помочь, — предложил Данциг, — Пока я ждал от вас сигнала, я провел инвентаризацию наших запасов свободного кабеля, веревок, оборудования, которое можно разрушить, чтобы добыть провода; одежду и постельное белье я могу разорвать на полоски — все, что можно связать, чтобы получилась веревка. Нам ведь не требуется, чтобы она выдерживала большое напряжение. Ну, я определил, что смогу получить что-то приблизительно около сорока метров. В соответствии с твоим описанием, это будет половина длины склона той ловушки, в которую вы попали. Если вы сможете вскарабкаться до половины, пока я буду вас разыскивать, я смогу вас вытянуть с того места на оставшуюся часть пути.

— Спасибо, — сказал Скоби, — хотя…

— Луи! — послышался крик в его шлеме. — Колин, иди быстрее, помоги мне, это ужасно!

Не обращая внимания на боль, выругавшись пару раз, Скоби бросился на помощь Броберг.

Гарциласо не был совершенно без сознания. Именно это усиливало ужас положения. Они услышали, как он бормотал:

— Ад, Король бросил мою душу в Ад, я не могу выбраться. Я пропал, ах, если бы этот Ад не был таким холодным…

Они не могли видеть его лица, его шлем изнутри был покрыт инеем. Глубже и дольше оставаясь подо льдом, чем другие, получив тяжелую травму, он непременно умер бы сразу после того, как его батарейки закончились. Броберг откопала его вовремя.

Согнувшись в траншее, которую она выкопала, она перевернула его на живот. Его руки и ноги болтались, как тряпичные, и он бормотал:

— Демон напал на меня, я ослеп, но я чувствую ветер от его крыльев… — Говорил он монотонно, нараспев.

Она отстегнула его энергетический блок и бросила его наверх, говоря:

— Мы должны все это возвратить на корабль по возможности. — Такие тривиальные детали служили нередко опорой в чрезвычайных обстоятельствах.

Наверху Скоби внимательно рассмотрел блок. Он даже не сохранил ни чуточки тепла и от него не шел пар, как от его и ее блоков, он просто лежал. Корпус его представлял металлическую коробку размером тридцать на пятьдесят на шесть, совершенно гладкую, только с двумя вставленными вилками на одной из широких сторон. Регуляторы, встроенные в скафандр, позволяют остановить или начать химические реакции внутри и регулировать их скорость вручную, но, как правило, подобную работу поручали термостату и аэростату. Теперь эти реакции идут вовсю. До тех пор пока он не перезаряжен, этот блок представляет собой не что иное, как кусок железа.

Скоби наклонился, чтобы посмотреть, что делает Броберг в десяти метрах под ним. Она вытаскивала резервный блок из укладки Гарциласо и аккуратно вставляла его в ячейку у него на спине, защелкнув на дне его рамки контейнера.

— А теперь твоя очередь, Колин, — сказала она. Скоби сбросил вниз метр изоляционного провода с тяжелым счетчиком на конце, который был стандартным предметом снаряжения для исследований вне космического корабля, на случай, если будет необходимость подсоединить что-то или что-то починить. Она соединила его встык с помощью специальных зажимов к тем двум, которые уже были у нее, сделала петлю на конце и, неуклюже пропустив ее через левое плечо, подсоединила противоположный конец защелкой к верхней стойки рамы своего контейнера. Тройной провод возвышался над ней как антенна.

Наклонившись, она подняла Гарциласо на руки. Вес его на Иапетусе вместе с его скафандром и приборами был около десяти килограммов, она весила приблизительно столько же. Теоретически она могла просто-напросто выпрыгнуть из ямы со своей ношей. Но практически ее скафандр слишком ей мешал, соединения, поддерживающие постоянный объем, давали значительную свободу движений, но не настолько, как если бы она двигалась без костюма вообще, особенно когда температуры в системе планет Сатурна требовали дополнительной изоляции. Кроме того, если бы она выпрыгнула на край, она могла бы и не удержаться. Легко тающий лед мог бы обрушиться под ней, и тогда она снова свалилась бы в яму.

— Держи, — сказала она. — Хорошо если бы нам удалось сделать все с первого раза, Колин. Не думаю, что Гарциласо сможет выдержать такую тряску.

— Кендрик, Риция, где вы? — простонал Гарциласо. — Вы что, тоже в Аду?

Скоби уперся каблуками в почву у края траншеи и приготовился, нагнувшись. Появилась проволочная петля. Он схватил ее правой рукой. Он сам откинулся назад, чтобы не соскользнуть в яму, и почувствовал, что вещество, на котором он стоял, стало оползать. Острая боль взорвалась в его грудной клетке. Он как-то смог вытащить свою ношу прежде, чем потерял сознание.

Он пришел в себя через минуту.

— Со мной все в порядке, — прохрипел он в ответ на взволнованные голоса Броберг и Данцига, — Дайте мне только отдохнуть минуточку.

Физик кивнула и встала на колени, чтобы оказать помощь пилоту. Она отстегнула его контейнер, чтобы он смог лечь прямо на него, ноги и голова тоже лежали на выдвинутых стойках рамы. Это предотвратит значительные потери тепла путем конвекции и сократит теплопроводность. Однако его энергетический запас истощился быстрее, чем если бы он стоял на ногах, но сначала необходимо было восстановить температуру.

— Лед тает внутри его шлема, — сообщила она. — Дева Мария, кровь! Похоже, из раны на голове, хотя она уже больше не течет. Наверное, он размозжил себе затылок о шлем. Нам нужно носить шапки с прокладкой в этом оснащении. Да, я знаю, таких несчастных случаев не случалось раньше, но… — Она отстегнула фонарик с запястья и посветила вниз, — У него открыты глаза. Зрачки — да, тяжелое сотрясение мозга, и возможно, черепно-мозговая травма, кровь из раны может попасть прямо в мозг. Я удивляюсь, почему его не рвет. Неужели этому способствовал холод? А может, он скоро начнет? Он может захлебнуться в собственных рвотных массах, а мы здесь ничем не сможем ему помочь.

Боль Скоби стихла до переносимой. Он поднялся, подошел, чтобы посмотреть, присвистнул и сказал:

— Могу судить, что он обречен еще до того, как мы переправим его на корабль и сможем оказать ему посильную помощь. Но ведь мы этого сделать не можем.

— Ох, Луи!! — По щекам Броберг беззвучно потекли слезы.

— Ты думаешь, он не протянет до того, как я смогу привезти свою веревку и вытащить его? — спросил Данциг.

— Боюсь, что нет, — ответил Скоби. — Я проходил курсы парамедицины, но я и на деле видел такие случаи раньше. А ты откуда знаешь симптомы, Джин?

— Я много читаю, — сказала она уныло.

— Они плачут, мертвые младенцы плачут, — пробормотал Гарциласо.

Данциг вздохнул.

— О'кей. Тогда я подлечу к вам.

— Что?! — послышалось от Скоби и от Броберг. — Ты что, тоже бредишь?

— Нет, послушайте, — быстро сказал Данциг, — Я, конечно, не очень умелый пилот, но я проходил обучение на подобных летательных аппаратах, как и все, кто должен на них летать. Я могу попробовать, в случае чего нас заберут корабли спасательной экспедиции. Если я приземлюсь рядом с ледником, помощи от меня будет немного, а мне еще предстоит сделать эту веревку и все прочее. И мы знаем, из того, что произошло с нашим прибором для взятия проб, что там меня может подстерегать настоящая опасность. Уж лучше я полечу прямо к вашему кратеру.

— Ну? — они почти что видели, как он пожал плечами, — Если я потерплю крушение на низкой высоте в этой гравитации, то у меня застучат зубы — только и всего. Ясно, что от удара образуется дырка прямо до основной породы. Конечно, тогда окружающий лед обрушится на корпус и корабль попадет в ловушку. Возможно, вам придется откапывать шлюз, хотя я подозреваю, что тепловое излучение от кабины растопит верхние слои этого вещества. Даже если корабль упадет и перевернется на бок — в этом случае он утонет, но образует воздушную подушку. Но если он даже упадет на скалы — серьезных повреждений не будет. Его конструкция предназначена выдерживать более тяжелые столкновения, — Данциг заколебался, — Конечно, если только в этом нет никакой опасности для вас. Я уверен, что не поджарю вас форсунками двигателей, если, предположим, я спущусь рядом с серединой, а вы будете на самом дальнем конце, по возможности. Может быть, я вызову ледо… трясение, и это убьет вас. Нет смысла в том, чтобы терять еще две жизни.

— Или три, Марк, — тихо сказала Броберг, — Несмотря на твои бодрые слова, ты ведь и сам можешь попасть в беду.

— Ну, я же самый старый из вас. Да, конечно, мне нравится жизнь, но у вас, ребята, впереди еще столько лет. Смотрите, давайте представим самое худшее, предположим, я не смогу приземлиться в этом месиве и сильно поврежу корабль. Тогда Луи умрет, хотя, возможно, он умрет и так. Однако вы двое сможете добраться до хранилища и взять дополнительные батарейки. Я хочу немножко рискнуть собственной головой, хотя, думаю, что этот риск небольшой ради того, чтобы дать Луи шанс выжить.

— Г-м-м-м… — Скоби издал какой-то горловой звук. Рука потянулась к подбородку, пока он блуждал взглядом по сверкающей воронке.

— Я повторяю, — продолжал Данциг, — если вы думаете, что это каким-то образом может представлять для вас опасность, бросим тогда все это. Пожалуйста, никакого героизма. Луи тоже бы согласился, лучше трое живых и один мертвый, чем все четверо на краю гибели.

— Дай мне подумать, — Скоби молчал несколько минут, а потом сказал: — Нет, я не думаю, что нам грозят такие уж большие опасности. Как я уже раньше говорил, в этой местности встречаются обвалы, но тут должна быть и довольно твердая порода. Правильно, лед будет быстро испаряться. В случае залежей с низкой точкой кипения это может происходить в виде взрыва и вызовет сотрясение породы. Но пар так быстро унесет тепло, что только вещество, находящееся в радиусе этого действия изменит свое состояние. Осмелюсь сказать, что эти точные гранулы могут съехать вниз по склонам, но у них слишком низкая плотность, чтобы серьезно навредить нам, по большей части они просто устроят короткий снегопад. Конечно, на дне произойдут изменения, которые могут быть очень серьезные. Но мы, однако, сможем продержаться на поверхности — ты видишь вот тот скалистый утес — вон там, Джин, на такой высоте, что мы сможем туда допрыгнуть? Это, должно быть, часть похороненного подо льдом холма, твердая часть. Вот там-то мы и будем ждать… О'кей, Марк, вот так обстоят дела у нас. Я не могу быть абсолютно уверенным, но разве можно сейчас быть уверенным хоть в чем-то? Кажется, это не плохой выход.

— Что мы еще не предусмотрели? — спросила Броберг. Она опустила глаза вниз на того, кто лежал у ее ног.

— Пока мы взвешиваем все возможности, Луи может умереть. Да лети, если ты хочешь, Марк, и да благословит тебя Бог.

Но когда они со Скоби оттащили Гарциласо в убежище поближе к скале, она жестом показала на Сатурн, а затем на Полярис и:

— Я скажу заклинание, я воспользуюсь своими слабыми чарами, чтобы помочь Повелителю Дракона найти возможность извлечь душу Алварлана из Ада, — сказала Риция.

IV

Ни один здравомыслящий человек не поставит ни одному межпланетному исследователю в вину то, что он что-то неправильно предвидел в необычной окружающей среде, особенно когда требуется принять решение в спешке и в стрессовой ситуации. Случайные ошибки неизбежны. Если бы мы точно знали, что можно ожидать в Солнечной системе, тогда у нас не было бы причин заниматься ее исследованиями.

 — Минамото

Корабль поднялся. Космическая пыль дымком поднималась от его форсунок. Сто пятьдесят метров вверх, резкий подъем прекратился, и он замер на столбе огня.

Внутри кабины слышался небольшой шум, тихое шипение и пронизывающий до мозга костей почти неслышный ропот. Пот заливал Данцигу лицо, застревал на подбородке в небритой щетине, промочил его одежду, и от нее шел запах. Он собирался сделать маневр по трудности, равный разве что свиданию с женщиной — и без всякого руководства. Он осторожно продвинул вперед верньер. Заработала боковая форсунка. Корабль накренился носом вниз. Руки Данцига запрыгали по приборам управления. Он должен отрегулировать силы, которые поддерживали высоту корабля и те, которые придавали ему горизонтальное движение, чтобы получить результирующую, которая понесет его на восток с медленной и стабильной скоростью. Векторы должны постепенно изменяться, как это происходит, когда идет человек. Управляющий компьютер, связанный с сенсорами, управлял многим в этом процессе балансировки, но не выполнял решающих функций. Он должен был дать ему команду, чтобы он выполнил то, что он хочет.

Управление кораблем он осуществлял неквалифицированно. Но он осознавал, что так и будет. Чем больше высота, тем больше у него будет возможностей для маневра, но это не даст ему возможности видеть ориентиры на местности внизу и на горизонте впереди. Кроме того, когда он долетит до ледника, он будет вынужден лететь низко, чтобы обнаружить свою цель. Он будет слишком занят осуществлением небесной навигации в небе, которой ему приходится обучаться на ходу.

Ища как бы исправить свою ошибку, он переусердствовал в компенсации, и корабль рванулся в противоположном направлении. Он изо всех сил дернул рычаг «поддержание стабильного состояния», и компьютер взял эту заботу на себя. Не предпринимая никаких действий снова, он воспользовался минутой, чтобы перевести дыхание, привести в порядок нервы и хорошенько подумать. Закусив губу, он попробовал все сначала. На этот раз он чуть было не потерпел аварию. Полыхнув форсунками, корабль стал описывать зигзаги, как пьяный, над звездным ландшафтом.

Ледяная скала неслась ему навстречу все ближе и ближе. Он увидел ее хрупкую красоту и пожалел, что он должен превратить ее в руины. Однако, что значат чудеса природы, если нет рядом мыслящего существа, чтобы понять это? Он миновал самый низкий склон. Он исчез в лавине пара.

Вперед. За кипящим льдом впереди, справа и слева возвышалась волшебная архитектура. Он пересек крепостные укрепления. Теперь он находился всего в пятидесяти метрах над поверхностью, и облака мстительно проплывали рядом, прежде чем исчезнуть в вакууме. Он бросил косой взгляд в иллюминатор и приказал сканеру развернуть на экране удивительный вид, чтобы начать поиски своего места назначения.

Происходило извержение белого вулкана. Выбросы поглотили его. Неожиданно он оказался в слепом полете. По корпусу сыпались удары, когда выбрасываемые вверх камни ударялись в него. Иней покрыл корабль, экран сканера стал пустым, точно такими же белыми стали иллюминаторы. Данцигу следовало бы приказать подъем вверх, но у него не было опыта. У человека в опасности быстрее срабатывает инстинкт бежать, чем прыгать вверх. Он пытался удрать в сторону. Без наружного видения он послал корабль в штопор. Ко времени, когда он понял свою ошибку (он опоздал менее чем на секунду), было слишком поздно. Он не мог справиться с управлением. Компьютер, возможно, и смог бы справиться с ситуацией через некоторое время, но ледник был слишком близко. Корабль рухнул.

— Алло, Марк? — надрывался Скоби. — Марк, ты слышишь меня? Где ты, ради Бога?

В ответ — тишина. Он бросил на Броберг продолжительный взгляд.

— Казалось, что все было в порядке, — сказал он, — до тех пор, пока не послышался крик и какой-то шум, а потом — ничего. Сейчас он уже должен бы долететь до нас. Вместо этого с ним что-то произошло. Надеюсь, что ничего серьезного, и он жив.

— Что же мы можем сделать? — спросила она, хотя могла бы этого не говорить. Им нужно было разговаривать, все равно о чем, потому что рядом с ними лежал Гарциласо, и его бредовое бормотание постепенно сходило на нет.

— Если мы не получим свежие батарейки в течение следующих сорока — пятидесяти часов, нашему путешествию придет конец. Корабль должен быть где-то поблизости. Нам нужно выбраться из этой дыры своими собственными силами, похоже на то. Подожди тут с Луи, пока я поищу возможный маршрут подъема.

Скоби пошел вниз. Броберг присела на корточки около пилота.

—… Один навсегда в темноте… — услышала она.

— Нет, Алварлан, — она обняла его. Всего вероятней, он не мог чувствовать этого, но она-то могла, — Алварлан, внимай мне. Это Риция. Я слышу в своем мозгу, как твой дух взывает о помощи. Позволь мне помочь, позволь мне вывести тебя к свету.

— Поосторожней, — посоветовал Скоби. — Мы и так слишком близки к гипнозу.

— Но я могу, может, мне удастся пробиться к сознанию Луиса и… успокоить его… Алварлан, мы с Кендриком спаслись. Он ищет для нас дорогу домой. Я иду к тебе, Алварлан, вот моя рука, давай возьми ее.

На дне кратера Скоби покачал головой, пощелкал языком и стал осматривать свое оснащение. Бинокль поможет ему определить наиболее обещающие места. Устройства от металлического стержня до портативного геосонара помогут ему получить точное представление о том, какая порода лежит под глубоким слоем этого льда-песка, по которому невозможно выбраться. Предположительно, диапазон таких анализов очень ограничен. У него не было времени перерывать тонны этого вещества, чтобы он мог забраться повыше и сделать еще анализы. Он просто получит какие-нибудь предварительные результаты, сделает квалифицированное предположение, по какой стороне воронки и в каком месте есть возможность прохода, и будет верить, что сделал правильные выводы.

Он выбросил Броберг и Гарциласо из головы, насколько это было возможно, и принялся за работу.

Час спустя он, не обращая внимания на боль, расчищал полоску вдоль узкой скалы. Он думал, что впереди лежит гора твердой, крепко замороженной воды, но хотел удостовериться.

— Джин! Колин! Вы слышите меня?

Скоби выпрямился и неподвижно застыл на месте. Он смутно услышал Броберг:

— Если я больше ничего не могу сделать, Алварлан, позволь мне помолиться за упокой твоей души.

— Марк! — вырвалось у Скоби. — С тобой все в порядке? Что, черт побери, стряслось?

— Ну-у-у, я слегка тут шлепнулся где-то, — сказал Данциг, — корабль цел, хотя боюсь, что он больше никогда не сможет летать. А как дела у вас? Как Луи?

— Быстро слабеет. Ну хорошо, докладывай.

Данциг описал свою неудачу.

— Меня бросало из стороны в сторону в неизвестном направлении и на неизвестное расстояние. Не может быть, чтобы меня очень далеко занесло, поскольку прошло совсем мало времени, прежде чем я упал. Очевидно, я провалился в огромный, гм… снежный сугроб, который смягчил удар, но заблокировал радиопередачу. Теперь он растаял там, где находится кабина. Вокруг я вижу беспорядочную белизну и какие-то образования на горизонте… Я не уверен, какие повреждения у форсунок двигателя и стабилизирующих устройств на дне. Корабль лежит на боку под углом приблизительно сорок пять градусов, под ним, предположительно, находится скала. Задняя часть корабля все еще находится под менее рыхлым веществом — лед из воды и СО₂, я думаю — тут достигнуто температурное равновесие. Однако форсунки должны быть покрыты этим льдом. Если я попробую взлететь, я могу погубить весь корабль.

Скоби кивнул.

— Непременно.

Голос Данцига прервался.

— О Господи, Колин! Что я наделал? Я хотел помочь Луи, но я мог убить тебя и Джин.

Скоби сжал губы.

— Снявши голову, по волосам не плачут. Конечно, нам здорово не повезло. Ни я, ни ты не могли знать, что мы и фаем с огнем.

— Так что же произошло? Ничего подобного никогда не бывало при встрече с кометой. Ведь ты говоришь, что ледник — это остатки от кометы, правда?

— Угу. За исключением того, что условия совершенно изменили ее. При ударе возникло тепло, взрыв, турбулентные потоки. Молекулы разрушились. Несомненно, присутствовала и плазма. Образовались смеси, составы, решетки, сплавы, которые никогда не возникали при обычных условиях. Тут мы можем узнать много из области химии.

— Так вот почему со мной такое произошло… Ну, когда я пересек нагромождение какого-то вещества или веществ, которые стали сублимироваться под воздействием моих форсунок с огромной силой. Какой-то пар заморозил корпус, когда только вступил с ним в соприкосновение. Мне нужно разморозить иллюминаторы изнутри, когда с них сползет этот снег.

— Где ты находишься по отношению к нам?

— Я же говорю тебе, не знаю. И я не уверен, что смогу определить. При катастрофе сломалась направляющая антенна. Дай мне выбраться наружу и все хорошенько разглядеть.

— Давай, — сказал Скоби, — А я тем временем займусь своими делами.

Он так и сделал, пока шум помех и причитания Броберг не заставили его на полной скорости бежать назад к скале.

Скоби выключил батарейку Гарциласо.

— Возможно, это каким-то образом поможет нам, — сказал он тихо. — Думай об этом, как о подарке. Спасибо, Луи.

Броберг отпустила пилота и поднялась с колен. Она распрямила конечности, затекшие в борьбе со смертью, и сложила руки на груди. Она ничего не могла сделать с отвалившейся челюстью или с глазами, которые смотрели в небо. Если его вынуть из скафандра, может получиться еще хуже. Не могла она и вытереть слезы с собственного лица. Она могла только попытаться сделать так, чтобы они больше не лились.

— Прощай, Луи, — прошептала она. Повернувшись к Скоби, она спросила: — Не мог бы ты дать мне какое-нибудь другое задание? Пожалуйста.

— Пойдем, — позвал он, — Я объясню, что задумал, как нам выбраться на поверхность.

Они были почти на середине воронки, когда Данциг вышел на связь. Он не позволил смерти своего товарища испортить все его попытки, но не стал много говорить, когда это случилось. Хотя он почти тихо стал говорить по-каддийски.

— Не повезло, — отрапортовал он, как автомат, — Я сделал самый большой круг, какой только мог сделать, не упуская корабля из виду, и обнаружил только роковые замерзшие фигуры. Это не может быть на большом расстоянии от вас, или я вижу над собой совершенно другое небо на этом ничтожном маленьком шарике. Вы должны быть, предположительно, в радиусе двадцати — тридцати километров от меня. Но это довольно большая территория.

— Верно, — сказал Скоби. — Есть, конечно, шанс, что ты когда-нибудь нас найдешь, но не за то время, которое есть у нас. Возвращайся на корабль.

— Эй, погодите, — возразил Данциг, — Я могу пойти вперед кругами, отмечая дорогу, я могу наткнуться на вас.

— Будет лучше, если ты вернешься, — сказал ему Скоби, — Предположим, что мы выберемся. Мы ведь должны пойти к тебе, а для этого нам нужен какой-нибудь сигнал. Мне пришло в голову, что им послужит сам лед. Небольшой выход энергии, если она сконцентрирована, должен высвободить струю метана или чего-то какого же летучего. По мере распространения газ будет замораживаться, конденсировать снова частички пыли, как те, которые вокруг, — получится пар — и облако должно быть достаточно высоко, прежде чем оно снова испарится, и мы его увидим отсюда.

— Понятно! — Оттенок волнения придал словам Данцига живость, — Я тут же приступлю к этому. Сделаю анализы и подберу место, где будет самый наглядный результат, и… как насчет того, чтобы я взорвал термитную бомбочку?.. Нет, от этого может быть слишком много тепла. Ну тогда я устрою какую-нибудь ракетницу.

— Держи нас в курсе.

— Но я, я не думаю, что у нас есть время на пустую болтовню, — отважилась Броберг.

— Конечно, мы делаем ноги, ты и я, — согласился Скоби.

— Эй, погодите, — сказал Данциг. — А что, если вы обнаружите, что не сможете выбраться наверх? Ты сам говорил, что это еще не ясно.

— Ну, в этом случае мы перейдем к более радикальным мерам, — ответил Скоби. — Честно говоря, голова моя забита мыслями… о Луи и, конечно, о том, как выбрать оптимальный путь наверх… чтобы думать о чем-то другом.

— М-м-м, да. Догадываюсь, что у нас и без этого хлопот полон рот. Но я вам вот что скажу. После того как мой сигнал будет готов, я все-таки сделаю ту веревку, о которой мы говорили. Конечно, возможно, вы и будете возражать, когда не получите чистой одежды и простыней, когда вернетесь на корабль. — Данциг помолчал несколько секунд, а потом закончил: — А вы, черт побери, обязательно вернетесь.

Скоби выбрал место на северном склоне воронки для этой их с Бромберг попытки. Два скалистых утеса выдавались вперед как раз у дна воронки и несколько метров выше, что указывало на то, что камень, по крайней мере, доходит до этого места. Наверху над ними располагались ступенями наплывы того же твердого льда. Между ними и в направлении вверх, что было едва ли посередине подъема, было не что иное, как тот же бесформенный склон сыпучих кристаллов. Угол его наклона дает такую крутизну, что это удваивало его надежность. Вопрос, на который не было ответа, и узнать ответ на него можно лишь опытным путем, состоял в том, насколько глубоко снег покрывал породу, по которой люди могли взобрался наверх, и поднимаются ли эти пласты до самого края воронки.

На месте Скоби подал сигнал остановиться.

— Успокойся, Джин, — сказал он. — Я пойду вперед и начну копать.

— А почему мы не можем делать этого вместе? Ты же знаешь, у меня есть свои инструменты.

— Потому что я не могу сказать, как поведет себя такой большой пласт этого псевдо-зыбучего песка. Он может отреагировать на то, что его потревожили тем, что устроит гигантский обвал.

Она сдержалась. На ее изможденном лице появилось выражение понимания его великодушия.

— Тогда почему бы мне не быть первой? Ты что, полагаешь, я все время пассивно жду, когда придет Кендрик и спасет меня?

— Все дело в том, — резко ответил он, — у меня тут преимущество, потому что мои сломанные ребра адски болят, что отнимает у меня последние оставшиеся силы, если у нас возникнут неприятности, лучше будет, если ты придешь мне на помощь, чем это буду делать я.

Броберг опустила голову.

— О, прости. Должно быть, и я сама в ужасном состоянии, если позволила своей ложной гордости вмешиваться в наши дела. — Ее взгляд устремился к Сатурну, вокруг которого летал по орбите «Хронос», где были ее муж и дети.

— Ты прощена, — Скоби напружинил ноги, прыгнул на пять метров и приземлился на нижнем выступе. Следующий был немного далековато для очередного прыжка, тем более у него не было места, чтобы сделать разбег.

Нагнувшись, он подобрал инструмент для копания со дна воронки, которое сверкало перед ним, и начал копать. Гранулы сыпались сверху потоком, закрывая то, что он расчищал. Он работал, как робот. То, что он поднимал лопатой, было почти невесомое, но таких бросков нужно было сделать бесконечное множество. На него не осыпался весь склон, как он опасался, хотя и надеялся на это. (Если бы его не убило, то, по крайней мере, сэкономило бы много усилий.) Поток сухого вещества лился справа и слева вокруг его щиколоток. Вот наконец-то начала показываться скала.

Снизу Броберг прислушивалась к его дыханию. Оно было хриплым, часто прерывалось кашлем или ругательством. В своем скафандре при мстительном сером свете солнца он был похож на рыцаря, который, не обращая внимания на свои раны, продолжает сражаться с чудовищем.

— Порядок, — наконец объявил он, — Я думаю, я узнал, что можно ожидать, и теперь мы сможем действовать. Работать будем вдвоем.

— Да… о да, мой Кендрик.

Прошло несколько часов. Всегда такое медленное, солнце взобралось выше, а звезды закатились, и Сатурн был на ущербе.

В большинстве мест они работали бок о бок. Им не требовалось больше самой узенькой полоски, потому что если они расчищали широкую дорогу, края справа и слева просто соскальзывали и хоронили все под собой. Иногда структура под ногами позволяла копать только одному человеку. Тогда другой мог отдохнуть. Вскоре Скоби стал гораздо чаще пользоваться этой возможностью. Иногда они оба останавливались на короткое время, чтобы поесть и попить, и опирались на свои контейнеры.

Скала вскоре превратилась в застывшую воду. Там, где она выступала сильно, они знали, потому что песчаный лед, который они подкапывали, массой падал вниз. После первого такого случая, когда их чуть не смыло вниз, Скоби стал все время втыкать свой геологический молоток в каждую новую породу. При малейшем намеке на опасность он хватался за его ручку, а Броберг обнимала его за талию. В свободных руках они держали свои лопатки. Цепляющиеся друг за друга, они напрягали все свои мускулы, но выдерживали, пока поток отекал их на высоте колен, а однажды доходил и до уровня груди, пытаясь похоронить их в глубинах этих зыбучих песков. После этого им приходилось бороться за каждый шаг. В основном было слишком трудно карабкаться вверх по крутому подъему без дополнительных средств, и они вбивали упоры для ног.

Еще одним препятствием, которое им приходилось преодолевать, была усталость. В лучшем случае их продвижение вперед было неимоверно медленным. Им не нужно было большого расхода тепла для того, чтобы не замерзнуть, только тогда, когда они передыхали, но их легким требовалось огромное количество воздуха от аппарата рециркуляции. Блок батарейки Гарциласо, который они взяли с собой, мог бы дать кому-то одному несколько дополнительных часов жизни, хотя он уже был частично использован для борьбы с переохлаждением Гарциласо, и этого времени будет недостаточно, чтобы дождаться спасательной команды с «Хроноса». Не говоря уже о том, чтобы пользоваться батарейкой по очереди. Это повергло бы их в плачевное состояние, они замерзли бы и задыхались, но, по крайней мере, у них была бы возможность покинуть этот мир вместе.

Таким образом, вряд ли было удивительным то, что их разум пытался уйти от боли, раздраженности, утомления, запаха пота, отчаяния. Без такого облегчения они вряд ли бы смогли пройти столько, сколько они прошли.

Расслабившись на несколько минут, прислонившись спинами к сверкающей стене, на которую им необходимо взойти, они смотрели через воронку, туда, где тело Гарциласо в скафандре блестело, как далекий погребальный костер, и вверх на кольца Сатурна. Планета светилась лучистым янтарем, с мягкими полосами, кольца, венчающие его короной, чья полоса теней по его арочной поверхности делала его сияние еще ярче. Это сияние превосходило своей красочностью все близлежащие звезды, но в других местах они в своем множестве тоже не уступали ему своим великолепием, располагаясь вокруг серебряной дороги, которой Галактика разделила их друг от друга.

— Какая хорошая могила для Алварлана, — сказала Риция мечтательным шепотом.

— Так значит он умер? — спросил Кендрик.

— Разве ты не знаешь?

— Я был слишком занят. После того как мы выбрались из руин и я оставил тебя отдохнуть, пока сам пошел на разведку, я наткнулся на войско. Я ускользнул от них, но мне нужно было возвращаться к тебе окольными тайными путями, — Кендрик погладил сияющие на солнце волосы Риции, — Кроме того, моя самая дорогая, ведь только ты всегда, а не я, владела даром слышать духов.

— Храбрец… Да, для меня было победой то, что я смогла вызволить его душу из Ада. Его душа искала его тело, но оно было старым и больным и не смогло выжить под гнетом тех знаний, которыми он завладел. И тогда Алварлан ушел из этого мира тихо, и прежде чем он это сделал, он наколдовал себе саркофаг из звездных лучей, крыша которого будет сиять внутренним светом.

— Пусть земля будет ему пухом! Однако мы не можем терять времени. Не сейчас. Наш путь далек.

— Да, однако мы уже оставили позади развалины. Смотри! На этом лугу повсюду анемоны выглядывают из травы. Жаворонок поет в небе.

— В этих местах не всегда так спокойно. У нас впереди будет еще много приключений. Но мы встретим их с радостным сердцем.

Кендрик и Риция поднялись, чтобы продолжить свое путешествие.

В тесноте узкого уступа Скоби и Броберг копали еще час, не сильно расширяя его. Ледяной песок так быстро сыпался сверху, что они едва успевали сбрасывать его вниз с дороги.

— Нам лучше прекратить эту неблагодарную работу, — наконец решил мужчина. — Лучшее, что мы смогли, — сделать склон немного пологим. Однако невозможно сказать, насколько далеко вперед тянется этот шельф и доберемся ли мы до твердого пласта у вершины. Возможно, что его там и вовсе нет.

— Что же нам делать? — спросила Броберг таким же усталым голосом.

Он поднял вверх большой палец.

— Выбраться отсюда вниз и попробовать копать в другом направлении. Но сначала нам просто необходим перерыв.

Они протянули обутые в ботинки с подошвами из керопены ноги, садясь на песок. Спустя некоторое время, пока они просто смотрели прямо перед собой, онемев от усталости, Броберг заговорила первой.

— Я подхожу к ручью, — рассказывала Риция. — Он поет под склоненными над ним арками зеленых веток. Между листьями проникают лучи света и дают на его поверхности отблески. Я встаю на колени и пью. Вода холодная, чистая, сладкая. Когда я подняла глаза, я увидела фигуру молодой женщины, обнаженной, ее длинные пряди волос такого же цвета, что и листья. Лесная нимфа. Она улыбается.

— Да, я тоже ее вижу, — присоединился Кендрик. — Я приближаюсь осторожно, чтобы не спугнуть ее. Она спрашивает наши имена и намерения. Мы объясняем ей, что заблудились. Она говорит нам, как найти оракула, который даст нам совет.

И они отправились за прорицаниями.

…Тело больше не могло выдерживать без сна.

— Марк, покричи нам через час, ладно? — попросил Скоби.

— Не сомневайся, — сказал Данциг, — но хватит ли вам часа?

— Это самое большее, что мы можем себе позволить, после всех наших неудач. Мы прошли всего лишь одну треть пути.

— Если я и не разговаривал с вами, — сказал медленно Данциг, — это вовсе не потому, что я был занят работой, хотя я действительно был занят. А потому что, как я понял, вам и так было трудно и без моего ворчанья. Однако неужели вы думаете, что очень благоразумно фантазировать так, как вы это делаете?

Краска прилила к щекам Броберг и разлилась по шее к груди.

— Ты слушал, Марк?

— Ну да, конечно. Вы же в любую минуту могли обратиться ко мне…

— Зачем? Что бы ты смог сделать? А игра — это личное дело.

— Угу, да, да.

Риция и Кендрик занимались любовью при любом удобном случае. Это никогда не высказывалось до конца, но зачастую в словах слышалась страсть.

— Хорошо, тогда мы будем подключаться к тебе только при необходимости, например, когда нам понадобится будильник, — отрезала Броберг, — В остальных случаях мы отключимся.

— Но… послушайте, я не хотел…

— Знаю, — вздохнул Скоби. — Ты — отличный парень, а мы слишком неадекватно отреагировали. Однако так оно и будет. Разбуди нас, когда я сказал.

Глубоко в гроте извивалась Змея на своем троне, в приливах и отливах своего пророческого сна. Насколько могли понять Кендрик и Риция из ее песнопения, она говорила им, чтобы они пошли на запад по Оленьей Тропе, пока не встретят одноглазого бородача, который скажет им, куда идти дальше, но они должны быть осторожны в его присутствии, потому что он легко впадает в гнев. Они почтительно поклонились и ушли. По пути назад они оставили свои подношения. Поскольку у них почти ничего с собой не было, кроме одежды и оружия, Принцесса отдала свои сияющие золотые волосы. Рыцарь убеждал ее, что и остриженная она была прекрасна.

— Ура, мы расчистили еще двадцать метров, — сказал Скоби, хотя и таким невыразительным от усталости тоном.

Сначала путешествие по земле Нарсов доставляло им удовольствие.

Его ругань потом была не более живой, чем предыдущее его высказывание.

— Похоже еще одна пустая попытка.

Старик в синем плаще и широкополой шляпе действительно впал в ярость, когда ему не удалось снискать благосклонности Риции, а пика Кендрика выбила из его рук оружие. Он хитро притворился, примирившись с ними и указав им дорогу, по которой они должны были идти потом. Но в конце пути их поджидали тролли. Путники убежали от них и снова вернулись назад.

— У меня мозги, как будто застряли в болоте и в тумане, — простонал Скоби. — Мои сломанные ребра мне тоже не очень-то помогают. Если я не посплю еще немного, я буду продолжать делать ошибки до тех пор, пока у нас не выйдет время.

— Обязательно, Колин, — сказала Броберг. — Я посторожу и разбужу тебя через час.

— Что? — переспросил он, как в тумане. — Почему бы тебе не присоединиться ко мне и не попросить Марка разбудить нас, как раньше?

Она поморщилась.

— Нет необходимости доставлять ему такое беспокойство. Конечно же, я устала, но я не хочу спать.

Ему не хватило ни сил, ни сообразительности, чтобы воспротивиться.

— О'кей, — сказал он, расстелил на льду кусок изоляционного материала и отключился.

Броберг устроилась рядом с ним. Они были уже на середине подъема, но боролись против случайных неудач более двадцати четырех часов, и их продвижение вверх становилось все более тяжелым и рискованным, поскольку они сами становились все слабее, и их реакция становилась все хуже. Если только они доберутся до края воронки и увидят сигнал Данцига, их еще пару часов не будет оставлять чувство, что они продолжают копать.

Сатурн, солнце, звезды сияли, как будто сквозь стекло. Броберг улыбнулась, глядя налицо Скоби. Он не был похож на греческого бога, и пот, грязь, небритость — многочисленные признаки истощения были на нем, но… в этом отношении и она едва ли представляла собой волшебный образ.

Принцесса Риция сидела перед своим рыцарем там, где он заснул в домике гнома, касалась струн арфы, которую дал ей гном, прежде чем ушел назад в свою шахту, и пела колыбельную, чтобы подсластить сны Кендрика. После она слегка коснулась губами его губ, и ее сморил такой же блаженный сон.

Скоби просыпался ото сна постепенно.

— Риция, любимая, — шептал Кендрик и потянулся к ней. Он разбудит ее поцелуями…

Он, шатаясь, встал на ноги.

— Господи Иисусе! — Она лежала, не шевелясь. Он услышал ее дыхание в своих наушниках, прежде чем оно не утонуло в шуме его пульсирующей крови. Солнце светило довольно высоко, и он заметил, что оно поменяло положение, а полумесяц Сатурна еще больше похудел, и его рожки заострились. Он бросил взгляд на часы на левом запястье.

— Десять часов, — в шоке сказал он.

Он встал на колени и стал трясти своего товарища.

— Просыпайся же, ради Бога!

Ее ресницы затрепетали. Когда она увидела ужас на его лице, ее сон как рукой сняло.

— О нет, — сказала она. — Пожалуйста, нет.

Скоби с трудом распрямился и включил свой главный радиовыключатель.

— Марк, ты меня слышишь?

— Колин! — обрадовался Данциг. — Слава Богу! Я просто с ума сходил от беспокойства.

— Можешь продолжать в том же духе, друг мой. Мы только что вздремнули минуточек шестьсот.

— Что? Лучше скажите, на какой высоте вы теперь находитесь.

— Поднялись почти на сорок метров. Подъем кажется труднее, чем был вначале. Боюсь, что мы его не осилим.

— Не говори так, Колин, — взмолился Данциг.

— Это я виновата, — объявила Броберг. Она стояла неподвижно, сжав кулаки, лицо — застывшая маска. Тон ее был неумолим, — Он совершенно выдохся, и ему просто необходимо было поспать. Я предложила разбудить его, но сама заснула.

— Ты не виновата, Джин, — начал Скоби.

Она перебила его.

— Нет. Виновата. Но, возможно, я смогу загладить вину. Возьми мою батарейку. Конечно, ты лишишься моей помощи, но ты сможешь выжить и как-нибудь доберешься до корабля.

Он схватил ее за руки. Она не ответила ему пожатием.

— Если ты думаешь, что я… я смогу сделать такое…

— Если ты этого не сделаешь, тогда нам обоим придет конец, — сказала она непреклонно, — Во всяком случае я умру с чистой совестью.

— А как насчет моей совести? — заорал он. Справившись с собой, он облизнул губы и поспешно сказал: — Кроме того, тут нет твоей вины. Сон поборол тебя. Если бы я нормально соображал, я бы понял, что это может случиться, и соединился бы с Марком. То, что и тебе это в голову не пришло, говорит за то, как мы оба далеко зашли. И… у тебя есть Том и детишки, которые тебя ждут. Возьми мою батарейку. — Он помолчал. — И благословит тебя Бог.

— Разве Риция может бросить своего благородного рыцаря на произвол судьбы?

— Эй погодите, слушайте, — призывал их Данциг, — Послушайте, это ужасно, но… о, черт побери, простите, но я вынужден напомнить, что эта ваша мелодрама только вносит неразбериху во все. Из того, что вы тут мне порассказали, я не вижу, как кому-нибудь из вас удастся действовать по отдельности. Вместе, это еще куда ни шло. По крайней мере, вы отдохнули, конечно, боль в мышцах осталась, но хотя бы в голове прояснилось. Подъем может оказаться гораздо легче, чем вам кажется. Попробуйте!

Скоби и Броберг смотрели друг на друга почти целую минуту. Она смягчилась, и это согрело его. Наконец они улыбнулись и обнялись.

— Вот и славно, — проворчал он. — Все уладилось. Но сперва нужно перекусить. Я просто умираю от голода, как раньше.

— А ты?

Она кивнула.

— Так держать! — подбодрил их Данциг. — Теперь нельзя ли мне внести предложение? Я — простой зритель в этом вашем спектакле, но мне со стороны виднее вся эта чертова штука. Бросьте вы эту вашу игру.

Скоби и Броберг напряглись.

— Вот кто настоящий виновник, — умоляюще говорил Данциг, — Одна только усталость не затмила бы так вашу сообразительность. Вы бы никогда не отключились от меня, и… но усталость, и шок, и горе действительно снизили ваши защитные рефлексы до такой степени, что эта проклятая игра одолела вас. Вы не были сами собой, когда легли спать. Вы были этими героями из сказочного мира. А у них-то нет причин торопиться!

Броберг отчаянно замотала головой.

— Марк, — сказал Скоби, — ты прав в том, что ты был простым зрителем. Это означает, что есть такие вещи, которые ты не можешь понять. Ну зачем подвергать себя пытке, слушать этот спектакль час за часом? Мы просто время от времени будем выходить с тобой на связь. Пока. Береги себя. — Он отключился.

— Он не прав, — настаивала Броберг.

Скоби пожал плечами.

— Прав или не прав, какая разница? Нам больше не придется спать, во всяком случае, в то время, что нам осталось. Игра нам не мешала, пока мы летели к Сатурну. А наоборот помогала тем, что делала ситуацию не такой ужасной.

— Да. Давай закончим наш пир и опять отправимся бродить по белу свету.

Их сражение со льдами становилось все яростнее.

— Как будто Белая Ведьма заколдовала эту дорогу, — сказала Риция.

— Она нас не запугает, — поклялся Кендрик.

— Нет, никогда, пока мы сражаемся бок о бок, я и ты, самый благородный из мужчин.

Случился обвал и смел их на дюжину метров вниз. Они зацепились за утес. После того как поток пронесся мимо, они подняли свои побитые тела и захромали в поисках другого подхода. Место, куда был воткнут геологический молоток, больше было недостижимым.

— Почему так шатается мост? — спросила Риция.

— Это Великан, — отвечал Кендрик. — Я видел его, когда падал в реку. Он погнался за мной, и мы боролись, пока я не обратил его в бегство. Он унес мой меч в своем бедре.

— У тебя есть пика, которую выковал Вейланд, — сказала Риция, — и мое серце, которое всегда принадлежало только тебе.

Они остановились на последнем маленьком островке породы, которую откопали. Это оказался совсем не минерал, а вершина настоящего ледника из воды. Вокруг блестел песчаный лед, который опять был зыбким. Впереди был подъем высотой метров тридцать, а потом — кромка воронки и звезды. Это расстояние с таким же успехом могло равняться тридцати световым годам. Тот, кто попытается пройти его, будет тотчас же поглощен неведомыми глубинами.

Не было возможности и сползти вниз по обнаженной стороне породы. Броберг целый час провела, вырезая ножом ступеньки, чтобы можно было туда спуститься. Состояние Скоби не позволяло ему помочь. Если они решат вернуться назад, они могут просто съехать вниз, и лед поглотит их. Если они решат этого не делать, они никогда не найдут дороги в обход. Энергии в их батарейках хватит не больше, чем на два часа. Попытка пробиваться вперед, меняясь по очереди батарейкой Гарциласо, будет просто тщетным упражнением.

Они уселись, спустив ноги в бездну, взялись за руки и стали смотреть на Сатурн и друг друга.

— Я не думаю, что Орки смогут открыть железную дверь этой башни, — сказал Кендрик, — но они могут продержать нас в плену пока мы не умрем от голода.

— До этих пор ты никогда не терял надежды, мой рыцарь, — ответила Риция и поцеловала его в висок — Давай поищем! Эти стены ужасно старинные. Кто знает, какие волшебные реликвии лежат забытые внутри? Пара плащей из перьев Феникса отнесут нас, смеющихся, по небу прямо домой?..

— Боюсь, что этого не будет, дорогая. Над нами давлеет рок. — Кендрик коснулся пики, которая блестела, — опираясь на укрепления башни. — Печальным и серым станет мир без нас. Нам остается только храбро встретить свою смерть.

— Радостно, поскольку мы вместе, — заиграла шаловливая улыбка на лице Риции. — Я заметила, что в одной из комнат есть постель. Давай испробуем ее?

Кендрик нахмурился.

— Давай мы лучше приведем наши умы и души в порядок.

Она потянула его за локоть.

— Позднее, да. Кроме того — кто знает, когда мы встряхнем одеяло, может, мы найдем там Шапку-Невидимку, которая сделает нас невидимыми для врагов.

— Ты бредишь.

Слезы застилали ее глаза.

— А что, если так? — Голос ее дрожал — Если ты мне поможешь, я могу помечтать о свободе.

Скоби ударил кулаком по льду.

— Нет! — гаркнул он, — Я хочу умереть в настоящем мире.

Риция отодвинулась от него. Он увидел ужас, который обуял ее.

— Ты, ты бредишь, любимый, — неуверенно сказала она.

Он согнулся и схватил ее за руки.

— Разве ты не помнишь Тома и твоих мальчиков?

— Кого?..

Кендрик ссутулился.

— Я не знаю. Я тоже забыл.

Она оперлась на него, и они сидели там, на высоте, обдуваемые ветром. Наверху парил ястреб.

— Последствия злых чар, конечно. О, сердце мое, жизнь моя, сбрось их! Помоги найти мне способ спасти нас. — Однако ее мольба казалась неестественной, хотя в ней говорил страх.

Кендрик выпрямился. Он положил руку на пику Вейланда, и ее сила влилась в него.

— Правда, заговор, — сказал он. Его голос набрал силу — Я не стану ждать в этой темноте, не стану переживать, когда она ослепит и оглушит тебя, дама моего сердца, — Они встретились взглядами и не могли отвести глаза. — Есть один путь к нашей свободе. И он проходит через врата смерти.

Она ждала, молчаливая и дрожащая.

— Что бы мы ни делали, нам придется умереть, Риция. Давай умрем по обычаям нашего народа.

— Я… нет… я не хочу… я…

— Ты видишь перед собой средство к освобождению. Она острая. Я — сильный, ты не почувствуешь боли.

Она обнажила свою грудь.

— Тогда быстрее, Кендрик, пока у меня есть силы не отступать.

Он вонзил свое оружие.

— Я люблю тебя, — сказал он. Она опустилась к его ногам. — Я иду за тобой, моя дорогая! — сказал он и выдернул сталь, упер пику о камень, навалился на нее всем телом и упал подле нее.

— Теперь мы свободны.

— Это было… как в ночном кошмаре, — сказала Броберг, как во сне.

Голос Скоби дрожал.

— Я думаю, это было необходимо сделать для нас обоих. — Он посмотрел прямо перед собой, и Сатурн ослепил его глаза своим светом. — В противном случае мы оставались бы… помешанными? Может быть, это неверное определение. Но ведь мы не были в реальном мире, правда?

— Так было бы проще, — невнятно сказала она.

— Мы никогда не думали, что нам придется умереть.

— Разве ты предпочла бы такую смерть?

Броберг била дрожь. Слабость на ее лице уступила место напряжению, такому же, что было написано на его лице.

— Ну нет, — сказала она тихо, но совершенно осознанно, — Хотя, конечно, ты был прав. Спасибо за твою храбрость.

— Ты всегда была такой сообразительной, Джин. Твое воображение моему и в подметки не годится. — Скоби махнул рукой, как будто хотел отмахнуться от дурных мыслей, — Хорошо, давай свяжемся с беднягой Марком и скажем ему. Но сначала… — Его слова потеряли проникновенность, которую он в них пытался вложить. — Сначала…

Ее рука в перчатке коснулась его руки.

— Что, Колин?

— Давай решим насчет батарейки Луи, — сказал он с трудом, все еще не отводя взгляда от огромной планеты в кольцах.

— Тебе решать, хотя мы можем и обсудить этот вопрос, если хочешь. Я не стану ей пользоваться ради еще нескольких часов. Не стану я и делить ее с тобой, потому что это только продлит нашу агонию. Однако я предлагаю, чтобы ты воспользовалась ею.

— Чтобы сидеть около твоего коченеющего тела? — ответила она. — Нет. Я даже не почувствую тепла в своих костях…

Она повернулась к нему так быстро, что чуть не свалилась с выступа. Он удержал ее.

— Тепло! — выкрикнула она пронзительно, как кричит ястреб в полете, — Колин, мы дотащим наши старые кости до дому!

— Для этого, — сказал Данциг, — я заберусь на кабину корабля. Это достаточно высоко, чтобы можно было смотреть через все горные хребты и пики. Тогда у меня будет вид всего горизонта.

— Хорошо, — проворчал Скоби. — Готовься, чтобы осмотреть местность по кругу. Это зависит от многих факторов, которые мы не можем предусмотреть. Маяк на самом деле может и не оказаться таким большим, как тот, который ты приготовил. И конечно, он может быть плохо заметным и недолговечным. И, возможно, он может быть слишком низким, чтобы ты заметил его на таком расстоянии. — Он откашлялся, — В этом случае — от судьбы не уйдешь. Но ведь мы все-таки, черт побери, пытались, что само по себе здорово.

Он приподнял батарейку — дар Гарциласо. Кусок крепкого провода со снятой изоляцией подсоединил к клеммам. Без регулятора блок будет излучать максимум своей энергии через короткую замкнутую цепь. Проволока уже накалилась.

— Ты уверен, что предпочитаешь, чтобы я этого не делала, Колин? — спросила Броберг, — Твои ребра…

Он криво улыбнулся.

— Тем не менее, я лучше, чем ты, предназначен природой для бросания, — сказал он, — Уж позволь мне это маленькое мужское высокомерие. Ведь тебя посетила эта светлая идея.

— Это было очевидно с самого начала, — сказала она. — Я думаю, было бы, если бы мы не были так поглощены своими мечтами.

— Гм-м-м-м, зачастую самые легкие ответы труднее всего найти. Кроме того, нам ведь нужно было еще подняться сюда, иначе этот трюк не сработает, а игра нам сильно помогла… Ты готов, Марк? Эй, ухнем!

Скоби бросил батарейку, как будто это был бейсбольный мяч — сильно и далеко через гравитационное поле Иапетуса. Вращаясь, его неизолированная проволока начертила волшебную паутину, которую было видно. Она приземлилась где-то за кромкой воронки, сзади ледника.

Замороженные газы стали испаряться, взвились вверх, быстро реконденсировались, прежде чем рассыпаться. Как будто белый гейзер поднимался вверх на фоне звезд.

— Я вижу! — завопил Данциг, — Я вижу ваш маяк, ноги в руки и я в пути! С веревкой и запасными батарейками и со всем барахлом!

Скоби мешком плюхнулся на лед и схватился за левый бок. Броберг встала на колени и склонилась над ним, как будто они вместе накладывали руки на эту боль. Неважно. Ему недолго осталось бороться с болью.

— Как ты думаешь, как высоко этот дым поднимается? — спросил Данциг уже спокойнее.

— Около ста метров, — ответила Броберг, взвесив расстояние.

— У, черт, эти перчатки мешают мне нажимать на калькулятор… Ну, если судить по тому, что я вижу между мной и вами, приблизительно десять или пятнадцать километров. Дайте мне час или чуть больше, чтобы добраться туда, и я определю ваше точное местонахождение. О'кей?

Броберг проверила счетчики.

— Да, лети. Мы выключим наши термостаты и будем сидеть тихо, чтобы снизить потребность кислорода. Мы замерзнем, но мы останемся живы.

— Я, может быть, управлюсь быстрее, — сказал Данциг. — Это только самые приблизительные расчеты. Хорошо, я бегу. Никаких разговоров до тех пор, пока мы не встретимся. Я не буду делать глупостей, но мне потребуется дыхание, чтобы развить скорость.

И издалека те, кто ждал его, услышали дыхание и тяжелую убыстряющуюся его поступь. Гейзер исчезал.

Они сидели, обнимая себя руками, и праздновали победу, которая была одержана ими. После продолжительного молчания мужчина сказал:

— Ну, я полагаю, это означает конец игре. Для всех.

— Ее обязательство нужно держать под строгим контролем, — ответила женщина, — Однако мне интересно, бросят ли они ее все сразу… с этого места.

— Если они будут должны это сделать, они это сделают.

— Да. Ведь мы-то сделали это, правда?

Они повернулись лицом к лицу под роем звезд и небом, в котором царил Сатурн. Ничто не смягчило солнечного света, который осветил их: ее — женщину средних лет, жену и мать, и его — обычного мужчину, разве вот только одинокого. Они больше никогда не будут играть в эту игру. Они просто не могут.

Недоуменное сочувствие было в ее улыбке.

— Дорогой друг, — начала она.

Он поднял руку, предупреждая ее, чтобы она не продолжала свою речь.

— Лучше мы не будем разговаривать, пока нет необходимости, — сказал он. — Это сохранит немного кислорода, и нам будет немного теплее. А не попробовать ли нам заснуть?

Ее глаза расширились и потемнели.

— Я не смогу, — призналась она, — Пока не пройдет некоторое время. А теперь я помечтаю.

Горький хлеб

I

Прошло семь лет с тех пор, как мы на Земле последний раз получили известия с «Уриэля», и я не думаю, что это произойдет когда-нибудь снова. Погибли ли они, или же победили, а может, они все еще несутся меж звездами в своей дикой погоне — команда этого корабля покинула нас навечно. И даже если они впоследствии и вернутся, то это будет только на короткий миг — словами или образами — для всего остального человечества, а для меня, возможно, улыбкой.

Эта улыбка тогда должна добраться сюда сначала в виде записи на борту корабля, потом — в виде кода, посланного лучами сквозь небо, через сенсор, и с помощью сферической антенны, похожей на паутину на моем доме в Хое. Я больше никогда не увижу космического пространства. Три года назад мое начальство приказало мне уйти в отставку. Не то чтобы я чувствовал себя несчастным. Отвесные рыжие и желтые скалы, зелень моря в солнечном свете или его свинцовые воды, когда небо — в облаках, пока оно не разверзнется ослепительной белизной молнии и не разразится громом; чайки, оседлавшие громкий, холодный ветер; болотный вереск и несколько кривых деревьев по холмам, где еще пасутся овцы; деревушка грубоватого, но доброго народа окни; мой кот, мои книги, мои воспоминания — все это хорошо. Эти вещи стоят того, чтобы частенько померзнуть и промокнуть и слегка почувствовать голод. Может быть, все это — к лучшему, потому что погода редко позволяет мне разглядывать ясные звезды.

Конечно, хотя я и несколько эксцентричен, но я скорее потрачу все свои сбережения на это место, чем стану членом церковной ложи высших космических чинов — ведь никто не станет трудиться, приезжая сюда, чтобы проверить мои записи. Если их найдут после того как я умру, они не повредят моим сыновьям и не испортят их карьеры. Меня всегда волновало только одно. Протекторат должен непременно позволять, да, ожидать от своих сотрудников высшего ранга определенную странность. Конечно мои бумаги сочтут подрывающими устои и напыщенными. Поэтому я каждый вечер кладу их в коробку под плиту, которую я расшатал, думая: а что, если когда-нибудь какой-то археолог прочтет их… и улыбнется?

Хотя об этом узнает только археолог, ему следует знать, что пишу я только для себя: чтобы вернуть назад годы и любовь, а сегодня — Дафну.

Когда она меня отыскала, я только что был назначен главой миссии помощи «Уриэлю». Чтобы ее организовать, я снял офис в Новом Иерусалиме на самом верхнем этаже Центра Армстронга — оттуда открывался вид на городские крыши и башни, через Симаррон: на Канзасские степи, покрытые бронзой пшеницы вдали. Тот день был трудным, жарким, безоблачным. Крест на самом высоком шпиле Верховного собора горел, как будто золото раскалилось добела, а часовые на посту над Оружейной палатой Капитолия блестели, как стрекозы. Хотя в помещении был кондиционер, я почти мог чувствовать атмосферу за окном, кипение или шипение среди равномерного гула автотранспорта.

Мой интерком возвестил:

— Миссис Асклунд, сэр!

Я от всего сердца чертыхнулся и отложил Воззвание, над которым я работал. Я совсем забыл, что как-то жена навигатора «Уриэля» добилась личной встречи со мной. Разве мне нечего было делать, когда и передохнуть-то было некогда, как только утешать обезумевших от горя женщин? Разговоры по эйдофону с женами двух других членов команды были нелегкими — но тогда они, по крайней мере, приняли волю Божью с христианским смирением и хотели только попросить передать записки или подарки мужчинам, с которыми они больше никогда в своей жизни не встретятся.

— Авель, напомни ей, что у меня есть только несколько минут на разговор, и пригласи ее войти, — приказал я.

И тогда через дверь вошла Дафна, и неожиданно все вокруг стало удивительно ярким.

Она была высокого роста. Форменное скромное темное платье не скрывало прекрасной фигуры. Юбка шуршала вокруг ее лодыжек шумом прибоя, когда она шла энергичной походкой. Ее лицо с зелеными глазами, носом с горбинкой и полными губами, обрамленное каштановыми кудрями, не было хорошеньким, оно было красивым. В нем я увидел не скорбь, а твердую решимость. Когда она остановилась перед моим столом, сложила руки и кивнула мне головой, ее приветствие не было вовсе кротким.

И все же голос ее был тихий и ласковый, и она говорила по-английски с небольшим акцентом.

— Капитан Синклер, я — Дафна Асклунд. Очень мило с вашей стороны, что вы согласились меня принять.

Мы оба знали, что я сделал это только потому, что она нажала на все кнопки. Тем не менее я смог выдавить из себя только:

— Пожалуйста, садитесь, сестра. Я бы сказал, что для меня это удовольствие, если бы не такой печальный повод. Чем могу быть вам полезен?

Она уселась и несколько секунд изучала мои редеющие на макушке седины, с почти дружелюбным вызовом чуть-чуть улыбнулась и ответила:

— Вы могли бы выслушать меня, сэр. То, что я предлагаю, не настолько нереально, как кажется с первого взгляда.

— Вся эта затея нереальная, — я откинулся на спинку стула и потянулся за своей трубкой. — Ну, я, конечно, вам сочувствую. И я тоже потрясен. Мэтью Кинг был моим однокашником в Академии, и впоследствии мы были близкими друзьями.

— Но ведь вы не были знакомы с Вольдемаром?

— С вашим мужем? Боюсь, что в действительности — нет. Корпус астронавтов достаточно невелик, и мы случайно могли оказаться вместе на конференции или на одном и том же повторном тренировочном курсе, но он достаточно велик для того, чтобы узнать друг друга как следует. Он производил… производит на меня хорошее впечатление, миссис Асклунд.

— Шкипер «Уриэля» — ваш друг, его навигатор — мой муж. Вы в состоянии представить разницу? — сказала она. Никакого намека на жалость к себе, просто констатация факта.

Я не уверен, почему именно тогда я позволил себе разоткровенничаться и сказал ей:

— В состоянии. У меня в прошлом году умерла жена.

Взгляд ее потеплел.

— Простите. Извините меня, капитан Синклер. Я слишком была погружена в собственные переживания…

Она выпрямилась.

— Ну, хотя Вэл всегда со мной. Он… они все находятся перед лицом лет, десятилетий… бесконечных испытаний. Ссылка, заключение в металлической раковине, несущейся со свистом среди звезд — возможно, в последнем сумасшествии, убийстве, ужасе, которые просто невозможно представить, пока не останется единственный живой среди мертвых костей…

А она даже не упомянула о таких вещах.

Я собрался с духом, чтобы сказать прямо:

— Мы сделаем для них все, что сможем. Это — моя работа, и вы простите меня, если мой долг оставляет мне так мало времени, чтобы уделять кому-то еще внимание, тут на Земле. Мне… мне сказали, что духовенство держало совет относительно жен, чтобы… Ну, словом… они ожидают, что скоро Пасторство разрешит… э-э-э… одобрит разводы многих брачных союзов, и дамы получат свободу, чтобы снова выйти замуж. Ваш священник разве еще не говорил с вами?

Она отплатила мне той же монетой.

— Нет. Я не христианка. Моя девичья фамилия — Гринбаум.

— Что?

— Должна признаться, что и иудейка из меня тоже не очень хорошая. Я годами не посещаю храма — это слишком повредило бы Вэлу в карьере, но я никак не могла заставить себя обратиться в другую веру. Но и он не хотел этого, — Она оставила очевидное невысказанным — судьба его зависела в основном от того, насколько он об этом распространялся. Изучая историю, я узнал, насколько выросла терпимость в мире после Армагеддона — конца света. Однако прошло не мало времени до тех пор, пока явный нехристианин, не говоря уже о неверующем, получил должность астронавта.

Происхождение Дафны Асклунд действительно помогло объяснить, почему ее муж оказался на борту «Уриэля». Начальство не то чтобы явно вело политику поручения своим уклоняющимся от веры подчиненным самые опасные задания, но у них была тенденция выбирать добровольцев, надеющихся на повышение в чине, несмотря на их невысокое социальное положение или скрытые личные обстоятельства. И тогда тенденция выбирать их среди квалифицированных претендентов из сочувствия или в тайной надежде, что они смогут быть более оригинальными и изобретательными, чем среднестатистические или же (мое личное мнение) все-таки по менее благородным мотивам. Мэт Кинг, например, будучи молодым и глупым, стал отцом внебрачного ребенка. Или я, командуя миссией освобождения, не принадлежал к Абсолютистской христианской церкви, а к сохранившейся Пресвитерианской церкви Шотландии, а мои предки до моего рождения были приверженцами Европейского повстанческого движения.

— Хорошо, — сказал я, — Руки мои были заняты трубкой и табаком.

— Давайте лучше ближе к делу. Что вам нужно от меня такого, чего нижние чины не смогли сделать для вас? И почему вы решили посетить меня лично, а не ограничиться письмом или телефонным звонком?

— Только вы можете сделать для меня то, за чем я пришла, — ответила она, — а для совершенно незнакомого человека вы этого делать не станете. Но я и не ожидаю, что вы скажете «да» с первого же раза.

«Ты считаешь само собой разумеющимся, что нам придется встретиться еще раз», — подумал я.

— Продолжайте.

Она собралась с духом.

— Позвольте мне сначала рассказать о себе. У меня неукоснительное североамериканское гражданство, что дает мне возможность, чтобы меня выслушали «шишки», до которых я смогу добраться, будучи человеком иной национальности… Но я родилась и выросла на Карибском море. Мой отец работал инженером на станции командования Океанских военных сил. Я росла, плавая, ныряя, ходила под парусами, в пешие походы, летала в Анды совершать восхождение на горы. Я до сих пор занимаюсь всем этим… вернее, занималась с Вэлом. Мой отец заставил меня поступить в университет в Мехико, где я получила диплом микробиотика. Впоследствии я была ассистентом Санчо Домингеса, да, я помогала ему усовершенствовать сбалансированные системы жизнеобеспечения космических кораблей. Именно так я и познакомилась с Вэлом. Он работал в команде, которая испытывала их и приходил в лабораторию на семинары. Потом мы поженились, мне пришлось возобновить свою работу, вы ведь знаете, как часто улетают астронавты, не только в космос, но и на Земле им приходилось часто переезжать, но доктор Домингес привлекал меня к работе внештатным консультантом, и я занималась некоторыми проблемами. Это было главной причиной, почему мы откладывали завести детей, черт бы побрал эту пользу, которую нужно приносить обществу.

Ругательство на устах женщины не казалось таким уж неуместным: особенно когда слезы заблестели на ее ресницах. Золотой ли крест светился слишком ярко, или просто она почувствовала, что теперь у них никогда не будет детей? Она моргнула, подняла голову и продолжала с вызовом:

— Странная жизнь, не так ли? Почти такая же, как жизнь женщины перед концом света, — она покраснела, хотя тон ее оставался резким. — За исключением их моральной распущенности, конечно. Но пожалуйста, поймите, меня, сэр, проверьте меня потом: несмотря на свой пол, я хорошая спортсменка, привыкла справляться с чрезвычайными ситуациями, у меня есть навыки в научных исследованиях, с которыми в основном придется столкнуться в вашей экспедиции… Капитан Синклер, я хочу лететь с вами.

Так случилось, что наш отдел пропаганды завершил официальный фильм по этой проблеме и в полдень должен был его демонстрировать мне и моим сотрудникам перед тем, как пустить его в прокат. Я пригласил Дафну с собой.

— Честно говоря, реакция жены может указать нам, какие изменения необходимо будет внести, — сказал я. И поколебавшись добавил: — Вы можете повременить с этим и посмотреть его дома, когда его будут показывать. Несомненно, они включили кадры о вашем муже.

— Разве я могу не хотеть увидеть их? — ответила она.

По пути в аудиторию я объяснил необходимость того, что события представлялись драматично. Отношения с духовенством не составляли большой проблемы. Церковь едва ли будет возражать против миссии милосердия. Не много каноников выразило опасения, что люди, которые всю жизнь проведут на борту корабля без капеллана, могут впасть во грех, бранить Бога да совершать грехи, противные природе. Но если мы позволим им голодать или погубим их, подобное непременно произойдет. И по правде говоря, искушение было возможно: покарать сатану, одержать победу святостью.

Что же касается храмовых начальников… Протектор собственной персоной одобрил наше предприятие. Он больше интересовался наукой, чем Энох IV, который был его предшественником, или Дэвид III в наши дни. Чтобы предотвратить катастрофу, мы можем предпринять далеко идущие исследования Галактики, такие, каких никто не мог ожидать поколениями. Мы могли даже обнаружить извечную мечту — Новый Эдем — планету, так похожую на девственную Землю, что возможна ее полная колонизация. Слухи, доходящие до меня, говорили о том, что некоторые из членов Совета относятся к этому с предубеждением. Если люди свободно начнут переезжать, какие ереси и какие беспутства и вольнодумие сможет это породить? Однако в настоящее время оппозиция не была слишком сильной.

Зрителями были те, кому мы могли доверять, во всяком случае, значительное меньшинство.

— Каждый мало-мальски интересный проект вызывает протест против того, чтобы средства тратились на космические исследования, а не на другое, — заметил я. — Вы не можете представить давление. Я и сам не представлял, пока не получил эту должность, хотя и служил в вооруженных силах. Журналисты не сообщают об основных дебатах. Но это не означает, что их не существует.

— Но если наши правители, — добавила она поспешно. — Если большая часть правительства одобряет то, что мы делаем, какое нам дело до толпы?

Я понял, что ей не чуждо сострадание к бедняжке Земле, если это никоим образом не угрожает ее мужу. И тогда ее гнев вырвался наружу, показывая ее полное неведение: (Неужели до них не доходит? Почему, ведь уже известно, что радиационное поражение доберется до каждой души, на которую попадет раздуваемая из кратера пыль, в том числе и на них, стоящих на коленях, благодарящих Бога).

Я пожал плечами.

— Протекторат един только теоретически. На практике он основывается в основном на заключении компромиссов, брокерских операций между нациями, расами, классами, вершит судьбами, не прибегая к силам армии.

— Судьбами? — она чуть не задохнулась, — Когда он поддерживает государственную церковь?

— Ох, погодите, сестра. Вы же образованны, вы знаете статьи законов. Абсолютистская христианская церковь является лишь советником для правительства, не больше. Членство в ней не может быть насильным. Поскольку это будет совершенно невозможно с политической точки зрения. Вспомните о собственном случае.

— Да-а-а. И все же вы уверены, что на практике означает приверженство к ней. И все, что церковь называет грехом, Протекторат делает незаконным, караемым строгими наказаниями.

Я посмотрел удивленно.

— А вы возражаете? Кроме убийств и воровства — разве вы хотите, чтобы молодые парни и девушки вступали во внебрачные связи? Чтобы ваш муж мог свободно совершать прелюбодеяния? Или же… простите… в его настоящих обстоятельствах… еще худший грех?

Ее ноздри раздувались.

— Он никогда этого не совершит!

— Ну вот, эта мысль привела вас в негодование. Разве это не доказывает, что вы разделяете те же моральные принципы?

— Верно, — вздохнула она, — Принципы, собранные из кусочков. Несомненно, они присущи мне, как любому человеку, независимо от национальности. Мне просто интересно, неужели Бог хочет, чтобы мы внедряли их в другие народы под дулом пистолета. Разве добродетельность не была более значима перед Армагеддоном, в тех частях света, где люди сами выбирали себе путь? Там, где они имели свои представления о правде и жили так, как считали нужным, это звучит тривиально, но когда женщины могут надевать то, что им хочется… о, это не так уж важно. Мы ведь тут, не так ли?

Я почувствовал облегчение. Мы были одни в коридоре, она говорила негромко и не касалась запретных тем. Но если бы какой-нибудь фанатик подслушал наш разговор, последовала бы неприятная сцена. Ее шансы участвовать в моей экспедиции упали бы до нуля. Я не был уверен, почему я так за это опасался, когда сам настаивал на том, что эта идея неосуществима.

Однако в аудитории было немного народу. Дафна села рядом со мной. Когда в помещении сделалось темно и показ начался, она схватила меня за руку и не отпускала.

Создатели использовали минимум показных эффектов там, где было необходимо занять чем-то пробелы. Они работали только с реальными событиями и фактами. Люди на работающих вместе кораблях «Абдиель», «Рафаэль», «Зефон» сделали прекрасные съемки до и после катастрофы. На «Уриэле» также работали кинокамеры, и позднее мы получили то, что они записывали. Нацеленные почти на случайные вещи, объективы были до жестокости честны. Нашим режиссерам нужно было сделать не больше, чем выбрать последовательность кадров да добавлять время от времени поясняющее повествование.

Я видел, слышал и чуть было не чувствовал вкус и запах этой истории, которая сейчас окружала меня.

Тысячи световых лет назад звезды толпились в темноте, сверкая драгоценными камнями, холодным льдом, они строились в незнакомые созвездия. Галактика и облака, которые пропускали их серебряное сияние, подверглись менее заметным глазу изменениям, за исключением того, что было далеко впереди, где с приближением корабля рос туман, пока он не заполнил небеса на целую четверть. Бело-синие языки пламени в середине туманности, которая вращалась в направлении своих краев, которые были похожи на кружева, сплетенные из распрямленных радуг.

Приборы высматривали и показывали то, что невозможно было увидеть невооруженным глазом. В середине этого волшебного хаоса вращались с сумасшедшей скоростью вокруг друг друга два солнца. Одно, вряд ли больше Земли, хотя более массивное, чем наше Солнце, не излучало собственного света, но отражало ярость умирания своей соседней звезды. Это невозможно было описать словами. И все же изображение — это привидение, математическая конструкция, а не реальность. Люди, которые смотрели прямо в лицо действительности, умрут до того, как поймут, что они ослеплены.

Голос за кадром:

Здесь несли вахту команды в течение нескольких лет, с тех пор как астрономы предсказали, что синий гигант вскоре должен был взорваться. Тут был единственный наш шанс наблюдать за образованием суперновой так близко. Кто мог бы сказать, что мы сможем узнать? Мы так мало можем предвидеть новых чудес по Божьей воле, что сами по себе исследовательские корабли без человека на борту были неприемлемы. Мы не могли их запрограммировать, поскольку не знали, что произойдет. Только человек способен предусмотреть все неожиданности и увидеть доселе невиданное.

А что относительно соседней планеты — нейтронной звезды, которая вращается по орбите почти рядом? Как это может быть возможно? Она должна последовать ее судьбе, а возможно, даже более жестокой. Но взрыв, такой как этот, должен бы отбросить обе планеты друг от друга, а не приблизить.

Мы предполагали, что тут должна быть и еще одна третья планета, также гигант, которая взорвалась когда-то раньше. Высвободившись, она вышла на такую орбиту, что второе небесное тело приблизилось ближе в направлении все еще издающей постоянное свечение первой. Трение от вырвавшихся газов помогло смягчить и сократить орбиту.

Наши исследователи искали эту третью планету. Ее останки не могли отлететь настолько уж далеко, говоря космическим языком. Но они должны светиться очень слабо или же вовсе быть темными, сжавшимися в шар, размером с планету. Мы их не обнаружили. Господь сделал Вселенную слишком большой, давайте отбросим нашу гордость.

Интонация стала холодной:

Теперь, когда последняя планета из этого трио взорвется, вся система распадется. Теряя огромные массы вещества суперновая должна по спирали отдалиться от нейтронной звезды, и наоборот, чтобы сохранить угловой момент. Но трение снова будет препятствовать этому. Процесс едва начался, когда прибыл «Уриэль», чтобы сменить «Зефон» в соответствии с планом трехмесячных вахт.

Некоторые люди ставят под вопрос смысл путешествий в течение многих световых лет на пределе квазискорости для такого короткого периода вахты. Но у нас нет выбора. Радиация вокруг образовавшейся недавно суперновой слишком интенсивная. Даже при суперприводе корабль не может избежать ее воздействия, и какой-то ее процент проникает через самые сильные защитные поля. И конечно, передвигаясь со скоростью, превышающей скорость света, команда не может осуществлять точных наблюдений. Большая доля их работы должна быть выполнена в нормальном состоянии, при обычных скоростях. Конечно, они могли развернуть магнитогидродинамические поля вокруг корпуса, держать под контролем облако плазмы и получить довольно эффективную защиту. Но никакая защита не может быть совершенной, за исключением Божьей. В виду возможной кумулятивной дозы, как правило, три месяца — это максимальное время, которое позволяет при вышеупомянутых условиях подвергаться радиации.

В случае с «Уриэлем» этот период стал намного протяженней.

На экране появились диаграммы и графики, чтобы объяснить это явление неспециалистам. Затем последовали кадры видов с наблюдательного мостика корабля, готовившегося к старту со станции, да, я даже мельком заметил офицера Людвига Таубе на борту «Абдиеля».

Видеокамеры всегда записывают прибытие, чтобы иметь информацию на случай несчастья. Она переместилась в направлении к Солнцу, откуда ожидалось прибытие смены. Те, кто ждал, не получили никакого сигнала, предупреждающего о приближении: какой же сигнал может перегнать скорость света? Но у них не было причин думать, что Кинг не вписывается в расписание, на несколько часов опережая или запаздывая. И в углу экрана, смотрите! В поле зрения появляется узкая тень корабля в рамках относительности. Она проплыла по экрану и исчезла из виду. Двигаясь следом, камера остановилась на месте и показала его крупным планом. Появились звезды, бегущие потоком, — «Уриэль» быстро несся мимо их полей. Те, которые попадали в камеру впереди корабля, блестели, их свет пульсировал при толчках корабля по мере его торможения. Послышались слова Таубе: «Что за дьявольщина! Ничего не понимаю!»

Последовали еще рисунки, и голос за кадром продолжал объяснять: …сохранение энергии. Корабль при использовании суперпривода обладает некой определенной скоростью — скоростью и направлением — по отношению к любому другому данному объекту во Вселенной, включая и его пункт назначения. Пересекая пространство с нулевой инерцией, он не изменяет эту скорость, не могут сделать этого и гравитационные ямы… как правило. Обычно мы пытаемся совместить так называемую присущую ему скорость со скоростью цели насколько это возможно, прежде чем начать независящую ни от каких других причин часть нашего путешествия. Вдобавок, мы будем должны сжечь столько топлива в конце путешествия, там, где его невозможно будет легко восполнить. Несмотря на то, что баки двигателей, работающих на топливе, могут вместить достаточно топлива для полета со скоростью пять тысяч километров в секунду дельта «v» — что значит общие перемены скорости, как повышение, так и понижение, вместе взятые, в процессе полета…

Старая песня. Я заметил неожиданно, каким теплым и сильным было прикосновение руки Дафны.

Снова появились кадры, переданные с кораблей. Появилось хмурое лицо Мэта Кинга, который отдавал рапорт главному командиру Колдуэлу на борту «Зефона»:

— Прошу прощения за превышение скорости. Я думал, что наш вектор хорошо просчитан.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся начальник. — Вы — в пределах допустимого, однако только в пределах, слава Богу! С такими неопределенными и изменяющимися параметрами вы справились неплохо.

Обратимся к событиям, которые произошли через несколько недель: Колдуэл перед судом присяжных на Земле в ходе расследования. Лицо его усталое и напряженное, тик искажает его рот, он хрипло говорит:

— Джентльмены, это моя вина. Я должен был взвесить возможность, что все произошло из-за неполадок на «Уриэле», которые достигли такого размаха, что катастрофа была неизбежна.

— Но ведь приборы не зарегистрировали ничего угрожающего в пути, не так ли? — спросил председательствующий офицер. Это был человек, который из-за боязни кары Божьей, изо всех сил старался быть справедливым. — Мы понимаем, какая сложная вещь — космический корабль. Самая маленькая неосторожность в обращении с ним может посеять семя страшной неожиданности.

— Господи, прости меня, — простонал Колдуэл в пространство, — Мне нужно было бы серьезно задуматься над этим и приказать им отправляться прямо домой.

— Отменяя таким образом научный проект навсегда, поскольку эта звездная система не будет больше находиться именно в том состоянии, в каком она была тогда, — заявил председатель. — Нет, адмирал, ваше решение было правильным. Заметьте, что Кинг не потребовал возвращения и его люди тоже. Наша задача — проследить, в чем проявил небрежность обслуживающий персонал, и обнаружить кто это сделал, — Пауза. — Пасторат определит ему наказание.

Голос за кадром:

Семь человек на борту «Уриэля»… Они поодиночке проходят перед нами. Капитан Мэтью Кинг — командир; лейтенант Вольдемар Асклунд, навигатор и первый его помощник; лейтенант Джесс Смит, главный инженер; лейтенант Блейз Поликард, второй инженер и смотритель за системами жизнеобеспечения. Вот и вся команда, которая необходима для нашего необычайного путешествия, и кроме всего прочего, каждый обладает навыками, чтобы оказать помощь ученым. Они — все члены Вооруженных сил, и естественно, находятся в прекрасной физической форме и прошли специальную подготовку для астронавтов. Николай Виссарионович Кузьмин по плану должен был изучать особенности ядерных реакций, когда они вырвутся из ядра взорвавшейся звезды, Иоханес Венизелос — динамику газа и излучений в туманности, Сигияма Кито — гравитационные волны в качестве изменения конфигурации. Мы видели их истории жизней, жен, родителей, детей…

Дафна же и я — из-за нее — видели только одного Вольдемара Асклунда, как будто других и не показывали.

Он высокий молодой человек, худой, светловолосый, узколицый, с раскосыми глазами, всегда готовый улыбнуться. Его седые волосы всегда кажутся слегка взъерошенными, рубашка расстегнута у горла и обнажает ленту ордена, которым он был награжден за участие в спасении «Микаэля». Его английский носил отклики порывов ветра, дующего на скалы в тех фьордах, где он был рожден. Он был ничем не выдающимся студентом, и его с трудом приняли в Вооруженные силы, но после этого его карьера пошла великолепно. Хотя он и не превратился в автомат, штурмующий космическое пространство. Он любит то, что осталось на Земле и теперь недоступно ему; он хорошо начитан и его пристрастие — комедии Аристофана, Шекспира, Холберга и Яарбро; он пишет картины, играет в шахматы и теннис, умеет готовить вкусный обед или смешать отличный коктейль (конечно, это не делает ему большой чести); он отличный хозяин и умеет развлекать своих гостей; жена оказывает на него некоторое влияние; он увлекается музыкой Бетховена и учился играть на фортепьяно; он также размышлял и цитировал старинные американские рукописи, такие как «Декларация Независимости» (хорошо), хотя он и опускал их толкование церковью (плохо); у него, кажется, неисчерпаемый запас шуток и острот, как для холостяцкой компании, так и для приличного общества. И чем больше я смотрел, тем больше он мне нравился. И… те кадры о нем и Дафне, которые создатели фильма смогли раскопать в разделе частной хроники газет или в семейном альбоме… лица, шалости, немногочисленные пожитки, которые превращали их постоянно сменяющиеся квартиры в уютный дом — какими счастливыми они делали друг друга!

Снова пошли кадры, относящиеся к космосу. Корабли образовали шлюз для прохода, люди прошли через него и весело обмениваются дружескими объятиями, капеллан на борту «Зефона» отслужил специальную службу для этих семи, которые должны провести недели, не общаясь с миром и не слыша святого слова. Но время летит. Капитаны и ученые совещаются. Все четыре космических корабля должны продвинуться в глубь границ туманности. Только «Уриэль» должен полететь дальше, чтобы провести первую серию запланированных экспериментов.

Маленькая флотилия кораблей направляется к своей цели. Трое из нее будут ждать там, осуществляя различные наблюдения, когда будут находиться в свободном полете в нормальном состоянии на значительном расстоянии от ядра — в четверть светового года — для того, чтобы их магнитногидравлические поля и защитные поля корпусов охраняли команды от радиации. По мере угасания и распада сейчас взорвавшееся солнце давало им не больше жара и рентгеновских лучей, чем они получили бы на орбите Венеры; взрыв лептонов уже миновал эту область, барионы и ионы еще не достигли ее, тонкий световой туман вокруг в основном возник из-за возбуждения межзвездного газа.

«Уриэль» покидает флотилию. Запись кинохроники включает кадры Асклунда за работой. Он считывает ряд цифр, потом коротко улыбается, его голову венчает ореол звезд, он кивает и кричит:

«Пока, всего хорошего!»

Ногти Дафны впились в мою руку до крови. Я не пошевелился.

Потом идет короткий эпизод полета в суперприводном полете. «Уриэль» перемещается все ближе и ближе к аду перед тем, как возвратиться к нормальному состоянию, все виднее, все незащищеннее. Из защитных форсунок вырывается облако плазмы, которое плывет над покровом из защитных полей вокруг корпуса корабля, окутывая его как слабо сверкающий кокон. Это защитит его не только от урагана заряженных частиц, но и от смертельно опасных фотонов… от большинства. Как только доза за бортом приблизится к безопасному уровню, корабль полетит быстрее света.

Эти события должны быть показаны в воссозданном виде. Никакие внешние объективы не могли бы так близко подсмотреть работу человека на фоне блеска туманности. Никакой луч, несущий информацию, никакой приемник так близко не мог пронзить дикое электричество вокруг. То, что мы видели, — это просто вид в стиле импрессионистов, огромный корабль вдруг начинает вращаться, сокращаться в размерах, пока не исчезает из виду, а потом пропадает в огне. Затем, глазами ангелов, мы видим огромный шар, раскаленный до белизны и все еще разрушающийся, не слишком выгоревший и сжатый, но все еще сияющий, который за какие-то секунды пересекает их орбиту. И мы видим пятно, которое представляет собой «Уриэль». И это пятно ввергается туда.

На переднем плане стрелки, резко застывшие на приборах, цифры на экранах, так быстро сменяющие друг друга, что за ними невозможно проследить, отчаянное стрекотанье принтеров; потом — люди, за чьей решительностью прячется ужас.

Голос за кадром:

Без предупреждения энергия упала. Инженеры Смит и Поликард едва смогли наскрести несколько «эрго», чтобы поддерживать защитные поля от радиации. Ничего не осталось для полета в суперприводе ни для энергетического прыжка. Разрушение магнитодинамического поля значило бы смерть за какое-то мгновение. Ничего не оставалось делать, как заняться работой — найти причину неисправности и осуществить ремонт — пока «Уриэль», беспомощный, менял направление и его притягивало, как комету, гравитацией двух солнц, которые вместе были тяжелее самого Солнца.

Орбита была установлена заранее, чтобы вращаться на безопасном расстоянии от горячего приятеля, несколько ближе к его холодному товарищу. Никто не ожидал, что эта орбита настолько увеличится, что почти коснется прилегающей к солнцу планеты. Но это произошло.

За точкой потянулась алая полоса, которая отмечала ее путь через космическое пространство. Поначалу на экране все шло в ускоренном темпе. «Уриэль» имел большое отклонение в сторону двойной звезды, чья масса усиливала его все сильнее. Тем не менее кораблю потребовалось несколько дней, чтобы достичь апастрона.

Позднее, пошли замедленные съемки. Поскольку вблизи скорость возрастала, возрастала и возрастала с головокружительной быстротой сверх той, которая могла бы возникнуть при простом притяжении предмета предметом. «Уриэль» уже вращается вокруг нейтронной звезды как раз напротив бывшей суперновой, заходя в ее тень, что и спасает людей, поскольку радиация так увеличивается, что проникает через защитные экраны в таком количестве, что звенят все сигналы тревоги. Ускорение поднимается за пределы полумиллиона «g», пять тысяч километров в секунду за одну секунду. Таким образом корабль отправляется в космическое пространство через мерцание квантов, слишком быстро для их повторного облучения от взрыва звезды, которое могло принести ему смерть. Ускорение снова спадает, но к этому времени «Уриэль» уже следует со скоростью света, стараясь ее обогнать.

Голос за кадром:

Тела, настолько массивные, как эти два, вращаясь с такой скоростью, образуют силы, в соответствии с теорией отностительности, которая действует как что-то вроде отрицательной гравитации. Именно туда-то и попали несчастные люди. Они не чувствовали никакого торможения, никакого давления, они все время находились в невесомости и не выходили из этого состояния в диапазоне действия зоны «приливов». Но их собственная скорость превысила в пятьдесят раз ту, из которой они могли бы вырваться посредством прыжка до того, как не кончится горючее. Они попались в ловушку той скорости, которую они набрали.

Мне нужно было описать все, что мы видели, фотографии, взятые на борт, отвагу одиноких людей, которые усиленно трудились, страдали, молились, терпели, не ожидая спасения и, возможно, не желая его. Но я не мог.

Я просто опишу некоторые сцены в конце фильма, которые я смотрел с Дафной, она плакала, пока я ее обнимал. Сломанная энергоустановка была починена. Медикаменты против радиации производили свой эффект. Внешняя оболочка корабля стала холодной снова, из воздуха исчезли пыль и пот, генераторы псевдогравитации снова стали обеспечивать стабильное притяжение, защитные поля отталкивали прочь межзвездные газы невидимой ударной волной так, чтобы лучи больше не могли достигать человеческих тел, и наступила оглушительная тишина.

В благоговейном страхе все семеро стояли на обзорном мостике. Расстояния сжались, массы разбухли, время расширилось. Доплеровский сдвиг коснулся почти всех звезд впереди и вверху, хотя некоторые все еще тускло сияли. Аберрация обратила остальные в одно серхъестественное созвездие, обнимающее необъятную ночь.

И именно под его светом капитан Кинг поставил своих людей на колени в молитве благодарности Богу. «Небеса объявляют победу Бога, и небесный свод показывает творенье его рук… Потому что я считаю твоим, небо, работу, которую делают мои руки, луну и звезды, которые ты предопределил. Что такое человек, мысль которого есть ты, и что такое сын человеческий, которого ты посетил?»

Но Асклунд стоял в вертикальном положении, смотря вперед, как будто в лицо врагу.

После этого они возобновили станции, включили суперпривод, автоматические оптические компенсаторы создавали иллюзию, что они снова находятся в знакомой вселенной, они повернули, чтобы встретиться со своими товарищами.

Голос за кадром:

В условиях межзвездного полета внутренняя радиация не проявляет себя. С надлежащими предосторожностями команды с других кораблей швартовались к «Уриэлю», выражали сочувствие и забирали записи с посланиями, чтобы отвезти домой.

Некоторые послания были сумбурны, некоторые — высокопарны, некоторые — слезливы. Асклунд улыбался почти сухо в камеру, хотя в его словах сквозила нежность:

— Дафна, дорогая, ты помнишь ту старую-престарую балладу, переведенную мною для тебя, о мертвом рыцаре, который возвращается к своей возлюбленной? Ты помнишь, что он говорил ей?

Каждый раз, когда ты плачешь,
Каждый раз, когда печальна,
Я в гробу своем от боли
Истекаю кровью тайно…

Каждый раз, когда смеешься,
Каждый раз, когда поешь ты,
То в гробу моем от счастья
Расцветают жизни розы…

Пожалуйста, сделай мне этот подарок. Живи. Дай мне знать и порадоваться, что ты счастлива. Потому, что я — тоже живой, не забудь об этом. Это не гроб. Мы можем прожить жизнь с пользой, если нам помогут. Если ты сможешь помочь, Дафна, тем, что ты не будешь скорбеть, а просто жить…

Там было еще что-то.

Голос за кадром:

«Уриэль» оставался в пути в то время как команда старалась полностью оправиться от своего тяжкого испытания. А тем временем Корпус астронавтов обсуждает, что лучше всего можно для них сделать. План готов, спасательная миссия работает в полную силу.

Дафна с трудом справилась с рыданиями и прошептала мне в ухо:

— Синклер! Я полечу тоже!

Но до тех пор пока она не вернулась с тренировок, я не узнал даже частично, как она проложила себе дорогу. Рекомендаций, которые ей удалось выманить у меня, было явно недостаточно, несмотря на то, как яростно я их отстаивал.

Член правления Джарвис:

— Чепуха! Зачем беспокоиться и тратить деньги на обучение новичка для единственного полета, когда у нас есть профессионалы? Да еще женщину? Черт побери, ведь ей же понадобится отдельная уборная!

Секретарь Вардо:

— Ну да, Вооруженным силам не будет вреда от того, чтобы совершить хорошо освещаемый в прессе акт сочувствия. Но разве милосердно позволить им встретиться на пару недель в переполненном салоне корабля, не снимая скафандров?

Пастор Бенсон:

— Во-первых, пристойность. По крайней мере женщине одной будет чрезвычайно трудно путешествовать и работать среди мужчин в тесном общении, не сделав явным того, что следует скрывать. Во-вторых, мораль. Она ничего не сможет поделать с тем, что станет причиной вожделения. О, конечно же, я понимаю, что ничего непристойного не случится. Однако мысли будут отвлекаться от божественного, от концентрации на постоянных обязанностях, что, возможно, в этом окружении повлечет за собой опасность. Третье, и самое основное: — разве не может неожиданный и отвлекающий внимание ее вид — вид привлекательной женщины, возникшей на короткое время среди мужчин, которые приговорены всю жизнь остаться холостяками (и не только ее муж, но и все семеро, молодые и полные жизни), не может ли это ослабить их решимость принять волю Божью? Разве не могут воспоминания начать преследовать их, пока в конце концов они не перестанут верить в Его милосердие и не попадутся в когти дьявола?

Я был ошеломлен, когда пришло положительное решение. Но я был слишком занят, чтобы уделять много времени Дафне и выслушивать ее планы. И она сразу же была отправлена на базу на Луне на два месяца интенсивных тренировок, а за это время моя нагрузка удвоилась. Команду не соберешь с бухты-барахты, не затолкаешь в корабль и не умчишься в космические просторы. Подумать только, что произошло с «Уриэлем», а ведь все считали, что все точно выверено. Операция, которую возглавлял я, вмещала еще больше неизведанного.

Может быть ты, археолог, удивишься почему. В вашей ультрасложной астронавтике (если Бог еще не прикроет технологические цивилизации, чтобы мы не делали своим идолом материальный прогресс) ничего не может быть проще, чем послать оба корабля в суперприводной полет параллельно друг другу и передать груз? Ну, возможно, вы будете знать, как утихомирить такие скорости и сделать так, чтобы их жертвы спокойно воссоединились с человеческой расой.

Но мы… Хорошо, что на «Уриэле» уже есть системы рециркуляции воды и воздуха. Однако они не совсем адекватны. Никто не предполагал, что их придется использовать в течение полувека. Они станут разрушаться, отравляющие органические вещества будут накапливаться, если мы не установим вспомогательных элементов и не переоборудуем эти системы. А ведь мы не можем просто их вставить в старую систему. Нам нужно будет произвести значительные изменения в конструкции. Точно так же запас продовольствия на корабле рассчитан на шесть месяцев. Мы установим блоки закрытой экологии, которые будут производить продукты питания независимо и, конечно же, в некотором избытке. Но ведь и это не сгрузишь просто на борт. Они должны органично вписаться в остальное оборудование корабля. Вот единственный пример нашего планирования всего необходимого — принимая во внимание требования санитарных условий, мы оставили команде достаточных размеров помещение для кладовки.

И пока мы работали, мы должны были выработать необходимые средства защиты для того, чтобы никакое значительное количество атомов с «Уриэля» не проникло на борт нашего корабля. Всего несколько нанограммов погубят нас в тот момент, когда мы вернемся в нормальное состояние, а они все будут продолжать движение в этой внутренней скорости, подобной скорости света. Взрыва не будет, поскольку масса не слишком большая — до милиграммов или больше. Но из конца в конец по корпусу нашего корабля промчится фатальная волна радиации.

Очевидно, «Уриэль» никогда не сможет избавиться от этого состояния. Он всегда будет мчаться с такой квазискоростью, которая превосходит скорость света — современное воплощение той жуткой древней легенды — «Летучий Голландец». (Что могла сделать его команда, чтобы заслужить это проклятие?) И даже если мы изобретем средства понизить эту скорость, ей сначала придется достичь нормального состояния (а почему бы и нет?) и тогда то, что мы доставим им на борт, — запасы и оборудование — тут же подвергнутся аннигиляции в коротком взрыве, который может соперничать с образованием новой звезды.

К счастью, топливо не составляло проблем. Требования жизнеподдержания скромны, а для того чтобы поддерживать движущееся с такой скоростью тело в движении — еще меньше. Баки, наполненные нами, прослужат гораздо дольше, чем запас жизненной энергии, который остался в телах людей.

Вы можете мне не верить в вашем гипотетическом веке универсальной информированности, но глупцы действительно спрашивали, почему «Уриэль» не может вернуться, когда его суперпривод уже отремонтирован, и еще раз подвергнуться обратному воздействию этой двойной звезды. Очевидно, для них рассказ не вызвал никаких ассоциаций, когда объяснялось, что скорость — это в той же степени направление, что и движение. И наверняка, Асклунд рассчитал, что при скорости, с которой эти два объекта движутся прочь друг от друга, они уже тогда не могли придать попавшему меж ними объекту ничего близкого к той скорости, которую они дали ему раньше.

Менее сумасшедшим было предложение найти кораблю безопасную одинокую и остывшую нейтронную звезду, подлететь достаточно близко к ее поверхности и воспользоваться действием гравитации в качестве тормоза, повторяя этот процесс до тех пор, пока внутреннее ускорение не достигнет приемлемых цифр. Это сработало бы, но на борту корабля остались бы одни трупы в конце этого предприятия. Трудность в том, что каждая известная нам подобная звезда окружена большим количеством газа, который либо остался с момента ее смертельной агонии или же был привлечен из межзвездного пространства позднее, хотя и в слишком большом объеме. Торможение непременно будет происходить с небольшой скоростью, особенно в начале. За то время, которое потребуется для этого процесса, по мере прохождения корабля, возникнет еще большая синхротронная радиация. Ее вызовут его же защитные поля, через которые она и сможет проникнуть. Эта радиация будет больше той, какую смогли бы выдержать живые организмы.

Да, уточнение таких характеристик или же использование еще более экзотических гипотетических предположений смогут вызвать обратную реакцию этого процесса. Однако не было опубликовано сведений о том, что «Уриэль» последние месяцы испытывал нехватку продовольствия — летел на минимально возможном рационе, и до того как его запасы истощатся, было необходимо изыскать возможность их пополнения. Конечно, поиски предопределены. Только вспомните о размерах космического пространства, и можно сделать выводы о возможностях. И тогда подумайте о том, какое настроение было у тех людей, искавших выход из своего трудного положения.

Дальнейшие поиски бесцельны. Оборудование для выживания, которое мы дадим нашим товарищам, имеет совершенно другое внутреннее ускорение, почти равное тремстам тысячам километров в секунду: это самое лучшее, чего можно достичь при теперешнем уровне знаний и воображения.

К чему эти мои попытки пробраться сквозь дебри элементарной физики? Разве я не хочу вспомнить о том, как ко мне вернулась Дафна?

Она была очень против двухнедельного отпуска, который был предоставлен моей команде перед взлетом. Они же на грани голодной смерти на том корабле. Я сказал, что этот обычай просто жизненно необходим. Мы не должны отправляться в космос усталыми, напряженными, не отдохнувшими в кругу любящих нас людей. Ведь мы будем на той грани, которая разделяет Кинга и Колдуэла тысячами световых лет от их дома. Пусть она не боится.

— Да, мне говорили, — сказала она. — Простите за нетерпение.

— Ваш долг службы — развлечься как можно лучше, — я погрозил ей пальцем, — Нельзя ли спросить, куда вы поедете?

— Ну, — сказала она, — мои родители умерли, у меня нет близких, мне бы хотелось попрощаться с Землей. Луна была великолепной, но пустынной. У Вооруженных сил нет никакого курорта на дикой природе?

— Да, — ответил я и передумал навещать своих сыновей.

Осень рано наступила в Гранд Тетонсе. Кроме обслуживающего персонала мы были одни. Днем мы ходили по его тропам, катались на каноэ по его озерам, штурмовали его ледники, ловили последнее солнечное тепло и сидели, любуясь на птиц, зверей, деревья и просторы. Вечером мы набрасывались на ужин, удивляясь, как часто мы шутили и смеялись; после этого мы отдыхали у каменного камина в темноте, которую горящие сосновые поленья делали хрупкой своими отблесками, и вели более серьезные разговоры, обменивались воспоминаниями, мыслями, и… поначалу застенчиво… мечтами.

Я опишу всего один только день, вскоре после того, как мы приехали. Мы ушли утром на прогулку к скале. Тропинка вилась через лес, где листья сверкали в кристальном солнечном свете, алые — кленовые, золотые — березовые, красновато-желтые — осиновые. Меж их тонкими стволами мы могли видеть, как возвышались горы, спускаясь в долину, где журчал ручеек, и как на противоположной стороне горный хребет снова поднимался в фиолетовую чистоту своей белизной. Небо было похоже на сапфир. Воздух холодил наши ноздри, и когда мы его выдыхали, он клубился облачками, подслащенный слабыми ароматами земли, сырости и жизни. Иногда ворона кричала «кар-р-р!» или белка яркой молнией влетала в дупло и стрекотала на нас; дважды стая гусей пролетала над головами, их крики неслись вниз, и только наши шаги раздавались в священном спокойствии.

Мы остановились, чтобы немножко отдохнуть. Земля под нами была мягкой. Дафна сидела, обхватив колени, смотря вдаль, щеки ее горели от нашего восхождения. От нее волной повеяло на меня теплом. Ее волосы, выбившиеся из под ленты, рассыпались по ее плечам и блестели как шелк.

Она сказала наконец тихо, как будто про себя:

— Вэл много говорил об этом месте. Мы все время собирались поехать сюда вместе. Но всегда что-то нас заставляло откладывать поездку. Мы действительно не понимали, что мы — не вечны. Потому что кажется, что мы больше сюда никогда не приедем.

— Приедете, — пообещал я.

— Я… не смогу. Я ведь временно работающая, а не член Вооруженных сил.

— Я могу привезти с собой гостей.

Она повернула голову и грустно улыбнулась.

— Спасибо, Алекс. Вы слишком добры ко мне. Но нет. Я видела, сколько это стоит, а у меня нет таких денег.

— Ой ли? — я был удивлен, потому что читал досье, которое представила кадровая служба. — Я думал, ваши родители оставили вам немалое состояние.

— Оставили. Хотя все ушло на подкуп.

— Что?

Она хихикнула.

— Бедный впечатлительный Алекс! Разве никто вам не сказал? Ну конечно, это не явная взятка. Я сообщила Пасторату, что, если он не одобрит мое назначение в вашу команду и не надавит на кого следует, через свои светские каналы, я подарю все свое наследство церкви. Я дала недвусмысленный намек на то, что в противном случае я сделаю вклад в синагогу. Они судили-рядили, но в конце концов… — она пожала плечами. — Я избавлю вас от списка своих других грехов — шантажа, запугиваний, блефа и лжи.

— Эх, барышня, барышня, — прошептал я, — разве для тебя так много значит бросить на него взгляд через стекло шлема?

— Да.

Я набрался храбрости и сказал:

— Он же сам просил забыть его.

Она снова посмотрела на горные вершины.

— Не думаю, что смогу. «В богатстве и в нужде, в радости и в печали, в здоровье и в болезни, пока мы живы…» Ее руки, которые ощупывали землю, наткнулись и схватились за сухую упавшую ветку.

— Я… я думаю, что я больше… однолюбка… чем он.

Когда ветка сломалась, треск был такой громкий, что я вздрогнул.

— Но ведь он действительно любит меня!

Мы заметили оленя и как зачарованные смотрели на него.

— Он тоже любит Землю, — закончила она, — и он никогда ее больше не увидит. Разве я не должна привезти ему это прикосновение… эти воспоминания, если у меня есть такая возможность?

Чтобы принести ему еще большую боль? Разве ты Не подумала, как эгоистично ты поступаешь? Я с трудом прикусил себе язык и сгорбился, ужаснувшись. Какая польза от ругани ее сумасбродства? Тут я виноват сам. Мне нужно было с самого начала наложить на все это вето. А теперь мы оба повязаны. Она была точно предназначена для критической роли. Совершенно правильно начальство не позволяло мне заменить ее дублером, только при крайней необходимости по медицинским показаниям. Но этого она мне никогда бы не простила.

Поскольку… Ну хорошо, молчи, дай ей попрощаться. А потом…

— Вы находите эти места красивыми, не так ли? — задал я риторический вопрос.

Она кивнула.

— Я их никогда не забуду, — сказала она невнятно.

— Не стоит прикладывать столько усилий, чтобы их запомнить, — сказал я ей. — Когда мы вернемся на Землю, — мое сердце забилось часто, — мы сможем приехать сюда. Если, конечно, мы оба будем свободны. Деньги — ерунда. Я получаю хорошую зарплату, и мне не о ком теперь заботиться.

— Ох, Алекс!

На мгновенье я заметил у нее слезы. Через другое мгновенье она обняла меня, и спрятала лицо на моем плече. Потом она отпрянула от меня и крикнула:

— Пошли, лентяи! — И мы снова пошли по тропинке.

Мы встретились за Марсом, где «Уриэль» в последнее время летал по предварительно рассчитанному точному кругу. Зная его расположение и квазискорость этих людей, попавших в ссылку, мои приборы, автоматы и я сам подвели осторожно «Габриэль» ближе. Когда два противоположно заряженных поля, простирающиеся на несколько километров вокруг каждого корпуса, начали перемешиваться, я заметил какие-то нереальные колебания, проходящие через Млечный Путь. По мере нашего приближения друг к другу, наши цели стали более стабильными. Попав в одну фазу, оптический экран показал нам приближающийся корабль не так уж далеко, он был таким же реальным среди звезд, как и мы… или нереальным, в этих условиях аннигиляции вещества, которые мы с ним разделяли.

— Достигли синхронизма, — пробормотал я в интерком, и откинулся в свое кресло пилота.

Процесс был медленным, мучительным, опасным из-за короткого диапазона, в котором было возможно взаимное обнаружение внутри своих полей, мы все же обладали некоторой инерцией относительно друг друга если не по отношению к космическому пространству, и столкновение привело бы к гибели обоих кораблей. Я унюхал запах пота, который катился по мне, услышал собственное дыхание и почувствовал сильное биение пульса, ощутил, что некоторые части моего тела затекли и болели, что дало мне понять, что мое тело не было уже молодым.

— Как они там? — зазвенел голос Дафны, — Можно мне посмотреть?

Я решил, что еще не был готов к разным излияниям, и подключил телевизионные приемники прямо к цепи визуального компенсатора. Жужжание возбужденных разговоров моих людей смутно донеслось до меня. Их было пятеро, кроме меня, отличные ребята, которые относились к ней с неуклюжим донкихотством, пока мы тренировались. И наконец мы оторвались от земной орбиты. Но никто из них ничем особенным не выделялся.

— Держите станцию, — приказал я. — Я попробую вступить в контакт. — Я тут же увидел собственную промашку, — Я выхожу на связь, — поправился я. Ведь не должны же они там умереть или сойти с ума! Мои пальцы забарабанили по панели управления. — «Габриэль», «Уриэлю» ответьте.

— «Уриэль» «Габриэлю».

Экран вспыхнул цветом. С него смотрел Мэт Кинг.

Его глаза и щеки запали глубоко, и он говорил хриплым шепотом, но он был опрятен, коротко подстрижен, одет в накрахмаленную рубашку. Мои худшие опасения тут же испарились.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — он с трудом криво улыбнулся. — Шкипер этой миссии, это Александр Синклер, ты, старый мошенник? Какой приятный сюрприз!

— Как там остальные? — рявкнул я.

— В основном здоровы, слава Богу. Слабы, но работоспособны, и мы уже отвыкли чувствовать голод за последние шесть месяцев. В моральном смысле, ну, не так уж плохо. Мы надеемся, что вы привезли стейки и шампанское! Когда вы полагаете попасть к нам на борт?

— Нам необходимо отдохнуть, и я хочу закончить полную проверку всех систем… Скажем, через двадцать четыре часа. Простите, что не могу быстрее. Да, нельзя ли позвать в твою каюту Вальдемара Асклунда?

— Почему же, конечно, если хочешь.

— Сообщите на капитанский мостик, — сказал я по интеркому. Не нужно было уточнять кому.

Она пришла как раз в тот момент, когда появилось истощенное лицо Асклунда. Минуту или две они ошеломленно молчали. Я не мог покинуть своего поста, пока меня не сменит мой первый офицер, Роберт, но я сердито смотрел на оптические экраны. В одном из них прекратилось сияние, на мое счастье, солнце показалось сморщенным и холодным, на другом — глубоким синим светом сияла Земля, самая прекрасная из звезд, и она почему-то казалась гораздо дальше остальных; на оставшихся экранах блестели незнакомые созвездия и бесконечность меж ними.

Наконец я услышал, как Асклунд выдохнул:

— Дафна, почему?

— Чтобы быть с тобой, — она заплакала.

— Но мы даже не сможем прикоснуться друг к другу? Я… мы же собираемся улететь, как только… О, моя дорогая, я трудился над посланием тебе неделями, а теперь… у меня нет слов…

Я услышал, что и он тоже зарыдал.

Наконец она сказала:

— Ты понимаешь, я буду занята. Я отвечаю за основные элементы оборудования для получения цикла питания на вашем корабле. Но ты сможешь помогать мне, и… Капитан Синклер пообещал, что у нас будет возможность… каюта, где мы сможем быть вместе, или частная линия связи… чтобы только поговорить.

Мы не стали пользоваться трубой для перехода. Множество молекул воздуха, диффундирующих с «Уриэля» в «Габриэль» нанесут нам такой же непоправимый вред. Вместо этого мы поддерживали корабли как можно дальше друг от друга, насколько позволяла синхронность, и летали через космическое пространство в скафандрах, которые мы не снимали в период нашего сближения. Это дьявольски нам мешало. Не говоря уже о том, что мы становились неуклюжими. Пальцы в перчатках, совершенно нечувствительны, поэтому приходилось работать специальными манипуляторами. Разговаривали через переговорные устройства — и это тоже такой же нюанс. Но с этим ничего невозможно было поделать, и, конечно, мы четко проинструктировали наших товарищей с другого корабля о необходимых требованиях, и они скоро стали квалифицированными помощниками. Возвращаясь на свой корабль, чтобы поесть и выспаться, мы на некоторое время задерживались в шлюзе и много часов вращались и вихлялись, пока инфракрасный луч не сжигал всех атомов, которые могли прилипнуть к нашим скафандрам, почти сжигая нас заживо.

Вот такими были очевидные физические неудобства.

Но они не заставляли нас страстно желать все закончить и улететь. Нет, именно так говорили все действия команды «Уриэля». Они со спартанским терпением не сводили с нас глаз и бережно брали в руки письма, рисунки, пленки, сувениры, которые мы им привезли.

Я припоминаю один из многих разговоров, которые мы вели с Кингом. Мы были свободны от дежурства, сидели в своих каютах и пользовались чрезвычайным каналом. Это обычное явление на корабле, когда капитаны должны принять твердое решение. Мы разрешили Дафне и ее мужу встречаться в этих каютах в определенный час суток.

Кинг налил виски из бутылки — моего неловкого подарка, поднял тумблер и произнес тост.

— За нас, любимых, — ответил я ему в тон.

Он, конечно же, не показывай виду — ведь после того, как мы привезли достаточные запасы питания на корабль, он начал набирать вес и теперь выглядел лучше, чем когда бы то ни было, — но он позволил себе выпить немного лишнего.

— Или, как сказал бы мой навигатор: скоаль! — добавил он.

Я промочил слегка горло.

Мое не слишком хорошее настроение слегка улучшилось. Что тут вокруг меня?

Комната три метра на два, выкрашенный в серую краску металл, койка, рундук, стул, стол, справочная литература, Библия, стопка любимых книг и считывающее устройство для них, маленькая музыкальная библиотека и плейер, губная гармошка, из которой я время от времени извлекаю звуки, трубки и табак, фотографии Мэг, которая умерла и сыновей, которые выросли — это и звездное небо снаружи.

Но я мог ходить по тем планетам, включая и планету под названием Земля.

— У тебя произношение хромает, Мэтью, — я попытался засмеяться.

— Откуда ты знаешь? — негодующе спросил он. Его слова заглушал вентилятор.

— Ну, это Дафна Асклунд меня научила. Я тоже неправильно говорил, а теперь научился произносить близко к истине, — Я сделал еще один глоток, гораздо быстрее, чем намеревался.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Как ей удалось тебя заставить взять ее с собой?

— Что? Почему я взял? Я же объяснил тебе. Да и она сама тебе рассказывала. Она нашла способ увидеться на короткое время со своим мужем, пока… до тех пор, пока вы не вернетесь в Солнечную систему… и следовательно, она на деле может разделить с ним эту беду. У меня не хватило мужества отказать ей.

Его изображение покачало головой из стороны в сторону на экране с помехами.

— Не увиливай от моего вопроса, Алекс. И не твоя это была инициатива, совершенно ясно, а ее. И никто даже с… трезвой головой не смог бы пробиться туда, куда она смогла. Я знаю, как все делается, точно так же как и ты. Я могу приблизительно подсчитать, сколько барьеров ей пришлось преодолеть, сколько влиятельных людей ей пришлось повидать и очаровать. Такие люди не совершают подобных поступков из чувства сентиментальности, поступков, которые могут только принести мужчине боль. Тогда почему же?

— Кто знает, что движет человеческой душой? — набросился я на него в свою очередь. — Ты свою душу понимаешь? Я — нет. А как Асклунд это воспринимает?

— Как он тебе? Я хотел бы узнать твое мнение со стороны, Алекс, чтобы проверить собственное впечатление. Ведь нам придется провести остаток жизни вместе, мне лучше иметь о нем справедливое суждение.

Мне не нужно было времени для размышлений, поскольку я неоднократно этим занимался в те несчетные бессонные часы ночных вахт.

— Сперва он чуть было не сошел с орбиты, я бы сказал. Но оказалось, что он быстро оправился от шока. Я видел его немного, ты ведь знаешь, и в большинстве случаев на людях, в работе. Он спокойный, квалифицированный, скорее скрытный, я думаю. Они оба скрытные.

— Он носит маску. — Вокруг рта Кинга залегли глубокие морщины, — Я наблюдал за ним: он держит себя под неусыпным контролем.

— Разве это не ужасно?

— Нет. Полагаю, что нет. Мои остальные члены команды… она также доставляет им беспокойство, не такое сильное, но все-таки беспокойство.

— Психологические волнения предвиделись и допускаются. И кто она для них? Неуклюжий скафандр, точно такой же, как и у всех с «Габриэля». Лицо за стеклом шлема, голос из переговорного устройства, только что женский. Но ведь в ходе истории мужчины, служившие в войсках или находящиеся в монастырях, видели гораздо больше женщин и не ввергались в непреодолимый соблазн.

— Солдаты вернутся домой, монахи держат клятву, которую они давали. А мы — ни то и ни другое. Блейз — астронавт, уже признался, что влюбился в нее. Я и сам… — Кинг сделал глоток и криво улыбнулся. — О, мы справимся со своими эмоциями, со своей болью. Но говоря по правде, я рад, что это все скоро кончится. Пожалуйста, не позволяй ей присутствовать при нашей следующей встрече.

Мы некоторое время не находили, что сказать.

— Вы уже решили, куда полетите сначала, — выпалил я.

Мы привезли массу рекомендаций разных ученых, но до сих пор команде «Уриэля» не удавалось выкроить времени, чтобы ознакомиться с ними. Кинг упомянул, как месяцами в своей погоне за спасительной звездой они обсуждали всевозможные воображаемые способы и идеи. А что еще им оставалось?

Да и что еще они смогут делать в течение всех этих оставшихся лет, как не изучать Галактику и время от времени доносить до нас легенды о своих открытиях? Радиокапсула, выпущенная через заряженное внутренней энергией поле, сможет заменить встречу с ними. Хотя мы не осмелимся принять никакой физической записи, мы сможем сделать копии.

Но мы можем только спрашивать и советовать, а не приказывать. Они — неприкосновенны.

— Сногсшибательный круиз, — ответил он. — К туманности Ориона. Ты знаешь, сколько неразгаданных загадок там… мы хотим увидеть, как рождаются новые солнца. А тогда, когда мы будем достаточно уверенными в своем корабле и в нас самих, — тогда… прыжок. Прямо в центр Галактики.

Я вовсе не был удивлен. Однако…

— Уже?

Потому что это будет путешествие, длящееся долгие годы, и мнения разделяются, действительно ли за просторами облаков пыли, которая закрывает все от наших приборов, сердце Млечного Пути. Это ад из радиации… или же…

— Старейшие? — прочитал он мою мысль.

Конечно же, мы не единственные, кто путешествует меж звезд. Бог щедр в этом отношении. Далеко за этими границами спиральной арки, едва начав неумело изучать то, что лежит за родными берегами, по сравнению с цивилизациями, которые не обременены первородным грехом, не обеспокоены дьяволом или мириадами безумных поступков, мы, возможно, кажемся пещерными людьми на плоту. Половина наших астрономов полагает, что в середине Вселенной — пусто, солнца располагаются близко друг к другу, но они стары и слабы, там наиболее вероятны домашные очаги существ, чьи исторические записи уходят в даль многих миллионов лет…

…и которые, возможно, могут знать, как избавить «Уриэль» от наказания.

— А что нам терять? — спросил Кинг.

В ту же самую каюту пришла Дафна, когда наша миссия подходила к концу.

Когда я услышал, как она стучит в дверь, я вскочил со стула, где грыз вычисления нашего обратного полета, ударился коленом о стол и от боли выругался, обозвав себя неуклюжим старым олухом. Вслух я сказал:

— Войдите!

Она вошла гордо и достойно, и я позабыл о боли.

— Капитан вызывал меня, — обратилась она официально. Ее глаза были зелеными, как живые моря Земли.

— Да. Пожалуйста, прикройте дверь. Садитесь.

Я жестом указал ей на стул. Когда она проходила мимо и задела меня, я заново почувствовал ее тепло после стольких дней в скафандрах в массе людей или на одинокой койке. Когда она уселась, взгляд ее блуждал и был далек от того, чтобы ответить на мой. Поэтому я взгромоздился на угол своего стола, болтал ногой, не достающей до пола, и размышлял уголком своего мозга, не делает ли меня это несколько моложе.

Чувствовала ли она, несмотря ни на что, страх за маской на лице. Я посмотрел внимательней. Она моргнула, глубоко вздохнула, а потом откинулась на спинку стула и улыбнулась.

— Все, что я сделала, работает без помех, — произнесла она. — И мои товарищи признались, что они довольны.

Я кивнул, стараясь справиться с пересохшим горлом.

— Что мне делать дальше? — спросила она, не удивляясь и не отталкивая меня, а просто помогая мне высказаться.

— Вы, — попытался я снова, — вы находитесь в неудобном положении, барышня. Я ничего не могу поделать, но вижу… Ну, завтра в дневную вахту мы пойдем на «Уриэль», чтобы… нельзя это назвать торжеством… просто речь или… эээ…

Она сказала (как мило с ее стороны!):

— Вы хотите спросить, нет ли у нас с Вэлом никакой последней просьбы, не так ли Алекс?

— Я видел, как ваша перчатка искала его.

Она положила руку на мою, которой я держался за край стола. Разве женская рука не красивее в два раза на узловатой волосатой лапе мужчины?

— Если бы мы могли остаться наедине в каюте Мэтью Кинга или еще где-нибудь некоторое время, мы были бы очень благодарны.

— Вы же знаете, что сможете, — я слегка задохнулся, — Почему я позвал вас сюда… я и сам не знаю. Я подумал, что это будет тяжелое прощание. И он, Вэл, он верит, что вы устроите после этого свою жизнь. И я тоже хочу, чтобы вы знали, что у вас есть тут друг, который позаботится о вас, Дафна. Я могу вам чем-то помочь?

— О, Алекс, — Она неожиданно поцеловала меня и расплакалась.

Наконец я заснул.

…Должно быть, мы все сошли с ума, оставив «Габриэль» на такое долгое время без присмотра, полностью на автоматике. Хотя никто бы не мог выдержать такой длинной прощальной церемонии. Но справедливость этого требовала, и все вместе мы смотрели через стекла шлемов на наших товарищей, с которыми мы работали, и жали им руки, прощаясь, желали им попутного ветра до самой смерти или же до того, как на них снизойдет чудо.

Пока мы добирались до корабля, я старался держаться поближе к Дафне. Она была почти тенью, сиянием среди звезд и молчания вокруг. Я не слышал ничего, кроме шума в своих наушниках и глухих ударов собственного сердца. За завтраком некоторые из нас были шумны, а некоторые впали в уныние, по ее же виду нельзя было ничего понять, сейчас никто не разговаривал. Чувствовали ли мы вину за то, что скоро вновь увидим синеву, облака, дождь, листья на ветру? Я сам, разве я совершал подлость, смея на что-то надеяться?

Единственная грубая реальность, которую я мог себе вообразить, предупреждала меня о том, что она может выйти замуж повторно, а если и выйдет, то исключительно, чтобы не оставаться одной, и потому, что так удобней. Ну что ж, я не могу надеяться на большее.

Мои ботинки стукнулись о корпус «Уриэля».

Мы завернули в шлюз. За внутренней заслонкой ждали Мэтью Кинг, Джесс Смит, Блейз Поликард, Николай Кузьмин, Иоханес Венизелос, Сигияма Кито, Вольдемар Асклунд. Больше не в грубых рабочих комбинезонах, и уже не голодающие, и не ждущие прибытия людей, они стояли в праздничной форме, как на параде, и я видел, что эти храбрые, скромные люди не знали, как утешить нас.

— Добро пожаловать, — сказал Кинг. Идя по коридору, он обнял меня за талию. Через полсекунды мне стало стыдно, что я был шокирован этим. Перед ним были годы без женщин, а я был его старым другом, который не может дышать с ним одним воздухом, а через несколько часов улетит навсегда. Следующее, что я заметил, это то, что хотя Дафна и Асклунд шли бок о бок, они не обнялись, как сделали это, когда первый раз она зашла на борт корабля. Их лица были точно так же закрыты, как и ее шлем.

Что она говорила ему в уединении, которое мы им дали?

Хотя мы, четырнадцать человек были в кают-компании, где могли кое-как двигаться, мы быстро заняли места за столом. В качестве предварительной подготовки команда «Уриэля» расставила бокалы и последнюю бутылку шампанского. Они выпьют за нас всех, а мы, направляясь домой, будем молиться за них.

Кинг встал, постучал ногтем о бокал и сказал:

— Миссис Асклунд и джентльмены, мы не можем сосчитать или отплатить вам за то, что вы для нас сделали. Я не только говорю о вашей помощи, которая позволит нам выжить, — это входит в традиции Вооруженных сил, — сколько о вашей силе духа, вашем благородстве…

Я, встав, чтобы ответить, сказал:

— Братья, простите, что я буду несколько драматичен. От ваших жен, детей, родителей, ваших родственников и ближайших благожелателей на Земле мы привезли то, что они нам дали. Но и назад мы привезем что-то для каждого, что будет очень индивидуальным, что даст им почувствовать вас рядом…

Мы все старались оставаться спокойными, но даже я с трудом заметил, как Асклунды извинились и вышли.

«…мы никогда не забудем, человечество никогда не забудет…» — я произносил эти слова, когда они снова пришли рука об руку. Она была без скафандра и шла с высоко поднятой головой, с распущенными рыжеватыми волосами.

Я, капитан космического корабля и, следовательно привык владеть собой в любой ситуации. Я попросил людей за столом прекратить суматоху. Мэтью Кинг пришел мне на помощь…

— Иезавель — воровская шлюха, иудейская блудница…

Какую боль наносили ей ругательства… им… когда «Уриэль» вернулся первый и последний раз, чтобы дать отчет о чудесах? Что за свободу обрели они, что могло их разлучить, если смерть не могла? И какую внутреннюю победу, готовность отдать друг другу непозволительную любовь должны он и она одержать, когда, наконец, она на виду у нас всех поцеловала своего мужа прямо в губы?

Алексей Черкасов. «Тёмные воды»:

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

И снова спросил я: Господи, что будет с небом, Солнцем, Луною и звёздами? И когда снимет он первую печать, падут звёзды с небес от края до края. А когда снимет вторую печать, сокроется Луна, и не будет в ней света. А когда снимет третью печать, угаснет свет Солнца, и не станет света на земле. А когда снимет четвёртую печать, уничтожатся небеса, и будет воздух неустроенный… А когда снимет пятую печать, разверзнется земля и откроются все места судные по всей земле. А когда снимет шестую печать, исчезнет половина моря. Когда же снимет седьмую печать, откроется ад…

Бумажная книга: Первый том, Второй том. Скидка 10% по промокоду APPLE

Электронная книга

Дороги любви

«Любовь земная… любовь небесная»

I

За десять лет по их летосчислению до сегодняшнего дня, мы увидели, как это существо прошло через наш транспортер в наш корабль и умерло. Сегодня мы стоим в ожидании над его миром, и пока мы ждали, мы вспоминали.

Космический корабль «Быстрокрылый» был предназначен для Главы созвездия, именем которого он был назван. Он не сможет — не прибудет туда, спустя многие годы, равные человеческой жизни, через которые он уже пролетел со скоростью больше, чем половина скорости света, в то время как Арвель сделал шестьсот двенадцать оборотов вокруг орбиты Сарнира. Настолько велика Вселенная. Он, конечно был одним из наших кораблей, которые находились дальше всего, и Реро-и-я сочли честью, когда мы подписали контракт на службу на этом корабле.

Не то чтобы мы ожидали увидеть нечто особенное. Скорее, было наоборот. До тех пор, пока космический корабль не достигнет своей цели он просто-напросто спокойно и терпеливо путешествует. Замена в команде — на редкость нечастая процедура. Вы и ваша супружеская половина отправляетесь на перевалочную станцию в Ирджелане. Пара, которую вы должны заменить возвращается и информирует вас об условиях на борту. Это иногда занимает много времени и, как правило, делается непринужденно, за жаровней с копчеными листьями в каюте старшего. (Однако вы видите Арвель, светящийся зеленым светом среди звезд над этим испуганным лицом ее внешней луны, и чувствуете, в чем состоит ваш долг.) Вскоре вы двое машете на прощанье щупальцами и направляетесь к соответствующему отправочному блоку.

Энергетическая вспышка, которая сканирует и расщепляет ваши тела атом за атомом, совершенно не чувствуется, все происходит настолько быстро, со скоростью модулированного тахионического луча, который затем движется через световые годы. В конце концов, частицы, которые составляют ваше тело, перестраиваются в новые атомы, и вот вы здесь на следующие девяносто шесть дней.

Вы осуществляете слежение за приборами, а возможно и незначительный ремонт, записываете научные наблюдения и, может быть, программируете новые; вы можете привести в действие двигатель, чтобы осуществить корректировку курса, хотя это довольно редко случается, только тогда, когда целевое светило достаточно удалено; ни одна подобная процедура не требует особых усилий. Ваша основная работа — справляться с непредвиденными обстоятельствами. Иногда летящий транзитом корабль может воспользоваться вашим кораблем, как перевалочным пунктом, для пары или компании, которые летят в отдаленные миры, чтобы осуществить перелет за один прыжок. Тогда они останавливаются у вас немного погостить. Такое случалось с «Быстрокрылым», поскольку он находился у самой отдаленной границы и направлялся вперед в неизвестность.

Реро-и-я радовались одиночеству. Наша обычная работа была опасной. Мы были пилотом и главным инженером на многих исследовательских кораблях в нескольких различных планетных системах, что означало обслуживание команды корабля после посадки. Волей-неволей мы стали парой ксенологов-самоучек. Это, в свою очередь, вовлекло нас в работу Звездного института снова на Арвеле, его довольно беспорядочный образ жизни, так же как и оценка его данных. Мы не смогли бы сослаться на семейные дела, когда мы хотели остаться дома, поскольку наши оба ребенка были уже почти взрослыми. Но больше детей мы и не хотели; младенец заставил бы нас осесть на Земле. А нам так нравилось то, чем мы занимались в космосе.

Таким образом, мы были рады одиночеству, где можно было поразмышлять, почитать, посмотреть классические хореодрамы, записанные на пленку, действительно познакомиться с определенной музыкой и ароматами, проводить вместе досуг и заниматься любовью. И так все шло в течение тридцати семи дней.

А когда просвистел сигнал тревоги, предупреждающие панели вспыхнули, мы поспешили к приемной камере. Пока мы плыли в невесомости я почувствовал как сильно бьются оба моих сердца. Тела Реро-и-мое трудились, чтобы охладить нас от жара нашего возбуждения; мы висели в тумане, и наши запахи были пьянящие, мы взялись за руки и хотели, чтобы наша плоть могла воссоединиться. Зачем кому-то понадобилось нас разыскивать? Посыльный, который поведает о катастрофе?

Он материализовался, и мы поняли, что катастрофа нас не касается — она касается его.

Наш изначальный шок при его появлении смешался с болью, которая заставила нас резко отпрянуть, задыхаясь. Струя атмосферы с его корабля прошла вместе с ним. Я узнал смертельную кислотность кислорода. К счастью, его не было больше, чем наши обновители воздуха могли очистить в спешном порядке. Тем временем он умирал в агонии, пытаясь дышать хлором.

Мы вернулись, чтобы позаботиться о его плавающем в невесомости трупом. Тишина лилась из невидимой темноты через металл вокруг нас, как будто унося наше приподнятое настроение. Мы долго смотрели на него — тогда мы еще не были уверены, что он был мужского пола — поскольку человеческие половые органы также особенны, как и человеческая психика. Он пах солью и чем-то кислым, запахов было немного, и все они были простые. Нам было интересно, происходит ли это из-за того, что он был мертв. (Конечно, нет.) После того как мы осторожно и почтительно открыли его перепачканную верхнюю одежду и сняли то, что было внутри, мы провели некоторое время, пытаясь увидеть, к какому типу красоты мог бы он относиться. Он был гротескно похож на нас и в то же время не похож совершенно: тоже двуногий, больше, чем Реро, меньше, чем я, с пятью пальцами на руке и ни одна часть тела по-настоящему не походила на наши. Самая впечатляющая, пожалуй, была кожа. За исключением мест, покрытых волосами и нескольких шрамов в некоторых местах, эта кожа была гладкой, желтовато-белой, лишенной клеток для перемены цвета и дыхальцев. Мне было интересно, как этот народ самовыражается, как проявляет свои самые глубокие чувства друг к другу. (Я и до сих пор не пойму.) Самыми сверхъестественными мне показались глаза. Их у него было два, так же как и у нас, но в этих таинственных закрытых органах зрения без ресниц слепота блестела белым вокруг синего… синего.

Наконец Реро прошептала:

— Еще одна раса разумных существ. Первая, встреченная нами, которая, как и мы, делает изыскания. Самая первая. А этот один из них вынужден был пройти через наш корабль без защиты и умер. Как могло такое случиться?

Я смотрел и касался пальцами этого тела как можно нежнее. Его аура быстро исчезала. О да, я понимаю, что это всего-навсего инфракрасное излучение, я не принадлежу к верящим в воскресение. Тем не менее, это затухание излучения после смерти как знак конечного «прощай».

— Истощение может быть нормальным состоянием для определенных видов, а общество может совершенно не заботиться о чистоте линий, — сказал я своим самым сухим тоном. — Но я сомневаюсь и в том и в другом и подозреваю, что здесь произошел ужасный несчастный случай, вытекающий как следствие из предыдущего несчастья.

Тем временем я мысленно повторял старинное прощанье: Господи, прими еще одну душу, Господи, защити ее теплом души своей, и насыть ее молоком, пока то, чем был ты, не станет свободным.

Реро присоединилась ко мне в размышлениях, которые оказались в основном правильными. Поскольку правда так никогда и не стала общеизвестной на Арвеле, как это и должно было бы быть, позвольте мне коротко рассказать об этом.

«Южный Крест» был также одним из самых старых кораблей дальнего следования в его мире. Он точно так же направлялся к самой яркой звезде в созвездии, именем которого он был назван, точно так же, как хотели этого и мы, люди называют эту звезду альфой Креста. Как и мы, они использовали преобразователи материи для смены дежурств в космосе. Этому кораблю случилось пролетать мимо сгоревшего черного карлика, поэтому они сменили его программу и привели его на орбиту планеты для научных исследований. Четверо мужчин отправились их осуществлять. Непредвиденные факторы, в основном огромное магнитное поле объекта, вывело из строя их металлический двигатель и их трансмиттер. Двое из них погибли, пытаясь произвести устранение неполадок. Те, которые остались в живых, умирали от голода, когда наконец им удалось собрать примитивный преобразователь. Не зная его констант с точностью, они варьировали его настройку, пока не поймали сигнал от принимающей станции. Когда им это удалось, Давид Рейерсон в порыве ринулся через него. Так уж получилось, что он настроился не на человеческую волну, а на борт нашего «Быстрокрылого».

Скоро я предупредил Реро:

— Мы должны ответить, и быстро, прежде чем кто-либо на другом конце переключится на иной код и мы потеряем контакт.

— Да, — согласилась она. Ее аура горела от нетерпения, хотя в то же время ее прикосновение отдавали последние почести умершему. — К рассвету, и что за чудо! Целая раса, на такой же ступени развития, что и наша, но обладающая определенными знаниями, которых нет у нас, — вся транспортная сеть подключена к нашей. — О неизвестный друг, радуйся своей судьбе!

— Я надену скафандр и возьму с собой останки, — сказал я. — Это должно показать наши добрые намерения.

— Что? — Ее запахи, облачко пара, клетки, меняющие цвет, ставшие черными, выражали ужас. Она схватила мою руку так крепко, что когти впились в нее, — Один? Воах, нет!

Я притянул ее к себе.

— Реро, жизнь моя, для меня нож острый расставаться с тобой, не зная… не останешься ли ты моей вдовой. Но все же один из нас должен остаться, чтобы обслуживать корабль и привести домой известия, если другой не вернется. Я думаю, что женское проворство не много значит, если корпус там похоже несколько больше, чем этот, а мужская сила может пригодиться.

Она недолго сопротивлялась, потому что наделе у нее больше здравого смысла, чем у меня. Только я должен был сказать об этом первым. Мы даже не прекратили заниматься любовью. Но я никогда не видел такого чистого красного цвета, чем тот, что был в ее взгляде, когда мы обнялись.

Итак, я, защищенный от ядовитых веществ, вошел в трансмиттер и возник на борту «Южного Креста» с телом Давида Рейерсона на руках. Его товарищ Теранги Макларен принял его с благоговением. После этого Реро-и-я помогли ему отрегулировать настройку на станцию, управляемую его расой, и он шагнул через пропасть, неся смерть и победу.

Последовала дюжина лет — десять земных — когда все узнали об этом, и комиссии от двух народов встретились в нейтральном месте, когда были посланы новые представители на обе планеты, которые вернулись домой в недоумении, а ученые тем временем совместно собирали достаточно данных, чтобы понять, насколько они невежественны. Моя жена и я тоже были вовлечены в эти попытки не только из-за того, что мы осуществили первый контакт совершенно случайно, а потому что наш предыдущий опыт с софонтами давал нам большое преимущество. Будьте уверены, они были все примитивными, а вот теперь Арвель имел дело с цивилизацией, которая расщепила атом, перестроила ген, и поселила колонии по всему межзвездному пространству. Здесь мы тоже, однако, были прекрасно оборудованы, она — для того, чтобы найти общий язык со своими собратьями-пилотами, я — с такими же, как сам, инженерами.

Соответственно и земляне, для которых число десять особенное, решили отметить десятилетие с церемониями и пригласили представителей Арвеля, и было естественно, что поехали Реро-и-я.

Кроме символической, мы могли бы принести и практическую пользу. Пока наши два племени едва ли имели что-то общее, кроме как попытки в области техники. Все время тратилось на какие-то соглашения. Вероятней всего, хотя и не обязательно, если мы сможем соединить наши сети преобразователей материи, тогда каждый из нас сможет пересечь пространство вдвое большее, в два раза больше получить прибыли и мест для проживания…

Ну не совсем так. В этом отношении Арвель получит несколько меньше, поскольку в Сарнирианской системе происходит до смешного необычное перераспределение химических элементов. Планеты, где под воздействием фотосинтеза высвобождается хлор, более редкие, чем те, где высвобождается кислород, не говоря уж о дополнительных требованиях. (Мой названый брат — путешественник Давид Рейерсон имел в костях кальций вместо кремния…) Многие представители наших семейных кланов и племен ревниво относятся к этому, требуют компенсации за эти различия. В то время как на Земле… ну, именно об этом я и хочу рассказать, если смогу. Определенно обе стороны преследовали мысли: Насколько им можно доверять? Они управляют энергией, которая может разнести мир на куски.

Под предлогом присутствия на безобидной официальной церемонии Реро-и-я хотели поговорить лично и неофициально с влиятельными представителями человеческой расы, и помочь тем самым заложить почву для переговоров, которые могли бы закончиться подписанием союза. Таков был наш план, когда мы с нетерпением согласились поехать туда.

Но после того как мы пробыли некоторое время на Земле, мы горели от разочарования. И таким образом, случилось так, что мы стояли на террасе, ожидая, когда нас проводят на секретную встречу.

Бывшая крепость, такая старая, что страшно делается, модернизированная позднее и расширенная настолько, что в ней размещались все властители планеты. Этот комплекс, называемый Цитаделью, возвышался во всем своем великолепии среди гор, которые носили название Альпы. С парапета мы смотрели вниз на крутые склоны и скалы, которые спускались в долину. За ней снова высились вершины, водопад блестел наподобие вынутого из ножен кинжала, белизна с синеватыми тенями покрывала, как одеяло, острые вершины, каменные глыбы отливали зеленью. Это — холодная планета, где вода часто замерзает так, что приобретает удивительный вид. Солнце стояло высоко на бледно-сером небе, время было к полудню, солнечный диск казался несколько больше, чем у Сарнира над Арвелем, но его свет был более приглушенным. Не только это давало меньше ультрафиолета, просто его поглощал воздух. И все-таки Реро-и-я научились видеть красоту в мягком сиянии с оттенком золотого, в тысяче сияющих бледных тонов в этом сверхъестественном пейзаже.

— У меня возникло желание… — Ветер глухо шумел, заглушая голос Реро.

Она замолчала, поскольку ей было не нужно договаривать свою мысль. Через прозрачный герметический костюм ее щупальца, обрамлявшие лицо, и язык кожи говорили, как ей хотелось бы вдохнуть, понюхать, выпить, попробовать на вкус, прочувствовать, вобрать в себя весь этот пейзаж. Конечно, это невозможно, поскольку сначала ей пришлось бы воспользоваться ингибитором боли, потом ощутить всего один момент телесного оргазма, прежде чем кислород убьет ее. Бедный Давид Рейерсон, если бы он знал, что его ожидает, он мог бы по крайней мере, умирая, осмотреться вокруг, а не кончать жизнь в недоумении.

Я взял ее за руку, перчатка в перчатке. Мое желание было таким же сильным, как и у нее, только обращено оно было к ней. Она поняла это, и игриво направила ко мне свой половой орган… но ее вид говорил скорее о томлении, чем о подтрунивании надо мной… Представьте себя и свою подругу: все время вы проводите в специальных скафандрах, позволяющих вам адаптироваться в среде вне Арвеля, что означает, что большую часть времени вы чем-то разделены друг от друга!

— Как ты думаешь, Тамара Рейерсон будет присутствовать? — спросил я, больше для разговора, чем из любопытства.

— Кто? — Ах да, вдова Давида Рейерсона, — сказала Реро.

Мы встречались с ней всего однажды, на приветственной церемонии, где присутствовал: Теранги Макларен. Это было в начале нашего визита, и нам не представилось случая поговорить ни с ней, ни с ним. Предзнаменование — потому что, когда еще у нас будет возможность полностью соединить наши мысли совершенно искренне с кем-либо?

— Я думаю, вряд ли, — моя жена помолчала, — Хотя теперь, когда ты упомянул об этом, мы должны попытаться отыскать ее позднее. Что значит для нее то, что она стала вдовой? Это может дать нам ключ ко всей психологии этих существ.

— Я сомневаюсь, на единственном образце-то? — ответил я, — Однако…м-м-м… один образец лучше, чем ничего. Возможно, Винцент Индиго сможет это устроить.

Невысокий человек, одетый в светлую одежду появился в дверях.

— Легок на поминках.

Я воспользовался этой поговоркой в фигуральном смысле. Наш назначенный Цитаделью гид, связь с этим миром, устроитель и доверенный слуга, неутомимо исполнял свои обязанности. Правда, вскоре у нас возникло такое чувство, что мы будто на пожаре неслись из одного места в другое, от одного лица к другому, от одного события к другому, не имея и свободной секунды, чтобы освоиться со всем этим. Но когда мы пожаловались ему…

— Добрый день, сэр Воах, леди Реро, — сказал он, отсалютовав, — Простите, что зедржался. Мы хотим отправить вас отсюда тайно, поэтому нельзя, чтобы видели, как вы отъезжаете. Офицер охраны производил осмотр местности, и мне пришлось ждать, когда он закончит.

Наши горловые связки не были в состоянии издавать подобный вид звуков четко, но мини-компьютер пропускал наши слова через импульсный повторитель. Я был восхищен этим прибором. Несмотря на то, что у нас больше опыта общения с инопланетянами, мы, арвеланцы, ничего подобного не придумали для этих целей. Со своей стороны представители человеческого рода из группы изучения проявляли неуемный интерес к технологии некоторых наших конструкций. Чего только не смогут сделать наши два народа, конечно, если захотят!

— Значит, в том же порядке, на остров Тайвань? — спросил я. г Винцент Индиго кивнул.

— Да, Макларены ждут вас. Там будет темно, и дом большой, с хорошей посадочной площадкой. Мы сможем высадить вас и потом подобрать так, чтобы нас никто не заметил. Пойдемте, нам лучше тут не тратить времени зря.

Когда мы пошли по мощенной камнем дорожке, я не переставал удивляться. Этот мир был полон загадок, тайн, ничуть не меньше, чем душа его народа. — Как долго мы можем там находиться? Вы не сказали нам точно.

— Нет, потому что это зависит от того, какие приготовления будут необходимы. Задумано свести вас вместе для непринужденного разговора — чтобы вокруг не было никаких официальных лиц, никаких представителей деловых кругов, никаких журналистов. И это должно оставаться в секрете, или же весь проект будет испорчен с самого начала, правильно? То, что вам непременно после этого будут задавать вопросы, и это осложнит все дело, не важно насколько они будут правильно заданы. Воах, друг мой, вам не удастся избежать участи знаменитости.

Если хотите прочувствовать нашу проблему, внимательно подумайте над этими несколькими предложениями. Я с трудом могу перевести ключевые слова, вы заметите, какие архаизмы и иностранные термины приходится мне заимствовать в поисках приблизительных эквивалентов.

Официальные лица: Не родители, не старейшины племен, не докладчики, призывающие к союзу, и не их помощники — нет, а агенты той огромной бестелесной организации, называемой «правительство», которая считает, что имеет право лишать жизни того, кто противостоит желаниям его большинства.

Представители деловых кругов: Без санкции родства, обычаев или же крайней необходимости определенные люди все-таки бросаются в разные аферы.

Журналисты: Профессиональные собиратели и распространители новостей, которые не имеют никакого отношения к их деятельности, за исключением тех, которые возлагаются на них правительством, а разве подобные ограничения на странны сами по себе?

Знаменитости: Чтобы упомянутое выше не создало у вас впечатления, что земляне — отвратительный народ, позвольте мне сказать, что у них есть удивительная способность отдавать восхищение, уважение, да и нечто вроде любви личностям, с которыми они персонально никогда не были знакомы и с которыми они даже не имеют родства.

Я уже не говорю о том, что Индиго адресовался ко мне одному, не обращая внимания на Реро. Это может быть просто особенностью их языка, поскольку с ним разговаривал именно я.

— Двадцать четыре часа кажутся приемлемыми, — сказал он мне, — период обращения планеты, чуть дольше чем на Арвеле. — Протектор завтра будет говорить очень важную речь, видите ли, которая отвлечет внимание всех от вас.

— Неужели? — сказала Реро. — Разве мы не присоединимся к вам, следя за… вашим главой правительства?

— Как пожелаете. — Индиго пожал плечами совсем по-арвелански, — Однако мне говорили, что речь будет касаться наших внутренних дел — стабилизации валюты, этнических волнений, революционных настроений в определенных колониальных мирах — и как мы должны справиться со всем этим. Ничего, что было бы важным для вас, смею полагать.

— Я не знаю, что я смею полагать, — выпалила она и замолчала.

То, что мы слышали, было на грани абсурда, но уловить смысл было почти невозможно, как невозможно вспомнить мотив, который нам снится. Сможем ли мы достичь когда-нибудь понимания этих созданий, которым мы осмелились довериться?

Индиго повел нас вниз по лестнице, вырубленной в скале на нижнем уровне, где находился открытый ангар. Несмотря на гораздо меньший вес здесь, я был рад концу нашей прогулки. Блок циркуляции воды у меня на спине казался очень тяжелым. Люди, которые прилетали на Арвель, имели преимущества над нами в этом отношении, поскольку им требовалось меньше приборов жизнеобеспечения. Их выживание зависит больше от поддержания определенного диапазона температур, чем от сохранения температурной разницы.

Мы забрались в корабль с кабиной в виде сферы, который поджидал нас, и откинулись в специально модифицированные кресла. Помощник подсоединил наши скафандры к паре полноциклических биостатических блоков в задней части кабины, что создало больший комфорт.

— Расслабьтесь, друзья, — настоятельно советовал нам Индиго. — Это, как вы помните, суборбитальный корабль. Мы прилетим на Тайвань через час.

— Вы добры к нам, — сказала Реро. Спокойная и прохладная, ее благодарность омыла и меня.

Носатая физиономия человека сморщилась, на лице появилось то, что он мог бы назвать улыбкой. Это немаловажная часть их скудного языка тела.

— Нет-нет, миледи, — ответил он. — Мне платят за то, что я вас сопровождаю.

— Но это ведь не… санкционировано, я правильно выбрала слово? Разве у вас не будет неприятностей, если ваше начальство обвинит вас потом в том, что вы поступили неблагоразумно?

Волосатые полоски над его глазами сошлись в одну.

— Только, если что-то случится не так, и они узнают об этом. Я полагаю такое может произойти, хотя маловероятно. Как я уже пытался объяснить вам, у нас есть антисоциальные элементы на Земле, преступники, политические или религиозные фанатики, лунатики. Они могут сделать вас своей целью. Вот почему Цитадель вас охраняет и держит в строгом секрете ваши перемещения. Но поскольку это тайный полет, вы должны быть в безопасности, и я сделаю все, чтобы угодить вам, если возможно.

Летательный аппарат покатил вперед и легко поднялся в воздух, как будто для него в этом не было ничего необычного. Но пока мы не оказались в стратосфере, он не развил своей полной мощности. Тогда в поле зрения появились блестящие звезды, планета стала испещренной пятнами необъятности, мы парили над континентом, который производил впечатление гораздо меньшего размера, чем Арвель, пока мы не стали снижаться снова в направлении океана и на восток от него. Среди пассажиров царило молчание. Индиго нервно пыхтел множеством дымовых палочек, помощник его в кабине смотрел телешоу, команда была где-то еще. Я понимал, что не было причины для напряжения, но мои сердца бились гораздо громче, чем обычно, и я видел, что и Реро чувствовала то же самое. По крайней мере, насколько позволяли взгляды и прикосновения, мы провели большую часть пути, занимаясь любовью.

Над островом нависла молодая ночь. Единственная луна над Землей взошла полной. Дом Макларена стоял в одиночестве, тоже на горе, хотя на такой, где росли деревья и сады, вплоть до вершины. Наш летательный аппарат беззвучно снижался, как глайдер, вероятно незамеченным, и безопасность его контролировалась одним или парой управляющих компьютеров. Поскольку не было надлежащей дорожки для приземления, такой как требовал размер самолета, был использован прямой участок дороги, на котором в этот час совершенно не было транспорта. Я восхищался искусством пилота. Но больше я восторгался Индиго, который собрал информацию и все так хорошо устроил. Сделать подобное, когда, казалось, шпионы Протектора шныряли повсюду, показалось мне замечательным.

Летательный аппарат остановился у того места, где дорога поднималась вверх. Наш сопровождающий вглядывался в окно.

— Он — здесь, ждет, — Выходим наружу. Быстрее, пока никто случайно не появился. Нам придется скрываться. Я вернусь за вами в это же время завтра вечером.

Нас уже отсоединили от биостатов и приставили портативные блоки. Они смогут поддерживать нас на протяжении этого времени, хотя и не больше. Пища в сухом виде будет подаваться через шлюз в шлеме, питьем станет вода, подающаяся через трубку, отходы устранятся в аспиратор, остальное все будет делать неудобно, а сексуальные контакты вообще невозможны. Однако, если мы преуспеем в переговорах, все эти неудобства будут стоить того. Мы выбрались наружу с нетерпением, от которого наши ауры танцевали. Самолет тут же отъехал, развернулся и исчез. Через мгновенье мы услышали гром и увидели, как он поднялся над горным хребтом — метеор, летящий вверх.

Теранги Макларен стоял тенью в туманном свете, не считая его собственного излучения глубокого тона.

— Добро пожаловать, — сказал он, пожав наши перчатки. — Нам придется пойти пешком. Эти ваши костюмы не войдут в мой автомобиль. Следуйте за мной, пожалуйста.

Я решил, что он был груб, потому что он тоже волновался о том, чтобы нас поскорее спрятать.

Деревья превратили подъездную дорожку в часть ночи. Мы включили свои фонарики.

— Вы не могли бы обойтись без этого? — спросил Макларен, — Никто из местных жителей не пользуется таким сине-белым светом.

Реро-и-я погасили их.

— Предположим, что мы возьмемся за руки и вы поведете нас, — предложила она. Когда мы сделали это, она удивилась: — Вы действительно обеспокоены тем, что нас могут увидеть? Разве вы не можете не допустить любопытствующих до своей… Она подыскивала слово. Похоже, что у них тут на Земле не было права родства — своей собственности?

— Да, но сплетни могут достичь не тех ушей, — объяснил он. — А это вызовет неприятности.

— Какого рода? Вы, конечно же, не делаете ничего… противозаконного… принимая нас?

— Технически нет. — К настоящему времени я считал, что изучил нюансы человеческого голоса достаточно хорошо, чтобы услышать в его словах горечь, — Но у Цитадели есть разные способы, чтобы доставить неприятности. Например, вы, возможно, помните, что я — астрофизик. Сейчас я руковожу детальными исследованиями тех звезд, к которым у нас имеется доступ, — очень дорогими. Это финансирование может сократиться, какой-нибудь бюрократ сможет сделать так, чтобы меня уволили. Конечно, у меня есть независимые средства, но я немного стар, чтобы быть мальчиком для битья.

Шаги гулко отзывались по тротуару сквозь шелест листьев на ветру. Я с трудом тащился по горному склону под ношей приборов, в стесненном одиночестве собственных запахов. Ночь на Земле давила на меня.

— Конечно, — продолжал Макларен некоторое время спустя, — Возможно, я горюю раньше времени. Не секрет, что я приобрел большую известность, благодаря близким отношениям с Арвелем. Сегодня это помогает мне преодолевать многие препятствия на моем пути — хотя не могу сказать, что он от этого стал более гладким. Мои неофициальные переговоры с вами не обязательно должны волновать Протектора и его сторонников. Это может даже подстегнуть членов правительства, которые согласятся со мной. Трудно сказать. Следовательно, мы должны быть также осторожны, как здравомыслящие. — Кроме того, — добавил он, — есть отдельные личности, да и целые организации, которые ненавидят саму идею образования союза с вами. Они могут сделать нечто опрометчивое, если узнают, что вы без охраны.

— Индиго намекал на то же самое. Реро-и-я не могли этого понять.

— Почему? — задал я вопрос в темноту. — Да, я понимаю, что многие боятся нас, потому что нас несчетное количество. И на Арвеле есть такие же личности. На самом же деле, по правде говоря, сэр, наша пара приехала сюда в надежде узнать о вас побольше.

— Надежда эта принесла нам разочарование, — вставила Реро, — Мы все больше убеждаемся, что нас намеренно держат постоянно в спешке и занятыми какими-то делами, с целью, чтобы мы вернулись домой, ничего так и не поняв… или же наоборот, полными подозрений.

— Теранги Макларен, — сказал я, — вы говорите, как будто тут кроется нечто большее, чем преувеличенная осторожность. Создается впечатление, что некоторые люди хотят изолировать человечество от нас принципиально.

— Именно это впечатление я и хотел произвести, — ответил он.

Я почувствовал через перчатку, как сильно его рука сжала мою. Я ответил ему пожатием и Реро разделила его со мной.

— Я не уверен, как я могу прояснить ситуацию, — осторожно сказал Макларен. — Ваши учреждения так не походят на наши… ваши верования, ваши взгляды на Вселенную и образ жизни — все… Ну, это только часть проблемы. Например, отчет Хироямы. Вы знаете об этом? Хирояма пыталась выяснить нечто о вашей основной религии. Ее книга стала сенсацией. Если могущественная, ориентированная на науку культура придерживается воззрений, что Бог — это Любовь… когда секс — явно основная часть любви… ну, это бросает вызов основным старинным представлениям земной религии. Распространяться стала ересь, что спровоцировало ответную реакцию. О да, Хирояма действительно упомянула, что на самом деле у вас моногамия и вы культивируете верность, или, по крайней мере, она так думала. Но она не была уверена, потому что ее собеседники никогда не описывали это как моральные требования. Следовательно, новые культы людей, большинство из них, впали в оргии и в беспорядочные связи.

Хотя мы и принимали в других местах любопытное отношение к сексу, Реро все же неуверенно выразила свое удивление:

— Мы соединяемся для жизни — а что же еще мы можем делать?

— Сейчас это неважно, — сказал уныло Макларен, — Это просто пример, почему некоторые группы на Земле хотели бы навсегда воздвигнуть занавес между нами и Арвелем. И более того, с любой другой высокоразвитой цивилизацией мы могли бы поладить. Для практических целей, что имеет большое значение, и именно поэтому Протектор опасается за этот союз, да и его приближенные тоже.

— Видите ли, у Цитадели есть уже почти невыполнимая задача — держать под контролем всю человеческую расу, включая поселенцев на планетах-колониях и общества, которые там развились. Неуважение, ниспровержение, повторяющиеся попытки восстаний — вы хотите сказать, что арвеланцы никогда не имели подобных несчастий?

— Да отчего же? — спросил я в смущении.

Указывало ли внезапное покраснение его ауры на то, что он кивнул головой?

— Я не слишком удивлен, Воах-и-Реро. (Он оказывается знает, что мы — одно целое. Во мне стала расцветать надежда.) — Поскольку у вас нет ничего, что мы могли бы назвать правительством, у вас нет присущих ему неприятностей и трат. Определенно, мы — совершенно разные племена. То, что отлично срабатывает у вас, для нас не может быть приемлемо. Точно так же, уже несколько мыслителей высказывают вслух и в печати свое удивление по поводу того, что нам действительно необходимо государство, которое так давит на нас, как Цитадель. Дальше — больше, развивая с вами отношения, следующие поколения с успехом могут решить, что они совсем не нуждаются в Цитадели. Кроме этого, тем, что мы удвоим пространство, достижимое для нас, увеличим число планет, которые сможем покорить, одно это вскоре сделает нас в целом неуправляемыми. Мы рассыплемся в миллионах разных направлений, и только Бог может знать об окончательных последствиях. Однако ясно одно. Это положит конец Протекторату.

— О, наш настоящий владыка несомненно доживет до конца своей жизни, властвуя. Его сын — за ним следом, возможно, а может, и нет. А вот его внук — совершенно невозможно. А он не глуп. Он прекрасно это понимает.

— В то же время Династия все еще руководит влиятельными своими приверженцами. Многие люди опасаются перемен для себя — и вовсе не без причин. У них большой кусок в пироге существующего порядка, и им хотелось бы передать не только крошки от него своим детям.

— Другие — ну, для них это больше эмоции — они у них до мозга костей, следовательно, более сильные и опасные. Я не знаю, способны ли вы представить, Реро-и-Воах, какое влияние оказывает Династия на людей, чьи отцы и деды служили им последние три сотни лет. А каковы ваши тайные помыслы?

Мы даже не попытались ответить на этот вопрос. Меня слегка шокировала мысль: а что, и я тоже живу в условностях, так глубоко засевших во мне, что даже не знаю, что они могут взять верх над моим разумом. Я услышал, как Реро сказала:

— Вы сами откроете широкую дорогу дружбы между нашими расами, не так ли, Макларен? И конечно, с вами многие.

— Верно, — сказал он нам. — В правительстве, и не только в правительстве, есть многие, которые настроены на то, что будет впереди. Мы чувствуем, что задыхаемся, и хотим вольного воздуха, и слышим, как веет свежий ветер… Да, это очень хрупкое равновесие сил, или многогранная политическая борьба, или называйте, как вам угодно. Я действительно верю, что арвеланцы и земляне опоздали достичь настоящего глубокого психологического сопереживания. Это должно смести все подозрения, должно дать движению за свободу всесокрушающую силу, — Его голос, доселе тихий, стал громче, — Как я рад, что вы приехали сюда!

Дорожка превратилась в вытоптанную в земле тропинку, деревья отступили от поляны, и мы снова вошли в полосу света. Для Макларена с его превосходным ночным зрением вид должен быть волшебным, потому что я и сам нашел его красивым. Справа от нас горы возвышались все выше в замороженных тенях, где то тут, то там блестели желтые окна дома. Далеко на морском берегу деревенька мигала бесчисленными красками. Дальше простирался океан, как живой обсидан, с мостиком из лунного света. На небе в вышине сияла Галактика. Повсюду были разбросаны отдельные звезды, и каждая из них — солнце.

Макларен повел нас мимо цветочных клумб и через большую лужайку к своему дому. Он был низким и беспорядочно выстроенным, с высокой крышей, построен он был в основном из бревен, и, судя по модели, я чувствовал, что в этих местах он был старинным, мне очень хотелось, чтобы я смог ощутить его не смешанные ни с чем запахи. Фонарь освещал веранду. Как только мы поднялись на нее, открылась дверь. На фоне света, исходящего изнутри, в ней появилась женщина.

Мы сразу же ее узнали. Макларен, не будучи уверенным, что мы ее узнаем, сказал:

— Вы помните мою жену, из программы, в которой мы вместе участвовали, когда вы прибыли? Тамара.

По мерцанию черного и белого цвета по коже Реро, я увидел, как мой шок отразился в ней, как в зеркале. Хотя тогда мы и были новички на Земле, мы не уловили ни малейшего упоминания о близости Тамары и Макларена. Его жена? Но ведь она же была вдовой Давида Рейерсона!

Мы были внутри дома, прежде чем я справился достаточно со своим возбуждением, чтобы заметить, что Макларен увидел его. Возможно, и Тамара тоже. Ее манеры были более учтивыми, когда она склонила голову над сложенными вместе руками и невнятно сказала:

— Добро пожаловать, достопочтимые гости. Для нас огорчительно, что мы не сумеем вас ничем угостить. Можем ли мы еще как-то обеспечить вам комфорт?

Я увидел, что сиденья были предназначены для того, чтобы вместить нас в наших скафандрах. В других отношениях комната была длинной и приятной. Странное окружение не нарушало законов гармоничной пропорции, завитушки дерева красили пол, оттенки и текстура растительных матов были незнакомыми, но спокойными, хрустальный сосуд на столе вмещал в себя камень и цветок, внизу — свиток с непонятными надписями, которые мы не могли прочесть, но восхищались их каллиграфией, книжные полки были полны обещаний, окна выходили на ночную землю, море и космос. Из музыкального устройства лились звуки мелодичной пьесы, которые, как Реро-и-я сказали членам комиссии землян давным-давно, нам нравились. Пьеса называется «para». Горела палочка с фимиамом, но, конечно, я мог чувствовать только запах с оттенками различных кислот своего собственного, заключенного в скафандр тела.

— Вы так добры, — сказала Реро. — И все-таки разве вы не слишком официальны? Воах-и-я приехали сюда в надежде… более глубокого взаимопонимания.

— Тогда почему же вы не присядете? — пригласил Макларен.

Он и Тамара ждали, пока мы сядем. Она села, наклонясь вперед на своем стуле, переплетя пальцы, которые покоились у нее на коленях. В длинной юбке и короткой блузке (кожа ее была коричневая с золотым отливом), фигура в абстрактном смысле была нам приятна. Обрамленные струящимися сине-черными волосами, ее глаза были похожи на матовую темноту за окном. Макларен был высоким для землянина, он стоял, и половина его торса возвышалась над Реро, в то время как голова доходила мне почти до груди. Усевшись, он принял положение, такое же случайное, как сложились лодыжкой на колено его ноги в этих трубах, а взгляд не оставлял нас, и я узнал серьезное выражение на лице.

— Что у вас на уме, Реро-и-Воах? — начал он.

Мы некоторое время молчали, пока я не издал смешок и не произнес:

— Мы ищем вопросы, которые нужно задать и подбираем для них слова.

Тамара подтвердила мою догадку о том, как мы ее восприняли, когда спросила:

— Что так удивило вас на веранде?

И снова мы заколебались. Наконец Реро сказала:

— Мы не хотели вас обидеть.

Макларен помахал рукой:

— Давайте сочтем это само собой разумеющимся с обеих сторон, ладно? — предложил он. — Мы можем и сами с таким же успехом допустить нечто, что вам может не понравиться. В этом случае вы просто скажйте нам, и мы все попытаемся найти причину, а возможно, мы сможем получить некоторые объяснения и лучше поймем друг друга.

— Ну тогда, — невзирая ни на что Реро должна была набраться храбрости. — Тамара Рейерсон — это и сейчас ваше настоящее имя? Вы вышли замуж за Теранги Макларена?

— Да, уже восемь лет, — ответила женщина. — Вы разве не знали?

Я попытался объяснить, что мы не восприняли этой информации из-за ее странности. В свою очередь, изумленная, она воскликнула:

— Разве вам это не кажется естественным? Теранги и Давид были друзьями, товарищами по команде космического корабля. Когда Теранги вернулся, он нашел меня в одиночестве с ребенком и помог мне…сначала ради памяти Давида, но вскоре… Разве вы считаете это неправильным?

— Нет, — сказал я поспешно, — Мы на Арвеле тоже имеем различия в своих обычаях, и в верованиях, и в культуре.

— Хотя, — добавила Реро, — никто из нашего рода не вышел бы во второй раз… так быстро, я думаю. Молодой человек, у которого умерла жена, может второй раз жениться, но только спустя несколько лет.

— А более старший? — тихо спросила Тамара.

— Как правило, они остаются без супруги — холостяками, — если я правильно употребляю это ваше слово, — сказал я ей. Опасаясь, что она может счесть это жестоким, я добавил: — В каждой стране и в любую эру это было почетно. В цивилизованных общинах возникли некие учреждения, такие как…ложи, так это называется?.. Чтобы дать потерявшим друга кров, новую собственность.

— Почему же они не могут опять вступить в брак?

— Некоторые общества действительно запрещают повторное вступление в брак в любом возрасте. Но это как раз то, чего хотят многие, те, которые состояли в браке долгое время.

Макларен издал щелкающий звук.

— Итак, насколько я могу судить, — заметил он, — вы, арвеланцы, в этом отношении упрямее, чем мы — люди, что о многом говорит.

— В чем же это отличие? — удивилась Тамара, — Печаль?

— Нет, печаль проходит, если я правильно понимаю это слово, — ответил я, сомневаясь, в самом ли деле я все правильно понимаю. Впоследствии это сомнение возросло. Неужели и они скорбят так же, как и мы? — Но пожалуйста, подумайте. Как раз из-за близких отношений личности стираются, становятся одним целым. Повторный брак означает перемену всего характера, который, естественно, развился в молодом возрасте после первого брака. Не очень многие хотят стать кем-то совершенно другим. А из тех, которые и хотели бы, не многие делают такую попытку.

Чувствуя замешательство Тамары, Реро сказала в своей манере ученого:

— Давно было известно, что сексуальный диморфизм гораздо сильнее среди арвеланцев, чем среди землян. У представителей человеческого рода женщина и вынашивает ребенка до определенного срока, и нянчит его после. У нас же женская особь вы нашивает зародыш более короткое время, потом разрешается от бремени и передает его мужской особи, которая кладет его в свою сумку. Там у него будет укрытие и постоянная температурная разница, пока он не повзрослеет настолько, чтобы проявлять самостоятельность. Однако мать обеспечивает питанием младенца из специальных желез — молоком, правильно я называю слово? Это означает, что мужчина должен всегда быть поблизости от нее, чтобы вручить ей младенца для кормления. Это также означает, что он должен быть большим и сильным. Это дает ей свободу в эволюционном смысле: быть небольших размеров, но очень подвижной. Наши предки еще до возникновения разумных особей охотились одной командой: мужчина-женщина, как это делали дикари в доисторические времена. Цивилизация не изменила это основное партнерство, большая часть работы всегда организуется таким образом, что ее могут выполнять супружеские пары. Взаимозависимость не только охватывает физическую, но и психическую сферу. Среди примитивных народов вдовы и вдовцы в основном умирали без супруга. Большая часть нашей истории и социологии посвящена тем различным средствам, которые обеспечивали бы участие выжившего в обществе.

— О да, Тамара знает это, — сказал Макларен, как будто в раздражении, будто бы его жене нанесли обиду. — Мы оба следим за отчетами наших ученых.

— Нет, подожди, дорогой, — ее пальцы слегка коснулись его руки. — Я думаю, что Реро… Реро-и-Воах пытаются поведать нам, о том, какие это вызывает ощущения. — Ее взгляд встретился с нашими. — Возможно, мы сможем рассказать, как это происходит у нас, — сказала она, — Возможно, это те знания, которые вы ищете.

Она встала и пошла туда, где сидела Реро и обняла ее за плечи, которые покрывал скафандр. Тотчас же поняв свою ошибку, она одарила и меня тем же самым жестом.

— Вы не хотели бы посмотреть на наших детей? — спросила она. — Это — старший — от Давида, а эти двое — от Теранги. Верите ли, он их любит в равной степени.

На меня нахлынули воспоминания о «Пасынке», которого я едва ли читал в переводе. Однако через столетия и океаны гений Хоаким-и-Рану вошел в меня. Я думаю, что из их поэзии я знаю, что значит жить в стране, где выхаживание не своего ребенка не было высшей формой преданности и самоотречения, а действительно было табу. Возможно, оттуда у меня и возникло подозрение, насколько глубоко простираются корни заботы о молодом поколении.

Неужели… именно это она и намеревалась сказать? — удивился я.

— Мне бы хотелось, чтобы вы могли обнять их, — сказала Тамара. — Ну, сейчас-то они спят. Вы познакомитесь с ними как следует завтра. Какой великолепный сюрприз это будет для них!

Она включила сканер, чтобы показать нам их комнаты. Я был тронут и очарован: округлостью маленьких, удлиненными конечностями старшего. Реро больше внимания обращала на взрослых. Она спросила меня на нашем языке:

— Верно ли мое впечатление, что, по его мнению, они для нее на втором месте?

— Не имею представления, — признался я, — Мне просто интересно, что они будут чувствовать друг к другу… все пятеро… когда дети вырастут.

— И что свойственно только им, а что всей культуре?

— Невозможно сказать, дорогая. Может быть, что в них родительские чувства усиливаются тем, что они так близко связаны со своими отпрысками, а в большинстве человеческих общественных формаций мать получает от этого большее удовольствие, чем отец…

Подобные интимные подробности здорово помогли сделать общение между нами четырьмя проще. Если мы не сможем разделить запах листьев, еду, напитки, молитвы, мы можем найти общее в родительских чувствах. Некоторое время Тамара с нетерпением болтала с Реро-и-мной о нашем и их ведении хозяйства. Наконец Макларен сказал:

— Знаете ли, я подозреваю, что мы уже можем сказать, что мы на грани такого понимания, которого раньше достичь не удавалось. — Он помолчал. Я увидел, что он ерзает на своем сиденье. — Конечно-конечно, мы безусловно будем еще размышлять и о Земле, и, несомненно, об Арвеле. Насколько велик психосексуальный элемент в расе мыслящих существ? Но обычно это воспринималось сухо и абстрактно. Здесь сегодня, ну, мы, конечно, не сможем разрешить эту проблему, но разве мы не сумеем положить этому начало? У меня есть отчаянная догадка о том, что все ваши учреждения во всех ваших культурах могут черпать источник вашей репродуктивной функции. Возможно, и вы сделаете подобные выводы и о нас. Это откроет нам глаза на такие вещи, которые мы сами считали загадками на протяжении всей нашей истории.

Я немного подумал, прежде чем ответить.

— Кроме всего прочего, Теранги Макларен, твои предположения относительно нас говорят еще и о тебе самом.

Он наклонился вперед. Он делал руками какие-то жесты. Его голос дрожал от нетерпения:

— С вашим народом семья в ядерный век — действительно, в ядерный — станет основой всего везде и всегда. Это неразрывная связь… и я хочу, чтобы вы смогли дать мне представление о том, что значит для людей этот нерушимый союз.

— Ваша история, из того немногого, что мы узнали тут на Земле, никогда не касалась национального государства. Обычно кланы, которые могли сохранять свои связи в течение многих столетий… образовывали племена, которые могли просуществовать всего несколько веков… но семья выдержала. Ее можно проследить до мифических времен.

— Более ограниченные интересы, чем на Земле, прогресс не более чем дело частное, и на всей вашей планете происходило мало перемен, зло все еще притаилось в уголках этого мира и до сегодняшнего дня. Однако никакого национализма; разнообразие не стало почвой для конформизма, если нет подобия демократии, тогда нет ничего общего и с абсолютизмом; совершенно случайно постепенно возник добровольный союз целых видов на прагматической основе, никаких общих привязанностей, даже с добрыми намерениями, но и никаких фетишей…

— В религии… когда наступило время единобожия, Бог был двуполым… нет, я полагаю он был выше половых отношений, это выражение больше подходит, хотя ему определенно был присущ пол. В то же время в каждодневной жизни регулярные сексуальные отношения — это норма, которая считается само собой разумеющимся… следовательно, вам нет нужды волноваться об этом, вы можете сделать моральные вложения, отличные от наших…

Дверь рывком отворилась. Через нее протиснулось оружие.

II

Трое мужчин, вооруженные таким же оружием, толпились за автоматическим пистолетом своего командира. На всей группе были надеты одежды, которые невозможно описать, и капюшоны, чтобы скрыть их лица. Позади них я различил покрытый каплями дождя маленький самолет, который сел на лужайке. Увлеченные разговором, мы не слышали их шепота, который был похож на ночной ветер.

Мы вскочили на ноги.

— Что за черт? — вырвалось у Макларена.

— Винцент Индиго! — сказали Реро-и-я одновременно.

Он не ожидал, что мы его узнаем. Индиго не был привычен к таким деталям, как чувствительность. Он тут же овладел собой, помахал в воздухе оружием и бросил:

— Молчать! Попробуйте только пикнуть. Тот, кто первым станет поднимать шум, будет застрелен. — Последовала пауза. — Если вы будете действовать сообща, все останутся целы. Если нет, дети тоже могут пострадать.

Тамара задохнулась и схватилась за своего мужа. Он обнял ее за талию. Реро-и-я обменялись тоскливым взглядом. Мы не могли коснуться друг друга.

— Мы забираем арвеланцев с собой, — сказал Индиго. — Это похищение. Правительство выложит кругленькую сумму за их освобождение. Я говорю вам это, чтобы вы не думали о худшем, и в ваших же интересах быть послушными. Сэр и леди Макларен, мы собираемся вывести из строя ваш телефон и вашу машину, чтобы вы не подняли тревогу до того, как мы окажемся на безопасном расстоянии. Мы не хотим причинять вам вреда и не причиним, если вы спокойно останетесь там, где стоите. А что касается вас двоих… твари, мы не хотим причинять вам вреда тоже. Пока не заплатят выкуп за каждого, а? Мы позаботимся о вас, если вы будете вести себя хорошо. Если нет — ну, необязательно убивать вас пулей. Достаточно всего лишь сделать дырку в вашем скафандре. Спокойно, я сказал! — приказал он, когда Макларен было открыл рот. Своим товарищам он приказал: — Займитесь делом.

Они проворчали что-то непонятное. Один набросился на телефон. Он не потрудился отсоединить его, он просто выстрелил прямо в экран. Звук выстрела и треск рассыпавшегося стекла прозвучали громче, чем они были на самом деле. Он воспользовался сканером, чтобы проверить, что дети не проснулись, потом присоединился к Индиго, который держал нас под прицелом. Тем временем его сообщники ушли куда-то внутрь, очевидно, в гараж, чтобы произвести еще разрушения. Я заметил, что у них на запястьях висели инструменты. Это была тщательно спланированная операция.

Оцепенение оставило меня, его место занял гнев.

Винцент Индиго! Остальные незнакомы. Он, должно быть, оставил официальный корабль, когда тот приземлился в близлежащем аэропорту, чтобы дождаться завтрашнего дня и встретиться с ними… Неужели он все время был преступником, который только маскировался, служа обществу, или же он не устоял, когда увидел такую возможность? Не важно. Он осмелился подвергать опасности Реро!

Под гневом мое логическое мышление зашло в тупик.

Возможно, он полагает, а может быть, и верно, что его имя не поняли Макларены, когда мы его произнесли. Конечно, и с голосовыми переводчиками или без них у нас был сильный акцент. Неужели он и в самом деле надеется, что эта сторона его предприятия останется неизвестной? Ему придется вернуть нас, если он хочет получить деньги, и мы объявим его имя…

Он что, не в своем уме, чтобы пренебречь этим? Неужели и его сообщники — тоже? Он никогда не казался мне нерациональным. Но что такое здравый смысл… у людей?

Мой взгляд обратился к Макларену и его жене. За эти годы я научился по виду определять, какие эмоции кроются за выражением лица, положением тела, аурой у людей. Страх в основном их покинул, теперь, когда оказалось, что непосредственной угрозы физической расправы не было. Он стоял погруженный в мысли, и холодная ярость постепенно охватывала его. Она смотрела на нас, ее гостей, с жалостью, граничащей с ужасом. Хотя они и находились в телесном контакте, их внимание не было сосредоточено на этом.

Если бы это были Реро-и-я, все было бы наоборот, если бы мы могли коснуться друг друга! Но мы просто могли держаться за руки в перчатках и обреченно обмениваться знаками на коже.

Снова появились двое мужчин и доложили, что их задача выполнена.

— Отлично, — сказал Индиго. — Тогда пошли. Вы, — он указал на пленных людей, — остаетесь в доме. А вы (это были мы) выходите.

Четверо похитителей двигались осторожно, двое впереди нас, двое — сзади, пока мы перемещались вперед. На ранней росе сверкал лунный свет. Звезды сияли неопределенно далеко. Огоньки деревни и соседних домов казались еще дальше. Большая часть расстояния освещалась желтым светом из дома, который мы только что покинули.

Реро попыталась говорить на нашем языке. Поскольку хозяева больше не могли услышать, Индиго не стал запрещать этого. Она торопливо говорила:

— Любимый, как ты думаешь, что нам делать? Как же можно им доверять? Они, должно быть, сошли с ума, считая, что могут делать такое и остаться ненаказанными.

В этом отношении ее мысли ничем не отличались от моих, что вряд ли было удивительно. Мои мысли шли дальше:

— Нет, они могут мыслить, но в искаженной форме, — сказал я. — В противном случае они не готовились бы и не поддерживали дисциплины, как они делают. Возможно, у них где-то есть подготовленное тайное место, или же они могут сменить свои документы, или еще что-нибудь. Мне кажется, что риск огромен — если принять во внимание, что мы представляем целую планету, и разве Цитадель не предпримет все возможные попытки, чтобы их выследить? Но, что мы знаем о всех ходах и выходах на Земле? — Я сжал ее пальцы в своих как можно сильнее, — Лучше нам оставаться спокойными, настороже и ждать своего часа. Выкуп непременно будет заплачен. Если Протектор не сделает этого, тогда я ожидаю, что те люди, которые стоят за наш союз, добровольно пожертвуют требуемую сумму.

Мы дошли до самолета. Его дверь была открыта.

— Входите, — приказал Индиго.

Его люди подошли ближе.

Мы не могли войти бок о бок в нашем неудобном снаряжении. Так случилось, что я первым пошел, взбираясь по короткой выдвижной лестнице. Освещение кабины было слабым, но достаточным. Мой взгляд окинул кабину, и я остановился как вкопанный при входе.

— У вас только один биостатический блок! — запротестовал я.

Оба мои сердца начали бешено биться. В голове начался шум.

— Да-да, у нас не было места для двух, — нетерпеливо сказал Индиго, — Один из вас может к нему подключиться, если хочет. Другой — пусть остается в скафандре, пока мы не доберемся до места назначения. Там у нас есть камера с условиями, как на Арвеле.

Я искал взглядом Реро. Хотя ее черты лица были неясны в лунном свете, ее аура мерцала красным цветом. Она сказала на нашем языке:

— Если это правда, зачем им тогда было вообще волноваться насчет блока? Они хотят оставить в живых только одного из нас. А не обоих.

— Живым заложником. — Слова мои прозвучали издалека, как будто их сказал незнакомец, — Это похищение не из-за денег.

И нас охватила ярость.

Ее — при мысли, что я могу умереть, а меня — при мысли, что ей может грозить смерть. Мы все горели. Можете себе представить, в наши-то мирные годы!

Мы больше не были личностями, мы стали машинами для убийства. И все-таки никогда мы не осознавали так хорошо, что делаем. Я верю, что видел каждую капельку росы на каждой травинке вокруг ног тех, кто подвергал Реро смертельной опасности. Я понимал, что мой скафандр и снаряжение делали меня неповоротливым, но я знал, что они были тяжелыми. Я разбежался и прыгнул.

Человек стоял рядом с лестницей. Мои ботинки раздробили ему череп. Он рухнул под моей массой, мы катались по земле, он остался лежать поверженным, я поднялся и бросился на следующего поблизости. Реро боролась с третьим, Индиго пританцовывал вокруг них. Он не выстрелил сразу же из-за боязни попасть в своего сообщника. Он это сделает через мгновение. Я это знал, и тогда Реро-и-я будем мертвы.

Мы умрем вместе.

С веранды через лужайку в нашем направлении бросилась фигура. Очень изумленный, я не убил того, с кем схватился. Я только слегка его придушил, пока смотрел.

Макларен. Макларен оставил жену, чтобы прийти нам на помощь. Он застиг Индиго врасплох, сзади захватил его запястье, державшее пистолет, левой рукой схватил его за шею, уперся коленом ему в спину.

Я взял себя в руки и кинулся на помощь Реро. Несмотря на вес ее приборов, ее маленькое тело двигалось достаточно быстро туда-сюда, чтобы враг промахнулся, если будет стрелять. Я его просто отбросил прочь.

…Луна поднялась выше, когда к нам вернулось прежнее спокойствие. Макларены справились раньше. В нем это приняло форму твердости, в ней — озадаченности и полусочувствия, когда мы все столпились вокруг Винцента Индиго. Он съежился на стуле — грязное пятно в этой красивой комнате — и умолял нас.

— Конечно, я собираюсь воспользоваться твоим самолетом и привезти сюда полицию, — сказал Макларен. — Но перед этим на случай, если Цитадель попытается покрыть тебя, я хочу знать правду, — Он включил свой аудиовизуальный магнитофон, — Несколько копий этой пленки попадут в нужные места… Ты ведь действовал от имени Протектора, не так ли?

На него смотрело жалкое существо.

— Пожалуйста, — прошептал Индиго.

— Не сломать ли ему пару костей? — спросил я.

— Нет! — воскликнула Тамара. — Воах, вы не можете говорить такое. Вы же цивилизованные люди!

— Он бы позволил Реро умереть, разве не так? — пошел я в наступление.

Рука моей жены обняла меня. Через скафандр я представил ее прикосновение, и одно и то же желание воспламенилось в нас обоих. Как скоро мы сможем удовлетворить его? Я услышал, что она с трудом пытается остаться благоразумной, когда посоветовала на нашем языке:

— Нам лучше проявить здравомыслие. В драке убиты два человека, с этим можно смириться. Но для нас это не лучшая характеристика в глазах людей, если к тому же мы покалечим беспомощного пленника.

Я утих.

— Правильно, — сказал я, — хотя ему не следовало бы это знать.

Во всяком случае, Индиго потерял присутствие духа. Его аура мигала туманным голубоватым светом. Он опустил глаза в пол и пробормотал:

— Да, это его идея. Попытка заставить арвеланцев прервать переговоры, поскольку они решат, что наша раса — слишком… ну, слишком нестабильна, чтобы быть в безопасности. Это не могло быть сделано официально, когда так много одураченных людей оказывают давление на то, чтобы собрать конференцию и подписать с ними договор.

Макларен кивнул.

— Нам полагалось сделать все так, чтобы все подумали, что это дело;ук криминальных элементов, — сказал он.

— Что так и было. Банда преступников в Цитадели, стоящая у власти. Когда это известие разнесется по свету, я надеюсь увидеть их не просто смещенными с постов, а на скамье подсудимых.

— Нет! — Индиго как будто получил болезненный удар, — Он поднял глаза и руки, он весь трясся, — Ты не можешь! Тут не только Протекто… Династия — Господи благослови, — Макларен, неужели ты не понимаешь? Вот что мы пытались спасти. Ты что, позволишь ей развалиться? Ты хочешь оставить нас беззащитными перед стаей чудовищ?

Наступило молчание, пока наконец Макларен не сказал глубоким гортанным голосом:

— Ты действительно веришь в это, правда?

— Он верит, верит, — выкрикнула Тамара сквозь слезы.

— О бедный глупец! Не будь слишком жесток с ним, Теранги. Ведь он поступил так… из любви… правда?

Любовь к такому? Реро-и-я разделяли ужас.

— Я не знаю, насколько это смягчает его вину, — сказал Макларен сурово. — Ну, у нас есть его признание. Пусть суд решает, что делать с ним и остальными. Не важно.

Он выпрямился. Я увидел, как мышца за мышцей у него спадает напряжение, и он сказал нам:

— Какое имеет значение, что их план не удался. Я полагаю, что тут будет полно закулисных сделок, компромиссов, притворства, что в этом не принимали никакого участия определенные персоны — политические трюки. Но не так уж и важно. Важно то, что мы можем воспользоваться этим скандалом, чтобы сбросить всю клику, которая хотела запереть нас в рамках королевства. С Арвелем мы будем впереди. — В его голосе слышалось возбуждение. — Действительно, мы будем.

Правда ли? — пронеслось в головах Реро-и-моей.

— Вы победили! — Тамара обняла нас обоих там, где мы стояли, — Если бы не ваша храбрость…

— Почему? Тут не было никакой храбрости, — сказала ей Реро. — Если бы мы смирились с этим, одному из нас нужно было бы умереть. Что мы теряли?

Нож, который образовался у меня в душе, выпал из ножен.

— Мы были бы убиты, что прекрасно вписалось в тот задуманный план, если бы вы не вмешались, Теранги Макларен, — сказал я, как будто из меня вытягивали каждое слово.

Он не заметил моего настроения, довольный, когда ответил:

— Ну как еще я бы мог поступить после того, как началась драка? — Он заколебался, — Ведь дело было не только в ваших жизнях, Реро-и-Воах, хотя, конечно, они многое значат. Но было понятно, что это могло бы спровоцировать вашу расу прекратить контакты с нами. О, это было бы самой ужасной потерей, которую когда-либо понесло человечество. Разве не так?

— Вашей жене грозила опасность, — объявил я.

— Я понимаю это, — сказал он. Они пожали руки, эти двое. Тем не менее он смог сказать мне, пока она слушала и кивала головой, — Мы оба понимали это. Но мы не могли не думать о нашей планете.

Реро-и-я действительно дали рекомендации заключить этот союз, объединить транспортную сеть, производить обмен товарами и совершать культурный обмен тоже, насколько это возможно. По нашему мнению, это принесет пользу, которая перевесит любые психические травмы, о которых беспокоились некоторые. Мы могли даже предостеречь от неприятного влияния и предложить меры, которые необходимо предпринимать, чтобы избежать его.

И кроме того, о люди Арвеля, никогда не проявляйте жалости к земным существам. Если вы это сделаете, вас ждут печальные последствия. Они так мало знают о любви. И они даже не в состоянии узнать больше.

По путям вечности

— И он увидит, что старые планеты изменились, и возникли новые звезды…

Воскрешение из мертвых было таким быстрым, что восстановились даже те слова, которые были у меня в голове, когда я последний раз умер. Только после нескольких ударов пульса необычность этого через мои органы чувств достигла сознания, чтобы напомнить мне, что еще четыре десятилетия и почти девять световых лет проплыли между мной и поэтом.

Световые годы. Свет. Повсюду свет. Однажды мальчиком я провел ночь в лагере, разбитом на зимней вершине горы. И тогда это пронзило меня до мозга костей, — как может кто-то, который сделал подобное, верить в противоположное? — что космическое пространство не темное. Возможно, это и побудило меня, когда во мне родилась потребность узнать об этом, взлететь в небо и выйти за его пределы.

Сейчас я нахожусь в полете и вне пределов привычного неба. Вокруг меня роятся звезды, звезды и звезды, и поэтому для темноты тут нет пространства, и она представляет собой не что иное, как кристалл, который содержит их в себе. Они всевозможных цветов — от цвета молнии, вспыхнувшей в золоте, до темно-розового, но каждый цвет ликующе-резкий. Туманности плавают среди них, как вуали и облака; где умерли огромные солнца, новые миры зарождаются в вихревых потоках. Млечный Путь — холодное течение раздваивается здесь бурлящими массами галактического центра, а там — открывается сияние в направлении к бесконечности. Я напряг свое зрение и проследил за спиралью нашего соседнего водоворота за полтора миллиона световых лет отсюда до Андромеды.

Земля — это небольшая светящаяся точка на горизонте Геркулеса. Самый яркий — Сириус, чье бело-синее свече ние отбрасывает тени на арматуру и ниши моего корпуса. Я поискал и нашел его приятеля.

Это было сделано не с помощью оптических приборов. Карлик, который едва обошел гиганта вокруг, терялся в его блеске. То, что я увидел различными сенсорами, было рентгеновское излучение, то, что я учуял, было острое дыхание нейтронов, смешанное с ветерком, который струился от великана; я купался в замысловатой игре силовых полей, балансируя, содрогаясь, когда они ласкали меня; я слушал резкие звуки волынки и звуки ее басовой трубки, бормотание и напевы Вселенной.

Сначала я не слышал Корину. Если бы я не поспешил оставить Киплинга в обмен на эти небеса, тогда я должен был бы оставить их для нее. Впрочем, это и простительно. Я должен был тотчас же убедиться, насколько возможно, что нам не грозит никакая опасность. Вероятно, не грозит, или же автоматы возродили бы нас к существованию до установленного момента. Но автоматы могут судить только о том, для чего они предназначены и запрограммированы людьми за девять световых лет до этой загадки, людьми, которые, скорее всего, уже обратились в прах, точно так же, как Корина и Джоэл уж точно прах.

— Джоэл! Джоэл! — звала Корина внутри меня. — Ты уже здесь?

Я открыл свои внешние сканеры. Ее принципиальное тело, которое вмещало принципиальный мозг, было в движении, тщательно проверяя каждую его частичку после сорока трех лет смерти. В тысячный раз красота этого вместилища сознания захватила меня. Ее тускло сияющая форма была только отдаленно схожа с человеческой, так, как абстрактная скульптура может походить на человека на далекой-далекой Земле: те же несколько рук, например, или голова, аналогичная стрекозиной, которая вовсе и не голова в прямом смысле этого слова — она тут только выполняет определенную функцию. Но нечто в изящности и в грации движений напоминало Корину, которая теперь — прах.

Она еще не вошла в контакт ни с одним из вспомогательных специальных тел вокруг нее. Вместо этого она подсоединилась к одной из моих коммуникационных цепей.

— Привет! — передал я довольно неуверенно, поскольку, несмотря на исследования, эксперименты и возбуждение, все еще было трудно осознать, что мы действительно приближаемся к Сириусу, — Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Все в порядке?

— Насколько могу судить. Почему ты не пользуешься голосом?

— Пользовалась. Ответа не было. Я даже орала. Никакой реакции. Поэтому я и подключилась.

Радость моя померкла от замешательства.

— Прости. Я, ну, я думаю, что был несколько возбужден.

Она прервала связь, поскольку это не было идеально удобно и сказала:

— Что-то экстраординарное?

— Ты не поверишь, — ответил я через свой микрофон. — Посмотри.

Я привел в действие экраны, показывающие вид снаружи.

— О-о-о-о! О Господи! — выдохнула она. Да, выдохнула. Наши искусственные голоса копировали те, которые когда-то были в наших голосовых аппаратах. Голос Корины был хрипловатым и музыкальным, слушать, как она пела на вечеринках, было сплошным удовольствием. Друзья частенько уговаривали ее, чтобы она принимала участие в любительских спектаклях, но она всегда говорила, что у нее нет ни времени, ни таланта.

Возможно, она была права, хотя, знает Бог, она обладала способностями ко множеству других вещей: к астрономической инженерии, рисованию, приготовлению пищи, шитью нарядной одежды, проведению праздников, к игре в теннис и покер, походам по холмам, к обязанностям жены и матери в ее первой жизни. (Ну, мы оба здорово изменились с тех пор.) С другой стороны, эти ее выражения, когда она увидела звезду перед собой, сказали все, что я не сумел выразить.

С самого начала, когда первые ракеты с ревом выходили на орбиту, некоторые называли астронавтов кучкой заурядных людей, если не хуже, и несомненно, в определенном отношении, это было правдой. Но я полагаю, что это в основном из-за того, что нам просто не хватает слов в присутствии Вечности.

— Хотел бы я, — сказал я и подпитал свои собственные вспомогательные элементы контрольно-модульных поддерживающих устройств, чтобы неуклюже прикоснуться к ней, — хотел бы я, чтобы ты чувствовала так же, как и я, Корина. Подключись ко мне снова на всю психонейронную мощность, когда я закончу проверку, и я попробую слегка передать тебе эти ощущения.

— Спасибо, друг мой, — она говорила с нежностью, — Я понимаю, что ты так и сделаешь. Но не стоит беспокоиться о том, что я что-то теряю из-за того, что не подключена к кораблю. У меня масса таких впечатлений, каких нет у тебя, и мне хотелось бы тоже разделить их с тобой. Она хихикнула, — Да здравствуют различия!

Тем не менее я слышал дрожь в ее голосе и, зная ее, не удивился, когда она нетерпеливо спросила:

— А там… случайно, нет планет поблизости?

— Никаких следов. Конечно же, ведь мы от них еще так далеко. Может быть, я проглядел их признаки. Однако похоже, что астрономы были правы, когда сообщили, что более мелкие тела не могут конденсироваться вокруг такой звезды, как Сириус. Не важно, мы вдвоем найдем кое-что, что не даст нам соскучиться в ближайшие несколько лет. Во всяком случае, уже сейчас я замечаю разного рода явления, которые наша теория не предсказала.

— Тогда, ты полагаешь, нам не потребуются органические тела?

— Боюсь, что нет. На самом деле радиация…

— Конечно. Понятно. Но черт побери, в следующий перелет я настаиваю на том, что, прибыв к месту назначения, я, возможно, просто потребую их.

Она сказала мне однажды, когда мы были еще в Солнечной системе, после того как мы в первый раз осуществили на практике наше воплощение в плоть:

— Это походит на то, как будто снова занимаешься любовью.

Они не были любовниками в своих первоначальных жизнях. Он — американец, она — из Европы, они служили в космических агентствах в своих конфедерациях, и никогда у них не было случая быть в одном и том же совместном предприятии. Так, они встречались только совершенно случайно и нерегулярно на профессиональных съездах или торжественных собраниях. Они были еще молоды, когда был заложен проект межпланетных исследований. Это было совместным делом всех стран — ни один блок не смог бы принять на себя налоги и стоимость проекта, но исследования и дальнейшее развитие науки должны продлиться еще не одно поколение, прежде чем оборудование стало доступным для первых настоящих экспедиций. Тем временем были произведены несколько пробных полетов без человека, а также предприняты межпланетные исследования, в которых Корина и Джоэл принимали участие.

Она перестала ими заниматься и засела за лабораторный стол гораздо раньше, чем это сделал он; выйдя замуж за Олафа и желая иметь детей. Олаф же некоторое время продолжал работать на лунном «шаттле». Но это было далеко не то же самое, что стоять на пике Риа под кольцами Сатурна или следовать миллионы километров за хвостом кометы, горя тем же огнем, что и сами ученые, когда делали свои открытия. Тогда он подал в отставку и присоединился к Корине в одной из команд инженеров, участвующих в межпланетном проекте. Они вместе сделали важный вклад, пока она не заняла административный пост. Это интересовало ее гораздо меньше, но она справилась с работой на удивленье хорошо, поскольку считала этот пост средством для подведения итогов — авторитет, влияние. Олаф оставался на работе, которая ему нравилась больше всего. Их домашняя жизнь сложилась счастливо.

В этом отношении Джоэл поначалу отличался от нее. Пилоты далеких экспедиций (а на его долю выпало гораздо больше должностей) могли редко надеяться завести семью. Вначале он попытался поиграть в эти игрушки, но, после того как прочувствовал боль одиночества и расставаний, заставил женщину, которую любил, развестись с ним, он последовательно сменил целый ряд любовниц. Он старательно объяснял им, что ничто и никто не сможет удержать его от полетов, пока он должен это делать.

Это оказалось не совсем правдой. Достигнув определенного пенсионного возраста, когда можно не вставать с печи, он обманным путем продержался еще несколько лет в небе. Но к тому времени сокращение финансирования на космос достигло большого размаха. Те, кто еще считал, что у человека есть дела над Землей, соглашались с тем, что оставшиеся средства лучше уж потратить в основном на исследование планет. Как и Корина, Джоэл понял, что и для него это был верный выход. Он поступил в американскую команду этого предприятия. Опыт и природные таланты способствовали в огромной мере его работе с управляющими приборами и навигацией.

В процессе этой работы он познакомился с Мэри. Он был знаком со многими женщинами-астронавтами, и в основном они нравились ему как личности — но гораздо больше его привлекали их тела, а долгие поездки и неизбежная беспорядочность не способствовали постоянным отношениям ни с их стороны, ни с его. Мэри использовала свои рефлексы и стойкий характер для работы тест-пилотом на экспериментальных космических кораблях на земной орбите.

Но это вовсе не означало, что она не могла разделить с ним мечты. Джоэл основательно влюбился в нее. Их брак также оказался счастливым.

Ему было сорок восемь лет, а Корине — шестьдесят, когда сообщили официально: теперь существует оборудование и возможность добраться до звезд. Необходимо только несколько лет для доводки и пара квалифицированных добровольцев.

Это и в самом деле, как будто занимаешься любовью снова. Как защемило сердце, когда первый раз мы поняли, что вторая планета имеет атмосферу, пригодную для человека! Ничто не сможет создать такого чувства, кроме живого тела. Те месяцы, после того как Джоэл вышел на ее орбиту, мы наблюдали, фотографировали, подвергали спектральному анализу, измеряли, собирали образцы, вычисляли, в основном считывая то, что регистрировали приборы, но иногда просто подсоединяясь к ним напрямую и чувствуя это подсоединение, как когда-то мы чувствовали, как шевелит ветер наши волосы или мягкий морской ветерок касается нашей кожи…

Почему это я думаю о волосах, о коже, сердце, любви, я, чье тело заключено в металл и синтетический материал и призрачный танец электронов? Почему же я помню Олафа с такой неимоверной ясностью?

Я полагаю, что он умер задолго до Корины. Мужчины обычно умирают раньше. (Во всяком случае, что имеет смерть против женщин?) Потом потянулось время до тех пор, пока она не смогла уйти вслед за ним; и несмотря на факсы, и дневники, и всю другую ерунду, которую изобрело человечество, я думаю, что он медленно превратился в неясные очертания, которые никогда больше не смогут приобрести свою ясность, разве что во сне. По крайней мере, в соответствии с моими криогенными воспоминаниями, которые не запрограммированы на ложь. Я помню, как постаревшая Корина однажды поняла, потрясенная, что ей не осталось ничего, кроме постаревшего Олафа, что от молодого Олафа остались только слова, и она больше никогда не сможет ни увидеть, ни почувствовать его молодым.

О, она любит его теперь несомненно глубже, чем она — прежняя — была способна любить его тогда, после всех их совместных радостей, печалей, страхов, трудов, надежд, веселых маленьких глупостей, которые гораздо чаще вспоминаются сквозь годы, чем большие события, — да, их ссоры и размолвки друг с другом, их незначительные и быстрые связи с другими, которые каким-то образом всегда были связями, как бы между ним и ею, — она любила своего старого мужа, но потеряла молодого.

Несмотря на то, что я воссоздал его в своей ничего не забывающей новой памяти. А вместо него ей дали Джоэла или же… Ну почему я думаю об этой ерунде?

Олаф — прах.

Тау Цети — огонь.

Но это не такой огонь, как у Солнца. Он — холоднее, желтее, в нем есть что-то осеннее, даже вопреки тому, что эта звезда переживет родную планету человека. Я не думаю, что такая несхожесть будет также заметна человеческому глазу. Я знаю весь ее спектр. (Насколько тоньше может теперь чувствовать Джоэл! Для меня, любое солнце — единственное во Вселенной, для него же — каждая планета, которую можно считать таковым.) Органическое тело — мозг более абстрактны и более специфичны, чем его…как для меня тот Джоэл, что передо мной. (Я помню, помню, как шагал по дороге в Дельфы, помню игру мышц, хруст под подошвами, льющийся солнечный свет и палящий зной, жужжание пчел над диким чабрецом и розмарином, вкус пота на верхней губе и то потрясающее погружение в долину, где Эдип встретил своего отца…Будучи машиной, я не испытывал этого всего, как описал словами. Тут было бы столько всяких излучений, сил, сдвигов и субстанций, которых Эдип и не чувствовал никогда. Но разве от этого она стала менее прекрасной? Разве глухой человек, неожиданно излечившийся, становится менее чувствителен ко всему, только из-за того, что после этого его мозг просто дает его глазам меньше времени?)

Ну, мы скоро узнаем, как живая плоть почувствует жизнь на планете тау Цети.

У нее не такая белизна и голубизна, как у Земли. У нее зеленоватый оттенок, равный Земле по яркости и изумительности, и две луны для двоих влюбленных, которых я, сентиментальный старый пень, вообразил. Однако сходство может оказаться фатальным. Но Джоэл сказал в своей милой строгой манере:

— Последние данные убедили меня. Тропики — это то место, где ходят с короткими рукавами. — Мозг его ухмыльнулся, как прежде ухмылялось его лицо, я уверен, — Или голышом. Это стоит посмотреть. Однако я уверен, что органические тела смогут там лучше справиться с задачей, чем любые другие из наших тел.

Был ли я единственным, кто продолжал сомневаться, потому что я был тем, кто слишком сильно желал этого? Что-то вроде страха обуяло меня.

— Мы уже знаем, что они не найдут там ничего, пригодного для еды, в той биохимической среде…

— Именно по этой причине, — напомнил корабль не столько из необходимости здравого смысла, а из сострадания, — ничему местному, такому, как микроорганизмы, нельзя позволить попасть на эту планету. Условия для их выживания отличные. Дать им концентрированные пищевые припасы, инструменты и все остальное, что у нас для них имеется.

— Господи, Корина, ты можешь попасть под метеоритный дождь, осматривая какой-нибудь разрушенный астероид, или же я могу попасть под слишком большой поток радиации, который не выдержат экраны защиты, и мой мозг будет выжжен. Или еще что-нибудь. Мы ведь не возражаем?

«Нет, — думал я. — Это ведь не обязательно с нами произойдет».

— Итак, они не возражают.

— Правильно. Я не позволю моему сознанию сделать из меня труса. Пойдем прямо вперед, навстречу опасностям.

В конце концов, когда я вывел детей в мир давным-давно, я знал, что им нужна сила, чтобы перебороть страхи, или же ужас может завладеть ими, а лучше всего, они не рождены для испытаний и как искры летят вверх, через удивительно быстро бегущие десятилетия они станут прахом. Однако я не отнял у них, пока они лежали невинные в моем чреве, их шанса в жизни.

Так Джоэл и я дали жизнь детям, которыми мы были сами.

Он вращался вокруг планеты, как еще одна луна, и его сенсоры впитывали этот мир, а его мозг оценивал окружающее. Я внутри него, посланный своими вспомогательными телами исследовать эту атмосферу, и воду, и землю посредством лазерных лучей, своих и их трудов, побед и — дважды — смертей. Но все эти вещи стали просто частью нашего существования, как работа, с которой мы торопимся домой каждый день. (Хотя дом и работа всегда взаимно конкурируют друг с другом.) Все остальное в нас, большая часть, подключена к цепям, управляющим нашими детьми в их существовании.

Мы обменялись улыбками, которые передались по волнам и проводам, вспоминая, как просто рассказал обо всем этом докладчик из агентства в том первом знаменитом интервью. Джоэл и я тогда едва были знакомы и следили за ним по телевизору. Он сказал мне после, что слышал такую же хвастливую болтовню тысячу раз, все эти «за» и «против», лучше бы он ушел на рыбалку.

Ни один из них не был особенно привлекательным: комментатор — маленький и раздражительный, докладчик — большой и искренний. Последний направил свою толстую физиономию прямо в камеру и сказал:

— Пожалуйста, позвольте мне подвести итоги. Я знаю, что аудитории уже известно, но я хочу поподробнее остановиться на нашей проблеме.

При настоящем положении вещей мы имеем возможность посылать небольшие космические корабли к ближайшим планетам и принимать их обратно при средней скорости около одной пятой скорости света. Это означает, что, для того чтобы достичь ближайшей альфы Центавра, потребуется еще дополнительно двадцать лет, но потребуется еще столько же времени, чтобы оттуда вернуться, и естественно не будет никакого толку в полетах с человеком на борту, пока не будут сделаны соответствующие подготовительные мероприятия для того, чтобы провести некоторое время на месте для изучения всех этих бесчисленных вещей, которые экспериментальные космические корабли без человека на борту выполнить не в состоянии. Суть в том, что, когда я говорю «небольшие космические корабли», это означает, действительно маленькие. Огромные блоки для двигателей, но с минимальным корпусом и полезной нагрузкой. Никакого свободного пространства или дополнительного веса для защиты и поддержания жизни, которые потребуются хотя бы одному человеку, не говоря уже о том, что ограниченное пространство и монотонность скоро сведут команду с ума.

— А как насчет оживления после некоторого времени, проведенного в анабиозе? — спросил комментатор.

Докладчик покачал головой.

— Нет, сэр. Кроме громоздкого оборудования, проникающая радиация разрушит слишком многие клетки живого организма по пути. Мы едва ли сможем обеспечить защиту для основного оборудования, которое просто необходимо. — Он ослепительно улыбнулся. — Итак, у нас есть выбор. Или мы остаемся с нашими несовершенными экспериментальными кораблями, либо мы переходим к предлагаемой нами системе.

— Либо мы прекращаем эту благотворительную чепуху и тратим деньги на что-нибудь более полезное, — вставил комментатор.

Докладчик бросил на него хорошо отрепетированный взгляд болезненного терпения и ответил:

— Нужно или не нужно исследовать космическое пространство — это вопрос отдельный, и я с удовольствием поговорю с вами об этом позднее. И с вашего позволения давайте перейдем, не теряя времени, к механике этого процесса.

— Механика — очень точное слово, сэр, — сделал тонкий намек комментатор. — Превратить живые существа в роботов. А вовсе не так открывать Америку, как Колумб, не так ли? Хотя я с уверенностью могу сказать, что мыслители всегда отмечали, насколько сильно астронавты похожи на роботов… и будут походить.

— С вашего позволения, — повторил докладчик, — давайте оставим в покое оценочные суждения, кто говорит о том, чтобы делать из людей роботов? Мозг, трансплантированный в механизм? Послушайте! Если тело не может выжить в путешествии, почему же вы воображаете, что мозг в сосуде сможет? Нет, мы просто-напросто воспользуемся ультрасложной компьютерно-сенсорно-эффекторной системой.

— С человеческими мозгами.

— С психонейрозаписями человека, вмонтированными в них, сэр. Только и всего. — И самодовольно: — Конечно, это все чрезвычайно сложно. Запись индивидуума — это этакая сложная штука, что и вообразить-то ее невозможно, она скорее динамична, чем статична, наши математики называют ее «n»-пространственной. Нам придется разработать методы для сканирования ее без нанесения вреда самому объекту, перезаписи и трансформирования ее на различные матрицы, будет ли эта матрица фотонно-электронная или молекулярноорганическая. — Выдохнув, а потом напыщенно: — Только представьте себе выгоду просто тут, на Земле, при подобной возможности.

— Я не имею ни малейшего представления об этом, — сказал комментатор. — Вероятно, вы сможете вмонтировать копию моей личности куда-нибудь еще, но я-то останусь в своем собственном теле, не так ли?

— Это вряд ли будет точная ваша индивидуальность, — согласился докладчик. — Определенная матрица будет… гм… определять множество действий. Важно то, что с точки зрения исследований вне Солнечной системы, это даст нам машины, которые будут не только роботами, но и будут обладать такими человеческими качествами, как мотивация и самопрограммирование. И в то же время у них будут преимущества роботов. Например, их можно будет выключить на время перелета, им не придется переживать эти пустые годы полетов от планеты к планете, они достигнут новых планет в здравом уме.

— Интересно, будут ли они в здравом уме, если согласятся отправиться в полет. Но, послушайте, — бросил вызов комментатор, — если ваши машины, как вы воображаете, могут запрограммировать себя, чтобы стать снова людьми, если они настолько хороши, тогда почему бы им не создать искусственных людей из плоти и крови к концу полета?

— Только если этого потребуют обстоятельства, — сказал докладчик. — При некоторых условиях органические тела будут иметь преимущества. Узнать, обитаема ли планета — это самая очевидная возможность. Представьте, как ваше собственное тело заживляет раны. Во многих отношениях оно действительно сильнее, более выносливее, чем металл или пластик.

— Зачем же давать им тот же разум, — если можно так выразиться в этой связи, — тот же разум, что и у машин?

— Все дело в том, чтобы свести массу к минимуму. — Докладчик ухмыльнулся, довольный собственной сообразительностью.

— Мы знаем, что психонейронное сканирование будет слишком сложным и тонким процессом, чтобы его осуществить. Аппараты, которые будут снимать эти записи, монтировать их в андроиды, должны будут пользоваться предварительно подготовленными банками данных. Процесс во многом облегчится, если, конечно, не возникнет специальная необходимость, когда они воспользуются банками, которые уже существуют.

Он поднял вверх палец.

— Кроме того, наши психологи полагают, что это будет давать омолаживающий эффект. Я вряд ли осмелюсь назвать подобные отношения родственными, ха, ха, ха…

— Я бы тоже не осмелился, — сказал комментатор. — Я бы назвал их потусторонними или непотребными.

Когда мы вместе с Джоэлом наконец закончили трудиться нал химическим составом и когда — о, блаженное чувство удовлетворения! — мы транспортировали свои личности в спящие тела, для нас, по крайней мере, это было даже несколько большим удовольствием, чем заниматься любовью.

Джоэл и Мэри проводили медовый месяц, когда он поведал ей о своей мечте.

Астронавты и высококвалифицированные инженеры могли позволить себе поехать туда, где воздух и вода были чистыми, вместо стен росли деревья, а вместо звуков проезжающих автомобилей — пение птиц; товарищи по работе так от тебя далеко, что начинаешь питать к ним только добрые чувства. Несомненно, это было одной из причин, по которой перевыбирали политиков, которые беспокоились о космической программе.

В тот вечер на востоке над морем блестел золотой фонтан, который вдали отливал пурпуром, а потом рассыпался по песку белой молнией. Позади, на белом фоне, там где горел Юпитер, пальмы отбрасывали синие тени. Воздух был мягким, со смешанными ароматами соли и жасмина.

Они стояли, обнимая друг друга за талии, — ее голова склонилась к нему — и смотрели, как садится солнце. Но когда он сказал ей все, она отшатнулась от него, и он увидел ужас у нее в глазах.

— Эй, что не так, дорогая? — Он схватил ее за руки.

— Нет, — сказала она. — Ты не должен этого делать.

— Что? Почему же нет? Ты ведь тоже работаешь для этого!

Небесное сияние высветило ее слезы.

— Да, для того, чтобы кто-нибудь другой полетел. Это будет, как будто выиграл войну, обычную войну — триумф, когда чей-нибудь еще муж отправится за смертью. Только не ты, — умоляюще сказала она.

— Но… Боже праведный, — он натянуто засмеялся, — конечно же, мне такая судьба не уготована. Я найду удовлетворение в чем-нибудь другом. Положим, что выбрали мою кандидатуру, — что тогда я теряю? Только немножко времени под сканером, несколько клеток для хромосомного шаблона. Зачем беспокоиться о том, что полетит в космос?

— Я не знаю. Это будет, как будто… я никогда не думала об этом раньше, никогда не осознавала, что мой дом может постигнуть такая участь… — Она сглотнула, — Я полагаю… я думаю, что там будет Джоэл, запертый на всю оставшуюся жизнь внутри машины… а вот Джоэл во плоти, умирающий ужасной смертью или навсегда оставленный на необитаемой планете.

Наступило молчание, после чего он, помедлив, ответил:

— А почему бы вместо этого не подумать, что это — Джоэл, который рад рискнуть и получить за это награду, — он отпустил ее и сделал жест, указывая на небо, — ради того, чтобы попасть туда?

Она закусила губу.

— Он готов даже оставить свою жену.

— Я надеялся, что и ты сможешь поступить так же.

— Нет, я не выдержу этого. Я слишком… земная. Все это мне слишком дорого.

— Ты что же думаешь, что мне нет до этого дела? Или что мне нет дела до тебя? — Он привлек ее к себе.

Они были совсем одни. На траве над прибрежной полосой, они предались любви…

— В конце концов, — сказал он немного погодя, — этот вопрос не встанет так серьезно еще годы и годы.

«Я не приду в себя быстро. Невозможно просто так запихнуть человеческую жизнь в новое тело». Это была первая реальная мысль, которая возникла у меня, когда я выплывал из бездны, где эхом отдавались голоса, а потом медленно появился свет, образы, целые сцены: мое прикосновение к панели управления; отец, поднимающий меня и сажающий к себе на плечо, которое было так высоко, как будто паришь в небе; листья, плавающие в коричневой луже; волосы Мэри, щекочущие мой нос; мальчишка, стоящий на голове в школьном дворе; старт ракеты, звук и свет, которой потряс меня до мозга костей; мама, дающая мне свежевыпеченное имбирное печенье; мама, лежащая мертвой, и ее незнакомое лицо; и Мэри, держащая меня крепко за руку, Мэри, Мэри, Мэри.

Нет, это не ее голос, это голос другой женщины, чей же? А, да, Корины! И меня коснулись рукой и обняли гораздо нежнее, чем я мог ожидать. Я пришел в полное сознание в свободном полете в руках робота.

— Джоэл, — пробормотала она, — Добро пожаловать!

Меня как будто ударили. Не важно, как медленно происходило мое пробуждение: все равно это было неожиданным. Я принял анестетики, прежде чем меня отправили под сканер, я упал в головокружительную бездну сна, и вот теперь у меня не было веса, металл и механизмы, теснившиеся вокруг меня, и я смотрю вовсе не в глаза, а в блестящие оптические сенсоры.

— О Господи, — говорю я. — Наконец-то это произошло!

Это я. Я — единственный Джоэл! Точно, Джоэл, а не кто-нибудь другой.

Я внимательное осмотрел все свое обнаженное тело и понял, что это не может быть правдой. Шрамы, брюшко, седые волосы кое-где на груди пропали. Я — привлекательный, двадцатилетний, хотя мне уже полвека. Мне не хватает воздуха.

— Успокойся, — говорит Корина.

И корабль говорит моим голосом:

— Эй, там! Проще смотри на все это. Тебе придется пройти еще долгий курс лечения и тренировок, пока ты будешь готов к действиям.

— Где мы? — вырвалось у меня.

— Сигма Дракона, — сказала Корина, — На орбите вокруг самой изумительной планеты — с разумной жизнью, дружественной, а ее красоты просто невозможно описать словами, «красота» — слишком невыразительное название для этого…

— Как дела дома? — прервал я ее, — Я хочу сказать, как там все было, когда ты… мы… отправились в полет?

— Вы с Мэри становитесь все ближе, тебе уже семьдесят лет, — ответила она. — И с детьми и внуками все хорошо.

«Девяносто лет назад!»

Я ушел в лабораторию, понимая, что одно мое «я» выросло на Земле и уйдет в нее. Но этим «я» сейчас я не был.

Я не знал, как трудно это будет вынести.

Корина находилась всегда рядом. Для нее было привычно никогда не спешить сообщать последние новости, которые она знала о себе. Я думаю, ощущая собственную невесомость в ее руках, стараясь не закричать, что именно поэтому мое тело было запрограммировано первым. Ее тело справляется со всем этим лучше.

— Еще не поздно, — умоляла она его, — Я еще могу перерешить все по-твоему.

Седая голова Олафа сделала отрицательный жест.

— Нет. Сколько раз можно повторять?

— Больше не буду, — вздохнула она. — В течение месяца будет сделан выбор.

Он поднялся из своего кресла, подошел туда, где она сидела и провел своей большой натруженной рукой по ее щеке.

— Прости, — сказал он. — Очень мило с твоей стороны, что ты намереваешься взять меня с собой. Мне не хочется причинять тебе боль, — (Она могла представить свою натянутую улыбку.) — Но правда, почему ты так уж желаешь слышать мое ворчанье несколько тысячелетий?

— Потому что ты — Олаф, — ответила Корина.

Она тоже встала, подошла к окну и остановилась, смотря в него. Был зимний вечер. Снег лежал густым слоем на крышах старого города, шпили высились в тревожном блеске, на небе сияло несколько звезд. Мороз придал резкость грохоту проезжающего транспорта. Комната с ее теплом и маленькими сокровищами казалась, как в осаде.

Она продолжила:

— Разве ты не понимаешь, что индивидуальность внутри робота не просто изуродованный калека? Некоторым образом и мы находимся, как в клетке, внутри человеческого тела и чувств. Перед нами вся Вселенная, и мы можем стать ее частицей. Включая вселенную твоих чувств ко мне.

Он подошел к ней.

— Можешь называть меня реакционером, — проворчал он, — или обученной обезьяной. Я же столько раз объяснял, что мне нравится быть тем, кем я есть, и слишком поздно начинать какую-то новую жизнь.

Она повернулась к нему и сказала тихо:

— Ты можешь начать с того, кто ты есть сейчас. Мы начнем вместе. Снова и снова.

— Нет. У нас головы слишком старые.

Она улыбнулась потерянно.

— «Если бы молодость знала, если бы старость могла…»

— Нас стерилизуют?

— Только при необходимости. Не стоит растить детей на какой-то похожей на Землю планете. В противном случае, Олаф, даже если ты отказываешься, я полечу, несмотря ни на что. С другим мужчиной. Но мне всегда хотелось, чтобы им был ты.

Он сжал кулак.

— Хорошо, черт побери! — заорал он. — Хорошо! Я тебе скажу настоящую причину, почему я не пойду под этот проклятый сканер! Я умру от ревности!

Здесь так здорово, что невозможно описать, невозможно понять, пока мы медленно не врастем в нашу планету.

Потому что это — не Земля. Земля навсегда осталась позади нас, меня и Джоэла. Солнце — расплавленный янтарь — огромное на фоне фиолетового неба. В это время года его подружка восходит где-то в полдень — яркозолотая звезда, которая омоет ночь колдовством под созвездиями и тремя быстрыми лунами. Теперь ближе к концу дня оттенки вокруг нас — ярко-зеленые холмы, высокие сине-фиолетовые деревья, радуги на крылышках бабочек, которые ликуют повсюду, — стали такими богатыми, что наполнили собой воздух: весь мир блестел. Далеко на равнине стада животных ловили эти отблески на свои рога.

Когда мы вернулись в свой лагерь, то сняли ботинки. Дерн — ни трава и ни мох — пружинил под ногами, холодя пальцы. Близкий лес благоухал различными запахами, один из которых напоминал розмарин. Еще ближе пахнуло дымком от костра, разведенного Кориной, пока мы делали свои изыскания. Запах забрался мне в ноздри и задел самые отдаленные места моего мозга: воспоминания о запахе сжигаемой осенней листвы, об ослепительном свете после темноты — о том одиночестве, которое чувствовалось без Земли, о домашнем очаге, в тепле которого я сиживал в Рождество с детьми.

— Привет, дорогие, — сказал мой голос из машины. (Это не было то гибкое стройное тело, которое она использовала на борту корабля, оно предназначено для большей устойчивости, это был единственный невписывающийся в ландшафт предмет.) — Похоже, вы отлично провели день.

— Ага! Ага! — Подняв руки, я приплясывал. — Мы должны подобрать имя для этой планеты. Название «Тридцать шесть О-фи-О-чи Б-два» — звучит просто смешно.

— Мы подберем, — сказал Джоэл мне в ухо. Его ладонь коснулась моего бока. Ощущение было как от ожога.

— Я тоже на линии, — сказал микрофон его голосом. — Эй, ребята, смотрите у меня, делу — время, потехе — час. Я хочу, чтобы вы разместились как следует и сделали запасы до наступления зимы. И пока мы будем переправлять все барахло, производить столярные работы и т. д. и т. п., я хочу, чтобы было как можно больше образцов для анализа. А пока найдите себе немного фруктов, которые можно есть, а тут таких немало. Но вам, кроме всего прочего, будет нужно и мясо.

— Мне противна даже мысль о том, что придется убивать, — сказал я, — когда я так счастлив.

— О, я припоминаю, что у меня хватит охотничьих инстинктов для нас обоих, — сказал Джоэл, мой Джоэл. Его дыхание коснулось меня. — Боже, я никогда не догадывался, какое чувство вызывают простор и свобода.

— Плюс большая работа, — напомнила Корина: изучение мира так, чтобы она и ее Джоэл могли передать наши открытия назад на Землю, которую мы больше никогда не увидим своими глазами; и что наконец они смогли бы переправить все, что мы собрали, на Землю, которая, возможно, больше не нуждается в этом.

— Конечно. Я каждую минуту ожидаю любви. — Его хватка усилилась. Волны вырвались наружу, проходя через меня, — Говоря о любви…

Машина замерла. По ее металлу пробежала длинная тень, там, где отражались языки костра. Пламя весело болтало. Летающее существо издало трубный звук.

— Итак, вы уже и до этого дошли, — сказала наконец Корина, — до благословения.

— Сегодня, — сообщил я победно.

Последовало еще молчание.

— Ну, поздравляю, — сказал Джоэл Корине. — Мы, ну, планировали сделать вам небольшой свадебный подарок, но вы застали нас врасплох.

Механические щупальца протянулись ко мне. Джоэл отпустил меня, чтобы я мог их пожать.

— Всего хорошего вам обоим. Не может быть более подходящей пары, даже если я и являюсь одним из вас, ну что-то вроде этого. Ну хорошо, теперь, мы прерываем наш контакт, Корина и я. Увидимся утром?

— О нет, о нет! — запнулся я, давясь смехом и слезами, и бросился на колени, чтобы заключить в объятия это тело, чей дух когда-то дал нам жизнь и когда-нибудь похоронит нас, — Оставайтесь. Мы хотим этого, Джоэл и я. И ты, и ты — вы такие же мы. И гораздо более «мы», но, к сожалению, и гораздо менее «мы», — Мы хотим поделиться этим с вами.

Пресвитер взобрался на свою кафедру. Высокий, в белых одеждах, он ожидал там на фоне теней святилища. Свечи озаряли его, и над его капюшоном образовался нимб. Когда в храме установилось полное молчание, он наклонился вперед. Его слова размеренно звучали, обращенные к лицам и камерам:

— «У вас не будет другого Бога, кроме меня, — сказал наш Господь детям Израиля. Вы должны любить ближнего своего как самого себя», — сказал Христос людям. И саги и пророчества всех времен и всех вер предостерегают против спеси, этой высокомерной гордыни, которая вызывает в нас праведный гнев.

Вавилонская башня и всемирный потоп могут быть мифами. Но в мифах содержится мудрость расы, которая безгранично простирается и на наблюдения и на оценки науки. Смотрите сегодня на свои грехи и трепещите!

Идолопоклонство: человек боготворит то, что сделал один. Жестокосердие: человек пренебрегает, да, отказывает своему брату в нужде, развратничает в поисках приключений. Спесь: человек объявляет себя лучшим творением Господа.

Вы поняли, что я хочу сказать. Пока несчастная Земля взывает о помощи в тяжкую минуту, сокровища выбрасываются на ветер в пустоту космического пространства. Хозяева Луны мало заботятся о своих ближних. А о Боге и вовсе позабыли.

Идти в поисках знаний, как за заходящей звездой, вдаль за возможные границы человеческой мысли — вот пара строк, которые цитируются сегодня. Улисс — вечный искатель. Позвольте напомнить вам, что эти строки как раз не имеют никакого отношения к гомеровскому страннику, а относятся к Дантову путешественнику по аду, разрушая все ограничения, которые предопределило божественное Провидение.

И все же каким маленьким, родным и понятным был его грех! В нем не было такого ледяного высокомерия, каким нынче обливают нас безликие инженеры межзвездного проекта. Их отношение — это презрение к Богу и человеку. Для того чтобы мы смогли нарушить гармонию звезд, мы должны создавать из металла и химических веществ грязные карикатуры на произведения Господа, мы и в самом деле верим, что с помощью этих электронных трюков мы сможем вдохнуть в них души.

Нат, макак-резус, удрал на свободу. Для него была выделена лаборатория в половину кабины, место, где он мог жить, просто и основательно оснащенное, где не было ничего такого, что он смог бы сломать. Во всяком случае, он не был непереносимо озорным. На воле было неограниченное пространство и деревья, где он мог резвиться. Поэтому, будучи в помещении с Кориной и Джоэлом, он почти всегда придерживался тех правил, которым они обучили его.

Его желание удовольствий могло происходить из воспоминаний об одиночестве. Он устал от сидения в клетке, после того как его вырастили в пробирке. (Его тело на самом деле существовало дольше, чем тела человеческие.) У него не было никакой компании, за исключением крыс, морских свинок, культур тканей и тому подобного — и, конечно, машины, которая ласкала и ухаживала за ним. То, что этот робот часто разговаривал, гладил и исследовал его, делалось для того, чтобы сохранить сознание этой обезьяны. Когда наконец его обняло существо из плоти и крови, какая бездна в его сознании была неожиданно заполнена!

И что это дало другим? Он следовал за ними по пятам, он ездил верхом у них на плечах, по ночам он разделял с ними постель.

Но сегодня в третий раз пошел дождь, холодный, осенний. Хотя Корина и дала этой планете под номером восемьдесят два в созвездии Эридана название Глория, у нее были свои времена года, и теперь подходило время темноты. Пара оставалась в доме, и Нат стал беспокойным. Без сомнения, перемена в его друзьях вызвала некоторую тревогу.

Здесь должно быть весело. Хижина была довольно просторной для двоих. Она не столько уютна, сколько красива — от структуры волокон дерева до отливающих кристаллами камней камина. Пламя играло в очаге, они смеялись, дым из камина придавал воздуху коричный привкус, их лампа освещала мебель и земные пожитки — их Джоэл с Кориной сделали летом, которое уже кончилось, — вплоть до разбросанных катушек аудиовизуальной библиотеки и нескольких любимых картин: сумерки за оконным стеклом, по которому стекал вниз дождь. За закрытой дверью гудел ветер.

Джоэл сидел сгорбившись за письменным столом. Он в последнее время не принимал ванны и не брился, волосы его были растрепаны, одежда помята, и от нее исходил неприятный запах. Корина следила за собой лучше, только пыль по углам да невымытая посуда в раковине говорили о том, чем она пренебрегала, пока он пытался охотиться. Она растянулась на постели и слушала музыку, хотя звон в ушах осложнял эту задачу.

Они оба исхудали. Их глаза ввалились, губы и языки стали шершавыми. На сухой коже их лиц и рук выступила сыпь.

Джоэл отбросил логарифмическую линейку.

— Черт! Я не могу сосредоточиться, — чуть не закричал он, — Пропади пропадом эти анализы! Какая от них польза?

Ответ Корины был резким:

— Они просто могут показать, что у нас не так и как это исправить.

— Предатель! Я даже спать нормально не могу, — он повернулся на своем стуле, чтобы бросить вызов ничего не делающему роботу, — Ты! Ты, чертова самодовольная машина, где ты там? Чем ты занимаешься?

Губы Корины обезобразились тиком.

— Они заняты, они находятся на орбите, — сказана она. — Предлагаю и тебе последовать их примеру.

— Угу! Точно так же, как и ты?

— Точно так же, как ты помогаешь мне делать работу по дому, сэр Свежеиспеченный Биохимик, — Она начала было вставать с постели, но потом оставила эту попытку. Слезы жалости к себе полились у нее из глаз, — Олаф не стал бы закатывать такой истерики, как ты.

— А Мэри не валялась бы в постели, ничего не делая, — сказал он.

Однако обмен любезностями вдохновил его на прерванный труд. Интерпретировать результаты газовой хроматографии неизвестных компонентов — довольно непростая задача. Когда у него появились галлюцинации, когда графики, которые он нарисовал, стали расползаться в разные стороны, извиваясь, как червяки…

…из кладовки раздался грохот. Корина вскрикнула. Джоэл, вздрогнув, вскочил. Мука и осколки кувшина волной прокатились по полу. За ними вывалился Нат. Он встал посреди обломков крушения и бросил на людей взгляд изумленной невинности. «Вот это да, — как будто говорил он, — как это произошло?»

— Ты паршивый маленький подлец! — заорал Джоэл, — Ты же знаешь, что тебе не позволено прикасаться к полкам! — Он бросился и встал над животным, — Сколько можно! — Сопя, он схватил Ната за шиворот. Тоненький писк боли и ужаса послышался у него под рукой.

Корина встала.

— Оставь его, — сказала она.

— Чтобы он смог закончить этот… эти разрушения?

Джоэл сильно бросил обезьяну о стену. Было видно, как он ударился. Нат лежал, корчась и завывая.

Комната наполнилась тишиной, слышен был только ветер.

Корина смотрела на Джоэла, а он смотрел на свои руки, как будто они совершили это не по его воле, а сами по себе. Наконец, она заговорила, совершенно монотонно:

— Убирайся! Ты — дьявол! Уходи!

— Но, — он запнулся. — Но я не хотел.

Она не сводила с него глаз. У него начался новый приступ гнева.

— Этот паразит сведет меня с ума! И ты это знаешь! Мы могли бы умереть из-за него, а ты все равно льешь над ним слезы, мне смотреть на это тошно!

— Правильно. Обвиняй его в том, что он остался здоров, когда мы — не совсем. Я такое в тебе обнаружила, чего и не ожидала никогда прежде.

— А я — в тебе, — язвительно продолжал он. — Он — твой ребенок, не так ли? Ребенок, которого ты придумала, потому, что сама не можешь родить. Ты — порченая!

Она бросилась мимо него и встала на колени перед животным.

Джоэл что-то грубо бросил ей. Он распахнул дверь настежь и исчез, как будто темнота поглотила его. Холод и дождь ворвались внутрь. Корина даже не заметила этого. Нат, который задыхался, всхлипывал, смотрел на нее глазами, которые были дикими и туманными. Кровь запачкала его мех. Стало ясно, что у него сломан позвоночник.

— Мой красавец, мой сладкий, мой озорной мальчик, сейчас все пройдет. Потерпи, пожалуйста, — она всхлипнула, когда поднимала маленькое тельце.

Корина отнесла его в лабораторию, приготовила и сделала инъекцию, качала его на руках и баюкала, ожидая, когда лекарство подействует.

После этого она принесла мертвое тело назад в комнату, легла, не выпуская его из рук, и сама, плача, забылась в кошмарном полусне.

Собственный голос разбудил ее, голос от груды металла, который покоился в углу. Она так и не вспомнила потом, что произошло между ее двумя «я». Конечно, были слова, прикосновения, доза питья для нее, а потом благословенное небытие. Когда она очнулась, уже наступил день и останки Ната были убраны.

Итак, это робот. Он вернулся, пока она вставала с постели. Она могла бы поплакать еще, если бы у нее были на то силы, но, по крайней мере, сквозь головную боль она могла соображать.

Дверь резко распахнулась. Дождь кончился. Мир сиял. Там был целый водопад красок — под ярким небом, где удивительные песни лились от крылатых существ, держащих курс на юг. Ковер, покрывающий землю, превратился в желтоватое золото, лес стал бронзовым, и красным, и алым, с крошечными крапинками, похожими на слюду. Прохлада овевала ее.

Вошел Джоэл, почти повиснув на машине, которая поддерживала его.

Отпустив ее, он рухнул к ее ногам. Из горла, которое не было горлом, его голос попросил:

— Будь добра с ним, ладно? Он провел ночь, шатаясь в лесу, пока не упал. Мог даже умереть, если бы наш хемосенсор не выследил его.

— Именно этого я и хотел, — пробормотал человек на полу, — После всего, что я натворил.

— Это не его вина, — сказал взволнованно корабль, как будто это тоже касалось и его, и он тоже хотел снять с себя вину, — Он не мог рассуждать здраво.

Женский голос продолжал:

— Видите ли, факт воздействия окружающей среды. Мы наконец-то определили. Ты тоже не совсем рационально вела себя, девочка. Но не нужно винить ни себя, ни его, — Немного поколебавшись: — С вами все будет хорошо, когда мы заберем вас отсюда.

Корина даже не заметила, каким беспорядочным был разговор, и вовсе не подумала о его последствиях. Она вместо этого наклонилась, чтобы обнять Джоэла.

— Как я мог это сделать, — задыхаясь говорил он, прижимаясь к ее груди.

— Ты был сам не свой, — сказала Корина-робот, в то время как Корина-женщина прижимала его все крепче к себе и что-то бормотала.

…Они снова были на борту корабля, упрятанные в приборы, невесомые. Пока она не требовала никаких объяснений. Было достаточно того, что их духовные миры объединились, что печаль и демоны покинули их и что они спали без сновидений и просыпались в безмятежном настроении. Но сейчас успокоительные таблетки были уже не нужны, и в здоровых телах снова появился здоровый дух.

Они переглядывались, перешептывались и жали друг другу руки. Джоэл сказал громко в металл, который окружал его:

— Эй, вы, там!

Его второе «я» не ответило. Неужели оно не осмеливалось? Почти минута прошла, когда старшая Корина заговорила:

— Как вы, мои дорогие?

— Неплохо, — констатировал он. — Физически.

Какая тишина наступила!

Пока вторая Корина не приняла вызов.

— Плохие новости для нас. Ведь правда?

— Да, — выдохнул ее голос.

Они напряглись.

— Продолжай! — потребовала она.

Ответ был поспешным.

— Мы болели пеллагрой. Это было как раз то, чего мы меньше всего ожидали, не так уж просто было поставить диагноз, особенно на ранней стадии. Нам пришлось перерыть весь наш банк медицинских данных, прежде чем мы добрались до ключа, открыли то, что необходимо было искать в клеточных образцах и пробах крови, которые мы брали. Это — иммунодефицитная болезнь, вызываемая нехваткой никотиновой кислоты, которая содержится в витамине В.

Джоэл запротестовал.

— Черт побери! Мы знали, что в биохимическом составе Глории нет В-комплекса и принимали таблетки.

— Да, конечно. Именно поэтому мы и пошли сначала неправильным путем, поскольку животные получали точно такую же пищу, что и вы. Но мы обнаружили некое вещество в природной пище — во всей пище на этой планете, оно такое же неотъемлемое для жизни, как АТФ — аденозинтрифосфат на Земле — вещество, которое казалось совершенно безобидным, когда мы производили первичные анализы… — в голосе послышалась боль, — когда мы решили, что сможем воссоздать вас в плоти и крови…

— Оно действует точно по типу человеческих генов, — небрежно добавил корабль. — Мы определили, который, но не видим, как можно заблокировать процесс. При благоприятных условиях высвобождается фермент, разрушающий никотиновую кислоту в кровопотоке. Ваши таблетки вначале поддерживали ситуацию, поскольку концентрация антагониста росла медленно. Но в конце концов было достигнуто равновесие, а вы уже больше не получили заметной помощи, глотая дополнительные дозы таблеток; они разрушались быстрее, чем вы могли их усвоить.

— Нарушения психической деятельности — тоже один из симптомов, — сказала Корина из микрофона, — Поражения физического плана в запущенных случаях не менее ужасны. Не беспокойтесь. Вы вылечились и останетесь здоровыми. В ваших системах химическое вещество удалено, а запаса никотиновой кислоты хватит на всю жизнь.

Ей не нужно было говорить им, что очень немногие вещества эти системы могут использовать в качестве «топлива» и что нет возможности очистить мясо и фрукты, на которые они рассчитывали.

Корабль подбирал слова.

— Ну, знаете ли, это нечто вроде основополагающего открытия, я думаю, что-то вроде того открытия, за которым мы и полетели в космос. Кусочек генетической информации, которой мы теперь владеем и о которой и за миллионы лет невозможно было догадаться, если бы мы оставались дома. Кто знает, к чему этот ключик? К бессмертию?

— Помолчи, — предупредил его товарищ. Паре, которая находилась в каюте, она сказала тихо:

— Мы удаляемся, оставляем вас одних. Выйдите в коридор, если мы вам понадобимся… Отбой.

Машина ведь не может плакать, не так ли?

Долгое время мужчина и женщина молчали. Наконец, он объявил совершенно равнодушно:

— Той пищи, которая у нас есть, хватит на месяц, я полагаю.

— Мы должны быть благодарны и за это. Когда она кивнула головой, пряди волос рассыпались надо лбом и скулами.

— Благодарны! Под страхом смерти?

— Мы знали… наши «я» на Земле знали, что некоторые из нас умрут молодыми. Я шла под сканер, готовая к этому. И ты тоже, конечно.

— Да. В некотором роде. За исключением того, что это произойдет со мной. — Он судорожно вздохнул, ему не хватало воздуха. — И тебя, что еще хуже. Ты единственная Корина, которая есть у меня. Почему же мы?

Она смотрела перед собой, а потом к его удивлению улыбнулась.

— Вопрос, который никого не минует. Нам дан целый месяц.

Он прижал ее к себе и попросил:

— Помоги мне. Дай мне немного счастья.

Солнце, под названием планета номер восемьдесят два в созвездии Эридана, поднималось в бело-золотом сиянии над огромным синим краем планеты. Эта синева такая же глубокая, как океан при ветреной погоде, океан с его приливами и волнами, поднимающимися вверх… Корабль огибал планетную орбиту в направлении дня. Раскаленные облака возникали вместе с утренним светом. Позднее они водоворотом поднимутся к непорочному небу над землей, где лето и зима, штормы и тихая погода, леса, прерии, долины, холмы и вершины, реки, моря, стада за стадами, которые кормит этот мир, — их родоначальник.

Корина и Джоэл наблюдали за этим в течение часа бок о бок и рука в руке перед экраном, окруженные многочисленными механизмами. Робот и корабль хранили молчание. Вентиляторы овевали ветерком их обнаженную кожу, смешивая запахи мужчины и женщины. Часто их свободные руки ласкали друг друга или же они целовались, но они уже достаточно назанимались любовью, а теперь отдыхали.

Корабль снова попал в ночь. Напротив расцветали звезды, великолепные звезды, которые невозможно сосчитать. Она зашевелилась.

— Давай, — сказала она.

— Да, — ответил он.

— Вы можете подождать, — сказал корабль. Голос его необязательно должен был быть таким резким, но он даже и не подумал контролировать себя. — Еще несколько дней.

— Нет, — сказал мужчина. — Ничего хорошего из этого не получится, — видеть, как Корина умирает с голоду, потому что последняя еда кончилась. — Черт побери, это почти так же плохо, как свалиться отсюда вниз и наблюдать, как ее разум разлагается, пока ее тело портится и морщится.

— Ты прав, — покорно согласился корабль, — О Господи! Если бы мы только могли об этом подумать!

— Ты и не смог бы, дорогой, — сказал робот с умеренной нежностью. — Никто не мог этого предвидеть.

Женщина ласково провела рукой по переборке, как будто касалась мужчины и поцеловала металл.

Он содрогнулся.

— Пожалуйста, не нужно больше всего этого, ведь мы тысячу раз уже об этом говорили, — сказал он. — Просто прощай.

Робот заключил его в свои объятия. Женщина присоединилась к ним. Корабль знал, что они хотели, чтобы это было бы и его желанием тоже, и «Овечки могут спокойно пастись» огласило воздух.

Люди танцевали вместе.

— Я хочу сказать, — он подбирал слова, — я не переставал любить Мэри и скучать по ней, но я и тебя любил, Корина, и спасибо тебе за то, что ты была такой, какая ты есть. Мне бы хотелось, чтобы у меня нашлись лучшие слова, — закончил он.

— И не нужно, — ответила она и подала сигнал роботу.

Они едва почувствовали укол иглы. Когда они плыли, обнявшись в темноту, он сонно проговорил:

— Не горюйте слишком долго вы тут. И не бойтесь создавать еще жизни. Вселенная всегда будет удивлять нас.

— Да, — она слегка рассмеялась сквозь сон, который обволакивал ее. — Разве не такова воля Божья?

…Мы летели сквозь световые годы и столетия жизнь за жизнью, смерть за смертью. Космос — наш единственный дом. Земля стала более чужой нам, чем самая последняя комета с самой далекой звезды.

НО ДЛЯ ЗЕМЛИ МЫ ДАЛИ:

Разум победил бесконечность, в которой теперь находился целый мир, а в нем — существа, очень дорогие.

Знания естественных законов природы, посредством которых человек мог пересекать вечность в своем теле, которое дала ему мать, сократить годы полета от солнца к солнцу и незаселенным людьми планетам, которые они могли заселить так, чтобы их доброта простиралась на весь космос.

Знания законов природы, с помощью которых они смогут преодолеть случайные свои невзгоды — болезни, сумасшествия и возраст.

Искусство, историю, философию и веру, и то, о чем невозможно было мечтать на протяжении сотен поколений, и после всего этого — возрождение, которое не давало чувства, что они когда-либо были безвозвратно утеряны.

Из наших деяний возросло материальное благосостояние каждого, начиная от любого индивидуума и кончая всей нацией, живущей на Земле; кроме того — возрастающее спокойствие и мудрость, которой они научились от многогранной реальности. Всякий раз, когда мы возвращались, раздоры казались меньше и реже возникала ненависть к собратьям.

Но разве наша гордость за них обманывала нас? Они стали блестящей загадкой, которая вежливо нас приветствовала, но не доверяла нам больше и не держала нас против нашей воли. Хотя, в конце концов, ни один из нас не вернется никогда назад. Они больше не делали нам подобных. Нужны ли им наши дары? Нужны ли им мы — странники, которые могут измениться и больше не появляться?

Хорошо, мы сделали свое дело, и одно мы будем делать до конца. Двое в бесконечности и двое в мирах, мы одни помним тех, которые жили и которые умерли, и Олафа и Мэри.

Эпилог

I

Его имя было набором радиоимпульсов. Преобразованное в эквивалентные звуковые волны, оно представляло бы собой безобразный пронзительный птичий крик, и потому что он, как любое сознательное существо, был центром своей системы координат, давайте назовем его Нулем.

В тот день он был на охоте. В пещере энергетические ресурсы были невелики. Но другое существо, которое можно назвать Единицей, — самый важный житель во вселенной Нуля — не жаловалось.

Сам же Нуль чувствовал истощение запасов энергии. По соседству полно аккумуляторов, но для перезарядки Единицы, создающей в себе новую жизнь, необходимо было обработать огромное количество подобных ячеек. Подвижные существа обладали более сконцентрированной энергией. И конечно же, они были более высокоорганизованными. Для того чтобы Единица могла воспользоваться частями тела движущихся существ, эти части надо было лишь слегка видоизменить.

Нуль также нуждался в подзарядке, хотя требования к его функционированию были меньшими, чем у Едининцы. Он хотел не аккумуляторов, а другой легко усваиваемой подзарядки.

Короче говоря, им обоим была необходима смена диеты.

Охота теперь происходила не рядом с пещерой. Последняя сотня лет научила, что это небезопасно.

Нуль знал, что ему нужно идти. Но мысль о том, что ему придется на всем протяжении пути, миля за милей, помогать остававшейся дома Единице, которая сделалась громадной и неуклюжей в ожидании новенького, заставляла его откладывать этот поход. Конечно, он мог бы все еще найти большие передвигающиеся существа в радиусе нескольких дней ходьбы от его теперешнего дома, но это было трудно осуществить.

С помощью Единицы он пристегнул на плечи лямки контейнера, взял в руки оружие и отправился в путь.

Солнце клонилось к закату. Небо было все еще светлое, когда он вышел на след. Раскрошившиеся кристаллы почвы еще не исцелились, виднелись вывороченные пласты известковой глины и следы смазки. Установив свои рецепторы на самую высокую чувствительность, он проверил все частотные полосы, которые производили одинаковые шумы от передвигающихся существ. Он поймал низкоамплитудный обмен сигналами между двумя индивидами на расстоянии сотни миль, восприятие было ограничено этим расстоянием из-за атмосферных помех; ближе он почувствовал импульсы маленьких разбегающихся существ, за которыми охотиться не стоило; над головой парило существо, наполнившее его мир на короткое время покоем. Но никаких волн от существ больших размеров. Они, должно быть, прошли тут несколько дней назад и теперь были вне досягаемости рецепторов.

Он, конечно, мог пойти по следу и догнать этого неуклюжего земледробилыцика. Это несомненно был пильщик — Нуль знал его приметы, — и следовательно, стоило за ним основательно и неспешно поохотиться. Нуль быстро проверил, все ли у него в порядке. Казалось, каждая часть тела функционировала правильно. Он начал движение широкими шагами в надежде кого-нибудь догнать на проторенной дороге.

Сумерки погасли. Почти полная луна взошла над холмами, как крошечная холодная линза. Ночные испарения давали приятную теплоту в виде тумана на фоне черно-алого неба, на котором сверкали звезды в оптическом спектре и жужжали и пели в радиодиапазоне. Лес сверкал как расплавленный, блестел вспышками ледяных крапинок на кремнии. Ветерок дул сквозь пластинки, абсорбирующие радиацию над головой, отчего они звенели друг о друга. Шуршали землеройки, по кружевным кристаллам хрустели протекторы, речка, сбегая вниз по лощине в долину, громко журчала и источала прохладу.

По мере продвижения Нуль огибал поваленные, стоящие и сложенные бревна. Он обращал больше внимания на свои радиорецепторы. В ту ночь было что-то странное на верхних частотах связи — случайная короткая нота-набор нот, голосов, басов, похоже на то, о чем ему раньше рассказывали или что он слышал сам. Но мир — загадка. Никто не бывал за океаном к западу или в горах к востоку…

Наконец Нуль остановился, одновременно прислушиваясь и сосредоточившись на молитве. Это было трудно, поскольку его оптические сенсоры в основном выведены из строя темнотой, и он передвигался медленно. Один раз он наступил в смазку от цилиндра, а еще раз усилил кислоту глотком воды. Неоднократно Нуль чувствовал поляризацию в своих энергетических ячейках и останавливался, чтобы дать ей время прекратиться. Он отдыхал.

Небо посветлело над далекими снежными пиками, постепенно становясь алым. Испарения, с привкусом сырости и сульфидов, клубились по склонам. Нуль мог снова видеть тропу, и он нетерпеливо начал продвигаться вперед.

И тогда снова вернулось ЭТО — но на этот раз громче.

Нуль припал к земле. Его решетка повернулась вверх. Да, импульсы исходили сверху. Они продолжали усиливаться. Вскоре он мог уже идентифицировать их с радио-помехами, связанными с действием передвигающихся существ. Но они не были похожи на те, которые он уже знал. И кроме того, там было что-то еще, какой-то резкий хриплый обертон, как будто бы он поймал отзвуки с края модулированного коротковолнового луча…

Звук поразил его.

Сначала он был самым высоким свистом с далеких холодных рассветных облаков. Но спустя секунды, вырос до рева, который потрясал землю, отражался от гор и заставлял звенеть абсорбиционные пластинки до тех пор, пока весь лес не зазвенел.

Голова Нуля превратилась в камеру, в которой отдавалось эхо, казалось, ракета раскроила его мозг пополам. В ужасе он повернул оглушенные и ослепленные сенсоры к небу. И тут Нуль увидел, как ЭТО спускалось.

На мгновение в смятении он подумал, что это — летающее существо. У него было длинное веретенообразное тело и воздушные плавники. Но никогда ни одно летающее существо не спускалось вниз на хвосте, который представлял собой разноцветный огонь. Ни одно летающее существо не занимало такого чудовищного места на небе, находясь на расстоянии в две мили!

Нуль почувствовал разрушительный удар, когда оно приземлилось, разбросав конструкции, растопив кристаллы почвы, раздавив маленькую землеройку в ее норке. Острая волна боли прокатилась по лесу. Нуль бросился ничком на землю…

Тишина, которая последовала, когда чудовище замерло на месте, была похожа на последний удар грома.

Нуль медленно поднял голову. Восприятие пришло в норму. Круг солнца поднялся ввысь над горной цепью. Но было немного обидно, что солнце могло вставать, как будто ничего не произошло. Лес оставался тихий, и едва-едва чувствовались радиошумы. Последние отзвуки эха умолкали между холмами.

Нуль решительно преодолел свой страх. Не было времени опасаться за собственную жизнь. Он включил передатчик на полную мощность.

— Тревога, тревога! Все, кто меня слышит, приготовьтесь к трансляции. Тревога!

За сорок миль от места происшествия индивид, которого можно назвать номером Вторым, ответил, все время увеличивая мощность на выходе:

— Это ты, Нуль? Я заметил нечто странное в том направлении, где ты поселился. В чем дело?

Нуль ответил не сразу. Остальные подключались, и в его голове слышались волны голосов с гор и холмов, из долин, из хижин, палаток и пещер, голоса охотников, шахтеров, земледельцев, мореходов, добытчиков, тех, кто делал орудия производства, которые неожиданно превратились в одно целое. Но он подавал сигнал в собственный дом:

— Оставайся внутри, Единица! Береги энергию! Я в полном порядке. Я буду осторожен, спрячься и оставайся там до моего возвращения.

— Тишина! — последовал скрипучий призыв, в котором все узнали голос Сотого.

Он был самым старшим из них и, вероятно, прошел через полдюжину тел. Необратимая поляризация немного замедлила его мышление, стерев его по краям, но мудрость его возраста осталась, и он председательствовал на их советах.

— Нуль, сообщи, что ты наблюдаешь.

Охотник заколебался.

— Это непросто. Я нахожусь… — Он описал место. («А, да, — пробормотал Пятьдесят шестой, — около большого куска геленита».) — ЭТО чем-то напоминает летающее существо, но огромное, сто футов в длину. Оно село около двух милей к северу отсюда с раскаленным выбросом, а теперь ведет себя тихо. Я думаю, что слышал лучевой сигнал. Если это не так, то звук не имел ничего общего с теми, которые йздают двигающиеся существа.

— В этих местах, — добавил проницательно Сотый. — Это, должно быть, прилетело издалека. Оно выглядит опасным?

— Выбросы его разрушительны, — ответил Нуль, — а плавники относительно низкие, оно может на них скользить. Это заставляет меня сомневаться, что оно хищник.

— Притягательные аккумуляторы, — сказал Восьмой.

— Что? И как насчет их? — спросил Сотый.

— Ну, если эти аккумуляторы могут производить сигналы, достаточные для того, чтобы взять под контроль действия любых небольших передвигающихся существ, которые находятся поблизости, и заставить их издавать радиопомехи, то у этой штуки такие же возможности. И тогда, судя по размеру, это притяжение должно иметь огромный диапазон и, прекращаясь, может перезарядить большие передвигающиеся существа. Включая даже одушевленные.

Что-то похожее на дрожь пробежало по цепочке связи.

— Возможно, это просто пасущееся животное, — предположил Третий. — Если это так… — Его внешний сигнал прервался, но мысль продолжалась в их частично связанных воедино мозгах:

Передвигающееся существо таких больших размеров! Мегаватт-часы в его энергетических ячейках. Сотни тысяч полезных частей. Тонны металла. Сотый, не может ли вспомнить твой про-про-просоздатель какой-нибудь такой игры мифические тысячелетия назад?

Нет.

Если оно опасно, его нужно разрушить или увезти. Если нет, оно должно быть поделено между всеми нами. Но в обоих случаях — на него необходимо напасть!

Сотый резко высказал решение:

— Все мужчины берут оружие и отправляются на встречу у просею! над Медной речкой. Нуль, подкрадись как можно ближе, рассмотри все, что можно, но молчи, если, конечно, не произойдет ничего непредвиденного. Когда мы соберемся, ты сможешь описать детали, на основании которых мы выработаем план действий. Поторопись!

Голоса стихли в цепях приемника Нуля. Он снова был один.

Острые и косые лучи солнца мелькали между стволами деревьев в лесу. Аккумуляторы развернули черные поверхности абсорбирующих пластинок в их направлении и жадно пили радиацию. Туман исчез, рассеялся, оставив стволы и мачты блестеть от влаги. Ветерок звенел о силикатные наслоения под ногами. Вдруг Нуль на удивление тонко почувствовал окружающую его красоту. Возникло желание, чтобы тут с ним рядом была Единица, и мысль о том, что вскоре его может растопить, как груду металла, дыхание чудовища, была усилена утренней свежестью.

Мечты внезапно оборвались. Вокруг витал дух откровенной жадности. В последние десятилетия его жизни здесь не было такой спешки из-за добычи. Он быстро приготовился. Сначала осмотрел свое обычное оружие. Проволочное лассо не сможет удержать чудовище, точно так же железный молот не сможет размолотить хрупкие движущиеся части (не заметно, чтобы они у него были), или же стальные молнии из его лука не смогут пронзить тонкую пластинку, чтобы вывести из строя самую главную электрическую цепь. Но усеянный шипами остроконечный рычаг может пригодиться. Нуль держал его в одной руке, в то время как две другие отстегивали четвертую и укладывали ее вместе с его экстренным вооружением в сетку. К ней он ловко повесил на крюк горелку на ее обычное место. Никто не использовал это искусственное приспособление без особой необходимости, лишь для того, чтобы прикончить большое движущееся существо, чьи батарейки могут заменить огромную энергию, которая потребуется для пламени. Но если чудовище нападет на него, это определенно будет случай крайней необходимости. Однако единственным намерением охотника в данный момент было проследить за монстром.

Поднявшись, Нуль зашагал среди теней и солнечных пятен, его защитной окраски тело было почти невидимо. Те передвигающиеся существа, которые учуяли его, удрали или затаились. Даже большой рубака не был таким опасным хищником, каким был индивид на охоте. Так повелось с того самого дня в древние времена, когда какой-то всеми забытый дикий гений совершил смелый шаг и приручил электричество.

Нуль уже был на полпути к своей цели, передвигаясь медленно, с каждым шагом все более осторожно, когда почувствовал пришельцев.

Он замер на месте. Над ним ветер шелестел ветками, заглушая любой другой звук. Но его электронные сенсоры сказали ему… о двух… трех… движущихся формах, направляющихся от чудовища. И их электронная эмиссия сходна с той, какая была у него самого.

Нуль стоял долгое время напрягшись, чтобы осознать и понять то, что он чувствует. Энергетический выброс у этих троих был небольшим, едва определяемым, даже на таком близком расстоянии; землеройка или скиттер используют гораздо большую энергию, чтобы привести себя в движение. Выброс казался особенным, не таким в действительности, как у движущихся существ: слишком простым, как будто один или два простых контура колебались. Ровно, холодно, неактивно. Но, с другой стороны, выход сигналов — а это должны быть сигналы, такая рациовибрация — ну, это был крик. Эти существа издавали такой высокий рев, что микрофоны, установленные на минимальную мощность, смогли бы принимать их за пять миль. Как будто они не имели никакого представления ни об игре, ни о хищниках, ни о врагах.

Или же им было все равно.

Нуль еще некоторое время постоял. Сверхъестественность этого нашествия отозвалась покалыванием во всем его теле. Можно было сказать, что он собирался с духом. В конце концов он еще крепче сжал рычаг и быстро и энергично направился за этими тремя.

Они скоро стали видны для его оптических устройств и в радарах сенсоров среди высокой травы. Он замер за рамой и стал наблюдать. В полной тишине Нуль стоял до мозга костей пораженный. Он предполагал, исходя из их энергетического уровня, что эти существа небольших размеров. Но они были почти вполовину его роста в стоячем положении! И все же каждый из них имел всего один мотор, который работал на уровне, едва ли достаточном для того, чтобы поднять руку. Он не мог быть источником энергии для них. А что же могло им быть?

Способность мыслить вернулась к нему. Он изучил их диковинный вид во всех подробностях. Форма их была в общем и целом абсолютно схожа с его, хотя у них было две руки, спина с горбом и невыразительное лицо. Совершенно не похожие на чудовище, но несомненно связанные с ним. Безусловно оно послало их вперед в качестве разведчиков, как тех, которых нанимали ящики на роликах. Определенные индивиды в последнее столетия или два пытались создать из прирученных движущихся существ помощников для охотников. Да, существо, такое огромное и неуклюжее, как этот монстр, определенно нуждалось во вспомогательном персонале.

Было ли чудовище чем-то большим, чем хищник? Или даже оно — мысль пронеслась по всем цепям Нуля как вспышка молнии — существо мыслящее? Как человек? Он с трудом пытался осмыслить смодулированные сигналы между тремя двуногими. Нет, он не мог.

Но…

Погоди-ка!

Решетка Нуля неистово вращалась то назад, то вперед. Он не мог отмахнуться от очевидного. Этот последний сигнал исходил безусловно от монстра, спрятавшегося в лесу на расстоянии мили. От чудовища к двуногим. А отвечали ли они?

Двуногие держали путь на юг. С той скоростью, с которой они передвигались, они запросто могли подойти к следам жилища и, следуя по этим следам, к пещере, где находилась Единица, задолго до того, как особи мужского пола, подчиняющиеся Сотому, соберутся у Прогалины.

Страшилище узнает о Единице!

Ему на ум пришло решение. Нуль включил передатчик на полную мощность, на радиопередачу, а не на испускание лучей.

Он не даст никаких намеков, где можно отыскать тех, кого он вызывал.

— Внимание! Внимание! Настройтесь на мою волну: прямая сенсорная связь. Я собираюсь предпринять попытку взять в плен эти передвигающиеся существа.

Сотый посмотрел сквозь свои оптические устройства, прислушался своими рецепторами и воскликнул:

— Нет, подожди, ты не должен выдавать нашего присутствия до того, как мы будем готовы к действиям.

— Чудовище все равно скоро узнает о нашем существовании в любом случае, — ответил Нуль. — В лесу полно старых стоянок, сломанных инструментов, ловушек, расщепленных камней, гор мусора. В настоящее время у меня есть преимущество в неожиданности. Если я потерплю неудачу и меня сотрут с лица земли, это все-таки обеспечит вас дополнительной информацией. Не теряйте бдительности!

Он вынырнул из-за балок.

Трое прошли мимо. Они почувствовали его и оглянулись. Он услышат неровную модуляцию их сигналов, которыми они обменивались. Ответ проревел на низких частотах. Был ли это голос монстра? Не было времени раздумывать об этом. Медленно и неуклюже эти двуногие стали двигаться. Центральный выхватил какую-то трубку, которая висела у него за спиной. Шагая к ним через хрустящие кристаллы и шуршащие ветки, Нуль думал: «Я ведь еще не сделал ни одного враждебного движения, но…» Трубка взревела и полыхнула огнем.

Удар заставил Нуля отшатнуться вбок. Он упал на одно колено. Разорванные цепи оглушили его разрушительными сигналами. Когда боль стала стихать, а в голове достаточно прояснилось, он смог понять, что половина его верхней левой руки была оторвана.

Трубка была направлена на него уверенной рукой. Нуль поднялся. Он ощутил, как его охватило чувство опасности. Второй двуногий держался руками за третьего, который вытаскивал какой-то небольшой предмет из футляра.

Нуль пропустил энергию на полную мощность через свои эффекторы. Из-за скорости энергического потока зрение его было расплывчатым, и он резким движением отклонился вбок, в то время как его оставшаяся вторая левая рука кидала рычаг. Тот пронесся, подобно метеору, сквозь солнечный луч и поразил трубку. Трубка выпала из захвата двуногого, рухнула наземь и согнулась.

Тотчас же Нуль нагнал этих троих. Он уже идентифицировал их систему связи — передатчик и антенна прямо на их коже! Его одна правая рука сокрушающим движением прошлась по спине двуногого, выдернув радиоприемник. Его горелка полыхнула огнем. Расплавленное переговорное устройство второго двуногого было разрушено.

Третий попытался спастись бегством. Нуль поймал его через два шага, выдернул антенну и понес его, бешено сопротивляющегося, под мышкой, продолжая охотиться за другими двумя. Когда он поймал второго, первый отчаянно защищался и безнадежно колотил по нему руками. Он связал их вместе проволочной веревкой. В качестве предосторожности он опустошил переносную сумку того, кто стрелял в него. Эти небольшие предметы могли быть опасными, несмотря на то, что трубка, в которую они вставлялись, была сломана. Он запихнул двуногих в свою заплечную сумку.

Тогда на мгновение Нуль задержался. В лесу слышался какой-то непонятный звук, кроме шума ветра в аккумуляторах. Но радиодиапазон издавал помехи. Страшилище выло; передача самого Нуля распространялась между небом и горами от индивида к индивиду и таким образом транслировалась по всей местности.

— Теперь больше не будем говорить, — закончил он свой отчет. — Я не хочу, чтобы чудовище выследило меня. Я предотвратил возможность того, что эти вспомогательные устройства смогли переговариваться между собой и связываться с монстром. Теперь я принесу их в свою пещеру для изучения. Надеюсь представить какие-нибудь полезные сведения на нашей встрече.

— Это может напугать чудовище, — сказал Семьдесят второй.

— Тем лучше, — ответил Сотый.

— В таком случае, — сказал Нуль, — я, по крайней мере, хоть что-то принесу домой с охоты.

Он прекратил передачу и исчез в тенях леса.

II

Корабль-разведчик отчалил от космического корабля при тихой работе двигателей. Приборы на борту гудели, щелкали, бормотали, всасывали отработанный воздух и заменяли его свежим, занимались поддержанием температуры и освещением, вычислениями и навигацией. Но это было не больше чем вспомогательный материал дня научных исследований.

Хью Даркингтон выглянул из переднего иллюминатора.

Когда корабль-разведчик отклонился от орбиты космического корабля-носителя, его огромный корпус блестел на фоне неба — проплыл за бортом и быстро стал уменьшаться в размерах, пока не исчез из виду. Звезды, которые он закрывал, высыпали вперед: блестящие льдом точки на фоне ошеломляющей темноты.

Ему они не казались отличными от других. Конечно же, они были другими. С поверхности Земли созвездия были бы совершенно чужими. Но в космосе так много звезд становятся видимыми, что они образуют один сплошной хаос, во всяком случае для Даркингтона. Капитан Тершо указал ему с корабельного мостика, что у Млечного Пути совершенно иная форма: вон того наклона и этого выступа не было тут три биллиона лет тому назад. Для Даркингтона это были пустые слова. Он биолог и никогда не обращал особого внимания на астрономию. В первом оцепенении от потери и одиночества он не мог думать ни о чем, и точная форма Млечного Пути нимало не занимала его.

Корабль-разведчик по спирали направлялся все дальше. Теперь в поле его зрения попала Луна. В этой вечности, с тех пор как «Травелер» покинул родную планету, Луна отдалилась от Земли ненамного, как это было предсказано, поскольку перешеек Беринга исчез со всеми другими заметными местами, теперь она представляла собой только тусклую монету. Через корабельный телескоп она выглядела ничуть не хуже, чем всегда. Несколько новых гор, кратеров и морей, некоторая термическая эрозия знакомой поверхности, но Тершо мог идентифицировать многое из того, что он знал раньше. Полнейший абсурд, что Луна выдержала испытание временем, в то время как все остальное изменилось. Даже Солнце. При наблюдении за ним через затемненный экран солнечный диск выглядел набухшим и ослепительным. Возможно, не настолько сильно, выражаясь фигурально.

Земля пододвинулась немного ближе, насколько трение межпланетной пыли и газов могло удерживать ее в течение миллионов лет. Солнце само сделалось несколько больше и горячее, потому что ядерная реакция стала более интенсивной. Через три биллиона лет подобные вещи становятся заметными на космическом уровне. Для живого организма они могли стать концом света.

Даркинтон ругнулся про себя и сжал кулак так, что кожа натянулась. Он был худым человеком с длинным лицом и острыми чертами, его каштановые волосы блестели преждевременной сединой. Его память хранила воспоминания: шпили над четырехугольником Оксфорда; чудеса, которые он видел в микроскоп; морской парус, бьющийся на ветру Нантуке, разбрызгивающий морскую пену; крики чаек и колокольный церковный звон, перекрывающий их; товарищ, склонившийся над шахматной доской или поднимающий глиняную пивную кружку; леса, подернутые дымкой и в пламени бабьего лета, но всего этого уже больше нет. Шок прошел, сотня мужчин и женщин на борту «Травелера» могли снова работать, но родной дом был выдернут из их сердец, хотя шрам еще болел.

Фридерика Райз положила свою ладонь ему на руку и слегка погладила. Мышца за мышцей он расслабился до такого состояния, когда он мог криво улыбнуться ей в ответ.

— В конце концов, — сказала она, — мы знали, что будем в полете долгое время. Знали, что можем вообще не вернуться.

— Но мы же оставляли живую планету, — пробормотал он.

— Поэтому мы все еще сможем найти себе такую же, — объявил Сэм Куроки со своего кресла у панели управления, — Здесь не менее шести планет G-типа и всего-то в пятидесяти световых годах.

— Это все равно не одно и то же, — запротестовал Даркингтон.

— Нет, — сказала Фридерика. — Хотя в какой-то мере разве не все равно? Мы, последние люди во Вселенной, должны положить начало человеческой расе снова.

В ее манере разговора не было скромности. Из себя она внешне не представляла ничего особенного: решительная, откровенная, с прямыми соломенными волосами и слишком большим ртом. Но такие детали перестали иметь значение с тех пор, как корабль продолжительное время набирал скорость. У Фридерики Райз была храбрая душа, и она была квалифицированным инженером. Даркингтону необыкновенно повезло, что она выбрала именно его.

— Возможно, мы вовсе и не последние, — сказал Куроки. Его плоское лицо расплылось в обычной его ухмылке; он был чрезвычайно похож на расхрабрившегося воробья. — Должны же быть и другие колонии, поселенные где-то, ведь так? Конечно, к настоящему времени их потомки должны быть уже лысыми карликами, которые сидят в кружке и думают математическими формулами.

— Очень сомневаюсь, — вздохнул Даркингтон. — Если люди и выжили где-то еще в Галактике, разве тебе не приходило в голову, что они могли бы по крайней мере вернуться… и насадили бы здесь жизнь? На родной планете?

Он неуверенно вздохнул. Они перемалывали этот вопрос уже сотни раз, а может быть, и больше, пока «Травелер» облетал орбиту неузнаваемой Земли, но они не могли удержаться, чтобы не высказать очевидное снова и снова, так же как нельзя удержаться от того, чтобы не коснуться заживающей раны.

— Нет, я думаю, что война действительно имела место, после того как мы стартовали. Ситуация в мире была близка к взрыву.

«Именно поэтому-то и был построен «Травелер», и именно поэтому он и отправился в космос с такой поспешностью», — продолжал он думать про себя. Пятьдесят пар соревновались за то, чтобы поселиться на тау Цети II до того, как были выпущены реактивные снаряды. О да, официально это была научная команда, и один из больших фондов заплатил за это предприятие. Но на деле же, как все знали, была надежда на то, чтобы обеспечить сохранность части цивилизации, которая когда-нибудь вернется, чтобы помочь построить все заново. (Даже пан-Азия согласилась, что тотальная война отбросит историю назад на сотню лет, западные же правительства были менее оптимистичны.) В последние месяцы напряжение росло так стремительно, что не находилось времени на действительно тщательный осмотр и проверку привода поля. И поэтому новый и почти неизученный двигатель должен был пройти ряд проверочных полетов, прежде чем будет задействован на полную мощность.

Но… ну… в следующем году может быть слишком поздно. И исследовательский корабль должен был посетить ближайшие планеты, передвигаясь почти со скоростью света, и его команда испытала только несколько недель полета.

А почему бы и не «Травелер»?

— Тотальная война? — спросила Фридерика, как она уже часто спрашивала. — Война до тех пор, пока весь мир не будет сметен с лица Земли? Нет, я не могу в это поверить.

— Ну конечно же, не таким простым и явным образом, — уступил Даркингтон, — Возможно, война окончилась с номинальным победителем: но он был более разорен и опустошен, чем можно было предположить. Слишком истощен, чтобы предпринимать восстановительные работы или же даже для того, чтобы поддерживать те небольшие предприятия, которые сохранились. Очередная спираль назад к векам темноты.

— М-м-м, я не знаю, — возразил Куроки, — Вокруг столько механизмов. Роботов в особенности. Как те репродуцирующиеся, питающиеся от солнечной энергии, собирающие минералы из моря на плотах. И множество других самоподдерживающих агрегатов. Я не понимаю, почему на такой базе не оживить промышленность.

— Радиация должна быть повсюду, — отметил Даркингтон. — Ее длительное воздействие на экологию… О да, процесс может длиться столетия, по мере того как первые особи изменятся или вымрут, а затем и те, которые зависели от них, а потом еще и еще. Но как смогут люди, которые выжили, создать технологии, когда биологический мир рушится вокруг них? — Он встряхнулся и выпрямил спину, стыдясь того, что жалел себя минуту назад, приняв совершенно безразличный вид. — Это просто мои предположения. Я могу и ошибаться, но думаю, что это больше всего похоже на правду. Я полагаю, мы никогда ничего не узнаем наверняка.

Земля появилась в поле зрения. Планетарный диск все еще был окаймлен синевой, которая сгущалась, превращаясь в черноту. Облака также бежали кудрявыми овечками над блестящими океанами, они сверкали на фоне темноты рядом с границей, когда на них падал первый предрассветный луч. Земля была, как всегда, великолепна.

Но формы континентов были новые, пестрящие темными пятнами отражений на темной охре, там, где когда-то преобладали светло-зеленые и коричневые цвета. Не было и снегов на полюсах, уровень температуры морей находился в диапазоне от восьмидесяти до двухсот градусов по Фаренгейту. Свободного кислорода не осталось, атмосфера состояла из азота, его окислов, аммония, сульфида водорода, диоксида серы, углекислоты и паров. Спектроскопический анализ не обнаружил никаких следов хлорофилла или каких-нибудь других комплексных органических составляющих. Почвенное покрытие, тускло мерцающее среди облаков, было металлическим.

Прежней Земли больше не существовало. И не было особенной причины, по которой «Травелеру» необходимо отправить корабль-разведчик и трех ценных людей вниз, чтобы бросить взгляд на ее безжизненность. Но никто не предложил покинуть Солнечную систему без этого прощального поклона. Даркингтон вспомнил, как его взяли попрощаться с бабушкой, когда она умерла. Ему было двенадцать лет, и он любил ее. В гробу была не она — только странная застывшая безжизненная маска, но тогда где же была она?

— Ну, что бы ни произошло, это, кажется, было три биллиона лет тому назад, — сказал Куроки чуть громче, чем нужно было бы, — Забудьте об этом. У нас у самих полно неприятностей.

Глаза Фридерики не могли оторваться от планеты.

— Мы никогда не сможем этого забыть, Сэм, — сказала она. — Мы всегда будем думать и надеяться, что случившееся с ними, во всяком случае с детьми, было не таким ужасным.

Даркингтон уставился на нее в изумлении, когда она начала бормотать невнятно, очень тихо, не обращая внимания на мужчин:

—…сказать тебе о кончине дня.

И ты с удивлением увидишь ее во весь рост и, заглядывая в добрые, подернутые дымкой глаза, запротестуешь: ведь еще не поздно, ты еще несколько минут можешь не ложиться спать, всего одну минутку, чтобы поиграть вон с тем мячиком. Но тем не менее ты встаешь, чтобы никто не услышал, как она скажет: «Плачут только младенцы, но ты же уже большой. Отложи все свои игрушки».

Она позволит тебе взять в постель потрепанного плюшевого медвежонка, хотя сильно сомневалась, что вы вдвоем сможете пройти сквозь погруженные в сон комнаты или испытать состояние полета.

Она подоткнет одеяло под тебя, и погладит по головке, приглаживая волосы, и поцелует тебя, а потом выйдет, выключив свет: «Спокойной ночи. Крепкого сна».

Куроки посмотрел на нее. Рубашка из шотландки морщилась на его широких плечах.

— Помпезно, — сказал он. — Кто это написал?

— Хью, — ответила Фридерика. — Разве ты не знаешь, что он пишет стихи? Здорово, правда? Я восхищалась его трудами еще до того, как познакомилась с ним.

Даркингтон вспыхнул. Ее заинтересованность была лестной, но он считал «И тогда придет смерть» всего лишь незрелой пробой пера.

Однако замешательство вывело его из состояния печали. (Во всяком случае, с виду. В глубине души грусть всегда будет в нем, в каждом из них. Он надеялся, что эта тоска не передастся их детям. Не позволим себе оплакивать в душе Сион.)

Наклонившись вперед, он смотрел на планету с интересом, который все увеличивался по мере приближения, когда кривая орбиты обвилась вместе с ними вокруг шарика. Он надеялся, что найдет хоть несколько ответов на чертовское множество вопросов.

С другой стороны, почему спустя три биллиона лет жизнь не была обновлена? Радиоактивность исчезла в лучшем случае через несколько столетий. Условия, которые существовали на Земле до ее умерщвления, должны стать такими же. Или нет? Чего же сейчас не хватало?

Он очнулся, вздрогнув от своих глубоких раздумий, когда Куроки сказал:

— Ну, я полагаю, что мы можем немного изменить нашу траекторию.

Последовало удивленное молчание. Пилот коснулся панели управления, и сила ускорения возросла. Земной диск, который уже был огромным, начал раздуваться с ужасающей скоростью, как будто он надвигается на них.

Тогда неожиданно он оказался уже не с одной стороны и не над ними, а под ними, и теперь это уже не было планетой, мерцающей среди звезд, а выпуклым полом чашеобразной конструкции. Двигатели еще сильнее выпустили реактивные потоки. Куроки сжал челюсти так, что заходили желваки. Его руки двигались, как будто он играл на пианино.

Даркингтон подумал что он не столько был командиром корабля, сколько его помощником. Много тонн, несущихся сквозь атмосферный поток на большой скорости, нащупывали радарами место для безопасной посадки. Но нельзя управлять органическим мозгом и человеческими нервами! Главный командир корабля — в основном компьютер, который был соединен с приборами и чьи эфферентные импульсы шли непосредственно к панели управления, — осуществлял основные операции. Его задача была фантастически сложной: почти такой же сложной, как приведение в действие мышц, когда человек идет. Пальцы Куроки говорили кораблю: «Иди в этом направлении!» — но управлял ими главный командир.

— Я думаю, мы можем сесть среди вон тех холмов, — Пилоту теперь приходилось кричать, поскольку реактивные двигатели ревели все громче, — Хочу спуститься как раз на востоке от орбиты восходящего солнца, и поэтому у нас будет впереди целый день, и, кроме того, это самое многообещающее местечко в той местности. Низменности смотрятся так, как будто там болота.

Даркингтон кивнул и посмотрел Фридерику. Она улыбнулась и подняла большой палец вверх. Он наклонился, натягивая свои ремни безопасности и слегка коснулся губами ее губ. Она покраснела от удовольствия, что он нашел странно трогательным.

Когда-нибудь на другой планете, которая, возможно, еще и не образовалась, когда они покинули Землю…

Он уже высказал ей свои опасения насчет того, что двигатель снова выйдет из строя, если они отправятся в глубокий космос, и еще раз промчит их через время, не подчиняясь управлению до тех пор, пока не кончится топливо. Запаса резервуаров как раз хватит на три биллиона лет плюс-минус несколько миллионов, определили физики на борту. Через шесть биллионов лет разве не может произойти такого, что солнце увеличится и поглотит их, когда они появятся снова?

Она слегка постучала по привычке костяшками пальцев и сказала: «Нет, ты — противный биолог, ты должен принять это на слово, потому что ты не знаешь математики». Хью сказал, что дошел до дифференциальных уравнений. Фридерика широко улыбнулась и ответила, что тогда он не изучил математику полностью. Она отметила, что, похоже, ускорение времени было уже объяснено той же теорией, которая лежит в основе полетов в силовом поле. Фактически этот эффект был продемонстрирован в лабораторных экспериментах. Он сказал, что, конечно же, знает об этом — реактивный толчок придает вращательное движение через четвертое измерение и применяется скорее по оси времени, чем по оси пространства. Хью подтвердил, что у него нет абсолютно никакого представления об этом, что только что доказали его слова. Но не важно. С нами произошло то, что неисправный трубопровод оказал эффект «(«-акселерации на наш двигатель. Теперь мы все отсоединили и переделали по чертежам. Мы знаем, что он работает правильно. Резервуары заполнены вновь. Экосистема корабля в надлежащем порядке. В любое время по нашему желанию мы сможем отправиться к более молодому солнцу и путешествовать пятьдесят световых лет, не становясь старше более чем на несколько месяцев. После, удостоверившись, что вокруг никого нет, Фридерика обняла Хью за плечи, и это было гораздо более успокоительно, чем слова.

«Последнее «прощай» матери-Земле, — подумал он. — И тогда мы сможем начать снова жизнь…»

Давление усилилось. Он уже лежал в своем кресле, которое теперь превратилось в ложе, и сконцентрировал усилия на дыхании.

Они достигли земной поверхности. Тишина звенела у них в ушах некоторое время. Куроки был первым, кто зашевелился. Он отстегнул свое короткое туловище и снова сложил кресло. Одной рукой он освободил радиомикрофон, а другой пробежался по клавишам.

— Корабль вызывает «Травелер», — произнес он нараспев. — С нами пока все в порядке. Давай, «Травелер». Алло! Алло!

Даркингтон освободился, мышцы его ломило. Он помог Фридерике встать. Она прислонилась к нему на минутку.

— Земля, — сказала она. И сразу же: — Не посмотришь ли в иллюминатор сначала, дорогой? Мне кажется, у меня не хватит храбрости на это.

Даркингтон, потрясенный, понял, что ни один из них еще так и не взглянул на ландшафт, и сделал порывистый жест.

Он стоял не двигаясь так долго, что наконец Фридерика подняла голову и посмотрела сама.

III

Они не поняли всей странности увиденного до того, пока не надели скафандры и не вышли наружу. И тогда, изредка переговариваясь, они бродили по окрестностям, осматривая их и предаваясь воспоминаниям и нахлынувшим чувствам. Их мысли медленно приходили в состояние, позволившее им правильно оценить действительность. Перепутанная масса чудных деталей, разбросанные всюду предметы непонятой формы… Такого в их памяти не было! Дерево есть дерево везде и всегда, не важно, как замысловаты у него ветки и какая странная форма у его листьев и цветов. Но это — толстый вал из сероватого металла, закопанный в песок, являющийся центром для похожих на лабиринт скелетов прямых и изогнутых ферм, между которыми находились еще более загадочные конструкции, заключающие в себе спирали, и полукруглые фризы, и ленты Мёбиуса, менее знакомые геометрические элементы. Сооружение было высотой пять футов, украшенное на вершине несколькими сотнями тонких металлических пластинок, черные стороны которых были обращены к солнцу.

Если вы достигли момента, когда способны все это описать, даже такую мешанину, значит, вы действительно поняли все это.

Случайно Даркингтон заметил, что основная структура повторяется с некоторыми незначительными вариациями в размерах и форме. Некоторые экземпляры были высокими и тонкими, некоторые низкими и толстыми, они превалировали по склонам холмов. Те, которые находились дальше, — более темные от того, что их заслоняли другие, но солнечные блики были ослепительно яркими внутри этих тенистых мест, когда ветер сотрясал зеркальные поверхности пластинок. Тот же самый ветер производил звякающий и скрежещущий звук и далекое глубокое гудение на многие металические мили.

Там не было почвы, только песок, хрустящий рыжий и желтый песок. Но вне круга, который образовали реактивные двигатели, Даркингтон обнаружил землю, усеянную призматическими ростками в несколько дюймов высотой, которые, казалось, укоренились в земле. Он сломал один для более тщательного изучения и увидел крошечные кристаллы, бесконечно повторяющиеся в каком-то прозрачном песчаном материале, подобно снежинкам и паутине из стекла. Они так ярко сверкали, что он никак не мог рассмотреть их внешний вид. Хью едва сумел различить центр в виде темного клубка из… проволочек, пружинок, транзисторов? «Нет, — сказал он сам себе, — не глупи». Он отдал росток Фридерике, которая вскрикнула при виде такой красоты.

Сам он пошел по открытому пространству, надеясь увидеть что-нибудь чуточку знакомое. Там, где стороны холма уходили вверх слишком резко, чтобы поддержать не что иное, как кристаллы, — они образовывали единое сияние бриллиантов — он увидел разрушенные очертания, белый меч водопада вдали, рассыпанные валуны и несколько старых, полуразрушенных, похожих на скалы обелисков. Земля уходила вдаль, в синюю бесконечность, горные цепи с покрытыми снегом вершинами стояли на страже горизонта к востоку. Небо над головой было темнее, чем в былые времена, слегка зеленоватой синевы, облаков было много. Даркингтон не мог смотреть на яростное огромное солнце.

Куроки догнал его.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь, Хью? — спросил пилот.

— Даже не знаю, что и сказать. А ты?

— Черт, я не могу думать, когда эта проклятая кипящая фабрика булькает тут, — Куроки сделал гримасу над стеклом шлема, — Включи свой микрофон, и давай поговорим по радио.

Даркингтон согласился. Без усиления помехи послышались в его изоляционном шлеме, как далекий колокольный звон.

— Нам придется смириться с тем, — сказал он, — что это все наверняка не случайно. Ни один минерал не может просто так кристаллизоваться, как эти.

— Хотя мне кажется, что они изготовлены не производственным способом.

— Ну, — сказал Даркингтон, — ты ведь не ждешь, что они переделали свои промышленные центры в нечто похожее на завод, производящий роботов.

— Кто это они?

— Те, кто… кто бы ни был… те, кто это сделал. Для какой бы то ни было цели.

Куроки присвистнул.

— Я так и думал, что ты скажешь что-то в этом роде. Но ведь мы с орбиты не видели следов… городов, дорог — ничего. Я понимаю, что облачность не способствовала хорошей видимости, но мы не могли бы пропустить признаки цивилизации, которая способна производить подобную чепуху и в таких масштабах.

— А почему бы и нет? Если эта цивилизация совершенно не походит на то, что мы можем себе представить?

Подошла Фридерика, оставив позади полную тележку с инструментами.

— Диапазон низких и средних радиочастот плывет, — доложила она. — Вы никогда не слышали столько гудков, звонков, свистков, визгов и жалобного воя за всю свою жизнь.

— Мы уловили случайные радиосигналы, когда были на орбите, — кивнул Куроки, — Я тогда не обратил на них особого внимания.

— Просто помехи, — поспешно сказала Фридерика. — Не настолько различимые, чтобы считать их средством общения. Но интересно, откуда они могли взяться?

— Гетеродин, — сказал Даркингтон. — Случайное излучение от разных… вот, черт, скажем просто — машин.

— Но… — Рука ее украдкой коснулась его руки. Перчатка схватилась за перчатку. Она облизнула губы. — Нет, Хью, это ерунда. Разве может кто-нибудь сделать… то, что мы видим… и не засечь нас на орбите и… не подать нам никакого знака?

Даркингтон пожал плечами. Жест этот не был виден в скафандре.

— Возможно, они ждут подходящего момента. А может быть, их нет тут в настоящее время. Вся планета, вероятно, автоматизированная фабрика, знаете ли. Как те океанские искатели минералов, которые были у нас в свое время, — ему было больно говорить так, — о которых Сэм упомянул, когда мы снижались. Кто-то может периодически появляться тут и собирать продукты производства.

— Откуда же они могут появляться? — спросил Куроки грубо.

— Я не знаю, говорю же вам. Давайте прекратим строить дикие догадки и начнем собирать информацию.

Наступила тишина. Башни-скелеты звенели. Наконец Куроки кивнул.

— Да. Что скажете, если мы предпримем небольшую прогулку? Может быть, мы наткнемся на что-нибудь.

Никто не упомянул о своих опасениях. Они не осмелились.

Вернувшись в разведывательный корабль, они сделали соответствующие приготовления. «Травелер» будет над горизонтом еще несколько часов. Капитан Тершо, поразмыслив, дал свое согласие на проведение исследований в пешем походе. Эта идея противоречила тому, чему он был обучен, но что значит сухой свод законов при таких обстоятельствах? Капитан корабля может поддерживать радиосвязь с кораблем и таким образом осуществлять связь между Землей и орбитой. Пока Куроки вел переговоры, Даркингтон и Фридерика готовили то, что им нужно было взять с собой. Необходимого было немного. Встроенные конденсаторы в каждом скафандре обладали достаточной энергией, чтобы приводить в действие подогреватели и установку для смены воздуха в течение ста часов, а они собираются провести вне корабля всего три или четыре. Они загрузили две упаковки с едой, водой и «ведрами», используемыми для естественных нужд, но это было только на случай, если их возвращение будет отложено по каким-то причинам. Различные научные приборы, которые они брали с собой, были более важны. Даркингтон сунул в кобуру пистолет. Закончив разговор, Куроки пристроил себе за спину ракетницу и упаковку снарядов. Они снова закрыли смотровые стекла своих шлемов и вышли наружу.

— Куда пойдем? — спросила Фридерика.

— На юг, — ответил Даркингтон, обозрев местность. — Мы пойдем вдоль этого длинного кряжа, вон туда, видишь? Так труднее будет потеряться.

Опасность потеряться была невелика, поскольку корабль постоянно подавал непрерывный направленный радиосигнал. Тем не менее у них у всех на запястьях были компасы, и им было необходимо делать заметки на местности по мере продвижения.

Корабль вскоре пропал из виду. Они шли между сюрреалистическими стержнями, и рамами, и спиралями под звенящим листовым железом. Кристаллы хрустели под их подошвами и отбрасывали солнечный свет яркими цветами, как надкрылья у жука. Но не много лучей пробивалось через беспорядочные конструкци у них над головами, тени были плотными и беспокойными. Даркингтон начал узнавать отдельные части не связанных друг с другом конструкций. Они включали длинные черные, явно телескопические рамы-стержни, обрамленные тонкими пластинками, стеклянные сферы, приделанные к замысловатым решеткам, кабели, которые тянулись от решетки к решетке. Очень часто перекошенный предмет валился на землю.

Фридерика взглянула на различные разрушенные образцы, внимательно изучая другие, которые были целыми и сказала:

— Я полагаю, что самым важным материалом, самым часто встречающимся является сплав аллюминия. Хотя, смотрите, вот тут — эти тонкие проволочки, вставленные в серединку, должно быть, из меди. А вот тут, возможно, нержавеющая сталь с защитным покрытием из… ну… из чего-то более инертного.

Даркингтон вгляделся в конец сломанной стойки через увеличительное стекло.

— Пористое, — сказал он. — Господи, неужели это действительно капилляры для транспортировки воды?

— Я думал, что капилляры — это волосатые жуки со множеством ног, которые потом превращаются в бабочек, — сказал Куроки. Он притворно погрозил кулаком, — О’кей, порядок, кому-то же надо поддерживать боевой дух.

Корабельное радио со стоном переключилось с монитора на борту корабля. Фридерика сказала терпеливо:

— Нет, Сэм, ноги не могут превратиться в бабочку.

И тогда она вспомнила, что на Земле больше никогда не будет этих ярко окрашенных цветных крылышек, и стукнула рукой по защитному стеклу своего шлема, как будто хотела протереть глаза.

Даркингтон все еще был поглощен рассматриванием образца, который держал в руке.

— Никогда не слышал о машинах, которые были бы так тонко сработаны, — сообщил он. — Я полагал, что ничто, кроме биологической системы, не может…

— Стойте! Замрите!

Голос Куроки прогремел в их наушниках. Даркингтон положил руку на кнопку своего пистолета. Во всяком случае, двигалась только его голова внутри шлема. Через мгновение он тоже увидел ЭТО.

Оно двигалось среди теней, за припавшим к земле цилиндром, наверху которого были обычные черные и зеркальные пластины. Длиной, возможно, три фута и шесть — восемь дюймов высотой… Оно выбралось из дебрей, и его стало хорошо видно. Даркингтон заметил худое тело и шесть коротеньких ножек из искусственного тусклого металла. С переднего конца вращалась какая-то решетка, как миниатюрный радиорадарный улавливатель лучей. Что-то блестело шариками-бусинками под ним, двойные линзы? Два тоненьких щупальца держали металлическую балку от одной из больших стационарных конструкций. Они пихали его в отверстие, и сноп искр выстрелил вверх…

— Господи Иисусе, — прошептал Куроки.

Это нечто остановилось на своих ножках. Решетка с переднего конца обратилась по направлению к людям. И тогда оно двинулось неправдоподобно быстро. Через полсекунды оно скрылось из виду.

Никто не шевелился почти целую минуту. Наконец Фридерика схватила Даркингтона за руку с тихим вскриком. Оцепенение покинуло его, и он забормотал что-то об экспериментальных роботах-черепахах в раннюю эпоху кибернетических изысканий. Очень простые приспособления. Мотор служил приводом для платформы на колесиках, управляемый фотоэлектрическим элементом, который направлялся к источнику света, посредством чего можно было перезарядить батарейки. Когда это было сделано, становился отрицательно фототрофическим и искал темноты. Элементарная цепь подпитки. Но черепахи продемонстрировали удивительную прочность, могли обходить препятствия или проходить через них…

— Эта тварь гораздо более сложная, — прервала его Фридерика.

— Конечно-конечно, — сказал Даркингтон. — Но…

— Могу поспорить, оно услышало, как Сэм говорил по радио, и выследило нас своим радаром, а может быть, глазами, если эти стекляшки с патронами являются глазам, и бросилось бежать.

— Очень возможно, если пользоваться антропометрическим языком. Однако…

— Оно ело эту стойку, — Фридерика подошла к куску металла, который беглец обронил. Она подняла его и вернулась тут же с ним назад, — Смотрите, конец до основания срезан грубыми наждачными колесами или чем-то в этом роде. Нельзя есть такой сплав зубами, как у нас. Его нужно размельчать.

— Эй, — возразил Куроки. — Давайте лучше не вдаваться в подробности.

— Что, черт возьми, тут происходит? — спросил мужской голос с борта «Травелера».

Они снова пошли как во сне, поскольку переваривали то, что увидели. Фридерика пришла к выводу:

— Это… это устройство должно быть каким-то сооружением фабрики автоматов… химико-синтетическим или каким-то еще… если взять его как отдельный элемент. Ведь оно же не животное, которое бросилось удирать.

— А теперь погодите, — сказал Даркингтон. — Знаете ли, это мог быть ремонтный робот. Который убирает мусор и обломки.

— Наука достаточно продвинулась вперед, чтобы соорудить нечто, что мы видели, но это не может быть ремонтным роботом — такая нелепая система, — ответила она, — Отбрось свою профессиональную осторожность, Хью, и не отрицай очевидное.

Не успел он ответить, как его наушники проснулись от хриплого треска. Он остановился и попытался отрегулировать их — звук пропадал, он слышал только отрывки, но ширина полосы частот была слишком большой. То, что он мог слышать, звучало как оркестр электронных инструментов, сошедший с ума. У него на коже выступил пот.

Когда звук умолк, Куроки выдохнул.

— Порядок, а теперь скажи мне, что ты думаешь.

— Полагаю, что это может быть нечто вроде разговора, — сказала Фридерика, у которой пересохло в горле, — Это не было простым фоном, как помехи на других частотах.

Сам капитан Тершо заговорил с орбиты космического корабля.

— Вам лучше вернуться на корабль и приготовиться для взлета как можно быстрее.

Даркингтон собрался с духом.

— Нет, сэр. Пожалуйста. Я хочу сказать, ну, если тут есть мыслящие существа… если мы действительно хотим войти с ними в контакт, тогда… сейчас самое время. Давайте, по крайней мере, сделаем попытку.

— Хорошо…

— Сначала, мы, конечно, отправим тебя назад, Фредди.

— Ерунда, — проговорила девушка. — Я останусь тут.

…Они продвигались вперед. Один раз, когда пересекали открытое пространство, где стояли только кристаллы, они высмотрели что-то в небе. Через бинокль это казалось металлическим предметом в форме удлиненного морского ската. Ясно было, что оно было пустотелым и неслось воздушными потоками, раскинув плавники, на низкой скорости, как будто газовый реактивный двигатель.

— Точно, — проборомотала Фридерика, — птицы.

Они снова вошли в местность с огромными конструкциями. Звуковые усилители в их шлемах вновь были настроены на высокую частоту, и бряцание пластин на ветру было оглушительным. «Как латы рыцаря, — подумал ни к селу ни к городу Даркингтон, — В этом, должно быть, есть своя поэзия. Пустые латы на диком коне, грохочущие и подбрасываемые из стороны в сторону, когда лошадь несется галопом по необъяснимо пустынной улице города… символ…»

Радиоимпульсы, которые могли быть связью, снова залаяли в его наушниках.

— Мне это не нравится, — сказал с неба Тершо, — Вы имеете дело со столькими неизведанными вещами одновременно. Возвращайтесь на корабль, и там мы обсудим дальнейшие планы.

Они продолжали идти в том же направлении почти механически. «Мы не кажемся тут не на месте, в этом густом, холодном лесу, — подумал Даркинтон — Господи, посмотрите вокруг! Давайте соберем наше мужество, мы ведь люди. Мы не роботы!

— Это — приказ, — настаивал Тершо.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Куроки, — Да, конечно, спасибо.

Они остановились от звука бегущих шагов. Повернулись. Фридерика вскрикнула.

— В чем дело? — заорал Тершо, — В чем дело?

Ответом ему был поток слов на неизвестном языке, заглушающем все радиосигналы. Тершо беспомощно замолчал.

Куроки выдернул ракетницу и приложил оружие к плечу.

— Погоди! — закричал Даркингтон.

Но Куроки уже выхватил свой пистолет. Пришелец ринулся в дожде кристаллов, рассыпающихся брызгами, откидывая провода и стойки. Его огромный вес сотрясал землю.

Для Даркингтона время замедлило свой бег, минуты или часы потребовались ему, чтобы спустить курок, услышать, как Фридерика зовет его по имени, увидеть, как Куроки прицелился и выстрелил. Перед ним горой поднималась какая-то тень. Высотой в девять футов, определил он отдаленной частичкой своего быстроработающего мозга, двуногое четырехрукое чудовище, голову которого венчала радиорешетка, его глаза отбрасывали солнечный свет в слепом блеске, перемалывающее отверстие и…

Взорвалась ракета. Существо покачнулось и чуть было не упало. Одна из его рук изувечена.

— Ага! — Куроки вложил новый заряд в свою ракетницу.

— Оставайся на месте!

Фридерика в ужасе обнимала Даркингтона, но нашла время, чтобы выдохнуть:

— Сэм, может быть, оно не собирается причинить нам вреда.

Куроки рявкнул в ответ:

— А может, собирается? Чересчур огромное, чтобы играть с ним в игры. И тогда все пропало.

Неожиданно ракетница была выбита на лету сильным броском летящей железной стойки, которую они даже не заметили. И гигант оказался рядом с ними. Удар по спине Куроки разбил его радиопередатчик и бросил на землю. Зашипело пламя, и голос Фридерики прервался в приемнике Даркингтона.

Хью сделал бросок, его пистолет бесполезно залаял.

— Беги, Фредди! — заорал он в свой микрофон. — Я попробую и…

Механизм подхватил его. Пистолет выпал из его руки. Через мгновение пропали и ругательства потрясенного Тершо: радиоантенна Даркингтона была вырвана с корнем. Фридерика попыталась спастись бегством, но и она была поймана абсолютно без всяких усилий. Куроки, снова стоящий на ногах, находился все на том же самом месте и смешно потрясал кулаками. И его тоже быстренько обезвредили. Основательно связанные, запихнутые в мешок за плечами гиганта три человека держали путь на юг.

IV

Поначалу Нуль почти бежал. Чудовище, должно быть, знало, где его помощники и кое-что из того, что с ними произошло. Теперь, когда контакт был нарушен, оно могло выслать других, лучше вооруженных на поиски. Или же само могло появиться, рыча и сжигая лес. Нуль бежал изо всех сил.

Его преследовал только голос чудовища, время от времени зовущий своих потерянных товарищей. Через несколько миль Нуль взобрался на кучу мусора и распрямил свои рецепторы. Ничего не было в поле зрения, только густорастущие аккумуляторы и пустынное небо. Страшилище прекратило свой зов. Хотя оно все еще производило смодулированный сигнал, но был почти не слышен из-за большого расстояния, а окружающие радиошумы почти совсем уничтожили эти позывные.

Пленники, которых поймал Нуль, издавали непрерывный позывной на радиоволне. Это был не просто результат неполадок в их механизмах. Он, должно быть, производился какой-то вспомогательной системой, которую они включили через свои внешние приборы управления. Звуковые рецепторы Нуля были недостаточно чувствительны, чтобы понять, было ли излучение модулированным. Но ему все равно. Известно, что некоторые низшие формы подвижных существ имели хорошо развитые элементы, издающие звуки, но они не были такого ограниченного диапазона, поэтому бесполезно обращать на них внимание. Чтобы получить поддержку, нужно пробиться сквозь многие квадратные мили. Как может существовать сообщество существ, которые умеют беспрепятственно говорить через расстояния, простирающиеся до горизонта?

Совершенно не к месту в первый раз в своей жизни, прожив почти ее половину, Нуль вдруг понял, как мало существ он видел своим собственным прямым оптическим видением. Как мало он с ними сталкивался. Время от времени с той или иной целью некоторые могли общаться вместе. Родственники мужского пола невесты сопровождали ее в путешествии к жилищу жениха. Отдельные личности встречались, чтобы обменяться продуктами своего труда. Но все-таки это собрание всех функционирующих индивидов мужского пола у просеки для охоты на чудовище будет самым большим традиционным сборищем. И не только Сотый понимал уникальность этого события.

Потому что существа все время общаются. И не только практические вопросы обсуждаются. На самом деле сейчас, когда Нуль думал об этом, подобные проблемы были не первой важности для обсуждения. Большая часть была ритуальной, или же это был просто дружеский разговор, или искусство. Нуль редко встречался с Седьмым, но десятилетия, когда они критиковали поэзию друг друга, сблизили их. Конструкции абстрактного тона Девяносто шестого, повествовательные способности Восьмидесятого, размышления о пространстве и времени Пятьдесят девятого — такие вещи принадлежали всем.

Прямая сенсорная связь, когда выход тела целиком задействован для модулирования диапазона связи, еще больше снижала потребность в физических контактах. Нуль никогда сам не был на морском берегу. Но он разделял впечатления с Четырнадцатым, который жил там. Он ощущал медленное движение волн, их шепот, соленый воздух, он чувствовал вязкость смазки на своей коже, чтобы защитить ее от коррозии, радость от поимки сетями аквамобиля. В те часы он и морской волк становились одним целым. А после этого он показывал Четырнадцатому леса гористой части планеты…

— Чего же я жду?

Осознание настоящего момента снова неприятно потрясло Нуля. Чудовище не преследовало. Объекты за его спиной успокоились. Но до дома было еще далеко. Он поднялся и снова двинулся в путь, не так скоро, но более тщательно заметая свои следы.

Пока время шло, внутренние сенсоры предупреждали его о необходимости подзарядки. Около полудня он остановился и выгрузил всех троих пленников. Они едва корчились, а одному удалось высвободить руку. Но вместо того чтобы связать их снова, Нуль ослабил узлы. Обмотав проволоку последовательно петлями вокруг се редины их тел и верхней половины туловища, крепко заварил все своей горелкой.

Такая потеря энергии совершенно обессилила его. Он обыскал лес по неровной спирали, пока не нашел несколько аккумуляторов, растущих соцветиями в виде корзинки. Быстрый удар его опорной стойки — и их внутренности, изобилующие энергетическими ячейками и минеральными солями, вывалились наружу. Они не были такими уж питательными, когда их едят неприготовленными, но он был слишком голоден, чтобы обращать на это внимание. Резкая необходимость в еде притупилась, и теперь он мог продолжать поиски более медленно и тщательно. Так, он обнаружил следы землеройки, зарывшейся в песок, и наткнулся на женскую особь копалки. Она была отяжелевшей, и он поймал ее без особых усилий. И эта тоже была бы лучше на вкус, если ее подвергнуть обработке теплом и кислотами, но в его мельнице даже необработанные материалы казались вкусными.

Теперь нужно добыть что-нибудь для Единицы. Хотя она лучше, чем он, могла замедлять свои функции, когда пищи не хватало, но может возникнуть состояние комы, пока этот монстр находится на планете, а это слишком опасно.

Поохотившись еще часок, Нулю повезло найти ротор. Он бросился от Нуля среди хлама, кристаллов, и стоек гораздо быстрее, чем Нуль мог бегать, но тот запустил бумерангом в его втулку. Разобранный и упакованный в контейнер ротор был чрезвычайно приятной ношей.

Нуль вернулся к пленникам. Двигаясь быстро по лязгающему на ветру лесу, он подобрался к ним незамеченным. Они прекратили попытки убежать — он видел, что проволока блестела там, где они хотели перетереть ее об острую скалу. Один и них вынул из-за спины похожий на коробку предмет и вставлял в него голову и руки через проделанные газом отверстия. Второй только что вытащил такую же коробку из своего нижнего отделения. Третий подсоединил гибкую трубку от бутылки к своему лицу.

Нуль приблизился.

— Ну-ка, дайте я рассмотрю этих, — сказал он, прежде чем подумал, как смехотворно было обращаться к ним.

Они бросились от него врассыпную. Он поймал одного с бутылкой и отсоединил трубку. Вылилось немного жидкости. Нуль выдвинул свои химические сенсоры и сделал точный анализ. Вода. Очень чистая. Он не мог вспомнить, чтобы у него когда-либо было достаточное количество воды, такой чистой от растворяемых в ней минералов.

В задумчивости он оставил трубку в покое. Она оказалась перекрытой. Значит, размышлял Нуль, им требуется вода, как и мне, и они носят ее запас с собой. Это было естественно, они (или же чудовище, которому они служили) не могли знать, где расположены местные источники и речки. Но почему же они сосут через трубку? Разве у них нет простого отверстия для подачи воды? Вероятно, нет. Маленькая дырочка на голове, в которую была вставлена трубка, автоматически закрывалась, когда ниппель вытаскивался.

Двое других сняли свои коробки. Нуль изучил их содержимое. В обеих были куски пористого материала, чрезвычайно похожего на нормальную смазку для тела. Питание или отходы? Почему такая топорная система? Было похоже на то, что внутренние механизмы должны были быть абсолютно защищены от контактов с окружающей средой.

Он отдал коробки назад и посмотрел более внимательно на их владельцев. Они не были столь уж неуклюжи, как казалось вначале. Горбы на их спинах оказались съемными контейнерами, как у него. Некоторые предметы, которые висели у них на талиях или были привязаны к их плечам, должно быть, были инструментами. (Не оружием и не спасательными средствами, иначе они бы уже давно воспользовались ими. Тогда это были специальные искусственные приспособления, аналогичные горелке или дисковой пиле.) Основная форма двуногих была изящной, более гладкой, чем его собственная, почти что без без характерных выступов, за исключением шарниров конечностей. Голова была несколько более сложная, хотя не такая уж сложная, как у представителей всего вида. На цилиндрическом основании росло множество элементов, включая генераторы звуковых волн, которые булькали, когда он стоял, наблюдая за ними. Лицо представляло собой стеклянный щит, за которым двигалось… что? Какой-то шарнирный, частично гибкий механизм.

Теперь больше не было возможности общаться посредством радио с… или через… них. Нуль проделал несколько экспериментальных жестов, но это только переполошило их. Двое обнялись. Третий махал руками и издавал звуковые вопли. Все одновременно припали к земле и образовали геометрические фигуры на песке, очень похожие на фигуры ухаживания, которые рисует мужская особь существ, бегающих по дюнам.

Итак… у них не только была механическая автономия, как у следящих устройств на роликах, но они были способны и на индивидуальное поведение. Они были не просто конечностями чудовища с дистанционным управлением или его сенсорами. Более вероятно, они были прирученными домашними животными.

Но если так, следовательно раса чудовищ модифицировала их вид более основательно, чем его раса модифицировала вид прирученных движущихся существ в долинах. Эти двуногие были до смешного слабы в отношении размеров, у них не было мельниц и окон подачи жидкости, они использовали звук с частотой, конкурирующей с возможностями радио, они примитивны, им требуются вспомогательные приборы, короче говоря, они сами по себе были совершенно нефункциональны. Только забота и кров, предложенные хозяевами, позволяли им существовать продолжительное время.

А что же хозяева? Даже это чудовище могло быть просто еще одним передвигающимся существом. Определенно, у него оказывается отсутствуют конечности. Хозяева могут быть такими же индивидуумами, как и мы, пришедшими из-за моря или из-за гор с навыками и мощностью, превышающими наши собственные.

Но тогда, чего они хотят? Почему они не попытаются контактировать с нами? Неужели они пришли, чтобы отобрать у нас нашу землю?

Вопрос был шокирующий. Нуль поспешно двинулся вперед. Нагрузив свой заплечный мешок, он не оставил места для пленников. Кроме того, то, что они находятся часами запихнутыми в мешок, только вредит им, это очевидно. Они теперь двигались гораздо быстрее после отдыха, чем когда он только поймал их. Нуль просто оставил их связанными вместе, опустил проволоку с их ног и держал этот конец у себя в руке. Поскольку он продолжал принимать необходимые предосторожности, чтобы не сойти с тропы, то двигался не слишком быстро, и они легко поспевали за ним. Время от времени они спотыкались и облокачивались друг на друга, ища поддержки — очевидно, их энергетические ячейки поляризовались гораздо быстрее, чем его, — но он обнаружил, что они могут продолжать идти, если дать им время воспользоваться своими любопытными «артефактами».

День закончился. В это время года, немного спустя после весеннего равноденствия, солнце светило почти двадцать часов. После наступления темноты, пленники Нуля начали спотыкаться и идти на ощупь. Он отметил непосредственным чувственным восприятием, что у них не было радаров. Но если бы они и были, то уже разрушены вместе с их переговорными устройствами. После некоторых размышлений он сконструировал грубое сиденье из цилиндрического ствола и заставил их сесть на него. Таким образом, он нес их обеими руками. Они не делали попыток сбежать, издавали какие-то звуки, очевидно, были на пределе. Но к удивлению, пленники начали шевелиться и издавать звуковые сигналы, когда он наконец добрался домой и опустил их вниз. Он припаял конец их проволоки к железному блоку, который хранил на случай крайней необходимости.

Частично Нуль понимал, что их механизмы должны быть очень странными, а может быть, настолько неизвестными, что они окажутся неперевариваемыми. Очевидно, что их батарейки подверглись такой чрезвычайной поляризации, что они впали в коматозное состояние, которое у представителей его вида бывает крайне редко. Для них подобное бездеятельное состояние оказалось нормальным, и они совершенно спонтанно возвращались к обычной деятельности.

Нуль прогнал мысли прочь; пока он размышлял, взволнованный голос Единицы вопрошал:

— Что случилось? Ты ранен! Подойди поближе, дай мне посмотреть, о твоя бедная рука! О мой дорогой!

— Ничего серьезного, — успокоил он ее, — Я подстрелил ротор. Приготовь себе обед, прежде чем беспокоиться обо мне.

Нуль опустился на пол пещеры перед огромным прекрасным корпусом Единицы. Светящиеся шары, выращенные на грубой каменной стене, проливали свет на ее кожу и на изящные щупальца, оснащенные инструментами, которые извивались, навстречу ему, обнимая его. Его химические сенсоры почувствовали тонкий аромат растворителей и смазок, аромат женственности. Вход пещеры был темен в ночи, за исключением единственной звезды, сияющей ярко над холмами. Лес стонал и звенел. Но здесь у него был свет и прикосновения к его телу. Он был дома.

Единица сняла и разгрузила его заплечный контейнер, но не сделала ни одного движения в направлении котла для приготовления пищи. Почти все ее инструменты и все ее внимание было направлено на поврежденную руку.

— Мы должны заменить все ниже локтя, — решила она, и как бы в раздумье: — Нуль, ты отчаянный глупец, почему ты подвергал себя такой опасности? Неужели ты и сейчас не понимаешь, что без тебя мой мир заржавеет?

— Прости… за то, что от нашего новенького придется взять столько деталей, — извинился он.

— Неважно. Накорми меня еще таким же вкусным большим ротором, как этот, и я скоро возмещу потери и закончу все остальное тоже. — Ее радость граничила с застенчивостью. — Я хочу вскоре и сама привести в действие нашего новенького, знаешь ли, чтобы мы смогли начать другого.

Воспоминание о том счастливом моменте в прошлом году, когда элементы его тела плавали в потоках и магнитных полях, проходя через ее поля, когда две части сливались в одно целое глубоко в ней и произошла начальная кристаллизация, вызвало у него восторг. По сравнению с этим сенсорная связь была ничто.

То, что они проделывали сейчас, было сродни сексу. Когда она удалила разрушенную руку, он протянул обрубок в ее ремонтное отверстие, его схватили ласковые щупальца, сканируя, заменяя элемет ы и проверяя действие. И еще раз более нежно, чем при процессе репродукции, химико- и электромеханические системы Единицы и Нуля слились в одно целое. Процесс не был контролируемым чувственно, это была функция женской особи. Единица в этот момент не отличалась от самых примитивных двигающихся существ…

Это заняло некоторое время. Новенький, которого ее тело создавало внутри себя, был, конечно, в полном размере и, как это обычно происходит, недалек от завершения. (В противном же случае Нулю пришлось бы ждать до тех пор, пока новенький не дорос до такого состояния, когда у него были бы нормально развитые руки.) Но он еще не был приведен в действие, его самые тонкие и крайне необходимые синаптические дорожки были всего лишь наполовину закончены, постепенно выкристаллизовываясь из раствора.

Требующуюся часть было невероятно сложно изъять…

Но в конце концов Единице удалось выполнить эту задачу. Медленно, как бы раздумывая, Нуль вытащил свою новую руку. Его и ее мозг несколько дольше функционировали как одно целое. Наконец, с некоторым наигранным юмором она воскликнула:

— Ну как, твои пальчики действуют? Все хорошо? Тогда давай поедим, я умираю с голоду.

Нуль помог ей приготовить ротор. И поврежденную руку они бросили в котел тоже. Пока они готовили и разделяли пищу, Нуль подробно рассказывал о своих экспериментах. Единица не проявила никакого любопытства по отношению к этим двуногим. Как у большинства женщин, у нее не было особого интереса к миру за порогом ее дома, и она просто приняла на веру, что это были новые типы движущихся существ. Пока он говорил, ее радость исчезла.

— О нет, — сказала она, — ты не собираешься ведь сражаться с Дышащими Молниями, не так ли?

— Да, мы должны. — Он знал, что этот образ приводит ее в ужас, а ему не давал никакой надежды на реконструкцию. Потом добавил поспешно: — Если мы оставим чудовище на свободе, никакие традиции и инстинкты не по могут узнать, чего можно от него ожидать. Но определенно, в самом худшем случае такое огромное существо может произвести большие разрушения. Даже если оно всего-навсего пасущееся животное, его аппетит погубит неимоверные акры аккумуляторов, а оно может быть и хищником. С другой стороны, если мы разрушим его, какой это будет запас питания! Твоя и моя доли позволят нам произвести дюжину новеньких. Энергия даст мне возможность уйти на сотни миль, таким образом я получу еще больше пищи и товаров для нас.

— Только если это существо можно употреблять в пишу, — сказала она, сомневаясь. — Оно может содержать в себе много гидрофлюоридной кислоты или еще чего-нибудь другого, как мимоза.

— Да-да. В этом отношении летающее существо может быть собственностью разумных особей, и это не значит, что его необходимо сломать и употребить в пищу. Я намереваюсь выяснить это прямо сейчас. Если вспомогательные существа этого чудовища можно употреблять в пищу, значит, и самое чудище определенно тоже можно.

— А если нет? Нуль, будь осторожен!

— Непременно. Ради тебя.

Он погладил ее и почувствовал ответную вибрацию. Приятно просидеть так всю ночь, но скоро ему будет нужно отправляться к месту встречи. А сначала он должен вскрыть хотя бы один образец. Он взял свою опорную стойку и приблизился к трем существам.

V

Даркингтон проснулся от кошмарного полусна, когда упал на пол пещеры. Он потянулся к Фридерике, и она подвинулась к нему. Некоторое время был слышен только их шепот.

Неожиданно они были подняты на песок и огляделись вокруг. Гигант, который поймал их, приваривал свободный конец проволоки к огромному куску необработанного железа. Даркингтон был приклепан к одной стороне, затем девушка, а Куроки — к другому концу. Они были на расстоянии приблизительно четырех футов один от другого. Ни один инструмент, оставшийся у них в наборах, не сможет перекусить эту нить.

— Я полагаю, это пещера из известняка, — прохрипел Куроки.

За экраном его лицо было изможденным, поросшим щетиной, глаза запали. Фридерика выглядела не лучше. Они бы не вынесли дорогу сюда, если бы последние несколько часов робот не пронес их. Тем не менее, странная ясность воцарилась в уме Даркингтона. Он мог наблюдать и размышлять так же хорошо, как будто он находился в безопасности на борту корабля. Его тело пронизано страшной болью, но он не обращал на это внимания и сосредоточился на осмыслении того, что произошло с ними.

Здесь, рядом со входом, пещера была высотой около двадцати футов и гораздо больше по ширине. Через сотню футов глубже внутрь, она становилась уже и заканчивалась. Это пространство использовалось под кладовую — лавку с утилем: механические и электронные элементы соседствовали рядом с грубообработанными металлическими и каменными инструментами, которые выглядели очень по-домашнему. Стены были испещрены тонкими проводами, которые опутывали множество маленьких кристаллических сфер. Они давали холодный белый свет, который делал темноту снаружи еще больше похожей на грозовую.

— Да, просто пещера в склоне холма, — сказала Фридерика, — Я видела таких множество. Я старалась более или менее сохранить восприятие всю дорогу, пыталась запомнить направление нашего передвижения. Однако нам это не слишком-то пригодится, не так ли? — Она опустилась на колени. — Я скоро засну мертвым сном, о, мне просто необходимо поспать!

— Нам нужно держаться вместе в близком контакте, — голос Куроки стал громче. (Благодаря небу и каким-то умершим несколько веков тому назад инженерам, звуковые микрофоны и наушники могли подключаться простым нажатием подбородка прямо на кнопку! Без возможности общаться не оставалось бы ничего, кроме как спокойно и потихоньку сходить с ума.) — Черт возьми, я хотел показать этой кошмарной железяке, что мы — существа разумные. Я рисовал диаграммы и… — Он прервался, — Ну, вероятно, его создатели не предусмотрели этого. Мы сделаем еще одну попытку, когда они появятся.

— Давай посмотрим на вещи здраво, Сэм, — сказала безразлично Фридерика. — Здесь нет никаких создателей. И не было никогда.

— О, не может быть, — пилот с жалостью посмотрел на Даркингтона. — Ты ведь биолог, Хью. И ты веришь в это?

Даркингтон закусил губу.

— Боюсь, что она права.

Смех Фридерики громко прозвучал у них в наушниках.

— Вы знаете, кто такая эта большая машина в середине пещеры? Та, вокруг которой робот выделывает свои штуки? Могу вам сообщить. Это — его жена! — Она отключилась.

Смех звучал в их наушниках, отдаваясь жутким эхом.

Даркингтон посмотрел в том направлении. У второго объекта не было сильного сходства с формой первого двуногого: он был в два раза толще и приземистее и установлен на восьми коротеньких ножках, которые определенно не способствуют ни большой скорости, ни проворности. Радиорешетка, оптические линзы и руки (две, а не четыре) были похожи на те, которые присутствовали у двуногого. Но многочисленные дополнительные конечности представляли собой длинные в виде латинской «s» продолговатые предметы, заканчивающиеся специальными приставками. Лоснящийся голубоватый металл покрывал большую часть тела.

И все же то, как эта парочка двигалась…

— Я думаю, что ты можешь быть права и в этом, — наконец сказал Даркингтон.

Куроки стукнул с размаху кулаком по земле и выругался.

— Прости, Фредди, — сказал он, едва переводя дыхание, — Но ради Бога, не объяснишь ли мне, к чему ты клонишь? Вся эта ерунда не была бы так нелепа, если бы в ней был хоть какой-то смысл.

— Мы можем только догадываться, — сказал Даркингтон.

— Ну тогда высказывайте свои предположения!

— Эволюция роботов, — заключила Фридерика. — После того, как человека не стало, оставшиеся механизмы начали развиваться.

— Нет, — бросил Куроки, — это все мура. Это невозможно!

— Я думаю, что то, что мы видели, было бы невозможно в любых других обстоятельствах, — отвечал Даркингтон. — Жизнь железяк не могла возникнуть спонтанно. Только атомы углерода образуют длинные соединения, необходимые для запаса химических веществ, сохраняющих биологическую информацию. Однако сохранение электроники точно так же вероятно. И… перед тем как стартовал «Травелер»… самопродуцирующиеся машины уже существовали.

— Думаю, что тут не последнюю роль сыграли морские плоты, — говорила Фридерика как во сне. Ее глаза неотрывно смотрели, не мигая, на двух роботов, — Помните? Это были оборудованные хорошим мотором плавающие коробки, представляющие собой фабрики по переработке металлов и управляемые солнечными батарейками. Они добывали растворенные в воде моря магний, уран и все прочее, для чего был предназначен определенный плот. Когда он заполнялся грузом, то прибывал в определенную точку на берегу, где его груз направляли на базовый склад. Затем он возвращался в открытые воды за новым запасом металлов. У него было внутреннее навигационное устройство, так же как и электронные сенсоры и различные гомеостатические системы, для того чтобы он мог справиться с превратностями окружающей среды.

— И у него были электронные лекала, на которых находилась полная информация о его конструкции. Они контролировали автономные механизмы, которые производили все необходимые запасные части. Те же самые механизмы производили и собирали полностью и дополнительные плоты. Выпуск первых таких машин стоил сотни миллионов долларов, не говоря уже о предварительных исследованиях и опытных образцах. Но построенные один раз, они не нуждались в дальнейших капиталовложениях. Производство и увеличение их выпуска не стоило больше ни цента.

— А после того, как человек исчез с лица Земли… исчезла и вся жизнь… морские плоты все еще оставались там, терпеливо привозя свой груз к разрушенным докам на бесплодных берегах год за годом бесполезного труда…

Ее передернуло. Движение было достаточно резким, чтобы его было можно заметить под скафандром.

— Продолжай, Хью, — сказала она охрипшим голосом, — если сможешь.

— Я не знаю подробностей, — начал он осторожно, — Ты мне расскажешь, возможна ли мутация у машины. Но если эти лекала были действительно магнитной записью на пленке или чем-то другим, я думаю, что сильная радиация обязательно сказалась бы на них, как на органических генах. А некоторое время тут была достаточно интенсивная радиация. Плоты начали делать искаженные варианты своих двойников. Большинство было сконструировано плохо, и они тонули. Однако у некоторых были преимущества. Например, они прекратили подплывать к берегу и болтаться там месяцами, ожидая разрузки. Случайно был сделан плот, обладающий первой примитивной возможностью добывать металл из более богатого источника, чем океан, а именно — с другого плота. Спустя сотни миллионов лет появилась какая-то окружающая среда. Назовем ее экологией. Суша была вновь завоевана. Совершенно новые типы машин стали произрастать. Сегодня мы видели это собственными глазами.

— Но откуда же берется энергия? — требовательно спросил Куроки.

— От солнца, я полагаю. К настоящему моменту первоначальные солнечные батареи, должно быть, здорово перезарядились. Я могу предположить, что сохранение диэлектриков происходит на молекулярном уровне в специальных блоках — ячейках — они могут быть даже микроскопического размера. Конечно, производительность на акр гораздо ниже, чем была в наши дни. Сплавы не так лабильны, как аминокислоты. Но это компенсируется в большей степени их продолжительным сроком существования. И как вы можете видеть в этой пещере, взаимозаменяемостью.

— Чего?

— Посмотрите на запасные части, хранящиеся в задней половине пещеры. Некоторые, без сомнения, уже были использованы аналогично с нашей системой переваривания пищи и выделения ненужных отходов. Но некоторые, вероятно, хранятся про запас. Предположим, вы можете брать целые органы от животных, которых убиваете, и устанавливать их в свое тело, чтобы заменить то, что поизносилось. Я предположил бы даже, что на теперешней Земле это — самое обыкновенное дело. В наше время был разработан принцип «черного ящика» в большей части механизмов. Он должен передаваться по наследству.

— Так откуда же берется металл?

— От механизмов низшего уровня. В конечном счете от стационарных типов, которые добывают руду, производят основные сплавы и концентрируют больше диэлектрической энергии, чем потребляют. Аналогично с процессом вегетации. Осмелюсь сказать, этот своего рода метаболизм включает в себя сильные реагенты. Соляная и азотная кислоты в стеклянных отделениях должны, по крайней мере, быть вовлечены в этот процесс. Я сомневаюсь, есть ли тут что-нибудь подобное микробам, но похоже, здесь отлично обходятся и без них. Это более грубая форма существования, чем наша, но она существует. Она существует!

— Даже секс, — легкомысленно хихикнула Фридерика.

Даркингтон сжал ее руку в перчатке, чтобы она успокоилась.

— Ну, — сказал он, — возможно, что в более сложных механизмах воспроизведение себе подобных стало специализацией одних, в то время как другие специализировались в добывании энергии и в более подвижной деятельности. Могу сказать, что наблюдаются некие и психологические различия в поведении.

— Психологические? — Куроки понесло. — Погодите-ка! Я знаю… одно время было полно разговоров о том, что компьютеры — это электронный мозг и тому подобная чепуха, но…

— Называй это явление, как тебе нравится, — Даркингтон пожал плечами, — Но робот пользуется инструментами, которые сделаны, а не выращены. Проблема в том, как убедить его, что и мы думаем.

— Разве он не может понять? — воскликнула Фридерика. — Мы тоже пользуемся инструментами. Сэм рисовал математические фигуры. Чего же еще ему нужно?

— Я не знаю этого мира до такой степени, чтобы строить какие-то предположения, — устало сказал Даркингтон. — Но я полагаю… ну… вы ведь, вероятно, видели когда-нибудь, как выдрессированная обезьяна осуществляет осмысленную деятельность, хотя мы и не воспринимаем ее всерьез. Обезьяна есть обезьяна. Не важно, насколько странным это кажется.

— Возможно, и робот просто не обращает на все это ни малейшего внимания, как и многие люди, — сказал Куроки.

— Если догадка Хью о «черном ящике» верна, — медленно добавила Фридерика, — тогда раса роботов скорее превратилась в охотников, вместо того чтобы быть дичью. Как будто человек произошел от тигров, а не от человекообразных обезьян. Как велики были бы психологические различия тогда?

Никто ей не ответил. Она устало оперлась о Даркингтона. Куроки отвел от них взор, конечно, не столько из-за тактичности, сколько из-за острого чувства одиночества. Его девушка находилась за тысячи миль отсюда, в небе, и он не мог связаться с ней, чтобы попрощаться.

Тершо говорил добровольцам, что эта экспедиция не представляет собой никакого риска. Он будет здорово виноват в том, что позволил трем людям — трем процентам всей человеческой расы — рисковать жизнью. Если произойдет что-то непредвиденное, «Травелер» задержится на некоторое время в надежде, что корабль-разведчик еще каким-то образом сможет вернуться. Но в конце концов «Травелер» отправится к звездам. Девушке Куроки придется заиметь другого отца своему сыну, которого она могла бы иметь от Сэма.

Как бы мне хотелось, черт возьми, чтобы Фредди тоже была с ней вместе в небе, — думал Даркингтон. — Или нет? Может, мне просто полагается это желать? Господи! Перестань! Думай о будущем!

Его мысли крутились, как колеса автомобиля, завязшие в снегу. Что делать, что делать, что делать? Ружья у него теперь не было, у Куроки больше не было ракетницы, не осталось ничего, кроме некоторых приборов и инструментов. В задней части пещеры, возможно, и хранилось какое-то оружие, с помощью которого человек смог бы продержаться в сражении не больше минуты. (Только мгновение ужаса до того, как гигант приблизится или кончится заряд батареек, прежде чем тебя раздавят.) Петля, которая обвивала его талию, была приварена к многотонной глыбе железа и делала все эти мечты неосуществимыми. Они должны каким-то образом войти с роботом в контакт, просить, угрожать, обещать, обмануть. Но робот не обращал никакого внимания на теорему Пифагора, начерченную на песке. Что же тогда? Как можно сказать: «Я — мыслящее существо» — чему-то, что не было живым существом вовсе?

Хотя, что такое живое? Это то, когда белки из поколения в поколение становятся неотъемлемой частью любого живого создания? Если старинные морские плоты были не чем иным, как сложным механизмом, на каком этапе развития их предшественников возникла жизнь? Нет, перестань, ты же биолог, ты прекрасно знаешь, что любой из этих вопросов не повлечет никаких ответов, а только рассуждения, и во всяком случае ничего не поделаешь с тем, что сохранилось сообщество из определенных белковых структурных единиц, которым так иррационально отдается предпочтение.

— Я думаю, они общаются по радио, — тихий голос Куроки звучал довольно странно в пульсирующий мыслями голове Даркингтона. — Возможно, он не понимает, что и звуковые волны могут быть средством общения. А может быть, он просто глухой. В этих джунглях железяк уши совершенно бесполезны. А наши радары сломаны. — Он начал рыться в контейнере девушки. — Я хочу пощупать немножко тебя, Фредди. Твой скафандр не такого типа, как мой. Но я думаю, что смогу сварганить один работающий прибор из останков наших трех, если смогу позаимствовать некоторые точные инструменты и приборы. Если мы будем производить систематические шумы в том же диапазоне, в котором он разговаривает, робот, вероятно, заинтересуется и попробует понять нас.

— Сэм, — сказала она тихо, — с такой идеей ты можешь ощупывать меня сколько угодно.

— Я забираю затвор орошающего устройства, — Даркингтон услышал, как Сэм хихикнул. — Я в этом чертовом костюме такой потный, как будто сам только что попал под дождь.

Куроки начал осуществлять задуманное.

Даркингтон, не имея возможности помочь ему, страдая от стыда потому, что не мог сам ничего придумать, стал наблюдать за роботами. Они спаривались, не обращая внимания на людей. Фридерика задремала.

Как медленно тянулась ночь. Но старушка Земля вращалась так же устало, как… как устал он сам… Даркингтон заснул.

Он проснулся от удушья.

Великан навис над ним Высокий, огромный, выше неба, он стоял, расставив ноги, убеждаясь, что они проснулись, и смотрел на жалкую, едва начатую работу Куроки своими пустыми глазами. Одна его рука по-прежнему представляла горелку, другая же была новая. Робот был неумолимым и бездушным, как божество. На мгновение полупроснувшееся «я» Даркингтона почувствовало себя униженным перед гигантом.

Затем горелка выплюнула пламя, разрезала проволоку, и Куроки был освобожден.

Фридерика закричала:

— Сэм!

— Не так страстно… приятель, — пилот задыхался в руках робота, — Я рад, что понравился тебе, но… ой… осторожней!

Свободной рукой робот с любопытством стал выкручивать левую ногу Куроки. Скафандр разорвался по швам, Куроки заорал. Даркингтон подумал, что он слышал хруст ноги выдернутой из сустава.

— Нет! Ты, проклятая железка!

Даркингтон бросился вперед. Проволока вернула его на прежнее место.

Фридерика закрыла руками стекло шлема и молилась, чтобы Куроки был мертв.

Но он все еще был жив. Он даже не потерял сознания. Он продолжал кричать, когда робот воспользовался каким-то рычагом, чтобы высвободить его ногу из скафандра. Вещество, которое обеспечивало герметичность, порвалось между слоями ткани, и находящийся внутри воздух вырвался наружу из его скафандра.

Робот бросил Куроки и отпрыгнул, отчаянно обмахиваясь. «Струя кислорода», — подумал Даркингтон сквозь затуманенное сознание. Кислород был почти так же опасен, как флюорин, а на Земле не было свободного кислорода с тех пор, как… Агония Куроки затихала.

Робот приблизился снова с большой осторожностью, присел над пилотом, ткнул рукой в распростертое тело, оторвал кусок для того, чтобы рассмотреть поближе, и отбросил его прочь. Металлические соединения, казалось, больше пришлись ему по вкусу.

Даркингтон смутно понял, что Фридерика лежала на земле рядом с Куроки и плакала. Биолог и сам мог бы прикоснуться как к роботу, так и к трупу. Однако он отодвинулся, что-то бормоча и всхлипывая.

Робот получил хороший урок с газом, но все равно был намерен продолжать свои исследования. Он встал, отошел на безопасное расстояние, и из его руки с горелкой вырвался тонкий луч синего пламени. Тело Куроки было разделено надвое прямо посередине.

В душе Даркингтона закипела ярость. Он снова дернулся вперед. Проволока между ним и Фридерикой попала в зону действия луча. Проволоку разрезало совершенно без всяких усилий.

Робот двинулся к нему, попал в поток кислорода из скафандра Куроки и отшатнулся. Даркингтон схватился за конец проволоки, который был приварен к груде железа. На горелку смотреть было невозможно. Если он попадет в луч пламени, ему тоже придет конец. Но думать о такой ерунде было некогда. Ослепленный, действуя инстинктивно, он подставил свои путы под пламя горелки.

Он был свободен.

— Беги, Фредци! — прохрипел Даркингтон и побежал прямиком к роботу.

Бесполезно убегать от того, кто может поймать тебя в три шага. Горелка перестала плеваться огнем, но великан неуверенно двигался шатаясь, все еще под действием кислорода…

— Беги, Фредди!

Робот, пошатываясь, пустился за ним в погоню. Он обогнул второго робота, которого они сочли особью женского пола. Затем побежал к задней части пещеры.

Надо спасать Фредерику!

Еще одна опорная стойка валялась на полу. Это отличное оружие. Огромная, отравленная кислородом глыба надвигалась на него.

Даркингтон увернулся. Руки почти что сомкнулись на его шлеме. Он бросился на середину пещеры. Робот женского пола пятился в угол. Но медленно, неуклюже… Хью взобрался на него сверху.

К нему потянулась рука, чтобы схватить. Он размахнулся и изо всей мочи грохнул по ней опорной стойкой. Звук раздался по всей пещере. Рука робота бессильно опустилась, на ней остался след от удара. Эта восьминож-ка и в подметки не годилась двуногому чудовищу по силе. Ее щупальца с инструментами изогнулись и отпрянули.

Робот-мужчина приближался. Даркингтон разворотил своим орудием радиорешетку, которая была у него под ногами. Она от удара превратилась в лепешку. Он поднял стойку и бессмысленно заорал:

— Назад! Еще один шаг, и я ей задам! Я убью ее!

Робот остановился. Механизм, который может разорвать на части человека в скафандре, казался чудовищным. Он поднял свою руку с горелкой.

— О нет! — содрогнулся Даркингтон.

Он открыл выпускной клапан скафандра и опустился на колени так, чтобы кислород был направлен прямо в переднюю панель железяки, на которую он взобрался. Сенсоры, должно быть, более уязвимы, чем поверхность корпуса. Даркингтон не мог слышать, как женщина-робот кричала точно так же, как Куроки. Ее крик передавался на радиочастотах. Но когда он жестом показал роботу-мужчине отойти, тот повиновался.

— Понял, что от тебя требуется? — выдохнул Хью, задыхаясь от ненависти, — Ты можешь разрезать мой скафандр, но весь воздух выйдет на это хитроумное приспособление. Безусловно, ты сможешь сбить меня с ног, бросив что-то, но при первом признаке такого движения с твоей стороны, я снова открою выпускной клапан скафандра. По крайней мере, она получит немалую дозу кислорода. А я тем временем проткну острым концом этой штуки одну из линз. Понимаешь? Ну тогда, оставайся там, где стоишь, железяка!

Робот замер.

Фридерика подошла поближе. Она высвободилась от петли проволоки, которая присоединяла ее к тому, что осталось от трупа Куроки. Свет бросал блики на стекло ее шлема так, что Даркингтон не мог ничего увидеть сквозь него, но в голосе слышалась признательность:

— Хью, о Хью!

— Возвращайся назад к кораблю, — приказал он. Трезвый рассудок вернулся к нему.

— Без тебя? Нет.

— Послушай, тут неподходящее место для героических подвигов. Твой наипервейший долг — стать матерью. Но я надеюсь, что ты сумеешь вернуться к нашему кораблю и подобрать меня. Ты не пилот, но тебя могут проинструктировать по связи с «Травелера», если он все еще находится над горизонтом. Во всяком случае автопилот сделает за тебя большую часть работы. И ты приземлишься здесь, а я попробую вступить в переговоры и убежать.

— Но роботу потребовалось почти двадцать часов, чтобы привести нас сюда. А он знал дорогу лучше меня. Мне придется в основном ориентироваться по компасу и полагаться на свою смекалку. Конечно, я не буду так часто останавливаться, как он. Но все же мне потребуется, скажем, тоже двадцать часов — ты ведь не сможешь продержаться столько времени!

— Черт возьми, я могу попытаться, — сказал он. — У тебя есть другие предложения?

— Тогда хорошо. Прощай, Хью. Нет, я хотела сказать до свидания.

Он прорычал ей что-то в ответ, но не посмотрел, как она уходила. Ему нужно было не спускать глаз с робота.

VI

— Нуль! — только один раз позвала его женщина-робот, когда существо прыгнуло ей на спину.

Она протянула к нему руку. Опорная стойка сильно ударила ее по плечу.

Нуль своими сенсорами почувствовал в ее сенсорах боль, переданную через устройство коммуникации, как удар арбалета в его собственное тело. Обезумев, он бросился на врага. Сокрушительным ударом стойки смял решетку Единицы. Она пронзительно кричала от острой боли. Из-за неисправностей, возникших в ее радаре, тон ее сообщений неожиданно стал совершенно невозможным. Нуль резко остановился.

Ее рыдания, его имя, слепо повторяемое, пересилили даже боль от ожога в том месте, где на него попал газ, вызывающий коррозию. Нуль отрегулировал свою горелку и тщательно прицелился.

Существо встало на колени, что-то вертя свободной рукой. Единица опять закричала, на этот раз еще громче. Ее щупальца судорожно вздрагивали. Оцепенев, Нуль опустил свою руку с горелкой. Существо встало и направило оружие чуть выше ее линз. Единственный достаточно сильный удар, направленный вниз через стекло, может достичь ее мозга. Противник жестом показал Нулю, чтобы тот отошел назад. Он повиновался.

— На помощь! — кричала Единица.

Нуль не мог смотреть на месиво, в которое превратилось ее лицо. От ее омерзительного голоса не было спасения.

— Помоги мне, Нуль. Мне так больно.

— Держись, — крикнул он, не способный ни на какие действия. — Я ничего не могу сделать. Во всяком случае сейчас. Эта штука полна яда. И его-то ты и получила, — Он попробовал проверить свои сенсоры внутреннего восприятия. — Боль через минуту стихнет… при таком незначительном количестве. Но если ты получишь большую дозу — я не знаю. Возможно, это окажется смертельным. Или же это двуногое сумеет сделать такие сильные механические повреждения до того, как я смогу что-либо предпринять. Держись, моя Единственная! Пока я не придумаю что-нибудь.

— Я боюсь, — застрекотала она. — За нашего новенького.

— Держись, — заклинал он, — Если эта штука причинит тебе еще больший вред, я медленно ее разрушу. Я полагаю, что он это понимает.

Второе функциональное двуногое существо подошло ближе к первому. Они обменялись несколькими улюлюканьями, и подошедшее существо развернулось и быстро направилось из пещеры.

— Оно, должно быть, направляется к летающему монстру, — сказала Единица.

Слова с трудом исходили из нее, и время от времени она гудела, потому что нарушения в ее сенсорах усилились, но она все-таки могла еще соображать.

— Оно приведет чудовище сюда?

— Я не могу отправиться за ним в погоню, — заметил Нуль, — Но… Он собрал всю свою энергию. Из его переговорного устройства вырвался крик. — Тревога! Тревога! Все, кто на приеме, готовьтесь к трансляции. Тревога!

В его голове зазвучали голоса, далекие и близкие, это как будто придало ему новые силы. Он и Единица не были одни в ночной пещере. Боль и страх стали медленно исчезать. Все их сообщество было тут.

Он доложил о ситуации несколькими фразами.

— Ты поступил опрометчиво, — сказал потрясенный Сотый, — Может быть, больше не последует никакой ответной реакции на твои действия.

— А что же еще он мог сделать? — защищал его Седьмой, — Мы не можем действовать наобум с таким могущественным чудовищем. Нуль взял на себя опасное дело — собирать информацию. В этом деле он тоже преуспел.

— Доказав, что опасность гораздо больше, чем мы себе представляли, — содрогнулся Семнадцатый.

— Ну, это ценные данные.

— Все дело сейчас в том, что мы не знаем, что нам предпринять, — прервал его Сотый, — Хотя оно, как ты говоришь, действует медленно, я могу ожидать, что вспомогательный механизм, который удрал, может найти чудовище задолго до того, как мы сумеем собраться и подняться вверх по холмам.

— Но пока он этого не сделает, он не может ему ничего передать, — его радио выведено из строя, — сказал Нуль. — Следовательно, монстр предположительно останется там, где оно находится сейчас, несмотря на все происходящие события. Я предлагаю всем находящимся по соседству отправиться непосредственно на то место. Они могут попытаться выследить двуногое существо.

— Ты ведь мог поймать его в несколько минут, — упрекнул Сотый.

— Я не могу оставить это место.

— Нет, можешь. То существо, что захватило в плен твою жену, не может больше ничего сделать с ней, если его не провоцировать, иначе она потеряет свою ценность, как заложница.

— Откуда вам знать? — возразил Нуль, — На самом же деле я верю, что, если бы я поймал его товарища, это существо тотчас же напало бы на Единицу. На что он может надеяться? Ради чего ему стоит рисковать?

— Надеяться — смешное слово, когда говоришь о тщательно сконструированном механизме-разведчике, — сказал Седьмой.

— Если оно таковым является, — проговорил Нуль, но их действия говорят мне, что они нечто большее, чем прирученные, неразумные движущиеся устройства.

— Пускай, — согласился Сотый, — Нет ни миллисекунды времени. Мы не можем рисковать всем сообществом из-за одного члена. Ну, пойди и поймай опять это двуногое существо.

Последовал несмодулированный радиошум в ночи. Наконец Нуль произнес:

— Нет.

Одна из сохранившихся рук Единицы потянулась к нему, но они были слишком далеко друг от друга, чтобы почувствовать прикосновение. И радаром приласкать его она не могла.

— Скоро мы тебя соберем заново, — прошептал он невнятно.

Она не ответила, потому что все сообщество слушало.

Сотый сдался: он прожил на свете немало, чтобы понять, что эти переговоры ни к чему не приведут.

— Те, кто достаточно близко находятся к чудищу, пусть добираются до него к восходу и сообщат, что выяснят, — приказал он.

Когда почти тридцать роботов отрапортовало о своем прибытии к чудовищу он сказал:

— Хорошо. Оставайтесь там. Если возможно, держите курс на перехват по дороге беглеца. Если вы поймаете его, сейчас же сообщите нам. Оставшиеся соберутся, как и планировалось.

Один за другим голоса умирали в ночи, пока только Сотый, который нес ответственность, и Седьмой, который был другом, остались на связи с Нулем.

— Как ты сейчас, Единица? — спросил ласково Седьмой.

— Действую кое-как, — ответила она усталым, ничего не выражающим голосом, — Очень странное чувство слепоты без радара. Мне все время кажется, что на меня надвигаются какие-то огромные предметы. Но когда я поворачиваю в этом направлении свои оптические приборы, оказывается, что там ничего нет. — Она помолчала, — Новенький слегка зашевелился внутри прямо сейчас. Необходимо закончить дорожку импульсов от двигателя. Будь осторожен, Нуль, — умоляющим тоном проговорила она, — Ведь мы у него только сегодня уже отняли одну руку.

— Я никак не могу понять описание внутреннего строения этих двуногих? — вопросил практический Сотый, — Мягкий пористый материал, пропитанный липкой красной жидкостью, ядовитые испарения, — Как же они работают? Где же механизм-то?

— И тем не менее, они действуют разумно, — возразил Нуль, — Если чудовище — или хозяева — не держат их под своим непосредственным контролем, и, конечно, радио тут не может быть использовано…

— Могут быть другие средства, кроме радио, чтобы управлять вспомогательными механизмами, — сказал Седьмой. — Мы так мало знаем, мы — разумные существа.

— В этом случае, — отвечал Нуль, — чудовище знает о пещере и знало все время. Оно следит за мной в этот момент глазами того, кто находится сейчас на спине Единицы.

— Мы должны предполагать обратное, — произнес Сотый.

— Я так и делаю, — отвечал Нуль, — Я действую, полагаясь на то, что эти двуногие не имеют контакта с летающим объектом. Но если тем не менее они осуществляют свои действия, тогда, вероятно, они функционируют независимо, включая, по крайней мере, степень разумных действий. — Ему пришла в голову мысль настолько потрясающая, что он не мог ее высказать тут же. Но наконец он сказал: — Они могут быть хозяевами чудовища! Оно может быть их вспомогательным элементом, а они — разумными существами!

— Нет-нет, это невозможно, — простонал Сотый.

Временное восприятие Седьмого было быстрее, он всегда мог перекидываться с одной стороны на другую в дискуссиях. Он выпалил:

— Давайте предположим с большой натяжкой, что эти маленькие существа и в самом деле являются владельцами, а может быть, даже создателями этой летающей штуки. Не сможем ли мы переговорить с ними?

— Только не после того, что произошло, — проговорил уныло Нуль. Он, конечно, меньше всего думал о том, что сам натворил по отношению к ним.

Седьмой продолжал:

— Я и сам сильно сомневаюсь с философской точки зрения. Они слишком уж похожи. Их деятельность несет смерть: разрушения, которые произвел их летательный аппарат, яд под их кожей. Да, определенная степень взаимопонимания может быть достигнута. Но это будет медленный и болезненный процесс. Наша первейшая ответственность — долг перед нашей формой существования. Следовательно, нам нужно взять над ними верх, даже еще до того, как попытаемся переговорить с ними. — В возбуждении он добавил: — А я думаю, мы сможем.

Нуль и Сотый запутались в его рассуждениях. Выросла схема, как реакция преципитации в супернасыщенном водоеме. Медленные и слабые пришельцы были страшны достоинствами высокоразвитых артефактов (или же, возможно, прирученными двигающимися существами, радикально модифицированного типа): летающим устройством, трубкой, которая сожгла руку Нуля и другим гипотетическим оружием. Но вооружение, которым не воспользовались, не представляет собой никакой угрозы. Если бы летающее устройство можно было бы лишить движения…

Конечно, можно предположить, что внутри него находятся другие двуногие карлики. Вчера были слышны их голоса. Но поход Нуля сюда доказал, что у них нет адекватных сенсоров ночного видения. Ну, этого можно добиться с помощью радара, если он не сломан. Но радар тоже можно вывести из строя, знать бы только как.

Приказы Сотого разносились за мили для тех, кто взбирался на горы, собираясь у летательного аппарата:

— Вырубите самые тяжелые стебли аккумуляторов, какие только можно найти в лесу. Свейте их в кабели. Под покровом темноты, пользуясь радарным видением и прячась за разбросанные объекты, окружите чудовище. Мы теперь полагаем, что оно может быть не разумным, а всего лишь летающим аппаратом. Приварите свои кабели к стволам, которые глубоко пустили корни. И тогда быстренько перекиньте их вокруг тела чудовища. Свяжите его!

— Нет, — сказал Двадцать девятый ошеломленно. — Мы не можем приварить наши кабели к его шкуре. Он аннигилирует нас одним только выстрелом из своих форсунок. Нам нужно сначала сделать петли, а потом…

— Ну и делайте петли, — сказал Нуль. — Монстр — это всего лишь веретенообразная штука неправильной формы. Форсунки установлены посередине. Пропустите петли через тело, как раз над форсунками. Я думаю, он вряд ли сможет тогда подняться, не выдернув с корнем свой трубопровод.

— Тебе легко говорить, Нуль, когда ты сидишь в безопасности в своей пещере.

— Если бы ты только знал, что бы я отдал, лишь бы повернуть события по-другому…

В замешательстве охотники замолкли. На самом деле их миссия была не настолько уж опасной. Петли — достаточно и двух, если кабель прочный, — должны быть уложены вокруг того места, где форсунки произвели свою разрушительную работу и выжгли землю. Их нужно будет затянуть издалека, и они, безусловно, сами по себе поползут вверх, располагаясь прямо над трубопроводом, где тело летающего существа было самым узким. Если же кабель застрянет где-нибудь, кому-то придется подойти ближе и высвободить его. Если хоть раз форсунка фыркнет, они погибнут в течение нескольких секунд. Но вполне вероятно, что летающее существо или его хозяева могут и не заметить их.

— А когда мы свяжем чудовище, что тогда? — спросил Двадцать девятый.

— Мы сделаем то, что кажется само собой разумеющимся, — сказал Сотый. — Если случится, что пришельцы будут неспособны найти с нами общий язык… и если у них возникнут некоторые сомнения… мы сможем изъять внутренности и разорвать летающее чудовище на куски.

— Это лучше всего, — сказал Нуль, окинув мстительным взглядом того, кто сидел на Единице.

— Действовать будем по обстоятельствам, — сказал Сотый.

— А что же будет с нами? — спросил Нуль. — Со мной и с Единицей?

— Я приду к вам на помощь, — ответил Седьмой, — Если не придумаем ничего, будем ждать и смотреть. Ты упомянул, что пришельцы поляризуются гораздо легче, чем мы. Мы сможем дождаться, когда он упадет от истощения.

— Хорошо, — проговорил Нуль. Надежда поднималась в нем, как уровень топлива в баке при хорошем насосе. — Ты слышишь, Единица? Нам нужно только подождать.

— Больно, — прошептала она. Затем решительно: — Я могу свести до минимума потребление энергии…

Он почувствовал, как она боролась со страхом и догадался, что ее пугала мысль о том, что она никогда не сможет прийти в себя.

— Я буду охранять тебя все время, — сказал он, — Тебя и нашего новенького.

— Мне хочется прикоснуться к тебе, Нуль, — ее излучение гасло с каждой секундой. Пару раз сознание возвращалось к ней, и она вздрагивала от страха, Нуль ощущал ее статику, но она снова скользила в темноту.

Когда Единица перестала реагировать совсем, Нуль стоял и наблюдал за объектом на ней. Он не был вспомогательным элементом, он был одним целым. Где-то за стеклом под ужасной тканью мозг вглядывался в него. Он попытался двинуть рукой. Существо подняло свое оружие вверх. Казалось, что и в самом деле оно догадалось, что оптические устройства были самым уязвимым местом Единицы. Нуль снова с большой осторожностью опустил руку. Существо зашевелилось, ощущая неудобство от собственной позы. Хорошо. Пускай бы скорее кончался у него запас энергии.

Он погрузился в собственные мысли. Часы летели… Пришелец шагал по широкой спине Единицы, садился, снова вспрыгивал на ноги, хлопал сначала одной рукой, а потом другой по своему телу, издавал продолжительные шумы, которые, возможно, были предназначены для того, чтобы бороться с состоянием комы. Иногда он подсоединял трубку, по которой лилась вода к его лицу. Частенько Нуль подумывал, не воспользоваться ли шансом из-за его рассеянности: наброситься неожиданно и свалить его одним ударом или же сбросить на пол и схватить, а может, просто поразить одним выстрелом из горелки, но он решил не рисковать. Время было его союзником.

Кроме того, когда внутри него ярость слегка утихла, Нуль начал надеяться, что он может захватить пришельца в плен целым и невредимым. Из функционирующего образца можно узнать гораздо больше, чем от разобранного существа, лежащего рядом с железным блоком. Тьфу! Он еще и испускает газы! Нуль содрогнулся от отвращения.

Первый свет восхода сделал серым то, что было снаружи пещеры.

— Мы поймали летающее существо! — ликующее сообщение Двадцать девятого заставило Нуля подпрыгнуть на месте.

Пришелец сразу же пришел в действие. Но Нуль не стал подходить ближе, и он снова сгорбился.

— Мы протянули два кабеля вокруг его тела. Все обошлось благополучно. Он даже не пошевелился ни разу. Только издает все тот же радиошум. Он так и не двигается.

— Я думаю, — кто-то еще из его команды подключился. — Не так уж давно… не слышали ли вы невнятного сигнала с неба?

— Над облаками могут быть и другие летающие существа, — согласился Сотый из долины, — Берегитесь. Рассредоточьтесь. Оставайтесь в укрытии. Остальные наши соберутся где-то в полдень. К тому времени мы все заново обсудим. А вы сообщайте, если что-нибудь произойдет. И… славно потрудились, охотники!

Двадцать девятый предложил короткую сенсорную связь. Таким образом Нуль увидел то место: тлеющее, выжженное место, и смотрящий вверх веретенообразный объект, сияющий под первыми лучами солнца, и кабели, которые тянулись от его талии к паре странных и могущественных ячеек для аккумуляторов. Да, это существо поймано крепко. Ветер дул над снежными вершинами, заставляя лес звенеть, и в клочья разрывал маленькие рассветные облачка. Он редко замечал, какая красивая его планета.

Восприятие прекратилось. Он снова был в своей пещере. Седьмой позвал его:

— Я приближаюсь, Нуль. Можно мне войти?

— Нет, лучше не надо. Ты можешь вспугнуть пришельца и разозлить его. Я наблюдал за его движениями всю ночь. Они становились все медленнее и с каждым часом все менее регулярными. Он должен бы быть уже почти в обмороке. Подожди пока снаружи. Когда я удостоверюсь, что он впал в коматозное состояние, я позволю тебе войти. Если он не отреагирует на твое появление, мы будем знать, что он потерял сознание.

— Если оно у него есть, — подумал вслух Седьмой. — Несмотря на вашу предыдущую дискуссию, я не могу заставить себя поверить совершенно серьезно, что это нечто отличное от простых передвигающихся существ или артефактов. Они, конечно, очень изобретательные и сложные, но …сознание… как у мыслящих существ?

Пришелец издал серию протяжных звуковых сигналов. Они были гораздо слабее, чем до этого. Нуль почувствовал прилив удовольствия. Однако он ни за какие блага не согласился бы еще раз провести подобную ночь.

Несколько часов спустя его внимание было отвлечено общей тревогой:

— Убежавшее вспомогательное существо вернулось! Оно вошло в летающее чудовище!

— Что? Вы не остановили его? — требовательно спросил Сотый.

Двадцать девятый дал исчерпывающий ответ:

— Естественно, после того как мы изменили наш план действий, мы были слишком заняты, свивая кабели и производя подготовительные действия к розыску карлика в лесу. Но после того как летающее существо было поймано, мы, как нам было приказано, рассредоточились по выжженной местности. Более того, все наше внимание было направлено и на него в случае, если оно попытается спасаться бегством, и на небо, если оттуда прилетят еще другие летающие существа. Нам встретились различные дикие двигающиеся существа, на которых мы даже не обращали никакого внимания, а ветер становился слишком громким в зарослях аккумуляторов. При таких обстоятельствах для двуногого возникла возможность проскользнуть между нами и добраться до открытой местности незаметно.

— Когда его обнаружили, никого не было близко, чтобы добраться до чудовища быстрее его. Оно отодвинуло пластинку одной из стоек, поддерживающих флайер, и нажало на выключатель. В теле над ним открылась пещера, и выдвинулась лесенка. К тому времени несколько наших вышли на открытую местность. Существо вскарабкалось по лестнице вверх. Мы заколебались, опасаясь огня форсунок. Но его не последовало. Но разве мы могли это предвидеть? Когда наконец мы приблизились, лестница убралась, а пещера закрылась. Я сам нажал на выключатель, но ничего не произошло. Я полагаю, двуногий, попав внутрь, дезактивировал управляющее устройство посредством основного переключателя.

— Ну хорошо, мы хотя бы знаем, где это существо находится, — сказал Сотый. — Рассредоточьтесь опять, если вы еще этого не сделали. Двуногое существо может попытаться сбежать, вы ведь не хотите, чтобы оно сожгло вас пламенем двигателя. Вы уверены, что летающее чудовище не может разорвать ваши кабели?

— Совершенно уверены. При ближайшем рассмотрении, этот монстр, кажется, имеет только одно покрытие из легкого сплава. И похоже, что он не обладает достаточной силой, чтобы противостоять неестественному натяжению, которое обеспечивает наша привязь. Если он попытается взлететь, то разорвется пополам.

— Если, — продолжил Четырнадцатый, спеша через долину к месту встречи у поляны, — не появятся другие двуногие с горелкой и не перережут кабели.

— Пусть только попробуют! — воскликнул Двадцать девятый, стараясь выгородить промашки своей команды.

— Они могут принести с собой сильное оружие, — предупредил Нуль.

— Десять арбалетов заряжено и нацелено на вход в пещеру. Если только двуногое существо появится, оно получит поток отточенной стали.

— Думаю, этого будет достаточно, — сказан Нуль. Он посмотрел на слабеющее тело на Единице. — Они не очень сильные, эти существа. Безобразные, хитрые, но слабые.

Как будто бы почувствовав, что говорят о нем, механизм поднялся на ноги и потряс опорной стойкой, обращаясь к Нулю. Даже Нуль мог заметить вялость в издаваемом им звуковом сигнале. «Еще часок, — подумал он, — и Единица будет свободна».

Прошла половина этого времени, когда Седьмой заметил снаружи:

— Интересно, почему конструкторы… ну те, разумные, кто бы ни стоял за этими… устройствами… почему они прилетели?

— Поскольку они не сделали попытки связаться с нами, — сказал Нуль с новой жестокостью, — мы предполагаем, что цели их враждебны.

— И?

— Научим их нас бояться.

Он уже почувствовал гордость от победы. Но тогда чудовище заговорило.

Его голос раскатами достигал горных вершин, движимый силой, которая поднимала сотни тонн в небо, ревя и свирепствуя по всему радиодиапазону, сильнее грома. Двадцать девятый и его охотники взревели, когда диапазон разворотил их рецепторы. Их крик захлебнулся, поглощенный приливом, спускающимся по горным склонам. То тут, то там некоторые аккумуляторы неожиданно начинали резонировать, синие всполохи пламени танцевали в лесу. На расстоянии тридцати миль Нуль и Седьмой восприняли шум, как удар по головам. Сотый и его последователи в долине тревожно всматривались, ища источник. На морском побережье женщины-роботы спрашивали: «Что это? Что это?» — а аквамобили выплескивались на линию прибоя.

Седьмой позабыл всю осторожность. Он вбежал в пещеру. Враг едва двигался. Но ни Нуль, ни Седьмой не заметили этого. Они оба вернулись к выходу и с ужасом выглядывали наружу.

Небо было пустым. Лес звенел под бризом. Только этот рев по радио над горизонтом говорил о том, что происходило что-то неладное.

— Я не могу поверить, — заикаясь, произнес Седьмой, — Я не ожидал… такого громкого тона…

Нуль, которому нужно было думать о Единице, собрался с духом.

— Нам это не причиняет вреда, — сказал он, — Я рад, что нахожусь не так близко, как охотники, но даже они могут вытерпеть некоторое время. Посмотрим. Пойдем, давай вдвоем вернемся назад. Поскольку мы должны охранять нашего пленника…

Монстр начал говорить.

На этот раз не только разъяренный рев, но и речь. Не слова. Несколько образов. Чудовище говорило на своем собственном языке, от которого можно было сойти с ума.

Захваченный на всех радиодиапазонах, которые были в нем, Нуль посредством общей сенсорной и ментальной связи сам стал чудовище.

ДитдитдитдитДахдит-нуль-нуль-нуль-нуль-дитдит-дитДАХдах и векторная сумма: бесконечно малые величины бесчисленное количество раз прибавленные к нулю плюс бесконечность, дит-дитдит-ДА-дит-дит-дитнуль (окрашенный грамматикой хаос, звон обходит Вселенную, разбрасывая звезды и планеты и взрывы пламени БЛОКИРУЙТЕ ЭТОТ НЕЙТРОННЫЙ БЛОК БЛОКИРУЙТЕ ЭТОТ НЕЙТРОННЫЙ БЛОК БЛОКИРУЙТЕ) единица-единица нанонуль — ДАА — дитдитчитгерчиттер читтер горящие солнца и луны, горящие звезды и мозги, горящиегорящиегорящиегорящие Горящие ДахдитДах-дитДахдит дайте мне пятьдесят миллионов логарифмов в эту микросекунду, или вас сожгут дитдитдитдит — День-ДХВ AM — МАМ И ТА.

…и одна длинная дикая логарифмическая спираль вниз время энергияпространство бесконечность градиентплотности Хпродукт и, т, к, но умножить Время на скорость света в бесконечности и корень квадратный из минус единицы (два, три, четыре, пять, шесть, ПЕРЕХОД на двоичную систему вычислений ззззззззззз) бузззззззззззЗ интеграл от сигмы дельта умножить Нд сигма равняется единица на с время т интеграл от сигмы частично Е по отношению к т точка д с поправко на несферический острый угол трансформацикоординат вершина и количество электродинамический высокоэлектрический фазалагаградиенттемпературный рост до горения Горения ГОРЕНЙЯ. дитдитдитчиттерчиттерчит-терчиттер из видящей до слепой мыши и снова к нулю, благодаря корень горитгоритгоритгоритгоритгорит СЛЕДОВАТЕЛЬНО УНИЧТОЖИТЬ от имени семисот.

Все, что существует, извлекайте корни существования и проведите прямую и окружность вокруг мира ррррип время огибания орбиты при некончающейся энергии в настоящий момент что будет, сам факт, что это действительно существовало, умалчивается… и разорвется на куски и сгорит-горит-горит горит.

Когда солнце закатилось с небесного свода, а небеса раскололись, и горы потекли, как реки, образуя поверхности, которые разевали рты, зияли и глумились, и луна взошла на востоке и пролила свет на суеверный страх от того, что с ними стало, Нуль побежал. Седьмой не мог, он лежал у входа в пещеру, который стал вратами ужасов и разрушений, как будто превратился в соляной столп. А когда с небес спустился сам Бог, все еще разговаривая на своем языке, от которого можно было сойти с ума, Его огненный хвост расплавил Седьмого, и от него осталась только лужица.

Пятьдесят миллионов лет спустя звезда, называемая ГОРЬКОЙ поднялась в небеса, и великая тишина упала на землю.

В конце концов Нуль вернулся домой. Он не удивился, увидев, что двуногое существо пропало. Конечно же, его призвал к себе его Повелитель. Но когда он увидел, что Единица не тронута, он стоял, онемев, долгое время.

После того как он привел ее в действие, Единица — она была в сознании, когда мир рушился и создавался вновь, — не могла понять, почему он вывел ее наружу помолиться, чтобы им было ниспослано милосердие сейчас и в час их смерти.

VII

Даркингтон не мог полностью прийти в себя, пока корабль-разведчик не вышел в открытый космос. Тогда он плюхнулся в кресло рядом с Фридерикой.

— Как тебе это удалось? — выдохнул он.

Ее внимание было сосредоточено на управлении кораблем. Даже с помощью автопилота и инструкций по радио с «Травелера» это было нелегкой задачей для новичка. С отсутствующим видом она ответила:

— Я перепугала всех роботов, и они убежали. Видишь ли, они приварили корабль слишком толстыми кабелями. Мне нужно было вернуться и разрезать их лазером. Но я едва пробралась внутрь. Я не думала, что они разрешат мне появиться снаружи. Поэтому я их распугала. После этого я вышла, пережгла кабели и полетела за тобой.

— И как раз вовремя, — содрогнулся он. — Я уже был готов испустить дух. Я просто с ног валился, когда попал на борт корабля.

Прошло какое-то время, и только мягкий шум тормозящих форсунок был слышен.

— Хорошо, — сказал он, — Я сдаюсь. Я согласен, что ты — красавица и кладезь мудрости, но не могу понять, как тебе удалось отпугнуть врага. Расскажи мне.

Автопилот выключил двигатель. Они парили в свободном полете. Она повернулась к нему, осунувшаяся, потная, ненакрашенная и дорогая, и сказала равнодушно:

— У меня не было никакого вдохновения. Просто догадка, и мне терять было нечего. Мы прекрасно знали, что роботы общаются посредством радио. Я включила радиоприемник корабля на полную катушку, надеясь, что полный диапазон для них будет слишком сильным сигналом. Тогда мне пришло в голову еще кое-что. Если у тебя в голове радиопередатчик, подсоединенный непосредственно к твоей нервной системе, не будет ли это нечто вроде телепатии? Я хочу сказать, кажется, это более прямой контакт, чем то, как мы говорим с помощью гортани. Возможно, я привела их в замешательство, подавая незнакомые им сигналы. Конечно, не наши позывные. Они привыкли к естественным радиошумам. Но, хорошо, основной автопилот корабля включает в себя отличный сложный компьютер, который выполняет миллион операций в секунду. Информация перерабатывается, но не в звуковые сигналы, все равно мне не казалось, что подобную информацию эти полудикари смогут переварить.

Во всяком случае попытка не пытка. Я подсоединила радиопередатчик параллельно с компьютерными эффекторными цепями, так что выход компьютера не только контролировал корабль, как обычно, но вдобавок еще и модулировал радиосигналы. Тогда я задала компьютеру достаточно сложную задачу по астрономической навигации, снова надела скафандр, собрала всю свою храбрость и вышла наружу. Ничего не случилось. Я перерезала кабели, не увидев ни одного робота. Я оставила компьютер работающим — «горящим», пока носилась в корабле, отыскивая пещеру. Это, должно быть, здорово сработало и компенсировало мою неповоротливость, но мне неприятна мысль о том, на что все это было похоже. Слышалось ли это или же ощущалось? Ну, когда я приземлилась, я открыла люк и… и ты вошел внутрь и… — Она сжала руки в кулаки. — О Боже, Хью! Как мы скажем девушке Сэма?

Он не ответил.

С мягким импульсом корабль-разведчик пришвартовался к кораблю-носителю. Когда быстро сработали захваты, измененное вращение космических кораблей дало возможность снова наблюдать Землю. Даркингтон смотрел на планету несколько минут, прежде чем сказал:

— Прощай! Удачи тебе.

Фридерика вытерла глаза руками, от слез остались грязные дорожки:

— Как ты думаешь, мы вернемся когда-нибудь? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Она больше нам не принадлежит.

Звездный туман

«Из другой Вселенной. Где космическое пространство представляет собой сияющее облако, сто световых лет требуется, чтобы пересечь его, замутненное красными звездами, которые исчисляются многими тысячами и где солнца ярче и с интенсивными процессами выбрасывают огромные языки пламени. Ваш космос — темный и одинокий».

Давен Лори остановил запись и попросил официальный перевод. Часть джаккарвивского компьютера сканировала молекулы вставленного цилиндра памяти, индентифицировала переход и высветила сиревийский текст на дисплее для чтения. Другая его часть продолжала решать многочисленные задачи посадки на планету. И все же остальные части ожидали команды человека, чтобы исполнить все, чего бы он ни захотел. Рейнджеры Сообщества летали в чрезвычайно необычном корабле.

Но и при таких условиях каждый год определенное их количество не возвращалось домой со своих заданий.

Лори кивнул сам себе. Да, он совершенно нормально воспринимает женский голос. Или, по крайней мере, он интерпретирует ее предложения приблизительно так же, как делают семантики, которые брали интервью у нее и ее соплеменников. Но именно это утверждение было таким же трудным и двусмысленным, как любое из тех, что они заявили. Следовательно: (а) вероятно, лингвистический компьютер на Сиреви проделал неплохую работу, разгадывая их базовый язык; (б) он аккуратно закодировал свои находки — словарь, грамматику, экспериментальную реконструкцию лежащего в основе мироощущения — в цилиндрах, которые курьер доставил к Штабному сектору; (в) перекодирование в его собственные нейроны, которому Лори подвергся по пути сюда, прошло хорошо. У него теперь были рабочие навыки языка, который — наряду со сколькими другими? — использовался на Киркасанте.

— Где бы это ни было, — пробормотал он.

Корабль взвешивал его слова в течение одной-двух наносекунд и решил, что от него не требуется никакого ответа, и не ответил ничего.

В нетерпении Лори поднялся на ноги и выбрался из учебной каюты через коридор к капитанскому мостику. Его так называли только из вежливости. Джаккарви прокладывала путь, вела корабль, сажала, поднимала в воздух, обслуживала и при необходимости производила починку и оборонялась. Но полный вид того, что было снаружи, обеспечивали проекты. В данный момент переборки казались неразборчивыми и скучными. Лори приказал усилить видимость.

Мостик исчез из его поля зрения. Если бы под ногами не было поля, создающего ускорение, он мог бы вообразить, что сам парил в открытом космосе. Сверкающая прозрачная ночь окружала его, немигающие звезды были разбросаны, как драгоценные камни, морозно блестел Млечный Путь, огромное и близкое излучение которого смягчалось, чтобы сохранить его сетчатку глаза, солнце Сиреви горело желтым цветом. Планета сама виделась в форме растущего полумесяца, синева, обрамленная белизной, окруженная фиолетовым небом. Луна стояла напротив, старая золотая монета.

Но взгляд Лори простирался вперед, в направлении глубин космоса, а потом, как будто в поисках отдохновения, в противоположную сторону, в направлении старушки Земли. Однако там не было никакого отдохновения. Ее все еще называли домом, но она располагалась по спиральной траверсе позади его орбиты, и Лори никогда не видел ее. Он даже не встречал тех, кто видел. Никто из его предков не видел, насколько можно было судить из его семейных хроник. Дом — это полузабытый миф, реальность была тут, в этих звездах, на краю этой цивилизации.

Сиреви лежала у границы изученного, Киркасант находился где-то дальше.

— Конечно, не вне пределов времени и пространства, — сказал Лори.

— Если уж ты начал высказывать мысли вслух, значит, тебе нужно их обсудить, — сказала Джаккарви.

Он следовал обычаю пользоваться женским голосом, говоря от лица корабля каждодневным идиоматическим языком. Компьютер скоро научился точно определять, какая запись подойдет ему лучше всего. Это не совпадало с тем, что ему нравилось больше всего, такое могло бы причинить беспокойство в долгом полете. Он обнаружил, что ему больше по душе хрипловатое контральто, говорящее плавно из наушников, чем это меццо-сопрано, теперь доносящееся до его ушей.

— Ну… возможно и так, — сказал он. — Но ведь ты и так уже знаешь все о том, что происходит снаружи.

— Тебе нужно привести мысли в порядок. Ты провел большую часть времени нашего полета, обучаясь этому языку.

— Хорошо, тогда давай пробежимся босиком по очевидному. — Лори обошел невидимую палубу. Он чувствовал ее твердость, вибрацию под подошвами своих сандалий, он чувствовал даже самое минимальное биение приводных двигателей, он улавливал сосновый запах дуновения воздуха, когда вентиляторы перешли к следующему циклу воздухо-температурной ионизации, но звезды все еще сверкали вокруг него, и их молчание, казалось, пронизывало его до мозга костей. Резко и хрипло он сказал: — Выключи это зрелище.

Корабль повиновался.

— Не хочешь ли изображение планеты? — спросил он. — Ты еще не взглянул на эти пленки из замков эльфов на Джаире, которые ты купил…

— Не сейчас, — Лори уселся на стул и оглядел прозаические железки, инструменты, управляемые вручную регуляторы, которые окружали его.

— Вот это подойдет.

— Ты себя хорошо чувствуешь? Почему бы не пойти в диагностическую камеру и не позволить мне осмотреть тебя? У нас еще есть время до того, как мы достигнем пункта назначения.

Голос был взволнованный. Лори не мог поверить, что и эмоции были тоже записаны. Он воздерживался от очеловечивания своего компьютера, точно также как и от тех нечеловеческих возможностей, с которыми он сталкивался. В то же время он не мог смириться со школой мыслителей, которые объявляли, что в данной связи совершенно бессмысленно использовать термины, связанные с человеческими понятиями. Чужеродный мозг, или кибернетический, как у Джаккарви, мог думать, это было очевидно, у него была способность к волевому движению. Следовательно, он был аналогичен его мозгу.

Совсем не многие из рейнджеров тяготели к затворничеству, в достаточной степени здравомыслящие, но в основном шизоидного типа. Это было их способом выносить трудности. Для них было нормально считать свои корабли вспомогательными инструментами. Давен Лори, который был молод и не такой как остальные, естественно, считал его своим другом.

— Нет, со мной все в порядке, — сказал он, — Немного нервничаю, только и всего. Это может оказаться самым классным делом, которое мне… тебе и мне предстоит сделать. Возможно, самое крупное, чем было у кого-либо когда-либо, по крайней мере у этих границ. Я был бы рад, если бы со мной была пара человек постарше. — Он пожал плечами. — Но это невозможно. Наша служба должна увеличить свой персонал, даже если это означает повышение налогов. Нас слишком мало среди этих… скольких звезд?

— Последний отчет в моих файлах сообщает о десяти миллионах планет с незначительным количеством на них членов Сообщества. Что же касается того, сколько еще членов необходимо, чтобы осуществлять сносный регулярный контакт с ними…

— Ради всего святого, прекрати! — Лори и в самом деле рассмеялся и подумал, действительно ли корабль все так буквально воспринимает. Но, несмотря на это, он мог начать говорить об этом как о проблеме, а не как о загадке.

— Позволь мне подвести итог, — сказал он, — а ты скажешь мне, если я буду неправильно интерпретировать состояние дел. На Сиреви прибыл корабль предположительно издалека. Он ни на что не похож, и раньше такого никто не видал, возможно, что упоминался только в исторических работах. (На Сиреви сослаться было не на что, поэтому мы обнаружили кое-что в Штабе.) Гиперпривод, регулировка гравитационного поля, электронное оборудование, — да, но все такое несовершенное, старинное, сделанное кое-как на скорую руку. Например, расщепление ядер вместо использования силы ядерного синтеза… и ручное управление!

— Следовательно, команда, кажется, должна быть из людей. У нас нет записей об их антропометрическом типе, но они не выглядят настолько уж странными, как люди после генетической трансформации продолжительностью в несколько поколений на некоторых планетах, которые я могу перечислить. А лингвистический компьютер, поскольку у них возникла идея, что он необходим для того, чтобы расшифровать их язык и начать общение с его помощью, говорит, что их язык, оказывается, имеет отдаленное сходство с некоторыми, которые нам уже известны, как древнеанглийский. Предварительный семантический анализ предполагает, что в нем имеются абстрактные понятия и конструкции несколько отличные от наших, но не выходят за рамки человеческой психики. Короче говоря, ты предполагаешь, что они — исследователи с отдаленных частей нашей Галактики.

— За исключением их примитивного корабля, — звонко сказала Джаккарви. — Невозможно было предположить такую технологическую отсталость ни в одной из групп, которая поддерживала бы хоть какой-то контакт, хотя бы незначительный с общей массой различных человеческих цивилизаций. И такой корабль с такой медленной скоростью, плохо оснащенный пролетел через них, не остановившись, и был засечен только в области этих границ.

— Правильно. Итак… если это не розыгрыш… их колесики и винтики делают их историю. Киркасант, вероятно, старинная колония… вон там. — Лори указал жестом в направлении невидимых звезд. — Гораздо дальше сектора Головы Дракона, где мы едва-едва начинаем наши исследования. Однако кое-кто добрался до этих далей в ранние дни межпланетных перелетов. Они поселились на какой-то планете и потеряли навыки построения космических кораблей. Только недавно они их восстановили, да и то с трудом.

— И вернулись назад в поисках себе подобных. — Лори вопреки здравому смыслу представил, как Джаккарви кивает головой. Тон его был задумчивым. Она представлялась ему в образе большой, спокойной, темноволосой женщины, красивой, средних лет, немного растолстевшей… — То, что говорила команда, когда появилась возможность общения с ними, казалось, ничем не отличалось от этих предположений. Под впечатлением множества противоречивых мифологических предположений я и сама поверила в эпическое путешествие, проделанное побежденным народом, который бежал как можно дальше.

— А Киркасант! — возразил Лори. — Та ситуация, которую они описывают. Это просто невозможно.

— Разве Ванданг не мог ошибиться? Я хочу сказать, что мы знаем так мало. Киркасантяне постоянно говорят о сверхфатальном состоянии окружающей среды на их родной планете. Наши, похоже, изумились и поверили им. Они просто рыскали в космосе, пока случайно не наткнулись на Сиреви. Таким образом, разве может эта их теория, которая составлена из совершенно несвязанных между собой разрозненных высказываний, быть предположительно достоверной?

— Гм-м-м. Я полагаю, что ты не видела сопроводительного письма Ванданга. Конечно же, нет, оно не было введено в твою память. Во всяком случае, он сообщает, что его помощники обследовали корабль вплоть до головок болтов. И они не обнаружили ничего, никаких особенностей, никаких приборов, чьи функции и поведение не было бы очевидным. Он пришел в негодование. Говорит, что понятие межпространственного временного перемещения с точки зрения математики абсурдно. У меня, конечно же, нет таких обширных познаний в математике, но я и сам считаю, что в этом нет никакого здравого смысла. Если корабль мог каким-то образом сделать прыжок из одного космического пространства в другую Вселенную… почему же за пять тысячелетий межпланетных полетов мы не имели записи об этом явлении?

— Возможно, потому что корабль, с которым произошло это явление, так и не вернулся назад.

— Возможно. А возможно, что вся эта дисскусия развернулась просто из-за того, что кто-то кого-то неправильно понял. Не слишком хорошо перевели с киркасантийского языка. А может быть, это обман. Таково мнение Ванданга. Он настаивает, что нет такой области, из которой, как они говорят, они прилетели. Нет нигде. Ни астронавты, ни исследователи никогда не сталкивались ни с чем, похожим на… космическое пространство из сверкающего тумана, переполненное звездами…

— Но зачем бы этим пришельцам нужно давать недостоверную информацию? — Джаккарви по-настоящему говорила в недоумении.

— Я не знаю. Да и никто не знает. Вот почему правительство Сиреви решило, что лучше пригласить рейнджера.

Лори вскочил и снова принялся шагать. Он был высоким молодым человеком, с характерным отсутствием растительности на лице, со светлыми волосами и стройной фигурой, с немного раскосыми синими глазами горцев Файэрленда с Нью-Виксен. Но поскольку он проходил обучение в Старборо, расположенном на Алдаре, недалеко от Айронтауэр-Сити, он носил навыпуск простую серую рубашку и синие штаны. Серебряная комета, говорящая о его профессии, украшала левую сторону его груди.

— Я не знаю, — повторил он. В нем росло сознание безбрежности пространства, которое простиралось за этим корпусом корабля. — Может быть, они говорят чистую правду. Просто мы не осмеливаемся им поверить.

Когда всего несколько миллионов человек имеют целую Вселенную, где могут жить, они зачастую не строят высоких зданий. Это случается позже, вместе с появлением формального отношения к предохранению от беременности, неодобрения многодетности и стимулов для иммиграции. Пионерские города имеют тенденцию к низким и беспорядочным застройкам. (Или же так повелось в той цивилизации, в которой действовало Сообщество. Мы знаем, что другие ветви человеческой расы имеют свои определенные пути развития, и слышали слухи о некоторых довольно странных. Но Галактика так велика — эти две или три спиральные арки, только частичку которых занимает наша раса, до настоящего времени, да и то не так уж часто встречаемая — так просторна, что мы не можем даже проследить за развитием собственной культуры, не говоря уже о чьей-нибудь еще.)

Пелоград, однако, был основан на острове вне материка Бранзании, над полярным кругом Сиреви, который доходит почти до 56°. И более того, это был промышленный центр. Поэтому большая часть его зданий были многоэтажные и переполненные. Лори, стоя снаружи офиса Озры Ванданга и рассматривая маленький городишко, спросил, почему выбрали именно это месторасположение.

— Разве ты не знаешь? — ответил физик. Его интонация немного более выразительна, чем нужно.

— Боюсь, что нет, — признался Лори, — Подумать только, сколько систем приходится обслуживать моей службе, и как много отдельных мест есть в каждой из них! Если бы мы пытались запомнить каждое, мы бы не попали никуда, кроме как под нейроиндукторы.

Ванданг, маленький, лысый и чопорный, сидящий за большим письменным столом, сложил губы куриной гузкой.

— Да-да, — сказал он. — Однако мне и в голову не пришло, что квалифицированный рейнджер может примчаться на планету, даже не позаботившись о том, чтобы принять к сведению хотя бы основные факты о ней.

Лори вспыхнул. Квалифицированный рейнджер поставил бы эту чванливую старую перечницу на свое место. Но сам он был слишком неуверен из-за своей молодости и неловкости. Он постарался сказать как можно спокойнее:

— Сэр, мой корабль располагает полной информацией. В его задачу входило только просканировать ее и передать мне, что здесь не требуется никаких специальных предосторожностей. У вас красивая планета, и я могу понять, почему вы ей гордитесь. Но, пожалуйста, поймите, что для меня она — только перевалочный пункт. В свою задачу входит общение с этими людьми с Киркасанта, и я с нетерпением жду встречи с ними.

— Непременно, непременно, — сказал Ванданг, несколько смягчаясь, — Я просто подумал, что неплохо было бы сперва переговорить с тобой. А что касается твоего вопроса, нам нужен был город тут прежде всего потому, что поднимающиеся на поверхность океанские течения обогащают арктические воды минералами. Заводы по добыванию их из воды окупаются гораздо лучше, чем дальше к югу.

Против своей воли Лори заинтересовался.

— Вы уже добываете свои минералы из моря? На такой ранней стадии заселения?

— Это солнце и его планеты бедны тяжелыми металлами. Как и большинство местных планетарных систем. И не удивительно. Мы тут находимся недалеко от северной границы спиральной арки. На поверхности находится гало — разреженный газ, немного пыли, древние глобулярные кластеры, которые очень широко распространены. Межзвездная среда, из которой образуются звезды, не была достаточно обогащена ранними поколениями.

Лори подавил свое негодование оттого, что ему читают лекцию, как ребенку. Возможно, это просто вошло у Ванданга в привычку. Он бросил еще один взгляд сквозь прозрачную стену. Офис располагался высоко в одном из зданий. Он смотрел через парящие блоки металла и бетона, стекла и пластика, соединенные дорогами и железнодорожными путями для перевозки грузов, вниз на кромку воды. Там громоздились заводы по переработке минералов, добываемых из океана, склады и доки для летающих в небе машин. Грузовой флот сновал беспорядочно туда-суда. Те немногочисленные пассажирские суда, курсирующие до Пелограда, должны быть хорошо автоматизированы.

Была поздняя весна. Солнце отбрасывало свое сияние на серый океан, который волновался под напором ветра. Бесчисленные стаи морских птиц ныряли и описывали круги. А птицы ли это? У них было, во всяком случае, по два крыла, отливающих стальным блеском на фоке бледно-серого неба. Возможно, они пели или кричали, как воздух в волынке, и волновались вместе с волнами, но Лори не мог этого слышать в этом замкнутом помещении.

— Это одна из причин, по которой я не мог поверить в их россказни, — объявил Ванданг.

— Что? — Лори, вздрогнув, вернулся к действительности.

Ванданг нажал кнопку, чтобы зашторить стену.

— Присаживайся. Приступим к нашим делам.

Лори расслабился в кресле напротив стола.

— Почему мне нужно вести с вами переговоры? — бросился он в атаку, — Тот, кто бы ни работал с киркасантянами, должен быть семантиком. Короче говоря, Пэри Феранд. Он консультировал специалистов на факультете вашего университета по антропологии, истории и так далее. Но я не думаю, что ваша роль как физика будет такая уж существенная. И все же вы отнимаете у меня время. Почему?

— О, ты сможешь встречаться с Ферандом и остальными сколько тебе влезет, — сказал Ванданг. — Ты не получишь от них ничего, кроме повторения того, что киркасантяне уже рассказывали. Другое вряд ли возможно. Что еще есть у них, над чем можно было бы поработать? Если больше ничего страдающий от перенаселения мир, подобный нашему, не может содержать целый штат экспертов, чтобы копаться в значении каждой даты, каждого несовпадения, каждой очевидной лжи. Я надеялся, что когда наше правительство обозначило твой сектор, Штаб рейнджеров вышлет целую команду, вместо того, чтобы… — Он сдержался, — Конечно, у них много всего другого, что требует их внимания. Они не могли сразу понять, насколько это важно.

— Хорошо, — сказал Лори с раздражением. — Если вы подозреваете что-то, если вы полагаете, что пришельцы требуют дальнейшей с ними работы, зачем беспокоить мое начальство? Наш пост всего-навсего маленькое звено, которое захлебывается от работы. Отправьте их в центральную Вселенную, такую как Сарнак, где действительно хватает средств и людей.

— Так получилось, — сказал Ванданг, — Я и несколько человек, которые были согласны со мной, яростно сражались именно за это предложение. В конце концов, пойдя на компромисс, правительство решило переложить эту проблему со своей головы на головы рейнджеров. И это оказалась твоя голова. Теперь я настоятельно советую тебе быть осторожным. Разве ты не видишь, если у этих… существ действительно недобрые намерения, самое худшее, что может быть, это отправить их на… пускай лучше шпионят за нашей цивилизацией — разрешить им, может быть, произвести ядерные беспорядки в жизненно важном центре, а потом исчезнуть в космосе. — Голос его стал резким. — Вот почему мы держим их тут так долго, придумывая причину за причиной, здесь, на нашей родной планете. Мы чувствуем, что мы в ответе за все остальное человечество!

— Но что, — Лори покачал головой. Его охватило чувство нереальности происходящего, — сэр, Лига, беспорядки, Империя, ее падение, длинная Ночь… все это осталось позади. В том времени и в том пространстве. Люди Сообщества не ввязываются в войны.

— Ты в этом уверен?

— А почему вы так уверены в угрозе, которую несет… антикварный космический корабль. С командой из горстки мужчин и женщин. Которые прилетели сюда открыто и мирно. Которые всеми силами стараются преодолеть языковые и культурные барьеры и прийти к полному взаимопониманию… что же заставляет вас от лица всего человечества так беспокоиться о них?

— Тот факт, что они — лгуны.

Ванданг сидел некоторое время, грызя большой палец, потом открыл сигаретницу, вынул сигару и попыхтел ею над зажигалкой. Лори он сигары не предложил. Это могло быть из страха отравить своего гостя тем растением местного происхождения, которое он курил. Население, разбросанное многими поколениями по резко отличающимся друг от друга планетам, заполучило несколько странное распределение иммунитета и аллергии. Но Лори в этом поступке подозревал откровенную невежливость.

— Я думал, что мое письмо все прояснило, — сказал Ванданг. — Они настаивают на том, что они из другой Вселенной. Вселенной с невозможными достоинствами, и одно из которых состоит в том, что ее можно наблюдать из нашей Вселенной. Особенно удобно — со стороны Головы Дракона, поэтому именно в этом месте она нам не видна. О да, — добавил он быстро. — Я слышал все аргументы. Что все дело в недопонимании, поскольку мы не можем адекватно перевести их язык. Что они в самом деле пытались сказать, откуда они прилетели… ну, самое простое объяснение, что они — с плотного звездного кластера. Но так дело не пойдет, знаете ли. Так никуда не годится.

— А почему бы нет? — спросил Лори.

— Вот-вот. Ты должен был проходить астрономию, когда учился на рейнджера. Ты должен знать, что некоторых вещей просто-напросто в Галактике не может быть.

— Угу.

— Они показали нам то, что называли якобы увеличенными фотографиями, снятыми внутри их родной Вселенной, — Ванданг с трудом сдержал сарказм, — Ты видел копии, не так ли? Ну, а теперь, где, в какой реально существующей Вселенной можно найти такую туманность — настолько плотную и такую большую по протяженности, что корабль мог потерять управление, заблудиться, но не перестал снимать все на пленку, пока ему случайно не удалось выйти в открытый космос? В этом отношении, предполагая, что такая область действительно существует, как сможет кто-то, а особенно тот, кто в состоянии сконструировать гиперпривод, быть настолько глупым, чтобы выйти за пределы видимости своих звезд, которые считаются маяками?

— Угу… я думаю, что кластер, чрезвычайно туманный, что-то вроде молодых кластеров типа Плеяд.

— Многие сиревианцы думают так же, — хмыкнул Ванданг. — Подумай головой. Не только кластеры Плеяд содержат столько много газа и пыли. Кроме того, словесное описание киркасантян соответствует глобулярному кластеру, насколько можно из сказанного сделать вывод.

Но не так уж важно. Старые красньк светила имеются там в большом количестве, верно. Но они говорят, насколько можно понять, и о молодых.

— И о том, что у них дома слишком много тяжелых металлов. Что и продемонстрировал их корабль. Их использование плавящихся элементов, таких как алюминий и бериллий, невероятно экономное. С другой стороны, электропроводниками служат золото и серебро, энергосистема прикрыта корпусом не только из чугуна, но и с внутренней оболочкой из осмия, а он сжигает плутоний, который, как утверждают киркасантяне, добывается в горах!

— Они были удивлены, что Сиреви — планета с таким количеством легких металлов. Или притворились, что были удивлены. Я не знаю. Единственное, что я знаю, что вся эта область с преобладанием легких элементов. И что ее межзвездное пространство относительно свободно от пыли и газа, за исключением Головы Дракона, а она едва ли касается наших небес. Все это несколько более похоже на правду о глобулярных кластерах, которые образуются в ультраразреженной среде, в основном до того, как Галактика сконденсируется до своей конечной формы, которые на самом деле не встречаются практически в основном теле Галактики, а только в окружающем ее гало!

Ванданг сделал паузу, чтобы набрать воздуха и насладиться триумфом.

— Хорошо, — сказал Лори, ерзая на своем месте и сожалея, что Джаккарви находится за десять тысяч километров от него в единственном космопорту. — У вас есть точка преткновения. Тут встречаются некоторые противоречия, не так ли? Я буду иметь это в виду, когда самолично переговорю с самими пришельцами.

— И ты, можешь мне поверить, станешь относиться к ним настороженно, — сказал Ванданг.

— Да, конечно. Кажется, происходит нечто странное.

Наружность киркасантян не была пугающей. Они не напоминали ни одно из племен, которые развивались ограниченно, но они меньше отличались от общепринятой нормы, чем некоторые другие. Пятнадцать мужчин и пять женщин были высокими, крепкими, широкими в груди и плечах, тонкими в талии. Их кожа была рыжеватая с темным медным отливом, волосы — сине-черные и кудрявые, у мужчин были бороды и усы, которые они аккуратно подстригали. Черепа были продолговатые, лица, наоборот, широкие, носы прямые и тонкие, губы полные. Общее впечатление они производили приятное. Глаза их были самой привлекательной чертой лица, с длинными ресницами, огромные, сияющие, с оттенками серого, или зеленого, или желтого.

Поскольку они отказались — с видом непреклонной вежливости, который они умели напустить на себя, — разрешить взять образцы клеток для хромосомного анализа, Ванданг как-то невнятно прошелся насчет их нечеловеческой сущности с презрением настоящего хирурга. Но это рейнджер счел фантазией провинциала, который, несомненно, никогда не встречался с живым ксено. Невозможно подделать столько деталей да еще поддерживать организм в жизнеспособном состоянии. Покуда, будьте уверены, случайность не сдублировала большую часть этих деталей для вас в ходе эволюции…

«Смешно, — подумал Лори. — Совпадения не настолько точны».

Он держал путь из Пелограда с Демрингом Лодденом, капитаном «Макта» и дочерью Демринга, навигатором Грейдал. Город скоро остался позади. Они нашли тропу, которая вилась вверх на круто поднимающиеся холмы среди низких искривленных деревьев, которые начали выпускать листья, похожие на папоротниковые, и были окрашены подобно старинному серебру. Солнце садилось, воздух был наполнен шумом и запахом соли. Оказалось, что киркасантяне не имели ничего против того, что было довольно прохладно.

— Вы знаете тут дорогу очень хорошо, — сказал бестактно Лори.

— Пришлось, — отвечал Демринг, — поскольку нас держат на этом одиноком острове в полном бездействии, и что нам остается делать, когда нами завладевает «рейад».

— Рейад? — переспросил Лори.

— Страсть к… поискам, — сказала Грейдал. — Выслеживать животных, или находить что-то новое, или побыть некоторое время в одиночестве в неизведанном месте. Наш народ был племенем охотников не так много времени назад. В нас их кровь.

Демринг не избавился от своего неудовольствия.

— Почему нас держат как будто в плену? — ворчал он. — Каждый раз, когда мы ждем ответа, мы получаем отговорку. Боязнь неизвестных болезней, необходимость в нас, чтобы понять, что можно от нас ожидать… Ха, к настоящему моменту я уже почти что готов взять свое ружье и силой проложить путь к нашему кораблю и улететь отсюда навсегда!

Он был возбужден, резок, черты лица его были как будто вырезаны из камня, взгляд унылый. Как все остальные мужчины его племени, он носил мягкие башмаки, платье до колен из какой-то тонко выделанной кожи, плащ с капюшоном, кинжал и лазерный пистолет на поясе. На лбу его искрился бриллиант, который являлся символом власти.

— Но, Повелитель, — сказала Грейдал, — сегодня здесь мы не имеем дела с деревенскими преследователями ведьм. Давен Лори представляет короля, у него есть воля к действиям, знания и смелость принятия решений. Разве он не пошел с нами один, потому что ты сказал, что чувствуешь себя неуютно и скованно в городе, как будто за тобой постоянно следят? Давай поговорим с ним, как свободные люди.

Ее улыбка, ее слова, произносимые хрипловатым голосом, который Лори вспомнил по магнитофонным записям, были мягкими. Однако он почувствовал сильную уверенность в том, сколько стали в ней и в ее отце, которая, возможно, к тому же еще и остро отточенная. Она была почти одного с ним роста, походка ее походила на тигриную, она тоже была вооружена и носила диадему. В отличие от короткой стрижки Лори или похожей больше на женскую стрижки Демринга, ее волосы были продернуты в платиновое кольцо и свободно падали на всю длину. Одежда ее состояла из обуви, чулок, шорт с бахромой и тонкой блузки. Хотя и привлекательная, ее внешность не обладала такой уж соблазнительной женственностью для рейнджера, когда она совершенно не чувствовала холода, который пронизывал его до костей. Кроме того, он уже знал, что особого разграничения по половым признакам на «Макте» не было, ни по какой иной причине, а потому что женщины делают определенную работу лучше мужчин. Каждую женщину сопровождал родственник мужского пола, старший по возрасту. Киркасантяне не были в целом таким уж невеселым народом, хотя их некоторые идеалы казались аскетическими.

Тем не менее, Грейдал имела привлекательные прямые черты лица, а ее глаза под прямой линией бровей отливали янтарем.

— Возможно, местное правительство чересчур осторожно, — сказал Лори, — но не забывайте, что этот поселок — приграничный. Не так много световых лет назад та часть неба, откуда прилетели вы, была неизведанной. Правда, что в этой местности звезды относительно нечасты — среднее расстояние между ними около четырех парсеков, — но все же их количество слишком велико для нас, чтобы мы могли быстро прокладывать к ним путь. Особенно тогда, когда, вследствие природных условий, планеты, подобные Сиреви, должны почти все усилия направлять на то, чтобы сама планета развивалась. Поэтому, когда много не знаешь, приходится быть осторожным.

Он польстил себе, что это была хорошо подготовленная успокоительная речь. Она не была таким уж произведением ораторского искусства, как их высказывания, но у них легкие были лучше приспособлены для более разреженной атмосферы, чем эта. Он был разочарован, когда Демринг сказал печально:

— Наши предки не были такими застенчивыми.

— Или, по крайней мере, их преследователи, — рассмеялась Грейдал.

Капитан принял обиженный вид. Лори поспешно спросил:

— Вы так и не знаете о том, что произошло?

— Нет, — сказала девушка, став печальной. — Ничего из того, что произошло на самом деле. Легенды в разных вариантах, которые ходят по Киркасанту, рассказывают о сражении, о космическом корабле, полном людей, который улетел так далеко и летел так долго, пока они наконец не обрели своего неба над головой. Несколько отрывочных записей, но они неясные, за исключением Кодекса Баорна; да и тот больше походит на краткое руководство с технической информацией, которую сохранили на Западном Скрибенте. Но даже и в этом случае, — она снова улыбнулась, — значение большинства абзацев было в основном непонятным до тех пор, пока наши современные ученые не изобрели то, что было описано вами.

— А вы знаете, какие записи остались о вашей родине? — с надеждой спросил Демринг.

Лори вздохнул и покачал головой.

— Нет. Возможно, к настоящему времени не осталось ничего. Несомненно, через некоторое время к нам будет отправлена экспедиция с Земли. Но спустя пять тысяч лет, полных всяких неприятных событий… А ваши предки, возможно, и не имели к этому никакого отношения. Они могли принадлежать к первому поколению колонистов.

Очень приблизительно он мог воссоздать всю историю. Была война. Причины — личные, семейные, национальные, идеологические, экономические — не важно какие — брошены на дно столетий между тем временем и нашим. (Комментарий относительно важности любых из подобных причин.) Короче, кто-то так сильно хотел полного разрушения кого-то, что один корабль или даже космический флот проделал путь почти в четверть Галактики.

А может, и нет, в прямом смысле этого слова. Это было бы достаточно непросто сделать. Такие грубые, как они были в то время, те первые космические корабли могли совершить такой полет, если только были возможны частые остановки для ремонта и перезарядки и наполнения ядерных реакторов. Но и до сегодняшнего дня корабль с гиперприводом может быть обнаружен только на расстоянии приблизительно в радиусе одного светового года путем постоянного «пробуждения» космических импульсов. Если он некоторое время где-то выжидал, обычно его невозможно засечь ни на какой волне. Значит, преследователь никак не сможет в течение многих месяцев его обнаружить, и ему придется бросить свою погоню или просто он потеряет след — что было убедительно, но неправдоподобно.

Возможно, преследование продолжалось не все это время. Может быть, беглецы и в самом деле спаслись через некоторое время, но — в слепой панике или ярости против врагов, или из-за страстного желания воплотить утопию в реальность, неважно какие у них были мотивы — они продолжали лететь как можно дальше и спрятались так тщательно, насколько позволяла природа.

В любом случае они завершили свой полет в таком странном мироздании, таком странном, что многочисленные люди на Сиреви не верят, что оно существует. К тому времени их корабль должен был быть в состоянии, требующем перезарядки, а вероятней всего и просто реконструкции. Они приступили к созданию необходимых промышленных баз. (Подумайте к примеру, сколько заводов у вас должно было бы быть, чтобы сделать первый транзистор.) У них не было накопленного опыта для других поколений, чтобы доказать, насколько это было невозможно.

Конечно, они потерпели неудачу. Вероятность минимальная, если корабль был оснащен отделениями для поддержания жизни или для анабиоза, он не мог бы сохранить целую цивилизацию, имея дело с планетой, совершенно неприспособленной для человека. А им пришлось оставаться на этой планете. Будучи в Облачной Вселенной, даже, если их корабль мог еще некоторое время и проскрипеть, у них не было возможности больше свободно передвигаться, подыскивая и выбирая себе место, где поселиться.

Киркасант был лучшим из двух зол. И Лори думал, что было просто чудо, что человек смог там выжить. Такой небольшой генетический пул, такая неблагоприятная окружающая среда… но последняя могла спасти его от предыдущего. Естественный отбор — вещь жестокая. И, конечно, радиационный фон был высокий, он повлек за собой соответствующую степень мутации. Женщины рожали, начиная с половой зрелости и до менопаузы, и хоронили большую часть своих младенцев. Мужчины боролись за то, чтобы сохранить их в живых. Очень часто смерть собирала урожай и со взрослых тоже, умирали целыми семьями. Но те, кто остались, были более приспособлены для выживания. И на планете действительно была незаполненная экологическая ниша — ниша, предназначенная для разумных существ. Эволюция понеслась вскачь. Население разрасталось до экологического взрыва. Через одно-два тысячелетия человек считал Киркасант своим родным домом. Через пять наступило перенаселение и пришлось искать новые планеты.

Все потому, что культура никогда не умирает полностью. Первые поколения, возможно, и были неспособны сконструировать машинные инструменты, но могли добывать руду и обрабатывать металл. Следующее поколение занималось, может быть, слишком рьяно, развитием общедоступных школ, однако имело достаточное уважение к ученью, чтобы поддерживать ученых. Последующие поколения, путешествуя по новым землям, основывая новые нации и сообщества, могли воевать друг с другом, но все исходило из одной общей традиции и имело одну общую цель: воссоединение со звездами.

Однажды научные принципы были созданы заново. Лори подумал, что прогресс там мог быть более быстрым, чем на Земле. Поскольку физики знали наверняка, что определенные вещи возможны, даже если они не знали, как их осуществить, а это было уже половиной сражения. У них, должно быть, были некоторые намеки, хотя и догматические, из остатков древних текстов. И у них на самом деле оставался ржавый корпус корабля предков для изучения. Имея все это, не было слишком удивительным то, что они сделали прыжок за одну человеческую жизнь от первых лунных ракет до первого гиперприводного корабля — и сделали все это на основе жутко разрозненной теории физики и сели в корабль настолько наивными, что не могли найти обратный путь домой!

Все очень логично. Неслыханно, чрезвычайно невероятно, но в этой огромной Галактике время от времени случаются такие странные вещи. Киркасантяне могли быть абсолютно честны в своих рассказах.

Если они действительно были правдивы.

— Пусть прошлое хоронит своих мертвецов, — сказала Грейдал. — Нам же нужно заботиться о будущем.

— Да, — сказал Лори, — но мне действительно необходимо кое-что знать. Мне не ясно, как вы нашли нас. Я хочу сказать, вы пересекли тысячу световых лет или даже больше. Как жы вы могли наткнуться на такую пылинку, как Сиреви?

— Нас уже спрашивали об этом, — сказал Демринг, — но тогда мы не могли это объяснить надлежащим образом, наш словарный запас включал всего несколько слов. Теперь вы обладаете хорошими навыками хоброканского языка, что же касается нас, никто из живущих в этом поселении не взял на себя труда поместить хотя бы одного из нас под эти ваши обучающие машины… хотя, разговаривая с вашими технарями, мы понабрались технических терминов.

Он некоторое время молчал, вспоминая фразы. Трое продолжали взбираться по тропе вверх. Она была достаточно широкой, чтобы они могли идти рядом, в некоторых местах она была грязной от дождя и растаившего снега. Солнце было так далеко внизу, что деревья загораживали его стеной, сумерки туманом поднимались с земли с обеих сторон холмов, хотя небо все еще было бледным. Ветерок стихал, хотя холодок усиливался. Где-то за этими серовато-коричневыми стволами и пепельно-металлическими листьями раздался голос: «К-кр-р-р-рак!», а где-то сверху над головой стал слышен шум реки.

Демринг сказал осторожно:

— Видите ли, когда мы не смогли найти обратную дорогу к киркасантскому солнцу и наконец мы вышли в совершенно другое космическое пространство, мы подумали, что, возможно, наши предки происходят отсюда. Определенные, передаваемые из поколения в поколение песни дают некоторые намеки, в них рассказывается о космосе, например, таком же темном, и определенно темнота окружала нас тогда, и чрезвычайное одиночество между звездами. Хорошо, но в каком направлении может лежать родина? Рассматривая окрестности через телескопы, вы выследили черное облако, через которое улетали наши предки от врагов, и они с таким же успехом могли пройти такое насквозь в надежде сбить погоню со следа.

— Туманность в Голове Дракона, — кивнул головой Лори. Грейдал пожала плечами.

— По крайней мере — это может дать нам какую-то зацепку, — сказала она.

Лори украдкой восхищенно смотрел на ее профиль.

— Вы храбры, — сказал он. — Совершенно в стороне от всего остального мира, откуда вы знали, что эта цивилизация не осталась до сих пор настроенной враждебно к вам?

— Во-первых, откуда нам было знать это, — хихикнула она. — Я сама, хотя и верю, что в каждой сказке есть доля правды, подозреваю, что наши предки могли быть ворами, или бандитами, или…

— Дочка! — поспешно перебил ее Демринг возмущенным тоном. — Когда мы залетели достаточно далеко, мы обнаружили, что темнота была наполнена пылью и газом, которые превалируют в нашей Вселенной, где наш дом. Там просто отсутствовали звезды, которые сделали бы эту темноту сверкающей. Возникнув на ее дальнем конце, мы включили наши нейтринные детекторы. Мы думали, что высокоразвитая цивилизация должна использовать огромное количество заводов, производящих ядерную энергию. Их нейтринные потоки можно будет определить над обычным уровнем шума — в этой относительно пустынной области космоса — через несколько десятилетий световых лет, а может быть, и скорее, мы сможем там поселиться.

Лори подумал, что сначала они были очень похожи на бардов каких-нибудь диких племен, но потом на очень здравомыслящих людей. Не удивительно, что такой догматик, как Ванданг, не может им доверять.

А я-то могу?

— Вскоре мы стали отчаиваться, — сказала Грейдал. — Нам оставалась всего только одна ночь…

— Не важно, — перебил ее Демринг.

Она внимательно посмотрела сначала на одного мужчину, потом на другого и сказала:

— Я беру на себя смелость доверять Давену Лори. — И обращаясь к рейнджеру: — В том во всяком случае нет никакого секрета, ведь люди Сиреви определенно осмотрели уже наш корабль с помощью квалифицированных специалистов. Нам оставалась всего одна ночь полета без заправки топливом и без ремонта. Мы уже было хотели поискать планету, не очень отличающуюся от Киркасанта, когда — но тогда, как будто крылья Валфала подхватили нас и понесли по путям, которые мы искали — и мы прилетели сюда.

— И здесь были люди!

— Только позже наша радость померкла, когда мы стали понимать, как они тянут и держат нас почти что в плену. Если бы мы были настоящими пленниками, возможно мы бы попытались сбежать. Почему нам не доверяют?

— Я же пытался вам объяснить, когда мы разговаривали с вами вчера, — сказал Лори, — Некоторые влиятельные люди не понимают, говорите ли вы правду.

Она в порыве схватила его за руку. Ее рука была теплой, тонкой и твердой.

— Но вы-то не такой, как они?

— Да, — он почувствовал собственную беспомощность и одиночество, — Они… э… они послали за мной. Но вся проблема остается в ведении моей организации. А у моих товарищей так много других дел, что… мне даны широкие полномочия.

Демринг оценивающе посмотрел на него.

— Вы — такой молодой человек, — сказал он. — Не позволяйте своим начальникам отбивать себе руки.

— Нет. Я сделаю все, что смогу для вас. Но возможно, это будет не много.

Дорожка огибала заросли, и они увидели грубо сколоченный мостик через реку, которая бежала в направлении к морю в пене и лязганье. Пройдя мост до середины компания остановилась, и облокотившись на перила, стала смотреть вниз. Вода была покрыта плотными тенями от берегов, а деревья на фоне темнеющего неба превратились в одну плотную черную массу. В воздухе стоял запах сырости.

— Вы же понимаете, — сказал Лори, — проследить за вашими передвижениями будет очень непросто. Вы регистрировали свои координаты как придется. Их можно как-то соотнести с нашими по эту сторону Головы Дракона, как я полагаю. Но то, что находится за туманностью, в моих картах не отмечено, за исключением некоторых перечисленных там объектов, которые видимы с любой стороны. Никто еще из вашей цивилизации не прилетал сюда, видите ли, хотя это на миллион солнц ближе к нашей Вселенной. И орентироваться по светящимся звездам нельзя с большой точностью.

— Тогда, значит, что вы не собираетесь отправлять нас домой, — сказал Демринг безразличным тоном.

— Вы разве не понимаете? Домой. Земля так далеко от нас, что я и сам толком не знаю, на что она теперь похожа!

— Но у вас должна же быть поблизости какая-то столица, более развитый мир, чем этот. Почему вы не отправите нас туда, чтобы мы смогли поговорить с людьми более мудрыми, чем эти проклятые сиревиане?

— Ну… э-э-э… о, тут много всяких разных причин. Скажу честно, одна из них — осторожность. Кроме того, в Сообществе нет ничего похожего на столицу, или же… Ну, да, я могу отправить вас в центр цивилизации. В любую из многочисленных цивилизаций в этой галактической арке, — Лори набрал побольше воздуха и сказал с ударением: — Однако в подобных обстоятельствах, я полагаю, что будет лучше, если бы вы показали мне ваш мир на Киркасанте. После этого… ну, конечно, если все будет в порядке, мы установим регулярные контакты и пригласим ваших людей к нам в гости и… Разве вам не нравится такой план? Разве вы не хотите полететь домой?

— Но как? — тихо спросила Грейдал.

Лори бросил на нее удиленный взгляд. Она смотрела вперед и вниз, в реку. Рыба — какое-то из плавающих существ — выпрыгнула из воды. Ее чешуя поймала луч, который был слабым, но на фоне этих серо-серебряных вод сверкнул ярко. Казалось, она не заметила, хотя инстиктивно повернула голову в направлении всплеска, который последовал за этим.

— Вы, что не слышали, — сказала она, — Разве вы не слышите нас? Как долго мы носились в поисках в тумане через этот лес солнц, пока наконец мы оставили свой маленький яркий мир и не попали в этот огромный, где столько темноты, — трижды мы возвращались в свою Вселенную, и вели поиски, и летели вперед, не обнаружив и следа тех звезд, которые были нам известны… Ее голос стал немного громче. — Мы заблудились. Говорю вам, мы совершенно заблудились. Отправьте нас на свою родную планету, Давен Лори, чтобы мы смогли сделать попытку обрести там и свой дом.

Ему захотелось погладить ее руки, которые были сжаты в кулаки и лежали на перилах моста. Но он смог только заставить себя сказать:

— Наша наука и ресурсы превосходят ваши. Возможно, мы сможем найти дорогу там, где вы потерпели неудачу. Во всяком случае я по долгу службы обязан узнать как можно больше, прежде чем составить рапорт и представить рекомендации моему начальству.

— Не думаю, что вы поступаете милосердно, принуждая мою команду вернуться и снова смотреть на то, что безвозвратно потеряно, — сказал твердо Демринг. — Но, проанализировав возможности выбора, я склонен согласиться, — Он выпрямился. — Пойдемте, нам лучше отправиться в Пелоград. Нас скоро застигнет ночь.

— О, не стоит торопиться, — сказал Лори, поспешно меняя тему разговора, — Арктическая зона в это время года… у нас не будет никаких неприятностей.

— Возможно, у вас и не будет, — сказала Грейдал. — Но на Киркасанте после захода солнца не так, как здесь.

Они были на пути вниз, когда сумерки превратились в ночь, в светлую ночь, в которой блестело только несколько звездочек, и Лори легко шел сквозь прозрачные сумерки. Грейдал и Демрингу пришлось воспользоваться своими лазерами на минимальной интенсивности, чтобы вспышками освещать дорогу. Но и так они часто спотыкались.

«Макт» в три раза превосходил «Джаккарви» по размерам, сверкающая форма торпеды, чьи линии корпуса ломались окнами для размещения корабля-разведчика и оружейными жерлами. Рейнджерский корабль был похож на сопровождающего его пажа. В действительности «Джаккарви» мог перегнать, одолеть и победить киркасантянина, не успеешь и глазом моргнуть, так как был более маневренен. Лори не стал обращать особого внимания на этот факт. И так его заботы были достаточно дипломатичны. Он предложил им воспользоваться современным средством передвижения, но получил ледяной отказ. Этот корабль был собственностью и честью кланов конфедератов, которые построили его. Его нельзя было оставлять.

Модернизация этого корабля потребовала бы гораздо больше времени, что не было бы компенсировано тем незначительным увеличением скорости, которое можно было бы достигнуть. Кроме того, хотя Лори лично был уверен в добрых намерениях людей Демринга, у него не было права предоставлять им современные технологии, пока у него не будет доказательств, что они не станут использовать их ненадлежащим образом.

Трудно было точно сказать, почему он смирился с тем, что ему придется сопровождать их в своем корабле с такой медленной скоростью передвижения, как у них. Недели полета давали ему возможность познакомиться с ними поближе и приобщиться к их культуре. И это было не только его обязанностью, но и доставляло ему удовольствие. Особенно, когда в этом принимала участие Грейдал.

Прошло некоторое время, прежде чем он смог пригласить ее на обед вдвоем. Он устроил это, уверенный в своей находчивости. Два человека без всякого беспокойства, болтая в процессе общения, могли обмениваться информацией такого рода, которая вряд ли была бы затронута при большом скоплении народа. Таким образом он предложил осуществить несколько приватных встреч и с офицерами «Макта». Начал он с капитана, естественно, но через некоторое время настала очередь и навигатора.

«Джаккарви» двигалась синхронно с другим кораблем, потом пришвартовалась к нему и осуществила с ним соединение посредством воздушного шлюза так ровно и спокойно, что его почти не было заметно. Грейдал вступила на борт, и корабли расстались снова. Лори поприветствовал ее в соответствии с киркасантскими обычаями рукопожатием. Ее рука задержалась в его руке только одно мгновенье.

— Добро пожаловать, — сказал он.

— Да будет мир между нами. — Ее улыбка компенсировала такой официальный тон. Она была в форме — еще один неотъемлемый аспект ее общества, — но она отливала золотом и сидела на ней как влитая.

— Не хочешь ли пройти в салон, чтобы чего-нибудь выпить перед обедом?

— Я не пью. Особенно в космосе.

— Тут нет никакой опасности, — сказал компьютер изумленным тоном, — Во всяком случае я тут всем управляю.

Грейдал насторожилась и рука ее потянулась к оружию, когда она услыхала голос. Потом расслабилась и попыталась рассмеяться.

— Прости. Я не привыкла… к вам.

Она почти бежала за Лори по коридору. Он установил притяжение на уровне одного стандартного «g». Киркасантяне поддерживали ускорение на четырнадцать процентов выше, чтобы это соответствовало притяжению на их родной планете.

Хотя она и осматривала его корабль уже несколько раз, Грейдал смотрела вокруг широко раскрытыми глазами. Салон был маленьким, но сибаритским.

— Ты должен этим гордиться, — сказала она посреди всех этих драпировок, музыки, приятных запахов и фильмов.

Он подвел ее к дивану.

— Это не совсем одобрительный отзыв, — сказал он.

— Ну…

— Вовсе неблагоразумно терпеть неудобства.

— Благоразумно, если есть возможность с ними мириться. Она сидела слишком прямо, чтобы ей было удобно на диване, который принимал форму человека.

— Думаешь, я не смогу?

В замешательстве она отвела от него взгляд и посмотрела на экран, на котором плавала цветная композиция. Губы ее сжались.

— Почему ты переключил экран с внешнего вида?

— Я заметил, что тебе он не слишком-то нравится, — он присел рядом с ней. — Что ты будешь пить? У нас на удивленье разнообразные припасы.

— Включи его.

— Что?

— Изображение внешнего вида. Ее ноздри раздувались. — Мне от этого не лучше.

Он развел руками. Корабль увидел его отчаянный жест и повиновался. Космос ринулся на экран, пронизанный звездами, за исключением тех мест, где были штормовые облака темной туманности впереди. Он услышал, как у Грейдал перехватило дыхание, и поспешно сказал:

— Поскольку тебе незнакомы наши напитки, я предлагаю молочные коктейли. Они терпкие, слегка сладкие…

Она резко кивнула. Глаза ее были прикованы к экрану. Он наклонился ближе, улавливая ее легкий теплый запах, не совсем похожий на запахи других женщин, которых он знал, хотя разница была слишком незначительной, чтобы ее назвать словами.

— Почему этот вид так тебя беспокоит? — спросил он.

— Своей странностью. Одиночеством. Это так непохоже на родную Вселенную. Я чувствую себя покинутой и… — Она набрала в легкие побольше воздуха, с усилием приняла отрешенный вид и сказала тоном исследователя: — Возможно нас беспокоит черное небо, потому что у нас совершенно отсутствует то, что вы называете ночным видением. — Послышалась нотка беспокойства: — Чего еще у нас нет?

— Ты говорила мне, что ночного видения на Кирка-санте не требуется, — успокоил ее Лори. — И эволюция там происходит быстрее. Процессы появления нового так же быстры, как и процессы отмирания старого. Я знаю, что у вас, например, больше физической силы, чем у ваших предков. — Из стены появился поднос с двумя стаканами, — А, вот и напитки.

Она понюхала свой.

— Пахнет приятно, — сказала она. — Но ты уверен, что тут нет ничего, к чему бы у меня возникнет аллергия?

— Сомневаюсь. Ведь у тебя не было аллергической реакции ни на что, что ты пробовала на Сиреви, не так ли?

— Нет, за исключением того, что мне все казалось слишком пресным.

— Не беспокойся, — широко улыбнулся он. — До того как мы расстались, твой отец позаботился о том, чтобы подарить мне одну из ваших солонок. Она — на обеденном столе.

…Джаккарви обследовала ее содержимое. Кроме натрия и хлористого калия, содержание которых на Киркасанте было заметно меньше, чем на любой средней планете, но не настолько уж незначительное, чтобы возникли какие-то осложнения, в смеси присутствовал еще ряд других солей. Соотношение редких окислов, а особенно мышьяка, вызывало удивление. Обычный человек, который проглотит последний элемент в таком количестве, потеряет сразу несколько лет своей предполагаемой продолжительности жизни. Несомненно первые поколения спасшихся тоже страдали, когда сначала не обнаружили ничего подходящего. Но к настоящему времени их наследники были так хорошо приспособлены, что пища им не казалась вкусной без некоторого количества триоксида мышьяка.

— Нам бы не пришлось проявлять такую осторожность… мы бы знали заранее, что вам можно, а чего нельзя… если бы вы позволили осуществить хромосомный анализ, — намекнул Лори, — Лаборатория на борту этого корабля может спокойно сделать это.

Ее щеки стали отливать медью более чем обычно. Она нахмурилась.

— Мы отказались от этого раньше, — сказала она.

— Осмелюсь спросить почему?

— Это… нарушает закон о неприкосновенности. Люди — не подопытные животные.

Он сталкивался с подобными заявлениями и раньше, под всяческими предлогами. Для киркасантянина, — по крайней мере для представителя клана Хорокан, а на планете были и другие кланы — тело является цитаделью для «эго», которое по закону неприкосновенно. Чувство, так глубоко заложенное, что некоторые даже не осознавали его, должно было привести к формированию решительных, а зачастую довольно холодных личностей. Это приостановило, если и вовсе не остановило развитие медицины. Но положительной стороной всего этого было то, что оно воспитывало достоинство и привычку полагаться только на себя, и это было причиной того, что эта цивилизация была свободна от профессиональных медицинских сплетен, профессиональной медицинской литературы и психоанализа.

— Я не согласен, — сказал Лори. — Ведь это касается только научной информации. Что личного в строении ДНК?

— Ну… возможно. Я подумаю об этом. — Грейдал явно пыталась уйти от этой темы. Она глотнула свой напиток, улыбнулась и сказала: — М-м-м-м, действительно благородный вкус.

— Надеюсь, тебе понравится. Мне нравится. У нас есть такой обычай в Сообществе. — Он коснулся ее стакана своим.

— Очаровательно. А у нас, когда хорошие друзья собираются вместе, пьют половину того, что у них в бокалах, а потом обмениваются ими.

— Можно?

Она снова покраснела, но на этот раз от удовольствия.

— Конечно. Ты делаешь мне честь.

— Нет, это для меня честь, — продолжал Лори совершенно искренне. — То, что сделал твой народ — великолепно. Каким неоценимым вкладом будете вы своему народу!

Улыбка ее исчезла.

— Если бы мы только смогли его найти.

— Обязательно.

— Думаешь, мы не пытались? — Она сделала еще глоток своего коктейля. Очевидно, он с непривычки ударил ей в голову. — Мы же не вслепую летели. Пойми, «Макт» — не первый корабль, который покинул солнце Киркасанта. Но те, которые были первыми, летали только к ближайшим звездам, звездам, которые были видны с нашей родной планеты. А их много. Мы даже и представить себе не могли, что их так много в Облачной Вселенной, спрятанной от глаз и приборов, на расстоянии нескольких световых лет от нас. Мы, команда нашего корабля, намеревались сделать следующий шаг. Всего только следующий шаг. Всего лишь попасть за ту систему солнц, которую мы могли видеть из системы Киркасанта. Мы могли бы найти обратный путь домой без всяких осложнений. Конечно, мы верили, что сможем! Нам нужно было всего лишь ориентироваться по тем планетам, которые были уже нанесены на карту на границе восприятия наших приборов. Поскольку мы были рядом с ними, знакомая нам часть Вселенной оттуда была видна.

Она повернулась к нему лицом, сжимая до боли руки и говорила с отчаяньем в голосе:

—Одного мы не знали — мы не знали, что эти карты были неточны. Абсолютные величины, а следовательно, и расстояния и относительное местоположение этих звезд на границе видимости… не были определены настолько хорошо, как казалось нашим астрономам. Слишком много тумана, слишком много блеска, все совсем не так, как ожидалось. Понимаешь? И вот поэтому, неожиданно, наши таблицы оказались совершенно бесполезными. Мы думали, что сможем идентифицировать некоторые планеты. Но мы ошибались. Для того, чтобы подлететь к ним, мы полагали, что должны пролететь определенное пространство и попасть туда, куда хотели… но мы летели, летели, летели, все безнадежней с каждым днем, с каждым бесконечным днем…

— Почему ты думаешь, что мы сможем найти наш дом?

Лори, который уже слышал эти подробности раньше, тянул время, восхищаясь ею и взвешивая свой ответ. Он глотнул своего напитка, позволяя кислоте разлиться по нёбу, а алкоголю слегка успокоительно разогреть его тело, прежде чем он сказал:

— Я могу попытаться. У меня есть такие приборы, которые твой народ еще не изобрел. Инерционные приводы, например, которые работают от гиперпривода, так же как и от естественного ускорения. Не теряй надежды. — Он помолчал, — Я допускаю, что мы можем потерпеть неудачу. В этом случае что вы будете делать?

Прямой вопрос, который мог бы многих женщин довести до слез, заставил ее обратить все в шутку. Она подняла голову и сказала — в ее словах сквозило высокомерие:

— Ну, мы можем еще много чего сделать, и я не думаю, что мы ни на что уж не способны.

«Хорошо, — подумал он, — она происходит ни от чего иного, как от племени спасшихся людей. Для нее естественно смотреть неприятностям в лицо и преодолевать их».

— Я уверен, что вы прекрасно справитесь, — сказал он. — Но вам потребуется время, чтобы привыкнуть к нашему образу жизни, а возможно он для вас будет не таким уж и легким, но…

— Что представляют собой ваши браки? — спросила она.

— Что? — у него отвисла челюсть.

Он решил, что она не так уж и пьяна. Слегка навеселе, что, да еще и окружение — веселая музыка, запахи и феромоны в воздухе просто слегка растормозили ее. Охотник, который был внутри нее, вырвался наружу и бросился в атаку на то, что больше всего ее волновало. Но основная сдержанность осталась. Она смотрела прямо на него, но лицо ее пылало, когда она сказала:

— Нам полагалось иметь на «Макте» равное количество мужчин и женщин. Если бы мы знали, что с нами произойдет, мы бы так и сделали. Но теперь десяти мужчинам придется искать себе жен среди чужестранцев. Как ты думаешь, у них возникнут большие трудности?

— Э-э-э, почему же нет. Не думаю, — запинаясь сказал он, — Они явно отличные представители мужского пола, и ктомуже такие экзотические по внешности… обаятельные…

— Я не о любовных утехах говорю. Но… то что я слышала на Сиреви раз или два… может быть, я неправильно поняла? У вас действительно есть женщины, которые не рожают детей?

— На более старых планетах, да, в этом нет ничего необычного. Регуляция рождаемости…

— Тогда нам нужно остаться на Сиреви или на такой же планете, — она вздохнула, — Я надеялась, что мы могли бы отправиться в центр вашей цивилизации, где ведется основная ваша работа и наши дети смогут стать великими.

Лори обдумывал ее высказывания. Некоторое время спустя он понял. Адаптация к совершенно отличному от Киркасанта образу жизни для них будет продолжительным и болезненным процессом. Не выживет ни один род, который не возместит свои тяжелые потери. Необходимость к воспроизведению — требование выживания. Это тоже стало инстинктом.

Он припомнил, что пока Киркасант не был планетой, где использовалась стерилизация, и к сегодняшнему дню население превышало его возможности и ресурсы, но никому и в голову не пришло сократить рождаемость. Когда кто-то на Сиреви спросил почему, люди Демринга отреагировали странно. Эта мысль показалась им непристойной. Они не имели ни малейшего представления ни о генетических модификациях, ни о экзогенетическом взрыве. И все же они подходили совершенно разумно и непредвзято к другим аспектам своей культуры.

«Культура, — подумал Лори, — Да. Она изменчива. Но инстинкты свои переменить невозможно, они встроены в хромосомы. У ее народа должны рождаться дети».

— Хорошо, — сказала она, — можно найти женщин, которые хотят иметь большую семью и на центральных планетах тоже. В этом случае они просто будут гореть желанием выйти замуж за твоих друзей. Видишь ли, им трудно будет найти себе мужчин, которые думают так же, как и они.

Грейдал одарила его ослепительной улыбкой и подняла стакан.

— Обменяемся? — предложила она.

— Эй, ты меня обогнала. — Он сравнял уровень жидкости в обоих стаканах. — Вот теперь.

В течение этой маленькой церемонии они смотрели друг на друга. Он собрался сдухом и спросил:

— А что касается ваших женщин, им что, необходимо будет обязательно выходить замуж за кого-то из команды корабля?

— Нет, — сказала она. — Это будет зависеть… захочет ли кто-нибудь из твоего народа заботиться об одной из нас.

— Могу гарантировать, что захочет!

— Мне бы хотелось иметь мужа, который участвует в полетах, — невнятно сказала она. — Если он сможет брать с собой меня и детей.

— Это нетрудно устроить, — сказал Лори.

Она сказала поспешно:

— Зачем же мы говорим о печальном? Ты же мне говорил, что, возможно, ты сможешь отыскать нам нашу планету.

— Да, я надеюсь, что если нам это удастся, мы с тобой еще встретимся.

— Конечно.

Они покончили со своими напитками и приступили к обеду. Джаккарви была отличной поварихой. И выбор вин был неплохой. И никого не касается, о чем Лори и Грейдал говорили и смеялись.

Пока она в самом конце с большой серьезностью не сказала:

— Если ты хочешь образец моих клеток… для анализа… можешь взять.

Он протянул руку через стол и коснулся ее руки.

— Я не хочу, чтобы ты совершала поступки, о которых впоследствии пожалеешь, — сказал он.

Она покачала головой. Темно-желтые глаза неотрывно смотрели на него. Она говорила медленно, слегка невнятно, но отдавая полный отчет в своих словах:

— Я узнала тебя лучше. Для тебя это не будет нарушением закона.

Лори с пылом принялся объяснять:

— Процесс простой и безболезненный, насколько это касается тебя. Мы можем пойти прямо сейчас в лабораторию. Всем управляет компьютер. У тебя под анастезией возьмут образец ткани, такой маленький, что завтра утром ты и не найдешь, где это место. Конечно, анализы потребуют много времени. У нас на борту нет всего оборудования. Да и компьютеру нужно проводить большую часть ее… его времени и внимания на прокладывание курса и на внутреннюю работу. Но в конце концов мы сможем сказать тебе…

— Не важно, — Улыбка ее была сонной, — Не важно. Достаточно, что ты этого хочешь. Я прошу тебя только об одном.

— О чем?

— Не позволяй машине использовать нож, или иглу, или еще чего-то. Я хочу, чтобы это ты сделал сам.

— …Да. Вон там наше родное небо, — Сын физика Хирна Орана говорил медленно и хрипло. Космические помехи пронизывали его голос по радио, ночь заглушала его в наушниках Лори и Грейдал.

— Нет, — сказал рейнджер, — Не вот там. Мы уже сейчас находимся в нем.

— Что? — Отливая серебром на фоне скал, две облаченные в скафандры фигуры повернулись и уставились на него. Он не мог видеть выражение их лиц за стеклами шлемов, но мог представить, как удивление возобладало над благоговейным страхом.

Он остановился, подыскивая в уме слова. Звездный шум в его приемнике был похож на шум прибоя и огня. Пейзаж потряс его.

Это была не просто планета, у которой не было атмосферы. Ни одна планета на самом деле не может быть простой, а у этой была самая необычная история, по сравнению с остальными. Эон (геол, век, эпоха) назад она была, очевидно, сверхновой, относящейся к планетной системе Юпитера, с облачной атмосферой, состоящей из молекул гелия и метана и огромного слоя льда и замороженных газов вокруг ядра, поскольку орбита ее была удалена от ее солнца на расстояние почти в полтора биллиона километров, и хотя изначально оно было ярким на таком удалении, оно было чуть больше искры.

До тех пор пока развитие созвездия не ускорилось, — как предполагал Лори, — вследствие ненормальной ошибки космической материи, которая нарушила основную последовательность. Она раздулась, поверхность накалилась докрасна, но процессы, происходящие на поверхности, были таким чудовищными, что затронули даже внутренние планеты. На самых дальних, таких как эта, атмосфера улетучилась в космос. Льды растаяли, мировой океан вскипел, каждый раз, как пульсация солнца достигала максимума, все больше выделялось паров. Теперь не осталось ничего, кроме металлического мячика, едва большего, чем планеты, входящие в Солнечную систему. Поскольку давления верхних слоев не стало, ужасные тиктанические силы вырвались на свободу. Горы — молодые с кряжами, как острые зубы, и старые — побитые метеоритами и температурной эрозией, возвышались над испещренной кратерами равниной из мрачного камня. В настоящий момент минимальное, но тем не менее огромное, в полных семь раз больше в поперечнике, голубая сердцевина, окруженная и затемняемая тонкой красноватой атмосферой, — солнце тлело вверху.

Его свет, как от печи, был не единственной иллюминацией. Еще одна звезда проходила достаточно близко в это время. Она представляла собой различимый диск… на остановившемся видео, поскольку незащищенный человеческий глаз не смог бы непосредственно выдержать интенсивности цвета электра. Это была новая планета Б8, которая рождалась из пыли и газа, сверкая сиянием ста солнц.

Никто не мог этого выдержать даже в тени, отбрасываемой вершинами, которые отряд Лори исследовал. Необходимы были защитные экраны.

Но над головой было еще нечто, на что стоило бы посмотреть, прямо посреди темноты. Звезды сотнями усыпали небо, блестя и сверкая поблизости. А они были всего лишь границами кластера. Он поднимался, по мере вращения планеты, частично оставаясь на заднем фоне, частично следуя за солнцем. Лори никогда не видел подобного ни с чем не сравнимого зрелища. Большей частью те звезды, которые он мог выделить из огромного сферообразного облака света были сами по себе красные: долгожители-карлики, умирающие гиганты, как тот, который нависал над ним. Но многие блестели ярким золотом, изумрудами, сапфирами. Некоторые не могли быть старше синей звезды, которая спешила мимо и добавила своего резкого оттенка на эту землю. Все эти звезды сыпались через мягкое сияние, которое превалировало над всем кластером, перламутровая яркость, в которой они бледнели и исчезали, туман, где его приятели потеряли дорогу к себе домой, но который был такой сияющей красотой для созерцания.

— Вы живете в таком чуде, — сказал Лори.

Грейдал подошла к нему. У нее не было особых причин, чтобы спускаться с орбиты «Макта» с ним и Хирном. Они просто хотели оставить некоторые большие наземные инструменты и приборы, которые были на борту «Джаккарви» для того, чтобы провести некоторые исследования, имеющие отношение к той цели, ради которой они отправились в этот полет. Но она высказала свое желание первой, и никто из ее коллег не стал возражать. Они знали, как часто она бывает в компании с Лори.

— Подожди, пока мы доберемся до нашего мира, — сказала она тихо. — Космос — жуткий и опасный. Но на Киркасанте… мы увидим, как садится солнце в Радужной Пустыне, и неожиданно в этой атмосфере наступает ночь, наша блестящая многочисленными звездами ночь, и над застывшими холмами танцуют и шепчутся блики. Мы увидим огромные плывущие клочья тумана на восходе солнца, которые поднимаются над солеными болотами, услышим нежные, как у флейты, их голоса. Мы будем стоять на зубчатых стенах Эй под знаменами тех самых рыцарей, которые давным-давно освободили землю от огненного оружия, и будем смотреть, как народ танцует и приветствует наступление нового года…

— С позволения навигатора, — сказал Хирн, голос которого стал резким от скрываемой обескураженности, — мы оставим наши мечты на потом, а сейчас приступим к тому, чтобы воплотить их в реальность. Сейчас нам полагается найти хорошее плоское местечко для приборов наблюдения. Но, ах, рейнджер Лори, не могу ли я вас спросить, что вы имели в виду, когда говорили, что мы находимся уже за Облачной Вселенной?

Лори не был раздосадован тем, что Грейдал прервали, хотя было бы естественно, если бы он был. Она говорила о Киркасанте так часто, что у него возникло уже такое чувство, как будто он сам там побывал. Несомненно, у него есть свои заслуги, но в представлении Лори это была суровая, сухая планета, где часто бывают штормы и где ему не хотелось бы оставаться надолго. Конечно, для нее это был любимый родной дом, и он не имел бы ничего против того, чтобы наведываться туда время от времени, если… Хватит подобной ерунды, у нас забот полон рот!

Объяснения были частью его работы. Он сказал:

— В вашем понимании этого термина, физик Хирн, Облачной Вселенной не существует.

Ответ был коротким, хотя и точно определенным.

— Я уже обсуждал этот пункт на Сиреви с Вандангом и остальными. И я обижен на их намеки, что мы все на «Макте» либо лгуны, либо абсолютно некомпетентные наблюдатели.

— Вы — ни то и ни другое, — поспешно сказал Лори. — Но на Сиреви в вашем общении был двойной барьер. Во-первых, несовершенное знание вашего языка. Только по пути сюда, проводя большую часть своего времени с вашей командой, я сам совсем недавно стал чувствовать, что овладел хараканским языком в совершенстве. Во-вторых, нечто более Серьезное: упрямая предвзятость Ванданга и ваша собственная.

— Я хотел, чтобы мне доверяли.

— Но у вас не было убедительных аргументов. У Ванданга была такая догматическая уверенность, что того, о чем мы сообщали, не может быть, что он даже не стал внимательно смотреть на ваш отчет, чтобы разобраться — нет ли там какого-нибудь ортодоксального объяснения в конце концов. Вы, естественно, разозлились на это и совсем прекратили дискуссии. Со своей стороны у вас было то, что, как вас всегда учили, можно было назвать совершенной теорией, которую ваши эксперименты подтверждали. Вы не собирались менять всю свою концепцию в физике просто из-за того, что нелюбезный Озра Ванданг насмехался над ней.

— Но мы ошибались, — сказала Грейдал, — Вы все время намекаете, Давен, но никогда ничего не говорите прямо.

— Ну допустим, я хотел увидеть это явление своими собственными глазами, — сказал Лори. — У нас есть поговорка… такая старая, что предполагается, что она происходит с Земли: «Самая большая ошибка — строить теорию прежде, чем получишь экспериментальные данные». Но я не мог не размышлять над этим, и то, что я вижу, показывает, что мои догадки правильны.

— Да ну! — с вызовом бросил Хирн.

— Начнем с того, что рассмотрим ситуацию с вашей точки зрения, — предложил Лори. — Ваш народ провел тысячелетия на Киркасанте. Вы потеряли и малейший намек на то, что где-то еще есть нечто совершенно отличное от того, что имеете вы, за исключением нескольких сомнительных традиций. Для вас было естественным, что ночное небо должно быть мягко светящимся туманом, а звезды должны толпиться вокруг. Когда у вас развились научные методы и подходы снова, не так много поколений назад, вы возобновили свои исследования той Вселенной, которая была вам знакома. Обычно физика и химия, и даже теория атома и квантовая механика не доставляли вам особых проблем. Но вы измеряли расстояния до видимых звезд световыми месяцами — в лучшем случае годами — после чего они исчезали в туманном фоне. Вы измеряли концентрацию этого тумана, этой пыли и флюоресцирующих газов. И у вас не было причин предполагать, что межзвездное пространство не везде имеет одинаковую плотность. Не было у вас и намеков на убывающие галактики.

— Итак, ваше представление о реальности состояло в том, что космическое пространство представляет собой массу резко искривленных вихрей, которые встречаются там повсюду. Вся Вселенная по размеру не превышает нескольких сотен световых лет полета. Звезды конденсируются и развиваются — вы могли быть свидетелями каждой ступени этого процесса, — но хаотически, без всякой последовательности. Мне удивительно, что вы дошли до гравитации и гиперпривода. Хотелось бы мне обладать достаточными научными знаниями, чтобы оценить некоторые из законов и констант из вашей физики. Но вы прокладывали себе дорогу вперед. Я полагаю, что тот факт, что вы знали, что некоторые вещи возможны, был очень важен для ваших дальнейших успехов. Ваши ученые продолжали стряпать теории и получать финансирование, вопреки теоретическим тонкостям, пока не создали что-то, что сработало.

— Угу-у-у-у… в самом деле, все так, — сказал Хирн слегка сконфуженным тоном. Грейдел хихикнула.

— Ну, тогда «Макт» заблудился и появился в открытой Вселенной, которая была совершенно необычной, — сказал Лори. — Вам нужно было дать себе отчет в том, что вы видели. Как любой ученый, вы цеплялись за общепринятые теории насколько это было возможно — совершенно правильный принцип, который мой народ называет «бритвой Оккама». Могу представить, что понятие случайных времен и пространств с изменяющимися параметрами выглядит вполне логичным, если вы привыкли считать Вселенной пространство с чрезвычайно небольшим радиусом. Вы можете зайти в тупик относительно тс го, как вы умудрились выбраться из одной неразберихи и попасть в следующую, но осмелюсь сказать, вы сочинили очень соблазнительное объяснение.

— Согласен, — сказал Хирн. — Если примем за постулат мультипространственную…

— Не важно, — сказал Лори. — Это совсем не нужно. Мы можем дать отчет об этих фактах более простым языком.

— Как? Я уже размышлял над этим. Я думаю, что могу принять идею о Вселенной в поперечнике в биллион световых лет, в которой звезды образуют галактики. Но наше родное космическое пространство…

— Это плотный туманный кластер. И следовательно, у него не может быть определенных границ. Вот что я хотел сказать, говоря, что мы уже находимся в нем. По крайней мере, в самом его тонком конце. — Лори указал на взвешенное бриллиантовое великолепие, которое поднималось над этими просторами, следом за красными и синими солнцами, — Вон там находится основное тело, и Киркасант должен быть где-то там. Но эта система здесь приходит во взаимодействие с другой. Я проверю траекторию движения и узнаю.

— Я бы смог воспринять подобную картину на Сиреви, — сказал Хирн. — Но Ванданг был таким настойчивым, утверждая, что подобного звездного кластера не может быть. — Лори смог разглядеть презрительную усмешку под стеклом шлема, — Я думал, что он принадлежит к главенствующей цивилизации и знает, о чем говорит.

— Так все и было. У него просто менее развито воображение, — сказал Лори, — Видите ли, то, что мы имеем здесь — это глобулярный кластер. Это — группа, составленная из звезд, находящихся недалеко друг от друга в объеме пространства в форме грубой сферы. Могу представить, что ваше имело четверть миллионов звезд, упакованных в пространство в пару сотен световых лет в диаметре.

— Но подобные глобулярные кластеры неизвестны.

Те, которые нам знакомы, располагаются в основном за галактической плоскостью. Пространство внутри них гораздо чище, чем в спиральных арках, — почти чистый вакуум. Отдельные звезды — красные. Любые звезды, масса которых превышает минимальную, относятся к разряду высшего порядка. Те, которые остались — бедны металлами. Это еще один признак критического возраста. Тяжелые элементы образуются в ядрах звезд, как вы знаете, и выбрасываются назад в космическое пространство. Поэтому это — более молодые солнца, объединяющиеся в этом обогащенном межзвездном пространстве, которое содержит много металлов. Короче говоря, все указывает на то, что глобулярные кластеры являются реликтами на эмбриональной стадии развития галактики.

— Однако ваши пыль и газы настолько плотны, что даже гигантов невозможно разглядеть на расстоянии нескольких парсеков. Множество звезд высшего порядка, включая синие, возраст которых не может быть больше нескольких миллионов лет, так быстро выгорают. Спектры, не говоря уже о тех планетах, которые ваши ученые посещали, показывают относительное содержание атомов, далеко отклоняются в сторону высших элементов периодической таблицы. Фоновая радиация слишком сильна для людей, подобных мне, чтобы осмелиться постоянно обосноваться на вашей планете.

— Такого кластера не может быть!

— Но он есть, — сказала Грейдал.

Лори осмелился сжать ее руку, хотя его прикосновение едва ли ощущалось через перчатки.

— Я рал, — ответил он.

— Как вы объясните это явление? — спросил Хирн.

— О, это очевидно… теперь, когда я все видел и собран некоторую информацию по этому поводу, — сказал Лoри. — Невероятная ситуация, возможно уникальная, но не невозможная. Этот кластер случайно имеет чрезвычайно эксцентрическую орбиту вокруг галактического центра материи. Раз или два за гигагод он проходит через огромные плотные облака, которые окружают эту область. Вследствие силы гравитации он сметает неимоверное количество материи. В то время как, по моим предположениям, пертурбация вызывает сдвиг некоторых ее частей. Можно сказать, что этот процесс периодически повторяется.

— В настоящее время этот процесс в самом разгаре. Кластер еще не покинул нашу спиральную арку. Он прошел рядом с серединой галактики совсем недавно, говоря космическим языком, я вычислил, что это было почти меньше чем пятьдесят миллионов лет. Выброс все еще турбулентный, новые звезды все еще формируются, как тот синий гигант, который светит нам сейчас. Ваше родное солнце и его планеты должны быть продуктом более раннего передвижения. Но таких было двадцать или тридцать с тех пор, как образовалась галактика, и каждый повлек за собой образование нескольких поколений звезд-гигантов. Поэтому на Киркасанте гораздо больше тяжелых элементов, чем на нормальной планете, даже несмотря на то, что он гораздо моложе нашей Земли. Вы понимаете меня?

— Гм-м-м… возможно. Мне нужно все это обдумать, — Хирн пошел прочь по огромному наклонному плато, где они расположились и подошел к его краю, где остановился и стал смотреть вниз на тени. Они были глубокие и острые, как ножи. Смешанный свет от красных и синих солнц, звезд, звездного тумана сверхъестественно играл на каменистой почве. Лори ясно понял, что за тишина и чувство неизведанного давили на него.

Должно быть, Грейдал чувствовала то же самое, потому что она подошла к нему ближе, пока их скафандры не звякнули друг об друга. Ему захотелось увидеть ее лицо. Она сказала:

— Ты действительно веришь, что мы сможем войти в этот ореол и победить его?

— Я не знаю, — сказал он медленно и прямо. — Одно только несметное количество звезд может одолеть нас.

— Достаточно большой флот мог бы обследовать их все, одну за другой.

— Если он сможет ориентироваться в этом пространстве. Ведь мы еще не выяснили, возможно ли это.

— Предположим. Ты считаешь, что в кластере находится четверть миллиона солнц? Они не все такие, как наше. Большинство совершенно не такое. С другой стороны, с такой низкой видимостью, как сейчас, пространство нужно будет тщательно обыскивать один световой год за другим. Мы на «Макте» можем умереть от старости прежде, чем какой-то корабль случайно наткнется на Киркасант.

— Боюсь, что это правда.

— Однако достаточное количество кораблей, разделяя задачу, смогут обнаружить наш дом через год-два.

— Это будет необыкновенно дорого стоить, Грейдал.

Ему показалось, что он почувствовал, как она вся напряглась.

— Я уже сталкивалась с этим, — сказала она холодно, уклоняясь от его прикосновения. — В вашем Сообществе сначала считают расходы и доходы. Честь, приключения, благотворительность — на втором плане.

— Подумай здраво, — сказал он. — Цена составляется из труда, квалификации и всех остальных ресурсов. Гигантский флот, который должен быть отправлен на поиски Киркасанта, будет отозван от всех своих задач. В результате от этого пострадают другие. А некоторые очень сильно.

— Ты хочешь сказать, что такая большая и высокоразвитая цивилизация, как ваша, не может потратить некоторые усилия без риска навлечь на себя несчастье?

Дори подумал, что она все так быстро схватывает. Зная, на что способна машинная технология в ее несовершенном мире, она достаточно хорошо может предположить, на что она способна на миллионах планет, где уровень ее достаточно высокий. Но как я могу убедить ее, что все обстоит не так-то просто?

Он почувствовал, что она сдерживает слезы.

— Да. Прими мои извинения. Вы действительно другие.

— Ну, не настолько. Я — типичный представитель своего общества. Возможно, позднее я смогу показать тебе, как наша цивилизация работает и какие странные проблемы политической экономии встречаются у нас. Если, конечно, Киркасант будет вновь обнаружен. Но сначала нам нужно установить, что местонахождение его физически возможно. Нам нужно осуществить долговременные наблюдения отсюда, а потом войти в эти туманности и… Но все по порядку!

Она слегка рассмеялась.

— Конечно, друг мой. Ты найдешь способ. — Ее веселость исчезла. Ведь особого веселья не было. — Правда? — Отблески облачных звезд блестели на щитке ее шлема, как звезды.

Слепота не темная. Она светится.

Стоя на мостике среди расстилающейся картины космического пространства, Лори видел туманности и ураганы. Они круто обрывались, они вращались вихрями и лились потоками, их цвета отливали всеми оттенками, среди которых преобладал белый — вплоть до переливов жемчуга, но местами они темнели от теней и пещер, то тут, то там они тлели неярким красным светом, отражая близлежащие солнца. Потому что звезды были разбросаны вокруг мириадами, преимущественно красноватые и янтарные, некоторые желтые или раскаленные добела, зеленые или синие. Самые ближайшие, которые можно было рассмотреть невооруженным глазом, представляли собой несколько блестящих крошечных дисков, но большая часть их была одним сплошным блестящим туманом, а не светящимися точками. Это свечение становилось мутным на расстоянии, пока туман не проглатывал его совершенно и не оставалось ничего кроме тумана.

Снаружи слышалось потрескивание из этой вращающейся бесформенности, как будто там взвивались языки пламени. Энергии пульсировали через его костный мозг. Он вспомнил старинный миф о Зияющей Пропасти, откуда возникли лед и пламень, а из них — Девять Миров, которые были обречены в конце превратиться снова в лед и огонь, и по нему пробежала дрожь.

— Иллюзия, — сказал голос Джаккарви, возникший из необъятности.

— Что? — вздрогнул Лори. Как будто заговорила сама Божья Мать.

Она хихикнула. Как машине, так и богине была присуща большая оригинальность.

— Для наблюдателя, который знает тебя хорошо, тебя видно насквозь, — сказала она. — Я просто могу читать твои мысли.

Лори сглотнул.

— Ну, зрелище, конечно, громадное, волшебное и опасное, возможно уникальное во всей Галактике. Да, я признаюсь, оно произвело на меня сильное впечатление.

— Нам еще многое нужно будет узнать здесь.

— Ты ведь именно это и делаешь?

— На пределе возможного, поскольку мы вошли в более плотную часть кластера, — тон Джаккарви стал официальным. — Если бы ты меньше уделял времени дискуссиям с офицером-навигатором с Киркасанта, ты давно бы уже мог получить от меня краткий отчет.

— Разрази тебя гром! — ругнулся Лори, — Я изучал ее записи их первого полета, чтобы собрать все воедино, пытаясь получить представление, какую конфигурацию следует искать, поскольку мы узнали, какие допустимые значения можно взять для этой субстанции… но не важно. Давай прямо сейчас переговорим, если ты этого хочешь. Что ты имеешь в виду под «иллюзией»?

— Вид снаружи, — отвечал компьютер, — Концентрация материи составляет на самом деле не такое количество атомов на кубический сантиметр, как это может быть обнаружено в атмосфере планет в виде пара. Это только потому, что за многие световые годы эффекты поглощения и отражения стали кумулятивны. Газ и пыль, конечно же, находятся в вихревых потоках, но не с такой скоростью, как мы полагали. Это все благодаря тому, что мы находимся под гипердвижением. Даже при очень незначительной псевдоскорости, на которой мы летим, мы так быстро проходим через изменяющиеся плотности. Само космическое пространство на самом деле вовсе и не сверкает, возбужденные атомы просто флюоресцируют. И звуков оно не издает никаких. Рев, который ты слышишь, это звук работающих счетчиков радиации и других приборов, которые я подключила. И в действительности нет никаких осязаемых потоков, воздействующих на наш корпус, заставляющих его дрожать. Но когда мы делаем квантовые микропрыжки через сильные межзвездные магнитные поля, а эти поля изменяются в соответствии с экстраординарным комплексом моделей, мы вынуждены заметно вступать с ними во взаимодействие.

— Предположительно звезды гораздо плотнее, чем это кажется. Мои приборы не могут ничего определить за несколько парсеков. Но те данные, которые я собрала за последнее время, позволяют предположительно определить, что почти четверть миллиона их не проявляют никакой деятельности. Определенно большая часть из них — карлики…

— Хватит! — рявкнул Лори. — Мне не нужно объяснять то, что я понял в ту же минуту, как только увидел это место.

— Тебя необходимо было отвлечь от твоих фантазий, — сказала Джаккарви, — Хотя ты и воспринимаешь свои сны наяву так, как нужно, все-таки ты не можешь дать им волю. Не сейчас.

Лори напрягся. Он хотел приказать выключить экран, но сдержался, удивляясь, не прочтет ли робот его желание опять, и сказал охрипшим голосом:

— Когда ты начинаешь мне читать лекции таким образом, это означает, что у тебя есть новости, которые ты не решаешься мне сообщить сразу же. У нас неприятности.

— Во всяком случае, они у нас скоро будут, — сказала Джаккарви. — Мой тебе совет — поворачивай назад сразу же.

— Мы не можем больше прокладывать себе путь, — сделал вывод Лори. Хотя ничего неожиданного в этом не было, он тем не менее был поражен.

— Нет. То есть у меня уже возникают некоторые трудности, а условия впереди, ясно, будут еще хуже.

— В чем дело?

— Оптические методы совершенно непригодны. Мы знали об этом из опыта киркасантян. Но и больше ничего не подходит тоже. Ты помнишь, мы с тобой обсуждали возможность идентификации супергигантских звезд через облака и использование их в качестве маяков. Хотя их свет разлагается и поглощается, они могут производить другие эффекты — они могут быть сильными источниками нейтрино, например, — чем мы и воспользуемся…

— Разве не так?

— Нет, так. Но эффект скоро сходит на нет. Вокруг происходит слишком много подобных эффектов. Слишком много выделяется нейтрино из многих других источников — во-первых. Слишком много магнитных воздействий. Звезды находятся так близко друг к другу, и так много из них двойных, тройных и даже состоящих из четырех — что быстро отражается на смещении силовых линий, а иррадиация поддерживает довольно большую фракцию межзвездной материи в состоянии плазмы. Таким образом, мы имеем электромагнитные явления различного вида плюс радиацию синхратрона и бетатрона плюс столкновение нейтронов, плюс…

— Избавь меня от полного списка, — вставил Лори. — Просто скажи, что уровень шума слишком велик для твоих приборов.

— И для других приборов, какие только можно экстраполировать как возможные, — ответила Джаккарви, — Точность их фильтров потребуется гораздо большая, чем могут позволить себе законы ядерной физики.

— А что касается твоей инерционной системы? Тоже нельзя пользоваться?

— Похоже на то. Именно поэтому я попросила тебя пойти и внимательно посмотреть, что делается вокруг нас и взвесить, куда мы направляемся, пока ты будешь слушать мой отчет. — Робот был устроен так, что не мог испытывать чувства страха, но Лори было интересно, не ударится ли она в отместку в свою обычную педантичность: — Инерционная навигация сработает здесь только при кинетической скорости. Но мы не сможем пересечь несколько парсеков никак, кроме как с гиперприводом. Инерционная и гравитационные массы будут равными, а слишком быстрая смена гравитационного напряжения имеет тенденцию вызывать неуправляемую процессию и нутацию. Мы могли бы справиться с этим в нормальном космосе. Но не тут. Где так много звезд, которые настолько близко распиханы друг от друга и движутся по таким сложным для вычисления траекториям одна относительно другой и относительно всей системы, степень ошибки становится слишком большой.

— Короче говоря, — медленно сказал Лори, — если мы влезем еще глубже во всю эту дрянь, мы будем продолжать полет вслепую.

— Да. Точно так же, как «Макт».

— Мы ведь можем выбраться в чистое космическое пространство, не так ли? Ты ведь можешь проследить более или менее за траекторией нашего полета, пока мы там не окажемся.

— Верно. Я не люблю рисковать. Фон космических излучений значительно возрастает.

— У тебя есть защитные поля.

— Но я принимаю во внимание последствия. Эти частицы должны иметь какой-то источник. Усиление магнитного поля говорит только частично об их интенсивности. Следовательно, скорость возникновения новых звезд в этом кластере и суперновых за последнее время должна быть огромной. Это в свою очередь говорит о том, что огромное количество меньших тел — нейтронных звезд, несформировавшихся планет, огромных метеоритов, банков плотной пыли — это вещи, которые мы не сможем предсказать до тех пор, пока не натолкнемся на них.

Лори улыбнулся ее невидимому сканеру.

— Если что-то пойдет не так, ты же быстренько отреагируешь, — сказал он. — Ты всегда так поступала.

— Я не могу гарантировать, что мы не попадем в ситуацию, с которой я не смогу справиться.

— Ты можешь определить последствия этой возможности?

Джаккарви молчала. Воздух шипел и свистел. Лори неожиданно обнаружил, что звездный туман притягивает его взгляд. Ему потребовалась минута, чтобы понять, что он не получил ответа.

— Ну? — сказал он.

— Параметры слишком неопределенные. — Полутона исчезли из ее голоса. — Я просто могу сказать, что возможность катастрофы велика по сравнению со степенью риска в полете по нормальным областям галактики.

— О, ради всего святого! — Смех Лори был натянутым. — Это слишком абстрактно. Мы знали еще до того, как вошли в эту туманность, что мы рискуем. Ну а что относительно когерентного излучения из естественных источников?

— Я считаю, что риск выходит за рамки разумного, — сказала Джаккарви. — Лучше всего обосноваться тут для научных исследований. У тебя есть еще и другая работа. А твои основные, и опасные фантазии, состоят в том, что ты думаешь, что сможешь удовлетворить эмоциональные стремления нескольких полудикарей.

Лори охватил гнев. Он придал ему форму напускной холодности.

— Мой приказ был, чтобы ты сообщила мне о когерентной радиации.

Раньше он никогда не пользовался такими негуманными методами.

Она ответила мертвым металлическим голосом:

— Я определила некоторое количество видимых и коротких волн ультракрасной радиации там, где определенные виды звезд возбуждают псевдо-квазарные процессы в окружающем газе. Она рассеивается точно так же, как остальные излучения.

— Диапазоны радиоволн чисты?

— Да, хотя этот тип волн…

— Хватит. Мы будем следовать как и раньше к центру этого кластера. Выключи экран и соедини меня с «Мактом».

Туманные солнца исчезли. Лори был один в металлической кабине. Он сел и стал смотреть на экран внешней связи перед собой. Что такое происходит с Джаккарви? Она все с большим неодобрением относится к этим поискам, и за последние несколько дней давала ясно понять об этом. Она хотела, чтобы он повернул назад, грозилась сообщить в Штаб и оставить киркасантян здесь, чтобы они сами выпутывались из этого положения всю оставшуюся жизнь. Ну… все ее рассуждения обуславливались тем, что это был рейнджерский корабль, предназначенный для охраны границ. Но неужели она не понимает, что его долг и желания состоят в том, чтобы помочь народу Грейдал?

Экран замигал. Конструкции у обоих кораблей настолько отличались друг от друга, что им было трудно попасть в одну фазу и находиться в ней относительно долгое время, и следовательно, трудно принять передачу космических импульсов. Через некоторое время изображение прояснилось и на нем возникло лицо.

— Я соединяю вас с капитаном Демрингом, — тут же сказал офицер-связист. У этого народа отсутствие церемоний было таким же естественным признаком, как худоба или круги под глазами.

Изображение снова мигнуло, и возникло лицо старика. Он был в своей каюте, в которой была подключена прямая аудиовизуальная связь, а фон снова поразил Лори своей чужестранностью. Какую историю представляло художественное исполнение этих светлых декоративных гобеленов с угловатыми фигурками? Какие песни пелись, на каком языке и о чем в плейере? Что символизировала серебряная маска на двери?

Усталый, но неукротимый Демринг посмотрел прямо перед собой и сказал:

— Мир нам. По какому случаю вызывали?

— Вы должны знать, что узнал я, — сказал Лори, — Нельзя ли подключить к нашему разговору навигатора?

— Зачем? — Вопрос прозвучал почти автоматически.

— Ну, это входит в ее обязанности…

— Она только участвует в вынесении наших решений, — сказал Демринг. — Но она ничего не решает. Максимум, что она может сделать, — это посоветовать что-то во время нашей дискуссии. — Он помолчал, прежде чем добавить с угрозой: — А вы и так многое уже обсудили с моей дочерью, рейнджер Лори.

— Нет… то есть, я хочу сказать, да… — молодой человек овладел собой. Ему пришлось вспомнить свои психологические тренировки, хотя использование этих приемов не стало у него еще рефлекторным, — Капитан, — сказал он, — Грейдал помогает мне понять характер вашего народа. Наши две культуры должны понимать истоки друг друга, если они хотят сотрудничать, и этот процесс начинается прямо сейчас, здесь, на этих космических кораблях. Грейдал помогает мне лучше вас понять, и я считаю, что она лучше, чем кто бы то ни было из вашей команды, понимает мои намерения.

— Почему? — требовательно спросил Демринг.

Лори подавил свое растущее возмущение — ведь он был ее отцом — и сделал попытку улыбнуться.

— Ну, сэр, ведь мы в определенной степени знакомы, она и я. Мы можем отбросить формальности и просто говорить по-дружески.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал Демринг.

Лори вспомнил, что у всех человеческих рас отношения между полами различны. И носят сильную эмоциональную окраску. Он представил себя на месте Демринга с его предрассудками и сказал, как он надеялся, с верной ноткой возмущения в голосе:

— Уверяю вас, что ничего предосудительного не произошло.

— Нет-нет, — Киркасантянин сделал резкий рубящий жест. — Я ей доверяю. И вам, конечно. Однако должен предупредить, что близкие отношения между представителями радикально противоположных обществ могут оказаться гибельными для тех, кто в них вовлечен.

Лори испытывал симпатию, когда подумал, что он боится снять с себя маску — вот почему их искусство так часто использует этот мотив — но под ней — он — отец, который беспокоится о своей маленькой девочке. Он забеспокоился. Сначала компьютер, теперь еще все это! Он сказал прохладно:

— Я не думаю, что наши культуры настолько уж сильно отличаются друг от друга. Они обе — рациональнотехнологические, что для начала представляет собой огромное сходство. Но не перейдем ли мы ближе к делу? Я хотел бы, чтобы вы выслушали о том, какие находки совершил мой корабль.

Демринг расслабился. Бесчеловечный мир, с которым ему удалось справиться.

— Приступайте, рейнджер.

Однако, когда он выслушал Лори, он заерзал, подергал свою бороду и сказал, не пытаясь скрыть своего огорчения:

— Следовательно, у нас нет шансов найти Киркасант самим.

— Очевидно, нет, — сказал Лори, — Я надеялся, что одна из моих современных локаторных систем сможет поработать в этом кнастере. В этом случае мы смогли бы быстренько облететь зигзагами звезды, нанося их на карту, и тогда была бы небольшая вероятность обнаружения группы, которая вам знакома за считанные месяцы. Но при таком положении дел мы не можем установить точно энергетическую систему, поскольку нам ее не на что сориентировать. Поскольку отдельно взятая звезда может исчезнуть в тумане, мы не сможем найти ее снова. Не сможем, даже если воспользуемся непосредственной системой слежения, потому что у нас нет навигационных приборов, которые могли бы сохранять неизменно прямую линию.

— Все пропало, — Демринг уставился на свои руки, которые он сжал прямо перед собой на столе. Когда она снова посмотрела вверх, его бронзовое лицо стало суровым от боли, — Именно этого-то я и боялся, — сказал он. — Вот почему я так не хотел возвращаться сюда. Я боялся того, как скажется разочарование на моей команде. Ну вот теперь вы знаете, в чем мы так сильно отличаемся от вас. Для нас дом, родственники, могилы предков — не просто пустые слова. Это важная часть нашего самосознания. Мы подготовлены к тому, чтобы познавать неизведанное и основывать новые колонии, но не к тому, чтобы быть совершенно отрезанными от своего мира. — Он выпрямился на своем кресле и закончил признания стратегическими данными, произнесенными сухим тоном: — Следовательно, чем скорее мы оставим эти наши дружеские излияния и посмотрим правде в глаза относительно того, что с нами произошло, чем скорее мы выберемся из этого кластера — тем лучше будет для всех нас.

— Нет, — сказал Лори. — Я много думал над вашей ситуацией. Есть способ проложить путь здесь.

Демринг не выказал удивления. Он также, должно быть, думал над такими возможностями. Тем не менее, Лори дал их краткое описание:

— Начиная прямо перед кластером, мы можем установить ряд искусственных маяков. Я полагаю, пятидесяти тысяч по орбитам определенных звезд хватит. Если у каждого будет легко идентифицируемый сигнал, космический корабль сможет ориентироваться по ним и прокладывать курс. Я могу предложить несколько способов, чтобы сделать такие маяки. Нам нужно сделать так, чтобы они излучали что-то, чего не смогли бы перекрыть естественные шумы. Беспилотные гиперприводы можно будет обнаружить в радиусе одного светового года. Когерентные радиопередатчики на определенных волнах можно обнаружить на том же расстоянии или даже большем. Поскольку в этой области звезды находятся на расстоянии световых недель или месяцев, не потребуется слишком долгого времени, чтобы установить электромагнитную сеть. Несомненно, квалифицированный инженер легко справится с этой проблемой и найдет еще лучшее решение, чем это.

— Знаю, — сказал Демринг. — Мы на «Макте» обсудили положение и пришли к такому же выводу. Основным препятствием является та работа, которую необходимо будет проделать, сначала по созданию этих маяков, а потом, что более важно, по их установке. На осуществление этой задачи потребуется столько труда, столько кораблей и столько времени, если ее выполнять за реальное время.

— Да.

— Хотелось бы думать, — сказал Демринг, — что клан Хоброк не стал бы заботиться о том, кто возьмет на себя все расходы. Но я говорил об этом с людьми на Сиреви. Я обратил внимание на то, о чем Грейдал должна и не должна говорить с вами. Ваша цивилизация слишком меркантильная.

— Это не совсем так, — сказал Лори, — Я попытаюсь объяснить…

— Не беспокойтесь. Нам еще все оставшуюся жизнь придется узнавать ваше Сообщество. А теперь не отключиться ли нам и не положить конец всем этим изысканиям?

Лори содрогнулся от его презрения, но покачал головой.

— Нет, лучше мы продолжим. Мы сможем сделать тут необычайные находки. То, что привлечет внимание ученых. И, когда вокруг будет сновать множество кораблей…

Улыбка Демринга была невеселой.

— Избавьте меня от этого, рейнджер. Эти места не станут посещать много ученых. И они не станут прокладывать маяки по этому кластеру. Да и зачем это им? Шанс, что один из их кораблей наткнется случайно на Киркасант, минимальный. Они будут охотиться за необычными звездами и планетами, за данными об электромагнитных полях и плазме и так далее и тому подобное, что они с готовностью будут изучать. Даже у антропологов не будет такой уж сильной потребности в поисках нашего мира. У них полно других дел, точно таких же интересных, но более легкодоступных.

— Но у меня есть собственные обязательства, — сказал Лори. — Полет сюда был долгим. Осуществив его, я должен окупить некоторые расходы, которые понесла моя организация, тем, что соберу некоторые сведения прежде, чем вернусь домой.

— Не важно, чего это будет стоить моим людям? — медленно сказал Дерминг. — То, что они неделями или даже больше будут видеть над головой родное небо и не смогут попасть домой?

Лори потерял терпение.

— Улетайте, если хотите, капитан, — буркнул он, — У меня нет полномочий препятствовать вам. Но я буду продолжать полет. Именно в самое сердце кластера.

Демринг ответил с холодным гневом:

— Вы надеетесь найти что-нибудь, что сделает вас лично богатым или знаменитым? — Он тут же взял себя в руки: — Здесь не место для импульсивных поступков. Ваш корабль несомненно превосходит мой. И кроме всего прочего, я не уверен, что навигационное оборудование «Макта» в состоянии обнаружить ту удаленную базу, где мы должны вновь зарядить его топливом. Если вы продолжаете свой полет, я только из благоразумия должен следовать за вами до тех пор, пока риск не станет уж слишком велик. Но я настоятельно желаю вернуться еще к нашему разговору.

— В любое время, капитан, — сказал Лори и отключил связь.

Некоторое время он просидел, кипя от злости. Культурные барьеры не могут быть такими непреодолимыми. А может, могут? Конечно, киркасантяне не были такими уж глупыми, такими уж упрямыми, чтобы не понять, что он пытается для них сделать. Или нет? А может быть, тут его вина? Он сконцентрировал все свои усилия, чтобы как можно больше узнать о них, вместо того, чтобы дать им знания о себе. Но, по крайней мере, Грейдал узнала его к настоящему времени.

Корабль почувствовал извне идущий вызов и включил снова экран Лори. Это была она. Радость наполнила его, пока он не увидел выражение ее лица.

Она сказала без приветствия, в ее золотом взгляде был холод:

— Нам, офицерам, только что показали запись твоего разговора с отцом. Каковы твои… (корабль выпал из поля досягаемости, отчего изображение заколыхалось, наполнив голос безобразным металлическим тоном, но он подумал, что понял)… намерения? — Экран погас.

— Возобнови связь, — сказал Лори Джаккарви.

— Это не так просто сделать в таких гравитационных полях, — сказал корабль.

Лори вскочил на ноги, стукнул кулаком о ладонь и заорал:

— Вы что, сговорились досаждать мне? Верни ее назад и помоги мне, иначе я сдам тебя в металлолом!

Изображение возникло снова, хотя и с помехами, как будто экран застилала вода, и голос прорывался жужжанием и воем, как будто он звал Грейдал через световые годы всепоглощающего звездного тумана. Она сказала — не было ли в ее тоне чуть больше доброты?

— Мы озадачены. Мне поручили выяснить получше, поскольку я лучше всех… знакома… с тобой. Если наши два корабля не могут сами найти Киркасант, тогда зачем мы продолжаем полет?

После всех часов, которые они провели вместе разговаривая, обедая, выпивая, слушая музыку, смеясь, Лори так хорошо ее понимал, что за показным холодным выражением лица он увидал страдание. Для ее народа — да и для нее тоже — это путешествие среди туманов было гораздо более жестоким, чем для него, если бы он тоже происходил из этих мест. Он принадлежал к цивилизации путешественников, для него ни одна планета не была бы страной потерянных грез. Но в них навсегда останется горный кряж, алый от закатного солнца, болото на восходе, ледяное облако, плывущее над подтачиваемыми ветром пустынными утесами, старинный замок, хлопанье крыльев в небесах… и всегда, всегда родные светлые ночи, каких не бывает ни в одном другом известном человеку месте во Вселенной.

Они были народом-воином. Они не позволят, чтобы их жалели, они придумают что-нибудь значительное для себя в этой своей ссылке. Но он не помогал им забыть о том, что они с корнем вырваны из своей родной земли.

Поэтому он почти что раскрыл ей свои настоящие причины. У него было мало времени, но он вместо этого еще более подробно объяснил ей, что он сказал капитану Демрингу. Для того, чтобы оснастить его корабль для работы, были потрачены значительные денежные средства. То же самое и на его обучение. И время, которое он затратил на полет сюда, также эквивалентно большой сумме денег. А до сегодняшнего дня ему нечего представить взамен этих затрат, кроме подтверждения очевидной и невероятной догадки о природе окружения Киркасанта.

Ему представлена большая свобода действий — пока он на службе. Но его могут отправить в отставку. Так оно и будет, если его деятельность, взятая в целом, не окажется приносящей выгоду. А в этом случае выгода может состоять из детальной информации об уникальном окружении. Можно это разделить пропорционально на такие понятия, как: научные знания, с их возможностями для прогресса в технологиях, опыт космических перелетов, паблик релейшнз…

Грейдал смотрела на него с чем-то вроде ужаса.

— Не может быть, что ты хочешь сказать… что мы летим дальше… только лишь для того, чтобы осуществить твои личные амбиции, — прошептана она. Помеха искривила изображение.

— Нет! — запротестовал Лори, — Посмотри, послушай, я хочу помочь вам. Ведь и вам необходимо оправдать себя экономически. Причина, по которой я отправляюсь дальше, в вас, прежде всего. Если предстоит трудиться на Сообщество, это поможет вам начать, и придется доказать, что вы можете быть полезны Сообществу. А здесь мы начнем это доказывать тем, что отправимся дальше. В конце концов мы привезем им целую книгу знаний, которых у них не было раньше.

Взгляд ее несколько успокоился, но остался отчужденным.

— Ты полагаешь, что это верно?

— Во всяком случае, так обстоят дела, — сказал он, — Иногда я думаю, удастся ли мне объяснить своему народу, что вы в здравом уме.

— Во всяком случае нам ясно, что они не думают ни о чем, кроме собственной выгоды, — сказала она неубедительно.

— Если так, мне не удалось ничего вам объяснить, — Лори плюхнулся в свое кресло. За эти дни ему пришлось пройти огонь, воду и медные трубы. Он силком заставил себя подняться и сказать: — У нас с вами разные идеалы. Или нет, это не совсем верно. У нас идеалы одинаковые. Вы верите, что индивиду полагается быть свободным и помогать своим товарищам. Мы тоже. Но вы это считаете основным и отдаете этому предпочтение. Вы облекаете мужчину или женщину обязанностями по отношению к клану и стране с рожденья. Но вы защищаете его индивидуальность тем, что выражаете свое недовольство рабским подчинением и теми, кто не должным образом ведет свою частную жизнь. Мы же даем человеку свободу в широких рамках, ограниченных только здравым смыслом. И тогда мы защищаем социальный аспект тем, что не одобряем жадность, эгоизм, бессердечность.

— Я знаю, — сказала она. — У вас есть…

— Но, возможно, ты не думала о том, что именно так мы и должны поступать, — защищался он. — Цивилизация стала слишком большой, чтобы что-то, кроме свободы волеизъявления, срабатывало там. Сообщество — это не правительство. Как же можно управлять десятью миллионами планет? Это Частное, добровольное, взаимовыгодное общество, открытое для любого, который отвечает самым скромным его требованиям. Оно оказывает определенные услуги его членам, такие как, например, моя рискованная работа в космосе. Эти службы широко распространены и достаточно эффективны, что местные правительства планет также с удовольствием пользуются ими. Но я говорю ни в коей мере ни от имени своей цивилизации. Да и никто не взял бы на себя такой ответственности. Мы с тобой подружились. Но как можно установить дружеские отношения с биллионами индивидуумов на каждой из десяти миллионов планет?

— Ты мне говорил об этом раньше, — сказала она.

«И это не произвело на тебя никакого впечатления, — подумал он, — полагаю, что это слишком новая для тебя идея». Он не обратил внимания на ее замечание и продолжат!

— Точно так же у нас не может быть единой межпланетной экономики. Планирование натыкается на такие мелкие препятствия и требует таких подробностей, даже если делается попытка только на одном континенте. История говорит о множестве таких прецедентов. Поэтому мы полагаемся на рынок, который действует как автоматическое самонаведение. Также эффективно, как и безлично, а иногда и безжалостно, но мы не считаем его универсальным. Мы только живем в этой системе.

Он протянул руки, как будто хотел коснуться ее через расстояние и помехи.

— Ты можешь понять? Я не в состоянии помочь вашим трудностям. Никто не может. Ни один квадрильон человек, никакой фонд, никакое правительство, никакой консорциум не смогут оплатить расходы на поиски вашей родной планеты. И не потому, что у нас нет милосердия. А потому, что у нас нет достаточных ресурсов для предприятия такого размаха. Ресурсы распределяются среди слишком большого количества людей, каждый из которых имеет свои обязанности, которые он выполняет в первую очередь.

— Конечно, если каждый сделает свой небольшой вклад, вы сможете купить себе флот. Но механизм сбора налогов не существует и не может существовать. А что касается добровольных пожертвований — как мы донесем ваше послание всей цивилизации, такой огромной, такой разрозненной, такой занятой своими собственными проблемами, которые включают в себя необходимость более неотложную, чем ваша.

— Грейдал, мы там, откуда я родом, не скупые. Мы просто беспомощны.

Она изучающе смотрела на него. Ему хотелось, но он не мог разглядеть сквозь рябь помех, какие эмоции выражало ее лицо. Наконец она заговорила, хотя и неласково, как будто ее голос доносился из шлема, снова от имени своего клана, а он не мог ничего расслышать через звуковые помехи, кроме:

—…продолжай, если мы должны. Во всяком случае некоторое время. Хорошей службы, рейнджер.

Экран погас. На этот раз он не сМог заставить корабль восстановить связь для него.

В сердце огромного кластера, где туманность была такой плотной, что представляла собой почти бесформенное сплошное сияние, отливающее жемчугом и пронизываемое радугами, сами звезды так близко находятся друг к другу, что можно увидеть сразу целые тысячи. Космические корабли пробирались вперед как морские фрегаты по неизведанным морям древней Земли. Потому что тут был не только туман: здесь были мели, рифы и морские приливы. Энергии разродились плазмой. Медленное течение пыли, свободных планет, сгоревших солнц были опасны за плотными облаками. Дважды «Макт» чуть было не попал в катастрофу, если бы Джаккарви не почувствовала опасность своими более точными приборами и не предупредила, чтобы он свернул с курса.

После того как дальнейшие настойчивые просьбы Демринга не возымели действия, на борту появилась Грейдал лично, попросить Лори, чтобы он повернул домой. То, что она настолько поступилась своей гордостью, говорило о том, как измучен был ее народ да и она сама.

— Зачем мы так рискуем? — спросила она неуверенно.

— Мы доказываем, что это сокровищница, полная совершенно уникальных явлений, — отвечал он. Он также изможден, частично из-за долгого полета и постоянного напряжения, в котором он теперь находился, а частично из-за отчуждения между ней и им. Но попытался вложить энтузиазм в свои слова: — Как только о нас сообщат, определенно снарядят экспедицию. Могу поспорить, что тут будут заложены основы нескольких совершенно новых наук.

— Я понимаю. Здесь в изобилии всего, что относится к астрономии, находится рядом и взаимодействует ко всему прочему, — Плечи ее опустились. Но в наши задачи не входили научные исследования. Мы уже можем возвращаться назад, и мы уже давно бы повернули назад и привезли бы с собой достаточно информации. Почему же мы этого не делаем?

— Я еще хочу исследовать различные планеты, высадившись на них, планеты различных систем, — сказал он ей. — И тогда то уж мы можем остановиться.

— Что для тебя все это значит?

— Ну, спектры некоторых местных звезд странные. Я хочу знать, соответствует ли им количество элементов в твердых телах.

Она уставилась на него.

— Я не понимаю тебя, — сказала она. — Я думала, что понимаю, но я ошибалась. У тебя нет сострадания. Ты руководишь нами, и завел нас так далеко, что мы не можем спастись без твоего корабля. Тебе все равно, как мы устали и измучены. Ты не можешь или не хочешь понять, почему мы так стремимся остаться в живых.

— Я тоже, — он попытался улыбнуться. — Я обожаю этот процесс — жизнь, я имею в виду.

Она покачала темной головой.

— Я сказала, что ты не понимаешь. Мы не боимся за собственные жизни. Но большинство из нас еще не имеет детей. Мы боимся смерти всего нашего рода. Нам необходимо найти себе дом, забыть Киркасант и создать семьи. Однако ты держишь нас в этих бесплодных поисках — почему? Для своей собственной победы?

В этом случае ему придется объяснить. Но напряжение и усталость в нем сделали свое дело:

— Вы приняли мое командование. Это делает меня ответственным за вас, а я не могу нести ответственности, если мне некем руководить. Вы можете потерпеть еще пару недель. Это займет не больше времени.

И ей следовало бы ответить, что она знает, что его побуждения добрые и что ей хотелось просто выслушать его доводы. Но будучи потомком охотников и солдат, она щелкнула каблуками и повернулась кругом:

— Есть, рейнджер. Я передам ваши слова моему капитану.

Она ушла и больше не появлялась на борту Джаккарви.

…Позднее, после бессонной ночи Лори сказал:

— Соедини меня с навигатором «Макта».

— Я бы этого не советовала, — сказал корабль женским голосом.

— Почему?

— Я предполагаю, ты хочешь исправить ситуацию. А ты знаешь, как отреагирует ее отец или ее молодые товарищи, которые могут питать к ней какие-то чувства, да и сама она на это? Они — чужестранцы и находятся в стрессовом состоянии.

— Они — люди!

Пульсировали двигатели. Вентиляторы шептались.

— Ну? — сказал Лори.

— В моей конструкции не предусмотрены эмоции, за исключением тех, что находятся на элементарном уровне, — сказала Джаккарви, — Но пожалуйста, вспомни о разнообразиях людской расы. На Рейте, например, обычно миролюбивые люди могут впадать в совершенно неконтролируемую ярость. Это происходит так часто, что насилие в этом состоянии не считается преступлением, за которое нужно отвечать перед законом. На Таллото люди спокойны и веселы в невзгодах, но до определенного момента: после чего они перестают бороться, им видится их Бог и они ждут смерти. И подумай о других культурах. А ведь они находятся в границах Сообщества. Акиркасантяне как могут повести себя?

— Г-м-м-м…

— Я предлагаю, чтобы ты как можно меньше навязывал им свое присутствие. Это уменьшит вероятность спровоцировать их непредвиденные выходки. Когда наша задача будет выполнена, мы сразу же повернем домой, стресс уменьшится и ты смело сможешь вести себя с ними, как захочешь.

— Ну… ты, может быть, и права, — Лори бессмысленно посмотрел на кабину управления. — Я не знаю. Просто не знаю.

Долгое время он был слишком занят, чтобы переживать об этом. Джаккарви летела в указанном им направлении, ища планетарные системы, которые принадлежали к различным типам звезд. В каждой из них она приземлялась на безвоздушную планету, снимала результаты анализов, брала образцы материалов и передавала свои любопытные наблюдения в большой мир издалека.

Она не обнаружила жизни. Нигде. Она этого и ожидала. Фактически она подтверждала свое предположение относительно внутренней части кластера.

Здесь гравитация концентрировала пыль и газы до тех пор, пока скорость возникновения звезд не становилась просто неправдоподобной. Каждый раз, как кластер проходил через облака вокруг галактического центра и собирал новую порцию материи, тут же происходило внезапное образование суперновой, несколько процентов за миллион лет или больше. Он не мог наблюдать, неистовство там бушевало, он едва ли осмелился прикинуть этот процесс в цифрах. Вероятно, радиация сделала жизнь невозможной на протяжении пятидесяти световых лет вокруг (следовательно, Киркасант должен находиться несколько дальше, что подтверждается теми фактами, о которых ему говорили, что межзвездная среда гораздо плотнее в этой области ядра, чем по соседству с исчезнувшим миром).

Ядра пеклись как блины внутри звезд, не за два-три-четыре звездных поколения, что требовалось нормальным галактикам — здесь же типичный атом мог прекрасно подвергаться дюжине различных последовательных взрывов суперновых. Трансформация строилась на трансформации. Водород и гелий оставались самыми обычными элементами, но только из-за того, что они переполняли изначально химическое соотношение элементов. И наоборот, более легкие вещества в основном встречались редко. Планеты не были похожи ни на что известное ранее. Гиганты были покрыты толстой коркой замерзшей воды, а более мелкие — обширные кремниевые корки. Углерод, кислород, азот, натрий, алюминий, кальций — все терялись среди железа, золота, ртути, вольфрама, висмута, урана и веществ трансуранового ряда… На некоторые маленькие сферические планеты Лори не осмелился высадиться. Они давали слишком сильную радиацию. Хорошо защищенный робот, возможно, и сможет когда-нибудь ступить на них, но живой организм — никогда.

Команда «Макта» не предлагала ему своей помощи. Обиженный, он безрассудно не просил их об этом. Джаккарви осуществляла основную связь с их капитаном и навигатором. Он усиленно трудился до тех пор, пока не валился с ног, потом просыпался, подзаправлялся едой и опять приступал к работе. Летя между звезд, он делал подробные анализы своих образцов. Было достаточно мудрено отгонять свои мысли от Грейдал. Такие минералы, как эти, не могли больше образоваться нигде, как только в заколдованной местности.

Наконец корабли вышли на орбиту какой-то планеты, у которой была атмосфера.

— Ты действительно хочешь выйти тут? — спросил компьютер, — Я бы этого не советовала.

— Ты никогда не советуешь мне делать то, чего я хочу, — огрызнулся Лори, — Я понимаю, что воздух добавляет еще один фактор риска, который необходимо принимать в расчет. Но я хочу получить представление о распределении элементов на поверхности объектов подобных этому, — Он потер воспаленные глаза, — Это будет последняя планета. Потом мы отправимся домой.

— Как пожелаешь, — неужели действительно искусственный голос издал вздох? — Но после такого длительного пребывания в космическом пространстве тебе придется подготовить все для аэродинамического приземления.

— Нет. Я как обычно возьму сани. А ты будешь следить.

— Ты становишься невыносимым. Разве это шарик, где нет атмосферы и где я могу оставаться на орбите прямо над вершинами гор и высматривать все, что с тобой может произойти? Ну, а если я не ошибаюсь, здесь настолько насыщенная ионосфера, что радио с саней не может достичь меня.

— Ничего необычного не произойдет, — сказал Лори. — А если и случится что-нибудь, ты не освобождаешься от необходимости препроводить благополучно киркасантян отсюда.

— Я…

— То, что ты слышала — приказ. — Лори продолжал обсуждать некоторые основные меры предосторожности. Хотя он чувствовал, что в этом не было никакой необходимости. Цель его выглядела мирной — сухой, стерильной каменной глыбой, вращающейся вокруг звезды.

Однако, когда он отделился от основного люка и выстрелил своими гравитационными санями, чтобы набрать скорость, у него перехватило дыхание от этого вида.

Вокруг него простирался сверкающий туман. Звезды и планеты купались в нем, он освещал впадины и выступы, сияли ореолы многоцветной флюоресценции. Когда он посмотрел на одно такое место, сине-стального цвета, интенсивное его сияние было таким, что глазам стало больно. Еще одна новая. Каждая стадия эволюции звезд была так широко представлена, что это было похоже на то, как будто само время сжалось — и сам космос стал астрофизической лабораторией!

(Во всяком случае — для приборов, которыми человек не будет управлять. Человеческая плоть не может выдержать многие месяцы в окружении космической радиации, которая падает в этом космическом пространстве, как дождь со снегом, синхротроны, бетатроны и кванты Черенкова, которые выкипали из частиц, выбрасывались в газы через сплетенные магнитные поля атомов и солнц. Лори постоянно сверялся со своим счетчиком радиации на левом запястье).

Солнечный диск был большим и пылающим апельсином. Несмотря на поддержание определенной температуры в санях, Лори чувствовал, как его обдавало этим жаром через защитный корпус и его собственный скафандр. Понижающий визор представил огромные протуберанцы, лижущие языками пламени небо, и корону, от красоты которой замирало сердце. Тип К не был бы таким завораживающим взор, но в пределах видимости не было нормальных звезд — особенно с таким распределением элементов и такой орбитой.

Однако планета, к которой он направлялся, была чуть дальше. Но трение, возникшее в туманности в течение гагалет вызывало ее спиральное закручивание вовнутрь. Температура на поверхности не была слишком большой, около 50 °C, потому что атмосферный слой был тонким, в основном из благородных газов. На всей планете не было достаточно воды, чтобы наполнить скромное озеро. Она разворачивалась перед ним как темная масса, слегка рельефная от красноватых пятен от гигантских пыльных бурь. Отраженный свет придавал воздуху радужные кольца.

Его сани врезались в эту атмосферу, и некоторое время он был занят тем, что среди грома и содроганий корпуса он помогал своему автопилоту снизить свой маленький корабль. В конце концов он завис над выпуклой равниной. Голые скалы высились на горизонте. Скалы были черными и коричневыми и слегка блестели. Солнце стояло высоко в ярко-алых небесах. Он взял пробу с помощью дистанционного управления и получил подтверждение, что почва была твердой, — на самом деле чрезвычайно твердой — и приземлился.

Когда он вышел из корабля, на него навалилась сила веса. Планета была меньше, чем самая маленькая, на которой жили люди, но была такой плотной, что гравитация достигала 1,22 стандартного «g». Неожиданно сильный порыв ветра набросился на него. Хотя слой воздуха и был тонок, воздушные массы передвигались быстро. Он слышал завывание ветра в своем шлеме. Издалека послышался грохот, и он почувствовал, как почва под ногами заколебалась. Сдвиг почвы? Землетрясение? Незамеченный вулкан? Он не знал, чего можно было ожидать здесь. Даже не подозревал того, на что мог обратить бы внимание опытный палеонтолог. В такие миры не ступала еще нога человека.

Излучение от почвы было более интенсивным, чем ему бы хотелось. Лучше сделать всю работу побыстрее. Он выгрузил приборы. Электродрель для образцов — он установил ее и оставил работать, пока сам устанавливал пироанализатор и скормил ему кусок скалы, который он подобрал в этой хаотической местности. Размолотый железными челюстями, нагретый докрасна, чтобы он превратился в пар, минерал представил свой основной состав для оптического и масс-спектрофотометров. Лори изучил представленные данные и с удовлетворением кивнул. Наличие атмосферы ничего не изменило в положении вещей. Это место было нагружено тяжелыми металлами и радиоактивными элементами. Ему нужны были еще изображения молекулярных и кристаллических структур для того, чтобы убедиться, что их так же легко извлечь, как и на других планетах, но у него не было причин сомневаться в этом.

«Хорошо, — подумал он, чувствуя голод и боль в ногах, — можно расслабиться немножко в кабине, слегка перекуситъ, а потом пойти проверить несколько других мест, просто, чтобы удостовериться, что они такие же многообещающие, а уж тогда…»

Небо взорвалось.

Он лежал на животе, закрывая руками щиток шлема от этого удара, когда его мозг осознал, что произошло. Рейнджеры проходили ядерное оружие, когда учились. Но когда спустя еще одну минуту взрывная волна не накрыла его и не было никаких других звуков, кроме звука поднявшегося ветра, он осмелился сесть и осмотреться.

Небо стало белым. Солнце больше не походило на апельсин, а превратилось в раскаленный медный фонарь. Он не мог смотреть на него, не щурясь. Его окружала яркое сияние, жара возрастала, когда он с трудом поднялся. «Новая», — пронеслось в его затуманенном сознании, — и он вызвал образ Грейдал на мгновенье, прежде чем он обратился в струйку газа.

Но он остался жив, в одиночестве на равнине, которая теперь сияла светом и миражами. Ветер визжал все громче и громче. Он почувствовал его толчки, как вращается вся масса планеты, и что во рту у него стало сухо, а мышцы напряглись как для прыжка. От сияния было больно глазам, но оно не было непереносимым через защитный щиток-хамелеон, и не казалось, что оно увеличивается сильнее. Инфракрасное излучение вызвало пот на его коже, но он от него не сварился заживо.

Наступило какое-то временное равновесие. Что-то чрезвычайно странное происходило на этой планете. Однако он был еще живым. Просто для проверки, без всякой надежды он включил свой радиопередатчик. Статическое электричество зажурчало в его наушниках.

Сердце его учащенно забилось. Он не мог сказать, был ли он испуган или же просто возбужден. Ведь он был еще совсем молодым человеком. Но к нему вернулось привычное хладнокровие. Он не перестал чувствовать. За его самоконтролем кипели страсти. Но все-таки он методично стал собирать оборудование и в процессе работы рассуждал.

— Это не взрыв новой. Звезды главного порядка не образуют новых. Но они и не изменяются за доли минуты… но ведь тут каждая звезда выходит за рамки нормы. Возможно, если бы я проверил спектрэтой, я бы увидел предпосылки к тому, что она на грани следующей фазы этого неравномерного процесса. А может быть, я бы и не понял, что все это означает. Кто же изучает астрофизику в подобных обстоятельствах?

Он полагал, что то, что произошло, могло быть сродни явлению Вульфа-Райэ. Звезды вокруг не развивались обычным порядком. Начнем с того, что у них довольно необычный состав. И когда на них попадает материя из космоса, она изменяет строение звезды, увеличивая ее массу. Это может вызывать нестабильность. Каждый спектр, который он получил в сердце этого кластера, показывает на огромные турбулентные потоки в поверхностных слоях. Точно так же и во всех протуберанцах, коронах, выпуклостях и местах, которые он видел. Хорошо, очевидно, турбуленция зашла гораздо дальше, чем фотосферы. Действительные ядра звезд и их ядерные пласты могли подвергнуться этому воздействую. Вероятно, что каждое местное солнце подвергается сильным процессам изменения.

Даже в менее плотных областях звезды должны вращаться вокруг очень необычных ведомых. Очевидно, что солнце Киркасанта оставалось в стабильном состоянии в течение пяти тысяч лет — или же нескольких миллионов, скорее всего, поскольку на планете образовалась высокоразвитая жизнь. Но кто может поклясться, что все так и останется? Разрушение! Это место просто необходимо найти, чтобы люди в случае необходимости смогли эвакуироваться. Нельзя допустить, чтобы маленькие дети поджарились, как на сковородке…

Лори сверился со своим счетчиком радиации. Стрелка поползла вверх по шкале. Высоко стоящее солнце испускало рентгеновские лучи в значительном количестве, а у планеты не было озонового слоя, чтобы заблокировать их. Он будет мертв, если не найдет укрытия, скажем, в своем корабле с его защитными экранами до того, как ионы достигнут планеты. Несмотря на свою плотность, у этого шарика не было магнитного поля, о котором стоило бы говорить, поэтому задержать их тоже было нечем.

Вероятно, ядро планеты состояло из вещества, похожего на осмий и уран. Такая фатальная смесь может быть скорее твердой, чем расплавленной. Я ничего об этом не знаю. Но знаю одно, мне нужно как можно скорее уносить отсюда ноги.

Ветер выл. Он начал засыпать его железистой пылью, принесенной откуда-то еще. Он видел, как частицы, гонимые ветром, образовывали темные вихри и слышал, как они со звоном ударялись о его шлем. Он упрямо продолжал складывать свои инструменты. Когда он наконец вошел в кабину саней и закрыл шлюз, его корабль трясся под напором ветра, а солнце стало красным и мутным, как в тумане.

Он включил двигатель и стартовал. Не было никакого смысла противостоять ветру. Он почти что радовался тому, что его несло к ночной стороне. Тем временем он наберет высоту, потом поднимется над бурей, достигнет скорости выхода на орбиту и…

Он так и не понял, что произошло. Сани предположительно могли выдерживать более сильные порывы ветра, чем те, которые могли возникнуть в этом мир. Но кто может сказать заранее, на что способен этот митр? Атмосфера, будучи тонкой, производила передвижение своих слоев на высоких скоростях. Вероятно, неожиданный рост радиации вызвал подобный пароксизм в образовании циклона. Возможно, пыль, которая была проводником, преобразовала энергию в такую огромную воронку, скорость которой просто трудно представить. Лори не занимала теория метеорологии.

Его занимало то, чтобы остаться в живых, когда на него навалилась неожиданная слепота с таким ревом, что чуть было не снесла ему череп, и его завертело, как сухой лист, и отбросило на горы.

Это произошло так быстро, что действовать можно было только автоматически. Его автопилот и он должны были каким-то образом контролировать ситуацию. От столкновения сани развалились, дно распоролось и груз вывалился наружу, однако кабина пилота не была повреждена. Ремни безопасности предохранили человека от серьезных повреждений. Он на мгновенье потерял сознание, но когда пришел в себя, кроме боли во всем теле и крови во рту, никаких тяжелых травм не было.

Ветер гудел. Пыль неслась, шипя и впиваясь в тело. Солнце было туманным красным диском, хотя время от времени луч чистого огня пробивался сквозь бурю и блестел на склонах гор металлическим блеском.

Лори выбрался из своей сбруи и нетвердой походкой вышел наружу. Едва различимый склон, на котором он стоял, резко обрывался под ногами. Ему нужно найти укрытие. Бета-частицы могут достичь планеты в любой момент, протоны — через несколько часов, а они несли ему смерть.

Он в отчаянье увидел, что оборудования, которое он загрузил на корабль, не было. Он не осмелился отправиться на поиски. Вместо этого он неуверенными шагами отправился во мрак.

Он не нашел ни одной пещеры — на этой безводной планете их просто не было, — но путем наблюдений и вычислений (странно, насколько спокоен становишься, когда жизнь зависит от собственной сообразительности) он понял, в каком направлении у него были лучшие шансы и был вознагражден. Один временной слой накрыл собой, нагромождаясь на другой, пласт скал. Меж ними образовался проход, куда он мог заползти.

И тогда ему больше ничего не оставалось, как лежать в этом низком месте и ждать.

Свет проникал из-за наклонного пласта вместе с шумом бури. Таким образом он мог судить, как обстояли дела снаружи. Периодически он подползал к входу в свой дольмен и измерял уровень радиации. Она давно достигла уже такого уровня, что проведенный там час, несмотря на его космический скафандр и квалифицированное лечение, приведет к гибели.

Он должен ждать.

Джаккарви знала приблизительную область, куда он намеревался приземлиться. Как только возможно, она полетит на поиски. Пролетая как можно ниже с помощью своих детекторных устройств, она сможет отыскать покореженные сани. Больше этого без приказа она сделать не сможет. Но он сможет вылезти и связаться с ней. Не важно, будут ли они видеть друг друга в этой гористой местности, он сможет выслать радиосигнал, чтобы она его приняла. Она зависнет над ним и схватит его силовым лучом и переправит на борт.

Но… все зависит от того, когда эта буря успокоится. Джаккарви может преодолеть любой ветер. Но пыль ослепит и ее, и его. И оглушит и сделает их немыми, она была проводником, радиоволны не могут пробиться сквозь нее. Лори к собственному удовлетворению доказал это, проэкспериментировавсо своим минирадаром, встроенным в скафандр.

Итак все, казалось, зависело от того, что будет сначала — конец разбушевавшейся стихии или же конец питающим элементам костюма Лори. На нем работал его воздухообновитель. Осталось заряда почти на тридцать часов, пока он не задохнется отходами своего дыхания. Если бы он только захватил с собой запасной аккумулятор или парочку, а лучше бы устройство для ручной перезарядки! Они, возможно, откатились не больше чем на десять метров. Но он решил не искать их. Сейчас он не может вернуться. Радиация была слишком высока.

Он вздохнул, отпил немножко из подающего воду патрубка, съел что-то из питающего устройства, подумал о стаканчике пива и удобной постели и улегся спать.

Когда он проснулся, ветер стих на полсилы, но пыльная буря была такой сильной, что скрывала великолепную звездно-туманную ночь, которая уже наступила. Ночь ко всему прочему экранировала немного излучение, хотя недостаточно хорошо для него. Он некоторое время прикидывал, почему тело планеты не помогает бороться с радиацией лучше. Наконец он решил, что ионы, пронизывающие верхний слой атмосферы вместе с временными частицами, высвобождают вторичные частицы и каскады, которые оседают повсюду.

На дневной стороне бомбардировка этими частицами должна быть действительно ужасающей!

Прошло двадцать часов. Он открыл свой блок системы жизнеобеспечения, который он вытащил из заплечного контейнера, вытащил санитарный блок и подсоединил его. Люди не умирают так же романтически, как актеры на сцене. Их тела слишком упрямы.

Ничуть не меньше, чем их дух. Ему бы следовало привести свои мысли в порядок, но его постоянно мучили воспоминания о его родителях, о Грейдал, о смешной маленькой таверне, которую он однажды разыскал, о неприятностях, которые лучше было бы забыть, о деньгах, которые у него взяли в долг, и снова о Грейдал… Он опять поел и попил, а ветер наполнил воздух снаружи пылью и поймал время в кулак.

Осталось десять часов. Не больше?

Как, уже пять?

Какой глупый конец. Где-то на границе восприятия трепетал страх. Он овладел им. Ветер жалобно завывал. Как долго может продолжаться эта пыльная буря? Откуда она возникла? Дневной свет снова за его убежищем окрасил все кровью и медью. Опасные частицы и рентгеновские лучи были такими плотными, что некоторые задевали и его. Он подвигал затекшими мускулами, почувствовал запах немытого тела и пожалел о том, чего он хотел, но не успел сделать.

Появилась какая-то тень на скале, образующей угол. До его ушей донесся шорох и звук, как будто кто-то поскользнулся. Фигура, широкая и неуклюжая, как и его собственная, ползла вокруг наклонного туннеля. Оцепеневший и растерянный, он включил передатчик. Внутри воздух был удивительно тих и без помех, и он услышал ее голос сквозь тишину:

—…ты… ты жив! О, Крылья Валфара, сохраните нас, ты жив!

Он обнял ее, и когда она всхлипнула, заплакал тоже.

— Тебе не следовало этого делать, — неуверенно сказал он, — Я не думал, чтобы именно ты стала рисковать своей жизнью…

— Мы не осмелились ждать, — сказала она, когда они несколько успокоились. — Мы видели из космоса, что буря была огромной. В этой области она могла бы продолжаться несколько дней. А мы не знали, как долго ты сможешь оставаться живым. Мы только понимали, что ты попал в беду, иначе ты давно бы уже вернулся. Мы приземлились. Мне чуть ли не дракой пришлось доказывать отцу, что пойду я, но я победила. Для меня это не такая уж большая опасность. Правда, нет, поверь мне. Она меня защищала, пока мы не нашли твои сани. Тогда мне пришлось идти пешком с искателем металла, чтобы найти тебя. Поскольку было ясно, что ты куда-то спрятался, следовательно, тебя можно было обнаружить только на более близком расстоянии, чем она могла подойти. Но опасность не слишком большая, Давен. Я могу выдерживать гораздо более сильную радиацию, чем ты. И сейчас она не выходит за рамки приемлемого, и мне не нужны никакие лекарства. Теперь я выстрелю из этой ракетницы, она увидит и подойдет так близко, что мы сможем сделать бросок… ведь с тобой все в порядке, правда? Клянешься?

— О да, — сказал он медленно. — Все отлично. Я чувствую себя так, что лучше и быть не может. — Абсурдно, что ему пришлось так отвечать, как бы ни глупы были вопросы, но все заслонял тот факт, что она пришла ему на помощь и была здесь, и оба они живы, — Мы? Кто же твой товарищ?

Она засмеялась и со звоном стукнулась шлемом о его щиток.

— Джаккарви, конечно. Кто же еще? Неужели ты думал, что твои женщины бросят тебя одного?

Корабли начали свой путь домой. Они двигались без спешки. Лучше проявить осторожность до тех пор, пока они не появятся из туманности и не осмотрятся, где они находятся и не направятся в направлении Головы Дракона.

— Я и мой народ рады вашему спасению, — сказало изображение Демринга на экране. Он говорил из вежливости и не мог справиться с собой, чтобы не добавить: — Мы также одобряем ваше решение отказаться от дальнейших исследований этой планеты.

— За первое спасибо, — ответил Лори. — А что касается второго… — Он пожал плечами. — В этом нет необходимости. Мне просто было любопытно понять кое-что об атмосферных явлениях, но мой компьютер только что провел тщательный анализ всех данных, которые у меня к настоящему моменту имеются, что доказывает, что в этом больше нет никакой необходимости для осуществления моих дальнейших целей.

— Могу ли я поинтересоваться, в чем состоят эти ваши дальнейшие цели?

— Я бы хотел обсудить это с вашим навигатором сначала. Лично.

Взгляд зеленых глаз испытующе посмотрел на Лори, прежде чем Демринг ответил, не улыбнувшись:

— У вас есть право приказывать. И по нашим законам, если она участвовала в спасении вашей жизни, возникают специальные отношения. Но я снова против ваших дальнейших встреч.

Лори не обратил внимания на это последнее предложение. Его сердце забилось так радостно. Он отключился как можно скорее и приказал принести самый лучший обед, который только мог приготовить ему корабль.

— Ты уверен, что хочешь сделать свое объявление через нее? — спросил его голос, — И именно таким образом?

— Да. Полагаю, я это заслужил. Ну а теперь я удаляюсь, чтобы подготовиться к такому торжественному случаю.

Когда Грейдал появилась на борту, он взял ее обе руки и они в долгом молчании смотрели друг на друга. Она вплела драгоценные камни в свои волосы, превратив их в звездный туман. Ее платье не было форменным, темноголубое, оно контрастировало с ее медной кожей, янтарными глазами и подчеркивало гибкость ее фигуры. И не уловил ли он легкого запаха духов с ароматом леса.

— Добро пожаловать! — наконец смог произнести он.

— Я так счастлива, — ответила она.

Они пошли в салон и сели вместе на диван. Коктейли для них были уже готовы. Они сдвинули бокалы.

— Счастливого пути, — сказал он старинный тост, — и счастливой посадки!

— Для меня, да, — Улыбка ее исчезла, — И я надеюсь, что и для остальных тоже. Насколько я могу надеяться…

— Ты думаешь, что они смогут прижиться в нашем мире?

— Да, несомненно, — Огромные ресницы затрепетали, — Но они никогда не будут такими удачливыми, как… как думаю, я могу быть.

— У тебя есть виды на будущее? — Кровь прихлынула к его вискам.

— Я еще не уверена, — ответила она застенчиво.

Он хотел было удовлетворить свое удивление, но неожиданно не смог позволить ей волноваться ни в малейшей степени. Он прокашлялся и сказал:

— У меня есть новости.

Она наклонила голову и ждала, расслабившись, но слегка тревожась, что ему очень нравилось. Вот только почему у нее на лице играет эта глупая улыбка? Собрав все свое достоинство, он начал с пространного введения.

— Вы удивлялись, почему я настаивал на исследовании кластерного центра в таких подробностях. Возможно, мне следовало бы объясниться с самого начала. Но я опасался вселить неоправданные надежды. У меня не было гарантии, что все обернется так, как я предполагал. Неудача, я думал, будет для вас слишком ужасной, если вы будете знать, что означал бы для вас успех. Но я работал от вашего имени и ничего больше.

Видишь ли, моя цивилизация основана на индивидуализме, и в ней в основу заложено право собственности. В частности, если нет местных жителей, первооткрыватели могут заявить о своих правах в достаточно широких границах.

Ну, мы… вы… наша экспедиция в отношении этих планет сделала настоящее открытие. Мы были там, мы определили, на что они похожи, мы нанесли их местоположение на карту, насколько это возможно без маяков…

Он увидел, что она борется с приливающей к ее щекам краской.

— Но ведь это не настоящее их месторасположение, — сказала она, — Я даже и представить не могу, как мы сможем привести кого-нибудь назад именно в эти самые звезды.

— Я тоже не могу, — сказал он. — Но главное не в этом. Потому что, ну, мы собрали равнозначные образцы. Мы теперь можем быть уверены, что практически любая звезда в сердце кластера имеет планеты, которые сделаны из тяжелых элементов. Поэтому нет необходимости для их изучения отправляться в какую-то определенную систему. Кроме того, мы изучили возможные опасности и так далее и тому подобное, получили информацию, которая будет важна для других людей. И более того, — он хихикнул, — я полагаю, мы можем заявить о том, что вся Облачная Вселенная — наша собственность. Однако любой суд присудит тебе… нам… то, что полагается. Не определенные планеты, поскольку их невозможно обнаружить с точностью, а просто долю от всего. Ваша команда будет получать роялти от самых богатейших рудников в Галактике. От миллионов рудников.

Она отвечала скорее задумчиво, чем с энтузиазмом:

— Правда? Мы и в самом деле удивлялись на «Макте», уж не хочешь ли ты найти металлы в большом количестве. Но мы решили, что этого не может быть. Потому что зачем кому-то лететь сюда за ними? Разве нет их где-нибудь поближе к родной планете?

Слегка ошеломленный, он сказал:

— Нет. Особенно, когда большинство миров на этой границе относительно бедны металлами. Да, у них есть несколько месторождений. И колонисты могут получать некоторые из океанов, как на Сиреви. Но подобные процессы имеют естественный конец. Со временем с ростом населения их добыча должна будет достичь соответствующего масштаба… и эти процессы будут высвобождать так много тепла, что это повлечет изменение температуры на планете.

— Звучит неправдоподобно.

— Нет. Это можно доказать простыми вычислениями. Судя по историческим записям, на самой Земле возникали точно такие же проблемы, и не так долго после начата промышленной эры. Однако люди непременно захотят разрабатывать эти кластерные миры, хотя они и так далеки. Конечно, потребуется перевозка на большие расстояния и весь процесс должен быть полностью автоматизирован. Но тяжелые элементы редки везде, кроме этих мест, и поэтому будет просто необходимо мириться с дополнительными расходами, — Он улыбнулся, — Боюсь, что тебе не избежать своей судьбы. Ты будешь… не то чтобы богатой. Назвать тебя «богатой» — это все равно, что называть суперновую «светящейся». В твоей власти будет больше полезных ископаемых, чем может произвести целая цивилизация.

Ее взгляд, обращенный к нему, оставался серьезным.

— Ты сделал это для нас? Тебе не следовало бы. Для чего нам эти богатства, если мы могли потерять тебя?

Он вспомнил, что не мог ожидать, что она будет восхищаться им за это. В ее культуре не то чтобы деньги не приветствовались, но они также не были и важной целью. Поэтому то, что она сказала так просто, означало не меньше того, что сказала бы об этом девушка из Сообщества. Тем не менее он зарделся от радости. Она почувствовала это, накрыла его руку своей и невнятно сказала:

— Но ты действовал из благородных целей.

Он больше не мог сдержаться. Он громко рассмеялся.

— Из благородных целей? — заорал он. — Я бы счел это очень разумным. Разумным для друзей. Разве ты не понимаешь? Я тебе верну Киркасант!

Она вздохнула.

Он вскочил на ноги и стал расхаживать туда-сюда перед ней.

— Вам нужно будет подождать несколько лет, пока ваши доходы астрономически возрастут, купить большой флот космических кораблей, потому что вы хотите обыскать кластер. Но в этом не будет большой необходимости. Когда разнесутся слухи, добытчики просто ринутся туда. Они установят маяки, ведь это им будет нужно. Модуляторы будут работать в течение года. А поскольку можно будет проложить путь и определять местонахождение, вы обязательно отыщите свой дом — через несколько недель!

Она бросилась в его объятия, смеясь и плача. Он подозревал о такой глубине ее эмоций под холодной тренированной сдержанностью. Но никогда еще он не испытывал такого тепла.

Через долгое-долгое время после всего этого шлюзы соединились и она пожелала ему спокойной ночи.

— До завтра, — сказала она.

— Надеюсь, не в последний раз.

— И я надеюсь, обещаю, что таких дней у нас будет много.

Он смотрел ей вслед, пока шлюзы не закрылись снова и корабли не разошлись. Слегка пьяный, но не от алкоголя, он вернулся в салон, чтобы пропустить свой «ночной колпак».

— Выключи эту цветную мерзость, — сказал он, — Дай мне вид снаружи.

Корабль повиновался. На экране появились звезды и облако, из которого они возникали.

— Ее небо, — сказал Лори. Он плюхнулся на диван и стал восхищаться видом, — Я уже начинаю к нему привыкать, — сказал он. — Надеюсь, что я много отпусков проведу тут, по крайней мере на Киркасанте.

— Давен, — сказала Джаккарви.

У нее не было привычки обращаться к нему по имени и так нежно. Он вздрогнул.

— Да?

— Я… — На секунду последовало молчание, — Я не знала, как сказать тебе. Любая фраза, любые слова могут так же ошеломить тебя, как если бы я высчитала, чтобы произвести на тебя впечатление. Я ведь всего навсего машина.

Хотя он почувствововал беспокойство, он наклонился, чтобы коснуться панели управления. Она слегка дрожала от энергии машины.

— И я, старушка, — сказал он. — Но мы еще, кроме того, мыслящие организмы. Мы еще — люди.

— Спасибо, — сказал корабль, так тихо, что было еле слышно.

Лори взял себя в руки.

— Что ты хочешь мне сказать?

Она забыла сделать свой голос человеческим. Слова зазвенели металлом:

— Я закончила хромосомный анализ некоторое время назад. После этого я попыталась отсоветовать тебе проявлять определенные склонности, которые я заметила у тебя. Но теперь мне больше ничего не остается, как сказать тебе чистую правду. На этой планете они — не люди.

— Что? — заорал он. Бокал выпал у него из руки и выплеснул красное вино на палубу, — Ты с ума сошла! Записи, традиции, особенности, внешность, поведение…

Голос корабля заглушил его слова:

— Да, они происходят от людей. Но их предкам пришлось претерпеть огромные адаптационные изменения. Один из признаков — это то, что у них нет ночного видения. А тот факт, что они могут, например, переваривать тяжелые металлы, похожие на мышьяк, совершенно спокойно и они не причиняют им никакого вреда, можно интерпретировать как простой иммунитет. Но ты вспомнишь, что они находили всю пищу без мышьяка безвкусной. Разве это никогда не наводило тебя на мысль, что они просто создают себе условия для химической реакции, как это происходит в батарейке. И тебе следовало сделать выводы относительно их высокой толерантности к ионизирующей радиации. Это не может быть результатом их более сильных белков, не так ли? Нет, это просто потому, что они чрезвычайно быстро и безошибочно производят восстановление нарушения химического равновесия из этого источника. Это в свою очередь является еще одним признаком того, как отличается их ферментативная система от твоей.

Конечно, ферменты управляются ДНК клеток, которая, являясь молекулой, ответственной за наследственность…

— Стоп, — сказал Лори. Речь его была такой же невыразительной, что и у нее, — Я вижу, к чему ты клонишь. Ты собираешься сообщить, что твой хромосомный анализ все подтверждает. Мой вид людей и ее не могут иметь детей друг от друга.

— Верно, — сказала Джаккарви.

Лори задрожал, как будто ему было холодно. Он не отрывал взгляда с блестящего тумана.

— Ты не можешь говорить, что они не люди только из-за этого.

— Это просто вопрос семантики. И вряд ли это важно. За исключением того факта, что киркасантяне явно обладают инстинктивным влечением иметь детей.

— Я знаю, — сказал Лори.

И через некоторое время:

— Но ведь это не так уж и плохо. Они — высокоразвитое племя. Они могут нам очень пригодиться.

— Твои собственные гены — выше среднего, — сказала Джаккарви.

— Возможно. И что из этого?

Ее голос снова стал живым.

— Мне бы хотелось иметь внуков, — сказала она задумчиво.

Лори рассмеялся.

— Правильно, — сказал он. — Несомненно, они у тебя когда-нибудь будут. — И в его смехе звучали торжествующие нотки.

НАПЕРЕКОР ВЛАСТИТЕЛЯМ

Песню, Чарли! Ну-ка спой нам, Чарли!

— Давай, Чарли!

Все в обеденном зале были пьяны вдрызг, и младшие офицеры за дальним концом стола были лишь ненамного более шумными, чем старшие, сидящие рядом с полковником. Ковры и драпировки были не в состоянии заметно приглушить какофонии, складывавшейся из всеобщего гама, выкриков, топанья множества ног, хлопанья кулаками по дубовой столешнице и звона подымаемых кубков. Все эти звуки невообразимого веселья отражались от каменных стен и свободно висели в воздухе. Высоко под потолком среди теней, в которых прятались стропила, свисавшие с них полковые знамена колебались от сквозняка и тяги, словно норовя внести свою лепту во всеобщий бедлам. Мигающий свет факелов и камина отражался на трофеях и оружии, развешанных вдоль стен.

В предгорья вершины Эхо осень приходит рано, и снаружи сейчас бушевала настоящая буря. Ветер с ревом несся мимо сторожевых башен, а ливень барабанил на внутренних дворах с постоянным гулом, разносившимся по всем помещениям и галереям замка, словно оправдывая преданья о том, что случается каждый год в ночь на девятнадцатое сентября. Согласно этой легенде, в эту ночь все покойники, когда-либо служившие в полку, восстают из своих гробов и приходят из склепов к замку, пытаясь тоже поучаствовать в празднестве, но забыв, как это делается. Эта старая байка уже давно не тревожила никого ни здесь, ни в солдатских казармах, исключая разве что майора-колдуна. Третья дивизия — «Дикие рыси» — была известна как самая беспредельная банда разудалых буянов во всей Армии Тихоокеанских Штатов Америки, а из всех ее полков «Катящиеся камни» («Роллинг стоунз») из форта Накамура считались самыми лихими.

— Давай, парень! Запевай! Во всей чертовой Сьерре у тебя одного есть что-то, хоть как-то напоминающее голос!.. — поддержал полковник Макензи.

Он ослабил воротник черного мундира и откинулся назад, широко расставив ноги. В одной руке он держал трубку, в другой — стакан виски. Полковник был коренаст и крепок. Обветренное лицо с голубыми глазами изборождено многочисленными морщинами, и хотя короткие волосы у него на голове были совершенно седыми, усы по-прежнему оставались вызывающе рыжими.

— Чарли, мой милый, мой милый, мой милый… — пропел капитан Халс.

Он умолк, когда шум начал понемногу стихать. Молодой лейтенант Амадео поднялся из-за стола, ухмыльнулся и затянул песню, которую знали все в полку:

Я — «Рысь», я — страж границ лихой,
Мой клич: «Стоять до гроба!»
Иду в дозор — мороз такой,
Что скоро треснет…

— Прошу прощенья, полковник…

Макензи резко развернулся, уставившись на сержанта Ирвина. По выражению лица сержанта он сразу сообразил, что новость не из приятных.

— Что там еще?

Я, черт меня дери, герой.
Хоть из наград пока
Я удостоен лишь одной —
«Пурпурного древка»!..

— Только что получено сообщение, сэр. Вас бы хотел увидеть майор Спайер. Прямо сейчас…

Спайер терпеть не мог напиваться и потому добровольно остался дежурить. Обычно в праздник офицерам приходилось тянуть жребий. Макензи похолодел, вспомнив последние сообщения из Сан-Франциско.

Пьяный хор подхватил припев, не обратив ни малейшего внимания на полковника, который выбил трубку и поднялся из-за стола.

Бьют пушки — TPAM!
Тара-ра-рам!
Снаряды — БАХ!
Ракеты. — ЖАХ!
Разрывы па разрывах,
Короче — сущий ад!
Ох, мать моя родиая,
Роди меня назад!..

В узком кругу принято было считать установленным фактом, что любой истинный вояка из «Диких рысей», даже накачавшийся пойлом по самые барабанные перепонки, всегда будет действовать успешнее, чем его абсолютно трезвый соперник из любой другой дивизии. Макензи полностью проигнорировал звон у себя в ушах и забыл про жидкое пламя, бегущее у него по венам. Твердой походкой он пересек зал и вышел через дверь, почти машинально прихватив свою перевязь с саблей с вешалки, стоявшей рядом с ней. Песня продолжала доноситься до него и в коридоре.

В геройском рационе
Проблемы с «мясом» нет.
Ты свой кусаешь сандвич,
А он — тебя в ответ!
Наш кофе — просто супер,
Болотная бурда.
Вот кетчуп — хочешь «закосить»,
Им можно рану смастерить —
Еще туда-сюда…
Тут остальные взревели:
Бой барана,
Как набат,
И горы, как
Приглашенье в ад…

В галерее факелы были развешаны далеко друг от друга. С портретов на стенах за полковником с сержантом наблюдали бывшие командиры полка. Глаза их прятались в гротескных тенях. Шаги здесь раздавались чересчур гулким эхом.

Я получил стрелу в корму!
Но слышу вновь команду: «Марш!
Вперед, герои, выход ваш!»

Он миновал пару трофеев, обрамлявших теперь вход на лестницу. Они были добыты еще прошлым поколением воинов в битвах с Вайомингом. Макензи шагнул вверх по ступеням. Все отдельные части этой цитадели казались разделенными уж слишком большими расстояниями для его немолодых ног. Но замок был древним, его достраивали десятилетиями. Не удивительно, что он был огромен и неприступен, сложенный из блоков, высеченных из гранита Сьерры, рассчитанный на века, — ведь он охранял основные рубежи нации. Не одна армия сломала себе зубы о его стены, прежде чем был положен конец вылазкам Невады. И куда больше молодых защитников с этой базы, чем хотелось бы вспоминать Макензи, ушли отсюда в свое время, чтобы найти гибель в битве с очередным неприятелем.

«Но никогда еще замок не подвергался атакам с запада. Боже, или кто уж ты там наверху, избави нас хотя бы от этой участи, или ты не в силах?» — подумал Макензи.

Помещения командного пункта были в этот час безлюдны. В приемной, где стоял стол сержанта Ирвина, царило безмолвие. Не было никаких суетливых писарей, заправлявших свои ручки, или многочисленных посыльных, снующих туда-сюда. Никаких офицерских жен с их вечными проблемами, выделявшихся из общей очереди дожидавшихся приема у полковника цветастостью своих нарядов. Как только Макензи шагнул в дверь из приемной во внутреннее помещение, он услышал злобное завывание ветра за стеной. Дождь барабанил по темному прогалу окна, стекая дорожками по стеклу, казавшимися струйками расплавленного металла в свете факелов.

— Я привел полковника, сэр, — нервно доложил сержант. Сглотнув, он исчез за дверью.

Спайер стоял рядом со столом командира. Стол был побитым временем предметом старины с минимумом помещенных на нем вещей: чернильницей, лотком для входящих и исходящих бумаг, селектором внутренней связи и фотографией Норы, изрядно поблекшей за те двенадцать лет, что уже минуло со дня ее смерти. Майор был высоким, тощим, лысеющим мужчиной с длинным крючковатым носом. Каким-то образом его мундир всегда оставлял впечатление неглаженого. «Однако у этого парня самая золотая голова из всех «рысей», да и кто еще в состоянии был бы прочесть столько книг, сколько прочитал Фил?!» — подумал Макензи. Официально он числился при полковнике адъютантом, наделе же являлся главным советником по всем вопросам.

— Ну? — буркнул Макензи.

Алкоголь, казалось, не только не притупил его мировосприятия, но, напротив, обострил все его ощущения. Он отчетливо сознавал, как пахнут гарью факелы («Когда же наконец они обзаведутся достаточно большим генератором, чтобы провести электрическое освещение?»), и чувствовал каменную твердость пола под ногами, и видел трещину, бегущую по северной стене, и понимал, что растопленная печь не в состоянии прогнать холод. С видом вымученной бравады он сунул большие пальцы рук за пояс и покачался на каблуках.

— Ну, что там стряслось на этот раз, Фил?

— Телеграмма из Сан-Франциско, — сказал Спайер, складывая и расправляя лист бумаги. Наконец, он вручил его полковнику.

— Ну да? Почему не связались по радио?

— С телеграммой меньше вероятность перехвата. Эта была зашифрована. Ирвин расшифровал ее для меня.

— Это что еще за ерунда, черт побери?

— Гляньте и поймете все сами. Кроме того, она все равно адресована ва,м. Прямо из генштаба.

Макензи с трудом сфокусировал взгляд на каракулях Ирвина. После обычных для приказа формальностей следовало:

«Настоящим вы извещаетесь, что сенатом Тихоокеанских Штатов вынесен импичмент Оуэну Бродскому, бывшему верховному арбитру Тихоокеанских Штатов Америки, и таким образом он освобождается с этого поста. С 20.00 часов сего дня верховным арбитром, в согласии с Законом о власти, становится бывший вицеарбитр Хамфри Фэллон. Существование диссидентствующих элементов, представляющих общественную угрозу, вынудило арбитра Фэллона ввести на всей территории ТША законы военного времени с 21.00 сего дня. Вам даются следующие приказания:

1. Данная информация является строго секретной до момента всеобщего оповещения. Сведения, полученные при передаче этого сообщения по каналам связи, не могут быть переданы другим лицам. Нарушители данного пункта постановления, а также лица, получившие через них доступ к закрытой информации, должны быть немедленно подвергнуты одиночному заключению с содержанием в тюрьме, вплоть до момента рассмотрения их дел военно-полевыми трибуналами.

2. Вам надлежит реквизировать девяносто процентов имеющегося на руках у военнослужащих в вашем подчинении оружия и амуниции, установив усиленную охрану в месте их складирования до получения дальнейших указаний.

3. Все военнослужащие форта Накамура остаются в вашем подчинении, вплоть до прибытия вашего преемника. Вашим преемником назначается полковник Саймон Холлис, отбывающий в ваш район завтра утром в сопровождении армейского батальона из Сан-Франциско. Время их ожидаемого прибытия в форт Накамура — через пять дней. По их прибытии вам надлежит передать полковнику Холлису все полномочия по командованию вашими людьми. Полковник Холлис также освободит от занимаемых должностей некоторых офицеров и солдат, по своему усмотрению заменив их людьми из своего батальона. Во главе группы отстраненных служащих из состава вашего полка, вы отправитесь в Сан-Франциско, где доложитесь в штабе бригадного генерала Мендозы в Нью-Форт-Бэйкер. Во избежание провокаций вашим людям, отстраненным по соображениям лояльности, надлежит быть разооруженными, исключая личное наградное оружие офицеров.

4. Для вашего личного сведения сообщаем, что капитан Томас Дэниэлис назначается старшим помощником полковника Холлиса.

5. Напоминаем вам еще раз, что Тихоокеанские Штаты Америки в настоящее время руководствуются законами военного времени, в связи с чрезвычайным положением национального масштаба. От вас требуется абсолютная лояльность к законному правительству. Любого рода подстрекательство к неповиновению законной власти должно пресекаться незамедлительно. Всякий, оказывающий поддержку фракции Бродского, объявляется виновным в государственной измене и будет преследоваться по закону.

Генерал Джеральд О’Доннелл, Главнокомандующий Армии ТША».

Где-то в горах прогремели раскаты грома, подобно артиллерийской канонаде. Лишь через какое-то время Макензи шевельнулся, и то лишь для того, чтобы положить документ на стол. Ему не удавалось полностью собраться с мыслями, он ощущал лишь внутреннюю пустоту.

— Они все-таки осмелились, — произнес Спайер без всякого выражения. — Да, они точно пошли на это.

— Что? — Макензи повернулся, пытаясь заглянуть в глаза майору.

Спайер не встречался с ним взглядом. Его взгляд был направлен на собственные руки, скручивающие сигарету. Но слова, которыми он разразился были резкими и горькими:

— Мне несложно догадаться, что именно произошло. Воинствующая клика «ястребов» требовала импичмента еще с тех пор, как Бродский пошел на компромисс в спорах о границе с Западной Канадой. Ну, а Фэллон, что ж, у него немало собственных амбиций. Правда, его партизаны в меньшинстве, и он прекрасно об этом знает. Избрание его на пост вице-арбитра помогло утихомирить «ястребов», но уж арбитром-то ему было не стать никаким обычным способом. Бродский явно не собирается умирать от старости раньше самого Фэллона, да и потом более половины сената — трезвые, миролюбивые боссмены, не считающие, что ТША — единственный мессия, которому предначертано воссоединить континент. Я просто не представляю, как мог пройти импичмент на заседании честно собранного сената. Они скорее всего прокатили бы Фэллона.

— Но сенат в самом деле был созван, — возразил Макензи. Ему казалось, будто эти слова произносит кто-то совсем другой. — Мы же слышали об этом в выпуске новостей.

— Разумеется. Созван вчера «для дебатов о ратификации договора с Западной Канадой». Именно это и передавали в новостях. Однако, боссмены рассеяны по всей стране, каждый в своем собственном округе. Им еще нужно как-то попасть в Сан-Франциско. Всего лишь парочка устроенных «непредвиденных» задержек — черт, если, к примеру, по какой-то неведомой случайности оказался взорван мост на железной дороге из Бойзе, то целая дюжина самых непоколебимых сторонников Бродского попросту не смогла бы прибыть вовремя, ну так и что мы имеем? В сенате, само собой, имеется кворум. Полный порядок, вот только все до единого приверженцы Фэллона — налицо, а оппонентов отсутствует ровно столько, сколько требуется для того, чтобы «ястребы» оказались в большинстве. Кроме того, заседание почему-то совпадает с праздничным днем, когда ни один горожанин не следит с особым вниманием за ходом событий. Опля! Импичмент и новый арбитр рождаются в единочасье!

Спайер кончил крутить сигарету и, сунув ее в рот, принялся шарить в карманах в поисках спичек. У него нервно ходили желваки.

— Ты уверен? — пробормотал Макензи.

Ему пришла смутная мысль о том, что этот момент точь-в-точь напоминает ему его давнее посещение Пьюджет-Сити. В тот раз его еще пригласили на морскую прогулку на яхте попечителя, и вдруг неожиданно все закрыло туманом. Все тогда казалось холодным, тревожным и неосязаемым.

— Ну конечно же, я не уверен! — огрызнулся Спайер. — И никто не будет ни в чем уверен, пока не окажется слишком поздно! — Спичечный коробок прыгал у него в руке.

— У них, гм-м… Похоже, у них появился еще и новый главнокомандующий, насколько я заметил.

— Ага. Они теперь захотят поставить своего человека на место всякого, кому не могут доверять, и чем быстрее, тем лучше. А Де Баррос был ставленником Бродского, — Спичка наконец с треском зажглась и Спайер, прикуривая, затянулся так, что у него совсем ввалились щеки, — Разумеется, то же самое относится и ко мне с вами. Полк будет практически разоружен так, чтобы ни у кого даже не возникло никаких задних мыслей в отношении сопротивления к тому времени, когда прибудет новый полковник. Если вы обратили внимание, он все равно на всякий случай прибывает в сопровождении целого батальона. Если бы не это, он мог бы запросто воспользоваться самолетом и быть здесь уже завтра.

— Почему бы ему не воспользоваться поездом? — До Макензи долетело колечко табачного дыма от сигареты Спайера, и он полез за своей трубкой. Он нащупал ее в нагрудном кармане — она даже не успела остыть.

— Возможно, все составы теперь должны будут отправляться на север. Им нужно будет рассредоточить войска на землях боссменов, чтобы предотварить восстания. А в долинах сейчас довольно безопасно — мирные ранчеро да колонии эсперов. Ни те, ни другие не станут палить по солдатам Фэллона, марширующим мимо них, чтобы занять заставы Эхо и Доннер.

В словах Спайера сквозило нескрываемое презрение.

— И что же нам делать?

— Предположительно, переворот Фэллона носил вид легальной акции, то есть кворум все-таки был, — задумчиво сказал Спайер. — Естественно, никто никогда не согласится с тем, что он действительно конституционен… Я уже тысячу раз перечитал эту телеграмму с тех пор, как Ирвин расшифровал ее. Там многое написано между строк. Мне кажется, Бродский еще на свободе, например. Они не преминули бы сообщить о его аресте, будь он схвачен, кроме того, они не так бы беспокоились по поводу возможного восстания. Вероятно, какому-то из преданных ему воинских подразделений удалось вовремя вытащить его оттуда. Нечего и говорить, что на него будет вестись охота, как на кролика.

Макензи забыл про вытащенную им трубку.

— Том прибывает вместе с нашей заменой, — сказал он напряженно.

— Точно. Твой собственный зять. Неглупый ход, правда? С одной стороны, он вроде бы заложник. Хотя с другой — это также завуалированный намек на то, что твоя семья не пострадает, если ты будешь вести себя, как полагается. Том неплохой парень. Он будет оставаться сам по себе.

— Но ведь это и его полк также, — сказал Макензи. Он расправил плечи, — Конечно, он не преминул бы повоевать с Западной Канадой. Молодо-зелено!.. Да и, что ни говори, действительно слишком много тихоокеанцев полегло в Айдахо в пограничных конфликтах. Да и немало среди них женщин и детей…

— Что ж, — сказал Спайер, — ты полковник, Джимбо, тебе и решать. Что нам следует делать?

— О Боже, я понятия не имею. Я просто солдат и ничего больше! — Чубук его трубки сломался у него в кулаке. — Но мы же не какая-то персональная милиция какого-нибудь босса. Мы присягали стоять на страже Конституции!

— Я не вижу, каким образом кое-какие уступки, сделанные Бродским Айдахо, могли послужить основанием для импичмента. Мне кажется, что он был абсолютно прав.

— Ну…

— Путчистский переворот под любым другим предлогом вонял бы не менее отвратительно. Ты можешь не так внимательно следить за ходом сегодняшних событий, Джимбо, но ты не хуже меня знаешь, что означает правление Фэллона. Война с Западной Канадой это только вершина айсберга. Фэллон также ратует за сильную централизованную власть. Он найдет способ извести древние семьи боссменов. Многие главы и потомки этих старинных родов сложат свои головы на полях сражений, — этот прием восходит еще к библейским притчам. Других обвинят в сотрудничестве с людьми Бродского или в симпатиях к нему — кстати, не всегда обязательно беспочвенно — и разорят штрафами и налогами. Коммуны эсперов отхватят неплохие земельные наделы с тем, чтобы получить возможность разорить еще больше соседей-боссов в результате экономической конкуренции. Последующие войны будут удерживать участвующих в них боссменов вдали от их земель и, соответственно, лишать их возможности управления своими наделами, которые без хозяйского присмотра превратятся со временем в черт-те что. Таким образом мы и достигнем великой поставленной цели — Воссоединения.

— Но если Централ эсперов благоволит к нему, что мы-то можем сделать? Я достаточно наслышан о пси-ударах… Я не могу просить моих людей противостоять им.

— Ты мог бы попросить своих людей противостоять самой Адской Бомбе, Джимбо, и они бы так и сделали без единого звука. Потомки рода Макензи командуют полком «Роллинг стоунз» вот уже более полувека!

— Да. Мне казалось, что Том когда-нибудь…

— Мы же давно видели, как все это назревает. Вспомни наш разговор об этом на прошлой неделе!

— Хм, да.

— Позволь также напомнить тебе, что Конституция принималась исключительно «для утверждения отдельных регионов в их исконных правах».

— Оставь меня в покое! — закричал Макензи. — Я не знаю больше, что правильно, а что — нет. Я говорю тебе! Оставь меня в покое!

Спайер умолк, наблюдая за ним из-за завесы зловонного табачного дыма. Макензи долгое время вышагивал из угла в угол, громко стуча каблуками по каменному полу. В конце концов он запустил сломанной трубкой через всю комнату так, что она разлетелась вдребезги.

— О’кей! — нервное напряжение свело мышцы его глотки, и он буквально вынужден был выплевывать слова. — Ирвин неплохой парень и умеет держать рот на замке. Пошли его перерезать телеграфные провода в нескольких милях ниже по склону. Пускай это выглядит так, будто их повредил шторм. Черт возьми, эти провода рвутся, когда нужно и не нужно, разве не так? В общем, мы официально не получали из генштаба никаких сообщений. Это даст нам несколько дней на то, чтобы связаться со штабом дивизии в Сьерре. Против генерала Круйкшэнка я не пойду… хотя я абсолютно спокойно могу предсказать, на чью сторону встанет он при малейшей возможности. Завтра мы начинаем готовиться к действию. Отбросить батальон Холлиса нам будет раз плюнуть, и им потребуется некоторое время на то, чтобы выставить против нас действительно достойного противника. К тому времени уже придет первый снег, и мы будем отрезаны на всю зиму. Правда, мы-то как раз можем воспользоваться лыжами и снегоступами для того, чтобы связаться с другими подразделениями и что-нибудь организовать. Так что до самой весны — порядок, а там и поглядим…

— Спасибо, Джимбо! — слова Спайера почти утонули в шуме ветра.

— Я… Мне бы, пожалуй, следовало пойти сказать Лоре.

— Верно, — Спайер сжал плечо Макензи. В глазах майора поблескивали слезы.

Макензи вышел, твердо печатая шаг, словно на плацу, и, не обращая внимания на Ирвина, отправился вниз по лестнице в противоположном конце галереи, мимо дверей, где он отдал честь козырнувшим охранникам, даже не замечая их, и наконец подошел к своим апартаментам в южном крыле замка.

Его дочь уже легла спать. Он взял масляную лампу в своем маленьком неуютном кабинете и вошел в ее покои. Он провел рукой по своей короткой прическе, словно пытаясь прогнать что-то из своих мыслей… Ну конечно же, организация доставки новых комплектов обмундирования была лишь жалким предлогом — на самом деле он хотел услать парня подальше от греха, пока не закончится политический кризис. Том был уж слишком честен для того, чтобы не вредить себе самому. Искренний горячий поклонник Фэллона и движения эсперов. Его прямолинейность приводила к трениям с другими офицерами полка. Все они в большинстве принадлежали к боссменским родам или происходили из благополучных семей, находящихся под покровительством боссменов. Их вполне устраивал существующий общественный строй. Но Том Дэниэлис родился в бедной рыбацкой деревушке на побережье Мендочино. В свободное время он обучился грамоте у местного эспера, и пойдя в армию заслужил офицерский чин только благодаря собственным мозгам и упорству. Он никогда не забывал, что эсперы помогали бедным, и что Фэллон обещал поддерживать эсперов… Да и потом битвы, слава, Воссоединение, федеральная Демократия… Это ли недостойные идеалы, особенно, когда ты молод и отважен?!

Комната Лоры мало изменилась с тех пор, как год назад она уехала отсюда, чтобы выйти замуж. И тогда ей было всего семнадцать. Здесь по-прежнему обитали предметы, принадлежащие маленькой девочке с косичками и в накрахмаленном платьице: плюшевый мишка, любовно затисканный до полной бесформенности, кукольный домик, смастеренный ее отцом, портрет матери, нарисованный капралом, который потом угодил под пулю на озере Солт. Боже, до чего же она стала походить на свою мать!

Темные волосы, разметавшиеся на подушке, отливали золотом в свете лампы. Макензи тронул ее за плечо так осторожно, как только мог. Она мгновенно проснулась, и он увидел ужас в ее взгляде.

— Папа! Что-нибудь с Томом?

— С ним все в порядке, — Макензи поставил лампу на пол и присел на край постели.

Она ухватилась за его руку похолодевшими пальцами.

— Это не так, — сказала она. — Уж я-то достаточно хорошо тебя знаю.

— Пока что никакой беды с ним не приключилось. Надеюсь, что и не приключится.

Макензи собрался с духом. Она была дочерью солдата, поэтому он сказал ей всю правду в нескольких словах, но, говоря это, он так и не нашел в себе достаточно сил, чтобы смотреть на нее. Когда он закончил, то просто продолжал сидеть, тупо вслушиваясь в шум дождя за окном.

— Ты собираешься поднять мятеж, — прошептала она.

— Я собираюсь связаться со штабом Сьерры и следовать приказам моего командира, — сказал Макензи.

— Ты прекрасно знаешь, какими будут его приказы… как только он поймет, что ты его поддержишь.

Макензи пожал плечами. У него началась головная боль. Неужели уже пришло похмелье? Да, чтобы суметь уснуть сегодня, ему понадобится еще немало выпивки. Хотя какой уж теперь сон! Впрочем, времени для сна может потом и не оказаться… Завтра, когда полк выстроится на парадном плацу, он, стоя на пушечном лафете, обратится с воззванием к своим людям, как уже несколько представителей рода Макензи делали это до него…

Он смутно осознал, насколько нелепы в его положении воспоминания, вдруг нахлынувшие на него сейчас. В них он снова вернулся в тот день, когда они с Норой и их маленькой дочкой, которая теперь уже выросла и смотрит сейчас на него с ожиданием, отправились на лодочную прогулку по озеру Тахо. Вода там была цвета глаз Норы — голубовато-зеленая с веселыми солнечными зайчиками — и такая прозрачная, что были видны самые маленькие камушки на дне. А малышка Лора, устроясь на корме лодки, вся светилась от счастья, пропуская поток воды между пальцами.

Сейчас она долго молчала в задумчивости, прежде чем сказать:

— Полагаю, тебя уже не отговорить.

Он мотнул головой.

— Ну, что ж… Можно тогда мне уехать рано утром?

— Да. Я раздобуду для тебя экипаж.

— Н-ну его к черту! Я держусь в седле лучше, чем ты.

— О’кей! Но, по крайней мере, двух человек для твоего эскорта, — Макензи тяжело вздохнул. — Может быть, тебе удалось бы убедить Тома…

— Нет. Пожалуйста, не проси меня об этом, папа.

Он подарил ей последнее, что у него оставалось, сказав:

— Я бы и не желал, чтобы ты осталась. Это было бы уклонением от выполнения твоего собственного долга. Передай Тому, что я по-прежнему считаю его прекрасным мужем для тебя. Спокойной ночи, пышка!

Это вырвалось у него само собой, и он был не в силах удержать давно забытых слов. Когда она начала плакать, он заставил себя разнять ее руки, обхватившие его за шею, и торопливо вышел из комнаты.

— Но я не ожидал, что будет столько убийств!

— Так же, как и я… на этой стадии. Боюсь, их будет еще больше, прежде чем будет достигнута сиюминутная цель.

— Ты говорил мне…

— Я излагал тебе наши надежды, Мвер. Тебе не хуже моего известно, что Великая Наука точна лишь для крупномасштабной исторической шкапы. Отдельные события подвластны статистическим флуктуациям.

— Довольно удобный способ описания тысяч чувствующих существ, умирающих в грязи, не правда ли?

— Ты здесь новенький. Теория — это одно, а приспособление к требованиям реальности — совсем другое. Ты думаешь мне не больно видеть, как происходит все то, что я сам помогал планировать?

— О, знаю-знаю… Что ничуть не облегчает моего чувства вины.

— Точнее, ты хотел сказать — ответственности.

— Это не мои слова.

— Поверь, здесь нет никакого жонглирования словами. Разница в самом деле существует. Ты читал отчеты и просматривал фильмы, я же прибыл сюда еще с первой экспедицией. И я здесь уже более двух столетий. Их агония для меня вовсе не какая-то абстракция.

— Когда мы их только обнаружили, все было по-другому. Последствия их ужасных ядерных войн были еще так болезненно свежи. Вот когда мы действительно были нужны им, несчастным разрозненным заморышам, а мы… Мы всего лишь наблюдали, ничего не предпринимая!

— Похоже, у тебя уже истерика. Могли ли мы вступить в игру с закрытыми глазами, не собрав о них всех до единого фактов, и надеяться предстать чем-то иным, как не еще одним из факторов разрушения? Фактором, влияния которого мы сами были не в состоянии предугадать. Это было бы просто преступно. Как если бы хирург взялся оперировать пациента, едва встретив его, даже не удосужившись заглянуть в историю болезни. Мы должны были позволить им двигаться их собственным путем, продолжая их тайное изучение. Ты даже представления не имеешь, как тяжело давался нам сбор информации и ее обработка. Они все еще не закончены. Лишь семьдесят лет назад мы обрели достаточную уверенность, позволяющую нам ввести первый новый фактор в жизнь этого отдельного общества. По мере того как нам будет становиться известно больше, в план будут вноситься поправки. Для завершения выполнения нашей миссии может потребоваться целое тысячелетие.

— Но за это время они сами выкарабкались из развалин. Они находят собственные решения своих проблем. Какое право мы имеем…

— Я начинаю задумываться, Мвер, какое вообще право ты имеешь именоваться психодинамиком, пусть даже и начальной ступени. Посмотри, к чему же в действительности сводятся эти их так называемые «решения»! На большей части планеты по-прежнему царит варварство. Континент ближе всего подошел к восстановлению, поскольку на нем наиболее широко были распространены технические навыки и оборудование до разрушения. Но какая общественная формация получила свое развитие? Горстка враждующих государств с наследной властью. Феодализм, возлагающий политическую, военную и экономическую власть на… кого бы ты думал? Из всех архаичных слоев общества — именно на аристократов-землевладельцев! Куча языков и этнических субкультур, развивающихся по своим собственным невразумительным законам. Слепое поклонение технологии, унаследованной от предков, которая без должного контроля неминуемо приведет их к той самой демонической машинной цивилизации, что чуть не уничтожила их триста лет назад! Тебя беспокоит, что несколько сотен человек погибло в ходе устроенной нашими агентами революции, которая прошла не так гладко, как мы надеялись? Но у тебя есть свидетельство самой Великой Науки, что без нашего вмешательства бедствия, которые преследовали бы эту расу еще на протяжении пяти тысяч лет, по своему размаху на три порядка перекрыли бы всю ту боль, что мы были вынуждены им причинить.

— Право… Я понимаю, что поддался эмоциям. Думаю, так случается со всеми поначалу.

— Тебе следует благодарить судьбу за то, что твое первое столкновение с суровыми реалиями плана оказалось не столь уж болезненным. Впереди нас ждет столкновение с вещами и похуже!

— Как меня уже и предупреждали.

— Это все были пустые разговоры. Попробуй представить себе реальный ход событий. Правительство, подстегиваемое амбициозным стремлением восстановить былое единство нации, будет действовать агрессивно, увязнув в затяжных войнах со своими могущественными соседями. Как прямым, так и косвенным следствием этих войн станет исчезновение аристократии и сословия землевладельцев в результате действия экономических факторов, неподвластных их контролю. На смену их системе управления придет псевдодемократия, при которой власть будет сперва у коррумпированных капиталистов, а затем перейдет в руки диктатуры или любой сильной личности, сумевшей захватить бразды правления. При этом в системе не найдется места для люмпен-пролетариата, бывших землевладельцев и бесправных иммигрантов, которых объединит их общее угнетенное положение. Они будут благодатной почвой, на которой даст всходы любая демагогическая идея. Империю будут сотрясать бесконечные восстания, гражданские войны, она будет стонать под гнетом деспотичного правления, переживать эпохи застоя, морального разложения, отбиваться от внешних захватчиков… О, нам предстоит найти еще множество ответов, прежде чем все будет закончено!

— Вы считаете… когда мы увидим конечный результат… В общем, сможем ли мы тогда отмыться от всей этой крови?

— Нет. Мы платим самую дорогую цену из всех!

Весна в гористой Сьерре холодная и сырая. Талые воды из лесов и горных ущелий сбегают ручьями в реки, выходящие из берегов и заставляющие трещать по швам каньоны, через которые они проложили себе русла. Ветер рябит лужи на дорогах. Первыми почуявшие приход весны осины выглядят восхитительно в своих зеленых нарядах на фоне сосен и елей, хмуро устремившихся в лазурную высь. Ворон жмется поближе к земле — «кар! кар! Берегись чертова ястреба!..» Но когда выходишь из леса, мир снова превращается в помятую голубовато-серую необъятную громаду, где солнце отражается на остатках нерастаявшего снега и ветер отдается гулкой пустотой в ушах.

Капитан Томас Дэниэлис из полевой артиллерии армии лоялистов ТША направил своего коня в сторону. Это был молодой курносый парень. За его спиной целое отделение солдат, покрытых грязью с ног до головы, поскальзываясь и отчаянно матерясь, пыталось вытащить засевший в рытвине орудийный тягач. Его мотор, работающий на спиртовой смеси, был слишком хлипок, чтобы делать нечто большее, чем просто вращать колеса. Мимо устало прошлепала пехота, понуро сутулясь, слишком измотанная сырыми привалами и пудовыми комьями грязи, набравшимися на сапоги. Колонна змеилась из-за горбатого утеса далеко внизу на склоне и уходила по разбитой дороге, исчезая за кромкой горного хребта. Порыв ветра доносил до Дэниэлиса запах пота.

«Но они отличные парни, — думал он, — Грязные, остервеневшие, но они старались изо всех сил». И уже его-то рота сегодня точно получит горячую пищу, даже если ему придется пустить самого квартирмейстера на жаркое.

Копыта его коня зацокали по древнему бетону, обнажившемуся из-под слякотной жижи. Если бы сейчас были прежние времена… Но мечтаниями особенно не повоюешь. Повсюду вокруг были земли, по большей части покинутые, на которые заявили свои права «святые». Они уже давно перестали быть угрозой, и теперь с ними даже велась мелкая торговля. Но из-за них горные дороги так и не сочли нужным перемостить, и железная дорога заканчивалась в Хэнгтауне. Так что экспедиционным силам, высланным в район озера Тахо, придется пробираться своим ходом через безлюдные леса и заснеженные горы. Бог — в помощь беднягам…

«Господи, не оставь без помощи и тех, кто в форте Накамура!» — подумал Дэниэлис. Поймав себя на этой мысли, он недовольно поджал губы и, хлопнув в ладоши, пустил своего коня галопом, с ненужной жестокостью вонзив шпоры ему в бока. Конь понес всадника к высшей точке горного хребта, высекая искры из-под копыт. Сабля, подпрыгивая, больно била капитана по ноге.

Остановив коня на гребне, он поднес к глазам полевой бинокль. Отсюда он осмотрел изрезанный утесами горный склон, усеянный беспорядочной мешаниной валунов и обломков, по которому скользили тени облаков, уходящие во мрак ущелья. Затем он переместил свой взгляд на противоположный склон по другую сторону пропасти. Рядом с копытом его коня из трещины в камне пробилось несколько чахлых пучков травы, да где-то в нагромождении валунов неподалеку посвистывал рано пробудившийся от зимнего сна сурок. Но это были единственные признаки жизни. Замка он не увидел да, впрочем, и не ожидал увидеть. По крайней мере, пока. Уж кто-то, а он-то знал эти края!

Хотя нельзя быть чересчур беспечными. Было жутковато от того, что им удалось продвинуться так далеко, ни разу не встретив следов неприятеля, да и вообще чьих-либо следов. Высылать передовые отряды на поиск повстанцев, которые не находились. Постоянно сидеть в седле, напрягая мышцы спины в ожидании стрелы вражеского снайпера… Но снайпера тоже не было и в помине. Старый Джимбо Макензи не из тех, кто стал бы праздно отсиживаться за стенами своего форта, да и «Катящиеся камни» получили свое прозвище не за красивые глаза!

«Если, конечно, Джимбо еще жив. Откуда мне знать, так ли это? Может быть, вон тот ястреб над головой и есть — тот, что выклевал ему глаза?..» — пронеслась мысль у капитана.

Он передернулся и заставил себя внимательно всмотреться в дальний склон. Главное — не думать о Макензи. О том, как он мог орать на тебя, и помыкать тобой, и насмехаться, а тебе было на это наплевать… Как он хмурил брови, задумавшись над шахматной доской в партии, где ты уже десять раз мог положить его на обе лопатки, и ему было на это наплевать! Каким гордым и счастливым он стоял на свадьбе рядом с дочерью… Не думать и о Лоре, которая прилагает все силы, чтобы скрыть от тебя, как часто она плачет по ночам. О той, что носит сейчас под сердцем внука Макензи, просыпающаяся ночью одна в их доме в Сан-Франциско от дурных снов, которые часто бывают у беременных. У каждого из солдат, идущих сейчас вместе с ним на штурм замка, о стены которого разбивались все армии до единой, когда-либо посланные на приступ, — у любого из них остался кто-то дома. И одному Богу известно, у скольких из них есть кто-то на стороне повстанцев! Так что, нужно при всей видимой безмятежности держать ухо востро.

Стоп! Капитан застыл. Ага, всадник… Он настроил бинокль получше. «Один из наших!» — заключил он. Лоялисты добавили к своему мундиру голубую ленту. «Возвращающийся разведчик». Он почувствовал возбуждение и решил выслушать доклад из первых уст. Но всадник все еще был в миле от него и с трудом преодолевал каменистый склон. Чтобы перехватить его, спешки особенной не требуется. Дэниэлис продолжал изучать окрестности.

В поле его зрения появился разведывательный аэроплан. Он выглядел неуклюжей стрекозой, и на его пропеллере отражалось солнце. Треск его мотора усиливался горным эхом. Он явно был придан в дополнение отряду разведчиков и снабжен средствами двусторонней радиосвязи. Впоследствии он должен взять на себя функции артиллерийского корректировщика. Делать из него бомбардировщик не было никакого смысла, потому что форт Накамура был в состоянии безболезненно пережить любой бомбовый удар, который мог бы нанести крохотный аэропланчик, а вот сбить его форту не составило бы никакого труда.

Дэниэлис услышал шорох у себя за спиной. В мгновение ока всадник и конь развернулись, словно одно целое. В руке капитана был пистолет.

Он тут же опустил его.

— О, прошу меня простить, философ.

Человек в синем плаще кивнул. Его суровое лицо осветилось улыбкой. Ему было около шестидесяти. Волосы его были седыми, а лицо покрывали многочисленные морщины. Но, похоже, даже в этих высотах он продолжал чувствовать себя, как рыба в воде. На груди у него горела золотом эмблема с символом «Инь и Янь».

— Ты слишком нервничаешь, сын мой, — произнес он. Едва уловимый техасский акцент слышался в его речи. Эсперы признавали законы тех мест, где жили, не считая однако, ни одного из мест своей родиной; в качестве отчего дома их не устраивало не что иное, как само человечество, а возможно, и вообще весь пространственно-временной вселенский континуум. Как бы там ни было, но престиж и влияние ТША значительно возросли, когда во время восстановления Сан-Франциско, там был возведен неприступный Централ ордена эсперов. Со стороны Великого Искателя не только не было возражений — напротив, было высказано искреннее желание, чтобы философ Вудворт сопровождал экспедицию в качестве наблюдателя. Не последовало протестов даже от священников — церкви наконец-то усвоили, что учения эсперов абсолютно нейтральны в отношении религии.

Дэниэлис натянуто улыбнулся:

— Можно ли винить меня за это?

— Винить — нет, а вот совет дать — можно. Такой настрой вреден. Он лишь изводит тебя. Ты сражаешься в этой схватке вот уже несколько недель, а она еще даже не начиналась.

Дэниэлису вспомнилось посещение их дома в Сан-Франциско апостолом. Он пригласил его в надежде, что Лора сможет обрести хоть немного покоя. Тот высказался тогда еще образнее: «Нужно мыть лишь по одной тарелке за раз…» Это воспоминание заставило слезы навернуться на его глаза, поэтому он грубо произнес:

— Я мог бы, пожалуй, расслабиться, если бы вы воспользовались своими силами, чтобы открыть мне, что нас ждет.

— Я не адепт, сын мой. Я пока что еще слишком привязан к материальному миру. Кто-то же должен выполнять для ордена практическую работу. Надеюсь, когда-нибудь у меня будет возможность удалиться на покой и заняться исследованием глубин собственного сознания. Но для того, чтобы полностью развить свои силы, нужно начать очень рано и заниматься этим всю жизнь.

Вудворт устремил взгляд на горные пики, словно вбирая в себя все их бесконечное одиночество.

Дэниэлис не решался прервать его медитацию. Он ломал себе голову над тем, какова же конкретная цель пребывания философа с ними на марше. Неужто вернуться с докладом более подробным и точным, чем тот, что мог бы составить заурядный человек, опирающийся на нетренированное сознание и недисциплинированные эмоции? Да, похоже, в этом все дело. Да и вообще, эсперы все еще могли вполне решиться принять-таки участие в этой войне. Ведь в прошлом, когда орден сталкивался с серьезной угрозой, пусть и неохотно, но Централ эсперов все же высвобождал свои ужасающие пси-силы. И уж арбитр Фэллон им куда ближе, чем когда-либо был Бродский или весь прошлый сенат боссменов или палата представителей.

Конь переступил с ноги на ногу и коротко фыркнул. Вудворт перевел свой взгляд на седока.

— По моему мнению, вам вряд ли есть смысл изматывать себя, портя глаза, всматриваясь в окрестный пейзаж, — сказал он. — Я ведь и сам был когда-то рейнджером, давно, еще до того, как увидел свет Истины. Так что, знаю о чем говорю. Здесь явно никого нет.

— Если бы только знать это наверняка! — взорвался Дэниэлис, — В их распоряжении имелась целая зима для того, чтобы устроить в горах все, что угодно, пока мы не могли подобраться к ним из-за снега. Наши лазутчики докладывали о всплеске активности у них не позднее двух недель тому назад. Что они затеяли?

Вудворт не ответил.

Дэниэлиса понесло. Он просто не мог остановиться, он обязан был заглушить воспоминание о том, как Лора прощалась с ним, провожая его в этот второй по счету поход против ее собственного отца. Из первого, предпринятого за полгода до этого, вернулись лишь несколько человек.

— Если бы только были ресурсы! У нас же лишь несколько узкоколеек, кучка дохленьких машин и горстка хлипких аэропланов. Наш обоз в основном состоит из повозок, которые тянут мулы — какая уж тут к черту мобильность?! И что меня действительно выводит из себя — так это… Мы же знаем, как изготовлять все то, что было у них в прежние времена. У нас полно книг, информации. Этого добра у нас, пожалуй, побольше, чем было у предков. Я сам видел, как электроспец из форта Накамура сооружал транзисторные устройства с диапазоном достаточно широким для передачи телевизионных сигналов и размером не больше моего кулака! Я видел научные журналы по биологии, химии, астрономии, математике, я видел научные лаборатории, библиотеки… И все бесполезно!

— Это не так, — мягко возразил Вудворт. — Подобно моему ордену, коммуны Просвещенных распространяются в общенациональном масштабе. Печатные прессы, радиофоны, телескрибы…

— А я повторяю — бесполезно! Бесполезно пытаться положить конец уничтожению одних людей другими, потому что нет власти, способной заставить их вести себя, как положено. Бесполезно отнимать у фермера конский плуг и вручать ему трактор. У нас есть знания, но нет умения их применить.

— Их применяют там, где не требуется слишком много энергии или использования промышленного оборудования, сын мой. Не забывай, что мир сегодня куда беднее природными ископаемыми, чем был до Адских Бомб. Я собственными глазами видел Черные Земли там, где когда-то через техасские нефтяные месторождения пронеслись огненные бури!

Смиренная безмятежность Вудворта, похоже, дала небольшую трещину. Он снова устремил свой взор на горные вершины.

— Нефть должна быть еще где-нибудь! — продолжал упорствовать Дэниэлис. — И уголь, и железо, и уран, и все, что нам нужно. Но мир не обладает должной организацией, чтобы добыть их. Сейчас они недоступны нам ни в каком виде. Поэтому мы засеваем злаками всю Центральную долину, чтобы потом получить спирт, на котором будут работать несколько чахлых моторов; кое-какие крохи мы сплавляем на экспорт через невероятно неэффективную цепь посредников, а остаток съедается начисто армиями. — Он мотнул головой в сторону того участка неба, где недавно тарахтел самодельный аэроплан. — Вот почему нам необходимо Воссоединение. Оно будет означать возрождение.

— И все? — мягко спросил Вудворт. — Никаких других причин?

— Демократия… всеобщее избирательное право… — Дэниэлис нервно сглотнул, — И еще для того, чтобы отцам и детям никогда больше не приходилось воевать друг с другом.

— Это куда более весомые доводы, — отозвался Вудворт, — Достаточно весомые, чтобы быть поддержанными эсперами. Но что касается всей этой твоей машинерии… — Он покачал головой. — Здесь ты заблуждаешься. Это образ жизни недостойный человека.

— Может быть, и нет, — сказал Дэниэлис, — Хотя мой отец, пожалуй, не превратился бы в развалину от непосильного труда, будь у него несколько машин в помощь. В общем, не знаю! Оставим пока эту тему. Первым делом надо закончить эту войну, а уж поспорить мы и потом успеем, — Он вспомнил про разведчика, который к этому моменту уже исчез из поля зрения, — Извините, философ, но у меня есть дела.

Эспер воздел руку в жесте мира. Дэниэлис поскакал к дороге.

Он увидел разведчика, разговаривающего с майором Джакобсеном, который, должно быть, и посылал его на задание. Майор был верхом. Разведчик оказался индейцем из племени кламатов. Он выглядел довольно внушительно в своих оленьих шкурах и с луком через плечо. Многие ребята из северных районов отдавали предпочтение стрелам перед ружьями. Они дешевле, чем пули, бесшумны, чуть меньший радиус поражения, но такая же убойная сила. В недобрые былые времена, еще до того, как Тихоокеанские Штаты образовали союз, немало городов было обязано своим спасением от завоевателей лучникам на лесных дорогах. И теперь они помогали сохранить в целости этот союз.

— А, капитан Дэниэлис! — приветствовал его Джакобсен, — Вы как раз вовремя. Лейтенант Смит только что собирался доложить, что удалось обнаружить его подразделению.

— И аэроплану, — невозмутимо сказал Смит, — То, что сообщил нам пилот об увиденном с воздуха, вселило в нас достаточно смелости, чтобы пойти и проверить все самим на месте.

— Ну и?..

— Ни единой живой души в округе.

— Что?

— Форт был эвакуирован. Также и поселение. Ни души.

— Но… но… — майор совладал с собой. — Продолжайте.

— Мы изучили все оставленные следы. Похоже, что мирные жители ушли уже довольно давно. Рискнул бы предположить, воспользовавшись санями и лыжами. Скорее всего в направлении какого-нибудь укрепления на севере. Полагаю, военные в это время перетащили заодно и свое барахло. Постепенно, знаете ли, в несколько этапов унеся все то, что не смогли бы унести с собой в последний заход. Потому что сам полк, его хозяйственные службы и даже полевая артиллерия покинули форт лишь три-четыре дня назад. Вся земля разворочена. Они направились вниз по склону на запад-северо-запад, насколько нам удалось определить из того, что мы увидели.

Джакобсен поперхнулся.

— И куда же они направляются?

Ветер ударил в лицо Дэниэлису и взъерошил гриву его коня. У себя за спиной он слышал звуки чавкающей под ботинками солдат грязи, пыхтение моторов, поскрипывание и позвякивание дерева и металла, выкрики погонщиков мулов и щелчки бичей. Но все эти звуки, казалось, отошли на второй план. У него перед глазами расстилалась карта, закрывающая окружающий мир.

Всю зиму армия лоялистов провела в кровопролитных боях, продвигаясь от Трини-Алпс до Пьюджет Саунд, так как Бродскому удалось добраться до укрепления на вершине Маунт Рэйньер, лорд которого оповестил всю округу. Форт был слишком хорошо укреплен, чтобы быть взятым с наскока. И тут местные боссмены и независимые племена взялись за оружие, убежденные, что узурпатор является угрозой их чертовым незначительным местным привилегиям и порядкам. С ними плечом к плечу сражались вассалы боссменов, еще раз доказав, что ни один из слуг не знает верности большей, чем верность своему хозяину. Западная Канада, напуганная перспективой того, что ждет ее, доведись Фэллону добиться своего, оказывала повстанцам щедрую помощь, которую даже с трудом нельзя было бы назвать тайной.

И все-таки, несмотря ни на что, армия лоялистов была сильнее своего противника, имела лучшую материальную часть и организацию, а кроме того, сражалась за идеалы будущего. Главнокомандующий О’Доннелл разработал стратегию, которая себя прекрасно зарекомендовала: сконцентрировать силы на отдельных участках, сломить неприятельское сопротивление, восстановить порядок и основать несколько баз в этом районе, а затем двигаться дальше. Результаты были блестящими. Правительство теперь контролировало все побережье, причем имевшиеся морские соединения присматривали за канадцами в Ванкувере и охраняли важные торговые маршруты с Гавайев: северную половину штата Вашингтон почти до границы с Айдахо, Колумбийскую долину и Центральную Калифорнию до самого Реддинга. Остающиеся на стороне мятежников форты и города были изолированы друг от друга, разделенные горными и лесными массивами и пустынями. Босства одно за другим сдавались на милость победителей, по мере усиления нажима наступающей армии лоялистов, которая одерживала верх над неорганизованным противником, отрезая его от линий снабжения и внешней поддержки. Единственным поводом для настоящего беспокойства оставалось войсковое соединение Сьерры под командованием генерала Круйкшэнка, представляющее из себя отнюдь не сборище отсталых крестьян и бездельников-горожан, а действительно сильную и хорошо обученную армию под началом умелых полководцев. Поход против форта Накамура, похоже, обещал стать лишь небольшим эпизодом того, что вполне могло оказаться трудной и затяжной военной кампанией.

Но теперь вдруг выяснилось, что «Роллинг стоунз» пустились наутек, даже не вступив в бой. Из чего следовало, что их собратья «Дикие рыси» из других укреплений также должны были эвакуироваться. Никто не станет выбирать лишь один якорь у судна, которое собирается удерживать. Что же выходит?

— Они ушли вниз в долины, — сказал Дэниэлис и с замиранием сердца услышал голос Лоры, прозвучавший в его голове, напевающий строчку из ее любимой песни: «Там внизу в долине, что так глубока…»

— Иуды! — воскликнул майор. Даже индеец издал непотребный звук, словно получил удар под ложечку, — Это невозможно! Мы бы обязательно узнали об этом!

«…отдохни, послушав песню ветерка…»

— Здесь много лесных троп, — сказал Дэниэлис, — Пехота и кавалерия могли бы ими воспользоваться, если бы хорошо знали эти края. А уж «Дикие рыси» знают эти места вдоль и поперек. Транспорт, тяжелые орудия и повозки — это чуть тяжелее и неповоротливей. Но им всего-то и нужно обойти нас с фланга, а там они выберутся на сороковую и пятидесятую автострады и раздолбают нас в клочья, если мы попробуем преследовать их. Боюсь, они загнали нас в угол.

— Но восточный склон… — беспомощно начал Джакобсен.

— Ну и что? Хотите оккупировать заросли чертополоха? Похоже, мы застряли здесь до тех пор, пока они не развернутся на равнине. — Дэниэлис сжал седельную луку так, что у него побелели костяшки пальцев. — Будь я проклят, если это не идея полковника Макензи. Это явно в его стиле.

— Но тогда выходит, что они между нами и Сан-Франциско! А почти все наши силы на севере…

«Между мной и Лорой!» — пронеслось в голове у Дэниэлиса.

Вслух он сказал:

— Предлагаю, майор, немедленно разыскать командира. А потом нам уж точно предстоит устроить незапланированный радиосеанс. — Он нашел в себе достаточно сил, чтобы поднять голову. Ветер хлестал его по лицу. — Это еще необязательно катастрофа. Если уж на то пошло, то их даже будет легче разбить на равнине, как только мы соберемся с силами.

«Дождь фиалки любят, розы любят зной…

Бог тому свидетель — ты любима мной!»

Дожди, обычные для зимы в калифорнийских долинах, почти прекратились. Макензи ехал на север, и подковы его коня звонко цокали о бетон хайвея, разделявшего надвое буйное царство зелени. Кроны выстроившихся вдоль обочин дубов и эвкалиптов взорвались свежей листвой. За ними по обе стороны расстилались поля и виноградники, словно гигантская шахматная доска с клетками тысячи оттенков, зажатая между далекой цепью невысоких холмов справа и более близкой и высокой грядой слева. Усадьбы свободных землевладель цев, то и дело попадавшиеся раньше вдоль дороги, теперь скрылись из виду. Этот край долины Напа принадлежал коммуне эсперов из Сэйнт-Хелены. Гряды облаков, обрамлявшие верхнюю кромку западного склона долины походили на заснеженные горы. Ветер доносил до Макензи запах молодых побегов и свежевскопанной земли.

За его спиной земля гудела — полк «Роллинг стоунз» шел по хайвею с полной боевой выкладкой. Три тысячи человек шли в ногу, четко печатая шаг и производя грохот, сравнимый с шумом замлятресения, к которому добавлялся скрип колес фургонов и орудий. Сейчас не было непосредственной угрозы внезапного нападения на колонну, но кавалерия на всякий случай несла охранение, рассыпавшись вдоль пешего строя, и солнце отражалось на их шлемах и пиках.

Все внимание Макензи было приковано к виду, открывающемуся прямо впереди. Меж сливовых деревьев, окутанных бело-розовой пеной цветов, виднелись янтарного цвета стены и красные черепичные крыши. Коммуна была довольно большой — в несколько тысяч человек.

Макензи непроизвольно напряг мышцы.

— Думаешь, им можно доверять? — уже в который раз переспросил он. — Ведь по радио мы добились лишь согласия на ведение переговоров.

Спайер, едущий следом, кивнул.

— Думаю, тут они не обманут. Особенно, учитывая, что наши ребятки в двух шагах. Да и вообще, эсперы верят в ненасильственные методы.

— Да, но уж если дело дойдет до драки, приятно, что у них не так уж много адептов. Уж то-то я знаю точно. Орден здесь обосновался не так уж и давно. Правда, когда натыкаешься на такую толпу эсперов, сбившихся в кучу, то всегда есть шанс нарваться на горстку таких, которым удалось кое-чего достичь в этой их чертовой псионике. Я не хотел бы, чтобы мои ребята подверглись пси-удару, или чтобы их поднимали в воздух и швыряли оземь, и вообще я против подобных грязных штучек в любом виде.

Спайер подарил ему косой взгляд.

— Уж не боишься ли ты их, Джимбо? — пробормотал он.

— Еще чего! — Макензи возмутился, не понимая сам, так ли это, — Просто я их на дух не переношу.

— Вообще-то они творят немало добрых дел. Особенно, среди бедноты.

— Ну, конечно-конечно. Хотя любой уважающий себя боссмен также заботится о своих вассалах, и у нас есть такие вещи, как церкви и приюты. Я просто не совсем понимаю, каким образом их пресловутая благотворительность — а уж они-то точно могут спокойно ее себе позволить со всеми доходами от их владений — так вот, я, убей меня, не возьму в толк, как эта благотворительность дает им право воспитывать всех этих сирот и детей бедняков, которых они забирают, так, как они это делают. Их чертово воспитание превращает бедняг в придурков, полностью не приспособленных к жизни вне стен их идиотских коммун.

— Ты же знаешь, что цель такого воспитания — обратить их устремления на преодоление так называемого внутреннего барьера. Что не особенно интересует американскую цивилизацию в целом. По правде сказать, даже безотносительно к проявлениям тех поразительных сил, которые демонстрируют некоторые из развивших их эсперов, я частенько завидую им.

— Что? Ты, Фил?! — Макензи ошарашенно уставился на своего друга.

Морщины глубже прорезали лицо Спайера.

— Этой зимой с моей помощью были застрелены многие мои сограждане, — тихо произнес он. — Моя мать, жена и дети укрылись вместе с остальными в форте на вершине Маунт Лассен, и когда я с ними прощался, и я и они прекрасно понимали, что прощание может оказаться последним. В прошлом я также не раз помогал убивать людей, не причинивших лично мне ни малейшего вреда, — Он тяжело вздохнул, — Я часто задумываюсь, каково это на самом деле — обрести мир не только со внешним окружением, но и внутри самого себя.

Макензи попытался выкинуть из головы образы Лоры и Тома.

— Разумеется, — продолжал Спайер, — основная причина, по которой ты, или если уж на то пошло, я сам, не доверяем эсперам в том, что они являются представителями чего-то абсолютно нам чуждого. Чего-то такого, что могло бы при случае полностью перевернуть все наши представления о жизни, с которыми мы выросли. Знаешь, пару недель назад, будучи в Сакраменто, я заскочил в исследовательскую лабораторию университета глянуть, что там делается. Это просто невероятно! Любой обычный солдат поклялся бы, что это колдовство. И уж это точно было куда чуднее, чем… ну, там просто чтение мыслей или перемещение предметов силой своего духа. Но для нас с тобой это лишь новое блестящее приспособление. Мы его с трудом, но все же проглотили бы.

А все почему? Потому что это — научная лаборатория. Эти ребята в ней имеют дело с реактивами, электроникой и микроорганизмами. Это вполне совместимо с мировоззрением образованного американца. Но мистическое слияние со всем сущим… э, извините! Это уже не для нас. Мы могли бы надеяться достичь Воссоединения, лишь отринув все, во что когда-либо верили. В нашем возрасте, Джимбо, человек редко готов отречься от всей своей жизни и начать с нуля.

— Может, и так, — Макензи утратил интерес к этой теме. До поселения уже оставалось совсем недалеко.

Он обернулся к отставшему на несколько шагов капитану Халсу.

— Что ж, мы поехали, — сказал он. — Передайте мои поздравления подполковнику Ямагучи и скажите ему, что он назначается командиром до момента нашего возвращения. Если будет что-нибудь подозрительное, пусть он действует по собственному усмотрению.

— Слушаюсь, сэр. — Халс отдал честь и молодцевато развернул своего коня. Вообще-то Макензи не было особой нужды повторять лишний раз то, что уже было оговорено между офицерами, но он знал цену формальному ритуалу. Он пустил своего здорового гнедого мерина рысью, слыша за спиной сигналы горнов, передающие приказы и выкрики сержантов, отдающих команды своим взводам.

Спайер держался рядом с ним. Макензи настоял на присутствии второго парламентера во время переговоров. Пожалуй, если его собственные извилины и могли еще спасовать перед высокопоставленным эспером, то уж интеллект Фила вряд ли уступал их уровню.

«Хорошо, что хоть не возникает никаких дипломатических вопросов и тому подобной дребедени. По крайней мере, я так надеюсь…» — подумал Макензи. Чтобы расслабиться, он сконцентрировался на том, что его окружало в настоящий момент. Стук копыт, подпрыгивающее вверх-вниз седло, раскачиваемое работой упругих конских мышц, поскрипывание конской упряжи и подрагивание перевязи с саблей на собственном боку, приятный чистый запах, исходящий от сильного животного… Вдруг ему вспомнилось, что именно этот фокус, что он сейчас проделывал, был из арсенала эсперов, обычно рекомендуемый ими для успокоения.

Ни одна из их коммун не была ограждена стеной, как большинство городов и все без исключения боссменские поместья. Офицеры свернули с хайвея и направились вниз по улице, пролегающей между домами с колоннами. По обе стороны открывались бесчисленные переулки и боковые аллейки. Хотя в целом поселение и не занимало большой площади, состоя из построек, в которых проживали вместе большие группы, общины, суперсемьи, или как уж им там нравилось себя именовать. Такой уклад послужил причиной возникновения некоторой враждебности у простых смертных к ордену и породил множество грязных шуток и сальных анекдотов, имеющих хождение в народе. Но Спайер, которому уж точно было известно больше, чем кому бы то ни было, уверял, что внутри ордена половых извращений не больше, чем в любом другом месте. Идея, по его словам, состояла в том, чтобы избавиться от собственничества, изжить принцип: «либо ты — либо тебя», и по возможности воспитывать детей, как часть единого целого, а не потомство отдельного клана.

Дети как раз сейчас все были на улице, целые сотни, и глядели им вслед округлившимися отудивления глазами из каждого портика и переулка. У них был вполне здоровый вид, и, несмотря на выражение естественного испуга при виде незнакомцев, складывалось впечатление что в целом они довольны и счастливы. «Хотя как-то чересчур уж важно они держатся, — мелькнула мысль в голове Макензи, — Да и все эти одинаковые синие балахоны — жутковатое зрелище…» Тут и там между детьми попадались взрослые, стоящие поодиночке с бесстрастными лицами. Все обитатели покинули прилегающие поля и сады и стянулись в поселение, как только полк приблизился к нему. Всеобщее безмолвие казалось похожим на баррикады. Макензи почувствовал, что весь взмок от пота. Выехав наконец на центральную площадь, он выдохнул воздух, едва сдержав удивленное восклицание.

Посреди площади с мелодичным плеском бил фонтан, выбрасывающий воду в гранитный бассейн, вырезанный в форме цветка лотоса. Его окружало кольцо из деревьев, усыпанных красивыми цветами. С трех сторон площадь замыкали массивные здания, похожие на складские помещения. Четвертое здание было более ажурным строением, походившим на храм, его венчал великолепный купол. Оно несомненно являлось центром управления и местом собраний. На нижних ступенях лестницы, ведущей к его парадному входу, выстроилось с полдюжины человек в синих балахонах. Пятеро из них были рослыми плечистыми юнцами. Шестой был средних лет с эмблемой «Инь и Янь» на груди. Черты его лица, вполне заурядные сами по себе, несли отпечаток невозмутимого спокойствия.

Макензи и Спайер остановили коней. Полковник неторопливо взял под козырек.

— Философ Гэйнс? Я — Макензи, мой спутник — майор Спайер.

Он мысленно чертыхнулся, разозленный собственной неловкостью и ломая голову, куда девать свои руки. Молодых здоровяков он понял без особого труда — они сверлили его взглядами, в которых сквозила плохо скрываемая враждебность. А вот с Гэйнсом ему так и не удалось встретиться взглядом.

Наконец предводитель коммуны наклонил голову и произнес:

— Добро пожаловать, джентльмены. Не соблаговолите ли войти?

Макензи спешился, привязал своего коня к столбику перед лестницей и снял шлем. Его заношенный красновато-коричневый мундир в этом окружении казался еще более потрепанным и неказистым.

— Спасибо. Хм, правда, нам придется ограничить время своего визита, у нас каждая минута на счету…

— Ну, разумеется. Прошу вас следовать за мной.

Макензи и Спайер последовали за старшим эспером через пустой вестибюль и короткий коридор, по пятам сопровождаемые осанистыми юношами. Спайер с интересом разглядывал мозаику, которой были выложены стены.

— Восхитительно, кто бы мог ожидать… — вполголоса пробормотал он.

— Благодарю вас, — отозвался Гэйнс, — Вот и мой кабинет.

Он толкнул дверь из превосходно отделанного орехового дерева и жестом пригласил их войти внутрь. Затем он вошел сам и закрыл ее, оставив помощников ждать в коридоре.

Интерьер кабинета оказался на удиапение аскетичным: стены, выкрашенные в строгий белый цвет, небольшой письменный стол, полочка с несколькими книгами и пара-тройка жестких табуретов. Окно открывалось в сад. Гэйнс сел за стол. Макензи и Спайер последовали его примеру, чувствуя себя неловко, на непривычных жестких сиденьях.

— Нам, пожалуй, стоит сразу перейти к делу, — выпал ил полковник.

Гэйнс ничего не ответил. Наконец Макензи пришлось, плюнув на этикет, самому прокладывать дорогу:

— Значит, ситуация такова. Мы собираемся оккупировать Калистогу, расположив отдельные подразделения по обе стороны холмов. Так нам удастся контролировать не только долину Напа, но и Лунную долину… ну, по крайней мере, с северных концов. Таким образом, именно здесь идеальное место для базирования нашего восточного крыла. Мы собираемся разбить укрепленный лагерь вон на том дальнем поле. Мы крайне сожалеем об ущербе, который будет нанесен вашим посевам, но заверяем вас, что он будет полностью возмещен, как только будет восстановлена власть законного правительства. И еще… Продукты питания, лекарства, ну, вы и сами понимаете, что наша армия будет вынуждена реквизировать подобные вещи, но мы не подвергнем никого неоправданно тяжелым лишения и выдадим расписки за каждую изъятую у ваших людей мелочь для последующей компенсации. Да, гм, в качестве меры предосторожности нам также придется разместить нескольких своих наблюдателей в этой коммуне с тем, чтобы они… ну, скажем, приглядывали за тем, что тут происходит. Обещаем, что они сведут свое вмешательство в ваши дела к минимуму. О’кей?

— Устав ордена гарантирует нам освобождение от каких-либо требований военных, — спокойно отозвапся Гэйнс. — По сути, вообще ни один вооруженный человек не имеет право переступить границу владений эсперов. Не могу же я принимать участие в действиях, являющихся нарушением закона, полковник!

— Если вы так уж озабочены стремлением неукоснительно следовать букве закона, философ, — вмешался Спайер, — то я хотел бы вам напомнить, что как Фэллон, так и арбитр Бродский, объявили о введении военного положения в стране. Так что с этого момента на всей территории действуют законы военного времени.

Гэйнс снисходительно улыбнулся.

— Поскольку лишь одно правительство может быть законным, — сказал он, — то любые заявления другого представляются мне пустым звуком, и ни к чему никого не обязывают. Однако, для незаинтересованного наблюдателя позиции арбитра Фэллона кажутся несомненно более прочными, а его претензии на этот титул — куда более обоснованными, особенно учитывая, что его сторона полностью контролирует обширную и непрерывную территорию, а не несколько разрозненных мелких боссменских наделов.

— Ничего подобного она больше уже не контролирует, — отрезал Макензи.

Спайер остановил его успокаивающим жестом.

— Должно быть вы не слишком пристально следили за ходом событий последние две недели, философ, — сказал он. — Позвольте мне сделать краткое резюме. Войсковые подразделения Сьерры предприняли контрнаступление на соединения фэллонитов, неожиданно покинув свои высокогорные укрепления. Нам не встретилось никакой достойной упоминания оппозиции в центральной части Калифорнии, поэтому она была сравнительно быстро и без лишнего кровопролития захвачена. Заняв Сакраменто, мы получили полный контроль рад речным и железнодорожным транспортом. Наши базы выстроились цепью вплоть до пункта южнее Бэйкерсфилда, причем расположенные неподалеку горный массив Йосемит и Королевский каньон являются превосходными оборонительными позициями. Как только мы присоединим эти северные края к остальной контролируемой нами территории, основные силы фэллонитов в районе Реддинга окажутся между двух огней. С одной стороны будем располагаться мы, с другой — могущественные боссмены, которые все еще держат оборону в бассейне реки Тринити, а также горных массивов Шаста и Лассен. Сам факт нашего присутствия здесь вынудил фэллонитов покинуть Колумбийскую равнину для организации обороны Сан-Франциско. Так что вопрос о том, за кем же на сегодня территориальное превосходство, остается открытым.

— А как насчет той армии, что отправилась в поход против вас в Сьерру? — хитро поинтересовался Гэйнс, — Вы что же, уже успели ее разбить?

Макензи помрачнел.

— Нет, конечно, и это ни для кого не является секретом. Им удалось выйти ущельем Мазер-Лоуд и обойти нас стороной. Сейчас они возвратились в Лос-Анджелес и Сан-Диего.

— Довольно грозный противник. И что же, вы так и надеетесь избегать с ним встречи до бесконечности?

— Мы приложим все наши чертовы усилия, чтобы так оно и продолжалось, — сказал Макензи, — В нашем теперешнем положении у нас имеется преимущество в наличии внешней связи. И кроме того, каждый независимый землевладелец почитает своим долгом при первом же удобном случае шепнуть нам пару слов по поводу того, что он видел или слышал. Мы легко можем заранее подтянуть основные силы в любую точку, где враг может начать наступление.

— Какая все же жалость, что эта щедрая земля должна еще помимо всего прочего быть раздираема на части войной.

— Целиком и полностью с вами согласен. Правда, удивительно?..

— Отправные точки нашей стратегии вполне очевидны, — подключился к разговору Спайер. — Мы полностью перерезали посередине все неприятельские пути сообщения, за исключением морского, который не слишком удовлетворителен для наземных войск, ведущих боевые действия в глубине континента. Мы отрезали врага от большей части его провианта и поставок техники, а главное — от всех его запасов спиртового топлива. Костяк же наших сил — это босства, являющиеся полностью самообеспечивающимися экономическими и социальными единицами. Очень скоро они окажутся в куда лучшей форме, чем лишенная корней армия, противостоящая им. Думаю, арбитр Бродский вернется в свой кабинет в Сан-Франциско еще до наступления осени.

— Если ваши планы воплотятся в жизнь, — уточнил Гэйнс.

— А вот это — уже наша забота. — Макензи наклонился вперед, опираясь на колено рукой, сжатой в кулак, — О’кей, философ. Я знаю, что вы бы предпочли, чтобы наверх выбрался Фэллон, но мне кажется, вы не настолько неразумны, чтобы примкнуть к проигранному делу. Так вы будете сотрудничать с нами?

— Орден не вмешивается в политику, полковник, кроме разве что тех случаев, когда его собственное существование подвергается опасности.

— Э, не кипятитесь. Под «сотрудничеством» я подразумевал, не более чем просто обещание не путаться у нас под ногами.

— Боюсь, это все равно означало бы наше политическое участие. Мы не можем допустить военного присутствия на наших землях.

Макензи недоуменно уставился на Гэйнса, лицо которого внезапно превратилось в гранитную маску, и призадумался — правильно ли он расслышал его слова.

— Вы что же, приказываете нам убираться? — спросил он не своим голосом.

— Да.

— И это при том, что все наши орудия нацелены на ваш городишко?

— Вы действительно станете стрелять по женщинам и детям, полковник?

«О Господи, Нора!..» И вслух:

— Нам это и не понадобится. Наши люди могут просто войти сюда без единого выстрела…

— Навстречу пси-ударам? Я заклинаю вас не подвергать бедных парней тотальному уничтожению, — Гэйнс выдержат секундную паузу, а затем продолжал: — Я вынужден также указать вам на то, что, потеряв свой полк, вы не внесете никакого вклада в то дело, за которое сражаетесь. С другой стороны, вам предоставляется полная свобода обойти наши владения и далее двигаться к Калистоге.

«И оставить в собственном тылу фэллонитское гнездо, расчленяющее мои южные коммуникации!» — мысленно продолжил Макензи, скрипнув зубами.

Гэйнс поднялся из-за стола.

— Дискуссия окончена, джентльмены, — сказал он. — У вас есть один час на то, чтобы покинуть наши земли.

Макензи и Спайер также поднялись с табуретов.

— Мы еще не закончили, — сказал майор. Капельки пота блестели у него на лбу. — Я хотел бы предоставить еще несколько доводов…

Гэйнс в несколько шагов пересек комнату и распахнул дверь.

— Покажите этим джентльменам выход, — обратился он к пятерым прислужникам.

— Ну уж нет, Господи! — рассвирепел Макензи, непроизвольно потянувшись за саблей.

— Сообщите адептам, — коротко бросил Гэйнс.

Один из молодцов тут же развернулся, и Макензи услышал стук его сандалий, удаляющийся по коридору. Гэйнс кивнул.

— Думаю, вам все же следовало уйти…

Спайер весь напрягся, прикрыв глаза. Почти сразу же они снова открылись, и он ошарашенно выпалил:

— Сообщить адептам?!

Макензи увидел, как с лица Гэйнса слетела вся его надменная невозмутимость. Замешательство полковника продлилось не более секунды, затем его тело начало действовать, подчиняясь рефлексам. Они со Спайером выхватили пистолеты из наплечных кобур практически одновременно.

— Перехвати гонца, Джимбо, — бросил майор, — Я буду держать этих голубков на мушке.

Бросаясь в погоню, Макензи поймал себя на мучительной мысли — не поставил ли он под удар полковую честь. Может ли парламентер, пришедший на переговоры применять насилие? Но ведь Гэйнс сам свернул переговоры…

— Остановить его! — заорал Гэйнс.

Четверо оставшихся в коридоре прислужников мгновенно перешли к действию. Двое загородили дверной проем, еще двое начали наступать с обоих флангов.

— Всем стоять, или открываю огонь! — крикнул Спайер, но его просто проигнорировали.

Макензи не мог заставить себя выстрелить в невооруженного человека. Наступавший на него молодчик получил удар стволом пистолета в зубы. Эспер отлетел назад с окровавленным лицом. Подбиравшегося слева Макензи утихомирил резким ударом ребра ладони по шее. Третий попытался забаррикадировать собою дверной проем. Макензи опрокинул его задней подсечкой, ударив носком сапога в висок, когда тот опустился на пол, достаточно сильно, чтобы оглушить на время, и тут же перепрыгнул через обмякшее тело.

Но четвертый уже вцепился в него сзади. Макензи пытался вывернуться, чтобы оказаться лицом к лицу со своим противником. Руки, сдавившие его и зажавшие его пистолет, не уступали по силе медвежьей хватке. Макензи сумел дотянуться левой свободной рукой до лица парня и, уперевшись пятерней тому под подбородок, начал с силой толкать его от себя. Прислужник ослабил хватку. Макензи пнул его коленом в живот, развернулся и вылетел из кабинета.

Он больше не слышал звуков возни у себя за спиной — должно быть, Фил уже взял их под контроль. Макензи, как угорелый, пролетел коридор и очутился в вестибюле. Куда же подевался этот чертов гонец? Он выглянул через парадный вход, охватывая взглядом площадь с фонтаном. Глаза резануло от солнечного света. Каждый вдох отзывался острой болью в его груди, в боку кололо, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Да, ничего не скажешь, он здорово сдал.

Среди «синих балахонов» на улице поднялся переполох. Макензи узнал в одном из них гонца. Тот тыкал пальцем в сторону этого здания. Его тарабарщина сливалась в ушах полковника с бешеным ритмом собственного пульса, превращаясь в неясный гул. Рядом с гонцом находилось семь-восемь человек. Эти были куда старше и безо всяких эмблем на балахонах… Но уж Макензи с первого взгляда безошибочно умел узнать высокопоставленного руководителя, и по поводу этой компании у него не было ни малейших сомнений. Прислужник, похоже, был ими отпущен восвояси. Сами же старцы, быстро пересекли площадь, направившись к зданию.

Макензи почувствовал, как его сковывает ужас. Он переборол его. «Дикие рыси» не удирают со всех ног даже от того, кто одним взглядом способен вывернуть человека наизнанку. Однако он ничего не мог поделать с мерзкими мыслишками, пришедшими на смену ужасу: «Если они меня прикончат, то так оно даже и лучше. Мне хоть не придется лежать бессонными ночами, терзаясь мыслью — как там Лора?»

Адепты уже вплотную приблизились к ступеням. Макензи сделал шаг навстречу. Он прочертил в воздухе рукой, крепко сжимавшей револьвер, широкую дугу.

— Стоять!

— В тишине, окутавшей покрывалом весь городок, его голос казался чересчур пронзительным.

Вся группа запнулась и выстроилась у подножия лестницы. Он увидел, что они тут же принудили себя по-кошачьи расслабиться, и их лица приобрели пустые выражения. Никто не проронил ни слова. Наконец, Макензи почувствовал, что больше не в силах сохранять молчание.

— С этой минуты этот населенный пункт оккупирован, согласно законам военного времени, — сказал он. — Расходитесь по домам.

— Что вы сделали с нашим главой? — спросил высокий мужчина. У него был спокойный, но глубокий и гулкий голос.

— Прочти мои мысли и узнаешь, — с издевкой отозвался Макензи. Но тут же поймал себя на мысли, что ведет себя, как капризный ребенок. — С ним все будет в порядке, если он решит начать вести себя прилично. То же самое относится ко всем вам. А теперь проваливайте!

— Мы не желаем извращенного применения псионики для насилия, — прогудел высокий, — Пожалуйста, не вынуждайте нас!

— Ваш шеф послал за вами еще до того, как мы что-либо сделали, — огрызнулся Макензи. — Похоже, что именно насилие и было у него на уме. Так что, кругом марш!

Эсперы обменялись взглядами. Высокий кивнул. Его спутники медленно зашагали прочь.

— Я хотел бы увидеть философа Гэйнса, — снова обратился высокий к полковнику.

— Скоро увидите.

— Должен ли я так понимать, что его удерживают в плену?

— Понимайте, как хотите. — Удалившиеся эсперы сворачивали за угол здания. — Я не хочу стрелять. Расходитесь, чтобы мне не пришлось этого делать.

— Похоже, мы с вами в своего рода тупике, — констатировал высокий. — Ни тот, ни другой не желал бы нанести вред противнику, которого считает беззащитным. Позвольте мне все же проводить вас с наших земель.

Макензи облизнул пересохшие губы.

— Можешь наложить на меня заклятье, если ты такой колдун! — с вызовом прознес Макензи, — А нет — так делай, что тебе говорят.

— Что ж, я не буду препятствовать вашему возвращению к вашему полку. Но я вас самым категорическим образом предупреждаю, что любое вооруженное формирование, попытавшееся войти в наши владения, будет уничтожено.

«Пожалуй, мне лучше отправиться к ребятам за подмогой, пока не поздно. Фил не сможет караулить тех парней вечно!» — подумал Макензи.

Эспер подошел к столбику у подножия лестницы, где они привязали лошадей.

— Который из коней ваш? — вежливо поинтересовался он.

«Ну до чего ж ему не терпится спровадить меня отсюда… О Господи! У них наверняка должен быть задний выход!»

Макензи крутанулся на каблуках. Эспер резко выкрикнул что-то. Но полковник уже несся в обратном направлении через пустой вестибюль. Стук его сапог отдавался глухим эхом. «Нет, не налево… Там только кабинет главаря. Направо… Так, теперь за угол…»

Он выскочил в длинный вытянутый зал, посреди которого начиналась плавно изгибающаяся лестница. По ней уже взбиралось несколько эсперов.

— Стоять! — выкрикнул Макензи, — Стоять, или я стреляю!

Двое возглавлявших группу помчались дальше. Остальные, развернувшись, начали спускаться ему навстречу.

Он начал стрелять, тщательно целясь, стараясь не столько убить, сколько вывести противника из строя. Зал наполнился раскатистым эхом от выстрелов. Они падали один за другим, раненые кто в ногу или бедро, кто в плечо. Ограничив себя такой небольшой мишенью, Макензи не удалось избежать нескольких промахов. Когда последний из противников — уже старый знакомый — рослый эспер, подоспел к нему сзади, он израсходовал все патроны.

Макензи вытащил из ножен саблю и огрел его ею плашмя по голове. Эспер зашатался и упал. Полковник повернулся и затопал вверх по лестнице. Она разворачивалась перед ним как нечто из кошмарного сна. Ему казалось, что еще чуть-чуть и его сердце разлетится на куски.

Лестница заканчивалась железной дверью, ведущей на площадку. Один из эсперов ковырялся с замком, второй тут же пошел в атаку.

Макензи сунул саблю ему между ног. Когда тот запнулся, полковник провел ему левый боковой в челюсть. Тот обмяк и начал сползать вдоль стены. Макензи схватил второго за шкирку и швырнул на пол.

— Пошел вон! — проскрипел он.

Через несколько секунд оба противника кое-как поднялись на ноги и с ненавистью пялились на него через лестничную площадку. Он рубанул саблей воздух.

— С этой секунды я буду убивать, — сказал он.

— Сходи за подкреплением, Дэйв, — обратился тот, что возился с дверью, ко второму. — Я за ним пригляжу.

Дэйв нетвердой походкой отправился вниз по лестнице. Оставшийся на площадке эспер благоразумно держался вне досягаемости клинка Макензи.

— Вы хотите быть уничтожены? — с опаской спросил он.

Макензи попытался у себя за спиной повернуть ручку двери, но та по-прежнему оставалась запертой.

— Не думаю, что это у вас получится, — сказал он. — Во всяком случае без того, что спрятано здесь.

Эспер пытался обрести утраченное самообладание. Минуты ожидания тянулись бесконечно медленно. Затем внизу послышался шум возни.

— У нас есть только сельскохозяйственные орудия, но и у вас — всего лишь эта сабля, — сказал эспер, — Сдаетесь?

Макензи плюнул на пол. Эспер пошел вниз по ступеням.

Через какое-то время появилась первая волна атакующих. Судя по поднятому гаму, их могла быть сотня, но Макензи мог разглядеть лишь не более десяти — пятнадцати человек из первых рядов из-за плавного изгиба лестницы. Это были здоровые дородные крестьяне, подоткнувшие подолы своих синих балахонов и держащие всякий острый садово-огородный инвентарь наперевес с мрачной решимостью. Лестничная площадка была слишком широка для обороны от такого многочисленного противника. Макензи вышел на ступени, где к нему могли подобраться лишь по двое за раз.

Первые напавшие были вооружены парой серпов. Макензи парировал один удар и сделал выпад. Его клинок вошел в плоть и ударился о кость. Кровь побежала ручьем, пугающе яркая даже в здешнем скудном освещении. Человек с диким криком упал на четвереньки. Макензи увернулся от его спутника и подставил под следующий удар серпа свою саблю. От столкновения металла с металлом посыпались искры. Оружие сцепилось между собой. Макензи постепенно был вынужден отводить руку назад, поддаваясь нажиму противника, чье широкое загорелое лицо было прямо перед ним. Он, улучив момент, нанес удар ребром ладони по горлу своего врага. Эспер откинулся назад, увлекая товарищей, стоявших у него за спиной, вниз по лестнице. Прошло какое-то время, прежде чем им удалось восстановить порядок и, перестроив свои ряды, продолжить наступление.

Полковнику удалось увернуться от вил, направленных ему в живот, и перехватить их левой рукой. Резко крутнув их в сторону, он нанес удар саблей по руке, удерживающей их. Его правый бок обожгла острая коса, он увидел собственную кровь, но почти не почувствовал боли. Поверхностная рана, не более… Он размахивал саблей направо и налево. Передние ряды атакующих подались назад, отступив перед грозным сверканием стального клинка.

«О Боже, у меня подгибаются ноги! — промелькнула паническая мысль в голове Макензи, — Мне больше не продержаться и пяти минут!..»

Тут вдруг раздался сигнал горна. Послышался треск выстрелов. Толпа эсперов на лестнице мгновенно застыла. Кто-то закричал.

На нижнем этаже раздался конский топот, и кто-то гаркнул:

— Эй, вы — отставить! Бросайте ваши инструменты и спускайтесь. Пристрелю первого же умника, кто попробует что-нибудь выкинуть!

Макензи стоял задыхаясь, опершись на свою саблю. Он даже не заметил, как толпа эсперов рассосалась.

Когда он наконец почувствовал себя немного лучше, он подошел к небольшому окошку и выглянул на улицу. Кавалеристы запрудили площадь. Пехоты пока не было видно, но она явно приближалась.

Вскоре подоспел Спайер, за которым шли несколько рядовых и сержант из инженерного взвода. Майор поспешил к Макензи.

— С тобой все в порядке, Джимбо? Ты же ранен!

— Царапина… — отмахнулся полковник. Силы возвращались к нему, хотя он не ощущал никакого вкуса победы, только — вкус безмерного одиночества. Рану начало саднить. — Не стоит обращать внимания. Видишь?

— Да, полагаю, жить будешь. Ну ладно, ребята, вскрывайте эту дверь.

Ребята из инженерного взвода разложили свои инструменты и ринулись на штурм замка с решительностью, видимо, наполовину порожденной собственным страхом.

— Как это вам, ребята, удалось появиться так скоро? — спросил Макензи.

— Я с самого начала ожидал неприятностей, — ответил Спайер. — Поэтому, едва услыхав выстрелы, я высадил окно и рванул к своему коню. Это было прямо перед тем, как эти бугаи навалились на тебя. Я видел, выезжая с площади, как они собирались для атаки. Кавалерия подоспела сюда почти моментально, да и пехота ненамного отстала.

— Было какое-нибудь сопротивление?

— Никакого. Нам потребовалось лишь пару раз пальнуть в воздух. Это место у нас в руках.

Макензи изучающим взглядом посмотрел на дверь.

— Что ж, теперь я рад, что нам пришлось пригрозить им оружием в кабинете. Похоже, эти их адепты на самом деле здорово зависят от старого доброго оружия, что скажешь? А ведь коммунам эсперов не полагается его иметь. Это запрещает их собственный устав… И все-таки это была чертовски удачная догадка с твоей стороны, Фил! Как это у тебя получилось?

— Ну, я вроде как здорово удивился, зачем это шефу понадобилось посылать гонца, чтобы позвать типов, божащихся на каждом углу, что они — телепаты. Ага, готово!

Замок рассыпался на части. Сержант распахнул дверь. Спайер и Макензи шагнули внутрь огромного помещения, расположенного внутри купола.

Лишившись дара речи, они долго бродили между загадочными объектами из металла и еще более непонятного материала. Все было абсолютно незнакомым. Макензи наконец остановился перед спиралевидным раструбом, торчащим из прозрачного куба. Внутри куба вращались бесформенные завихрения мрака с похожими на звезды точечками искрящегося света.

— Я подумывал, что эсперы могли наткнуться на какой-то древний тайник со всякими хитрыми штуками тех времен, что предшествовали Адским Бомбам, — глухо сказал он. — Ну, там, всякие сверхсекретные виды оружия, которые так и не были тогда использованы. Но, сдается мне, что это нечто иное. А ты что думаешь?

— Я не думаю, чтобы эти штуки вообще были когда-нибудь сделаны людьми… — ответил Спайер.

— Неужели ты не понимаешь? Они же захватили поселение эсперов! Это доказывает всему миру, что те не неуязвимы. И в довершение катастрофы они еще и завладели их арсеналом.

— Пусть это тебя не тревожит. Неподготовленному человеку никогда не удастся активировать эти инструменты. Все цепи заблокированы и реагируют лишь на присутствие определенных энцефалоритмов, которые излучает лишь мозг, прошедший нашу обработку. Этаже обработка делает невозможной для так называемых адептов передачу имеющихся у них знаний неподготовленным лицам, что бы с ними ни делали.

— Да, я все это знаю. Но я имел в виду совсем другое. Меня пугает, что сам факт получит широкую огласку. Все узнают, что адепты эсперов вовсе не занимаются исследованиями неведомых глубин психики, а всего лишь имеют доступ к достижениям передовой научной технологии. Это не только поднимет волну протеста, но, что еще хуже, вызовет крушение иллюзий у многих членов ордена и их отток.

— Ну, не сразу. Новости распространяются довольно медленно в настоящих условиях. Кроме того, Мвер, ты недооцениваешь способности людей игнорировать любые факты, идущие вразрез с их непоколебимой верой.

— Но…

— Ну, предположим худшее. Допустим, что вера потеряна и орден распался. Это выльется в серьезное отступление от намеченного плана, но отнюдь не фатальное. Псионика была лишь одним из образчиков фольклора, который мы посчитали обладающим достаточным потенциалом для того, чтобы служить мотиватором для новой жизненной ориентации. Есть немало других. Например, широко распространенная среди малообразованных классов вера в магию. Если понадобится, мы можем начать все сначала, опираясь на другой базис. Конкретная форма вероучения не имеет никакого значения. Это лишь фундамент для настоящей постройки — антиматериалистическая общественная группа, к которой будет примыкать все больше людей, просто за неимением чего-то другого по мере развала империи, которая образуется к тому времени. В конечном итоге на руинах этой империи расцветет новая культура, независимо от того, какие конкретно суеверия лежали в ее основе.

— Но мы все равно отброшены не менее чем на столетие в выполнении нашего плана.

— Верно. Введение радикального чуждого элемента будет куда сложнее теперь, когда общество аборигенов создало массу собственных укоренившихся институтов, чем это было в прошлом. Я лишь хочу заверить тебя, что задача вполне выполнима. В действительности же, я не намерен позволить делу зайти так далеко. Мы еще вполне можем спасти орден эсперов.

— Как?

— Пойдем на прямое вмешательство.

— Неужели расчеты показывают, что это неизбежно?!

— Да. Матрица дает недвусмысленный ответ. Мне он нравится не больше, чем тебе. Но необходимость прямого вмешательства случается куда чаще, чем мы обычно упоминаем во время учебного курса. Разумеется, наиболее элегантной методикой являлось бы создание в обществе таких изначальных условий, при которых его эволюция в желаемом направлении стала бы автоматической. Кроме того, это позволило бы нам избавиться от комплекса вины, вызванного нашей долей участия в кровопролитиях. К несчастью, Великая Наука не опускается до мелочей повседневного бытия.

В данном случае мы поможем разбить реакционеров. После этого правительство так круто возьмет в оборот поверженных оппонентов, что из тех, кто осведомлен о том, что было обнаружено в коммуне эсперов, мало кто останется в живых, чтобы пересказать эту историю. Ну, а оставшиеся в живых… Что ж, они будут дискредитированы собственным поражением. Допускаю, что слухи могут иметь место на протяжении жизни всего этого поколения, повторяемые шепотом то тут, то там. Ну, так что с того? Истинные верующие будут в основной своей массе лишь еще более укрепляться в своей вере в процессе самостоятельного изобретения все новых и более убедительных опровержений этих кощунственных слухов. По мере того, как все больше людей — как эсперов так и простых граждан — будут отвергать материализм, легенда будет казаться все более фантастичной. Станет наконец абсолютно очевидно, что эта сказка была придумана далекими предками для объяснения фактов, которые те в своей серости и ограниченности не способны были понять.

— Ясно…

— Тебе что-то здесь не нравится, Мвер?

— Даже толком не знаю. Все так запутано.

— Радуйся, что тебя не послали на одну из действительно чуждых планет.

— Возможно, так было бы даже лучше. Там, по крайней мере, были бы заботы, связанные с враждебным окружением. Это помогало бы забывать, как далеко до дома.

— Три года ходу.

— Ты так легкомысленно об этом говоришь… Как будто три года в полете не составляют на деле пятьдесят космических лет. Как если бы мы могли рассчитывать на прибытие корабля со следующей сменой хоть каждый день, а не раз в сотню лет. И… как если бы область, исследованная нашими кораблями, сводилась лишь к этому крохотному уголку одной лишь этой несчастной галактики!

— Именно этот захолустный мирок разрастется с тем, чтобы в один прекрасный день поглотить всю эту Галактику.

— Да, да, да. Знаю. Думаешь, почему я избрал своей профессией психодинамику? Зачем я здесь нахожусь, изучая методы манипулирования судьбой мира, к которому не принадлежу? «Чтобы создать союз всех чувствующих существ, где каждая присоединившаяся к нему раса является очередным шагом к господству жизни во Вселенной»… Красивый лозунг! Но на деле, похоже, лишь немногим избранным расам предоставляется свободный выход в эту самую Вселенную!

— Ничего подобного, Мвер. Рассмотрим тех, кем по вашему определению мы в настоящий момент «манипулируем». Отметим, как они распорядились открытой ими ядерной энергией. С их темпами она вновь появится у них через один-два века. Вскоре после того, как это произойдет, они начнут строить космические корабли. Даже принимая во внимание тот факт, что временная задержка, сопутствующая межзвездным контактам, снижает остроту их последствий, не стоит забывать, что такие последствия имеют тенденцию накапливаться. Неужели ты хотел бы, чтобы эта стая хищников получила свободный доступ в Галактику?

Да ни за что! Пусть они сперва внутренне цивилизуются, а уж тогда мы посмотрим — можно ли им доверять. Если нет, то, по крайней мере, они обретут счастье на собственной планете, ведя тот образ жизни, что будет разработан для них с учетом рекомендаций самой Великой Науки. Помни: в них с незапамятных времен живет стремление к установлению всеобщего мира на Земле, но это — как раз то, чего им никогда не добиться самостоятельно. Я не претендую на то, чтобы называться замечательным парнем, Мвер. Однако работа, которую мы выполняем, заставляет меня чувствовать себя не таким уж бесполезным в этом мироздании.

Многим этот год принес стремительное повышение в звании, так как потери, в том числе и среди командного состава, были огромны. Капитан Дэниэлис получил майора за свою ключевую роль в подавлении восстания горожан Лос-Анджелеса. Вскоре состоялась битва при Марикопе, когда в кровопролитном сражении лоялистам так и не удалось отбить у повстанцев долину Сан-Хуакин, а его произвели в подполковники. Армии было приказано двигаться на север, и они настороженно шли вдоль линии прибрежных скал, каждую минуту ожидая нападения с востока. Но бродскисты, похоже, были заняты в это время укреплением своих позиций на захваченной территории. Много хлопот им доставляли набеги партизан и упорное сопротивление, с которым они сталкивались в боссменских владениях. После одной из особенно напряженных стычек они решили дать себе передышку, встав лагерем неподалеку от Пиннаклз.

Дэниэлис шел через лагерь мимо палаток, выстроившихся плотными рядами между орудиями. Повсюду уставшие люди спали, разговаривали, коротали время за карточной игрой или просто разглядывали голубое небо. В душном воздухе стоял едкий запах разогреваемой на кострах пищи, конского пота, навоза, оружейной смазки и сапожной ваксы. Зелень окрестных холмов тут и там перемежалась участками пожухлой от летнего зноя травы. До совещания, созванного генералом, ему было нечем заняться, но он не находил себе места, движимый непонятным беспокойством.

«Ребенок Лоры уже родился, — думал он, — А меня даже не было рядом! Хотя мне еще повезло, — напомнил он себе, — Я по крайней мере цел и невредим». Он вспомнил Джакобсена, умиравшего у него на руках под Марикопой. Он никогда не думал, что у человека может быть столько крови. Хотя, возможно, когда твоя боль так велика, что тебе не остается ничего, кроме дикого крика вплоть до последнего момента, когда наконец опускается окончательная мгла, ты уже перестаешь быть человеком…

«Господи, а ведь когда-то я видел в войне какую-то привлекательность! Голод, жажда, ужас, увечья, смерть и вечное однообразие и скука, постепенно превращающие людей в скот… Все, с меня довольно! После войны займусь бизнесом. Экономическая интеграция, которая обязательно последует за развалом боссменской системы, даст человеку множество возможностей для выдвижения, но достойного, а не с оружием в руках…» Дэниэлис сообразил, что его внутренний монолог полностью повторяет мысли месячной давности. Впрочем, о чем еще, черт возьми, здесь оставалось думать?

Его путь пролегал рядом с большой палаткой, где обычно велся допрос военнопленных. Сейчас двое рядовых вели туда очередного пленника. Этот парень был плотного телосложения, светловолосый и с угрюмым выражением лица. Помимо сержантских нашивок, единственным знаком его армейской принадлежности была бляха с гербом Уордена Эчеварри — боссмена, которому принадлежала эта часть прибрежных гор. «Судя по внешности, — наверняка вчерашний мирный лесоруб, — догадался Дэниэлис, — и солдат личной армии в любое время, когда что-то угрожает интересам Эчеварри…» Его взяли в плен во время вчерашней стычки.

Подчинившись внезапному импульсу, Дэниэлис направился вслед за ними. Он вошел в палатку, как раз когда капитан Лэмберт, грузно восседавший за переносным столиком, покончил с вступительными формальностями и начал потихоньку зеленеть от злости.

— Гм, сэр? — Он попытался подняться из-за неудобного стола.

— Вольно, — сказал Дэниэлис, — Просто решил зайти послушать…

— Ну, постараюсь устроить вам хорошее шоу. — Лэмберт вновь уселся и посмотрел на пленного, который стоял между двумя конвоирами, набычившись и широко расставив ноги, — Так, а теперь, сержант, мы хотели бы узнать несколько интересных вещей.

— Ничего я не обязан говорить, кроме своего имени, звания и названия родного города! — прорычал сержант, — Я их вам уже назвал.

— Гм-м. Тут можно поспорить… Ты ведь не солдат иностранной державы. Ты — участник мятежа против правительства собственной страны.

— Черта с два! Я человек Эчеварри.

— Ну и что?

— А то, что мой арбитр — тот, кого назовет Эчеварри. Он сказал — Бродский. А, значит, мятежники — вы.

— Законы поменялись.

— У твоего вонючего Фэллона нет никакого права менять законы. Тем более раздел Конституции. Я не какой-то там темный горец, капитан. Я отходил свое в школу. Да и хозяин наш каждый год читает народу выдержки из Конституции.

— Времена меняются. Многое изменилось с момента, когда она была написана, — сказал Лэмберт, — Но я не буду разводить с тобой юридических споров. Итак, сколько стрелков и лучников в твоей роте?

Тишина.

— Ты можешь здорово облегчить себе жизнь, — продолжал Лэмберт, — Мы же не требуем, чтобы ты кого-то предавал! Мы лишь хотим, чтобы ты подтвердил кое-какие сведения, которые у нас уже есть и так.

Парень сердито помотал головой.

Лэмберт сделал знак одному из конвоиров. Тот шагнул пленнику за спину и начал заворачивать ему руку.

— Эчеварри бы так со мной не поступил, — пробормотал парень побелевшими губами.

— Еще бы, — отозвался Лэмберт. — Ты же его человек.

— А ты думал, что мне хотелось бы быть просто каким-то номером в дурацком списке в Сан-Франциско? Да, черт побери, я — человек моего боссмена!

Лэмберт снова сделал условный жест, и конвоир еще сильнее заломил пленнику руку.

— Отставить! — взорвался Дэниэлис, — Прекратите это немедленно!

Рядовой отпустил руку пленника с удивленным видом. Пленный втянул воздух с приглушенным всхлипом.

— Я вам поражаюсь, капитан Лэмберт! — произнес Дэниэлис. Он почувствовал, что краснеет. — Если это — обычная для вас практика, то обещаю вам трибунал.

— Да что вы, конечно же, нет, сэр! — тонким голосом начал Лэмберт, — Клянусь! Просто… они не желают разговаривать. Почти каждый. Что же мне делать?

— Придерживаться правил и военных законов!

— С мятежниками?!

— Уведите этого человека! — коротко приказал Дэниэлис, и конвоиры поспешили выполнить его приказ.

— Мне очень жаль, сэр, — промямлил Лэмберт, — Наверное… Ну, должно быть, я просто потерял слишком много товарищей. Я ужас до чего не хочу потерять еще больше, просто из-за отсутствия информации!

— Я тоже, — В Дэниэлисе поднялась волна сочувствия. Он присел на краешек столика и начал скручивать сигарету, — Но, видите ли, это не обычная война. И поэтому, как ни парадоксально, нам следует придерживаться конвенций еще более тщательно, чем когда-либо раньше.

— Я не совсем понимаю, сэр.

Дэниэлис закончил скручивать сигарету и отдал ее Лэмберту — символический жест, вроде оливковой ветви… Он начал тут же скручивать для себя другую.

— Мятежники вовсе не считают себя мятежниками, и если посмотреть на это с их точки зрения, то они совершенно правы, — сказал он, — Они верны традиции, которую мы пытаемся обуздать, а в конечном итоге искоренить вовсе. Давайте смотреть в глаза правде: типичный боссмен — неплохой руководитель. Может, он и потомок какого-то разбойника, захватившего власть при помощи грубой силы во времена хаоса, но к сегодняшнему дню этот род уже успел связать себя множеством уз с краем, которым владеет. Он знает этот край и этот народ. Он является живым олицетворением этого сообщества и всех его достижений, его обычаев и жизненных устоев. Если у кого-то неприятности, ему не надо обращаться к безликому бюрократу. Ему нужно идти прямиком к своему боссмену. Его обязанности точно так же четко определены, как и твои собственные, и они куда обременительней твоих, чтобы скомпенсировать разницу в привилегиях. Он — боссмен — ведет тебя в битву и возглавляет любую церемонию, придающую смысл и значение твоей жизни. Ваши родители работали и развлекались вместе, так же как и их предки на протяжении двухтрех сотен лет. Земля живет памятью о них. Ты и боссмен — свои люди…

Конечно, это должно быть искоренено, чтобы мы могли продвинуться на следующую, более высокую ступень. Но мы не добьемся этого, отчуждаясь от всех и каждого. Мы — не армия завоевателей, мы — скорее нечто вроде Службы правопорядка, утихомиривающей народные волнения в каком-нибудь городе. Оппозиция — неотъемлемая часть и порождение нашего собственного общества.

Лэмберт зажег для него спичку и дал ему прикурить. Он глубоко затянулся и закончил:

— Возвращаясь к действительности, я также хотел бы напомнить вам, капитан, что федеральные войска, как фэллониты, так и бродскисты, не так уж велики. Мы — лишь немногочисленный срез населения. Кучка отпрысков военных династий, незадачливые крестьяне, беднота из городков, авантюристы и парни, которые привыкли видеть в своем полку тот символ духовного родства, который они не нашли на гражданке.

— Боюсь, ваши слова выше моего разумения, сэр, — сказал Лэмберт.

— Черт с ними, — вздохнул Дэниэлис. — Просто постарайтесь усвоить, что вне сражающихся армий существует куда больше бойцов, чем в них. Если только боссменам удалось бы организовать централизованное руководство, это был бы конец армии Фэллона. К счастью, этому препятствует избыток провинциального самомнения и слишком обширная география, разделяющая их между собой, если, конечно, мы не вызовем волны народного гнева своей жестокостью. Вот, что мы должны стремиться вложить в голову простого землевладельца да и обычного боссмена, если уж на то пошло: «Да эти фэллониты — не такие уж плохие ребята, и если мне удастся занять правильную позицию в отношении их, я ничего не рискую потерять, а напротив, возможно, смогу кое-что приобрести за счет тех, кто ведет с ними непримиримую борьбу…» Неужели не понимаете?

— Гм, да… Думаю, понимаю.

— Вы не глупы, Лэмберт. Вам ни к чему выбивать информацию из пленников. Вам следует вытягивать ее хитростью.

— Я буду стараться, сэр.

— Отлично! — Дэниэлис глянул на свои часы, врученные ему, согласно давней традиции, вместе с личным оружием при производстве в офицеры. (Такие вещи были недоступны из-за своей цены обычному человеку. Похоже, так было не всегда в век массового производства, возможно, в будущем…) — Что ж, мне пора. До встречи.

Он покинул палатку в несколько лучшем расположении духа, чем был прежде. «Сомневаюсь, чтобы у меня был врожденный дар проповедника, — мысленно признался он самому себе, — и мне никогда не удавалось внести свою лепту в застольный офицерский треп, да и многие шутки до меня доходят позже, чем до других, но уж если мне под силу донести до кого-то идею, действительно имеющую значение — и на том спасибо!» До него донеслись звуки музыки от круга людей, обступивших солдата, играющего на банджо, и он поймал себя на том, что начал насвистывать мелодию. Здорово все-таки, что остался хоть какой-то моральный дух после Марикопы и марш-броска на север, о цели которого так никто и не был поставлен в известность.

Штабная палатка была достаточно велика, чтобы называться павильоном. При входе стояла пара часовых. Дэниэлис был в числе последних, пришедших на совещание, и потому оказался за дальним краем стола, лицом к лицу с бригадным генералом Перезом. В воздухе клубился сигаретный дым и слышался приглушенный гомон, но лица у всех были напряженными.

Когда в палатку вошел человек в синем балахоне с эмблемой «Инь и Янь» на груди, все разговоры мгновенно прекратились, и в палатке воцарилась гнетущая тишина. Дэниэлис поразился, узнав в вошедшем философа Вудворта. Последний раз он видел его в Лос-Анджелесе и полагал, что тот останется в тамошнем Централе эсперов.

Не иначе, как он прибыл спецтранспортом со спецпоручением…

Перез представил его присутствующим. Они оба остались стоять, находясь в центре внимания офицеров.

— У меня для вас очень важная новость, джентльмены, — тихо произнес Перез. — Вы можете рассматривать свое присутствие здесь, как особо оказанную вам честь. Оно означает, что, согласно моему суждению, вам можно доверить, во-первых, абсолютно секретную информацию, которую вы сейчас услышите, а, во-вторых, выполнение жизненно важной операции невероятной сложности.

Дэниэлис только сейчас с изумлением заметил, что несколько человек, чей ранг обязывал их присутствовать на совещании, отсутствовали.

— Повторяю, — подчеркнул Перез, — любая утечка информации — и весь план будет загублен. В этом случае война будет тянуться многие месяцы или даже годы. Вы знаете, насколько тяжело наше теперешнее положение. Вы также в курсе того, насколько оно ухудшится, когда подойдут к концу те запасы, в пополнении которых нам отказано благодаря усилиям неприятеля. Мы даже можем потерпеть поражение. Я не паникер, говоря это, я просто стараюсь быть реалистом. Мы запросто можем проиграть эту войну! С другой стороны, если предложенная схема сработает, то мы могли бы сломить хребет врагу уже в этом месяце.

Он сделал паузу, позволяя сказанному дойти до каждого, и лишь затем продолжил:

— План был выработан генеральным штабом в тесном сотрудничестве с Централом эсперов из Сан-Франциско несколько недель назад. Именно поэтому мы были направлены на север… — Он подождал, пока утихнут удивленные восклицания. — Да-да, вы все знаете, что орден эсперов сохраняет нейтралитет в политических диспутах. Но вам также известно, что он защищается в случае нападения на себя. Повстанцы захватили долину Напа и с тех пор распространяют об ордене гнусные клеветнические слухи. Вы хотели бы это прокомментировать, философ Вудворт?

Человек в синем балахоне кивнул и холодно сказал:

— У нас есть немало собственных способов получения информации — разведывательная служба, если хотите, — так что я могу предоставить вам полный перечень имеющихся на сегодня фактов. Коммуна Сэйнт-Хелена подверглась нападению в момент, когда большинство ее адептов отсутствовало, оказывая помощь в организации новой коммуны в Монтане.

— Как это им удалось проделать такой огромный путь? — удивился Дэниэлис. — Телепортация или что-нибудь в этом духе?..

— Мне самому неизвестно, знал ли враг об этом, или ему просто выпал счастливый билет. Как бы там ни было, когда двое или трое из оставшихся в коммуне адептов вышли и попросили неприятеля одуматься, их предательски зарубили, прежде чем они решились предпринять решительные меры, — Тут он улыбнулся. — Мы ведь не утверждаем, что бессмертны, кроме как в той же мере, что и любая другая живая материя. Мы также никогда не утверждали, что непогрешимы. Итак, теперь Сэйнт-Хелена оккупирована. Мы не намерены предпринимать немедленных решительных мер по этому поводу, потому что многие невинные люди в коммуне могут пострадать.

Что же до того вранья, что распространяет вражеское командование… Ну, что ж, полагаю, на их месте я поступал бы точно так же, выпади мне такая счастливая возможность. Всякому известно, что адепты могут делать вещи, недоступные другим людям. Войска, понимающие, что нанесли урон ордену, будут деморализованы страхом перед ожидающей их карой с использованием сверхъестественных сил. Вы все здесь образованные люди и понимаете, что никаких сверхъестественных сил нет и в помине — есть лишь способ использования сил, скрытых в нас самих. Вы также знаете, что орден не опускается до мести. Однако обычный рядовой думает несколько иначе, чем мы с вами. Поэтому его командирам требуется каким-либо образом поднять его боевой дух. Что же в таком случае остается делать? Они попросту слепили несколько подделок в виде приборов, якобы, непонятного предназначения и объявили, что это — то, чем пользуются адепты. Всего лишь достижения науки — да, передовая технология — ну конечно! Не более чем машина, которую легко можно вывести из строя как и любую другую машину, если ты смел. Вот что случилось!

Однако, угроза для ордена по-прежнему остается реальной, да мы и не можем оставить без наказания нападение на наших братьев. Поэтому Централ эсперов принял решение выступить на вашей стороне. Чем быстрее будет закончена эта война — тем лучше для всех…

Вдоль стола прокатилась волна облегченных вздохов, и раздалось несколько возбужденных восклицаний. Дэниэлис почувствовал, что у него самого зашевелились волосы. Перез поднял руку.

— Пожалуйста, не стоит обольщаться! — сказал генерал. — Не думайте, что адепты будут колесить по стране, уничтожая врага вместо нас. Это и без того было ужасно трудное для них решение — пойти на то, на что они посчитали для себя приемлемым пойти. Как я, гм… понял… гм, личное развитие каждого эспера, э-э… будет отброшено на многие десятки лет в результате такого недопустимого насилия. Так что, это огромная жертва с их стороны.

Согласно своему уставу они могут использовать псионику для защиты своих учреждений, подвергшихся нападению. Ладно… Атака на Сан-Франциско, таким образом, может рассматриваться как нападение на Централ эсперов — их всемирную штаб-квартиру.

Дэниэлиса внезапно озарило, и он абсолютно ясно мысленно представил, что последует дальше. Поэтому он едва слушал то, что продолжал говорить Перез сухим сдержанным тоном:

— Давайте еще раз рассмотрим стратегическую картину. Итак, на сегодня враг удерживает большую часть Калифорнии, целиком Орегон и Айдахо и значительную часть Вашингтона. Мы — наша армия — используем последний оставшийся в нашем распоряжении наземный доступ к Сан-Франциско. Враг пока не отрезал нам его из-за того, что войска, переброшенные нами с севера, — я не имею в виду нас, мы — исключение — создали в городе мощный гарнизон, который сумеет дать отпор неприятельской атаке на город. Мятежникам куда проще снимать сливки с более легкой добычи, чем лезть на рожон, сражаясь с сильным противником.

Он также не в состоянии осадить город с какой-либо перспективой на успех. Мы по-прежнему удерживаем в своих руках Пьюджет Саунд и южно-калифорнийские порты. Морем мы можем обеспечивать туда неограниченную доставку провианта и боеприпасов. Собственный флот мятежников сильно уступает нашему — в основном это рыбацкие шхуны, пожертвованные сочувствующими мятежникам боссменами с побережья, и действует этот флот по большей части из Портланда. Они могли бы перехватить какой-нибудь случайный конвой, но пока не предпринимали подобных попыток. Ясно почему. Овчинка не стоила бы выделки — следующий же конвой сопровождался бы усиленным эскортом. И еще, этот их флот, разумеется, ни под каким видом не может проникнуть в залив, учитывая все наши артиллерийские и ракетные укрепления по обе стороны залива Голден Гэйт. Единственное, что под силу вражеским кораблям — поддерживать не очень оживленное морское сообщение с Гавайами и Аляской.

И все же, несмотря ни на что, их конечная цель — Сан-Франциско. Они просто обязаны будут рано или поздно избрать его мишенью. Ведь там столица правительства и промышленности, сердце всей нации.

Итак, план таков. Наша армия должна снова войти в соприкосновение с горным подразделением Сьерры и их местными приспешниками, нанеся удар из Сан-Хосе. Этот маневр совершенно логичен. В случае успеха силы мятежников будут расколоты надвое. По правде говоря, у нас есть сведения, что неприятель концентрирует свои силы именно в ожидании такого удара.

Поэтому успеха мы не добьемся. Мы выдержим упорную тяжелую схватку, затем оттянемся назад. Это самая трудная часть плана — притвориться, что мы потерпели настоящее поражение, при этом убедив в этом даже собственные войска, однако суметь сохранить ясную голову и следовать плану.

Уверен, нам еще придется сломать немало копий из-за всех деталей этого маневра.

Мы отступим на север, «взбираясь» по полуострову в сторону Сан-Франциско. Враг должен начать преследование. Все это должно будет казаться просто подаренным шансом одновременно уничтожить нас и взять приступом городские стены.

Когда он углубится на значительное расстояние внутрь полуострова, оставляя слева от себя океан, а справа — залив… Тут мы обойдем его с фланга и начнем атаку с тыла. Тут уже с нами будут адепты эсперов. Внезапно неприятель окажется зажатым между нашей армией и самыми укрепленными линиями обороны нашей столицы. Ту мелочь, которая останется недоделанной эсперами, доделаем мы. От горных подразделений Сьерры останутся на плаву лишь несколько жалких разрозненных гарнизонов. Оставшиеся дни войны будут лишь заключительной подчисткой.

Это блестящая стратегия. И как любое произведение искусства, ее довольно трудно претворить в жизнь! Готовы ли вы выполнить такую работу?

Дэниэлис не присоединился к хору согласных голосов. Он был слишком занят мыслями о несчастной Лоре.

К северу и справа драка все еще продожалась. Изредка раздавались орудийные залпы, слышались серии ружейных выстрелов. Тонкая пелена дыма покрывала траву и согнутые ветром дубы, которыми заросли эти холмы. Но внизу у линии прибоя воздух был чист, и свежий ветер с шорохом проносился над песчаными дюнами.

Макензи ехал по берегу, где коню было проще идти, и открывался наиболее широкий обзор. Основная часть полка продвигалась в глубине материка. Но это была настоящая пытка — неровная почва, буераки, дикие лесные заросли, развалины древних строений и провалы в земле делали путешествие нелегким и долгим. Когда-то эта область была густо заселена, но огненная буря, пронесшаяся здесь после Адской Бомбы, не оставила после себя ничего живого, а сегодняшее малочисленное население не могло найти здесь приюта и пустить новые корни в такой неблагодатной почве. Даже левому крылу армии, казалось, не было никакой угрозы со стороны противника.

Правда, для «Роллинг стоунз» это не имело особого значения. Они без колебаний согласились бы поменяться местами с ребятами из другого полка, которые были сейчас на острие атаки и принимали на себя основную тяжесть удара, тесня противника в сторону Сан-Франциско. На долю этих парней выпало немало испытаний, когда их полк, используя Калистогу в качестве основной базы для операций, помогал гнать фэллонитов из Северной Калифорнии. Они так успешно справились со своей задачей, что теперь на передовой требовалось сохранение лишь основной ударной группы для продолжения наступления. Горные подразделения Сьерры почти в полном составе сконцентрировались заранее под Модесто, встретили в лоб двигавшуюся на север из Сан-Хосе армию противника и обратили ее в бегство. Еще пара-тройка дней, и должны уже показаться стены Сан-Франциско.

«И уж там-то неприятель непременно займет оборону, причем его будет поддерживать городской гарнизон… — думал Макензи. — Нам придется разнести его линии защиты артиллерийским огнем… Возможно, дело дойдет даже до уличных боев! Лора, детка, останешься ли ты в живых, когда все наконец закончится?.. Конечно, может все будет иначе. Дай Бог, чтобы моя схема сработала, и победа нам досталась не слишком большой ценой… О Господи, как ужасны слова «возможно» и «может быть»!» Он с силой стукнул кулаком о ладонь, и получился звук похожий на выстрел.

Спайер покосился на полковника. С семьей майора было все в порядке, он даже сумел повидаться с ними в форте Лассен после окончания северной кампании.

— Нелегко… — сказал он.

— Всем нелегко, — сердито отозвался Макензи. — Это грязная война.

Спайер пожал плечами.

— Такая же, как и все остальные… С той лишь разницей, что в этой войне тихоокеанцы — по обе стороны баррикад.

— Ты прекрасно знаешь, что мне это дело всегда было не по душе в любом обличии.

— А у какого нормального человека может быть иначе?

— В следующий раз, когда мне понадобится проповедь, я прямо к тебе и обращусь.

— Извини, мне жаль, — сказал Спайер на полном серьезе.

— Мне тоже, — сказал Макензи, почувствовав раскаяние. — Нервы на пределе. Проклятье! Я был бы чуть ли не благодарен, если бы хоть что-нибудь происходило!

— Ничуть не удивлюсь, если так оно и будет. Все это дело, на мой взгляд, с неприятным душком.

Макензи оглянулся вокруг себя. Справа горизонт упирался в линию холмов, за которыми начинался невысокий, но обширный горный массив Сан-Бруно. Повсюду вокруг он видел своих ребят, идущих отдельными отрядами конным и пешим строем. Над головой барражировал аэроплан. Но оснований для опасений оставалось предостаточно. Светопреставление по-прежнему могло разразиться в любую минуту. Правда, это было бы небольшим таким светопреставленьицем, которое быстро свели бы на нет гаубицами и штыками с минимальным количеством людских потерь. («Черт побери! Зачем лицемерить. Ведь каждый человек, подпадающий под это удобное определение — «людские потери» — был бы очередным убитым, по которому справляли бы траур родные и близкие… Или беднягой, лишившимся руки… Или человеком, чье лицо превратилось бы в одну секунду в кровавую кашу после прямого попадания из ружья… Да и вообще, что за мысли лезут в голову в такие минуты! Ты же солдат!..»)

Не находя себе покоя, Макензи посмотрел налево. Там раскинулся бескрайний зеленовато-серый океан, рябивший тысячью блесток вдалеке и накатывающийся белыми барашками на берег. От него пахло солью и водорослями. Над песчаными дюнами с тревожным криком носилось несколько чаек. Нигде на всей его водной шири не было ни пятнышка далекого паруса, ни облачка дыма — лишь безмерная пустота. Караваны судов из Пьюд-жет Саунд в Сан-Франциско и юркие, стремительные корабли боссменов с побережья находились в милях за линией горизонта.

И так оно и должно было быть. Дай Бог, чтобы и у них в океане все складывалось о’кей. Тут уж ничего не оставалось другого, как попытаться и надеяться на лучшее. Да и… ведь это было именно его предложением. Он сам, Джеймс Макензи, выдвинул эту идею на совещании, устроенном генералом Круйкшэнком в промежутке между битвами при Марипозе и Сан-Хосе. Тот самый Джеймс Макензи, который первым предложил подразделениям Сьерры спуститься с гор. Тот самый, который разоблачил гигантский обман, ордена эсперов и сумел продемонстрировать своим людям тот факт, что это невероятное надувательство покоилось на тайне, которую немногие осмелились бы даже предположить в былые дни. Он, несомненно, войдет в летописи, этот удивительный полковник, и через тысячи лет его имя будет упоминаться в балладах и преданиях…

Вот только сам он ничего подобного не испытывал. Джеймс Макензи знал, что он даже при лучших обстоятельствах не блистал особым умом, что уж говорить о теперешнем его состоянии, когда он был измотан усталостью и доведен до отчаяния тревожными мыслями о судьбе собственной дочери! Ему не давали покоя также и опасения получить самому тяжелые ранения, которые могли бы навсегда оставить его беспомощным. И потому ему частенько приходилось прибегать к алкоголю, чтобы наконец погрузиться в сон. Сейчас он был гладко выбрит, так как офицер должен своей внешностью быть примером для своих людей, однако он прекрасно понимал, что не будь у него денщика, чтобы позаботиться о его бритье, он был бы таким же жутким зрелищем, что и его солдаты, давно не утруждающие себя заботами о внешнем виде. Его мундир был помят и заношен, он чувствовал, как чешется все тело и распространяет вокруг неприятный запах, он многое бы отдал за одну-единственную сигарету… Но с этим возникли проблемы, и оставалось только утешаться тем, что они, по крайней мере, не испытывают недостатка в пище. Максимум того, на что его с грехом пополам хватало теперь — так это командовать операциями по подавлению мелких очагов сопротивления, все еще встречавшихся тут и там время от времени, или просто двигаться вперед, как сейчас, мечтая лишь о том, чтобы все это поскорее закончилось. Однажды его организм неминуемо предаст его… Он чувствовал, как изнашивается его внутренний механизм, скручиваемый приступами артрита и астмы, он ловил себя на том, что подчас засыпает не вовремя и в голове временами путаются мысли. Он понимал, что конец, ожидающий его, будет таким же жалким и одиноким, как и у любого измученного неудачника. Герой! О Господи — вот смеху-то!..

Он заставил себя вернуться мыслями к сиюминутной ситуации. Следом за ним по берегу двигалась тысяча отборных бойцов, представлявших ядро его полка. За ними тянулись орудия, запряженные мулами фургоны с боеприпасами, несколько грузовиков и единственный драгоценный броневик, который берегли как зеницу ока. Люди представлялись серовато-коричневой однородной массой, пупырящейся пузырьками шлемов. Они не сохраняли никакого строя, вышагивая не в ногу, с ружьями, болтавшимися на ходу. Песок приглушал звуки их шагов, поэтому единственным шумом был шум прибоя и шелест ветра. Но, как только ветер немного стихал, до Макензи долетали обрывки глухого бормотания шедшего отдельно подразделения колдунов. В нем была дюжина немолодых мужчин с жесткими лицами, по большей части индейского происхождения, которые несли магические жезлы силы и напевали тягучую Песнь заклинания против ведьм. Сам он не слишком был склонен полагаться на колдовство, но каждый раз, когда ветер доносил до него эти заунывные звуки, он чувствовал, как по спине у него начинают бежать мурашки.

«Все идет превосходно, — внушал он самому себе, — У нас все складывается лучше, чем можно было надеяться…»

Но затем приходила мысль: «Фил был прав! Это явно гнилое дело… Враг должен был с боем пробиваться на юг, а не отступать, позволяя загнать себя в угол…»

К полковнику приблизился капитан Халс. Из-под копыт его коня брызнул песок, когда тот резко осадил его.

— Донесение от передовых дозоров, сэр.

— Ну? — Макензи спохватился, поняв, что чуть ли не выкрикнул эти слова. — Давайте продолжайте.

— Наблюдается заметная активность примерно милях в пяти к северо-востоку. Похоже, какие-то войска направляются в нашу сторону.

Макензи напрягся.

— У вас есть что-нибудь более определенное?

— Пока нет, учитывая насколько диким является здешний рельеф местности…

— Ну так организуйте воздушное наблюдение, черт побери!

— Слушаюсь, сэр. Я также вышлю вперед еще разведчиков.

— Подмени меня здесь, Фил. — Макензи направился к машине связи. Конечно, в седельной сумке у него имелся миникоммуникатор, но Сан-Франциско не переставало забивать эфир помехами на всех частотах, так что для того, чтобы послать сигнал хотя бы на несколько миль, требовалась мощная передающая станция. Патрулям же для связи вообще приходилось использовать гонцов.

Он заметил, что перестрелка в глубине полуострова начала идти на убыль. Там, подальше от береговой линии, дороги были поприличнее, и кое-какие участки были даже обжиты. Неприятель, все еще удерживающий эту область, мог воспользоваться этими дорогами для быстрого перемещения.

«Если они только свернут свой центр и ударят по нашим флангам, где мы слабее всего…»

Едва различимый сквозь вой и треск помех голос офицера из полевого штаба принял его донесение и передал ему сведения о том, что наблюдалось на других участках. Значительное движение справа и слева. Так что, похоже, фэллониты и впрямь собирались попробовать организовать прорыв. Хотя оставалась также вероятность обманного маневра. Основные части армии Сьерры должны сохранять свои позиции неизменными, пока ситуация не прояснится. «Роллинг стоунз» придется какое-то время рассчитывать только на себя.

— Что ж, надо — так надо. — Макензи возвратился во главу колонны. Спайер мрачно кивнул, услышав новость.

— Нам бы лучше приготовиться, не так ли?

— Ага.

Макензи погрузился с головой в приготовления, отдавая множество приказаний офицерам, одному за другим подъезжавшим к нему. Всем рассредоточенным подразделениям было велено стянуться к берегу. Именно здесь должна была быть налажена оборона, захватывая непосредственно примыкающий к побережью участок возвышенности.

Люди засуетились, воздух наполнился конским ржанием и бряцаньем оружия. Возвратился самолет-разведчик, сумев опуститься достаточно низко для того, чтобы сообщение могло быть принято. «Да, со всей определенностью намечается атака. Трудно судить о количестве задействованных в ней неприятельских сил. Основательной разведке препятствует густая лесная растительность и множество извилистых оврагов, но можно ожидать, что численность врага будет не менее бригады».

Макензи устроился со своим штабом и подразделением гонцов на вершине холма. На берегу вдоль подножья холма расположилась артиллерия. За ней построилась кавалерия, с оружием наголо и пехота из соединения поддержки. Остальные пехотинцы рассредоточились на простиравшейся впереди равнине, укрывшись в складках местности. В воздухе висел рокот прибоя, словно звуки, предварявшие канонаду, которая вот-вот должна была начаться, и чайки заполнили все небо над берегом, оглашая окрестности истошными криками, будто предвкушая скорое появление обильной пищи.

— Думаешь, нам удастся их удержать? — спросил Спайер.

— Конечно, — отозвался Макензи, — Если они нагрянут с берега, они не только лишатся передового края, но еще и попадут прямехонько под наш продольный огонь. Если они зайдут сверху, то мы по-прежнему занимаем оборонительную позицию, которая может послужить иллюстрацией к любому учебнику военной тактики в качестве оптимального примера. Разумеется, если другие их войска направят свой удар в глубину полуострова, мы будем отрезаны, но сейчас нас это беспокоить не должно.

— Они, должно быть, надеются обойти таким образом нашу армию с фланга и нанести по ней удар с тыла!

— Наверное. Не очень-то умно с их стороны. Мы можем подобраться к Сан-Франциско, как гоня их в шею перед собой, так и пятясь задом наперед, отражая их удары с тыла.

— Если только нас не встретит городской гарнизон.

— Даже и в этом случае. Общая численность у нас и у неприятеля примерно равна, но у нас есть перевес в количестве боеприпасов. Кроме того, у нас немало союзников среди боссменов, которые привыкли сражаться в условиях неразберихи горного боя.

— Если мы разгромим их… — Спайер оборвал себя на полуслове.

— Ну, продолжай, — потребовал Макензи.

— Да нет, ничего.

— Черта с два — ничего! Ты собирался поинтересоваться нашим следующим шагом — как это мы возьмем город таким образом, чтобы цена не оказалась слишком велика для обеих сторон? Что ж, к твоему сведению, у меня по чистой случайности имеется припрятанная козырная карта, которая и поможет нам сыграть в последнем кону.

Спайер отвернулся, чтобы Макензи не заметил его сочувственного взгляда. На холме воцарилось молчание.

Прошло довольно много времени, прежде чем появился неприятель — сперва из-за дальних дюн показались передовые конные разъезды, затем уже из лощин, лесов и с окрестных скал началось движение основных его сил. Вокруг Макензи стоял гомон — донесения поступали со всех сторон. Вражеская армия по численности превышала его собственную почти вдвое, но у них было меньше орудий. Кроме того, к этому моменту у них уже было крайне туго с горючим, следовательно, они должны были куда больше зависеть от животных в своих перемещениях. Не оставалось ни малейших сомнений в том, что они собирались атаковать и пойдут на любые жертвы, лишь бы дать возможность своим конникам и пехотинцам подобраться вплотную к артиллерийским батареям «Роллинг стоунз». Макензи тут же отдал соответствующие приказы.

Неприятель выстроился боевым порядком в миле от холма. Глядя в свой бинокль, Макензи узнавал вражеские полки по приметам: красные кушаки — полк «Мадера Хоре» и золотые вымпелы — «Даго». В прошлом он уже сталкивался с ними обоими. Нелишне было знать, что Ив предпочитает построение тупым клином и попробовать использовать этот факт против него самого… Единственный вражеский броневик, сопровождаемый несколькими легкими повозками, грозно поблескивал на солнце.

Послышался резкий сигнал горна. Кавалерия фэллонистов обнажила сабли и двинулась вперед. Всадники постепенно набирали ход, начав с шага, перейдя в галоп, и наконец пустившись карьером так, что под копытами коней задрожала земля. За ними вперед двинулась пехота, поддерживаемая с флангов огнем собственной артиллерии. Бронемобиль катился между первой и второй волной пехотинцев. Как ни странно, у него не было ни ракетной установки на крыше, ни многоствольных орудий на турелях. «Да, это отборное войско», — подумал Макензи. — Их слаженные действия и отрепетированность, прослеживающаяся в мельчайших деталях построения атаки, выдает в них бывалых солдат, прошедших через огонь и воду…». Он просто ненавидел то, что должно было произойти.

Люди Макензи, занявшие оборонительные позиции на песчаном берегу, остались без движения. С ближайших холмов, где расположились батареи мортир и залегли стрелки, раздались первые выстрелы. Всадник, возглавлявший атаку, выпал из седла, а пехотинец из первой волны нападающих сложился вдвое, схватившись за живот, и упал на колени. Его товарищи как ни в чем ни бывало обошли его с двух сторон, вновь сомкнув свои ряды. Макензи посмотрел на свои гаубицы. Артиллеристы напряженно прильнули к своим прицелам, держась за спусковые шнуры. Так, пускай враг подойдет чуть ближе… Пора! Ямагучи, нетерпеливо гарцующий на своем коне позади артиллерийских позиций, обнажил свой клинок и, привстав на стременах, дал отмашку саблей. Раздался первый залп орудий. Из клубов дыма блеснул огонь, песок вздыбился и над рядами атакующих пошел дождь из шрапнели. Орудийные расчеты тут же вышли на устойчивый ритм «заряжание — прицеливание — огонь!» с периодом в три залпа в минуту, который был оптимальным для сохранения в боевом порядке орудийных стволов и успешно косил вражеские ряды. Лошади оглашали окрестности диким ржанием, путаясь в собственных кишках, волочащихся за ними следом. Правда, кое-кому из кавалеристов удалось уйти из зоны обстрела, и они продолжали нестись вперед. Теперь уже кавалерия «Мадеры» была так близко, что Макензи в бинокль смог рассмотреть лицо одного из всадников. Это лицо было раскрасневшимся от возбуждения. Его покрывали веснушки. Рот был широко открыт в боевом кличе. Парень, которому оно принадлежало, еще вчера мог быть пастухом на каком-нибудь ранчо, но теперь он превратился в настоящего закаленного духом бойца.

Лучники, образовавшие дугу позади артиллерийского расчета, выпустили стрелы. Стрелы волна за волной поднимались по крутой траектории в небо, выше парящих чаек, и устремлялись вниз. Дым и пламя мелькали в спутанной траве, покрывавшей склон холма, и окутывали истерзанные шрапнелью стволы еще недавно зеленых дубов. Люди падали на песок, многие, продолжая шевелиться, словно попавшие под тяжелый сапог насекомые. Вражеские орудия, которые тащили першероны на левом фланге атаки, были развернуты и открыли ответный огонь. «Разумеется, это бесполезно… — подумал Макензи, — но клянусь Господом, отваги их офицеру не занимать!» Он увидел, что передние ряды атакующих дрогнули. Контратака собственной кавалерии и пехоты должна была смять их и заставить отступить.

— Приготовиться к контратаке! — сказал он в свой миникоммуникатор. Он увидел, как его люди тут же подобрались. Снова заговорили пушки.

Вражеский броневик вдруг остановился как вкопанный. Изнутри послышалось какое-то дребезжание, достаточно громкое, чтобы перекрыть звуки орудийной канонады.

По склону ближайшего холма пронеслась голубоватобелая ослепительная волна. Макензи успел зажмуриться, наполовину ослепленный этим сиянием. Когда он открыл глаза снова, то увидел через бешеную пляску цветных пятен, застилавших ему обзор, что вся трава вдоль склона объята синим пламенем. Из укрытия выскочил дико вопящий солдат в горящей одежде. Он выбежал на песок и начал по нему кататься. Внезапно весь этот участок берега вздыбился гигантской волной, образовав гребень высотой в десятки футов, и медленно обрушился на соседний холм. Пылающий солдат исчез под песчаной лавиной, похоронившей его товарищей.

— Пси-удар!!! — заорал кто-то не своим голосом в эпицентре царящего хаоса и содрогания земли. — Эсперы!..

Невероятно, но тут раздался звонкий сигнал горна, и кавалерия Сьерры пошла в контратаку. Всадники вихрем пронеслись мимо своих собственных орудий и устремились навстречу врагу… И через мгновение и лошади и кавалеристы были словно схвачены невидимой гигантской рукой, подняты в воздух и брошены с сокрушительной силой оземь. Вторая волна кавалерии рассыпалась на части. Лошади поднялись на дыбы, молотя копытами воздух и пятясь назад, а затем понесли своих всадников, разлетаясь во всех направлениях.

Небо заполнил басовитый, наводящий ужас гул. Макензи увидел окружающий мир словно через полупрозрачную пелену. Ощущение было таким, будто его мозг свободно болтается туда-сюда под черепной крышкой, как желе на блюдце. По холмам еще раз прокатилось бело-голубое сияние, на этот раз пройдя по их верхушкам, сжигая все на своем пути.

— Они сотрут нас в порошок, — послышался тусклый голос Спайера, словно плывущий через густую патоку, в которую вдруг превратился воздух. — Стоит нам начать отступление, они перегруппируются и…

— Нет! — крикнул Макензи, — В этом броневике должны находиться адепты. За мной!

Обезумевшие люди собственной кавалерии разнесли орудийные расчеты, опрокинув и втоптав в землю, как артиллеристов, так и сами пушки. Пехота пока сохраняла свою позицию, но в любой момент была готова пуститься в бегство. Быстро брошенный взгляд направо подсказал Макензи, что враг в не меньшей растерянности и смятении. Для него это было такой же неожиданностью, но стоит только неприятелю прийти в себя — он продолжит наступление, и тогда уже его ничто не остановит… Сам не свой, Макензи вонзил шпоры в бока своего коня. Животное встало на дыбы, запаниковав, и вокруг удил выступила пена. Он грубо повернул голову коня вперед и вновь вонзил шпоры. Конь понес всадника вниз по склону к разбитой огневой позиции.

Ему понадобились все силы, чтобы остановить коня у искореженного орудия. На ящике с боеприпасами лежал мертвец без единой видимой царапины. Макензи спрыгнул на землю. Его конь попятился и ускакал прочь.

Ему было некогда забивать себе голову мелочами. Где же подмога?

— Сюда быстро!

Его крик утонул во всеобщем бедламе. Но тут рядом с ним возник еще один человек. Спайер не терял ни секунды. Он уже заряжал орудие, чудом сохранившееся из всей батареи. Макензи глянул в дальномер, определив наводку, скорее подчинившись наитию. Он отчетливо видел броневик эсперов, ползущий между убитыми и ранеными. На таком расстоянии он казался таким крошечным, что невозможно было представить, что все эти разрушения причинены им.

Спайер помог ему установить прицел гаубицы. Он дернул за спусковой шнур. Орудие рявкнуло и выплюнуло гильзу. Выстрел дал недолет в несколько ярдов, обрушив на броневик фонтан песка и осколков.

Спайер уже загнал в ствол второй снаряд. Макензи поправил прицел и выстрелил. На этот раз — перелет, но совсем крохотный. Броневик здорово тряхнуло. Эсперов, находившихся внутри, должно быть, контузило — во всяком случае, пси-удары прекратились. Однако необходимо было нанести удар, прежде чем враг успеет опомниться.

Макензи подбежал к собственному полковому броневику. Дверь машины была распахнута настежь, экипаж покинул поле боя. Он швырнул себя на водительское место. Секундой позже догнавший его Спайер захлопнул за собой дверь и прильнул лицом к окулярам системы наведения ракетной установки, расположенной на крыше. Макензи погнал машину вперед. Полковое знамя, укрепленное наверху, развевалось по ветру.

Спайер прицелился и нажал на гашетку. Ракета рванула через разделявшие броневики ярды и взорвалась. В боку вражеской машины появилась рваная пробоина.

«Если только мои ребята сумеют собраться с силами и атаковать… Впрочем, если нет, то мне в любом случае — крышка!» — подумал Макензи.

Он ударил по тормозам, распахнул дверь и выскочил из броневика. Не теряя времени, он полез в дыру с черными рваными краями. Он едва протиснулся сквозь нее, очутившись в чадном мраке.

Там было два эспера. Водитель был мертв, из его груди торчал острый край большого осколка. Второй, адепт, всхлипывая, метался среди своих нечеловеческих инструментов. Лицо его было залито кровью. Макензи повалил покойника набок и сдернул с него балахон. Затем он схватил первую попавшуюся под руку металлическую штуку в форме трубы и вывалился наружу.

Спайер, находясь по-прежнему в неповрежденной машине, стрелял длинными очередями по всем противникам, пытающимся приблизиться к броневикам. Макензи вскарабкался по лесенке на крышу разбитой вражеской машины и встал, выпрямив спину. Он тряхнул синим балахоном, зажатым в одной руке, и оружием непонятного для него назначения — в другой.

— Ну, давайте, выходите, сынки! — закричал он. Голос его казался тонким из-за шума ветра, налетевшего со стороны океана, — Мы вышибли из них дух ради вашего удобства! Или вы ждете, что вам подадут еще и завтрак в постель?

Пуля просвистела возле его уха. И этим дело и ограничилось. Солдаты неприятельской армии, как конные, так и пешие, застыли, словно впав в столбняк. В наступившей гробовой тишине Макензи не мог определить, что это за звук, наполняющий его уши — шум прибоя или гул крови, бегущей по собственным венам.

Затем послышались сигналы горнов. Взвод колдунов затянул свою песню. Первая потрепанная линия пехоты двинулась к своему полковнику. За ней последовали остальные. С флангов их начала догонять кавалерия. Воины, один за другим, рота за ротой, бежали вниз по выжженному склону холма. То же самое происходило и на соседних участках.

Макензи спрыгнул на песок и нырнул в дверь своего броневика.

— Покатили обратно, — сказал он Спайеру, — Нам еще нужно закончить кое-какую битву.

— Заткнитесь! — сказал Том Дэниэлис.

Философ Вудворт выпучил глаза от удивления. Лес окутывал влажный туман, пряча бригаду от любопытного взора. Серое бесплотное нечто приглушало звуки разговоров людей, конское ржание, скрип колес… Воздух был холодным и промозглым, намокшая одежда неприятной тяжестью ложилась на усталые плечи.

— Сэр! — протестующе начал майор Лескарбо. Его глаза широко открылись, а на лице появилось выражение крайнего удивления.

— Что? Как это я смею заявлять высокопоставленному эсперу, чтобы он прекратил свои разглагольствования о вещах, в которых ни черта не соображает? — негодующе переспросил Дэниэлис. — Похоже, давно уже пора хоть кому-то это сделать!

Вудворт вновь приосанился.

— Я всего лишь заметил, что нашим адептам следует сплотиться с тем, чтобы нанести удар по центру бродскистских войск, сын мой, — с упреком произнес он, — Что в этом такого?

— Ничего! — сказал Дэниэлис, сжимая кулаки, — Кроме разве того, что это обрушит на нашу голову беду, еще более страшную, чем та, что вы уже на нас навлекли!

— Ну, что вы! Одно-два поражения, — вступил в спор Лескарбо, — Им действительно удалось разбить нас на западе, но мы завернули их фланг здесь, у залива…

— И в итоге их основные силы соединились, образовали ударный клин и, пойдя в наступление, развалили нашу армию надвое! — отрезал Дэниэлис. — С тех пор от эсперов не было особого толка… теперь, когда мятежникам уже известно, что они нуждаются в транспорте для перевозки своего оружия и так же смертны, как и любой из нас. Их позиции либо тут же берет на мушку артиллерия, либо отряды диверсантов совершают туда вылазку, оставляя после себя лишь несколько трупов в синих балахонах. А по большей части, неприятель попросту обходит стороной те места, где по его сведениям можно наткнуться на эсперов. У нас просто нет достаточного числа адептов!

— Именно поэтому я и предложил сплотить их в единую группу, слишком большую, чтобы кто-либо смог ей противостоять! — отозвался Вудворт.

— И слишком громоздкую, чтобы от нее был какой-то прок, — подвел черту Дэниэлис.

Его чуть не тошнило при мысли о том, как орден обманывал его всю жизнь. «Да, — думал он, — настоящая горечь вызвана даже не тем фактом, что адептам не удалось совладать с мятежниками — в конечном итоге так и не сумев сломить сам дух восставших — а тем, что сами адепты оказались лишь чьим-то орудием. И каждая нежная, добрая душа во всех до единой коммунах эсперов была всего лишь обманутым дурачком…»

Внезапно его охватило дикое желание вернуться домой, к Лоре — у него так и не было до сих пор ни одной возможности повидаться с ней — к жене и своему ребенку, к той единственной оставшейся во всем этом туманном мире частице реальности. Он справился с собой и продолжал ровным голосом:

— Те немногие из адептов, которым удалось остаться в живых, разумеется, будут большим подспорьем при обороне Сан-Франциско. Свободно перемещающаяся армия может запросто справиться с ними на поле брани, но ваши… гм, ваше оружие может разогнать войска, идущие на приступ городских стен. Туда-то я и собираюсь их отправить.

Да, похоже, ему больше ничего и не осталось. От северной половины армии лоялистов не было ни слуху ни духу. Несомненно, она вернулась в столицу, понеся тяжелые потери на обратном пути. Эфир продолжали забивать помехи, препятствующие радиосвязи как чужих, так и своих частей. Ему было необходимо что-то предпринять — либо начать отступление на юг, либо с боем прорваться в родной город. Последнее казалось более разумным. Он не верил, что Лора каким-либо образом была причастна к совершенному им выбору.

— Сам я не являюсь адептом, — сказал Вудворт, — Я не могу мысленно связаться с ними.

— Вы имеете в виду, что не способны воспользоваться их эквивалентом радиопередатчика, — безжалостно уточнил Дэниэлис. — Ну так в вашем распоряжении находится адепт, пускай он и передаст.

Вудворт вздрогнул.

— Надеюсь, вы понимаете, что для меня это все было так же неожиданно.

— О, ну разумеется, философ, — встрял Лескарбо.

Вудворт сглотнул.

— Я по-прежнему придерживаюсь Пути и чту Орден, — резко сказал он. — Мне больше ничего не остается, разве не так? Великий Искатель обещал нам все объяснить, когда все это закончится. — Он покачал головой, — Ладно, сын мой, я сделаю все, что смогу.

Когда синий балахон растворился в мутной пелене тумана, Дэниэлис почувствовал прилив сострадания к нему. Но он лишь начал отдавать приказы еще более суровым тоном.

Наконец, кое-как раскачавшись, его войско тронулось с места. Он сейчас командовал Второй бригадой, остальные части армии были разбросаны по всему полуострову, разбитые повстанцами на мелкие фрагменты. Он надеялся, что во время марша через горный массив Сан-Бруно ему удастся подобрать кое-кого из адептов, разбросанных во все стороны победоносным наступлением мятежников, и они смогут, соединившись с теми, что были под его командой, образовать ядро боеспособного подразделения. Сами по себе, скитающиеся сейчас по окрестностям, абсолютно деморализованные последними событиями, они десятками сдавались в плен первым же встреченным ими отрядам мятежников.

Он ехал верхом во главе колонны по разбитой грязной дороге, пролегшей извилистой змейкой через высокогорье. Его шлем, казалось, весил целую тонну. Конь под ним то и дело спотыкался, окончательно вымотанный уже бог знает сколько дней продолжавшимся маршем, контрмаршем, битвой, отступлением, скудным рационом или вообще его отсутствием, жарой, стужей, страхом и бездорожьем. Бедняга, уж он-то проследит за тем, чтобы несчастное животное получило наконец надлежащий уход, как только они попадут в город, не будь он Дэниэлисом, если не позаботится об этом. Да и все остальные кони, пошатываясь, вышагивающие сейчас следом, с глазами, закрывающимися от невероятной усталости… Все-все получат то, что им задолжали люди с начала этой войны.

«В Сан-Франциско у всех будет возможность отдохнуть, — думал Дэниэлис, — Там мы недосягаемы, окруженные стенами с пушками и машинами эсперов. Продуктов хватит также на всех, так как они доставляются морем в защищенный порт. Мы сможем вновь набраться сил, перегруппироваться, получить свежее пополнение для нашей армии из Вашингтона. Войска могут также быть переправлены к нам с юга морем. В этой войне еще ничего не решилось окончательно… Да поможет нам Господь!

Интересно, решится ли в ней хоть что-то когда-нибудь?

И если да, то что потом? Будет ли так, что Джимбо Макензи зайдет к нам в гости и, усевшись у камина, начнет травить байки о том, что мы вытворяли? Или просто говорить о чем-то другом? О чем угодно, вообще. Если — нет, то это будет слишком выской ценой, заплаченной за победу.

Хотя, может, и не слишком высокой ценой за то, что нам удалось узнать по ходу дела. Чужаки на нашей планете… Кто же еще мог подсунуть нам это оружие? Уж адепты-то точно будут говорить, даже если мне придется самому пытать их, чтобы выколотить из них правду!»

Но Дэниэлису вдруг вспомнились все те рассказы, что передавались тихим шепотом в рыбацких лачугах в дни его юности. Как их слушали с замиранием сердца после наступления темноты, когда старикам начинали мерещиться призраки, прячущиеся в каждой тени. До погибели были легенды о звездах, и эти легенды жили до сих пор. Дэниэлис уже не знал, сможет ли он еще хоть раз когда-нибудь глянуть на ночное небо без внутреннего содрогания.

Этот чертов туман…

Послышался громкий стук копыт. Дэниэлис наполовину вытащил из ножен свой клинок. Но всадник оказался одним из его собственных разведчиков. Он поднял руку в приветствии.

— Полковник, неприятельские силы прямо впереди, примерно в десяти милях. Крупные силы.

«Что ж, теперь придется сражаться…»

— Как думаете, они знают о нас?

— Похоже, нет, сэр. Они движутся на восток, вон через тот хребет.

— Наверное, собираются оккупировать развалины в Кэндлстик-Парк, — пробормотал Дэниэлис. Он слишком устал физически, чтобы почувствовать возбуждение, — Там неплохое укрепление. Отлично сработано, капрал.

Он повернулся к Лескарбо и отдал распоряжения.

Бригада не особенно успешно перестроилась. Были отправлены дозоры. Наконец начала поступать информация, и Дэниэлису удалось набросать план, который мог бы сработать. Он не хотел вступать в серьезную схватку, а собирался лишь отбросить противника в сторону и отбить у него охоту устраивать преследование его колонны. Он должен сохранить как можно больше своих людей для будущей обороны города и, быть может, дальнейшей контратаки.

Лескарбо прервал его мысли.

— Сэр! Глушение радиопереговоров прекратилось!

— Что? — заморгал Дэниэлис, еще не вполне осознавая услышанное.

— Так точно, сэр. Я как раз пользовался миникоммуникатором, — Лескарбо задрал рукав, показывая крохотный передатчик у себя на запястье — для связи на очень небольшом расстоянии, — передавал текущие приказы командирам батальонов. И тут пару минут назад помехи прекратились. Эфир абсолютно чист!

Дэниэлис поднес собственный миником к губам:

— Хелло, хелло — центр связи, говорит командир. Вы меня слышите? Прием.

— Вас слышим, сэр, — ответил чей-то голос.

— Они не просто так вырубили глушилки в городе. Немедленно настройтесь на открытый военный канал.

— Слушаюсь, сэр, — Последовала пауза, наполненная лишь смутными звуками отдаленного бормотания связистов и журчания ручья, бегущего по дну невидимого отсюда оврага. Туман клубился перед глазами Дэниэлиса. Вода стекала со шлема прямо ему за воротник. Намокшая грива его коня сбилась в колтун.

Наконец из коммуникатора вырвался голос, похожий на комариный писк: «…сюда немедленно! Всем боеспособным частям — прибыть в Сан-Франциско незамедлительно! Нас атакуют со стороны океана!..»

Дэниэлис уставился в пустоту, а голос продолжал верещать, не переставая: «…обстреливают Портеро-Пойнт. Все палубы забиты солдатами. Должно быть, они собираются совершить в этом месте высадку…»

Мысли Дэниэлиса опережали сообщение. Он вновь ощущал себя так, словно эсперы и не были никаким обманом, будто он вдруг сам смог мысленно слиться со своим возлюбленным городом в единое целое и почувствовал его раны на собственном теле. Над заливом, разумеется, не было никакого тумана, иначе такое детальное описание обстановки было бы невозможным. Ну, может, жалкие его клочки проплывали под мостом, словно снежные сугробы над зеленовато-голубыми водами залива, отделяя их от ослепительной лазури неба. Но над большей частью залива было безоблачно. По другую сторону на берегу начинались холмы Истбэй с зелеными садами и стройными виллами, и Марин высился, спокойно взирая прямо через залив с высоты своего роста на крыши и стены Сан-Франциско. Караван судов прошел прямо между береговыми линиями обороны, которые могли стереть его в порошок. Непривычно большой караван и в необычное время… Но толстобрюхие транспортные суда и белые паруса не вызвали никаких подозрений, будучи так похожи на корабли, регулярно снабжавшие город продовольствием. Было получено туманное объяснение о, якобы, доставляемых морскими пиратами неприятностях, и флот был без лишних выяснений пропущен в акваторию залива, со стороны которого Сан-Франциско не был защищен никакими стенами. Там-то и были отдраены люки, закрывавшие трюмы, и оттуда повалили солдаты.

«Да, что-что, а уж неприятности с пиратами у каравана и правда были, — думал Дэниэлис. — Они сумели-таки захватить наши суда, воспользовавшись глушилками — как собственными, так и нашими — причем у моряков даже не было возможности дать сигнал бедствия в эфир. Они попросту выкинули наши продукты за борт и погрузили в трюмы боссменские войска. Какой-то шпион или предатель сообщил им опознавательные сигналы и условные знаки. Теперь столица распростерта беззащитной у их ног. Ее гарнизон разоружен, в Централе эсперов навряд ли остался в живых хоть один адепт. Сьерране подступают к южным воротам города, а Лора там совсем одна, и я даже не могу быть рядом с ней!..»

— Мы уже идем! — заорал Дэниэлис. Его бригада с многоголосым стоном начала набирать скорость вслед за ним. Свирепость, рожденная из отчаяния, загнала их прямо на позиции врага, где бригада рассыпалась на мелкие осколки. Все свелось к жестокой рукопашной в густом тумане, где трудно было разглядеть собственную руку, не то, что своего противника. Но Дэниэлису не довелось в ней поучаствовать, потому что он, возглавивший атаку, к тому времени уже успел заполучить осколок гранаты прямо в сердце.

Восточнее и южнее, в районе гавани и у разрушенного участка окружавшей полуостров стены кое-какие бои еще продолжались. Поднимаясь выше по улице, Макензи мог все яснее разглядеть эти участки, которые окутывал густой дым, временами рассеивающийся, чтобы показать обожженные руины, бывшие раньше домами. До него доносились отзвуки ведущейся там перестрелки. Но весь остальной город оставался в неприкосновенности, сияя в ярких лучах солнца. Крыши и белые стены, переплетающиеся в паутине улиц, церковные шпили, словно мачты, устремляющиеся в небо, Дом Федерации на Нобхилл и Сторожевая башня на Телеграф-хилл — все оставалось таким же, как ему запомнилось еще со времен посещения этого города в глубоком детстве. Сверкающий залив был великолепен, как всегда.

Но у Макензи не было времени, чтобы любоваться открывающимся его взору видом. Не было у него возможности беспокоиться о том, куда могла укрыться Лора. Атака на Твин Пике должна быть стремительной, так как Централ эсперов наверняка будет оборонять себя до последнего.

По авеню, взбирающейся вдоль противоположного склона этих грандиозных холмов, Спайер вел на штурм Централа другую половину состава «Роллинг стоунз».

(Ямагучи остался лежать мертвым на перепаханном взрывами песке побережья.) Макензи вел своих людей с этой стороны. Кони несли своих седоков по Портоле меж особняков с окнами, наглухо закрытыми ставнями. Орудия клацали на ухабах, сапоги гулко топали по мостовой, мокасины скользили с легким шелестом, ружья позвякивали, ударяясь о шлемы, люди шли с тяжелым пыхтением, взбираясь по покатому склону, и взвод колдунов не прекращал бормотать свои заклинания против неведомых демонов. Но этот шум не в силах был нарушить царящей тишины, быстро замирая, пойманный в закоулках. Макензи вспоминался такой частый кошмар, мучивший его по ночам, в котором он все время несся и несся по бесконечному коридору. «Даже если они не спустят на нас всех собак, — мелькнула у него смутная мысль, — нам нужно захватить это логово молниеносно, пока у нас на это хватает духу».

Бульвар Твин Пике свернул с Портолы и начал плавно забирать вправо. Дома закончились, и лишь дикий луг простирался теперь до самой вершины холмов, где располагались здания, запретные для всех, кроме адептов. Оба эти переливающихся воздушных небоскреба, походивших на гигантские радужные фонтаны, были возведены за какие-то несколько недель. Они взмывали в солнечную высь, царя над прекрасным городом. За спиной Макензи ребята, не сговариваясь, издали нечто, похожее на стон, при виде этого величественного зрелища.

— Горнист, играйте сигнал к атаке. Быстро!

Ноты взвились, словно крик ребенка, и затихли. Пот заливал Макензи глаза. Если ему не удастся, и его убьют — это-то не так уж и важно… после всего, что уже произошло… но его полк… полк…

Улицу лизнул язык пламени, цвета преисподней. Его сопровождал гул, постепенно перешедший в шипение. Мостовая впереди превратилась в расплавленную, окутанную клубами вонючего дыма жаровню. Макензи резко остановил своего коня. «Всего лишь предупреждение… Но если бы у них было достаточное число адептов, на кой черт им понадобилось бы пытаться нас отпугнуть?..» — мелькнула мысль у Макензи.

— Артиллерия! Открыть огонь!

Орудия дали общий залп — не только гаубицы, но и самоходные 75-миллиметровки, захваченные в Эйлмэни-Гэйт. Снаряды просвистели над головами и ударили в стену с оглушительным треском.

Макензи напрягся в ожидании удара эсперов, но его не последовало. Неужели им удалось накрыть последний рубеж обороны своим первым же залпом? Дым над вершиной холмов развеялся, и он увидел, что свет, переливавшийся всеми цветами радуги на фасаде здания, померк, и страшные пробоины изуродовали башню, обнажив неожиданно ажурный каркас. Это было все равно что смотреть на кости женщины, погибшей от твоей руки.

Однако нужно спешить! Он отдал серию приказов и повел своих людей вперед. Артбатарея не двинулась с места, продолжая с истерической яростью свой обстрел здания. Из-за раскаленных осколков, вспахивающих склон холма, загорелась покрывавшая его пожухлая трава. Сквозь пламя разрывов Макензи видел, как здание начало коробиться и с его фасада откалывались целые секции, падающие наземь. Наконец сам скелет башни завибрировал, получив прямое попадание, завизжал в своей металлической агонии и рухнул, распавшись на части.

Что же там стояло, скрываясь за этими стенами?

Не было никаких отдельных помещений или этажей. Ничего, кроме лесов, загадочных машин и нескольких ярко светящихся шаров, все еще горевших то тут, то там, словно миниатюрные солнца. Внутри разрушенной теперь конструкции скрывалось нечто, почти столь же высокое — огромная сверкающая колонна, снабженная хвостовыми килями, очень похожая на ракетный снаряд, если бы она только не была столь невозможно колоссального размера.

«Их космический корабль! — подумал Макензи. — Разумеется, наши предки тоже в свое время начали строить первые космические корабли, да и сами мы когда-нибудь рассчитываем вновь их построить. Однако это…»

Лучники разразились победным кличем, его подхватили стрелки и артиллеристы. Это был сумасшедший триумфальный крик, похожий на радостный рык сильного зверя, победившего в схватке. Черт и Преисподйяя! Они одержали верх над звездами! Когда они ворвались на вершину холма, артобстрел уже прекратился, и их крик заглушил шум ветра. Дым пощипывал им ноздри, словно запах свежей крови.

Тут и там среди развалин были видны мертвецы в синих балахонах. Около полудюжины оставшихся в живых со все ног неслись к кораблю. Лучники выпустили несколько стрел. Они ударили в корму корабля и упали на землю, не нанеся никому особого вреда, однако эсперы встали как вкопанные. Пехотинцы начали торопливо пробираться через обломки здания, чтобы взять эсперов в плен.

Макензи придержал своего коня. Рядом с непонятной машиной распростерлось мертвое тело, никогда не принадлежащее к человеческому роду. Кровь существа была темно-фиолетовой. «Господи, когда люди увидят это, орден прикажет долго жить…» — подумал Макензи. Он не испытывал никакого триумфа. В коммуне Сэйнт-Хелена ему довелось убедиться, насколько все же изначально добры и прямодушны были истинно верующие.

Но сейчас было не время для сожалений или терзаний себя вопросом — насколько ужасным будет будущее человечества, сбросившего с себя последние рабские оковы. Здание на соседнем холме все еще оставалось нетронутым. Макензи нужно было укрепить свои позиции здесь, а затем, если понадобится, поддержать Фила, ведущего своих воинов на штурм второго небоскреба.

Однако тут из миникома раздался голос Спайера:

— Давай присоединяйся ко мне, Джимбо. Штурм завершен.

В одиночку, безо всякого сопровождения направившись в сторону спайеровского небоскреба, Макензи увидел, что на флагштоке, расположенном на крыше башни, уже гордо реет флаг Тихоокеанских Штатов.

У часовых, стоявших на посту при входе в здание, был напряженный, нервный вид. Макензи спешился и вошел внутрь. Вестибюль был сказочным хитросплетением фантастических цветов и красок с лабиринтом ажурных арок, через которые суетливо входили и выходили люди, словно тролли в своих пещерах-сокровищницах. Капрал провел его через зал. Это здание явно было местом расположения апартаментов, офисов, складов и помещений менее понятного предназначения… Дверь одного из кабинетов была вскрыта при помощи динамита. Потрясающие абстрактные настенные фрески, ранее плавно переливающиеся и двигавшиеся, теперь замерли, покрывшись сетью трещин и слоем копоти. Четверка угрюмых артиллеристов держала на прицеле двух существ, которых допрашивал Спайер.

Одно из созданий тяжело навалилось на нечто, что могло, по всей видимости, быть подобием письменного стола. Оно уткнулось своим птичьим лицом в семипалье ладони, и его зачаточные крылышки подрагивали от рыданий. «Значит, они могут плакать?» — ошарашенно подумал Макензи и поймал себя на внезапно возникшем желании обнять это существо и подарить ему всю ласку и нежность, на которые только был способен.

Второй чужак стоял гордо выпрямившись, облаченный в свободный балахон, вытканный из металла. Огромные глаза, цвета драгоценного топаза, смотрели прямо в глаза Спайера с семифутовой высоты, а голос с непередаваемым акцентом превращал грубую английскую речь в прекрасную мелодию:

—…звезда класса G в пятидесяти световых годах отсюда. Она едва различима невооруженным глазом, правда, не в этом полушарии планеты.

Бледное осунувшееся лицо майора напряглось, словно он собирался напасть на чужака:

— Когда вы ожидаете прибытия подкрепления?

— Следующий корабль прибудет только спустя столетие и на нем прилетит всего лишь сменная команда исследователей. Мы находимся в изоляции, отрезанные пространством и временем. Очень немногие могут быть отправлены работать здесь, пытаться построить мост между нашими разумами, разделенными такой колоссальной пропастью…

— Да, — будничным тоном произнес Спайер, кивнув. — Световой предел. Так я и думал. Если, конечно, вы говорите правду.

Чужак содрогнулся.

— Нам не остается ничего другого, кроме как говорить правду и надеяться на ваше понимание и помощь. Удар отмщения, завоевание, любая форма массового насилия невозможна, когда между нами пролегает такая огромная пропасть в пространстве и времени. Мы вложили в свой труд весь свой разум и сердце. Еще не поздно, даже теперь. Самые критические факты все еще возможно скрыть… Внемлите же мне, ради ваших же еще не родившихся потомков!

Спайер кивком приветствовал Макензи.

— У вас все о’кей? — спросил он. — У нас здесь полный комплект. Этих выжило около двадцати, этот парень, похоже, у них за боссмена. Вроде бы они единственные на Земле.

— Мы ведь и не думали, что их будет много, — сказал полковник. Его тон был столь же безжизненным, как и его чувства, — Еще тогда, обсуждая между собой, что бы могло следовать из всех примет и улик, мы с тобой решили, что их не может быть слишком много. Иначе они действовали бы в открытую…

— Послушайте, послушайте! — взмолилось существо. — Мы же пришли с любовью. Нашей мечтой было — вести вас, заставить вас самих вести себя к миру, к завершенности… О, разумеется, мы также многое приобрели бы для себя… Мы получили бы еще одну расу, с которой когда-нибудь смогли бы общаться, как братья. Но во Вселенной множество рас. Мы пытались направлять ваше будущее в основном ради несчастных страждущих вас самих.

— Этот научный контроль над историей — вовсе не ваше изобретение, — проворчал Спайер. — Мы сами время от времени пытались проделать нечто подобное на Земле. Последний раз это привело к Адским Бомбам. Нет уж, благодарим покорно!

— Но мы-то знаем точно! Великая Наука предопределяет с абсолютной непогрешимостью…

— Она предопределила вот это все? — Спайер обвел рукой обгоревшие стены.

— Случаются и флуктуации. Нас слишком мало, чтобы контролировать такое множество дикарей в мелочах. Но неужели вы не желаете прекращения войны и всех ваших многовековых страданий? Я предлагаю вам избавление от них в обмен на вашу помощь сегодня!

— Вам удалось самим развязать довольно грязную войну, — сказал Спайер.

Существо заломило руки.

— Это было ошибкой. План остается в силе, он — единственный способ привести ваш народ к миру. Я, который проделал путь меж тысячи солнц, готов пасть ниц у ваших ног и молить вас…

— Оставайтесь стоять, где стоите, — отрезал Спайер. — Если бы вы пришли в открытую, как честные люди, вам удалось бы найти среди нас слушателей. Возможно, их даже было бы более чем достаточно. Но нет, ваши благодеяния обязательно должны были быть хитрыми и коварными. Вы всегда знали, что для нас лучше. Вы ни разу не снизошли до того, чтобы спросить об этом у нас… Боже милосердный, в жизни не сталкивался с подобной наглостью!

Существо задрало голову.

— А вы говорите всю правду неразумным детям?

— Настолько, насколько они готовы к ней.

— Ваша младенческая культура еще не готова к восприятию истин.

— Кто же уполномочил вас называть нас детьми… кроме вас самих, разумеется?

— Как вы узнаете, что вы уже повзрослели?

— Я попытаюсь взяться за взрослую работу и узнаю, смогу ли я с ней справиться. Разумеется, мы совершаем непоправимые ошибки… Мы — люди. Но это наши собственные ошибки. Мы учимся на них. Вы-то как раз не извлечете никакого урока, вы с вашей пресловутой психологической наукой, о которой вы тут столько распинались. Да-да, наукой, пытающейся загнать каждый живой разум в единственные понятные для нее рамки.

Вам хотелось возродить централизованное государство, не правда ли? А вам не пришло в голову остановиться и спросить себя: быть может, феодализм более подходит человеку? Одно-единственное место, называемое родиной, которой ты принадлежишь, чьей неотъемлемой частью являешься… Сообщество со своими традициями и собственным кодексом чести… Возможность для каждого человека принимать важные решения, от которых зависит вся его жизнь… Оплот свободы, бастион независимости на пути алчных сверхправителей, которым всегда все мало, вечно жаждущих еще больше власти… Тысячи различных самобытных жизненных укладов. Здесь, на Земле, мы все время создавали сверхдержавы и неизменно их в конце концов вновь разрушали. Я думаю, что быть может, сама их концепция неверна. И, возможно, на этот раз мы попробуем создать что-нибудь получше. Почему бы и не мир, полный маленьких государств, имеющих слишком глубокие корни, чтобы слиться в единую нацию, и слишком небольшие, чтобы причинить чрезмерный вред. Они бы постепенно поднялись выше мелочных междоусобиц и вражды, но при этом сохранив собственную индивидуальность и самобытность — тысячи различных подходов к решению одной проблемы. Тогда, вполне возможно, нам и удалось бы решить ее… самостоятельно!

— Вам никогда этого не добиться, — возразило существо. — Вы снова и снова будете разваливаться на части.

— Это вы так считаете. У меня другое мнение. Но кто бы ни оказался прав, — а я готов поспорить на что угодно, что эта Вселенная слишком велика, чтобы любой из нас мог что-либо в ней предсказать, — как бы ни вышло в конечном счете, мы на Земле имели бы право на совершение свободного выбора. Я скорее умру, чем стану ручной зверушкой!

Люди будут знать о вас, как только арбитр Бродский вновь возьмет бразды правления в свои руки. Нет, даже раньше! Полк услышит о вас сегодня, завтра о вас будет знать весь город — просто на тот случай, если у кого-то еще вдруг появятся какие-либо идеи насчет того, чтобы заткнуть правде рот еще раз. К тому времени, как прилетит ваш следующий корабль, мы будем уже наготове, успев приготовиться нашим собственным способом — каким бы уж он там ни оказался.

Существо обернуло складки своего балахона вокруг своей головы жестом отчаяния. Спайер повернулся к Макензи. Лицо его было мокрым.

— Что-нибудь… хотел бы добавить… Джимбо?

— Нет, — пробормотал Макензи, — Ничего не приходит в голову. Давай-ка наведем порядок среди наших ребят. Хотя не думаю, что нам придется еще сражаться. Здесь мы, похоже, все закончили.

— Точно. — Спайер тяжело вздохнул. — Неприятельские войска в других местах скорее всего будут вынуждены капитулировать. Им больше не за что сражаться. Очень скоро нам предстоит начать залатывать дыры…

Дом с маленьким внутренним двориком был окружен стеной, покрытой розами. Улица снаружи еще не вернулась к нормальной жизни, так что в доме, залитом оранжевым светом заката, царила тишина. Служанка впустила Макензи через черный ход и удалилась. Он направился к Лоре, сидевшей на скамейке под ивой. Она наблюдала за его приближением, но не поднялась. Рука ее покоилась на краю колыбели.

Он остановился, не зная что сказать. Господи, до чего же она худа!

Наконец она произнесла голосом настолько тихим, что он едва расслышал ее слова:

— Том погиб.

— О нет. — На секунду темнота подступила к его глазам.

— Я узнала позавчера, когда несколько его парней добрались домой. Его убили в Сан-Бруно.

Макензи не смел сесть с ней рядом, но ноги отказывались держать его. Он присел прямо на плиты, которыми был вымощен дворик, и начал изучать странный узор, образованный ими. Больше смотреть было не на что.

Ее безжизненный голос над ним продолжал:

— Стоило оно того? Не только смерти Тома, но и многих, многих других, отдавших жизнь ради политических разногласий?

— Ставка была куда крупнее, — сказал он.

— Да, я слышала по радио. Я все равно не понимаю, как это могло того стоить. Я очень сильно старалась, но так и не могу этого понять.

У него не оставалось сил защищать себя.

— Может, ты и права, родная. Мне уже этого не узнать…

— Мне не жаль себя, — сказала она. — У меня остался Джимми. Но у Тома украли так много…

В этот миг он понял, что есть еще ребенок и что ему обязательно надо взять на руки его — своего внука — прижать его к груди и думать о грядущем, которое их ждет.

Но он не чувствовал ничего, кроме безмерной пустоты внутри.

— Том хотел, чтобы его назвали в твою честь, — сказала она.

«А ты, Лора?» — мысленно спросил он. Но вслух произнес:

— Что же ты собираешься делать теперь?

— Что-нибудь найдется…

Он заставил себя посмотреть на нее. Закат золотил ивовые листья и ее лицо, склоненное нал ребенком, которого ему не было видно снизу.

— Возвращайся в форт Накамура, — сказал он.

— Нет. Только не туда.

— Ты же всегда любила горы, — Попытался он нащупать дорогу к ней, — Мы…

— Нет, — Она встретилась с ним взглядом, — Дело не в тебе, папа. Ты ни в чем не виноват. Никогда не был виноват… Но Джимми не будет солдатом. — Она заколебалась. — Мне кажется, кое-кто из эсперов продолжит начатое, пусть на другом основании, но для достижения тех же целей. Я думаю, нам следует присоединиться к ним. Ему необходима вера, отличная от той, что убила его отца, и он будет работать, чтобы превратить ее в реальность. Ты не согласен?

Макензи с трудом поднялся на ноги, превозмогая ставшее вдруг невероятно сильным земное тяготение.

— Не знаю, — ответил он, — Никогда не был особенным мыслителем… Можно ли мне будет его видеть?

— О-о, папа…

Он подошел к колыбели и посмотрел на крохотную спящую фигурку.

— Если ты выйдешь замуж еще раз и у тебя родится дочь, назовешь ли ты ее в честь матери? — Он увидел, как Лора опустила голову и стиснула руки. Он торопливо сказал:

— Я, пожалуй, пойду. Я бы хотел прийти еще, завтра или в другой раз, если ты, конечно, меня впустишь.

Она наконец обняла его и разрыдалась. Он гладил ее волосы и тихонько шептал, как делал это не раз еще в те времена, когда она была ребенком:

— Ты ведь хочешь вернуться в горы, правда? Это ведь твой родной край, там твой народ. Это место для тебя…

— Ты даже не представляешь, как бы мне этого хотелось!

— Тогда почему нет? — воскликнул он.

Его дочь выпрямила спину.

— Я не имею права, — сказала она, — Твоя война уже окончена. Моя еще только началась.

Так как он был приучен отвечать на такие слова, он смог лишь произнести:

— Надеюсь, что ты в ней победишь.

— Быть может, через тысячу лет… — Она не смогла продолжить.

Когда он ушел, уже опустилась ночь. В городе все еще не было электроэнергии, поэтому фонари не горели, и над крышами во всем своем великолепии сияли звезды. Взвод солдат, дожидавшийся, чтобы проводить своего полковника в казармы, выглядел устрашающе в свете факелов. Они отдали ему честь и ехали следом с ружьями наготове, в ожидании какой-нибудь беды. Но тишину ночи нарушал лишь цокот копыт их лошадей.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Примечания

1

Скааль (шведск.) — Ваше здоровье!

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub