Аннотация

Стивен Эриксон, создатель знаменитого Малазанского цикла («Малазанская книга павших»), оцененного по достоинству как читателями, так и признанными мастерами фэнтезийного жанра, вновь ведет нас по запутанным тропам своей вселенной, где искусство магии столь же обыденно, как в нашем мире самолет и автомобиль. Шесть историй о Бошелене и Корбале Броше, двух странствующих чародеях-некромантах, и их горемычном слуге Эмансипоре Ризе ввергнут нас в такую бездну страстей, что мало не покажется никому. Герои наши не отличаются благонравием, ведь в мире, который их окружает, нет места сентиментальности и доверчивости, здесь надо держать ухо востро, чтобы тебя не съели – и в переносном, и в прямом смысле. Им, правда, по роду деятельности помогают души умерших, способные прорицать будущее, – но не всегда и без особой охоты, так что лучше надеяться на себя, на удачу и на попутный ветер.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Новые книги Алексея Черкасова (цикл «Тёмные воды»):

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

Напарница Солнца Немезида стремительно приближается. Под действием её гравитации Земля меняет орбиту и начинает удаляться от Солнца. Человечество ждёт бесконечно длинная зима. Но это ещё не всё. Какие-то силы пробуждаются под влиянием приближающейся Немезиды, и эти силы провоцируют цепочку странных событий. Спасающиеся от катастрофы люди в заброшенной деревне Поляны начинают осознавать, что всё то непривычное, с чем они порознь сталкивались, является частью чего-то настолько глобального, что не всегда удаётся осознать. Одновременно древние мифы обретают материальность и вторгаются в действительность…

«Хроники Чёрной Земли»

Страшно маленькому Шере покидать родной дом и отправляться в далёкое путешествие. Страшно, но надо — тяжелобольному отцу нужно лекарство, которое можно получить в далёком городе бога Джехути, а сестру собирается забрать за долги местный харап. Хорошо, что вместе с Шере идёт его подруга — сирота Эй-Нефер, которая знает, как выжить и в городе, и в пустыне. Эй-Нефер уверена, что её мать — богиня Хатхор и ищет её. Но в пути их ждёт разлука — девочку продадут высокопоставленному вельможе, а Шере попадёт в плен к охотникам за сердцами…

Стивен Эриксон
След крови. Шесть историй о Бошелене и Корбале Броше

След крови

Город Скорбный Минор наполнял колокольный звон: он слетал в кривые узкие переулки и обрушивался на вставших с зарей торговцев, что поспешно раскладывали свои товары на рыночных площадях. Звук колоколов катился по грязным булыжникам в сторону пристани и летел дальше над серыми волнами неспокойного залива. В пронзительном, отдающем железом перезвоне слышались истерические нотки.

Нескончаемый жуткий голос колоколов отражался эхом внутри крытых сланцем могильных курганов, которым город был обязан своими вздыбленными улицами, покосившимися домами и тесными переулками. Курганы эти, возрастом старше самого Скорбного города, давно перекопанные в бесплодных поисках добычи, напоминали оспины, оставшиеся после какой-то древней заразы. Звон колоколов достигал рассыпанных, изломанных костей, что с незапамятных времен покоились в выдолбленных колодах среди сгнивших шкур и каменных орудий, среди костяных бусин и украшений из ракушек, меж скорчившихся собачьих скелетов, а порою и лошадей, чьи головы с пробитыми между левым глазом и ухом дырами в черепе были отрезаны от туловища и уложены в ногах у хозяина. Эхо колокольного звона пробуждало погруженные в многовековой сон тени.

Некоторые из этих кошмарных теней восстали в ответ на зов. Сбрасывая с себя в предрассветной тьме черепки и землю, они почуяли присутствие… кого-то или чего-то. А затем вновь вернулись в свои мрачные обители – и для тех, кто видел этих призраков и хоть что-то о них знал, их уход походил скорее на бегство.

На Храмовой площади, по мере того как солнце поднималось над холмами все выше и выше, колодцы, фонтаны и каменные чаши до краев заполнялись монетами; среди груд меди поблескивало золото и серебро. Возле окруженных высокими стенами храмов Огни уже собирались толпы горожан, радуясь в лучах утреннего солнца, что внезапная смерть прошла мимо, и благодаря Спящую Богиню, которая по-прежнему продолжала спать. Толпы слуг видели в то утро выходящими из боковых дверей святилища Худа, ибо богатые имели обыкновение откупаться от Повелителя Смерти, рассчитывая в очередной раз проснуться со спокойной душой в своих мягких постелях.

Для монахов же Королевы Грез прошедшая ночь стала поводом для траура, ибо цивилизация вновь показала свое покрытое шрамами полуночное лицо, и имя этому лицу было Убийство. Потому-то и не смолкали колокола, и на порт Минора, подобно савану, опускался их жуткий звон, холодный и жестокий, – звон, от которого никто не мог убежать…

А тем временем в переулке за небольшим домом на Нижней Торговой улице прорицатель Колоды Драконов, окруженный кольцом терпеливо ждущих своей очереди собак, шумно избавлялся от завтрака, который состоял из гранатов, хлеба, чернослива и разбавленного вина.

За спиной Эмансипора Риза с грохотом захлопнулась дверь, задребезжав непрочным засовом, прежде чем вновь осесть на изношенных кожаных петлях. Эмансипор уставился в узкий, пахнущий плесенью коридор. В расположенной справа, на высоте пояса нише одинокая сальная свеча освещала пятна от сырости, потрескавшуюся штукатурку и крошечный каменный алтарь сестры Солиэль, усыпанный увядшими цветами. На дальней стене, в нескольких шагах от того места, где стоял сейчас Риз, висел тяжелый палаш из черного железа с крестовидной рукояткой и бронзовым шаром на эфесе; скорее всего, палаш давно уже проржавел в покрывшихся патиной ножнах. Эмансипор взглянул на оружие своей юности, ясно ощутив груз пяти… да что там пяти – почти уже шести прожитых десятилетий, и на его морщинистом, опаленном солнцем лице отразилась печаль.

Жена Риза молча трудилась в кухне, занятая тем, что прогревала сырой песок. Котелок из-под утренней каши и тарелки на деревянном столе рядом с ней все еще ожидали чистки. Прислушиваясь к отрывистому и все более сбивчивому дыханию супруги, Эмансипор мысленно представил себе ее неповоротливую массивную фигуру.

– Это ты, Манси?

Эмансипор заколебался. Он мог прямо сейчас развернуться и уйти – Риз умел измерять глубину и знал, как вязать любые узлы. Его не пугала раскачивающаяся под ногами палуба. Он мог покинуть этот вшивый проклятый город, бросить жену и визгливых, вечно хнычущих отпрысков, которых они произвели на свет. Он мог… просто сбежать.

Однако Эмансипор вздохнул и ответил:

– Да, дорогая.

Жена повысила голос:

– А почему ты не на работе?

Риз набрал в грудь побольше воздуха:

– Видишь ли, я… – Он помедлил и громко, решительно завершил: – Я теперь безработный.

– Что ты сказал?

– Без работы, говорю, я остался.

– Неужто тебя уволили? Выгнали? Ах ты глупый, негодный…

– Колокола! – заорал он. – Колокола! Ты разве не слышишь?

В кухне на мгновение настала тишина.

– Смилуйтесь, Сестры! Идиот! Почему ты не ищешь работу? Немедленно найди новое место. Если ты думаешь, что будешь тут болтаться без дела, глядя, как наших детей вышвыривают из школы…

Эмансипор снова вздохнул.

«Ты всегда была на редкость практичной особой, дорогая Субли…»

– Уже иду, милая.

– И не возвращайся, пока не найдешь работу. И не абы какую, а хорошую. Будущее наших детей…

Он захлопнул за собой дверь и встал, уставясь на улицу. Колокола продолжали звонить. Становилось все жарче, в воздухе пахло нечистотами, гниющими ракушками, человеческим и звериным потом. Субли готова была душу продать за старый, ветшающий дом у него за спиной – а уж до чего ей нравился сам район. Что до Эмансипора, то здесь воняло в точности так же, как и в других местах, где им доводилось жить. Разве что гниющие в сточных канавах овощи были разнообразнее.

«Место, Манси, очень важно. Все зависит от места».

Через дорогу ходил вразвалочку перед своей лавкой Старж Плетельщик, раздвигая ставни на окнах и бросая многозначительные любопытные взгляды на верхушку кургана, горбившегося посреди улицы между их домами. Этот старый пердун все слышал. Не важно. Теперь Субли в рекордные сроки закончит возиться с котелком и тарелками, а потом выползет на улицу и начнет трепать языком, тараща глаза в поисках сочувствия, это уж как пить дать.

Ему и в самом деле до конца дня позарез нужна новая работа. Иначе все уважение, которого Риз сумел добиться за последние полгода, исчезнет быстрее, чем огонек свечи под порывом урагана, и к нему вернется мрачное прозвище Манси Неудачник, призрак прошлого, тенью следующий за ним, а суеверные соседи вроде Старжа Плетельщика будут совершать охранительные жесты каждый раз, когда их пути пересекутся.

Любой ценой найти новую работу. Теперь имело значение только это. И не важно, что в последнее время какой-то сумасшедший бродит ночами по городу; не важно, что каждое утро тут и там обнаруживаются страшно изуродованные тела жителей Скорбного Минора: с пустым, невидящим взглядом (если у них вообще оставались глаза) и искаженными в смертельном ужасе лицами. И эти трупы с отсутствующими частями тела… Эмансипор содрогнулся. Не в том причина, что мастеру Балтро никогда больше не понадобится кучер, разве только для команды сгорбленных белолицых могильщиков, которые отвезут усопшего в последний путь, к месту упокоения его предков, после чего род Балтро прервется навсегда.

Эмансипор снова вздрогнул. Кабы не тот кошмар, что случился с несчастным торговцем, ему можно было бы почти позавидовать. По крайней мере, смерть означала бы, что наконец-то наступит тишина. Нет, не в Субли дело, всё эти колокола. Проклятый звон: нескончаемый, пронзительный, надоедливый…

– Иди найди монаха на конце той веревки и сверни ему шею.

Капрал, моргнув, посмотрел на сержанта и неуверенно покачнулся под тяжестью покрытой голубой патиной кольчуги из бронзы, шлема с шишаком и массивных, подбитых кожей наплечников.

«Черт возьми, парень, должно быть, очень хорошо плавает в этих доспехах, – подумал сержант Гульд. – Да, вид у малого не особо впечатляющий! Во имя Худа, короткий меч в его ножнах наверняка до сих пор запечатан воском».

– Давай, сынок. – Сержант отвернулся.

Слыша, как шаги парня стихают у него за спиной, Гульд мрачно посмотрел на отряд, который выстроился кордоном вокруг лежащего в яме трупа. Стражники отгоняли зевак, бродячих собак, пинали чаек и голубей, чтобы дать тому, что осталось от мертвеца, обрести покой под копной соломы, которую бросил поверх мертвого тела какой-то сострадательный прохожий.

Сержант увидел прорицателя, который с посеревшим лицом вышел, пошатываясь, из соседнего переулка. Придворного королевского мага нельзя было причислить к бродягам, но ткань на коленях его белых панталон явно свидетельствовала о близком знакомстве с грязными, засаленными булыжниками мостовой.

Гульд без всякого уважения относился к изнеженным чародеям: слишком уж далеки они были от обычных людских забот, слишком погружены в свои книги, наивны, да и выглядели как дети. Вот и Офану было уже почти шестьдесят, а лицом он походил на ребенка.

«Без алхимии здесь точно не обошлось, – подумал сержант. – И все ради тщеславия».

– Эй, Стуль Офан! – позвал Гульд, поймав взгляд слезящихся глаз мага. – Ты уже закончил?

В словах сержанта звучало полное безразличие, но это была его излюбленная манера задавать вопросы.

Толстый маг подошел ближе.

– Да, – хрипло ответил он, облизывая посиневшие губы.

«Непростое это искусство – толковать Колоду Драконов по следам убийства».

– И?..

– Это не демон, не секуль, не жорлиг. Это человек.

Сержант Гульд нахмурился, поправляя шлем в том месте, где шерстяная подкладка натерла ему лоб.

– Это мы и без тебя знаем. То же самое сообщил уличный прорицатель. За что, собственно, король жалует тебе башню в своем замке?

Лицо Стуля Офана помрачнело.

– Я пришел сюда по приказу короля, – бросил он. – Я придворный маг. Мои прорицания имеют скорее… – он на мгновение запнулся, – более бюрократическую природу. Кровавые убийства не моя специальность.

Гульд нахмурился еще сильнее:

– Ты прорицаешь по Колоде, чтобы вести бухгалтерию? Это нечто новое для меня, маг.

– Не болтайте глупостей, сержант. Я имел в виду, что моя магия касается… э-э-э… скорее, административных вопросов. Государственные дела и все такое. – Стуль Офан огляделся вокруг, сгорбив пухлые плечи, и содрогнулся, когда его взгляд упал на тело, накрытое соломой. – Это… это самое грязное чародейство, совершенное безумцем…

– Погоди-ка, – прервал его Гульд. – Стало быть, убийца – чародей?

Стуль кивнул, его губы дрогнули.

– Он весьма могущественный некромант, умеющий виртуозно заметать следы. Даже крысы ничего не видели – во всяком случае, ничего такого, что осталось бы в их мозгах…

Крысы. Чтение крысиных мыслей стало в Миноре своего рода искусством. Жадные до добычи маги дрессировали проклятых тварей и посылали их в старые курганы, где покоились кости тех, кто умер настолько давно, что их имена исчезли из памяти горожан. Это слегка утешило сержанта. Все-таки есть истина на свете, если маги и крысы видят одно и то же. И слава Худу, что существуют крысоловы, – эти бесстрашные мерзавцы плюнули бы чародею под ноги, даже если бы их слюна была последней каплей влаги на земле.

– А как насчет голубей? – спросил он с деланым безразличием.

– Они по ночам спят. – Стуль недовольно взглянул на Гульда. – У меня тоже есть свои пределы. Крысы – еще ладно. Но голуби… – Он тряхнул головой, откашлялся и глазами поискал урну. Таковой, естественно, поблизости не нашлось, и чародей, отвернувшись, сплюнул на булыжники. – Так или иначе, убийце пришлись по вкусу знатные особы…

– Не делай поспешных выводов, маг, – фыркнул Гульд. – Дальний родственник дальнего родственника. Средней руки торговец тканями, без наследников…

– Этого вполне достаточно. Королю нужны результаты. – Стуль Офан посмотрел на сержанта с намеком на презрение. – На кону ваша репутация, Гульд.

– Репутация? – горько рассмеялся сержант и отвернулся, на миг позабыв о маге.

«Репутация? Да моя голова уже на плахе, а человек в сером складывает в кучу камни. Знатные семейства пребывают в страхе. Они грызут хилые ноги короля в промежутках между льстивыми поцелуями. За одиннадцать ночей одиннадцать жертв. Никаких свидетелей. Весь город охвачен ужасом, и ситуация может в любой момент выйти из-под контроля. Я обязан найти эту мразь, он должен корчиться у Дворцовых ворот, насаженный на пики… Чародей – это что-то новенькое. Наконец-то появилась хоть какая-то зацепка. – Гульд посмотрел на прикрытое соломой тело торговца. – Мертвецы ничего не могут рассказать. А уличные прорицатели странно немногословны и заметно нервничают. Уже одно это должно было дать мне повод призадуматься. Явно некий маг, достаточно могущественный, чтобы запугать мелких сошек. И что еще хуже, некромант – некто, умеющий заставить души молчать или отправить их к Худу до того, как остынет кровь».

Стуль Офан снова откашлялся.

– Что ж, – сказал он, – в таком случае увидимся завтра утром.

Гульд поморщился:

– Рано или поздно убийца непременно ошибется… Ты уверен, что это человек?

Маг кивнул.

– Мужчина, я полагаю?

– Ну да. В определенных пределах.

Гульд изумленно уставился на мага, вынудив того отступить на шаг:

– Что это значит? В каких еще определенных пределах?

– Ну… гм… по моим ощущениям, это человек, мужчина, хотя в нем явно есть нечто странное. Я просто предположил, что он постарался напустить туману, скрыть свою личность – с помощью каких-нибудь простых заклинаний или вроде того…

– Думаешь, могущественный чародей, который способен заставить молчать души и стирать память крысам, станет трусливо прятаться за какими-то защитными заклинаниями?

– Н-да… – нахмурился Стуль Офан. – Пожалуй, тут и впрямь что-то не так…

– Обдумай это хорошенько на досуге, маг, – посоветовал Гульд, и хотя он был всего лишь сержантом городской стражи, собеседник поспешно кивнул в ответ. А затем спросил:

– Что передать королю?

Гульд засунул большие пальцы за пояс с мечом. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз доставал оружие, но он с радостью воспользовался бы возможностью сделать это сейчас. Сержант окинул взглядом толпу вокруг, море лиц, все плотнее сжимавшееся вокруг кольца стражников.

«А ведь это может быть любой из них, – подумал Гульд. – Тот хрипящий нищий с отвисшей челюстью. Те два крысолова. Или даже вон та старуха с увешанным куклами поясом – какая-то ведьма, я уже видел ее раньше. Всякий раз она является на место убийства и теперь готова взяться за очередную куклу, одиннадцатую, – помнится, я допрашивал ее шесть дней назад. Да и волос на подбородке у этой карги достаточно, чтобы принять ее за мужчину. Или вон тот темнолицый незнакомец, в доспехах под роскошным плащом, с великолепным оружием на поясе; не исключено, что убийца – он. Наверняка какой-нибудь чужеземец, у нас никто не пользуется ятаганами с одним лезвием. Так что преступником запросто может быть каждый: небось убийца явился взглянуть на дело своих рук при дневном свете, позлорадствовать над самым опытным в городе стражником, знающим толк в подобного рода делах».

– Скажи его величеству, что у меня есть список подозреваемых.

Стуль Офан издал кашляющий звук, который вполне мог выражать недоверие.

– И еще передай королю Сельджуру, – сухо продолжал Гульд, – что я счел его придворного мага довольно полезным, хотя у меня есть к нему еще много вопросов, и я ожидаю, что означенный чародей приложит все усилия, чтобы дать на них ответ.

– Да, конечно, – хрипло проговорил Стуль Офан. – Я к вашим услугам, сержант, если король прикажет.

Он повернулся и направился к ожидавшему его экипажу.

Гульд вздохнул. Список подозреваемых – легко сказать.

«Сколько магов в Скорбном Миноре? Сотня? Две сотни? Сколько среди них действительно одаренных и могущественных? А ведь нельзя сбрасывать со счетов еще и тех чародеев, что постоянно прибывают сюда на торговых кораблях и возвращаются затем восвояси. Кто же убийца: чужеземец или кто-то из местных, ступивших на путь зла? Высшее колдовство способно совратить даже самый мирный разум. Или это некая несчастная тень вырвалась на свободу из какого-нибудь полуразвалившегося кургана? Нигде вроде бы в последнее время не копали строительных котлованов… Хотя кто его знает. Надо бы уточнить у ровняльщиков. Вообще-то, вряд ли здесь замешаны тени: это, так сказать, не в их стиле».

Колокола яростно зазвонили и смолкли. Нахмурившись, Гульд вспомнил приказ, который он отдал молодому капралу.

«Проклятье, неужели парень понял меня буквально?»

Эмансипор Риз сидел в тесном, полупустом в это время зале таверны «Пряность». От дымного очага, на котором готовили завтрак, воняло рыбой. Он пристроился за стоявшим отдельно круглым столом у задней стены и коротал время в обществе Зануды и Крыги, которые продолжали заказывать все новые и новые порции эля по мере того, как время приближалось к полудню. Отвращение, которое Эмансипор обычно испытывал к этим портовым крысам, таяло с каждой кружкой, полной пенящегося напитка. Он даже начал прислушиваться к разговору собутыльников.

– Трон под Сельджуром всегда шатался, – говорил Зануда, почесывая бочкообразную грудь под покрытым пятнами соли камзолом, – еще с тех пор, как жекки захватили Стигг, а он не решился на вторжение. Теперь у нас по другую сторону пролива орда дикарей, а Сельджур не способен ни на что, кроме пустых угроз. – Он отыскал вошь и, внимательно рассмотрев ее, бросил в рот.

– Не такие уж они и дикари, – медленно цедя слова, возразил Крыга и потер щетину на массивном подбородке, щуря маленькие темные глазки. – Они не просто какая-то там орда, эти жекки. У них имеется целый пантеон, набитый духами, демонами и прочим, а их военный вождь во всем, кроме планов сражений, отвечает перед старейшинами. Так что, возможно, он не столь уж и прост, учитывая его успехи, – в конце концов, Стигг пал всего за сутки, и одному Худу ведомо, какой магией вождь владеет. А уж если еще и старейшины…

– Мне все это неинтересно, – прервал его Зануда и махнул измазанной в жире рукой, словно бы отгоняя портовых мух. – Радуйся, что жеккам не догрести прямым курсом до Мутноводья. Я слышал, они сожгли стиггские галеры прямо в портах: если подобная тупость не стоила их военному вождю головного убора из перьев, то у этих самых старейшин мозгов не больше, чем у морского ежа. Больше мне сказать нечего. А коли трон под Сельджуром шатается, то Скорбный Минор вполне может стать легкой добычей.

– Во всем виновата знать, которая заковала город в кандалы, – не унимался Крыга, – и Сельджур вместе с ней. И никому не легче от того, что единственная его наследница – распутная девка, готовая переспать с каждым чистокровным аристократом в Миноре. Я уж молчу про жрецов, которые только и умеют, что предрекать конец света и молоть прочую чушь. Так что дело плохо, но не в одном лишь Скорбном Миноре. Во всех городах мира творится то же самое: выродившиеся правящие семейства и безмозглые завывающие жрецы – классический случай дележки власти и богатств за счет простого народа, который бредет, спотыкаясь, будто мул под ярмом.

– Нам нужен король, у которого хребет покрепче, – буркнул Зануда. – Только и всего.

– Точно так же поначалу говорили люди в Кореле, когда тот напыщенный капитан, Безумный Эфес, узурпировал трон. Однако скоро уже никто ничего не говорил: все были мертвы или даже хуже того.

– Исключение лишь подтверждает правило…

– Только не в политике.

Двое спорщиков хмуро уставились друг на друга. Затем Зануда толкнул Крыгу в бок и обратился к Эмансипору:

– Что, Манси, снова работу ищешь? – (Оба портовых завсегдатая ухмыльнулись.) – Не везет, похоже, с тобой хозяевам. Да хранит Госпожа Удача того несчастного, кому хватит глупости тебя нанять, – нет, я вовсе не имею в виду, будто на тебя нельзя положиться.

Крыга улыбнулся шире, показав неровные гнилые зубы.

– Может, Худ сделал тебя своим вестником? – предположил он. – Тебе никогда такое в голову не приходило? А то чего только на свете не бывает. Нынче мало кто из прорицателей умеет читать Колоду Драконов, поэтому наверняка не определить. Повелитель Смерти выбирает себе кого хочет, и тут уж ничего не поделаешь.

– Крыга верно говорит, – заметил Зануда. – Ну-ка, вспомни: что стало с твоим первым работодателем? Я слышал, утонул в собственной постели. Полные легкие воды и отпечаток ладони поверх рта. Худов дух, ну, однако, и смерть…

– Сержант Гульд докопался до истины, Крыга, – буркнул Эмансипор, уставившись в кружку. – Люксор ввязался в рискованную игру с неподходящими людьми. Гульд достаточно быстро нашел убийцу, и этот урод несколько дней болтался на крюке, прежде чем выложить, кто дал ему такое поручение.

Он сделал большой глоток, воздавая почести окаянной памяти Люксора. Зануда наклонился вперед, и его налитые кровью глаза блеснули.

– Ладно. А что со следующим, Манси? Коновал сказал, что у него лопнуло сердце. Представляешь? А ведь совсем молодой парень, он тебе в сыновья годился.

– Ага, а еще он был настолько толст, что мог опрокинуть экипаж, если не сидел посередине, – проворчал Эмансипор. – Уж я-то знаю – сам не раз затаскивал его туда и обратно. Так что удивляться не приходится. Я всегда говорил, что твоя жизнь такова, какой ты делаешь ее сам. – Он допил остатки эля в память о несчастном толстяке Септриле.

– А теперь вот еще и торговец Балтро, – сказал Крыга. – Я слышал, убийца забрал его потроха и язык, чтобы никто не смог заставить его душу говорить. Ходят слухи, будто на место происшествия прибыл придворный маг короля, вертелся у Гульда под ногами, мешал ему работать.

Чувствуя, как у него кружится голова, Эмансипор поднял взгляд и, моргнув, посмотрел на Крыгу:

– Придворный маг короля? В самом деле?

– А чего ты вдруг так переполошился? – спросил Зануда, удивленно подняв брови. – Тебе-то из-за чего волноваться?

– Балтро был благородных кровей, – вздрогнув, вставил Крыга. – То, что сотворили у него между ног…

– Заткнись! – бросил Эмансипор. – Он был по-своему хорошим человеком. И не забывай: ветер в море плевком не успокоишь.

– Еще по одной? – умиротворяющим тоном поинтересовался Зануда.

– Откуда у вас столько денег? – нахмурился Эмансипор.

Зануда улыбнулся, ковыряясь в зубах.

– Мы избавляемся от трупов, – рыгнув, объяснил он. – Никаких душ ведь нет, верно? Во всяком случае, следов от них не остается. Будто их и не было. Так что, как говорят жрецы, это просто мясо. Никаких обрядов, никаких почестей, и не важно, сколько заплатили вперед родственники. Жрецы просто не желают прикасаться к покойникам, и дело с концом.

– Так что наша задача, – пояснил Крыга, – оттаскивать их на берег. – Он щелкнул зубами. – Чтобы крабы жирели и становились вкуснее.

Эмансипор уставился на них:

– Вы же сами ловите крабов! И продаете их!

– Почему бы и нет? Разве вкус чем-нибудь отличается? Три эмоля за фунт – неплохой заработок.

– Это… ужасно.

– Работа как работа, – пожал плечами Зануда. – И между прочим, Манси, ты сейчас пьешь на эти деньги.

– Что верно, то верно, – кивнул Крыга.

Эмансипор потер лицо, которое начинало неметь.

– Угу… пью. С горя.

– Да, кстати! – вдруг, выпрямившись, сказал Зануда. – Я тут видел на площади объявление. Вроде бы кто-то ищет слугу. Если ноги тебя еще держат – может, тебе прямо туда и отправиться?

– Погоди… – начал было Крыга, явно встревожившись, но товарищ толкнул его локтем в бок.

– Неплохая, кстати, мысль, – продолжал Зануда. – Твоей женушке ведь не нравится, что ты остался без работы? Нет, я, конечно, не настаиваю. Просто хочу помочь, только и всего.

– На центральном столбе?

– Угу.

«Худов дух, меня жалеют торговцы крабами…»

– Слугу, говоришь? – Риз нахмурился. Работа кучера была не такой уж плохой. Лошадей он любил больше, чем большинство людей. Но слуга… это означало целый день перед кем-то кланяться, раболепствовать. Хотя… – Налей-ка мне еще кружечку, в память о Балтро, а после я схожу гляну.

– Ага, душа воспрянула? – ухмыльнулся Зануда и тут же, смутившись, покраснел. – Гм… само собой, я вовсе не имел в виду Балтро.

Пока Эмансипор шел до Рыбной площади, он понял, что с элем перебрал. В глазах, правда, почти не двоилось, но идти по прямой было нелегко. К тому времени, когда он добрался до места, весь мир вокруг него вращался, а когда Риз закрывал глаза, казалось, будто его разум падает в бесконечный темный туннель. И где-то там, в глубине, ждала Субли, которая всегда говорила, что последует за мужем через врата Худа, если останется после его смерти с долгами или еще какими-нибудь неприятностями, – бедняга почти наяву слышал, как жена устраивает разнос тамошним демонам. Ругаясь себе под нос, он поклялся держать глаза открытыми, бормоча: «Мне нельзя умирать. К тому же я просто пьян, только и всего. Не умираю и никуда не падаю – мужику нужна работа, нужны деньги, на нем лежит ответственность за семью…»

Солнце почти зашло, и площадь пустела: торговцы и починщики сетей запирали лавки, среди накопившегося за долгий день мусора нахально разгуливали голуби и чайки. Даже хмельной Эмансипор, прислонившись к стене на краю площади, чувствовал охватившую всех нервную спешку – темнота в Скорбном Миноре несла с собой новый ужас, и никто не испытывал желания задерживаться среди удлиняющихся теней. Риза удивило, что ему самому не страшно. Несомненно, виной тому были выпитый эль, а также странная уверенность в том, что шаги Худа отдаются где-то поблизости от пути, проложенного ему судьбой, и в эту ночь ничего плохого с ним не случится.

– Получу работу, и все пойдет по-другому, – пробормотал он. – Главное сейчас – не закрывать глаза.

Какой-то городской стражник смотрел, как Эмансипор, шатаясь и спотыкаясь, бредет к столбу с объявлениями в центре площади, возле фонтана Беру, где похожие на бороду пенящиеся струйки соленой воды бесцельно стекали в забитый перьями бассейн. Риз пренебрежительно помахал рукой застывшему с каменным лицом стражу и заорал:

– Да ничего мне не сделается! Вестник Худа! Это я, хе-хе! – Он нахмурился, увидев, как стражник поспешно изобразил охранительный знак и попятился. – Шутка! – крикнул Эмансипор. – Худова истина… в смысле, клянусь Сестрами! Здравие и Мор вершат мою гудьбу… в смысле, судьбу! Возвращайся, приятель! Я пошутил!

Речь Эмансипора превратилась в бессвязное бормотание. Оглядевшись, он обнаружил, что остался один. Поблизости не было ни души: все с необычайным проворством убрались с площади. Пожав плечами, он переключил свое внимание на просмоленный деревянный столб.

На уровне груди виднелся прибитый к столбу листок тонкой льняной бумаги.

– Недешевая, однако, бумажка, – пробормотал Эмансипор. – Странно, что она так долго висит.

И тут он увидел в правом нижнем углу незаметный защитный знак. Не какое-то мелкое заклинание вроде наведения чирьев на всю родню для любого, кто похитит сдуру листок, или даже чего-нибудь посерьезней, облысения, там, или бесплодия, – внутри круглого знака был искусно изображен череп.

– Клянусь бородой Беру, – прошептал Эмансипор. – Смерть. Да клятый листок переживет сам этот столб.

Он с опаской подошел ближе, пытаясь разобрать слова. В объявлении узнавалась рука наемного писаря, причем весьма умелого. Будь Риз трезв, он мог бы, сопоставив все эти детали, сделать определенные выводы. Но Эмансипор был пьян и сам знал об этом, а серьезные размышления требовали больших усилий. Он понимал, что поступает легкомысленно, но страшная перспектива вернуться к Субли и признаться, что не нашел работу, вынуждала рискнуть.

Упершись рукой в столб, он склонился над объявлением и прищурился. К счастью, запись была короткой.

«Требуется слуга. Полная занятость. Работа включает поездки. Плата обсуждается индивидуально, в зависимости от опыта. Обращаться в гостиницу „Печальник“».

«В гостиницу „Печальник“?.. Да это ведь совсем рядом, меньше чем в квартале отсюда. „Работа включает поездки“… Худов клобук, это значит… Ага, именно то и значит, то есть… – Эмансипор почувствовал, как его губы растягиваются в широкой улыбке, и сердце екнуло от неподдельной радости. – Отдам жене деньги, а сам уеду отсюда подальше. На школу крысенышам хватит, а я буду далеко-далеко. Хе-хе».

Рука Риза соскользнула со столба, и в следующее мгновение он понял, что лежит на булыжниках, уставившись в безоблачное ночное небо. Болел нос, но не сильно. Сев, он огляделся вокруг, чувствуя, как кружится голова. Площадь была пуста, не считая нескольких таращившихся на него из переулка мальчишек, явно недовольных, что прохожий пришел в себя.

– Думайте что хотите, – проговорил Эмансипор, поднимаясь на ноги, – а я прямо сейчас пойду и устроюсь на работу. – Пошатываясь, он ощупал камзол и свои кучерские бриджи, но было слишком темно, чтобы разглядеть, в каком они виде. Понятно, что пропитаны потом, еще бы – камзол из плотной шерстяной ткани, жмущий в плечах и с длинными рукавами в тугих обшлагах. – Будем надеяться, у них там найдется форменная одежда, – пробормотал Риз. – Может, даже пошитая на заказ. Так… «Печальник», стало быть. Значит, мне вон туда.

Путь, казалось, занял целую вечность, но в конце концов Эмансипор различил над входом в узкую четырехэтажную гостиницу вывеску с изображением плачущего человечка. Фонарь под вывеской отбрасывал желтый свет на прислонившегося к резному косяку двери привратника. С его кожаного пояса свисал солидного вида тесак; при виде приближающегося Эмансипора мясистая рука стража мгновенно легла на рукоять.

– А ну, проваливай отсюда, приятель! – прорычал он.

Эмансипор остановился на краю светового круга, слегка покачиваясь.

– Вообще-то, у меня тут встреча, – сказал он, выпрямившись и гордо выпятив подбородок.

– Сильно сомневаюсь.

– Я слуга. Пришел наниматься на работу.

Привратник нахмурился, почесывая нависающий лоб:

– Вряд ли ты долго проработаешь, судя по твоему виду и запаху, которым от тебя разит. Хотя… – Он снова почесал лоб и ухмыльнулся. – Хотя ты пришел вовремя. В смысле, хозяева, похоже, еще не спят. Заходи и скажи писарю, он тебя проводит.

– Так и сделаю, добрый человек.

Привратник открыл дверь, и Эмансипор, осторожно ступая, сумел угодить в нее, не ударившись о косяк. Дверь за ним закрылась, и он помедлил, моргая от яркого света полудесятка свечей, расставленных на полках напротив вешалки для одежды. Судя по золоченой чаше, расположенной под свечами, здесь поклонялись богине Д’рек.

Шагнув ближе, он заглянул в чашу и увидел копошащуюся массу белых червей, порозовевших от крови какого-то несчастного животного. Эмансипор уперся руками в стену, чувствуя, как к горлу подступает пенистый горький эль, и, за неимением поблизости ничего другого, его вырвало прямо в чашу.

Черви судорожно задергались, утопая в янтарной желчи с клочьями пены.

С трудом держась на ногах, Риз обтер рот и край чаши и отступил от стены. В воздухе висел густой аромат стиггских благовоний, сладковатый, будто пахло гниющими фруктами; он понадеялся, что запах замаскирует вонь от блевотины. Подавив очередной рвотный рефлекс, он осторожно вздохнул.

– Ну кто там еще? – Справа от него послышался голос.

Эмансипор увидел вышедшего из полумрака сгорбленного худого старика с пальцами, измазанными чернилами. Заметив Риза, писарь резко выпрямился, яростно сверкая глазами:

– Болван Дальг совсем уже из ума выжил? Впускает невесть кого! – Он устремился вперед. – А ну, пошел вон!

Старик взмахнул было руками, но тут же в тревоге замер, услышав, как Эмансипор заявил в ответ:

– Следите за своими манерами, сударь! Я просто задержался, чтобы принести жертву… э-э-э… Червю Осени. Я опытный и умелый слуга, к вашему сведению. Прибыл в точности, как было велено. Извольте отвести меня к своему хозяину, и побыстрее.

«Пока я не принес еще одну жертву, да простит меня Д’рек», – подумал он.

На морщинистом лице писаря сменилась целая гамма чувств, он испуганно уставился на посетителя. Старик облизал черным кончиком языка высохшие губы и неожиданно улыбнулся завороженно смотревшему на него Эмансипору:

– Что, обхитрил меня? Умно, сударь. – Он постучал пальцем по кончику носа. – Ладно. Ведает Огнь, я и сам явился бы наниматься к этим двоим только в таком виде – не то чтобы я желал твоим хозяевам зла, имей в виду. Но я не глупее любого другого, и вонючий пьяница как нельзя лучше подходит и этому часу, и тени, которую отбрасывают они оба, и всем их манерам, ну и так далее. Учти, – он протянул Эмансипору руку и повел его к лестнице, что вела в комнаты, – тебя, скорее всего, прогонят, ведь это первая твоя ночь и все такое, но тем не менее. Хозяева квартируют на верхнем этаже – там лучшие комнаты в доме, если не обращать внимания на летучих мышей под крышей. Но могу поспорить, им это только в радость.

Подъем по лестнице и опорожненный желудок слегка протрезвили Эмансипора. К тому времени, когда они добрались до четвертого этажа, прошли по узкому коридору и остановились справа перед последней дверью, Риз начал понимать, что болтовня писаря, сколь бы путаной она ни была, характеризует его новых работодателей несколько странным образом.

«Новых работодателей? Так меня уже наняли? Нет, что-то не припоминаю…»

Эмансипор попытался сообразить, что это может означать, но безуспешно. Он в достаточной степени пришел в себя, чтобы расчесать пальцами свои тронутые сединой волосы, пока писарь, тяжело дыша, скребся в дверь. Вскоре прогрохотал засов, и дверь бесшумно распахнулась.

– Милостивый сударь, – поспешно проговорил писарь, наклонив голову, – пришел ваш новый слуга.

Поклонившись еще ниже, он двинулся обратно к лестнице.

Глубоко вздохнув, Риз поднял глаза и встретил суровый взгляд стоявшего перед ним человека. При виде его безжизненных серых глаз Эмансипор почувствовал, как по спине пробежал холодок, но ему удалось не дрогнуть и не потупить взор, разглядывая незнакомца, пока тот изучал его самого. На вид новому хозяину было чуть более сорока. Глубоко посаженные глаза на бледном угловатом лице, высокий, почти квадратный лоб, длинные седеющие волосы, зачесанные назад и завязанные хвостом, как у матроса. Тронутая проседью остроконечная бородка на решительном энергичном подбородке. Мужчина был одет в длинный, отороченный мехом утренний халат (пожалуй, чересчур теплый для Скорбного Минора), а его руки с длинными пальцами без единого перстня были сложены на шелковом поясе.

Эмансипор откашлялся.

– Ваше премногоблагородие! – рявкнул он и тут же подумал: «Проклятье, слишком уж громко».

Кожа в уголках глаз незнакомца слегка натянулась.

– Я Эмансипор Риз, – уже не столь громогласно продолжал Эмансипор. – Могу работать слугой, кучером, поваром…

– Да вы пьяны, – сказал незнакомец с акцентом, какого Риз никогда прежде не слышал. – И нос у вас разбит, хотя, похоже, уже почти не кровоточит.

– Приношу свои нижайшие извинения, сударь, – сумел выговорить Эмансипор. – В том, что я пьян, я виню свое горе. А в том, что у меня сломан нос, я виню деревянный столб или, может, булыжники.

– Горе?

– Скорблю по поводу ужасной личной трагедии, сударь.

– Какое несчастье. Ладно, заходите, господин Риз.

Комнаты за дверью занимали четверть верхнего этажа. Их роскошную обстановку составляли две большие кровати с балдахинами, накрытые мятыми простынями, письменный стол с выдвижными ящиками и кожаной подушечкой для локтей, а также низкий табурет перед ним. Стены украшали скверные фрески, вделанные в дешевые панно. Слева от стола находился большой платяной шкаф, с открытыми дверцами и пустой внутри. Возле него располагался вход в ванную, отгороженную расшитой бисером занавеской из мягкой кожи. Вдоль стены выстроились четыре потертых дорожных сундука высотой по грудь; лишь один из них был открыт, и в нем виднелась превосходная одежда в иноземном стиле, висящая на железных вешалках. Больше в комнате никого не было, но в ней ощущалось присутствие кого-то еще, что подтверждалось смятой постелью. Единственным по-настоящему странным предметом в комнате был кусок серого сланца величиной с тарелку, лежавший на ближней кровати. Хмуро взглянув на него, Эмансипор вздохнул и одарил незнакомца безмятежной улыбкой; тот спокойно стоял возле двери, уже закрытой и запертой на засов.

«Высокий. Легче будет притворяться, что кланяешься».

– Кто-нибудь может вас рекомендовать, господин Риз?

– Да, конечно! – Эмансипор вдруг обнаружил, что беспрерывно кивает. Он попытался перестать, но не смог. – Моя жена, Субли. Мы вместе уже тридцать один год…

– Я имею в виду вашего прошлого работодателя.

– Он умер.

– Тогда того, кто был до него.

– Тоже умер.

Незнакомец приподнял узкую бровь:

– А до него?

– Умер.

– А еще прежде?..

– А до этого я был рулевым на торговом корабле «Морская пена». Двадцать лет ходил в Стигг по Кровавому проливу.

– Ага… и где теперь этот корабль и его капитан?

– Затонули на глубине в шестьдесят морских саженей у Ридрийской отмели.

Вторая бровь незнакомца последовала за первой.

– Весьма впечатляюще, господин Риз.

Эмансипор моргнул.

«Как, интересно, у него получается фокус с бровями?»

– Да, сударь. Они все были прекрасные люди.

– И вы… каждую ночь скорбите по этим потерям?

– Прошу прощения? Нет, сударь, конечно нет. Только изредка, да и то днем. Вот так-то. Бедняга Балтро был достойным человеком.

– Балтро, говорите? Уж не тот ли это торговец Балтро, ставший последней жертвой безумца, который рыщет ночью по городу?

– Он самый. Я, сударь, последний, кто видел его живым.

Брови незнакомца поднялись выше.

– Естественно, не считая убийцы, – добавил Эмансипор.

– Естественно.

– Никто на меня никогда не жаловался.

– Это я уже понял, господин Риз. – Хозяин дома развел руками, показывая одной из них на табурет возле стола. – Прошу садиться, а я тем временем опишу круг обязанностей, каковые возлагаются на моего слугу.

Эмансипор снова улыбнулся, а затем подошел к столу и сел.

– В объявлении сказано, что предполагаются поездки?

– Это вас беспокоит, господин Риз? – Незнакомец встал в изножье одной из кроватей, вновь сложив руки на поясе.

– Вовсе нет. Для меня это скорее стимул, сударь. Сейчас, когда моря успокоились и более не взимают кровавую жатву, я тоскую по брызгам морской воды, кренящейся палубе и качающемуся горизонту. Вверх и вниз, крен на правый борт… Что-то не так, сударь?

Незнакомец нервно переступил с ноги на ногу, и его без того бледное лицо слегка посерело.

– Нет, все хорошо. Просто я предпочитаю путешествовать по суше. Как я понимаю, читать вы умеете? Или кого-то наняли для просмотра объявлений?

– О нет, я умею читать, сударь. У меня к этому талант. Могу читать по-минорски, по-клептски, по-стиггски – научился по картам, сударь. Наш лоцман слишком уж любил медовуху…

– А писать на этих языках вы тоже умеете?

– Да, сударь. И читать, и писать. Да что там, я даже по мелл’зански читать умею!

– В смысле, по-малазански? Вы имеете в виду Малазанскую империю?

– Ну да. Правда, мы здесь называем ее Мелл’занской.

– Понятно. Скажите, господин Риз, а вы не против работать по ночам и спать днем? Как я понимаю, вы женаты…

– Меня это вполне устраивает, сударь.

Незнакомец нахмурился, затем кивнул:

– Что ж, прекрасно. Ваши обязанности включают решение повседневных вопросов, связанных с путешествиями. Оплата проезда, договоренности с портовыми властями, поиск соответствующего нашим потребностям ночлега, забота о том, чтобы наша одежда всегда была чистой, благоухающей и свободной от паразитов, и так далее – вы уже занимались раньше чем-то подобным, господин Риз?

– И этим, и даже хуже – в смысле, даже в большем объеме, сударь. Еще могу чистить и подковывать лошадей, чинить снасти, шить, читать карты, ориентироваться по звездам, вязать узлы, плести веревки…

– Да-да, прекрасно. Теперь что касается оплаты…

Эмансипор любезно улыбнулся:

– Я дешево стою, сударь. Дешевле некуда.

Незнакомец вздохнул:

– С такими-то талантами? Не говорите глупостей, господин Риз. Вы себя недооцениваете. Предлагаю вам договор на год, с приличным депозитом в надежном банке, с которого будут регулярно переводиться деньги вашей семье. Ваши личные нужды будут удовлетворяться бесплатно на протяжении всего времени, пока вы нас сопровождаете. Годовая сумма в тысячу двести стандартных серебряных соверенов вас устроит? – (Эмансипор изумленно уставился на него.) – Ну так как?

– Э… гм…

– Хорошо, тогда полторы тысячи. Полагаю, этого будет достаточно.

– Согласен! Да! Вполне достаточно, сударь! – «Худов дух, да это же больше, чем зарабатывает Балтро. В смысле, зарабатывал». – Где мне подписать договор, сударь? Могу я сразу же приступить к работе?

Эмансипор поднялся, выжидающе глядя на незнакомца. Тот улыбнулся:

– Подписать договор? Если хотите. Меня это не особо волнует.

– Гм… как мне к вам обращаться, сударь?

– Ах да, я не представился. Мое имя Бошелен. Обращение «хозяин» вполне меня устроит.

– Конечно, хозяин. А… гм… тот, второй?

– Второй?

– Ну, человек, с которым вы вместе путешествуете, хозяин.

– А… – Бошелен повернулся, задумчиво глядя на кусок сланца. – Его зовут Корбал Брош. Можно сказать, весьма непритязательная личность. Как слуга вы отвечаете передо мной, и только передо мной. Сомневаюсь, что для мастера Броша будет от вас какая-то польза. – Он слегка улыбнулся, но взгляд его остался по-прежнему холоден. – Хотя на этот счет я могу и ошибаться. Ладно, там будет видно. А теперь я хотел бы отужинать – мясом с кровью и темным вином, не чрезмерно сладким. Можете передать мой заказ писарю внизу.

– Слушаюсь, хозяин, – поклонился Эмансипор.

Гульд стоял на верхней площадке скрипучей башни Мертвого Секаранда и, щурясь, разглядывал город сквозь наполненный миазмами дым, почти неподвижно висевший над крышами. Царившее внизу спокойствие странным образом контрастировало с ночными тучами над его головой, уносящимися в сторону моря, казалось, столь низко, что он инстинктивно пригнулся, прижавшись к скользкому, замшелому парапету и в страхе ожидая, когда поднимут на шестах сигнальные фонари.

В разгаре был тот сезон, когда небо нависало над городом, в течение многих дней заключая город в ловушку его собственного дыхания. Сезон зла, болезней и крыс, которых пляшущая луна гонит на улицу.

Хотя башне Мертвого Секаранда было меньше десяти лет, она уже успела опустеть и прослыть населенной призраками. Однако Гульд почти не ощущал страха, ведь он сам растил любовно черные сорняки древних слухов, что вполне соответствовало новому предназначению, которое он нашел для этого каменного сооружения. С находившегося почти в центре наблюдательного пункта его систему сигнальных шестов можно было увидеть из любой части Скорбного Минора.

В те дни, когда Мелл’занская империя впервые стала угрожать городам-государствам Клепта – в основном не здесь, а на другом побережье, где имперский кулак Сивогрив высадил свои силы вторжения, едва не завоевав весь остров, прежде чем его убили свои же собственные соратники, – в дни черного дыма и грозных ветров, в Скорбный Минор явился Секаранд. Назвав себя высшим чародеем, он заключил договор с королем Сельджуром, пообещав ему помощь в обороне города, и возвел это сооружение как столп своего могущества. То, что последовало затем, как говорится, покрыто мраком неизвестности. Люди до сих пор продолжали обсуждать случившееся и выдвигать самые разные версии (хотя Гульд знал больше подробностей, чем остальные). Секаранд вызвал духов-личей, чтобы те составили ему компанию в башне, и они то ли свели его с ума, то ли попросту убили: чародей спрыгнул (вполне возможно, что не по своей воле) с этой самой зубчатой стены на булыжники мостовой. Какое-то время горожане мрачно шутили о внезапном и быстром падении высшего мага. Так или иначе, подобно мелл’занцам, сохранившим свое присутствие на Клепте лишь в одном-единственном захудалом порту на северо-западном побережье (где было расквартировано менее полка измотанной морской пехоты), Секаранд так и не выполнил свое обещание.

Гульд пользовался башней вот уже три года. Сержант встречал здесь нескольких теней, которые клялись, что служат обитавшему под фундаментом башни личу, но, помимо этого, они ничего больше не говорили и никогда ему не угрожали, так что причина их служения этому личу по-прежнему оставалась тайной.

Именно Гульд время от времени просил их стонать и завывать, дабы держать в страхе грабителей и просто любопытствующий народ. И они с неустанным усердием выполняли просьбу.

Тяжелые, как будто набрякшие кровью облака нависали над головой Гульда. Сержант стоял без движения, ожидая, что в любой момент на его лицо упадут первые капли дождя.

Вскоре, почувствовав рядом чье-то присутствие, он медленно повернулся и увидел тень, парящую возле люка в полу.

Облаченная в рваные лохмотья, спутанные полосы парусины, веревки и клочки выцветшего шелка на призрачных конечностях – все, что удерживало ее в этом мире смертных, – она не сводила с сержанта глаз, похожих на черные провалы на бледном лице.

Гульд с внезапной тревогой ощутил, что еще немного и тень бросится ему на спину.

«Один толчок, и я свалюсь вниз…»

Поняв, что ее обнаружили, призрачная фигура обмякла, что-то ворча себе под нос.

– Ну что, как тебе погодка? – спросил Гульд, борясь с дрожью. – Нравится?

– Некий дух заглушает звук и запах, – прохрипела тень. – Притупляет взгляд. Но невидимый танец продолжается.

– То есть?

– Ярок танец этого духа среди магических Путей. Мой хозяин, мой повелитель, лич из личей, верховный правитель, тот, кто пробудился после многовековой дремоты, но теперь преисполнен мудрости, мой хозяин посылает меня – меня, унылого раба, скромного знатока всей несправедливости, что, вне всякого сомнения, царит в мире и поныне, – чтобы я передал его настоятельное предупреждение.

– Предупреждение? В смысле, эта погода сотворена колдовством?

– Охотник рыщет в ночи.

– Знаю, – проворчал Гульд. – Что еще с ним связанное ты чувствуешь? – спросил он, не рассчитывая на вразумительный ответ.

– Мой хозяин, мой повелитель, лич из…

– Подробности можешь опустить. Так что там насчет твоего хозяина? – прервал его Гульд.

– …личей, верховный правитель, тот, кто…

– Хватит уже титулов!

– …после многовековой…

– Тень, мне позвать изгоняющего бесов?

– Если бы ты не прерывал меня столь грубо, то услышал бы уже все до конца! – огрызнулся призрак. – Мой хозяин не желает оказаться среди тех, на кого идет охота. Вот.

Гульд нахмурился:

– Насколько же страшен этот убийца? Не важно, ты мне уже ответил. В данный момент мне его не остановить, кем бы он ни был. Если злоумышленник решит выследить твоего хозяина – что ж, могу лишь пожелать несчастному личу удачи.

– Забавно, – проворчала тень и медленно исчезла.

«Забавно? Чертовски странные тени обитают в этой башне, даже для призраков. Так или иначе, думай дальше, Гульд. Скорбный Минор известен своими чародеями, гадателями и прорицателями, колдунами и слухачами, провидцами и тому подобным, но это все в основном мелкая рыбешка – никто никогда не считал Клепт средоточием цивилизации. В Кореле, говорят, некий принц-демон заведует торговой компанией, а в старых болотах под городом неупокоенных не меньше, чем мошкары. Хорошо, что я живу не в Кореле. Стоп, не отвлекаться! О чем я думал? Ах да, о подозреваемых…»

В течение последующего часа ничего примечательного не происходило. Прозвучал и затих четвертый ночной колокол. И все же Гульд нисколько не удивился, когда чуть позже над темными зданиями в близлежащем квартале в панической спешке взмыли три колеблющихся огня. «Двенадцатый. И так без конца, каждую ночь…» Возможно, Стуль Офан был прав – сигнальные огни поднялись из района особняков знати, над пронзенным и обескровленным сердцем города.

Повернувшись, сержант шагнул к люку, но тут же остановился, чувствуя, как от упавших на лоб капель его пробирает холодом до самых костей. Мгновение спустя он встряхнулся, подумав: «Это не кровь, а вода, ничего больше». Яростно рванув на себя тяжелую деревянную крышку люка, он быстро нырнул в темноту за ней.

Пока сержант спускался, вокруг завывали тени, и на этот раз Гульд знал, что леденящие душу стоны, со всех сторон отдающиеся эхом от каменных стен, не имеют ничего общего с тем, чтобы отгонять воров и искателей приключений.

За час до рассвета Бошелен велел Эмансипору приготовить ему постель. Другой – человек по имени Корбал Брош – так и не появился, что, похоже, не слишком беспокоило Бошелена, который провел ночь, нанося на кусок сланца магические символы и знаки. Склонившись над лежавшим на краю стола серым камнем, он гравировал на нем некие надписи, что-то бормоча себе под нос и сверяясь с полудюжиной книг в кожаных переплетах, в каждой из которых одна лишь бумага стоила больше годового жалованья среднего служащего.

Страдая от похмелья и смертельной усталости, Эмансипор бродил по комнате, наводя порядок после того, как убрал остатки ужина. Обнаружив в походном сундуке Бошелена прекрасной работы кольчугу из черного железа, по колено и с длинными рукавами, он как следует смазал ее, тщательно починив старые звенья, смятые и разрубленные. Доспех явно побывал не в одном бою, как и его хозяин. И все же, то и дело бросая искоса взгляд на Бошелена, Эмансипор с трудом мог поверить, что тот когда-либо был солдатом. Его новый хозяин трудился над камнем, бормоча, щурясь и иногда высовывая язык – будто художник, алхимик или чародей.

«Чертовски странный способ проводить ночь, – подумал Эмансипор. Мучившее его любопытство сдерживали подозрения, что человек этот и в самом деле практикует темную магию. – Но чем меньше знаешь, тем лучше».

Закончив с кольчугой, Риз вернул доспех на место, кряхтя под его скользкой тяжестью. Расправляя подбитые изнутри плечи на тяжелой вешалке, он заметил под ней длинный плоский ящик. Крышка его была закрыта, но он был не заперт. Эмансипор поднял ящик, снова застонав под его немалым весом, и положил на свободную кровать. Удостоверившись, что Бошелен не обращает на него никакого внимания, Эмансипор откинул крышку и увидел внутри разобранный арбалет, дюжину стрел, окованных железом, и пару кольчужных перчаток с открытыми ладонями и срезанными концами пальцев.

Воспоминания унесли его во времена юности, на поле битвы, вошедшее в легенду как Горе Эстбанора, где разношерстное ополчение Клепта – это было еще до того, как в каждом из городов появился свой собственный король, – отбросило от Кореля наступающее войско. Среди корельских легионов были солдаты, носившие мелл’занское оружие – прекрасной работы, намного превосходящее любое местное. И вот сейчас Риз вновь увидел именно такое оружие, изготовленное искусным кузнецом, полностью сделанное из закаленного железа – может, даже из знаменитой д’аворской стали. Даже приклад был металлическим.

– Худов дух, – прошептал Эмансипор, любовно проводя по арбалету пальцами.

– Осторожнее с остриями, – проворчал Бошелен, подошедший к Эмансипору сзади. – Если поранитесь – умрете.

Слуга поспешно отдернул руку:

– Яд?

– Вы что же, Риз, думаете, будто я наемный убийца?

Повернувшись, Эмансипор встретился с его насмешливым взглядом.

– В свое время, – продолжал Бошелен, – я сменил множество занятий, но отравителем не был никогда. Оружие облечено заклятием.

– Вы чародей?

Губы хозяина изогнулись в улыбке.

– Многие называют себя таковыми. Вы поклоняетесь богам, Риз?

– Моя жена божится… в смысле, молится некоторым, хозяин.

– А вы?

– А смысл? – пожал плечами Эмансипор. – Праведники ведь тоже умирают! Насколько я понимаю, вера в высшие силы лишь удваивает стоимость похорон, только и всего. Впрочем, как-то раз мне довелось истово молиться: может, это спасло мою шкуру, а может, просто судьба позволила разминуться до времени с тенью Худа…

Взгляд Бошелена смягчился, став слегка рассеянным.

– До времени… – повторил он, как будто в этих словах имелся некий глубокий смысл, а затем хлопнул слугу по плечу и вернулся к столу. – Впереди у вас долгая жизнь, Риз. Не вижу даже тени от тени, и ваш смертный лик маячит где-то вдалеке.

– Смертный лик? – Эмансипор облизал внезапно пересохшие губы. – В смысле, вы… э-э-э… предрекли миг моей смерти?

– Насколько это возможно, – ответил Бошелен. – Иные завесы не так-то легко сорвать. Но думаю, я выяснил все, что требуется. – Он помедлил и добавил: – В любом случае оружие в чистке не нуждается. Можете вернуть его в сундук.

«Значит, он не простой чародей. Помеченный Худом некромант, ведающий тайны смерти. Проклятье, Субли, что же я делаю…»

Он закрыл крышку и защелкнул замки.

– Хозяин?

– Да? – Бошелен уже снова занялся своим камнем.

– Мой смертный лик… вы и в самом деле его видели?

– Ваше лицо? Да, я ведь уже сказал.

– И оно… было охвачено ужасом?

– Как ни удивительно, нет. Похоже, вы умрете, смеясь.

«Похоже, я умру, смеясь, – бормотал про себя Эмансипор, ковыляя по пустым темным улицам и видя перед мысленным взором лишь теплую постель, согретую Субли. – Проклятье, наверняка все это вранье и сказки, но лучше бы убежать без оглядки от этого торговца смертью как можно дальше! Королева Грез, во что же я только что вляпался? Поначалу решил, что мне повезло, а коли подумать хорошенько, то одни сплошные минусы. Сперва я был чересчур пьян, чтобы сообразить, что к чему, а потом стало уже слишком поздно. Этот тип видел мою смерть. Теперь я у него в руках. Мне уже не уйти. Он пошлет кого-нибудь – гуля, или к’нип-трилла, или какого-нибудь еще клятого призрака, который вырвет мне сердце, а Субли будет ругаться над окровавленными простынями у Стиральной скалы из-за того, что ей придется купить столько щелока, и проклянет мое имя даже после смерти, а дети передерутся из-за моих новых сапог и…»

Он внезапно остановился, наткнувшись на какого-то человека; ростом тот был с трелля-полукровку, а тело его оказалось твердым, как кипа кож.

– Прошу прощения, сударь, – сказал Эмансипор, вежливо наклонив голову.

Незнакомец поднял покрытую черной кольчугой руку, на конце которой виднелась массивная, плоская, бледная и странно мягкая с виду ладонь.

Эмансипор отступил еще на шаг. Воздух между ними вдруг словно заискрился, и что-то с силой сдавило ему внутренности.

Затем ладонь дрогнула, пальцы затрепетали, и рука снова медленно опустилась. Из-под капюшона незнакомца послышался негромкий смешок.

– Слава судьбе, для меня он помечен, – произнес он высоким дрожащим голосом.

– Еще раз прошу прощения, сударь, – повторил Эмансипор. Он понял, что оказался в районе особняков, двинувшись кратчайшим путем от «Печальника» до своего дома. Вообще-то, это было крайне глупо, учитывая, что квартал знати патрулировали жаждущие крови личные стражники аристократов, полные решимости поймать безумного убийцу, чтобы получить награду от своих хозяев. – Позвольте пройти, сударь. – Эмансипор сделал шаг вперед. Вокруг никого больше не было, и до рассвета оставалось еще четверть колокола.

Незнакомец снова хихикнул и сказал:

– До чего же спасительная метка. Ну как, пробрало тебя холодком? – В его речи слышался странный акцент.

– Ночь достаточно теплая, – пробормотал Риз, поспешно проходя мимо.

Незнакомец его не тронул, но, идя по улице, Эмансипор чувствовал на спине его ледяной взгляд.

Мгновение спустя он, к своему удивлению, увидел спешившую по другой стороне улицы еще одну фигуру в капюшоне – на этот раз миниатюрную, женскую. Еще больше Риза удивило появление мужчины в шуршащих и слегка позвякивающих доспехах, который следовал за женщиной.

«Худов вестник, а ведь солнце еще даже не взошло!»

Внезапно Эмансипор почувствовал, как на него наваливается усталость. Впереди поднялась какая-то суматоха. Он увидел огни фонарей, услышал крики, а затем истошный женский вопль. Поколебавшись, он двинулся кружным путем, обходя место происшествия и возвращаясь на более знакомую территорию.

Эмансипор почувствовал, как одежда липнет к телу, как будто он только что соприкоснулся с… чем-то крайне неприятным.

«Лучше привыкать, – встряхнувшись, подумал Риз. – Работать по ночам и все такое прочее. В любом случае вряд ли мне что-то угрожает – желания смеяться в эту клятую ночь у меня точно нет».

– Жуть, – пробормотал бледный как мел стражник, утирая рот тыльной стороной ладони.

Гульд кивнул. Ничего худшего ему видеть пока еще не доводилось. Молодой господин Хум-младший, находившийся в девятой степени родства с королевской династией, умер ужасающей смертью: бо`льшая часть его внутренностей была разбросана и размазана по половине переулка.

И тем не менее никто не слышал ни звука. Сержант прибыл на место происшествия меньше чем через четверть колокола после того, как на труп наткнулись двое патрульных стражников. Кровь и ошметки плоти еще не успели остыть.

Гульд послал по следу псов-ищеек и отправил капрала во дворец с двумя посланиями: одно для короля, а другое, составленное в куда более крепких выражениях, для мага Стуля Офана. Не считая его отряда и одинокой перепуганной лошади, все еще впряженной в опрокинутый экипаж господина Хума-младшего – опрокинутый, Худов дух! – за происходящим наблюдала лишь одна живая душа, чье присутствие крайне беспокоило Гульда.

Отвернувшись наконец от экипажа, он взглянул на женщину. Принцесса Шарн. Единственное дитя короля Сельджура. Его наследница и, если верить слухам, та еще стерва.

Хотя это могло означать грядущие неприятности, Гульд настоял на том, чтобы задержать королевскую особу. В конце концов, это ее вопль привлек внимание патруля, и вопрос, что делала принцесса в городе после четвертого ночного колокола – одна, без охраны, даже без служанки, – требовал ответа.

Прищурившись, он разглядывал закутанную в широкий плащ со скрывавшим лицо капюшоном девушку, к которой необычайно быстро вернулось самообладание. Нахмурившись, Гульд подошел к принцессе, дав знак отойти в сторону двоим стоявшим рядом с нею стражникам.

– Ваше высочество, – начал Гульд, – ваше спокойствие воистину достойно королевской особы. Признаюсь откровенно: я восхищен.

В ответ она лишь слегка наклонила голову.

Гульд потер подбородок, на мгновение отведя взгляд, а затем снова повернулся к собеседнице, придав лицу профессионально бесстрастное выражение.

– И я только рад этому, ибо сие означает, что я могу расспросить вас прямо здесь и сейчас, пока ваша память еще остается свежей и незамутненной…

– Вы чересчур бесцеремонны, – скучающим тоном произнесла принцесса.

Однако сержант проигнорировал ее слова.

– Ясно, что между вами и господином Хумом-младшим имелись тайные отношения. Вот только на этот раз либо вы опоздали на свидание, либо он пришел слишком рано. Так или иначе, вам сопутствовала Госпожа Удача, а бедному юноше не повезло. Могу представить, какое облегчение вы испытали, принцесса, не говоря уж о вашем отце, которого наверняка уже должным образом известили о чудесном спасении его единственной дочери. – Он помедлил, услышав, как убыстрилось ее дыхание. – Я хотел бы знать, что вы в точности заметили, когда пришли сюда. Может быть, вы видели кого-то еще? Что-то слышали? Почувствовали некий запах?

– Нет, – ответила принцесса. – Хуми был… был уже… В общем, вот такой! – Она махнула рукой в сторону переулка за спиной Гульда.

– Хуми?

– В смысле, господин Хум-младший.

– Скажите, принцесса, а где ваша служанка? Не могу поверить, что вы явились сюда в полном одиночестве. Наверняка она была вашей посыльной, ибо без тайных любовных писем здесь вряд ли обошлось…

– Да как вы смеете!

– Оставьте этот тон для своей дрожащей от страха свиты, – бросил Гульд. – Отвечайте!

– Ни слова больше! – послышался голос позади сержанта.

Обернувшись, он увидел мага Стуля Офана, который проталкивался через выстроившихся у входа в переулок стражников. Близился рассвет, и появление толстяка странным образом сопровождалось щебетом первых утренних птиц.

– Ваше высочество, – сказал Стуль, наклонив голову, – ваш отец, король, желает немедленно вас видеть. Можете воспользоваться моим экипажем. – Он пронзил Гульда яростным взглядом. – Сержант, полагаю, уже закончил.

Оба отступили назад, и принцесса Шарн поспешно скрылась внутри экипажа. Как только закрылась дверца и кучер хлестнул лошадей, Гульд обрушился на мага:

– Я, конечно, понимаю, что господин Хум-младший – далеко не подходящий объект для любовных утех драгоценной принцессы, и могу представить, что Сельджуру хочется похоронить любые слухи о причастности к случившемуся королевских особ, – но если ты еще раз попытаешься помешать моему расследованию, Офан, я брошу крабам то, что от тебя останется! Понял?

Маг побагровел, затем побледнел:

– Это приказ короля, Гульд…

– И даже если бы он сам стоял тут над изуродованным трупом несчастного парня, я бы точно так же прямо задавал вопросы. Король – это всего лишь один-единственный человек, и его страх несравним со страхом целого города. И можешь передать королю, что если он хочет, чтобы ему вообще оставалось кем править, то пусть лучше держится в сторонке и не мешает мне делать мою работу. Боги, ты что, не чувствуешь всеобщую панику?

– Чувствую, и еще как! Кровь Огни, проклятье, да я и сам ее разделяю!

Схватив Стуля за парчовую мантию, Гульд потащил его в переулок.

– Смотри хорошенько, маг. Все случилось в полной тишине: никто вокруг не проснулся, даже собаки в садах молчали. Скажи, кто это сделал? – Он отпустил мантию Офана и отступил назад.

Маг поспешно произнес несколько заклинаний, и воздух вокруг него стал ледяным.

– Заклятие тишины, сержант, – прохрипел он. – Парень кричал – боги, как же он кричал! Но вокруг него сомкнулся сам воздух, окутав беднягу плотным покрывалом. Это высшее колдовство, Гульд. Выше просто не бывает. Даже запах не смог вырваться наружу и напугать собак по другую сторону этих стен…

– А как насчет экипажа? Такое впечатление, будто его протаранил бешеный бык. Проклятье, да загляни ты уже в мозги лошади!

Стуль Офан, шатаясь, подошел к дрожащему, покрытому пеной животному. Едва он протянул руку, конь моментально встал на дыбы, закатив глаза и прижав уши. Маг выругался.

– Лошадь свели с ума! Сердце у нее бьется что есть силы, но она не может сдвинуться с места. Не пройдет и часа, как бедолага сдохнет…

– Но что она видела? Какой образ остался перед ее глазами?

– Все стерто, – ответил Стуль Офан. – Начисто.

Оба повернулись, услышав быстро приближающийся стук кованых копыт по булыжникам. Появился всадник в доспехах, бесстрашно проехав на своем белом коне мимо стражников.

«Во имя Худа, какой вообще смысл в этом кордоне стражи?»

Новоприбывший был в белом, подбитом мехом плаще, покрытом белой эмалью железном шлеме и серебристой кольчуге. Головка эфеса его меча походила на цельный отполированный опал.

Выругавшись себе под нос, Гульд крикнул всаднику:

– Что привело вас сюда, Смертный Меч?

Всадник спешился и снял шлем, открыв узкое, испещренное шрамами лицо, на котором сверкали близко посаженные черные глаза. Взгляд его обратился к освещенной фонарями сцене в переулке.

– Гнуснейшее из деяний, – прохрипел он тонким срывающимся голосом. Рассказывали, что кинжал наемного убийцы Д’рек едва не рассек ему горло десяток лет назад – но Тульгорд Виз, Смертный Меч Сестер, выжил, в отличие от наемника.

– Это не вопрос религии, – сказал Гульд. – Хотя я благодарен вам за вашу клятву рыскать в ночи, пока убийца не будет найден…

– Найден, сударь? Да я поклялся порубить его на куски! И что вы, циничный неверующий, можете знать о вопросах религии? Вы не чуете во всем этом Худова смрада? А ты, маг, станешь отрицать истинность моих слов?

Стуль Офан пожал плечами:

– Могу со всей определенностью утверждать, Смертный Меч, что преступник – некромант, но это еще вовсе не означает, что он поклоняется Богу Смерти. Собственно, жрецы не признают некромантию. В конце концов, подобное темное искусство есть покушение на магический Путь Мертвых…

– Они не признают ее из чисто политической выгоды. Ты бесхребетный, плаксивый глупец, Офан. Я ведь скрещивал клинки с Вестником Худа – или ты уже забыл?

Гульд заметил, как вздрогнул при этих словах один из стражников.

– Вот что я вам скажу, Тульгорд Виз, – подал голос сержант. – Смерть в данном случае не была целью злоумышленника. Как не была ею и до этого.

– В каком смысле?

– Да в таком, что убийца… э-э-э… кое-что собирает…

– Что он собирает?

– Части тел.

– Части тел?

– Если точнее – органы. Те, что обычно считаются жизненно важными. Естественно, если их забрать, наступит смерть. Замечаете разницу?

Тульгорд Виз облокотился на луку седла:

– Семантика не относится к числу моих любимых игр, сударь. Если преступнику нужны только органы, то зачем ему тогда уничтожать души?

Гульд повернулся к магу:

– Тут и впрямь имеет место уничтожение душ, Стуль Офан?

Тот неуверенно пожал плечами:

– Или… их кража, сержант, что, естественно, проделать несколько сложнее…

– Но зачем красть души, если гораздо легче их уничтожить, дабы никто уже потом не смог их допросить?

– Не знаю.

Тульгорд Виз снова уселся в седло, положив на рукоять меча руку в перчатке.

– Не препятствуйте мне, сударь, – сказал он Гульду. – Мой клинок свершит справедливую кару.

– Пусть уж лучше этот безумец корчится на крючьях, – ответил Гульд. – Или вы считаете, что этого хватит, чтобы утолить охватившую город жажду крови?

Смертный Меч замолк, но лишь на мгновение.

– Полагаю, мой поступок вполне удовлетворит горожан, сударь…

– Вряд ли этого будет достаточно, Смертный Меч. Все-таки было бы лучше протащить преступника по всем улицам, но это уже зависит не от меня. В любом случае, – добавил Гульд, шагнув вперед, – это вам лучше держаться от меня подальше. Предупреждаю: даже не пытайтесь мне мешать, Смертный Меч.

Тульгорд Виз успел наполовину извлечь из ножен оружие, прежде чем к нему подскочил Стуль Офан, удержав его руку.

– Тульгорд, это уже слишком! – проблеял маг.

– Убери свои дряблые пальцы, свинья!

– Оглянитесь вокруг, сударь, умоляю вас!

Смертный Меч огляделся, затем медленно убрал оружие в ножны. В отличие от Стуля Офана, он явно не слышал лязга шести арбалетов, но все они теперь были направлены на него, и выражения лиц стражников Гульда не оставляли сомнений в их намерениях.

Сержант откашлялся.

– Это двенадцатая ночь подряд, Смертный Меч. Полагаю, мои люди принимают происходящее крайне близко к сердцу. Нам нужен убийца, и мы его найдем. Так что повторяю еще раз: держитесь от меня подальше, сударь. Не хочу оскорблять ни вас, ни вашу честь, но попробуйте только снова вытащить меч, и вас мигом прикончат, будто бешеного пса.

Пинком отшвырнув Стуля Офана, Тульгорд Виз развернул коня.

– Вы насмехаетесь над богами, сударь, и ваша душа за это поплатится.

Он пришпорил коня и ускакал прочь.

Мгновение спустя впряженная в экипаж лошадь внезапно рухнула наземь, и тут же раздался тяжелый щелчок. Гульд поморщился, увидев, как все шесть арбалетных болтов вонзились в тело несчастного животного.

«Проклятье, у них, похоже, просто руки чешутся». Он мрачно посмотрел на пребывающих в замешательстве стражников.

Стуль Офан воспользовался возникшей неловкостью, чтобы поправить одежду.

– Ваш убийца – чужеземец, сержант, – сказал он, не поднимая взгляда. – Никто в Скорбном Миноре настолько не силен в некромантии, включая и меня.

Гульд кивком поблагодарил его.

– Я доложу королю, – продолжал маг, глядя на возвращающийся за ним экипаж, – о том, что вы сузили список подозреваемых, сержант. И еще добавлю от себя, что вы уже близки к тому, чтобы схватить преступника – если ничто не помешает.

– Надеюсь, ты прав, – проговорил Гульд, и искреннее сомнение, прозвучавшее в его голосе, явно озадачило Стуля Офана.

Молча кивнув, он направился к экипажу.

Гульд подождал, пока маг уедет, а затем отвел одного из стражников в сторону:

– Тебе что, встретился Вестник Худа?

– Виноват, не понял?

– Я видел, как ты отреагировал на заявление Виза. Естественно, Смертный Меч имел в виду нечто иное, потому что твердит об этом вот уже двадцать лет. Скажи: как ты понял его слова? Что тебя насторожило?

– Ну, возможно, мне просто показалось, сержант. Сегодня ночью я встретил в портовом районе какого-то пьяного старика, и он точно так себя и назвал: сказал, дескать, я – Вестник Худа. На самом деле наверняка ерунда…

– А что он делал?

– Похоже, читал объявление на столбе на Рыбной площади. Я слышал, оно все еще там, под охранным знаком.

– Скорее всего, действительно ничего особенного. Но проверить не помешает.

– Да хранят нас боги, сержант.

– Ладно, – прищурившись, буркнул Гульд. – Как только доложу королю, непременно глянем на то объявление. Пойдешь вместе со мной. Понял?

– Так точно, сержант.

В это мгновение вернулся псарь со своими собаками.

– Сплошная неразбериха, – сообщил он. – Они нашли след, оставленный то ли женщиной, то ли мужчиной, то ли обоими сразу, то ли вообще неизвестно кем. Один или два следа, а потом еще третий, сильно пахнущий солью и оружейным маслом, – псы прямо-таки рвались с поводков.

Гульд взглянул на полудюжину ищеек на обвисших поводках, с опущенной головой и вываленными языками.

– И куда вели все эти следы?

– Собаки потеряли их в порту: с вонью гниющих ракушек и рыбьих потрохов не поспоришь. А может, следы были заколдованы. Мои щеночки разнюхали целый мешок с тухлой рыбой – не похоже на них, я бы сказал. Очень не похоже.

– Судя по запаху, твои собаки не просто разнюхали этот самый мешок.

Псарь нахмурился:

– Мы подумали, что будет лучше скрыть наш запах, сударь.

Гульд шагнул ближе и тут же попятился.

«Худ меня побери, похоже, не только собаки извалялись в той рыбе!»

Он уставился на псаря.

Тот отвел взгляд, облизывая губы, и зевнул.

Из гостиной донесся голос Субли:

– Опять эти голуби! Расселись прямо у нас над головой, на карнизах, гадят в водосточные трубы – сделай хоть что-нибудь, Эмансипор! А теперь еще и… ох, храни меня Солиэль!

Визгливый голос жены проникал во все закоулки дома, и нигде от него не было спасения.

«Ничего, теперь мне уже недолго терпеть осталось, скоро уеду…» – утешал себя Эмансипор, понимая, что пребывает в дурном настроении из-за того, что не выспался и здорово перебрал накануне, зная, что нечестно поступает по отношению к своей несчастной жене, – прекрасно осознавая все это, но не в силах остановить поток темных мыслей. Риз помедлил, разглядывая в жестяном зеркале смутное изображение своего изборожденного морщинами лица с налитыми кровью глазами, а затем вновь начал обрабатывать бритвой щетину.

На чердаке хныкали дети, эти спиногрызы скреблись и чесались так громко, что он слышал каждое касание грязных ногтей о кожу. Их отправили из школы домой, у обоих обнаружилась чесотка. Неудивительно, что жена была мрачнее тучи. Тут требовался алхимик – а это немалые деньги, – не говоря уже о моральной стороне дела. Чесотка – какой позор! Отвратительно пахнущая кожная плесень – проклятье уличных собак и беспризорников – вторглась в дом Ризов, оскверняя их положение в обществе, подрывая престиж и насмехаясь над их гордостью. Теперь, даже если отнести в храм Солиэль целый горшок золотых монет, уже все равно ничего не исправить.

Субли даже не сомневалась, откуда взялась эта зараза, и настойчиво твердила:

– Голуби, Эмансипор! Прогони их немедленно! Слышишь?

Утром настроение у нее было намного лучше. Она довольно неумело пыталась скрыть потрясение, вызванное известием, что муж столь быстро нашел работу, и еще более неумело – алчный блеск в глазах, когда он объяснил, какое жалованье ему положили. В награду Субли пока не сунула ему в руки метлу, выгнав на грязный, заваленный мусором и кусками сланца двор расправляться с голубями. Она даже позволила Манси лишний час поспать, прежде чем начать в ужасе рыдать над бесславным возвращением детей от наставника.

Теперь они могли позволить себе алхимика. Могли даже позволить себе перебраться поближе к школе, в более приличный район, полный достойных людей, до сих пор не встречавшихся в изобилующей драматическими подробностями жизни Субли.

Эмансипор убеждал себя, что не стоит особенно злиться на жену: в конце концов, она была рядом с ним все эти годы. «Как гора…» И у нее имелось собственное прошлое, мрачное, грязное и запятнанное кровью. Бедной женщине довелось пережить немало страданий, хотя это не помешало ей обзавестись двумя отпрысками в те годы, которые он в основном проводил в море. Эмансипор, хмурясь, снова прервал бритье. Мысль об этом грызла его постоянно, особенно если учесть, что никто из детей не был на него похож. Однако он участвовал в их воспитании, так что в каком-то смысле это уже не имело значения. Само их откровенно презрительное отношение к папаше было достаточным доказательством его отцовства, чья бы кровь ни текла в жилах ребятишек.

Эмансипор смыл с лица хлопья мыльной пены. Возможно, сегодня вечером его ждет встреча с тем другим, таинственным Корбалом Брошем. А еще с него снимут мерку для новой формы и выдадут ему дорожный саквояж.

– Поставь ловушки, Эмансипор! Сделай это, пока не ушел, слышишь?

– Да, дорогая.

– Зайдешь к алхимику?

Поднявшись с табурета, он потянулся к спинке кровати за курткой.

– К которому именно? Н’сармину? Тральпу-младшему?

– К Тральпу, естественно, олух!

«Значит, лечение обойдется на две серебряные кроны дороже. А Субли, как я погляжу, быстро приноровилась к ситуации…»

– И поставь ловушки! Пусть Вестник Худа навестит этих клятых голубей!

Эмансипор нахмурился.

«Вестник Худа. Что там было вчера?..»

Риз тряхнул головой и пожал плечами.

– Проклятый эль, – пробормотал он, поправляя занавеску над входом в спальню. – Дорогая моя Субли… Ревущая гора… Ничего, уже скоро, совсем скоро я уеду отсюда…

Король не смог скрыть свой страх. В былые времена не сносить бы Гульду головы, подобное поведение правителя обрекло бы его на смерть от ножа наемного убийцы. Но Сельджур был уже стар – старше, чем многие думали. Разогнав всех наложниц, его величество теперь делил постель лишь с трепетной неопределенностью. Естественно, оставались еще сухопарые королевские советники со змеиным взглядом, однако те не присутствовали при докладе Гульда. Не хватало еще, чтобы они пронюхали, что король сильно напуган, и не просто орудующим в Миноре таинственным убийцей, но зарождающейся в Стигге темной бурей и грохотом, доносящимся с юга, со стороны Корели… Король потерял самообладание и бессвязно бормотал. Перед простым сержантом городской стражи. И в результате Гульд теперь знал о драгоценной принцессе Шарн больше, чем ему бы хотелось.

Пожав плечами, сержант двинулся по узкой, извилистой и горбящейся от могильников улице Хворей, направляясь к Рыбной площади. Похоже, над Скорбным Минором во всех смыслах сгустились сумерки. В любом случае Гульд исполнил свой долг, доложив обо всем королю Сельджуру, и получил вполне ожидаемый ответ: распоряжение подавить любые слухи о причастности к случившемуся королевской семьи. Об отце господина Хума-младшего, влиятельном землевладельце, уже позаботились – наверняка с помощью сундука денег и множества обещаний, – и теперь Гульд вернулся на застывшие в молчаливом напряжении улицы города.

Он оставил капрала сторожить объявление, хотя кража его выглядела крайне маловероятной, учитывая охранный знак, суливший вору смерть. Гульду пришлось бо`льшую часть дня ждать аудиенции у Сельджура, и, когда он вышел из дворца, солнце над заливом уже клонилось к закату. Известие об убийстве сына влиятельного аристократа нагнало на город еще больше страха; лавки закрывались, улицы пустели, ведь ночью на них должны были выйти наемные убийцы, тени благородного гнева, готовые мстить кому угодно. Этой ночью любой, по глупости оставшийся на улице без особых причин (или без ощетинившегося оружием отряда телохранителей), рисковал: ему могли запросто выпустить кишки.

Свернув за угол, Гульд вышел на площадь. Капрал, который нервно переминался с ноги на ногу, положив руку на короткий меч, был единственной оставшейся на ней живой душой, не считая тощей собаки, сидящего на столбе растрепанного ворона и десятка ссорившихся в сточной канаве чаек.

С моря подул ветер, но он был лишь чуть прохладнее, чем нависшая над городом знойная духота. Гульд утер пот с верхней губы и подошел к капралу:

– Кто-нибудь пытался выяснить, почему ты здесь стоишь, парень?

Юноша покачал головой:

– Никак нет. Ну наконец-то вы пришли, сержант, а то я тут уже целый день торчу.

– Извини, – буркнул Гульд. – Задержался в королевском дворце. Небось ноги устали?

– Так точно.

– Что ж, давай их разомнем – прогуляемся по адресу, который указан в объявлении. Гостиница «Печальник». Ты знаешь, где это?

– Так точно, знаю. И я слышал от одного крысолова, что там живут двое чужеземцев, которые прибыли на «Туманном всаднике»…

– Продолжай.

Капрал переступил с ноги на ногу:

– В общем, «Туманный всадник» приплыл из Кореля, выгрузил какое-то железо, забрал груз и сегодня утром ушел в Мар. И еще эти чужеземцы наняли себе слугу.

– Вот как?

– Да, сержант, а до этого он служил кучером у торговца Балтро. Представляете?

Гульд нахмурился:

– Ладно, парень. Пошли. Какой, говоришь, там адрес?

– Слушаюсь, сержант. Гостиница «Печальник». Это недалеко.

Привратник Дальг понимающе ухмыльнулся, глядя на Гульда:

– Не удивлен, что вы пришли, сержант, совсем даже не удивлен. К Облеру, да? Вот только он теперь образумился и ростовщичеством вроде как больше не промышляет. По крайней мере, я ничего такого не замечал и…

– У вас тут недавно поселились двое гостей, – прервал его Гульд. – Чужеземцев.

– Гм… ну да. Весьма своеобразная парочка.

– Что же в них такого особенного?

Привратник хмуро поскреб в затылке.

– Ну… – сказал он. – В общем, странные типы. Один так вообще никогда комнату не покидает.

– А другой?

– Тоже не часто, а теперь, когда они обзавелись слугой, тем более. Мало того что они торчат там безвылазно, так и к ним тоже никто не ходит, и даже едят они у себя в комнате.

Гульд кивнул:

– Значит, сейчас оба постояльца здесь?

– Да, сударь.

Оставив капрала с привратником, сержант вошел в гостиницу «Печальник» и тут же наткнулся на управляющего, который держал в руках чашу для пожертвований и тряпку. Быстро поставив чашу на полку, тот сунул тряпку за пояс.

– Чем могу помочь, господин стражник?

Гульд взглянул на его нервно переплетающиеся пальцы, длинные и чумазые:

– Облер, как я понимаю? Ведешь теперь честную жизнь?

Тот побледнел:

– Совершенно верно. Вот уже несколько лет я управляю этой гостиницей, а заодно подрабатываю писарем. Я теперь уважаемый человек, сударь. Честно тружусь и все такое. – Глаза Облера забегали по сторонам.

– Я хочу потолковать с двумя твоими гостями-чужеземцами, Облер.

– Вот как? Сейчас их позову.

– Я пойду с тобой.

– Гм… ладно, как вам будет угодно. Следуйте за мной, сударь.

Поднявшись по узкой, покрытой толстым ковром лестнице, они двинулись по коридору. Управляющий постучал в дверь. Мгновение спустя с другой стороны послышался старческий голос:

– Что тебе, Облер?

Писарь наклонился к уху Гульда.

– Это Риз, – прошептал он. – Слуга. – А затем крикнул: – Тут пришел стражник и хочет поговорить с твоими хозяевами, Риз! Открой, будь так любезен!

Гульд злобно уставился на Облера.

– Вовсе ни к чему было сообщать подробности, – прошипел он, – мог бы просто попросить его впустить тебя.

Услышав доносящееся изнутри бормотание, сержант уже поднял было руку, чтобы еще раз с силой постучать в дверь, но внезапно она распахнулась, и в коридор быстро выскользнул слуга, снова закрыв дверь за собой.

Немолодой мужчина широко раскрыл глаза, узнав сержанта.

– Ага, Эмансипор Риз, – медленно проговорил Гульд. – Помнится, я допрашивал тебя меньше двух дней назад, а теперь мы снова встретились. Странно.

– Я всего лишь нашел новую работу, – буркнул Риз. – И ничего больше.

– А разве я говорил, будто есть что-то еще?

– Вы сказали «странно», но, как по мне, в этом нет ничего странного, не считая вашего здесь появления.

«Гм, а старик, похоже, соображает…»

– Я хочу поговорить с твоими хозяевами. Можешь обо мне доложить, или как там у вас принято…

– Увы, сержант, но мой хозяин с сожалением вынужден сообщить, что сегодня вечером он не принимает гостей, поскольку в его исследованиях наступил критический момент…

– Я не в гости сюда пришел, старик. Или доложи обо мне, или отойди с дороги и не мешай. Мне нужно поговорить с этими двоими.

– Там только один, – сказал Риз. – Видите ли, сержант, мастер Бошелен – ученый. Он не желает, чтобы его отвлекали…

Зарычав, Гульд попытался оттолкнуть Риза, но тот крепко стоял на ногах. Сержанта удивило, что в старике столько силы: а ведь глядя на него, и не скажешь. Но тут он увидел на правом предплечье слуги старые шрамы от меча.

«Проклятый ветеран! Терпеть не могу старых солдат – они ни перед кем не прогибаются».

Гульд отступил назад, положив руку на меч:

– Смотрю, ты готов из кожи вон лезть, Риз, защищая право своего хозяина на уединение. Но я сержант городской стражи и прибыл сюда не просто так, но как лицо официальное. Если и дальше будешь мне препятствовать, мигом окажешься в колодках. – Гульд напрягся, видя, как помрачнело и напряглось морщинистое лицо Риза. «Проклятье, с такими связываться опасно!» – Поверь мне, не стоит усугублять положение. Ты сделаешь только хуже.

– Если я впущу вас, сержант, – голос Риза напоминал скрежет гравия в полосе прибоя, – то меня, скорее всего, уволят. А я никак не могу лишиться места, сударь. Как вам известно, я не из числа особо везучих. Мне позарез нужна эта работа, и я намерен ее сохранить. Если у вас есть вопросы, возможно, я сумею на них ответить, а может, и нет, но войти я вам точно не позволю.

– Худов дух, – вздохнул Гульд, отступая еще на шаг. Он повернулся к управляющему, который беспомощно жестикулировал, издавая невнятные звуки. – Позови-ка моего капрала, Облер. Он ждет внизу у входа. Скажи, чтобы поторапливался и держал оружие наготове. Понял?

– Умоляю вас, господин сержант…

– Кому я сказал! А ну, пошевеливайся!

Писарь послушно поспешил по коридору.

Гульд снова развернулся к стоявшему с обреченным видом Ризу и тихо проговорил:

– Сейчас явится капрал. Тебя разоружат и свяжут. Шум поднимется такой, что слышно будет далеко. Никто не усомнится в том, что ты сделал все, что мог. Ни один хозяин, у которого достаточно мозгов, не найдет повода тебя уволить. Короче, делай, как я говорю, Риз, и тогда тебя не арестуют. И не убьют. В противном случае мы как следует над тобой поработаем, пока дух не испустишь, а потом для верности еще и прирежем. Ну так как, согласен мне помочь?

Риз безвольно обмяк:

– Ну ты и сволочь, сержант! Ладно, ваша взяла.

На лестнице раздались топот тяжелых сапог капрала и лязг ударяющихся о перила ножен, а затем послышалось его судорожное дыхание, и наконец появился он сам с побагровевшим лицом, выставив перед собой меч. Глаза парня изумленно расширились при виде спокойно стоящих сержанта и слуги. Гульд помахал подчиненному, и тот побежал к сержанту.

Гульд снова повернулся к Ризу.

– Ладно, – прошептал он, – сыграем поубедительнее.

Протянув руку, он схватил слугу за расшитый парчой воротник. Старик взревел, с силой лягнув ногой дверной косяк. Оттащив Риза в сторону, Гульд толкнул его к стене. Тут появился капрал.

– Приставь меч к шее этого подонка! – приказал Гульд.

Капрал с необычным усердием подчинился, едва не резанув Риза по горлу, пока встревоженный Гульд не отвел назад его руку.

В это мгновение дверь открылась. Появившийся на пороге человек лениво окинул взглядом происходящее в коридоре, затем посмотрел в глаза стражнику.

– Отпустите моего слугу, сударь, – мягко проговорил он.

Гульд почувствовал, как по его жилам пробежал холодок.

«С этим шутить точно не стоит», – подумал сержант и махнул рукой стражнику:

– Отойди назад, парень. – (Капрал в замешательстве подчинился.) – Убери оружие, – приказал Гульд.

Меч с шорохом и щелчком скользнул обратно в ножны.

– Вот так-то лучше, – сказал чужеземец. – Пожалуйста, заходите, сержант, раз уж вам так хочется меня видеть. Эмансипор, прошу с нами.

Гульд кивнул капралу:

– Жди здесь.

– Есть.

Все трое вошли в комнату. Риз закрыл за собой дверь и опустил засов.

Гульд огляделся. Заваленный кусками сланца стол, еще свежие остатки завтрака на стуле. («Странно, уже почти вечер», – подумал сержант.) Две незаправленные кровати, дорожные сундуки, из которых открыт был только один: сержант увидел внутри самую обычную одежду, наброшенную на ящик с каким-то оружием, и кольчугу. Остальные три сундука были надежно заперты. Гульд шагнул к столу, разглядывая сланец.

– Не узнаю эти руны, – сказал он, поворачиваясь к сурово смотревшему на него чужеземцу. – Откуда вы прибыли?

– Из далекой земли, сержант. Увы, ее название ничего вам не скажет.

– А у вас есть способности к языкам, – заметил Гульд.

Иностранец поднял бровь:

– Весьма умеренные. Как я понимаю, мой акцент вполне отчетлив.

– Как давно вы выучили клептский?

– Этот язык так называется? Я думал, это минорский.

– Клепт – остров, а Минор – город на нем. Я задал вам вопрос, сударь.

– Как давно я освоил ваш язык? Это столь важно? Что ж, отвечу… около трех недель назад. Пока мы плыли из Кореля, я нанял одного матроса, уроженца этого острова, чтобы он меня учил. В любом случае здешний язык явно похож на корельский.

– Вы чародей, сударь?

Чужеземец слегка наклонил голову:

– Мое имя Бошелен.

– А ваш спутник?

– Корбал Брош. Он освобожденный евнух, сударь.

– Евнух?

Бошелен снова кивнул.

– Среди народа, из которого он происходит, этой малоприятной операции подвергают всех рабов мужского пола. По очевидным причинам Корбал Брош предпочитает уединение, мир и покой.

– Где же он? В одном из этих сундуков?

– Я вовсе не говорил, будто он кого-то стесняется, сержант. Нет, в данный момент Корбал Брош за городом, он не переносит большие толпы.

– Где именно?

– Точно не знаю. Он… блуждает.

Гульд взглянул на куски сланца:

– Что это?

– Плоды неудачных попыток, сержант. Местный сланец обладает интересными минеральными свойствами – наверняка именно потому его использовали древние строители гробниц. Внутри его содержится природная энергия. И я пытаюсь ее… обуздать.

– Как долго вы намерены пробыть в Миноре?

Бошелен пожал плечами:

– Зависит от того, увенчаются ли успехом мои усилия. Естественно, – он слегка улыбнулся, – даже моему терпению есть предел.

Гульд почувствовал в словах собеседника скрытую угрозу, некое предупреждение, но виду не подал.

– А как вы общаетесь со своим другом, этим евнухом?..

«Проклятье, с чего мне вдруг так не по себе? В истории Минора были свои мрачные эпохи: тут тоже практиковались рабство и кастрация… Почему же, во имя Худа, у меня аж мороз по коже?»

Бошелен снова пожал плечами:

– Использую простейшее заклинание для связи. Он явится в назначенное для встречи место точно в указанное время.

– Вы некромант, Бошелен? – небрежно поинтересовался Гульд, наблюдая за реакцией собеседника, но не почувствовал ничего, кроме едва заметного веселья.

– Нет, что вы, сержант. Слишком уж это зловещее занятие. У меня нет никакого желания ступать на Тропу Худа…

– Худа? Некоторые утверждают, будто это нечто совершенно противоположное…

– На сей счет существует множество предположений. Я лично склонен согласиться с теорией мудреца Кульпа-старшего, что некромантия находится на пороге Тропы Худа – в промежутке между жизнью и смертью, если вам так будет угодно. Некроманты, возможно, знают больше, но не в их обычае распространяться на эту тему. Те, кто практикует смертное искусство, крайне скрытны – в силу естественных причин.

Кивнув, Гульд медленно направился к двери.

– Ваш слуга – упрямый человек, Бошелен. Он был готов отдать свою жизнь, защищая ваше право на уединение.

– Знай я об этом, – сказал Бошелен, бросив взгляд на Риза, – я бы предупредил его насчет тех, кто не понимает ответа «нет».

– Неплохая мысль, – буркнул Гульд. – Вы едва не лишились достойного человека и хорошего слуги.

– Воистину, это было бы весьма печально. Спасибо за заботу. Больше вы от меня ничего не хотите?

– Пока нет, – ответил Гульд, останавливаясь на пороге. – Вы заплатили за эту комнату вперед?

– До конца недели, сержант. А что?

Гульд открыл дверь, пряча кривую усмешку.

«Чего это он вдруг так напрягся?»

– Всего хорошего, сударь.

Сержант вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Снаружи, буквально выпучив глаза от нетерпения, ждали капрал и Облер. Гульд двинулся по коридору. Оба последовали за ним.

– Бошелен говорит, что они заплатили за неделю вперед, – сказал Гульд Облеру.

– Так и есть, сударь, – кивнул управляющий гостиницей.

– То есть пробудут здесь еще как минимум четыре дня?

– Верно.

– Капрал?

– Да, сержант?

– Оставайся возле здания, пока тебя не сменят. Облер, здесь есть черный ход?

– Да, но он тщательно заперт, закрыт на три засова.

– Это еще почему?

Писарь постучал пальцем под левым глазом и осклабился:

– Слишком уж громко дверь лязгает. Я каждый раз просыпаюсь, сударь.

– А как давно черным ходом пользовались в последний раз?

– Уже несколько недель прошло. С тех пор как появились эти двое – ни разу.

– Значит, Корбал Брош ушел через главный вход?

Облер остановился на лестничной площадке:

– Корбал Брош? Это который же из них, сударь?

– Евнух. Которого сейчас здесь нет.

– Точно нет? Вы уверены, сударь? С тех пор как они заселились, я видел выходящим из комнаты только одного – того самого, с кем вы только что говорили. Второй должен быть там, сударь, он никуда не выходил.

Гульд нахмурился:

– Ошибаешься, Облер.

Писарь, однако, лишь покачал головой.

– Ладно… А скажи мне: этот Корбал Брош что-нибудь ест?

– Гм… нет, сударь.

Сержант нахмурился еще сильнее. Глаза управляющего забегали, и он облизал губы.

– Коли подумать, сударь, так это и в самом деле странно. Если только второй не делится с ним едой. Может, они постятся или еще что.

Гульд двинулся дальше по лестнице. Капрал следовал за ним по пятам, а сзади семенил Облер.

– Как вообще выглядел этот евнух? – не оборачиваясь, спросил сержант у управляющего гостиницей.

– Рослый, сударь. Просто огромный. Кажется, вообще ни слова не сказал, только постоянно улыбался. Липкий, как дохлый кит, сударь, – вот как он выглядел. Я понятия не имел, что он евнух, но сразу почувствовал: что-то с ним не так. А теперь, когда вы сказали, сомнений нет: точно евнух.

– Выпейте вина, – сказал Бошелен, наливая до краев два кубка и протягивая один Ризу.

Тот с благодарностью его принял.

– Прошу прощения, хозяин…

– Не за что. Как сказал тот стражник, было бы крайне печально – и нежелательно, – если бы вы хоть как-то пострадали. – Он вопросительно взглянул на старика. – С чего вдруг такое упрямство? Вы производите впечатление разумного человека, Риз, – и вдруг попытались оказать сопротивление сержанту городской стражи…

– Ну… просто я не хотел подвести вас, хозяин. Мне… э-э-э… нравится эта работа.

– Боялись ее потерять? Пусть вас это не беспокоит, Риз. Мы считаем вас просто идеальным слугой.

«Мы?» Эмансипор огляделся.

– И, кроме того, любезный Риз, – продолжал чародей, потягивая вино, – я предвижу, что наше знакомство будет долгим.

– Да? Э-э-э…

– Хотя ваш разум все еще скрывает от меня свои тайны.

– В самом деле, хозяин?

– Гм… например, ваша жена, с которой вы живете вот уже тридцать лет…

– Субли? Ну, я частенько на нее ворчу, хозяин, это верно, но она все это время была рядом со мной, а иногда мне больше просто не за кого держаться, сударь, если вы меня понимаете. Я люблю ее всей душой…

– Знаю. Не в том дело, Риз. Я слышу в ваших мыслях ее голос, но не нахожу образа – я не вижу жену внутри вас, и именно это кажется мне столь странным…

Несколько мгновений они, не моргая, смотрели друг на друга поверх золотых кубков, а затем Бошелен допил остатки вина, кашлянул и отвел взгляд.

– У меня будет завтра для вас работа, Риз.

– Да, хозяин?

– Вот что, любезный… – Бошелен снова наполнил свой кубок. – Найдите нам место на корабле. На судне, которое идет как можно дальше на восток.

Эмансипор прищурился:

– Хорошо, хозяин. Мне стребовать с Облера деньги, которые вы заплатили вперед?

– Нет, пусть забирает. Но в ближайшие два дня я хотел бы покинуть Минор. Это возможно?

– Сейчас начало сезона, хозяин. Можете не сомневаться.

– Отлично. И вот еще что, Риз…

– Да, хозяин?

– Будьте осторожнее.

– Само собой, хозяин.

– Вы уже встречались раньше с тем сержантом?

Эмансипор кивнул:

– Да, причем дважды. Год назад, когда убили моего работодателя, а потом – когда убили торговца Балтро.

– Похоже, он весьма сообразителен, – задумчиво кивнул Бошелен.

– Во всех отношениях, хозяин. Сержант Гульд у нас местная знаменитость. Сам король приказывает ему вести расследования. В смысле, определенного рода. В основном убийств. Гульд никогда еще его не подводил.

– Как я понимаю, именно он ищет этого ночного убийцу, который наводит на город ужас?

– Да, сударь.

– Что ж, – улыбнулся Бошелен, – полагаю вполне естественным, что Гульд решил допросить чужеземцев вроде нас. Вы согласны?

– Пожалуй, да, хозяин, – бесстрастно подтвердил Риз.

– Но даже при всем этом, – продолжал Бошелен, глядя на вино в своем кубке, – я ценю уединение и не люблю излишнего внимания со стороны… официальных лиц. Потому я и решил отправиться в путь раньше, чем мы планировали. Однако мне не хотелось бы лишний раз тревожить Гульда. Это совершенно ни к чему…

– Он ни слова не услышит, хозяин.

– Вот и отлично. Оставайтесь ночевать здесь: вы мне нужны завтра свежим и выспавшимся.

– Да, хозяин. Спасибо, хозяин.

Эмансипор лег на кровать.

«Ни к чему лишний раз тревожить Гульда, говоришь? Ну-ну! „Вы некромант, Бошелен?“ – „Нет, что вы, сержант. Слишком уж это зловещее занятие“. Проклятье, и во что я только ввязался?»

Эмансипор очень сильно устал, но на полноценный сон не рассчитывал. Какой уж там отдых.

Гульд остановился на неосвещенном пороге таверны «У Косого», чувствуя, как глаза разъедает густой дым, заполнявший тесное помещение с низким потолком, а в уши врывается ропот множества голосов.

Из толпы появился солдат, которого он послал следить за чужеземцем, подошел к сержанту и отрапортовал:

– Он сидит сзади. От стойки его лучше видно.

– Веди, – проворчал Гульд.

Пока сержант и его подчиненный проталкивались к длинной прогнувшейся стойке, что тянулась вдоль одной из стен, голоса завсегдатаев по обеим сторонам от них настороженно затихали, но тут же слышались снова за их спиной: посетители с облегчением понимали, что это пришли не за ними. Таверна «У Косого» считалась в Скорбном Миноре одним из самых сомнительных заведений. Будь у Гульда такое желание – и еще тридцать стражников, – он мог бы арестовать всех присутствующих, просто из принципа: наверняка каждому из них нашлось бы что предъявить.

Наконец они добрались до стойки. Молодой солдат повернулся и показал на столы в задней части зала:

– Вон там, сержант.

За крайним столом, спиной к стене, сидел в одиночестве некто в сером плаще с капюшоном, надвинутым так глубоко, что лицо его скрывалось в тени. С того места, где стоял Гульд, видны были правая нога ниже колена, обутая в мокасин, и большой охотничий нож в ножнах на голени. Худые загорелые руки с длинными пальцами, обнимавшие кружку, были покрыты шрамами. К стене за спиной незнакомца был прислонен большой лук со спущенной тетивой.

Нахмурившись, Гульд шагнул было вперед, но солдат остановил его:

– Нет, сержант, не этот. Вон тот.

– Ага.

«То-то я удивился – с чего бы это он вдруг сменил одежду?» Чужеземец, которого сержант заметил на месте двух последних убийств, обедал за столом по соседству с тем, который занимал человек в капюшоне. Все так же в доспехах, сидя спиной к залу, он шумно поглощал пищу: его чавканье, ворчание и фырканье было слышно даже с расстояния в шесть шагов, среди царящей вокруг какофонии.

– Жди здесь, солдат, – приказал Гульд и направился к столу.

Вместе с чужеземцем сидел какой-то местный житель, который болтал не переставая:

– …Ну, вот я и говорю себе: так это ж не мой дом! Уж всяко не похоже! Крыша мне едва по грудь, а я, сам видишь, невысокого роста. Ты был тут во время дождей? Две недели назад? Настоящий потоп! Так что же оказалось? В общем, дом стоял на могильнике – обычное дело тут, в Скорбном Миноре, верно? Но сток забился, и вода проложила другой путь к морю – прямо сквозь могильник под нами! И вся эта клятая дрянь осела, утащив с собой наше жилище! И мало того, там была моя жена, в постели, но не одна! О нет! Только не моя любимая Мулли! С ней были аж четверо – целых четверо! – клятых призраков. Мелких, конечно, – что еще может вылезти из этих могил? – но достаточно сильных, чтобы щекотать ее, тыкать и гладить в разных местах, а Мулли только знай себе стонала – как же им, наверное, было весело! – и просила: «Еще! Еще!..»

– Хватит уже молоть чушь! – рявкнул Гульд.

Рассказчик поднял взгляд и кивнул:

– Клянусь: все так и было! И вот я ей говорю…

– Заткнись! – бросил сержант. – Найди себе другой стол! Быстро!

Чужеземец взглянул на Гульда и вернулся к еде.

– Э-э-э… – пробормотал местный, отодвигая стул. – Ладно, ухожу. Я вас понял, сержант Гульд: да, я вас знаю, сто раз видел. Имейте в виду, я ничего незаконного не делал, в любом случае не докажете…

– Убирайся немедленно, – вышел из себя Гульд, – или я упеку тебя в колодки недели на две, а то и на три – и ничего доказывать не придется!

– Понял, ухожу! Всё-всё, считайте, меня здесь уже нет…

Посмотрев вслед поспешно скрывшемуся в толпе горожанину, Гульд вздохнул и медленно опустился на освободившийся стул рядом с чужеземцем.

– У меня к тебе несколько вопросов, – негромко сказал он.

Чужеземец рыгнул, что-то невразумительно буркнул себе под нос и продолжил есть.

– Откуда ты взялся? И почему тебя столь интересуют места убийств?

Его собеседник фыркнул и покачал головой, все так же не глядя в глаза Гульду. И ответил с сильным акцентом:

– Так, просто посмотреть, сержант.

– В Миноре, конечно, смотреть особо нечего, но уж всяко найдется что-нибудь помимо переулков с расчлененными трупами.

– Неужели? – Чужеземец на мгновение оторвался от еды.

– Если, конечно, – продолжал Гульд, – убийства – не твоя работа.

Парень взял хлебную корку и начал промокать ею остатки бульона в миске.

– Ну что вы, сержант, такого я себе не позволяю.

– Послушай, – не стал ходить вокруг да около Гульд, – зачем ты сюда явился?

– Да так… я, вообще-то, здесь проездом.

– То есть завтра уезжаешь?

Он пожал плечами:

– Возможно.

– Где ты остановился?

И тут чужеземец вдруг широко улыбнулся:

– Это наверняка знает тот стражник, которого вы послали следить за мной.

Сержант прищурился:

– Он постоянно докладывает мне о твоих перемещениях. Если в назначенное время от него не будет никаких вестей, я лично тебя отыщу.

– Как пожелаете.

Гульд поднялся.

– Ты оставил кусок хлеба, – заметил он.

– Это для богов.

– А что, если они не голодны?

– Они всегда голодны, сержант.

– Ужасно выглядишь, Манси, – ухмыльнулся Крыга, когда Эмансипор тяжело опустился на стул. – Что, Субли по ночам спать не дает, старик? – Крыга подмигнул сидевшему напротив Зануде. – Если спросишь меня, то скажу, что аппетиты у этой бабы, похоже, еще те…

– Я тебя ни о чем не спрашивал, – буркнул Эмансипор, уставившись в кружку с темным элем, – да и зачем? Можно подумать, будто я и так не знаю.

– Само собой, знаешь! – согласился Зануда.

– Эй, – сказал Крыга, откинувшись на спинку стула, – ты, случайно, не подхватил чесотку, которую притащили твои спиногрызы?

– Нет.

– Рад слышать. – Крыга вздохнул. – У меня как-то была чесотка. Кошмар. Боги, эта дрянь за ушами…

– Хватит об этом! – прорычал Зануда.

Сделав большой глоток эля, Эмансипор облокотился на стол:

– Мне нужно найти корабль. Который отходит сегодня вечером или завтра утром.

Зануда удивленно поднял брови. Он встретился взглядом с Крыгой, затем оба придвинулись ближе.

– Ну, – пробормотал Зануда, – это не так уж и сложно.

– Он прав, – кивнул Крыга. – Легче некуда. Хотя все зависит от того, что именно ты ищешь. Коли нужно провернуть какое-то тайное дельце, то «Плавучий амбар» вряд ли сгодится: тамошний капитан Пуммель слишком уж правильный. Предпочитает, чтобы все было по закону и так далее.

– А если тебе нужен быстрый и надежный корабль, – сказал Зануда, – не бери «Большое корыто», оно едва на воде держится, а капитан Турб задолжал половине минорских ростовщиков, включая Облера, так что ему даже ремонт толком не сделать.

– «Туча мух» вполне могла бы сгодиться, но я слышал, крысы согнали всю команду на берег, и неизвестно, когда матросы попытаются отбить свой корабль, да и попытаются ли вообще. – Крыга нахмурился и покачал головой. – Получается, если подумать, то на самом деле задача не такая уж и простая.

Зануда поднял узловатый палец:

– Погоди-ка. Есть один корабль. «Солнечный локон».

Крыга поперхнулся пивом. Несколько мгновений Риз и Зануда смотрели, как их товарищ, побагровев, давится и кашляет, пока ему не удалось наконец вздохнуть.

Эмансипор повернулся к Зануде:

– «Солнечный локон», говоришь? Не знаю такого…

– Пришел из Стратема, – небрежно пожав плечами, объяснил Зануда. – Ему требовался кое-какой ремонт. Мы с Крыгой поработали на разгрузке, а потом содрали с них хорошую цену за железные гвозди.

Крыга, вновь обретший способность говорить, откашлялся.

– Угу, Зануда верно заметил. Вполне приличный корабль, не какая-то там лохань. Капитан скромнее некуда – во имя Худа, там вся команда такая, тихая и молчаливая. Да, «Солнечный локон» как раз подойдет для твоих нужд, Манси, каковыми бы те ни были. Этот корабль нынче стоит на Торговом причале, его только что с катков спустили. Отлично на воде держится.

Эмансипор допил эль и поднялся. Он настолько устал, что ему казалось, будто его мысли плавают в густом тумане.

– Спасибо. Прямо туда и отправлюсь. Пока.

– Пока, Манси, и не за что. Эй, а Субли нашла толкового алхимика?

«Странно, не помню, чтобы я что-нибудь говорил им об этом, – подумал Эмансипор. – Хотя, наверное, все-таки говорил. Крыга души не чает в нашем младшем сынишке – вот и беспокоится. До чего же приятный и заботливый человек этот Крыга».

– Да, все хорошо. Спасибо, что спросил.

– Не проблема, Манси. Рад был тебя видеть.

– И я тоже, – добавил Зануда. – До встречи, Манси.

Сержант Гульд пробирался по Кукольной улице. Семьдесят семь шагов по извилистому, погруженному в тень переулку. Он чувствовал, как задевает плечами сотни кукол из дерева, кости, тряпок и перьев, подвешенных за шею к навесам лавок по обе стороны улицы на сплетенных из водорослей лохматых шнурках. Глаза – из раковин, гвоздей или просто нарисованные, – казалось, следили за ним, будто все эти жуткие марионетки были одержимы демонами. А что, чего только на свете не бывает, это Гульд знал точно. Так или иначе, Кукольная улица не относилась к числу его любимых мест в Скорбном Миноре. Если сейчас за ним и следили чьи-то человеческие глаза, то люди эти прятались в холодном полумраке внутри лавок.

По иронии судьбы лавчонка Милены Чернонос оказалась в самом дальнем тупике: здание, притулившееся к стене какого-то склада, выходило фасадом на неровную булыжную мостовую. С выступающего навеса свисал ряд обшитых кожей кукол со зверскими физиономиями, которые скалились из-под спутанных жирных волос, сверкая глазами из оникса. Подойдя ближе, Гульд внимательнее присмотрелся к куклам. Это оказалась не кожа, а, скорее, что-то вроде свиной шкуры, плохо выделанной и сморщившейся вокруг стежков.

«Одному Худу ведомо, кто только такое покупает», – подумал он.

Из-под навеса послышался низкий мелодичный голос:

– Хочешь купить куклу для своих малышей? Каждое дитя должно познать, что есть настоящий ужас, а разве мои крошки не ужасны?

Сержант пробрался сквозь ряд миниатюрных виселиц.

– Где старуха? – требовательно спросил он.

На него смотрело смуглое изящное личико. Женщина слегка наклонила набок покрытую платком голову, с любопытством глядя на него голубыми глазами:

– Какая еще старуха, солдат?

– Та, кому, как говорят, принадлежит эта лавка, – ответил Гульд. – Старая карга, которая продает этих кукол и прочее… уродство. Которую за последние две недели видели на месте каждого убийства. Милена Чернонос.

Женщина негромко рассмеялась:

– Милена Чернонос – это я. А ты, солдат, вероятно, имеешь в виду мою сестру, Немилу. Она возит мой товар на рынок.

– Твоя сестра? Та карга? Ты что, за дурака меня считаешь?

Женщина начала набивать кальян. Ее плавно движущиеся в полутьме руки с длинными пальцами навели Гульда на мысль о морских змеях.

– Увы, – пробормотала она, – у нас совершенно разный образ жизни. Немила не ест ни мяса, ни рыбы. Только овощи и травы. Не пьет спиртного и не курит ни дурханг, ни мой любимый ржаволист. Она до сих пор девственница, встает рано, ложится с заходом солнца. Каждое утро бегает трусцой до мыса Великой Печали и обратно, в любую погоду. Сестра всего на год меня старше. Ей тридцать шесть. – (Повалил дым, заполняя лавку клубящимся туманом.) – Что же касается меня, то я предаюсь всем возможным порокам, к крайнему ее неудовольствию. В любом случае, дорогуша, я так поняла, что ты пришел сюда не полюбоваться моим… товаром.

«Ну и женщина… Проклятье, нельзя отвлекаться! Сейчас нужно думать совсем о другом».

– Я хочу выяснить, по какой причине Немила проявляет интерес к тем убийствам. Где твоя сестра?

– Вероятно, на пристани: разглагольствует перед матросами.

– В смысле?

– Ну, они оскорбляют своим поведением здоровый образ жизни. А Немила намерена своими речами это изменить…

– Погоди… это не она ли каждую неделю отправляет петиции королю?

– Она самая. Моя сестра с радостью превратила бы Скорбный Минор в оплот благочестия и морали. Естественно, любые прегрешения карались бы смертью. Это ржаволист с добавлением мяты, не хочешь попробовать, солдат?

– Нет. – «Не сейчас. Может, позже… Да, позже». – Нет, я сказал!

Милена широко раскрыла голубые глаза:

– А разве я настаиваю?

– Извини. Нет, конечно же, не настаиваешь.

– Моя сестра, вероятно, посещает места убийств в поисках новообращенных. Как ты и сам, возможно, догадываешься, Немила кормится чужим страхом.

– Тогда почему она терпит тебя? И даже продает на рынке твоих кукол?

Милена рассмеялась:

– Ты-то уж точно должен знать, солдат, что королевские пики редко остаются без украшений. Скорбный Минор плодит преступников быстрее, чем крыс, быстрее даже, чем король успевает их вешать.

Гульд бросил взгляд на висевшую рядом с ним куклу.

«Так это, значит, вовсе не свиная кожа…»

Милена в очередной раз затянулась и продолжила:

– Это кожа преступников. Как считает моя сестра – восхитительная ирония.

Сержант в ужасе уставился на молодую женщину, ощутив внезапный приступ тошноты.

Она одарила Гульда широкой белозубой улыбкой, которая, казалось, прожгла его насквозь.

– Большинство моих клиентов – родственники преступников. Им хочется иметь память о мертвых. Кто способен постичь тайны человеческого разума?

– Возможно, я еще вернусь, – пробормотал Гульд, выходя.

– Кто бы мог подумать? – рассмеялась она. – Тогда до встречи, солдат.

Пошатываясь, он вышел в переулок, пытаясь привести в порядок мысли. Из темноты справа от него вдруг послышался скрипучий голос:

– Берегись моей сестры, парень!

Гульд развернулся кругом.

Позади двух свисающих кукол мрачно ухмылялось сморщенное лицо Немилы. Во рту ее осталось лишь несколько зубов, стертых почти до основания.

– Она тебя погубит! – проскрежетала старуха. – Увлечет в бездну разврата! Искусительница! Знаток многих тайных притонов Минора, где процветают пороки и разврат! Ты не поверишь, насколько далеко простираются ее деловые интересы!

Гульд сузил глаза:

– Притоны, говоришь? Скажи мне, Немила, может, ей также известно, кто часто посещает подобные злачные места?

– Моя зловещая сестренка знает все! Кроме того, как позаботиться о себе самой! Ее уже преследует по пятам болезнь, пока незримая, но столь же неизбежная, как и сам Худ! Вскоре увидишь! Совсем скоро, если она не изменит свой образ жизни!

Сержант бросил взгляд вдоль переулка.

«Какой смысл тянуть? Никакого! Нужно допросить Милену. С пристрастием и во всех подробностях. Это может занять многие часы, но ничего не поделаешь».

– Не поддавайся ей, парень! – прошипела Немила.

Могильник под названием Бугор был самым большим и единственным поросшим травой в Скорбном Миноре. Бугор множество раз перекопали вдоль и поперек, однако его уникальная особенность состояла в том, что внутри он был абсолютно пуст. Бесчисленные грабители и антиквары находили лишь булыжники, гравий и глиняные черепки.

Гульд отыскал двух выдающихся городских крысоловов на вершине Бугра, где они развели небольшой костер, на котором жарили освежеванных крыс. Рядом, возле глиняного горшка с запечатанной крышкой, ждала пыльная бутылка отменного вина.

Бирклас Пунт и Балабол Рой были не вполне типичными представителями своей профессии в Миноре. Тем не менее сержант иногда пользовался их обширными познаниями всех возможных сторон городского преступного мира и считал обоих достаточно ценными кадрами, чтобы терпеть их странности.

– До чего же серьезный взгляд! – заметил Бирклас, небрежно помахав рукой с сальными пальцами взбирающемуся на могильник сержанту. – И почему это низкорожденные столь часто сгибаются под тяжестью своей несчастной судьбы, буквально падая на колени? Неужели единственная задача чистокровных жителей прекрасного града Минора состоит том, чтобы проводить дни – и ночи – в неприкрытой праздности?

– И что же такого чистого в твоей крови, Пунт? – проворчал Гульд, подходя к ним.

– Нет ничего более очистительного, нежели стремление быть особенным, мой бедный сержант. Узри же перед собой мою любезную особу, а рядом – его, не менее любезную. Мы оба – более чем особенные.

Одежда обоих приятелей походила скорее на лохмотья, не считая больших кожаных шляп с обвисшими полями: у Биркласа она была цвета выцветшего на солнце пурпура, а у Балабола – пятнисто-желтая. С их веревочных поясов свисали бесчисленные крысиные хвосты, а запястья и лодыжки украшали замысловато сплетенные из тех же хвостов браслеты.

Балабол Рой потянулся к горшку и вскрыл крышку запятнанным кровью кинжалом.

– Вы как раф вовремя, фержант. Крыфы пофти поджарилифь, а маринованные розовяфки – отлифная закуфка. Пофалуфта, прифаживайтефь.

– А я, – добавил Бирклас, – разолью выдержанное вино, пока мой напарник выловит несколько маринованных розовяшек.

Из-за уксуса маленькие безволосые крысята стали еще более розовыми, что странным образом еще сильнее ужаснуло Гульда, когда он увидел, как Балабол вытаскивает одного и подносит ко рту. Крысеныш с чмокающим звуком скрылся между его губ. Балабол сглотнул и вздохнул.

– Прекрасное начало, – заметил Бирклас. – Прямо как устрица проскочил. Что воистину подтверждает его культурное происхождение.

– Культурное происхождение? – нахмурился Гульд. – Ты про Балабола или про крысеныша?

– Офень смефно, фержант! – захихикал Балабол Рой. – Прифоединяйтефь, профу!

– Спасибо, я уже поел.

Бирклас повернулся к своему напарнику:

– Ты что, не видишь, друг мой, что сержант Гульд пребывает в дурном расположении духа? Каждую ночь – жуткое убийство! Звонят колокола! Крысы разбегаются кто куда, и даже сам Белогрив прячется в самой глубокой норе. Воистину, некое зло преследует прекрасный Минор, и вот сейчас к нам явился за помощью самый главный городской охотник.

Балабол слегка отпрянул:

– Ефтефтвенно, я знаю обо вфех нефафтьях фержанта! Я профто из вефливофти…

– Хватит уже толковать о вежливости! – рявкнул сержант. – Я сто раз слышал, как вы говорили про этого Белогрива, и хочу знать раз и навсегда – он вообще существует?

– Однофнафно!

– Несомненно, сержант.

Гульд уставился на Биркласа:

– Он из одиночников?

– Точно так. Ничем не примечательный человек, когда он в человеческом облике. Но когда обернется – страшнее крыса просто нет. Умный и злобный тиран, правитель Мохнатого королевства, убийца всех соперников, блудодей высшего…

– Да-да, и все такое. И говоришь, он прячется от нашего убийцы?

– Забился глубоко в нору, сержант. Дрожит от…

– Понятно. Следует ли мне в таком случае предположить, что Белогрив встречался с убийцей?

Бирклас пожал плечами:

– Возможно. Хотя, скорее, его гонцы или стражники на перекрестках, или смотрители на крышах…

– Но не ефо дегуфтаторы, – вмешался Балабол.

– Да, – согласился Бирклас. – Точно не дегустаторы. Эй, Балабол, как они там поживают?

Балабол Рой потыкал в тушки насаженных на вертел крыс:

– Я бы фказал, готовы.

– Отлично! Сержант, мы можем еще чем-то вам помочь?

– Возможно. Принцесса и господин Хум-младший…

Брови Биркласа взлетели на лоб.

– Нет уж, это не тема для разговора за ужином.

Гульд присел на землю:

– Я могу и подождать.

Башня Мертвого Секаранда поскрипывала на дувшем со стороны берега ветру, который после захода солнца становился все сильнее. Гульд, которого пробирало холодом, скорее от усталости, чем от ветра, поплотнее запахнул плащ. Пелена дневного дыма внизу рассеялась, и стены домов теперь испещряли огоньки масляных фонарей и свечей, похожие на тусклые звезды под ногами сержанта – будто смертные из последних сил пытались воспроизвести образ сверкающего звездного неба.

На лестнице послышался шорох, затем раздался стон взбирающегося на площадку Стуля Офана.

– Во имя беспокойного сна Огни, – прохрипел старик, – лучше бы мы просто встретились где-нибудь на углу.

Облокотившись на зубец стены, сержант взглянул на портовый район.

– Возможно, я нашел его, Стуль, – сказал он.

Маг тут же перестал возмущаться.

– Уверены? – спросил он из-за спины Гульда. – И когда вы намерены его арестовать?

– До таких подробностей дело пока не дошло. Уверен ли я? Что ж, возможно, я что-то и упустил, но интуиция подсказывает мне: это именно тот человек.

– И чего вы хотите от меня? – Гульд повернулся. Стуль Офан стоял возле люка, утирая лоб шелковым платком. Маг устало пожал плечами. – Я не слишком хорошо переношу высоту, сержант. Вы не против, если я останусь здесь, дальше не полезу? Хотя мне все равно не по себе – такое чувство, будто все это сооружение шатается на ветру!

Гульд собрался было ответить, но вместо этого лишь хмуро возразил:

– Боишься высоты, говоришь? Но ты же сам живешь в проклятой башне!

Офан снова пожал плечами:

– От меня ожидают именно этого. Ничего удивительного. Но в основном я обитаю на нижнем ее этаже.

Сержант пристально посмотрел на мага и вздохнул:

– Я тут думал насчет псов, которых послал по следу с места убийства Хума-младшего. Знаешь, что учуяли ищейки? Мужчина, может быть, двое: один из них воин, возможно бывший, другой – неизвестный. А еще они унюхали запах женщины, или двух женщин, или ни одной…

– Ни одной? Но если псы почуяли запах женщины, то как, интересно, это может быть?

– Хороший вопрос. Может, попробуешь ответить? Но сперва скажу: с места убийства в ту ночь действительно сбежала женщина, однако она не убийца.

Стуль Офан нахмурился и промокнул лоб:

– Не понимаю.

Гульд поморщился:

– Вспомни, что ты выяснил сам, чародей. И свою неуверенность насчет пола преступника. Давай хорошенько подумаем. Что мы имеем? Есть некий мужчина, который не мужчина и которого можно спутать с женщиной – даже если речь идет о магии или собачьем чутье. Предположим, что ты не ошибся, задействовав магию, да и собак чутье тоже не подвело. Ответь мне тогда: какое тут может быть объяснение?

– Мужчина, который не мужчина? Такой, кого принимают за женщину даже псы? По-моему, сержант, это полнейший абсурд. Нас преднамеренно ввели в заблуждение, дабы окончательно запутать…

– Нет. Скорее, убийце было просто все равно – он уже знал по собственному опыту, что подобные попытки определить, кто он, неизбежно повергают всех в замешательство. Вроде загадки демона, Стуль Офан. Ответ слишком прост. Не стоит чересчур напрягать свои умственные способности.

Маг нахмурился:

– Вы что, издеваетесь, Гульд?

Сержант повернулся и снова взглянул на город:

– Каковы могут быть приметы евнуха, Стуль Офан?

Он услышал, как маг медленно выпустил воздух сквозь зубы.

– Вы правы, сержант. Воистину загадка демона. Вы нашли убийцу.

– Я знаю, кто он, – поправил собеседника Гульд. – Но я пока что его не нашел. – Прищурившись, он посмотрел в сторону квартала знати. – Однако думаю, это уже сделал кто-то другой. Узел начинает распутываться.

– В смысле?

– В смысле – она только что отправилась в путь, – проговорил Гульд, глядя, как один за другим зажигаются фонари на крышах, отмечая передвижение единственной оставшейся в этой игре загадки. Развернувшись кругом, сержант бросился к лестнице. – Возвращайся домой, маг, – сказал он. – Начинается настоящая ночная работа.

Сразу же после аудиенции у короля Гульд собрал все сведения, которые ему требовались. Он задал немало вопросов, при необходимости оказывая должное давление, и у него набралось достаточно подробностей, чтобы их можно было свести воедино. Малоприятные наклонности молодого Хума включали в себя желание вкусить крови и причинить боль. Именно это свело вместе его и принцессу Шарн. И именно потому их союз казался столь непривлекательным как для его отца, так и для Сельджура, по сути внушая обоим страх.

Прошлой ночью с принцессой не было служанки, Шарн уже послала девушку по следу убийцы. Хуми оказался всего лишь жалким подмастерьем в извращенном искусстве плотских мук и боли. Убийца показал принцессе, насколько далеко – восхитительно далеко – может завести подобное занятие. Ощутив на дрожащих губах обещание большего, она теперь жаждала его изо всех сил.

Служанка отлично справилась со своей задачей. Солдат Гульда доложил, что она вернулась на рассвете. А теперь они с принцессой отправились в путь и должны были привести Гульда и его солдат к цели.

Выйдя из распахнутых настежь ворот башни, сержант быстро направился по улицам. Шарн совершила ужасную ошибку. Меньше всего Гульду хотелось опоздать – хотя это наверняка стало бы уроком для короля: «Вот что бывает, когда препятствуют расследованию, сир. Вы должны были разрешить мне допросить ее высочество». Но подобное удовольствие не стоило жизни молодой женщины – вероятно, даже двух молодых женщин, потому что служанка, скорее всего, разделила бы судьбу Шарн.

Гульд отслеживал их передвижение по зажженным его солдатами фонарям, и, когда он оказался в самом начале выходившего на Рыбную площадь переулка, у него еще оставалось в запасе немного времени. Вход в переулок отмечал старый, частично обрушившийся могильник. Присев на разбитый сланец, Гульд перевел дух.

Площадь была пуста. Посреди нее чернел столб с болтавшимся на нем единственным объявлением, которое Бошелен так и не забрал. На вершине столба сидел сонный ворон, покачиваясь под порывами соленого ветра. По булыжникам вприпрыжку пробежала собака и начала лакать воду из фонтана Беру. Сержант медленно достал из ножен меч, отчаянно надеясь, что его отряд сумеет не сбиться со следа, взятого возле дворца.

Его теперь беспокоило лишь одно: евнух каким-то образом сумел незамеченным покинуть «Печальник». Естественно, такое было возможно с помощью магии, но как раз это и тревожило Гульда.

Он замер, увидев женщину в плаще, которая вышла из улицы справа от него.

«Служанка. Проклятье, отважная девчонка. – Сержант смотрел, как она осторожно подходит к деревянному столбу посреди площади. – Неужели собирается тут его ждать? Но ведь в этом нет никакого смысла. Не могу поверить, что она в самом деле говорила с евнухом, – достаточно было просто выяснить, где он скрывается днем. Нет, полная бессмыслица».

У него возникла мысль крикнуть, броситься туда, но вместо этого Гульд застыл неподвижно позади кургана, увидев вторую фигуру в плаще – следовавшую за служанкой принцессу. Походка ее была легкой и пугающе уверенной.

Служанка остановилась перед столбом. Казалось, будто она оценивает его высоту, словно собираясь пасть перед ним ниц. Принцессу Шарн отделяло от нее около десяти шагов.

Ворон на верхушке столба встряхнулся.

Гульд внезапно все понял, и глаза его расширились от ужаса. Он открыл было рот, чтобы закричать, но тут что-то твердое и тяжелое ударило его в основание черепа. Застонав, он осел на землю, сражаясь с нахлынувшими на него волнами черноты. Послышался хриплый шепот – совсем рядом и вместе с тем будто издалека:

– Приношу свои извинения, сержант. Но здесь только один, а мне нужны оба. Придется подождать. Нам необходима кровь, ибо лишь тогда Корбал Брош почувствует себя достаточно уязвимым, чтобы позвать на помощь. И тогда завершится моя долгая охота…

Гульд беспомощно смотрел, как стоявший рядом с ним мужчина – массивный, мрачный, закованный в броню – вынимает меч из его онемевших пальцев. В левой руке незнакомец держал тяжелый железный арбалет, взведенный и заряженный испещренной рунами стрелой.

– Не беспокойтесь, – прошептал он с ужасающим варварским акцентом, – вы получите то, что останется от них обоих: вполне хватит, чтобы умиротворить толпу. Но сейчас прошу мне не мешать. Вы понятия не имеете, с чем столкнулись, – и радуйтесь этому.

Гульд сумел поднять голову. Перед глазами все плыло, и он с трудом мог различить, что происходит у столба. Ворон распростер крылья и спланировал к служанке. Воздух подернулся маревом, а затем ворон превратился в рослого лысого мужчину в кольчуге, который взглянул на служанку, и она что-то ему сказала, а он усмехнулся в ответ. Подняв руку, мужчина совершил едва заметный жест, и девушка, хрипя, повалилась на бок на мостовую, разбрызгивая кровь по булыжникам.

Принцесса Шарн застонала, будто в экстазе.

Евнух медленно приблизился к ней.

– Стреляй! – сумел прошипеть Гульд. – Стреляй, будь ты проклят! – Услышав странные скрипучие звуки, он повернулся и увидел, как потемнело, будто от огромного напряжения, лицо охотника. – Что с тобой, во имя Худа?

Гульд попытался приподняться, но его голову пронзила резкая боль. До него наконец дошло, что охотник напрягается изо всех сил, но не может пошевелить ни единым мускулом.

– Стек Маринд, – послышался позади них спокойный хладнокровный голос, – ну до чего же ты упрям. Можешь сопротивляться, сколько твоей душе угодно, но позволь тебя заверить, что демон, который крепко тебя держит, хотя ты его и не видишь, прилагает лишь весьма скромные усилия. Боги, – продолжал Бошелен, обходя обоих – и сержанта, и того, которого он назвал Стеком Мариндом, – какой смысл с маниакальным упорством всю жизнь продолжать эту охоту? Сколько лет прошло с тех пор, как наши пути впервые столь несчастливо скрестились? Воистину немало. Предлагаю тебе уйти на покой, смиренно поблагодарив меня за то, что я снова пощадил твою жизнь, – но хочу добавить: это в последний раз. Руку мою останавливает не милосердие, но, увы, безразличие. В конце концов, ты всего лишь мелкая помеха. Что ж… – Бошелен помедлил, а затем крикнул евнуху, уже начавшему совершать перед принцессой чародейский жест смерти: – Эй, Корбал Брош! Не трогай дамочку, дружище! Довольно на сегодня и ее несчастной служанки.

Поколебавшись, тот склонил голову, глядя на своего спутника.

– Принцесса дважды помечена, Бошелен, – тонким голосом произнес он. – Она принадлежала прошлой ночи, но меня, скромного слугу жизни, ее лишили.

– Значит, ей помогла Госпожа Удача, – небрежно бросил Бошелен, подходя к своему товарищу. – Пусть будет так.

– Опять лишаешь меня шанса стать отцом, Бошелен? – недовольно надулся евнух.

– Думаю, с тебя пока хватит, – ответил его компаньон. – К тому же, учитывая, сколь быстро разворачиваются события, я отправил нашего слугу на пристань – естественно, сперва наслав долгий сон на капрала возле «Печальника». Так или иначе, от нашего имени уже тратятся немалые деньги и наше отбытие неминуемо.

– Но, Бошелен, – тихо проговорил Корбал Брош, – здесь собрались все, кто шел по моему следу. Мы можем заставить разом замолчать их всех, и город останется нашим еще на многие недели. Даже об отряде сержанта уже позаботились: кто теперь сумеет нам помешать? Убьем сержанта, убьем Стека Маринда, убьем принцессу – и нам снова ничего не грозит.

– В городе, ввергнутом в хаос и насилие? – покачал головой Бошелен. – Стек не умрет от нашей руки в эту ночь, Корбал. К несчастью, он проживет еще много лет. Что касается сержанта, то должен признать, что он может стать для нас серьезной угрозой – если сегодня умрет принцесса…

– Тогда убей его. И все легко решится.

– Не столь легко, как ты полагаешь, – бесстрастно ответил Бошелен. – Меньше часа назад Смертный Меч Тульгорд Виз принес клятву на крови, освященной верховной жрицей Сестер. Похоже, в свите преследующих нас охотников появился еще один, и, подобно Стеку Маринду, этот глупец, давший обет богине, не остановится ни перед чем. Так что не будем добавлять к их числу еще и сержанта Гульда. Смертный Меч, помазанный кровью Сестер, уже сейчас одолевает мои чары и приближается к нам.

– Ну так убей его.

Бошелен покачал головой:

– Лучше подождать год-другой, когда сила обряда хоть как-то ослабнет. У меня нет никакого желания пачкать одежду… – Он повернулся, услышав донесшийся из боковой улицы стук копыт. – Похоже, мы слишком долго мешкали…

Тульгорд Виз преодолел все охранные заклятия, и сейчас из-за небольшого могильного холма, в том месте, где улица выходила на площадь, приближался грохот копыт его боевого коня.

Бошелен вздохнул:

– Внезапно обретенный Смертным Мечом могущественный дар… весьма впечатляет. – Он поднял руку. – Увы, Тульгорд Виз забыл благословить своего коня. – Бошелен совершил едва заметный жест, и по другую сторону могильника послышались сперва нечеловеческий вопль, а затем жуткий грохот и громкий хруст. Камни могильника будто вздыбились в тусклом свете факелов, после чего снова осели в облаке пыли. – Пройдет некоторое время, – продолжал Бошелен, – прежде чем Смертный Меч в достаточной степени оклемается, чтобы извлечь из могильника собственные голову и плечи. – Он снова повернулся к Брошу. – Друг мой, мы злоупотребили здешним гостеприимством. Наш слуга сейчас платит за доставку нашего багажа на корабль. Пора двигаться дальше, Корбал.

В это мгновение из-за разбитого могильника метнулось нечто белое величиной с толстого кота.

– Что ж, мне это нравится, – пробормотал Бошелен, совершая очередной жест.

На пути белой крысы возник громадный призрачный демон. Когтистая рука резко опустилась. Огромная крыса – Гульд понял, что это наверняка и есть Белогрив, – успела лишь жалобно пискнуть, прежде чем исчезла в клыкастой пасти демона.

– Выплюни немедленно! – рявкнул Бошелен, шагнув вперед.

Нависший над ним демон вздрогнул, сгорбив плечи.

– Кому я сказал!

Демон выплюнул помятый окровавленный комок шерсти, который лишь один раз дернулся на булыжниках и замер.

– Корбал, будь так любезен, посмотри, что с этим незадачливым одиночником.

Евнух повернулся в сторону крысы и принюхался, затем пожал плечами:

– Будет жить.

– Прекрасно. – Бошелен снова обратился к демону: – Тебе повезло, Кенилл’рах. А теперь забирай несчастную зверюшку и полезай обратно в мой сундук…

– Не фтоль быфтро! – послышалось сбоку.

Сумев повернуть голову, Гульд увидел стоявших по другую сторону фонтана Балабола Роя и Биркласа Пунта в низко надвинутых на лоб шляпах. На плечах у обоих лежали длинные остроги для охоты на крыс.

– А вы кто такие? – поинтересовался Бошелен.

– Убей их, – проскулил Корбал Брош. – Мне они не нравятся. Действуют на нервы.

– Спокойнее, друг мой, ни к чему тревожиться, – предупредил Бошелен. – Хотя я и разделяю твою тревогу, наверняка можно договориться по-хорошему.

Гульд посмотрел на двоих в шляпах.

«Это всего лишь крысоловы – с чего чародей вдруг так перепугался?»

Бирклас с отвращением уставился на демона Кенилл’раха:

– Прочь, жуткое видение!

Демон сник, расплылся и исчез.

Лежавший на булыжниках Белогрив внезапно поднял голову, огляделся и метнулся в тень.

– Не стоило так делать, – упрекнул крысолова Бошелен. – Не люблю, когда моих слуг отправляет прочь кто-то, помимо меня самого.

Бирклас пожал плечами:

– Минор, может, и в самом деле выглядит скромно, чародей, но лишь внешне. В нем ведутся игры и есть свои игроки, и мы хотим, чтобы впредь так оно и оставалось. А ты и твой дружок-некромант… побеспокоили некие силы.

– Филы, – добавил Балабол, – которые не любят, когда их бефпокоят.

– От них воняет могильником, – сказал Корбал Брош.

Бошелен медленно кивнул:

– Так и есть. Но здешние могильники… слишком малозначительны. Не могу представить…

– Охранные заклятия не вечны, – пробормотал Бирклас. – Хотя, должен признать, нам потребовалось время, чтобы выбраться из Бугра. И тогда мы узнали, что нас опередили почти все духи, погребенные рядом с нами в могильниках поменьше. Они использовали крыс – в отличие от нас с Балаболом. Так или иначе, хватит уже об этом. Считайте, что вы изгнаны из Скорбного Минора.

– Нас это вполне устраивает, – пожал плечами Бошелен. – Мы в любом случае уезжаем.

– Вот и хорофо, – улыбнулся Балабол.

Постепенно приходя в себя, Гульд оперся о стену и поднялся на ноги:

– Будь ты проклят, Бошелен…

Чародей удивленно повернулся:

– За что, сержант?

– За гибель моих солдат. Я сам готов принести за них клятву на крови…

– Чепуха. Они вовсе не убиты. Просто бесцельно блуждают, только и всего. В этом я точно могу поклясться.

– Если ты лжешь, маг, лучше убей меня прямо сейчас, ибо я…

– Я не лгу, сержант. И доказательство тому – то, что я оставил тебя в живых.

– Он говорит правду, – сказал Бирклас Гульду. – Как я уже упомянул раньше, нашему терпению есть предел.

Бошелен положил руку на плечо Корбала Броша:

– Идем, друг мой. Наш слуга уже ждет нас на пристани.

Гульд смотрел им вслед, полуослепший от накатывающей волнами боли.

Принцесса Шарн, похоже, пришла в себя. Она тоже уставилась им вслед, и лицо ее было белее луны.

– Он собирался меня убить! – яростно прошипела принцесса.

– Он всего лишь клятый евнух, – прохрипел Гульд. – Чем ты могла бы его очаровать? Ему даже бриться не нужно.

Стек Маринд застонал и повалился на булыжники. Его арбалет с лязгом ударился о камни, но не выстрелил. Гульд увидел на бесчувственном лице лежащего чуть глуповатую улыбку.

Бирклас Пунт и Балабол Рой приподняли шляпы и не спеша удалились.

Сержант сделал шаг от стены и пошатнулся, но сумел устоять на ногах. По его шее стекала кровь. Слышались далекие крики: наконец-то сюда шли его солдаты. Гульд вздохнул, глядя на лежащее в луже крови тело служанки, к которому целеустремленно бежала вприпрыжку какая-то дворняга. Сержанта затошнило.

– Безумие, – прошептал он. – Сплошное безумие!

Из темноты в переулке послышался сухой кашель, а затем хриплый голос нараспев произнес:

– Видишь, к чему приводит порочная жизнь?

С трудом проснувшись, Эмансипор Риз обнаружил, что смотрит на четыре дорожных сундука, прикрепленные ремнями к стене перед ним. Со всех сторон доносились скрипучие звуки, а койка, на которой он лежал, качалась и кренилась.

«„Солнечный локон“. Теперь вспоминаю. Во имя Худа, до чего же ужасная ночь!»

Он медленно сел. Корабль то поднимался, то опускался на волнах: они находились в открытых водах за пределами Минорской бухты, в Десятинном проливе. Воздух в тесной каюте был горяч и влажен.

«Едва успел сообщить Субли, – подумал Эмансипор. – Ничего, она справится, может, даже вздохнет с облегчением после того, как немного успокоится».

Он огляделся. Две другие койки были пусты.

Эмансипор яростно уставился на сундуки.

«Проклятье, ну до чего же они были тяжелые. Едва ось повозки не сломали».

Естественно, во втором сундуке Бошелена хранился огромный, завернутый в ткань кусок сланца, который тот извлек и положил на пол. На его плоской поверхности виднелись замысловатые знаки. Эмансипор моргнул, глядя на камень, и тут же нахмурился, внезапно вспомнив странный звук, который его разбудил. Внутри одного из сундуков Корбала Броша что-то шевелилось. Это нечто сумело освободиться.

Поднявшись на ноги, Эмансипор расстегнул удерживавшие сундук ремни. В замке торчал ключ. Отперев сундук, он поднял тяжелую крышку.

Увиденное повергло его в неописуемый ужас. Сдерживая тошноту, Эмансипор захлопнул крышку и дрожащими руками снова застегнул ремни.

Каюта вдруг показалась ему слишком маленькой. Ему нужен был воздух. Ему хотелось… убраться отсюда прочь.

Шатаясь, он добрался до двери и, поднявшись по потертым, побелевшим от соли ступеням, обнаружил, что находится в средней части «Солнечного локона». Неподалеку от носа корабля стоял Бошелен, который, похоже, не обращал никакого внимания на качку. Вокруг некроманта и Риза сновали матросы: проход через пролив требовал тяжкого труда.

Тяжело дыша, будто выброшенная на берег рыба, Эмансипор пробрался к Бошелену.

– У вас изможденный вид, любезный Риз, – заметил маг. – У меня есть ряд действенных снадобий…

Эмансипор покачал головой и перегнулся за борт.

– Я думал, вам несвойственна морская болезнь, – продолжал Бошелен.

– Это… только первый день, хозяин. Скоро буду крепко стоять на ногах.

– Понятно. Вы уже ознакомились с моим творением?

Эмансипор побледнел.

– Я говорю про сланец, Риз.

– Ах это… Да, хозяин.

– Я стараюсь помочь Корбалу в его беспрестанных попытках стать отцом, – сказал Бошелен. – И потому изобретаю… средства, если можно их так назвать. Начертанный на камне круг сохраняет живительную силу и при необходимости обеспечивает ей пищу. Еще ни разу не случилось, чтобы я не узнал в процессе что-то новое, так что польза есть для всех нас. Вы хорошо себя чувствуете, Риз?

Эмансипор не ответил. Уставившись невидящим взглядом на серые волны, вздымавшиеся перед ним будто стена, каждый раз, когда корабль нырял вниз, он весь дрожал, даже не чувствуя, как с грохотом вибрирует корпус корабля. «Стать отцом? Упасите меня боги!» Лишь болезненно извращенный разум мог назвать лежавшую внутри сундука корчащуюся и подрагивающую груду сшитых между собой органов, каждый из которых был жив и наверняка содержал в себе душу, заключенную в мучительную тюрьму, откуда невозможно было сбежать… мог назвать нечто столь чудовищное… ребенком. Мечты евнуха о родительском счастье порождали лишь кошмары.

– Воистину, свежий чистый воздух оживляет душу, – проговорил Бошелен, глубоко вздохнув. – Я всегда чувствую себя… э-э-э… помолодевшим, вновь отправляясь исследовать этот мир. Хорошо, что удалось договориться с Оседлавшими Бурю. Морское путешествие не должно стоить больше одного-двух кувшинов крови – думаю, мы все можем с этим согласиться. А теперь, любезный Риз, позвольте мне заняться излечением вашей злополучной болезни. Мой прошлый опыт вскрытий и вивисекции помог мне определить ее причину – и кроется она, как ни удивительно, внутри ваших ушей. Будучи достаточно умелым алхимиком, я могу положить конец вашей чрезмерной чувствительности. Заверяю вас…

«Ох, Субли…»

– До чего же замечателен дневной свет, не правда ли, Риз? Ведают боги, я так мало его вижу. А вот и Корбал…

Эмансипор повернулся туда, куда указывал Бошелен. Следом за кораблем среди десятка кружащих чаек летел одинокий ворон. Черная птица ныряла и скользила по ветру, будто клочок тьмы.

– Он не знает устали, наш Корбал Брош, – любовно улыбнулся Бошелен.

«Не знает устали…»

– Должен вас предупредить, Риз. У меня сложилось впечатление, что с «Солнечным локоном» что-то не так. Дама, которая выполняет на судне обязанности капитана, похоже, не склонна вдаваться в подробности о конечном пункте назначения, и есть еще некая странность с гвоздями, каковые скрепляют этот корабль…

Он продолжал говорить, но Эмансипор его уже не слушал. «Пункт назначения? Проклятье, Бошелен, ты же сам велел найти судно, которое идет как можно дальше на восток. И я сделал то, о чем ты просил, будь ты проклят. А теперь я… оказался в ловушке. – За Десятинным проливом простиралось открытое море, тянувшееся до бесконечности. – Там же океан, Бошелен! Будь ты неладен!»

– Риз?

– Да, хозяин?

– Как вы полагаете, сколько продлится наше путешествие?

«Целую вечность, сволочь ты этакая».

– Несколько месяцев, – бросил Эмансипор, скрежеща зубами.

– Ого! Это может оказаться… не слишком приятно. Все дело в гвоздях, любезный Риз… они могут повлиять на начертанный мною круг. Как я уже говорил, это железо обладает некими загадочными свойствами. Меня тревожит, что дитя Корбала может сбежать…

Эмансипор захлопнул рот, едва не сломав зуб.

Вырвавшийся у него хохот распугал чаек за кормой. Их дикие, отдающиеся эхом вопли внезапно смолкли. Закричали матросы. Эмансипор упал на колени, не в силах остановиться и с трудом дыша.

– Печально, – пробормотал Бошелен. – Хотя я даже понятия не имел, что чайки столь легко горят. Видите ли, любезный Риз, наш Корбал очень не любит громкие звуки. Надеюсь, вы сумеете вскоре укротить ваше странное веселье. Чем быстрее сие произойдет, тем лучше. Корбал, похоже, сильно взволнован. О да, всерьез взволнован.

Мутные воды Несмеяни

К западу от Клепта Десятинный пролив выходит в Пустоши, широкие океанские просторы, куда отваживаются отправиться лишь редкие искатели приключений и безрассудные храбрецы. Опасные морские пути простираются до кровавой дороги Несмеяни, а оттуда дальше, к островам Сегулехов и южному побережью Генабакиса, где земли Ламатата дают жалкое пристанище пиратам, бродягам, редким торговцам и вездесущим кораблям паломников Павшего Бога.

Только капитан Сатер и, возможно, ее первый помощник Абли Друтер знали, что заставило вольный корабль «Солнечный локон» покинуть защищенные воды Кореля и Клепта. Любопытство, способное привести к мыслям на подобные темы, могло увлечь душу с яростью приливной волны, – по крайней мере, так всегда повторяла Бене хриплым шепотом ее мать, а Бена не относилась к числу тех, кто затыкает уши, не желая слушать чужие советы.

Пока мать оставалась с нею, ее голос, похожий на шум волн и дыхание ветра, не замолкал почти ни на минуту. Ее предупреждающие свистки, язвительные реплики и издевательские стоны были знакомы Бене, подобно музыке собственного сердца. Впрочем, убеленные сединами волосы матери продолжали развеваться на ветру, порой касаясь юных, гладких и, как поговаривали далеко внизу, соблазнительных черт Бены, которая сидела в своей обычной позе на верхушке мачты, устремив взгляд девичьих глаз в сторону западных Пустошей. Среди покрытых белыми барашками волн не было видно ни единого паруса, но она продолжала ждать, ибо в ее горькие обязанности входило первой увидеть, как темнеет, будто от крови, вода в окрестностях зловещей Несмеяни.

От маленькой тесной гавани Скорбного Минора их уже отделяла целая неделя пути, и по ночам Бена слышала разговоры напуганных матросов внизу – о нескончаемом скрипе гвоздей в койках и переборках, о странных голосах, доносящихся из трюма и из-за прочной дубовой двери кладовой, хотя все знали, что за ней нет ничего, кроме личного снаряжения капитана и запаса рома для команды, и лишь у капитана имелся зубастый ключ, открывавший чудовищных размеров железный замок. И еженощно, в час самого темного колокола, каждый из матросов, проколов себе большой палец, проливал в кубок три драгоценные капли крови.

Не пробралось ли еще в Скорбном Миноре на борт корабля какое-нибудь проклятие? Ведает Маэль, вряд ли что-то хорошее могло явиться под видом пассажиров, которых они там взяли. Высокородный щеголь с острой бородкой и холодным пустым взглядом и редко попадавшийся на глаза евнух, его спутник, а еще их слуга, не кто иной, как Манси Неудачник, который, как узнала Бена, оставил за собой больше затонувших кораблей, чем сами Буревсадники, – по крайней мере, так о нем говорили.

«Гони прочь этих жутких гостей», – бормотала мать Бены каждый раз, когда «Солнечный локон» отклонялся на пару румбов от проложенного курса, и Бена сжималась в комок, чувствуя, как дрожит и раскачивается мачта, а плетеная корзина на ее вершине порой кренится столь сильно, что, подняв взгляд, иногда можно было увидеть волны.

«Эти гости своенравны, как сам ветер, любимая дочь моя. Взгляни только на того ворона, что летит за нами, трепеща черными крыльями, а ведь на протяжении пятидесяти лиг, с тех пор как мы оставили позади Галечник, нигде даже кораллового рифа не попадалось. И все равно это демоново отродье преследует нас, черное, будто траур! Не позволь ему свить гнездо на своем корабле, моя дорогая!»

С тех пор как она стала делить с матерью верхушку мачты, Бена никогда еще не слышала от нее подобных стонов. Протянув руку, девушка нежно погладила тонкие волосы матери, от которых осталось лишь несколько прядей на просоленной, похожей на пергамент коже головы над пустыми, незрячими глазницами.

«Обними меня, побудь со мной в эту ночь, дочь моя, ибо скоро впереди появятся темные, словно кровь, моря Несмеяни, и гвозди изрекут свои жуткие речи. Держись, дитя мое, за наш крошечный домик здесь, наверху. Мы высосем досуха последние яйца чаек и будем молиться, чтобы дождь промочил наши глотки, – и ты вскричишь от радости, увидев, как я вновь оживаю, моя дорогая. Обними же меня, побудь со мною в эту ночь!»

И тут Бена увидела вдалеке на западе то, о чем говорила мать, – кровавую полоску Несмеяни. Закинув назад голову, девушка издала пронзительный вопль, сообщая находившимся внизу о том, что наступил долгожданный миг. А потом снова закричала: «Умоляю, пришлите наверх ведро еды и порцию рома, пока не настала ночь! И, – добавила мысленно, – пока вы еще не умерли».

Когда на верхушке мачты смолк бессловесный звериный крик Бены-младшей, первый помощник Абли Друтер поднялся на кормовую палубу и встал рядом с капитаном.

– Добрались до кровавых вод всего на день позже, – сказал он. – Учитывая постоянно мешавший нам ветер, не так уж и плохо.

Капитан Сатер промолчала, сжимая штурвал.

– Дхэнраби все еще плывут за нами. Полагаю, направляются к кровавой дороге, как и мы. – Вновь не получив ответа, он подошел ближе и негромко поинтересовался: – Думаете, они нас преследуют?

– Абли Друтер, если ты спросишь об этом еще раз – я тебе язык вырву, – скорчив злобную гримасу, заявила она.

Вздрогнув, он потянул себя за бороду:

– Прошу прощения, капитан. Просто слегка нервничаю, только и всего…

– Заткнись.

– Так точно.

Абли Друтер еще немного постоял молча, пока не счел приемлемым затронуть другую тему:

– Чем раньше мы избавимся от присутствия на нашем корабле Манси, тем лучше. Судя по тому, что говорят матросы, которых мы взяли на борт в Скорбном Миноре, неудача следует за ним по пятам. Да что там, даже я в свое время слышал на Марских путях истории про…

– Дай мне свой нож, – приказала капитан Сатер.

– Зачем?

– Не хочу пачкать собственный твоей кровью.

– Простите, капитан! Я подумал…

– Вот именно – подумал. В том и проблема. Собственно, это всегда проблема.

– Но все эти разговоры насчет Манси…

– Не имеют никакого значения и вообще чушь несусветная. Я бы приказала команде их прекратить, если бы это хоть в чем-то помогло. Лучше бы, конечно, зашить им всем рты и покончить с этим. – Она зловеще понизила голос. – Мы ничего не знаем о Марских путях, Абли. Мы никогда там не были. С лихвой хватило и твоей болтовни в Скорбном Миноре о том, что мы вышли из Стратема: считай, пометил пенек для тех, кто идет по нашему следу. А теперь послушай меня, Абли. Слушай внимательно, дважды я повторять не стану. С тем же успехом они могли нанять флотилию марских разбойников, и в таком случае нас преследует нечто намного худшее, чем несколько десятков самцов-дхэнраби, ищущих себе пару. Достаточно будет лишь намека на то, что за нами охотятся маре, чтобы на судне поднялся бунт. Еще раз услышу от тебя нечто подобное – перережу глотку на месте. Я понятно выразилась?

– Да, капитан. Яснее некуда. Мы никогда не были на Марских путях…

– Верно.

– Вот только те трое, что пришли вместе с нами, постоянно твердят об этих путях и про то, как мы их проходили…

– Неправда. Ничего они не говорят. Я их прекрасно знаю. Лучше, чем тебя. Эти люди ни слова не скажут, так что если кому-то что-то известно, то исключительно по твоей вине.

Абли Друтер покрылся пóтом и, отчаянно дергая себя за бороду, произнес:

– Может, я раз и сболтнул лишнего. Случайно повел себя опрометчиво, но больше этого не повторится, капитан. Клянусь.

– Стоит хоть однажды проявить неосторожность, и остальное уже не имеет значения.

– Простите, капитан. Я постараюсь сделать вид, будто соврал. Знаете, многие моряки сочиняют, преувеличивают и вообще такое плетут! Да что там, я знаю одну историю про Болотную трясину, в которую никто не поверит!

– Может, и не поверят, – медленно ответила Сатер, – только так уж вышло, что все, что ты когда-либо слышал о Болотной трясине, – чистая правда. Я точно знаю, в свое время я была телохранительницей у тамошнего управляющего. Нет, Абли, даже не пытайся притвориться лжецом: твоя беда не только в том, что ты слишком много болтаешь, но ты вдобавок еще и дурак. Вообще удивительно, что ты до сих пор жив, особенно после того, как трое моих друзей были вынуждены выслушивать тебя каждую ночь. Даже если я тебя не убью, наверное, это сделают они, а это может осложнить дело, ведь мне придется казнить одного или всех троих за убийство первого помощника капитана. Так что, если хорошенько все взвесить, мне, пожалуй, следует срочно понизить тебя в звании.

– Прошу вас, капитан, поговорите со своими друзьями! Скажите им, что я никогда больше и слова неосторожного не произнесу и вообще впредь буду помалкивать! Клянусь слюной Маэля, капитан!

– Абли Друтер, если бы ты не был единственным из нас, кто точно знает, где у корабля нос, а где корма, тебя давно бы уже не было в живых. А теперь убирайся с глаз моих!

– Слушаюсь.

– Наш кок – настоящий поэт, – сказала Пташка Пеструшка, садясь напротив своего друга.

Хек Урс дружелюбно кивнул, но промолчал, потому что набивал рот едой. На камбузе было почти пусто: Хек, Пташка и Густ Хабб не любили, когда кругом толпится много народу. Густ пока еще не появился, так что они сидели вдвоем, не считая еще одного пассажира, пристроившегося на скамье неподалеку. Он уставился в миску с таким видом, как будто пытался прочесть в густой массе свое будущее. Впрочем, Хек сильно сомневался, что Манси Неудачник стал бы заниматься чем-то подобным.

Впрочем, не важно. Они уже провели несколько месяцев на этом клятом угнанном корабле, и, хотя поначалу дела шли не лучшим образом, потом все как-то наладилось, – вернее, так было вплоть до их прибытия в гавань Скорбного Минора. Однако теперь до Хека начало доходить, что неприятности начинаются заново, причем Манси Неудачник был наименьшим поводом для тревог. Проклятый корабль наверняка одержим злыми духами: другого объяснения просто не существовало. Одержим, подобно катакомбам города Побора: голоса, призраки, скрипы, трески, шорохи. Нет, это были не крысы – никто не мог припомнить, чтобы после Минора ему встретилась хоть одна крыса. А ведь нет ничего хуже, чем когда эти твари бегут с корабля, – во всяком случае, так считал Хек.

Да, поначалу были проблемы, но теперь Сатер и они трое ничем не отличались от прочих моряков. Хотя моряком никто из них не был. Сатер и в самом деле была капитаном, но не корабля, а дворцовой стражи Побора – по крайней мере, до Ночи Певунов. Точно так же не были моряками Хек, Пташка и Густ, в ту судьбоносную ночь стоявшие на посту у юго-восточных ворот города. Пятого в их разношерстной компании, Абли Друтера, они подобрали на пристани Побора, но лишь потому, что он разбирался в мореплавании и у него имелась лодка, которая была им нужна, чтобы убраться подальше от Стратема. И еще он достаточно ловко владел абордажной саблей, так что угнать «Солнечный локон» оказалось на удивление просто.

Абли Друтер. Едва лишь вспомнив об этом человеке, Хек скривился и хмуро уставился в пустую миску.

– Сплошная обуза, – пробормотал он.

– Капитан то же самое говорит, – кивнула Пташка Пеструшка. – Потому мы тут и оказались, Хек. Медленно, но верно погружаемся в бездну. Интересно, – добавила она, – а те дхэнраби голодные?

– Говорят, что во время брачного сезона они ничего не едят, – покачал головой Хек. – Потому акулы и держатся неподалеку. Когда мы окажемся на Красной дороге, самцы начнут драться, и акулы наедятся до отвала. Так мне рассказывали.

Пташка Пеструшка поскребла в коротких волосах и прикрыла ослепший глаз, как всегда бывало, когда у нее возникала какая-нибудь неприятная мысль.

– Ну до чего же я в последнее время возненавидела море. Мы сейчас будто в ловушке, в тюрьме, и день за днем ничего не меняется. И еще эти жуткие звуки… – Она вздрогнула и изобразила левой рукой знак Певунов. – Неудивительно, что всех нас мучают кошмары.

Хек наклонился вперед:

– Эй, Пташка, поосторожнее со знаками.

– Извини.

– Вполне вероятно, – умиротворяюще сказал Хек; Пташку он любил всей душой, – что никто тут даже и не слышал о Певунах. Но в любом случае лучше не рисковать, ведь никому из нас не хочется стать… обузой.

– Верно говоришь, Хек.

– К тому же я нашел способ избавиться от этих клятых кошмаров. Я договорился, чтобы нас перевели в ночную вахту.

– Серьезно? – Она еще больше прищурила слепой глаз. – Только этого еще не хватало! Ну ты и придумал!

– А что не так? – удивился Хек. – Разве не лучше – спать днем, чтобы тебя не мучили кошмары?

– Могу поспорить, те, с кем ты поменялся, сейчас пляшут от радости. Надо было сначала спросить меня, и тогда бы я кое-что тебе объяснила. Ночная вахта, Хек, означает возможность столкнуться с тем самым, что пугает нас до одури.

Урс побледнел и изобразил знак Певунов:

– Боги милостивые! Может, еще не поздно поменяться обратно…

Пташка фыркнула.

Хек уныло уткнулся в миску.

В это мгновение в тесный камбуз ворвался третий дезертир из Стратема, Густ Хабб. Дико вытаращив глаза, так что были видны белки, он зажимал рукой ухо, и по ней текла кровь. Его светлые волосы развевались вокруг головы, будто безумная аура. Несколько мгновений он смотрел на Хека и Пташку, беззвучно шевеля губами, и лишь затем с них сорвались слова:

– Пока я спал, кто-то отрезал мне ухо!

Эмансипора Риза, или Манси Неудачника, который сидел неподалеку, вырвало из задумчивости появление охваченного паникой матроса. А ведь парень сказал правду: после того как приятелям удалось убедить Густа убрать руку, оказалось, что у него и впрямь нет уха, которое ловко и чисто срезали, оставив лишь кровоточащую полоску кожи. Почему он при этом не проснулся? Загадка.

«Наверное, дорвался до контрабандного спиртного, напился до беспамятства и стал жертвой какой-то междоусобицы в матросском кубрике, – сделал вывод Эмансипор, вновь переключая внимание на стоявшую перед ним миску с едой. – Как там недавно сказала эта женщина? „Наш кок – настоящий поэт“! А потом набросилась на жратву. С ума сойти».

Риз плавал на многих кораблях и пробовал творения целого легиона коков, но худшей стряпни ему до сих пор не попадалось. Есть это было практически невозможно, если бы не хорошая порция дурханга, который ему пришлось набить в трубку вместе с обычным ржаволистом. Дурханг вызывал сильное чувство голода, достаточное, чтобы преодолеть отвратительный вкус этой вонючей дряни. Без него от Эмансипора уже остались бы кожа да кости, как говорила его жена Субли каждый раз, когда у кого-то из их отпрысков обнаруживались глисты и требовалось как-то прокомментировать данный факт. Впрочем, произносила она это с оттенком зависти, учитывая, что ее собственная фигура отличалась весьма внушительными габаритами: «Ну и ну, просто кожа да кости, во имя святых могил!»

Пожалуй, он мог бы сейчас скучать по жене. И даже по сорванцам сомнительного происхождения. Но подобные мысли остались позади, как гавань Скорбного Минора, и сейчас казались Манси столь же далекими. Всего лишь туманная дымка на горизонте… И вообще, лучше выкурить еще трубочку дурханга.

Слушая разговоры матросов – еще до того, как появление их одноухого приятеля вызвало настоящий переполох, – Эмансипор смутно чувствовал, что с этой троицей и правда что-то не так. Ох, недаром остальные члены команды уверены, что эти так называемые моряки знают о кораблях не больше, чем крот о верхушках деревьев, а сама капитан Сатер, возможно, знает еще меньше, и, если бы не первый помощник, они давно бы уже налетели на рифы или угодили в пасть какого-нибудь гигантского дхэнраби. Так-то оно так, но за этим явно крылось нечто большее, и если бы Эмансипор мог стряхнуть окутывавшую его разум густую пелену, возможно, у него и появилась бы пара дельных мыслей на сей счет.

Чувство голода тем не менее росло, превращая миску блевотины чахоточного козла в произведение кулинарного искусства, и вскоре он уже набивал рот этой дрянью.

Миска покачнулась, и Риз откинулся назад, обнаружив, к своему удивлению, что еда внезапно закончилась. Он облизал пальцы, тщательно обсосал кончики усов, жадно провел языком по нижней губе – и тут же тайком огляделся, не видел ли кто столь недостойного, подобающего скорее зверю поведения. Но трое матросов уже ушли, причем довольно поспешно, в поисках корабельного лекаря. Эмансипор остался один.

Вздохнув, он встал со скамьи, забрал деревянную миску и, бросив ее в кадку с соленой водой возле люка, направился на среднюю палубу.

В «воронье гнездо» на главной мачте поднимали ведро с едой, и Эмансипор, щурясь на ярком солнце, посмотрел вверх. Все говорили, что она очень хороша собой: не старуха, разумеется, а ее дочь. Но возможно, девчонка была немой – отсюда странные крики, то и дело доносившиеся с мачты. Что же касается Бены-старшей, ведьмы – заклинательницы бурь, то она ни разу не спустилась вниз, даже не показала свое сморщенное лицо с самого Минора – что, вероятно, и к лучшему. В любом случае, как Риз ни напрягал взгляд, рассмотреть ему никого не удалось.

И все же приятно было думать о той девушке как о красавице.

Улыбаясь, он направился на корму. Поводов для радости вполне хватало. Сытость и приятная тяжесть в желудке. Ясное небо над головой и легкий ветер, вздымающий небольшие волны на морской глади. Субли далеко, и бесенята с лезущими изо всех отверстий глистами тоже. Равно как и убитые работодатели, обезумевшие убийцы и… увы, некоторые из них были не столь далеко, как, возможно, хотелось бы любому здравомыслящему человеку.

Что ж, об этом стоило помнить. Эмансипор обнаружил, что стоит, расставив ноги, возле кормового релинга, набивая трубку ржаволистом и пытаясь сосредоточить взгляд на закутанной в черное фигуре, сгорбившейся на носу, на толстых мучнистых пальцах, ловко управлявшихся с крючком и леской с грузилом. На круглом бледном лице виднелись острый кончик красного языка над обрюзгшей верхней губой и заплывшие глаза с тяжелыми веками и дрожащими на ветру ресницами.

«Сосредоточься…»

И тут Корбал Брош нацепил на железный крючок отрезанное ухо.

А затем забросил его за борт и начал разматывать леску.

С приходом ночи заскрипели гвозди, и скрип их был речью мертвых. Многое требовалось обсудить, следовало составить планы, поделиться честолюбивыми замыслами… но сейчас голоса были полны волнения и страсти. Настал час их освобождения – освобождения пленников, столь долго заключенных внутри гвоздей.

Красная дорога Несмеяни манила их, и волна за волной, в ритме грохочущих ударов моря о доски корпуса, они приближались к той мрачной жиле, в которой текла кровь самого Маэля.

Великий бог моря истекал кровью, как это обычно бывало со всеми древними созданиями. А там, где была кровь, была и власть.

Когда ночь распахнула свою пасть, зевнув тьмой, железные гвозди, соединявшие доски корабля «Солнечный локон», гвозди, когда-то обитавшие в дереве саркофагов в могильниках Скорбного Минора, завели свой хор, удивительно страстный и алчный.

Говорят, даже мертвецы могут петь песни о свободе.

– Будьте так любезны, Риз, достаньте мою кольчугу. Почистите ее и смажьте маслом. Насколько я помню, никакого ремонта ей не требуется, и это воистину радует, учитывая ваше нынешнее состояние.

Эмансипор остановился на пороге каюты и, моргая, уставился на хозяина.

Бошелен не сводил с него взгляда.

– Можете приступать, Риз. Надеюсь, вы справитесь?

– Э… да, конечно, хозяин. Кольчуга, говорите? Справлюсь.

– Вот и прекрасно.

Эмансипор потер затылок:

– Корбал Брош ловит рыбу.

– Вот как? Что ж, как я понимаю, у него возникла внезапная нужда в акульем хряще.

– У него, что ли, колени болят?

– Прошу прощения?

– Ведьмы-заклинательницы говорят, что это надежное средство от боли в коленях.

– Ах вот оно что. Полагаю, в данном случае речь идет о некоторых экспериментальных исследованиях.

– Гм…

– Вот что, любезный…

– Да, хозяин?

– Моя кольчуга… нет, погодите! – Сидевший на краю койки Бошелен встал. – Мне кажется, Риз, в наших отношениях наступил критический момент.

– Сударь? Вы меня увольняете?

– Надеюсь, до этого не дойдет, – сказал Бошелен, поправляя свой парчовый халат и поглаживая острую бородку. – Увы, за время этого путешествия ваше мастерство изрядно пострадало. Общеизвестно, что чрезмерное потребление дурханга приводит к угасанию умственных способностей, хронической апатии и исчезновению всяческих амбиций. Короче говоря, у вас начал атрофироваться мозг. Вы проводите все свободное от сна время в постоянном отупении, а когда спите, то не способны погрузиться в достаточно глубокий сон, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Увы, вы стали бесполезны и утомительны.

– Да, сударь.

– Соответственно, ради вашего же блага и, что более важно, моего я вынужден конфисковать ваш запас дурханга на время этого путешествия, а если потребуется, то и навсегда.

– Для меня это было бы плохо, сударь.

– Да неужели? – Бошелен удивленно поднял бровь.

– Да, хозяин. Плохо. Это все из-за нервов. У меня с ними прямо беда. Они уже не те, что когда-то.

– И что же так действует вам на нервы, любезный Риз?

Именно от этого вопроса и позволял Эмансипору уклоняться дурханг. Но теперь хозяин требовал от него до омерзения полной трезвости, лишая всех возможностей сбежать от реальности. Внезапно лишившись дара речи, слуга показал на массивный деревянный сундук у стены.

– Дитя Корбала Броша? – Бошелен нахмурился. – Бросьте, Риз, это довольно глупо. Оно хоть раз сбежало? Собственно, вы и видели-то его только однажды, в самом начале нашего путешествия. Более того, разве вы не верите в узы и заклятия, которые я наложил на этого скромного гомункулуса? Должен добавить, что паранойя – обычное явление среди тех, кто злоупотребляет дурхангом.

– Хозяин, но я слышу его каждую ночь. Бульканье, стоны, хрипы…

– Надлежащие ротовые и голосовые органы, с точки зрения Корбала, не играют особой роли. Подобные звуки вполне естественны, учитывая физические ограничения данного существа. Кроме того, – тон Бошелена внезапно стал жестче, – нас постоянно будут сопровождать гости, многие из которых куда менее приятны, чем созданное моим товарищем причудливое собрание органов и частей тела, пребывающее в этом сундуке. Я исходил из предположения, любезнейший, что вы, берясь за эту работу, в полной мере осознаете подобные обстоятельства. В конце концов, мое главное увлечение – вызов демонов, в то время как мой напарник Корбал Брош исследует загадки жизни и смерти, а также всего, что находится между ними. Разве не ясно, что всем нам придется столкнуться со множеством странностей и пережить немало приключений? Да и разве вам бы хотелось, чтобы все обстояло иначе?

На это у Эмансипора Риза не нашлось ответа. Раскрыв рот, он уставился на Бошелена.

Наконец чародей отвернулся, едва заметно вздохнув.

– В любом случае, Риз, дитя не должно вас беспокоить. Кажется, я уже говорил с вами на эту тему – собственно, вскоре после того, как мы вышли в открытое море. Этот корабль находился в гавани Минора как для пополнения запасов, так и с целью ремонта, а также чтобы набрать новую команду. Так вот, что касается ремонта, похоже, именно он стал ключевым фактором в нынешней нашей ситуации. – Бошелен подошел к кормовому иллюминатору и оперся обеими руками о раму, вглядываясь сквозь свинцовое стекло. – Близятся сумерки, Риз. И через несколько мгновений мы окажемся во власти Несмеяни. Железные гвозди, Риз. Купленные в Скорбном Миноре.

Эмансипор нахмурился. В голове зашевелились смутные воспоминания. Голоса двух приятелей в таверне. Крыга и Зануда, любители легкой наживы. «Мы поработали на разгрузке, а потом содрали с них хорошую цену за железные гвозди…»

Бошелен снова взглянул на Эмансипора:

– Скажите, Риз, раз уж вы уроженец Скорбного Минора, – что, собственно, такое жорлиг?

Хек Урс знал, что нужно поспать, пока не прозвучит колокол, возвещающий о начале ночной вахты, но мысли его были полны навязчивых тревог и переживаний. Ясное дело, организму требовалось некоторое время, чтобы перестроиться и перейти из одного режима в другой: спать днем и бодрствовать ночью. Пока не привыкнешь, в голове будет вроде как туман и все такое. Хотя Пташка Пеструшка, похоже, могла в любой момент погрузиться в глубокий сон – с другой стороны, она все-таки раньше была во вспомогательной службе гарнизона Певунов в городе Поборе, привыкла к военной дисциплине. Что касается Густа Хабба, ему воистину повезло. Стоило парню лишиться уха, как корабельный лекарь сунул ему в руки бутылку нектара из д’баянга: от одного глотка его можно было заснуть так, что не разбудят даже спазмы в желудке у Огни, от которых вокруг рушатся горы.

Увы, у несчастного Хека Урса оба уха оставались на месте, не обладал он также и солдатским умением спать где угодно и когда угодно, а потому сейчас бесцельно бродил туда-сюда, натыкаясь на стены, будто кот, которому отрезали усы. А напротив него, у кормового релинга, стоял один из гостей: толстяк, которого почти никто никогда не видел, весь в черном, с поднятым капюшоном.

Хек хотел было развернуться и уйти, но тогда ему бы пришлось снова пройти возле капитана, а зачем рисковать понапрасну: если один раз обошлось без замечания или приказа, то во второй уже вряд ли повезет. Поэтому, глубоко вздохнув, Хек подошел к релингу и встал рядом со зловещей фигурой.

– Близятся сумерки, сударь… и впереди, похоже, спокойная ночь.

Голова в капюшоне слегка наклонилась, и Хек скорее почувствовал, чем увидел взгляд рыбьих глаз толстяка. Подавив внезапную дрожь, матрос облокотился о релинг:

– Вижу, вы леску забрасываете? Вокруг, говорят, опасно. Акулы и дхэнраби. Рыбачить довольно рискованно, я бы сказал. Замечали когда-нибудь, сударь, что моряки почти никогда не рыбачат? Обычно только пассажиры этим занимаются. Странно, да? Наверняка это как-то связано с тем, что однажды мы сами пойдем на корм рыбам. Жуткая мысль, откровенно говоря.

– Акулы, – произнес таинственный пассажир высоким тонким голосом.

Хек моргнул, затем нахмурился:

– В смысле? Акул ловите? Ценю ваше чувство юмора, что уж там. Акулы, ха! Небось покрупнее экземплярчик добыть хотите? Вроде тех с золотистой спиной, что величиной с сам «Солнечный локон»? Эх, славный был бы поединок. Можно ставки делать, кто кому на обед попадет!

Он рассмеялся было, но быстро оробел под молчаливым взглядом скрытых под капюшоном глаз.

– Ха… ха… ха…

Темнело. Пассажир продолжал разматывать леску.

Хек поскреб заросший подбородок.

– Акулы любят мясную наживку, – сказал он. – С кровью. Вот только свежее мясо у нас закончилось на второй день после того, как мы вышли из Минора. Чем пользуетесь, сударь? Что-нибудь уже клюнуло?

– Нет, – вздохнул его собеседник. – Да, ты прав. Нужна более кровавая наживка.

– Это точно, сударь.

– И возможно, более существенная.

– Я тоже так считаю. И крючок покрупнее, вроде остроги.

– Да, замечательная идея. Вот, держи.

Хек обнаружил, что держит в руках моток лески, чувствуя, как ритмично подрагивает под напором волн увлекаемая ею наживка. Он повернулся, собираясь сказать пассажиру, что ему пора на вахту, но тот уже исчез.

Матрос растерянно стоял, не зная, что делать. Если к тому времени, как пробьет колокол, этот придурок не появится, Хека Урса ждут большие неприятности.

Услышав за спиной топот сапог, он облегченно вздохнул и повернулся:

– Рад, что вы вернулись, сударь… Ой, это вы, капитан?

– Что, во имя Худа, ты тут делаешь, Хек?

– Э… держу леску, капитан.

– Рыбу решил поудить?

– Нет, капитан! В смысле, это не я, а один из пассажиров! Тот толстяк! Он ловил рыбу и попросил меня подержать леску, пока сам не вернется, а я даже сказать не успел, что не могу, потому что у меня ночная вахта и все такое: вот я тут и застрял, капитан.

– Хек, идиот ты этакий! Привяжи леску к релингу, а потом иди разбуди Пташку и Густа. Солнце уже почти зашло.

– Есть, капитан!

– Жорлиг? Последний раз я слышал о чем-то подобном лет двадцать назад, в Клепте, но сам никогда его не видел, – сказал Эмансипор, проклиная себя за внезапную трезвость. Похоже, Бошелен что-то подсыпал ему в чай. – Помнится, этого пресловутого жорлига настигли у самой пристани. Все дело в том, что тогда был отлив: если бы эта тварь успела добраться до воды, ее ни за что бы не поймали, и потом ни одна рыбацкая лодка не осмелилась бы выйти в залив еще многие месяцы или даже годы. Потребовалось двадцать крепких солдат, чтобы прикончить жорлига копьями, топорами и прочим, и даже при этом в живых осталось лишь четверо.

– Весьма опасное создание, надо полагать, – задумчиво проговорил Бошелен, сплетя перед собой пальцы.

– Что верно, то верно. А ведь ему, между прочим, было всего полдня от роду. Тут такая штука: жорлиги очень быстро растут, пожирая своих матерей.

– Пожирая собственных матерей?

Эмансипор уставился в чашку с чаем:

– Никто точно не знает, но рассказывают, будто семя жорлигов плавает в воде, будто мелкие червячки. И если какому-то из них вдруг попадается молодая женщина, у которой особые дни, – ныряльщица за раковинами или за жемчугом или рыбачка, – этот червячок заползает прямо в нее и завладевает ее утробой. От этого бедняжка быстро толстеет, ест за троих взрослых мужчин, и так продолжается шесть или семь месяцев, пока у нее не начинает лопаться кожа. И тогда, обычно в безлунную ночь, жорлиг раздирает ей живот, вылезает наружу и пожирает женщину прямо на месте, с костями и прочим. А потом бежит к воде.

– Любопытно, – заметил Бошелен, – однако не столь уж невероятно или странно, как могло бы показаться. Вокруг полно паразитов, и большинство из них обитают в воде, как в соленой, так и пресной, находя способ проникнуть в тело носителя через любые доступные отверстия.

– Жорлиги – не просто звери, – возразил Эмансипор. – Говорят, они почти такие же умные, как мы. Они специально заплывают в сети и сворачиваются в клубок, пока их не вытащат на борт, а потом разрывают сеть, убивают всех рыбаков в лодке и съедают их. Некоторые даже пользуются оружием, упавшим за борт или брошенным морским духам, мечами и тому подобным. Однако, хозяин, жорлиги живут лишь в мелких прибрежных водах, но никогда – в открытом море.

– Разумно, – пробормотал Бошелен. – В этих водах слишком много конкурентов, не говоря уже о риске самому стать добычей. То, что вы описали, Риз, – полностью водное создание, которое лишь рождается на суше, подобно морским черепахам и дхэнраби. Однако оно вполне способно проявлять недюжинную изворотливость на палубе рыбацкой лодки. Из этого следует сделать вывод, что при необходимости жорлиг может выжить и вне воды. Интересно, как долго?

Эмансипор пожал плечами:

– Говорят, жорлиги похожи на ящериц, только больших и способных стоять на задних ногах. У них длинный мускулистый хвост и когтистые лапы, хотя, рассказывают, страшнее всего их зубы: эти твари могут откусить человеку голову и разгрызть череп, будто яичную скорлупу… – Он замолчал, увидев, что Бошелен наклонился вперед, буквально пронизывая его взглядом.

– Весьма любопытное описание.

– Не то слово, хозяин.

Бошелен откинулся назад:

– Да, пожалуй. Спасибо, Риз. Как я понимаю, вы уже пришли в себя?

– Да, хозяин.

– Вот и хорошо. Займитесь тогда моей кольчугой – и поторопитесь.

– Поторопиться, хозяин?

– Ну да, Риз. Скоро мы окажемся на Красной дороге. Сегодняшняя ночь будет по-настоящему захватывающей. – Бошелен встал, потирая руки. – Когда закончите с кольчугой, будьте так любезны, наточите мой меч – тот, что с красным клинком.

«Кольчуга? Меч?» Эмансипор почувствовал, как внутри у него все сжимается от ужаса, – только сейчас он осознал, что со всех сторон доносится настоящая какофония звуков. Скрежет досок, скрип в местах их сочленений и стук расшатавшихся гвоздей, странные стоны неких созданий, глухо ударяющихся о корпус и проскальзывающих под кораблем…

«Солнечный локон» пьяно накренился, и небо за иллюминатором из свинцового стекла закрыла тьма.

Где-то внизу, в трюме, раздался чей-то крик.

Бена-младшая съежилась в своей корзине на верхушке мачты, услышав жуткий вопль.

«О да, моя дорогая дочь, вот и начинается та самая ночь! Нет числа ужасающим тайнам Несмеяни, и, будь у нас возможность летать на крыльях тьмы, сейчас было бы самое время покинуть гнездо, моя дорогая! Но кто в этом мире способен сбежать от собственных кошмаров? Закроем же глаза руками и заглушим нашу тоску собственным голосом, ибо у разума тоже есть крылья, и как бы он не умчался в бездну, оставив позади тело!»

Звезды странно кружили над головой, и «Солнечный локон» раскачивался так, будто ветер дул из последних сил. Черные волны лизали корпус корабля.

«Но здесь, дорогая моя, мы превыше всех их жалких судеб, и нам ничто не угрожает. Мы подобны королевам. Богиням!»

Когда из темноты внизу донесся очередной крик, Бена-младшая поняла, что она вовсе не ощущает себя королевой или богиней, и опутанная сетью трещащего такелажа мачта показалась ей не настолько высокой, чтобы спрятаться от кошмаров, разыгрывавшихся под палубой «Солнечного локона».

А рядом с нею продолжала причитать и стонать Бена-старшая, и ее развевающиеся волосы ласкали лицо дочери, подобно крыльям мотыльков.

– Кто это там так орал? – спросил Хек Урс, как можно дальше выставляя перед собой фонарь.

По всему скрипящему кораблю плясали тени, шершавые сырые доски потолка касались макушки. Он вгляделся во мрак трюма, чувствуя, как его прошибает холодный пот.

Остальные уже проснулись, но в основном толпились возле люка, что вел в матросский кубрик. Урс усмехнулся с деланой бравадой, глядя на их выпученные глаза и раскрытые рты, похожие на крошечные ямки на стенах утесов, где гнездились стрижи.

«Ну и трусы!»

Хотя что с них взять, они ведь не были солдатами. Никто из них. Вполне естественно, что они полагались на Хека, Густа и Пташку Пеструшку, хотя те и помалкивали о своей службе в гарнизоне. Но хватало одной лишь их твердой уверенности в себе, когда все вокруг быстро катилось в некую бездну, темную и жуткую. Хек стоял, держа в руке фонарь и зная, что у Пташки и Густа за его спиной – благослови их Худ! – висят на поясе короткие мечи.

– Брив пропал, – сдавленно проговорил Густ Хабб, прервав свою нескончаемую молитву. – Говорят, спустился сюда за бочонком чего-то там.

– Брив, помощник кока? – спросила Пташка Пеструшка.

– Нет, помощник плотника.

– Его что, тоже зовут Брив?

– Да, и есть еще Брив, что плетет веревки.

– Значит, Брив пропал? – прервал Хек их дурацкий разговор.

– Да, помощник плотника Брив.

– И он спустился сюда?

– Не знаю, – ответил Густ Хабб. – Полагаю, да, если это кричал он, но ведь точно нам не известно. Может, кричал какой-нибудь другой Брив?

Развернувшись, Хек яростно уставился на своего одноухого товарища:

– С чего бы другому Бриву вдруг орать, Густ?

– Я этого не говорил, Хек. Я лишь сказал, что мы не знаем, откуда орал Брив, да и Брив ли вообще это был.

– С какой стати, собственно, орать должен был обязательно Брив? – раздраженно осведомился Хек.

Густ и Пташка переглянулись, затем женщина пожала плечами:

– Ни с какой, милый.

– Если только, – заметил Густ, – все трое не пошли за одним и тем же бочонком.

– Вопрос совсем даже не в этом! – возразила Пташка. – Зачем вдруг помощнику плотника вообще понадобился какой бы то ни было бочонок? Вот в чем вопрос! Помощнику кока – да, понятно. Даже плетельщику, если он искал…

– Она, – поправил Густ.

– Брив, что плетет веревки, – «она»?

– Угу.

– Что ж, я имела в виду, что в бочках бывает воск, верно? И смола тоже, так что тут все логично. Брив-плетельщица спустилась сюда, чтобы…

– Слушайте, вы двое! – рявкнул Хек Урс. – Не важно, кто именно…

И тут из люка над ними послышались крики.

– Брива нашли! – фыркнул Густ.

– И кого же из троих? – спросила Пташка.

– Не важно! – заорал Хек и набрал в грудь побольше вонючего воздуха, пытаясь успокоиться. – Суть в том, что никто не пропал. Так кто же тогда там кричал?

Густ закатил глаза:

– Как раз это мы и пытаемся выяснить, Хек. Так что хватит впустую тратить время, лучше займемся делом!

Хек Урс шагнул вперед, еще дальше выставив перед собой фонарь.

– К тому же, – уже тише продолжил Густ, – я слышал, будто Брив-плетельщица – на самом деле вовсе даже не Брив, а Горбо, который любит одеваться как девушка.

Хек снова повернулся и яростно уставился на Густа, который лишь пожал плечами:

– Ничего удивительного, такой на любом корабле найдется…

– И где ты это слышал? – спросил Хек.

– Ну… вообще-то, это просто мое предположение. Но будь я проклят, выглядит весьма убедительно.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? – сказал Хек. – Чтобы тебе не отрезали ухо…

– Мне бы тоже…

– …а вместо него отрезали язык, Густ Хабб.

– Весьма нелюбезно с твоей стороны, Хек. Я, знаешь ли, ни за что бы не пожелал, чтобы тебе что-нибудь отрезали. И между прочим, мне до сих пор больно. Страшно жжет, особенно сейчас, когда я весь потею. Жжет, Хек, – как тебе такое? И еще этот свист. Все свистит и свистит…

– Я пошел в гальюн, – сказал Хек.

– Что, прямо сейчас? Ты что, не мог…

– Он тут рядом, придурок! Схожу проверю.

– Как хочешь, – пожал плечами Густ. – Только не забудь потом помыть руки.

– Это кричал не жорлиг, – заверил Эмансипор Риз, облизывая внезапно пересохшие губы.

Бошелен, продолжая поправлять рукава кольчуги, поднял бровь:

– По-моему, Риз, это был крик умирающего.

– Только не говорите мне, что Корбал Брош…

– Определенно, нет. Мы слишком далеко от суши, чтобы господин Брош стал искать жертв среди команды. Естественно, это было бы крайне неразумно, ибо кто же тогда станет управлять кораблем? – Бошелен надел черные кольчужные перчатки и протянул обе руки Эмансипору, чтобы тот завязал на запястьях кожаные ремешки. – До чего же жалобный вопль, – пробормотал некромант. – Само собой, я все это предвидел.

– Это все из-за тех гвоздей, хозяин?

Бошелен резко кивнул:

– Никогда не следует высвобождать духи мертвых, вырывая их из мест упокоения.

– Меня утешает мысль, что места упокоения вообще существуют, хозяин.

– Прошу меня простить, Риз. Подобных мест не существует, даже для мертвых. Я использовал не слишком удачное клише. Скорее уж их можно назвать местами вечного заточения.

– Ох…

– Естественно, духи наслаждаются нежданной свободой, воображая, будто перед ними открылись невероятные возможности, но, увы, по большей части это лишь иллюзии. – Он подошел к мечу и вложил темный клинок в ножны. – Вот почему некоторые смертные столь… полезны. Корбал Брош прекрасно понимает этих необузданных духов.

– Тогда почему вы готовитесь к схватке, хозяин?

Бошелен помедлил, пристально глядя на Эмансипора, и повернулся к двери:

– У нас гости.

Слуга вздрогнул.

– Только без паники, Риз. Подойдите к двери и пригласите их войти.

Эмансипор поднял засов и попятился, увидев капитана Сатер и ее первого помощника. Женщина была бледна, но лицо ее оставалось бесстрастным, в то время как Абли Друтер выглядел так, будто наелся колючих морских ежей.

– Это все из-за тебя, Неудачник, – прошипел он, ткнув кривым пальцем в Эмансипора.

– Спокойно! – бросила капитан Сатер, не сводя серых глаз с Бошелена. – Хватит притворяться. Вы чародей.

– Скорее, фокусник, – ответил Бошелен. – И я даже не знал, что кем-то притворяюсь.

– Он вонючий маг, – прорычал Абли Друтер. – Вероятно, это и из-за него тоже! Скормите его дхэнраби, капитан, и мы без проблем доберемся до Безнадежного мыса за… Во имя Буревсадников! – внезапно выдохнул он, только теперь увидев боевое снаряжение Бошелена, и попятился к двери, положив руку на короткий меч на поясе.

Капитан Сатер развернулась кругом, яростно уставившись на первого помощника:

– Ступай вниз, Друтер. Посмотри, что там нашли наши парни в трюме, – Худов дух, проверь, живы ли они еще вообще. Иди! Быстро!

Абли Друтер еще раз взглянул на Бошелена, оскалив кривые зубы, и выбежал за дверь.

Вздохнув, Сатер снова повернулась к магу:

– Что за напасть поразила наш корабль? Похоже, сам воздух пропитан ужасом – и все из-за единственного крика. Прислушайтесь к треску: кажется, еще несколько мгновений и корпус судна разорвет на части. Объясните, что все это значит! И почему, во имя Худа, вы вооружились, словно на битву?

– Будьте добры, Риз, – негромко сказал Бошелен, – налейте нам, пожалуйста, вина…

– Меня не интересует вино!

Бошелен хмуро взглянул на Сатер:

– Налейте мне вина, Риз.

Эмансипор подошел к сундуку, где его хозяин хранил запас пыльных кувшинов, бутылок и фляг. Пока он шарил среди всей этой коллекции в поисках чего-нибудь безобидного, Бошелен продолжил разговор с капитаном:

– Паника – обычное бедствие, когда пробуждаются духи, капитан Сатер. Подобно пыльце в воздухе, семена ужаса укореняются в каждом незащищенном смертном разуме. Призываю вас к бдительности, иначе ужас пожрет и ваш рассудок.

– То есть тот вопль – лишь следствие безрассудного ужаса?

Услышав последующие слова Бошелена, Эмансипор представил, как тот едва заметно улыбается.

– Вижу, упоминания о вырвавшихся на свободу духах недостаточно, чтобы поразить вас, капитан. Я впечатлен. У вас явно имеется немалый опыт, основательно укрепивший ваши нервы. Собственно, я даже рад тому, как вы ведете себя в данных обстоятельствах. Так или иначе, тот вопль свидетельствовал об ужасной смерти одного из членов вашей команды.

За спиной Эмансипора наступила тишина. Он поднес к глазам бутылку из черного пузырчатого стекла и тут же вздрогнул, увидев выдавленную на ней печать в форме черепа и опоясывающие короткое горлышко кости. Поспешно вернув бутылку на место, он потянулся за другой.

– Духи, – холодно проговорила Сатер, – редко обладают способностью убивать живые души.

– Совершенно верно, капитан. Естественно, бывают исключения. Не стоит также забывать о Красной дороге Несмеяни и ее быстрых водах. Увы, имеет место весьма неблагоприятное стечение обстоятельств. Чтобы точнее определить, что именно пробудилось внизу, мне нужно поговорить с моим товарищем, Корбалом Брошем…

– Еще один клятый чародей?

– Своего рода заклинатель.

– И где же он? Недавно был на палубе, но потом исчез: я полагала, что этот евнух, от одного вида которого бросает в дрожь, здесь, с вами.

Эмансипор нашел еще одну бутылку из мутного зеленого стекла, на этот раз без жутких печатей. Повернувшись, он поднес ее к свету фонаря и, не увидев ничего подозрительного в темной жидкости внутри, взял кубок, откупорил пробку и налил хозяину до краев, после чего помедлил и осторожно принюхался.

«Ага, это точно вино». Слуга облегченно вздохнул и, выпрямившись, подал кубок Бошелену, который взял его заключенной в металл левой рукой.

– Капитан Сатер, – небрежно сказал заклинатель, – советую вам воздержаться от столь… грубых высказываний в адрес Корбала Броша. Как может подтвердить господин Риз, добрый нрав моего товарища в той же степени пал жертвой кровавого увечья, как и его…

– Ладно, ладно. В любом случае он похож на загнанного в угол краба. Так вы мне не ответили: где ваш друг?

– Что ж… – Бошелен сделал большой глоток вина, – учитывая его опыт, могу предположить, что… – Последовала внезапная необъяснимая пауза, которая тянулась пять, семь, десять мгновений, прежде чем он медленно повернулся к Эмансипору. Обычно ледяные глаза Бошелена светились странным огнем, на лбу выступили мелкие капли пота, блестевшие также в его бороде и подстриженных усах. – Скажите, Риз, – сдавленно проговорил Бошелен, – вы уже убрали бутылку в сундук?

– Э… да, хозяин. Хотите еще?

Рука, сжимавшая кубок, дрогнула. Бошелен рывком шагнул к Эмансипору и сунул меч ему в руки:

– Возьмите, быстрее!

– В чем дело, хозяин?

– Темно-зеленая бутылка, да, Риз? Без украшений, с продолговатым выпуклым горлышком?

– Ну да, она самая…

– В следующий раз… – выдохнул Бошелен, и его лицо обрело красноватый оттенок, какого Эмансипор никогда еще не видел, – в следующий раз, пожалуйста, берите любую из бутылок с черепом…

– Но хозяин…

– Это кровавое вино, Риз, причем самого смертоносного сорта: предупреждением служит форма горлышка. – Он потянул себя за кольчугу, будто у него внезапно заболел живот. – Предупреждение… о боги! Даже тоблакайская девица рассмеялась бы! Вон отсюда, Риз! Убирайтесь!

Капитан Сатер смотрела на них, ничего не понимая.

Забрав меч, Эмансипор Риз бросился к двери и распахнул ее. Когда он шагнул за порог, Сатер попыталась последовать за ним, но Бошелен молниеносно метнулся к ней, схватив одной рукой за шею:

– Только не ты, женщина!

Его скрежещущий, почти звериный голос невозможно было узнать.

Сатер пробовала было нашарить свой меч, но Эмансипор услышал жуткий треск разрываемой кожи и пряжек, а затем слабый женский вскрик…

Эмансипор стремглав выбежал в коридор, захлопнув за собой дверь.

Из каюты донеслись глухие удары, шорох сапог о пол, еще один приглушенный крик.

Эмансипор Риз облизнул губы, – похоже, в последнее время ему приходилось делать это довольно часто.

«Кровавое вино… где я раньше слышал это название? Хозяин что-то говорил про тоблакаев, великанов-варваров. Ну да, древесный сок, смешанный с вином. Вполне логично».

Из-за двери теперь слышались ритмичные поскрипывания и толчки, сопровождавшиеся женскими вздохами и мужским ворчанием.

Моргнув, Эмансипор уставился на меч, который держал в руках. Длинный, двуручный. Круглая головка эфеса из серебра и оникса, тяжелая и блестящая, будто от влаги.

Сквозь прочную дубовую дверь доносились отчаянные крики и стоны.

Вновь вспомнив то бутылочное горлышко, Эмансипор еще раз взглянул на рукоятку и эфес меча.

«Один глоток? Всего один? О боги!»

– Слышала?

Пташка Пеструшка, прищурившись, взглянула на Густа Хабба:

– Что?

– Вода льется. Похоже, у нас пробоина!

– Ерунда. Мы бы это почувствовали. Да мы бы тут уже по колено в воде бродили, клянусь языком Маэля! Никакой пробоины нет, Густ, так что лучше заткнись!

Они переговаривались шепотом, оба понимали, что лучше особо не шуметь, пока Хек Урс пробирался в сторону гальюна в поисках того, кто недавно кричал, возможно рискуя обнаружить останки несчастного придурка или, еще хуже, лишь несколько липких, воняющих мокрых железом пятен.

– Я слышу воду, Пташка, клянусь. И еще щелчки и стоны – боги, они меня с ума сводят!

– Проклятье, да успокойся ты уже!

– И взгляни на те гвозди – те новые… смотри, как они потеют красным…

– Это всего лишь ржавая вода…

– Ничего подобного…

– Да хватит тебе. Смотри, Хек уже у гальюна.

Этого оказалось достаточно, чтобы Густ Хабб замолчал. Рядом с присевшей на шедший вдоль киля центральный настил Пташкой слышалось лишь его быстрое дыхание. Оба напряженно всматривались в покачивающийся круг света от фонаря в полутора десятках шагов впереди. Черная покосившаяся дверь приоткрылась, и силуэт Хека Урса заслонил свет.

– Смотри! – прошептал Густ. – Он заходит туда!

– Смельчак, – буркнула Пташка Пеструшка, качая головой. – Мне стоило бы выйти за него замуж.

– Не такой уж он и смельчак, – заметил Густ.

Она медленно повернулась к нему, доставая нож:

– Что ты сказал?

Густ Хабб, даже не почувствовав опасных ноток в ее голосе, лишь указал головой вперед:

– Смотри, он просто заглядывает.

– Да, верно. – Она убрала нож.

Отступив назад, Хек закрыл дверь гальюна и, развернув фонарь, поспешил обратно, туда, где его ждали двое друзей.

– Пусто, – сказал он. – Никого и ничего.

Густ Хабб вскрикнул и хлопнул ладонью по забинтованной ране на голове.

Хек и Пташка уставились на него.

– Ой! Меня кто-то укусил за ухо!

– За какое место укусил? – уточнил Хек. – У тебя там теперь призрак вместо уха, Густ Хабб. Его там больше нет, забыл?

– Клянусь…

– У тебя просто воображение разыгралось, – сказала Пташка Пеструшка и снова повернулась к Хеку Урсу. – Ну и что будем делать дальше?

Кто-то шел в их сторону. Повернувшись, оба увидели приближающегося Абли Друтера.

– Мы все обыскали, – доложил Хек, когда первый помощник подошел к ним. – Но ничего не нашли. Никаких следов.

Абли присел, жестом подзывая матросов к себе.

– Слушайте, вся клятая команда не спит, у всех глаза по сторонам бегают. Не можем же мы им сказать, что ничего не нашли…

– Перекличку провели? – спросил Хек. – Кого не хватает?

– Плетельщицы Брив.

– Точно?

– Так мне сказали. Это та рыжая коротышка с волосатыми ногами…

– А Горбо на месте?

Абли Друтер кивнул.

Хек и Пташка переглянулись.

– Уверен? – спросил Хек.

Абли нахмурился:

– Да, это он сообщил о пропаже Брив.

– Что, правда? – фыркнула Пташка Пеструшка.

– Я же сказал.

– И никто больше не пропал?

– Ну… только тот толстяк-пассажир, который все время рыбачит.

– Ой! – Густ Хабб снова хлопнул ладонью по повязке.

– Что с тобой? – спросил Абли Друтер. – Почему у тебя голова забинтована?

– Неужели не слышал? – удивилась Пташка и тут же пояснила: – Кто-то пришел и отрезал ему ухо – не поверишь, во сне. И теперь у Густа призрачное ухо.

– Ты что, можешь слышать призраков?

Трое бывших солдат на мгновение уставились на первого помощника. Затем Хек Урс сказал:

– Вроде как может, только они иногда кусаются.

– Просто кошмар какой-то. – Абли Друтер выпрямился и поспешно двинулся назад, с каждым шагом удаляясь от круга света.

Вероятно, потому никто из присевших в проходе бывших солдат не сумел понять, что именно внезапно возникло за спиной первого помощника и откусило ему голову.

Палуба «Солнечного локона» далеко внизу под Беной-младшей и ее кудахчущей матушкой напоминала крошечное пятнышко посреди бурного моря. Черное, с размытыми краями, оно служило единственным свидетельством того, что корабль все еще существует, продолжая идти среди пенящихся волн, которые накатывают со всех сторон, подсвеченные в ночи красноватым сиянием.

Хлопая безразличными к ветру парусами, «Солнечный локон» дрейфовал, подталкиваемый течениями Красной дороги. За штурвалом никого не было видно. Лишь тени плясали на тросах и снастях, и никто не освещал на носу путь фонарем.

Бо`льшая часть команды столпилась вокруг ведшего в трюм люка. Вокруг были рассыпаны кучки песка, образуя жалкое подобие защитного кольца вокруг беспомощных моряков, – подробность, вызывавшая лишь хриплый смех, исторгнувшийся из разинутого рта Бены-старшей.

Порывистый ветер над головой разогнал тонкий покров серых туч, но в разрывах виднелась лишь бездушная, лишенная звезд тьма.

И в сторону этого чуждого неба испускала свои безжизненные вздохи Несмеянь. Бена-младшая сидела на корточках, обхватив руками прижатые к груди колени и дрожа от слепого, повергающего в отчаяние ужаса.

Высохшая голова ее матери ритмично покачивалась, будто пытаясь приободрить дочку, и Бена слышала ее напевный стон:

«Похоть и смерть наполнят эту ночь, убийственная игра любви и награбленных сокровищ! Утопия, подобная влажным мечтам философа… И все танцоры замерли, будто их ноги пришпилило жуткими шипами рассудка! Возвышенная музыка воспроизводства! Этот глупец Неудачник по случайности освободил всех нас – стоит ли нам благословить оскопленного безумца и того, кто таится в его запертом сундуке? Но нет, это дитя под надежной охраной – под защитой того, на кого не действуют никакие доводы!

Мы с тобой, дорогая, переживем эту ночь. О да, Бена-старшая может это обещать! Нам не грозит никакое изголодавшееся зло. Твоя дорогая любящая мамочка уже выросла до приличных размеров, ибо так действуют вздохи, что испускает Красная дорога, шепча обещания истинного величия, подобающего всему материнскому, и не будем терять надежды.

Не плачь, дочь моя. Согрейся в неослабных объятиях матери – тебе ничто не грозит. Ни сейчас, ни впредь. Твоя кровь девственна, как твой детский разум, и в девственности сила твоей души – твой самый сладкий поцелуй, благодаря которому живет та единственная, что по-настоящему тебя любит.

Ты моя навеки, даже в эту ночь, и я докажу это всем, сколь бы древними, зловещими и отчаянными ни были те силы, что бросают нам вызов снизу!

Дай же мне насладиться каждым стоном, срывающимся с твоих губ, дочь моя. Моя сила растет!»

Крик. Внезапно широко раскрытые глаза. Слабый первобытный трепет. Душа напрягается и сжимается в комок, ожидая повторения, ибо лишь тогда в темной неизвестности возникает лицо, испуганное и пугающее одновременно, искаженное от боли или – о, как бы этого хотелось! – полное ошеломленного восторга. Но, увы, желание это сбывается крайне редко, ибо одна за другой являются мрачные истины, которым, похоже, нет конца.

Крик. Перехватывает дыхание, замирает сердце. Что дальше?

На этот раз – взрыв воплей. Из трех глоток сразу. Уже нечто совсем… иное.

Грохот и глухой удар, где-то внизу мечется из стороны в сторону луч слабого света. Скользят сапоги по доскам, крики становятся хриплыми, будто рвется под потоком звука нежная ткань. Наступает мгновение, когда все колеблется на лезвии ножа, на краю зияющей пропасти, под завывание несущего забвение ветра – неужели пришло безумие? Вырвалось на свободу необузданное насилие и не разбирающее пути зло? Смутные фигуры врезаются друг в друга, каблуки топчут лица с широко раскрытыми ртами, летят за борт тела, трещат кости, хлещет кровь, грязные пальцы вонзаются в глаза – сколь же многие стали по прихоти судьбы жертвами безжалостного безумия!

А ведь хватило бы одного зычного, отданного командным голосом приказа, чтобы оттащить души от края смертельной бездны. Если бы среди сбившейся в кучу команды оказался хоть один, чья сила духа и железный хребет могли дать единственный шанс на спасение…

Но ужас, плывший в знойных течениях ночи, проникал в плоть и разум, и за раздавшимся снизу жутким воплем последовал безудержный хаос.

Жизнь, как бы мог заметить Бошелен – будь он в состоянии что-либо комментировать, – всегда склонна к глупости и, что вполне логично из этого следует, к жестокому самоуничтожению.

Но естественно, он был слишком занят, изливая в своей каюте бесконечный поток семени в лоно почти бесчувственной и совершенно несопротивляющейся Сатер – а это, как все прекрасно знают, является вершиной человеческой доблести, славы и величия.

В свете яростно раскачивающегося фонаря безголовое тело Абли Друтера продолжало сучить ногами, несмотря на кровь, хлещущую из кошмарно изодранной шеи. Руки его дергались, будто управляя непослушными марионетками. Пташка Пеструшка, Густ Хабб и Хек Урс дружно попятились по проходу в сторону носа – не носа Абли, поскольку головы у него уже не было, а гальюна на носу корабля, – но, поскользнувшись, все трое, крича, скатились к заплесневелому борту, судорожно пытаясь подняться на ноги. Хек продолжал держать высоко поднятый фонарь, чувствуя исходящий от промокшей одежды резкий запах мочи, а в случае Густа – и кое-чего похуже.

Если бы убийца сейчас явился по их души, он практически без усилий завладел бы добычей. Однако ничто на них не обрушилось, и, не считая их собственных воплей и глухого стука сапог Абли – а теперь еще и панического топота ног по палубе наверху, – не было слышно ничего подозрительного: ни шороха, ни ворчания, ни лязганья клыков, ни шипения оскаленной пасти.

Несмотря на это, ужас продолжал держать трех бывших солдат за горло – особенно когда Абли Друтер вдруг сел, рывком поднялся на четвереньки, а затем встал на ноги. По его туловищу спереди и сзади текла кровь, и у Хека вдруг промелькнула полная отвращения мысль, что ему стоило бы воспользоваться салфеткой. Шаря вокруг руками, Абли Друтер шагнул вперед.

Его повело в сторону, и все трое закричали с удвоенной силой, когда безголовый первый помощник свалился на них сверху.

Пальцы Друтера ухватились за то, что подвернулось, и Густ завопил, лишившись второго уха. Можно сказать, восстановилась благословенная симметрия, – но на фоне нескончаемого шума льющейся воды в его мозг ворвались жуткий хруст и чавканье.

Размахивая руками, бедняга отполз подальше от трупа, уткнувшись лицом в щель между деревянным настилом и корпусом. Рот его внезапно наполнился жирной шерстью, которая судорожно дернулась, когда он инстинктивно сжал зубы. Раздался жалобный крысиный писк, который закончился на слишком высокой ноте, как будто лопнул надутый воздухом пузырь, и в рот Густу Хаббу хлынула омерзительная жижа.

Желудок его тут же взбунтовался с такой силой, что изуродованную крысу отбросило на расстояние человеческого роста, в проход, где она неподвижно замерла на спине, задрав лапы и вывалив из раскрытого рта кроваво-красный язык.

Хека Урса тем временем душил безголовый первый помощник, которому явно требовалась голова, причем любая. Так что в конце концов, позабыв об опасности, которую может представлять горящий фонарь, Хек решил воспользоваться им как оружием. Однако, увы, просчитался: подобным оружием было бы хорошо врезать нападающему по затылку, однако тот отсутствовал, как и сама голова. Твердая горячая бронза заполненного маслом фонаря уперлась Урсу в лицо, подпалив ему самому бороду и сломав нос. Ничего не видя, он отшвырнул фонарь, разливая вокруг пылающее масло.

Огненный поток угодил между ног Пташке Пеструшке, которая как раз в этот момент присела. Почувствовав ожог, она вскочила, отпрыгнув назад, и, поскользнувшись на дохлой крысе, с грохотом ударилась головой о дверь гальюна. Закатив глаза, Пташка лишилась чувств.

Кровь погасила тлеющую бороду Хека, и теперь, когда обе его руки были свободны, он начал один за другим выламывать сжимающие его шею пальцы. Из заднего прохода Абли Друтера послышались странные звуки, видимо заменявшие болезненные стоны. Наконец Хек Урс сумел высвободиться и, вскарабкавшись на спину первому помощнику, начал самозабвенно лупить его кулаками.

В полумраке возник Густ Хабб, чья безухая голова напоминала в мерцающих отблесках пламени кошмарный призрак. Блевотина на его подбородке смешивалась со стекающей по обеим щекам кровью. Выпучив глаза, он уставился на Хека Урса:

– Убей его! Убей!

– Пытаюсь, идиот! – бросил в ответ Хек. – Найди какой-нибудь меч, пику, веревку, чтоб тебя!

Густ Хабб, шатаясь, двинулся дальше:

– Сам ищи! Я тут больше не останусь! Ни за что! И никогда сюда больше не спущусь!

Ругаясь, Хек потянулся к ножу. Все так же сидя верхом на сопротивляющемся теле Абли Друтера, он извернулся и подрезал первому помощнику поджилки, сперва с одной стороны, а затем и с другой.

– Попробуй теперь походи! – прорычал он и, хихикнув, вновь выбрался на настил. Вскрикнув от прикосновения огненного языка, он пополз к Пташке Пеструшке:

– Очнись, милая! Нужно отсюда выбираться… очнись!

От третьей крепкой пощечины веки женщины затрепетали, затем она открыла глаза и уставилась на него непонимающим взглядом.

Хек, однако, ждать не мог, и начал поднимать Пташку на ноги.

– Идем, милая. Тут какой-то демон или что похуже – Густ, сволочь, уже сбежал. Давай пошли отсюда.

Она тупо посмотрела на него:

– Корабль горит. Плохо дело.

– Позовем сюда всю команду, всех до единого, будь они прокляты, и они потушат пожар.

– Хорошо. Да. Если все загорится – будет плохо.

– Да уж, дорогая, ничего хорошего. Давай смотри под ноги…

Когда Хек Урс потащил бессвязно бормотавшую Пташку Пеструшку по крутому трапу на палубу, безголовое тело Абли Друтера, оказавшись предоставленным самому себе, попыталось подняться на ноги, но, увы, ноги его не держали. Первый помощник уныло сел на настил, положив руки на колени и свесив кисти.

Искра жизни могла преодолеть невообразимые расстояния, вспыхнуть в самых неожиданных местах, промчаться по мышцам и нервам, будто белка с отрубленным хвостом. И иногда, когда уходила даже сама жизнь, оставалась ее искра – пусть и ненадолго.

Сидящий на настиле Абли Друтер больше не двигался – лишь слегка шевельнулись опускающиеся плечи. Даже кровь из всевозможных ран наконец почти перестала течь, превратившись в густые длинные капли.

Кошмарный убийца бесследно исчез.

Пламя, до этого алчно лизавшее просмоленный корпус судна, внезапно замерцало и погасло.

Со стороны гальюна послышались мягкие шаги, и в полумраке появилась массивная фигура мужчины в длинной черной кольчуге. Его лысая макушка тускло поблескивала серым. Присев над раздавленным трупиком крысы, он протянул к ней руку с толстыми пальцами.

С обрюзгших губ Корбала Броша сорвался тихий стон.

Это была последняя крыса на «Солнечном локоне». Его самая любимая, пусть и временная служанка. Она видела чудовище, которое небрежно, будто походя, прикончило первого помощника. И естественно, у жертвы отсутствовала голова. Чего вполне следовало ожидать.

Корбал Брош помедлил, наклонив надежно сидящее на месте ухо.

Паника наверху, похоже, несколько поутихла. Возможно, команда покинула корабль – что было бы весьма достойно сожаления. Наверняка ни капитан, ни Бошелен такого бы не позволили. Разве Бошелену неведомо, насколько любит Корбал эти мириады грязных, не особо здоровых проблесков жизни? Да, ему обещана хорошая жатва после того, как они станут больше не нужны. Обещана…

Что ж, Корбал Брош мог бы отправиться за ними в погоню, если вдруг они и в самом деле сбежали…

Из темноты, откуда-то со стороны носа судна, донесся хриплый смех.

Корбал Брош нахмурился.

– До чего же грубо – прерывать мои драгоценные мысли, – пробормотал он. – Крайне грубо.

Смех смолк, и послышался скрипучий голос:

– Это ты?

– Да, – ответил Корбал Брош.

– Не может быть.

– И тем не менее.

– Тебе придется умереть.

– Придется. Когда-нибудь.

– Совсем скоро.

– Как бы не так.

– Я убью тебя. Сожру твою круглую башку. Попробую на вкус горькую сладость твоих пухлых щечек. И всласть налакаюсь крови, которой ты истечешь.

– Нет.

– Подойди ближе.

– Это можно, – ответил Корбал Брош.

Поднявшись, он направился в сторону носа, пройдя под тусклым прямоугольником все еще открытого люка. Его рука в кольчужной перчатке сжимала зловеще блестевший топор в форме полумесяца, с короткой рукояткой, который, казалось, источал маслянистую жижу.

– Этим ты мне не повредишь.

– Да, больно не будет. Но я и не собираюсь причинять тебе боль, – усмехнулся Корбал Брош. – Я порублю тебя на куски. Без боли. Просто на мелкие кусочки. Мне нужны кое-какие твои части.

– Ты отважен, смертный. Нам воистину следует испытать друг друга… но не сейчас.

Корбал Брош остановился, поняв, что демон исчез. Разочарованно сунув рукоятку топора за пояс, он принюхался, пробуя темноту на вкус, и прислушался к журчанию и бульканью воды снаружи. Наконец он почесал зад, повернулся и начал подниматься по трапу.

До верха он так и не добрался. С другой стороны, в его намерения это и не входило.

Когда снизу послышались крики и на средней палубе «Солнечного локона» начался хаос, Эмансипор Риз присел перед дверью каюты, уставившись на вопящую толпу матросов, которые метались по палубе, вырывая друг другу волосы, кусаясь и царапаясь. Некоторые падали за борт. Из трюма донеслись новые несмолкающие вопли.

– Только не снова это, – пробормотал он.

Так порой закручивается вокруг себя мир, подобно лобковым волосам на ветру, когда сидишь со спущенными штанами и холод пробирает в обычно потаенных, будто обратная сторона луны, местах. Снова и снова жизнь срывается с узды, и повторяются одни и те же сцены, жуткие и сверхъестественные, – да что там, он почти ожидал услышать хруст дерева от удара о камни и лед, ржание тонущих под палубой лошадей, увидеть спотыкающиеся фигуры с искаженными, перемазанными кровью лицами. И завывающий ветер, будто швыряющий в тебя сгустки тьмы со всех сторон, посреди безумной, полной смерти и разрушений ночи…

Но это, уверял он себя, было давно. На другом корабле. В другой жизни.

А сейчас… что ж, будь что будет.

Крепче сжав громадный меч Бошелена, Эмансипор Риз выпрямился и поднялся по трапу на палубу.

– Слушайте меня, матросы! – взревел он, высоко подняв оружие. – Слушайте все! Призываю вас к порядку, будьте вы прокляты!

Громоподобный рев, каковой в подобной ситуации неизбежно исторгся бы из глоток офицеров, вполне мог достичь того крошечного сгустка разума величиной с орех, что имелся в мозгах большинства матросов, и, если будет на то благословение Госпожи, а Маэль затаит дыхание, заставить этих придурков подчиниться, восстановив порядок и способность здраво рассуждать…

– Это же Манси Неудачник! Это он во всем виноват! Хватай его!

«Вот дерьмо…»

Густ Хабб, все еще пребывавший в расстроенных чувствах из-за утраты ушей, высунул изуродованную голову из люка и, выпучив глаза, уставился на разъяренную толпу, которая атаковала того самого слугу, носившего столь подходящее ему прозвище Неудачник. А он сжимал в руках гигантских размеров меч, которым опасно размахивал, пытаясь сдержать натиск злобно рычащих матросов. Кто-то выбил деревянным нагелем оружие из рук Манси, и Густ увидел, как меч летит, кувыркаясь, прямо к нему.

Хабб с воплем отскочил назад, и между глаз у него взорвался огонь. Брызнула кровь, и, прижав руки к носу, он обнаружил на его месте лишь две кровавые дыры. Упав на бок, бедняга откатился от люка. В его мозг хлынул жуткий запах холодного железа, заглушая даже боль. Вместе с нескончаемым журчанием воды – которая, казалось, лилась из его полуослепших глаз – и доносящимся откуда-то едва слышным треском всего этого оказалось чересчур для его измученного разума, и на Густа накатило благословенное забытье, окутав его черной пеленой.

На какое-то время.

Хек Урс, тащивший Пташку Пеструшку, увидел неподвижно лежащего на палубе товарища, голову которого окружала лужа крови. Охваченный гневом, он оставил Пташку у края люка и выхватил свой короткий меч, о котором уже почти успел забыть.

У основания главной мачты суетилось два десятков матросов, поднимавших на канатах безвольное тело с болтающимися руками. Манси Неудачник, избитый до бесчувствия, а может, и похуже, привязанный за лодыжку, дергаными рывками возносился к небу.

– Что вы творите, во имя Худа? – взревел Хек, наступая на толпу.

Женщина по имени Миппл, чьи волосы напоминали давно заброшенное гнездо стервятников, резко повернула голову и оскалила грязные зубы:

– Это Неудачник! Он пытался всех нас убить! Мы приносим его в жертву Маэлю!

– На верхушке главной мачты? Спустите его, идиоты!

– Нет! – заорал другой матрос, размахивая нагелем и гордо выпятив грудь, будто именно он был тут главным.

Густ хмуро взглянул на матроса, пытаясь вспомнить, как того зовут:

– Вистер, кажется?

– Ты сухопутная крыса, Хек Урс, – и не пытайся отрицать! Только посмотри на себя: ты же клятый солдат, дезертир!

– Манси не…

– Он отрубил нос твоему дружку!

Хек замолчал, еще больше хмурясь, и утер кровь с собственного носа.

– Точно он?

– Угу, вон тем здоровенным мечом, который торчит там, вонзившись в релинг. Видишь кровь на лезвии? Это кровь Густа!

Хор голосов подтвердил упомянутые подробности. Все дружно закивали, подкрепляя заверения Вистера смачными плевками в сторону.

Хек убрал меч обратно в ножны:

– Что ж, в таком случае – наверх его!

«Что там такое, дорогая моя дочь? Слышишь шорох и толчки, треск и стоны? Грядет безумный демон! Угасли его чувства, потухла свеча разума – готовься, моя милая, вместе мы перережем ему глотку и прольем кровавый дождь на глупцов внизу!»

Корзина на верхушке мачты мягко покачивалась, описывая небольшие круги. «Солнечный локон» потерял управление и дрейфовал на волнах, медленно двигаясь боком вдоль Красной дороги Несмеяни. Внизу все еще бегали человеческие фигурки, которые наконец начали звать капитана; затем пришло ужасающее известие, что первый помощник Абли Друтер жестоко убит в трюме неведомой тварью. Тварью, которая, как слышала Бена-младшая, обладала способностью бесследно исчезать. На палубе внизу вновь началась паника.

Дрожа, девушка снова прислушалась. Вдоль мачты медленно поднималось что-то тяжелое. До самого верха, если ее мать говорила правду. Демон. Бена крепче сжала в руке маленький нож. Перерезать ему горло, да. С помощью матери.

«Слушай! Он уже почти здесь!»

Весь в поту, Бошелен скатился с капитана Сатер.

– Глотнуть бы чего-нибудь, – простонала она.

Сморгнув жгучий пот с глаз, чародей пристально посмотрел на нее:

– Вы даже не представляете, насколько страшны последствия употребления тоблакайского кровавого вина. Приношу свои смиренные извинения, капитан.

– Значит, все закончилось?

– Полагаю, да.

По всей каюте были разбросаны вещи: кольчуга и ремни, пряжки и белье. Фитиль в фонаре угасал, в последних проблесках мертвенно-бледного света по углам метались тени. Где-то неподалеку слышался звук падающих капель, но выяснять его источник никому не хотелось.

Сатер села:

– Вы слышите?

– Что именно?

– Там, на палубе… мы в дрейфе, а за штурвалом никого!

Взгляд Бошелена упал на обнаженную грудь капитана, с которой он в первое же безумное мгновение сорвал покровы. Округлые холмики слегка качнулись в его сторону, когда женщина потянулась за одеждой, и он вдруг снова ощутил невольное возбуждение. Поморщившись, Бошелен отвел взгляд.

– Мы собирались обсудить события этой кошмарной ночи, – сказал он, надевая через голову стеганую подкладку под кольчугу, один рукав которой был оторван по шву, и приглаживая волосы цвета железа.

– Призраки, – проворчала Сатер; поднявшись, она начала натягивать лосины, то и дело морщась.

– Не в этот раз, – ответил он, расчесывая бороду. И пояснил: – Лич.

Сатер уставилась на него:

– Как, во имя Худа, лич мог проникнуть на мой корабль?

– Гвозди и, может, еще кое-что. Корбал Брош наверняка знает больше.

– Кстати, я ведь уже спрашивала – где он?

– Полагаю, блуждает в лабиринте Худова царства, преследуя эту тварь. А сие, позвольте заметить, весьма рискованно. Повелитель Смерти не питает особой симпатии к Корбалу Брошу.

– Худ… лично знаком с вашим другом? – прищурилась Сатер.

– Богов легко прогневать. – Бошелен поднял кольчугу, звенья которой заструились в его руках. – Мне нужно забрать свой меч. Если лич действительно вторгнется в наш мир, на этот корабль, перед нами встанет серьезная проблема.

– Проблема?

– Да. Как остаться в живых.

– Мы тут ни при чем! – внезапно крикнула она.

Бошелен нахмурился:

– Так это за вами охотятся? Ну да, как мы и подозревали. – Он кивнул. – Кто именно идет по вашему следу, капитан?

– Откуда мне знать?

– Опишите, в чем состоит ваше преступление.

– И что это даст? Строго говоря, это даже не было преступлением. Мы просто… воспользовались случаем.

– Ага… поддались искушению, отбросив любой страх перед последствиями?

– Именно.

– На миг забыли о морали?

– Так и есть.

– Целесообразность победила чувство долга?

– Можно и так сказать…

– Защита, основанная на природной слабости, достойна лишь несмышленых детей и кусачих собак, капитан. Вы и ваши товарищи – все взрослые люди, и если вы отреклись от собственной чести, то справедливо заслуживаете суровой кары на глазах широкой публики, вернее, толпы, которая выразит вполне цивилизованную радость по поводу вашей жестокой судьбы.

На мгновение у Сатер отвисла челюсть, а затем она схватила меч и быстро застегнула пояс на округлых бедрах.

– Уж кто бы говорил…

– Что вы имеете в виду?

– Искушение, кусачие собаки и все такое… Проклятье, я едва на ногах держусь. Вы что, полагаете, будто мне нравится, когда меня насилуют? Я даже попыталась воткнуть в вас нож, но вы вывернули мне запястье…

– Хорошо известно, что кровавое вино – даже малейшие его следы на губах или во рту – вызывает у жертвы неодолимую похоть. Это даже нельзя уже назвать изнасилованием…

– Не важно, что и как там нельзя назвать, Бошелен! В любом случае согласия я не давала. Да наденьте же, ради Худа, кольчугу – может, хотя бы ее вес вас сдержит. Смогу хоть нормально соображать – не беспокойтесь, глотку я вам не перережу, пока нам грозит опасность.

– Я же извинился, – сказал Бошелен. – Я не владел собой…

– Лучше бы вам в лапы попался ваш слуга…

– Поскольку подобными наклонностями я не страдаю, я бы его просто убил, капитан.

– Ничего еще не закончилось.

– Искренне надеюсь, что закончилось.

Сатер подошла к двери и, распахнув ее, остановилась на пороге:

– Можем мы разделаться с этим личем, чародей? – (Бошелен пожал плечами.) – Ох, если бы я могла покончить с вами прямо сейчас…

Он снова пожал плечами.

Едва лишь опустился засов на двери каюты и топот сапог капитана стих вдали, Бошелен, повернувшись, увидел Корбала Броша, который выходил из внезапно подернувшейся туманом стены.

– Глупая баба, – тонким голосом проговорил евнух, направляясь к своему сундуку. – Знала бы она, что такое настоящее отсутствие плотского наслаждения…

– Глупая? Вовсе нет. Сперва потрясение, потом стыд, затем негодование… Она в полном праве чувствовать себя оскорбленной как моим поведением, так и собственной страстной реакцией. У меня есть мысль написать ученый трактат об этической стороне кровавого вина. Член возбуждается химическими средствами, и похоть, подобно потопу, захлестывает все высшие функции разума… Воистину рецепт для бесконтрольного, ведущего к катастрофе размножения – хотя на самом деле скорее наоборот. До чего же приятно осознавать, насколько редко кровавое вино! Только представь: что, если бы оно было доступно всем людям в мире? Да они бы плясали на улицах, одержимые ложной гордостью и, что еще хуже, вопиющим самодовольством! Что касается женщин… без конца преследуемые мужчинами, они быстро растеряли бы свои организационные способности, и в итоге цивилизация впала бы в чудовищных размеров гедонистический коллапс… Ладно, не важно. В любом случае текст придется тщательно продумать и прилежно отредактировать.

Корбал Брош присел перед сундуком и откинул крышку. Охранные чары рассеялись с легким, похожим на звук бьющегося стекла звоном.

– Ах! – воскликнул Корбал Брош, наклонившись и глядя на свое шипящее и булькающее творение. – Жизнь!

– Оно голодное?

– О да, голодное. И еще как!

– Увы, – заметил Бошелен, подходя к товарищу и глядя на пульсирующее в своей мрачной пещере чудовище с парой десятков похожих на бусинки глаз, – преследовать добычу оно может лишь за счет сокращений тела. Даже улитка сбежала бы от него, не запыхавшись…

– Уже нет, – вздохнул Корбал Брош. – Это все в прекрасном прошлом. Я ведь выловил всех крыс на борту?

– Да, что весьма меня удивило.

– Дитя теперь передвигается на множестве лапок.

Бошелен поднял брови:

– Ты приделал своему отпрыску крысиные конечности?

– Не только. Ноги, челюсти, позвоночники и хвосты. У детки теперь множество ротиков. И острых зубок. А также носиков, ушек и хвостиков.

– Но кто же даст загрызть себя насмерть?

– Дитя вырастет, поглощая все вокруг, и станет больше, проворнее и намного голоднее.

– Понятно. И есть ли предел его росту?

Корбал Брош поднял взгляд и улыбнулся.

– Понятно, – повторил Бошелен. – Ты намерен отправить свое дитя в погоню за личем? В лабиринты?

– На охоту, – кивнул евнух. – Мое дитя – вольный охотник! – Он облизал толстые губы.

– Команда точно будет рада.

– Ну да, какое-то время. – Корбал Брош хихикнул.

– Что ж, продолжай, а я пойду отыщу свой меч – он мне наверняка понадобится, когда твое дитя выгонит из норы нашего незваного гостя.

Но Корбал Брош уже бормотал чародейские заклинания, полностью уйдя в свой собственный, наверняка приятный мир.

Открыв глаза, Эмансипор Риз обнаружил, что смотрит на жуткое иссохшее лицо древней старухи, беззубой и почти лишенной кожи.

– Тетя Нупси?

Откуда-то рядом послышался смешок, затем чей-то тонкий голос хрипло произнес:

– Ты теперь мой, демон. Я перережу тебе глотку. Вырву язык. Сломаю нос. Выщиплю брови. Боль, слезы из глаз и кровь отовсюду! Смертельные муки и нервы в огне! Кто такая тетя Нупси?

Эмансипор уперся ладонью в покачивающееся перед ним мертвое лицо и оттолкнул от себя труп, который повалился на бок, с хрустом сложившись у плетеной стенки.

– Ты за это поплатишься! Видишь этот нож? Сейчас устрою ему свидание с твоим пупком! Выпущу кишки, рубану по запястьям – и полетишь на палубу, на поживу матросам! Мужья – лишь пустая трата времени, так что даже не думай! Могу поспорить, она тебя терпеть не могла.

Синяки, шишки на лбу, грязь и кровь на языке, может, треснувшее ребро (или даже не одно, а три), пульсирующий от боли нос. Эмансипор Риз попытался вспомнить, что случилось, сообразить, где он находится. Темнота наверху, слабое свечение, исходящее от седоволосого трупа, качка, потрескивание со всех сторон, завывание ветра. И чей-то голос. Он повернулся, опираясь на локоть.

К изогнутой плетеной стенке, стискивая в маленьких обветренных руках нож, жалась худая девочка с широко раскрытыми глазами.

– Только попробуйте тронуть, – пискнула она, будто мышь, и добавила тем же хриплым шепотом, который Эмансипор уже слышал раньше: – Она не для тебя, о нет, демон! Мои зубы вонзятся в твою глотку! Один за другим! Видишь нож в руках моей дочери? Он выпил жизни у тысячи врагов!

Вокруг его лодыжки была завязана веревка, сильно ободравшая кожу. Болели все суставы, наводя на определенные мысли о том, что произошло.

– Да я же в клятом «вороньем гнезде». Эти сволочи привязали меня и втащили наверх! – Он, щурясь, взглянул на девочку. – Ты Бена-младшая?

Она попятилась.

– Спокойно, я ничего тебе не сделаю. Я Эмансипор Риз…

– Манси Неудачник?

– От иных прозвищ не избавишься, какая бы удача тебе ни сопутствовала.

– Удача? – хихикнула она.

– Угу. У меня хорошая работа. Надежный доход, вежливые хозяева – да моя жена сейчас наверняка пляшет от счастья на могильнике в нашем дворе в Скорбном Миноре. Мои дети наконец избавились от глистов, могут ежедневно чистить зубы и пользоваться прочими современными удобствами. Да, мое невезение давно в прошлом и столь же мертво, как большинство тех, кого я когда-то знал. Да что там…

– Заткнись. Гвозди вырвались на свободу, глупец. И вместе с ними – воющие духи и призраки, но один из них возвысился над всеми остальными. Он тянет когтистые лапы, хватает души – слышал бы ты их вопли, пронзающие эфир! Хватает и пожирает и все растет и растет. Слой за слоем копится его сила, мрачная броня, не дающая прогнать его прочь, и множество его ноздрей вдыхают сладкий запах смертной жизни! До чего же славно он охотится, швыряя всех и вся в свою клыкастую, слюнявую и вонючую пасть с черными деснами! Даже сейчас я слышу пьянящий хруст костей!

– Ты что, спятила, девочка? Почему с твоих юных губ столь неподобающе доносится голос старой ведьмы?

Бена-младшая моргнула.

– Это все мама, – прошептала она, кивая в сторону трупа. – Это она говорит, предупреждает вас… Что вы так странно на меня смотрите? Неужели вас не пугает ее жуткий взгляд, сударь? Бена-старшая предупреждает нас: он там, внизу! Нет его ужаснее, и нам некуда бежать!

Эмансипор Риз со стоном сел и начал развязывать узел на лодыжке.

– Ты права, Бена-младшая. Совершенно некуда.

Он понял, что следует осторожнее вести себя с несчастной девочкой, чей разум явно пострадал в плену плетеной корзины, в обществе матери, умершей по крайней мере несколько недель назад. Пропасть одиночества оказалась чересчур глубока, и бедняжку поглотил водоворот безумия.

Бена-младшая внезапно оскалила зубы, снова заговорив голосом старухи:

– Все умрут. Кроме меня и моей дочери – когда явится он, взобравшись на мачту, и доберется до этого гнезда, он схватит за горло тебя, Неудачник. А мы будем смотреть, как он тащит тебя вниз. Мы услышим хруст твоих костей, бульканье твоей крови, влажный треск лопающихся глаз…

– Думаешь, он не почует вас обеих? Твою дочь уж точно унюхает: ее живую кровь, тепло ее дыхания, которые манят неупокоенных подобно магниту…

– Я защищу дочь! Спрячу ее! В своих объятиях, да!

С трудом поднявшись на ноги, Эмансипор прислонился к краю корзины.

– Может, и получится. Пусть Госпожа будет благосклонна к вам обеим. Что касается меня, я спускаюсь обратно…

– Не смей! Слышишь их там, внизу? Безумие! И он бродит среди них, упиваясь ужасом…

И тут, словно бы в подтверждение описанного Беной-старшей кошмара, снизу послышались новые вопли, становясь все громче. Истошные, отчаянные, звериные.

Мачта и «воронье гнездо» покачнулись, будто от удара гигантского кулака. Раздался резкий треск. Они услышали, как рея сорвалась с креплений и с грохотом рухнула на палубу.

– Худов дух! – выдохнул Эмансипор, хватаясь за край корзины.

Развернувшись кругом, он, щурясь, посмотрел вниз. По палубе метались тени, больше походившие на некое порождение кошмара, чем на реальность. Возле люка лежало безвольно раскинувшееся тело. Эмансипор не видел, что врезалось в основание главной мачты, но смог различить белые следы расщепов, почти светящиеся на фоне просмоленного дерева.

– Что-то ударило нас внизу, может даже в трюме!

Он обернулся, собираясь предупредить Бену-младшую, и успел увидеть сверкнувшую рукоятку летящего к его голове ножа.

Белая вспышка.

«Колокола, Субли! Ты что, не слышишь клятые колокола?

О жена моя, что же я наделал?»

Каким же прекрасным казалось ей это покачивание, столь мягкое и нежное! Левая грудь Пташки Пеструшки представляла собой ослепительно-белое полушарие, резко контрастировавшее с темной кожей, – отсюда и ее прозвище. Увы, эту подробность она не сумела сохранить в тайне от команды, как ей хотелось бы, – но, боги, когда ты заключена на борту корабля в обществе грубых матросов и немногих женщин, которые уродливее сморщенной задницы жреца, то что еще остается? К тому же она зарабатывала деньги, а деньги могли пригодиться, ибо кто знает, удастся ли им в очередной раз выйти сухими из воды? И потому Пташке Пеструшке очень не хотелось открывать глаза.

Особенно учитывая доносившиеся со стороны передней палубы крики. Хуже того, по трапу текла кровь – а может, просто кто-то вылил ведро соленой воды. Не самое подходящее время, чтобы намокнуть.

И все-таки Пташка Пеструшка открыла глаза. Сев, она обнаружила, что смотрит в сторону кормы, а чуть правее от нее – слегка приоткрытый люк, который ведет к каютам.

Оттуда выползало нечто мокрое, скользкое и темное, со множеством черных глаз-бусинок, хаотично разбросанных по бесформенной поверхности, бугорчатой и пятнистой. Слышалось шуршание и царапанье крошечных когтей по деревянным ступеням, слабый шорох и бульканье органов, пульсирующих под прозрачной, сочащейся жидкостью кожей. Половина лица под пурпурным наростом, который вполне мог быть печенью, на мгновение уставилась на Пташку Пеструшку остекленевшим глазом, а затем тварь переместилась дальше, и лицо скрылось из виду.

Из сшитых вместе кусков скальпов росли пучки жирных волос, черных и прямых, светлых и вьющихся, каштановых и кудрявых. Единственная бровь изгибалась не над глазом, но над чем-то напоминающим желчный пузырь, как будто желчные пузыри способны на иронический вопросительный взгляд, хотя всем прекрасно известно, что они могут лишь злобно хмуриться…

Пташка Пеструшка наконец поняла, что это склизкое подрагивающее чудовище вовсе не плод ее воображения. О нет, оно было вполне реальным.

И оно лезло на палубу, перемещаясь на множестве лапок, будто сороконожка, а его черные блестящие глаза, в чем Пташка уже не сомневалась, были устремлены прямо на нее, с типичной для крыс алчностью. Маленькие зубастые пасти открывались и закрывались, истекая слюной, а под ними, водя из стороны в сторону, неустанно нюхали воздух розовые, похожие на пуговки носики.

Судорожно всхлипывая, Пташка начала отползать на четвереньках по палубе.

Изнутри твари высунулось мускулистое человеческое предплечье, расположенное в крайне неудобном месте; на его запястье виднелась яркая татуировка в виде резвящихся ягнят. Из складок органов появилась вторая рука с татуировкой в виде рычащего черного волка. Вонзая ногти в доски палубы, тварь продолжала волочить свою тушу с целеустремленностью гигантского слизня, почуявшего кучу свежего навоза.

Наконец кошмарное создание сползло с трапа и с невероятной скоростью устремилось вперед. Из разинутого рта Пташки Пеструшки вырвался вопль, способный вдребезги разбить стекло. Она развернулась кругом, пытаясь вскочить на ноги, и тут же повалилась на бок, угодив левой рукой и левой ногой в открытый люк трюма.

Бедная женщина рухнула во тьму, пару раз ударившись о ступени крутого трапа, и тяжело грохнулась на настил в проходе. Перед глазами у нее закружился водоворот звезд, и ее поглотила черная бездна.

Каким же прекрасным казалось ей это покачивание, столь мягкое и нежное…

Капитан Сатер подтащила бесчувственную Миппл к фок-мачте и оставила ее там. В руке Сатер сжимала меч, изорванные остатки ее одежды были забрызганы кровью. Увы, ей не удалось заглянуть к себе в каюту, чтобы надеть доспехи и, возможно, пройтись щеткой по волосам – как она всегда поступала после интимной близости, потому что нерасчесанные волосы могли за что-нибудь зацепиться, – но сожалеть об этом уже не имело смысла.

Особенно если учесть, что этот клятый лич постоянно вылезал из-под палубы, хватая множеством конечностей вопящих матросов и увлекая их за собой сквозь трескающиеся доски, причем остававшиеся в палубе дыры были столь невелики, что никто в здравом уме не мог представить, что сквозь них могли протащить тело взрослого человека. Но все собственными глазами видели, как острые края ломающихся досок обдирают куски мышц, кожи и одежды.

Сатер несколько раз пыталась пробиться к несчастным сквозь охваченную паникой толпу, но это ей так и не удалось. Она в достаточной степени сумела разглядеть в полумраке лича, чтобы понять, что ее меч, скорее всего, против него бесполезен. Чудовище в полтора раза превосходило ростом взрослого мужчину и было составлено из частей множества тел, обтянутых похожей на пергамент кожей. Рук у него имелось не меньше десятка, а из плеч, бедер, затылка и щек выступали вытянутые, похожие на звериные пасти. Из множества мест тускло сверкали красные немигающие глаза. Каждая нога представляла собой скопление множества ног с переплетенными в узлы мышцами, похожая на бочонок грудная клетка торчала вперед, окруженная сплошной подрагивающей стеной ребер: Сатер прекрасно понимала, что ее невозможно ни прорубить, ни проткнуть мечом. И голова… уж не голова ли это Абли Друтера?

Но как же ей хотелось начать рубить эти клятые руки!

Перед ней прополз Вистер, рыдая, будто испачкавший пеленки младенец, и таща за собой нагель, словно гигантскую погремушку.

Сколько еще осталось в живых?

Сатер огляделась. На передней палубе сгрудилось около десятка человек в окружении шести излучающих ужас зияющих дыр. Фок-мачта сломалась где-то внизу и накренилась набок, покачиваясь при каждом порыве ветра вместе с безвольно болтающимися парусами наверху. Если ветер усилится… Проклятье, ну почему обязательно должен был погибнуть Абли Друтер? Мачта могла просто рухнуть за борт или свалиться на переднюю палубу, разломав бо`льшую ее часть. Ни то ни другое не сулило ничего хорошего, а ведь ей, как капитану, следовало подумать о подобных проблемах… Боги, да что она, с ума сошла? Проклятый лич жрал ее команду!

– Вистер! Вставай, будь ты проклят! – Она сняла с пояса кольцо с ключами. – Ящик с оружием, в моей каюте! Возьми Хека Урса… Хек! Хватит бинтовать Густа, он и так выживет! Ступай вместе с Вистером. Тащите сюда абордажные сабли…

– Прошу прощения, капитан, но у нас нет абордажных сабель.

Сатер хмуро уставилась на Вистера:

– Нет? Ладно, тащите дубинки, колья и пики для отражения абордажа…

– Их у нас тоже нет.

– Тогда что, во имя Худа, в моем оружейном ящике?

– Неужто не знаете? Вы не смотрели?

Сатер шагнула к Вистеру, и меч в ее руке дрогнул.

– Если бы я знала, гриб ты безмозглый, я бы не спрашивала!

– Ладно. Бывший капитан Урбот держал там личный запас рома.

Сатер на мгновение прижала ладонь ко рту.

– Что ж, – обреченно вздохнула она, – тащите ром.

– Вот это дело! – внезапно оживился Вистер. – Пошли, Хек, клятый дезертир! Не будем терять времени!

Оба с грохотом спрыгнули на главную палубу и тут же поспешно вскарабкались обратно. Лицо Вистера побелело, будто барашки волн. Хек шевелил губами, но не мог произнести ни звука. Рыча от злости, Сатер протолкнулась мимо них к краю палубы и посмотрела вниз.

По палубе, огибая край люка, ползло нечто похожее на груду отбросов со скотобойни – с десятками крошечных глаз, коротких скользких хвостов, рук, частей лиц, растрепанных прядей волос, маленьких, щелкающих зубами пастей. Столь по-идиотски выглядящего чудовища Сатер никогда еще не видела.

Снова зарычав, капитан спрыгнула на главную палубу, подошла к твари и со всего размаху пинком столкнула ее в люк трюма. Раздался хор жалобных писков, и абсурдная груда плоти рухнула в чернильную тьму. Снизу послышались глухой шлепок и очередной писк, а может, слабый крик – она точно не поняла, да и какая разница?

Развернувшись кругом, Сатер яростно уставилась на Вистера и Хека Урса:

– Ну, чего вы ждете?

В трюме, возле гальюна, лич спорил сам с собой. Души, когда-то заключенные во вбитых в их тела железных гвоздях, теперь наслаждались пребыванием в источающей миазмы мешанине плоти и костей, каковой, собственно говоря, и являлся лич. Мир состоял из мяса и крови, и для существования в нем требовалось обзавестись тем и другим. Слишком редки были случаи, когда эфир оказывался столь насыщен магией, что подобное колдовство становилось возможным. До чего же им повезло!

Чтобы стать мясом и кровью, нужно пожирать мясо и кровь. Такова была истина этого мира.

Однако фрагменты их личностей продолжали существовать, и каждая настаивала на своем праве на собственное мнение, стремясь одержать верх над остальными. Их голоса раздавались из множества ртов лича, стоявшего посреди растерзанных полусъеденных матросов, в большинстве своем мертвых. И только один молчал, несмотря на происходящий во мраке спор тех, кто когда-то был жив.

– Это торговый корабль! Что ж, трюм достаточно велик, и, если мы съедим всех матросов, наших объединенных духа и тела вполне должно хватить, чтобы управлять этим скромным судном!

– Неупокоенный-предприниматель? Подобная шутка достойна лишь злобного божества, – возразил другой дух скрипучим, будто хруст гравия под ногами, голосом. – К этому ли мы шли в течение бесчисленных поколений сомнительного прогресса? Мастер Балтро, само твое присутствие оскорбляет…

– А твое нет? – проскрежетал голос, похожий на женский, звучавший так, будто кто-то взял нежный девичий голосок и проехался по нему плотницким рубанком. – Секаранд давным-давно с тобой разделался, но ты опять здесь, цепляешься к нам, добрым людям, будто язва морального разложения…

– Все лучше, чем бородавка! – заорал чародей, убитый Секарандом в Скорбном Миноре много лет назад. – Я чую твою вонь, ведьма Дерьюга! Жертва разъяренных саламандр – иначе твое назойливое присутствие никак не объяснить…

– А ты, Вивисет? Секаранд отправил тебя в столь надежную могилу, что даже памяти о тебе не осталось! Так почему…

– Погодите, погодите! – крикнул мастер Балтро. – Хочу спросить вас всех: кто-то еще чует поблизости собственную плоть?

Из многочисленных ртов лича вырвался негромкий хор утвердительных возгласов.

– Я так и знал! – воскликнул мастер Балтро. – Нужно найти…

– Как человек благородного происхождения, – отозвался кто-то еще, – заявляю, что в первую очередь нужно найти мою личность.

– Кто ты такой, во имя Худовой пыли?

– Я господин Хум-младший из Скорбного Минора! Родственник самого короля! И я тоже чую близость некоей крайне важной моей части – прямо на этом корабле!

– Крайне важной? Что ж, по крайней мере, это точно не мозг. Скорее уж свиное рыло.

– Кто это сказал? – требовательно вопросил господин Хум-младший. – Да с тебя кожу живьем сдерут…

– Слишком поздно, надменный хлыщ. С меня ее уже содрали, и прежде чем кто-то спросит – нет, я не из Скорбного Минора. Собственно, я никого из вас не знаю. Не уверен даже, знаю ли я самого себя.

– Гвозди… – начал бывший чародей Вивисет, но его прервал голос незнакомца:

– Я ни из каких не гвоздей, будь они прокляты, но, клянусь, я чувствовал, как явились вы все, включая того, кто отказывается говорить, что, может, и к лучшему. Полагаю, я был на борту задолго до любого из вас, хотя не могу сказать, насколько давно тут нахожусь. Но я точно предпочитал мир и покой, которые царили тут до вашего появления.

– Да что ты о себе возомнил, гордец…

– Оставь его, Дерьюга, – велел Вивисет. – Только подумай, какая у нас появилась возможность! Мы мертвы, но вернулись, и еще мы чертовски злы…

– Но почему? – уныло поинтересовался мастер Балтро.

– Почему мы злы? Ну и дурак же ты! Как смеют другие быть живы, когда мы мертвы? Это нечестно! Величайшая несправедливость! Мы должны убить всех на борту. Абсолютно всех. Сожрать их!

Души яростно завопили в знак согласия. Губы шевелились с разной степенью успеха, пытаясь выразить охватившую всех жажду крови и ненависть ко всем живущим. Все рты, усеивавшие жуткое бесформенное тело лича, ухмылялись, рычали, жадно облизывались и посылали поцелуи смерти, будто обещания любви.

В это мгновение из люка с грохотом, отдавшимся вдоль всего киля, свалилось нечто огромное. Послышались новые голоса, на этот раз более тонкие, болезненные, умоляющие. А затем в наступившей относительной тишине раздалось лязганье и щелканье челюстей.

– Это… та тварь! – в ужасе прошептал Вивисет. – Которая за нами охотится!

– Я чую селезенку! – взвизгнул господин Хум-младший. – Мою собственную селезенку!

Наконец дал о себе знать тот, кто до этого молчал – на самом деле всего лишь из-за замешательства и непонимания всех этих странных языков. Звериный рев жорлига заставил души спрятаться в складках холодной плоти и столь же холодных потоках крови внутри состоящего из множества частей тела лича, онемев от страха.

Бессвязные мысли жорлига метались подобно яростной буре. «Жрать! Терзать! Бежать! Плодиться! Жрать-терзать-бежать-плодиться!»

Одиннадцать рук лича вознеслись ввысь, ободранные кровавые пальцы согнулись подобно когтям, мышцы напряглись, будто тетивы взведенных арбалетов. Готовая к схватке тварь развернулась кругом, навстречу чудовищу, ползущему к ней по деревянному настилу.

Чудовище тащило за собой нечто бившее по доскам ногами в сапогах и в панике пытавшееся вырваться.

– Моя селезенка! – снова закричал господин Хум-младший. – Оно хочет меня съесть!

«Жизнь подобна моллюску, – как-то сказал Пташке Пеструшке ее отец. – Годами цедишь дерьмо, а потом какая-то сволочь вскрывает тебя и отправляет в свой клятый рот. И конец всему, прекрасная жемчужина. Конец всему».

Они жили возле озера. Отец всю жизнь вел войну с семейством енотов за устричные отмели, которые обносил заборами и сетями: он делал все возможное, чтобы прогнать этих полосатых воришек, посягавших на источник его дохода. Сообразительностью и хитростью еноты явно превосходили папашу, сведя его сперва с ума, а затем и в могилу.

Глядя на безжизненное, искаженное в последнем яростном крике лицо отца, Пташка Пеструшка, носившая в ту пору куда более благозвучное имя, представила себе, что ее будущим может стать та же война, которая убила папашу. Единственное ее наследство, ожесточенное противостояние без малейшей надежды на победу. Ну и что это будет за жизнь?

Процеживание дерьма, не иначе.

Тогда ей было пятнадцать. Забрав свои нехитрые пожитки из хижины, стоявшей на сваях посреди топкой равнины, – своего родного дома, – она отправилась по Ракушечному тракту, в последний раз пройдя по этой унылой дороге в город Побор, где они с отцом когда-то продавали свой улов. Побор как город не представлял собой ничего особенного. Внутренняя стена окружала скромное пространство, которое город занимал двадцать лет назад, а что касается новых, возведенных за укреплениями зданий, то ни одно из них не было выше двух этажей.

Возьмите палку и воткните ее глубоко в грязь, там, куда достигают волны прилива в спокойный день, а потом придите через неделю или две – и увидите, что вокруг палки с одной стороны наросла груда ила, а с другой образовалась небольшая ямка. Если не налетит буря и не унесет палку, груда будет увеличиваться, а яма понемногу заполняться.

Именно таков был город Побор: каменная крепость посередине вместо палки, и медленный, но постоянный приток из окрестностей народа, оседающего вокруг крепости, как это обычно бывает. Десяток лет жалкой войны, вынудившей построить укрепления, а потом время «унылого мира», как говорили солдаты, описывая долгие бессмысленные учения и охрану границ, до которых никому не было никакого дела.

Нет, Пташка вовсе не против была стать солдатом. Ее вполне устраивали полубезумные товарищи по отряду – Густ Хабб, Биск Молот, Подлянка и Лишай. И естественно, Хек Урс, с которым она в конце концов стала делить постель – как от скуки, так и ради плотского удовлетворения, хотя ничто не могло столь успешно прогнать скуку, как откровенная низменная похоть. И почему только мир был полон скучающих женщин – замужних или пребывающих в ином союзе, – если очевидное решение буквально находилось у всех перед глазами, в любой встретившейся по дороге лачуге?

Жаль, что в ту ночь они потеряли Биска, Подлянку и Лишая. Возможно, лишь по случайности вторая лодка вдруг дала трещину и ее вместе с тремя вопящими солдатами увлекло на дно, где быстрое течение унесло всех на глубину. А может, следовало благодарить Госпожу за то, что остальные, включая Сатер и Абли, плыли вместе со всем награбленным в лодке побольше, которая сумела добраться до «Солнечного локона», бросившего якорь в бурном приливном потоке.

Возможно даже, что Сатер говорила правду о том грузе. Монеты, только что отчеканенные в Поборе, серебряные и золотые, еще не тронутые ничьей грязной рукой, сложенные аккуратными столбиками, – да Пташка ведь и сама их видела. Видела и передавала из лодки через релинг в подставленные руки Абли, ощущая вес несметного богатства. Это все так. Но вот что насчет остального? Тех завернутых в мешковину громоздких предметов, тяжелых, с оттягивающими драную ткань шишковатыми наростами? Судя по размерам, это вполне могли быть идолы – хотя в Поборе было не так уж много безвкусно богатых храмов, вроде тех, про которые рассказывал Биск, выросший в Кореле и избежавший службы на Стене лишь потому, что подсунул вместо себя младшего брата. В тамошних огромных храмах тысячи бедняков оставляли последние медяки в больших чашах, даже едва держась на ногах от десятка болезней, каждый сезон терзавших местные трущобы. И храмы эти были достаточно богаты, чтобы позволить себе кровавых идолов и украшенные драгоценными камнями чаши для подношений. Пташка не имела ничего против того, чтобы грабить набожных пожирателей душ, и была бы только рада, если бы завернутые в мешковину предметы оказались именно такими идолами. Но они таковыми не являлись.

Половина всей городской казны, добыча, награбленная Певунами – гнусной толпой правивших городом тиранов, – предназначалась для оплаты услуг проклятого отряда наемников, Багровой гвардии. И все ради чего? Ради объединения Стратема, с Побором в роли его величественной столицы. Конец стычкам и междоусобицам, торговым войнам, засадам на караваны с мехами и кожей, которые сжигали дотла лишь затем, чтобы уморить голодом чьих-то соседей, включая младенцев и стариков. Да, наемники должны были принести долгожданный, пусть и унылый мир.

Так что можно представить, какие мысли возникли у команды «Солнечного локона», когда, прибыв на побережье, где, как им говорили, высадились сотни солдат Багровой гвардии, они не обнаружили вообще никого из этих придурков. Те куда-то уплыли, причем явно в спешке.

И что же теперь – разворачиваться и везти все это добро назад?

У Сатер, однако, имелась мысль получше.

Правда, теперь Пташка Пеструшка уже не была столь уверена, что их затея была удачной: она начала сомневаться с тех пор, как ее голова, плечи и по крайней мере одна грудь оказались внутри кошмарной туши хлюпающей, чавкающей, хрипящей, попискивающей, вздыхающей, моргающей и подрагивающей… твари.

И ведь Пташка не просто была внутри: она слилась с этой тварью. С каждым вдохом ее легкие заполнялись прозрачной и холодной, похожей на слизь жидкостью. Воздух? Нет. Слюна? Возможно, но насыщенная чем-то поддерживавшим жизнь. Кровь? Нет, слишком жидкая и холодная.

Широко раскрыв глаза, Пташка не видела ничего, кроме пульсирующих на красном фоне артерий и вен. Не возникало даже желания моргнуть – другая холодная желтоватая жидкость, прозрачная, будто змеиное веко, не давала глазам высохнуть.

Чудовище ползло вперед, увлекая женщину за собой. Она пыталась встать, подняться на ноги, но, похоже, это было невозможно – ей никогда не поднять эту клятую тварь, ни руками, ни тем более ковыляя по шаткому помосту.

До чего же паршивая смерть. Или, скорее, до чего же паршивое подобие жизни. Лучше уж умереть. Воистину лучше.

Никем, похоже, не замеченный, Бошелен появился на средней палубе, где нашел свой меч, воткнувшийся лезвием в релинг слева от него, – еще немного, и драгоценное оружие улетело бы за борт. На красновато-черном железе блестела кровь. Выдернув меч, Бошелен бросил взгляд на корму.

Что там такое?

Заинтригованный, он поднялся на корму, к штурвалу. Там никого не было, и руль свободно болтался, заставляя огромное колесо крутиться из стороны в сторону. Чародей нахмурился, разочарованный столь небрежным отношением моряков к своим обязанностям, и пошел дальше. Остановившись у кормового релинга, он взглянул на мрачную Красную дорогу Несмеяни.

За кормой бурлили темно-красные светящиеся волны, рваные и неровные. Он увидел едва заметную вырезанную бороздку, затем привязанную к релингу рыболовную леску. Корабль тащил за собой наживку, что вряд ли выглядело разумно в данных обстоятельствах. Наверняка тут не обошлось без Корбала Броша. Бошелен задумчиво погладил бороду.

А тем временем на носу корабля поднялась какая-то суматоха. Бошелен, прищурившись, развернулся кругом. Лич снова атаковал – голод безмозглого жорлига поразил все содержавшиеся в нем души. Увы, непонимание всегда было проклятием неупокоенных. Хотя, учитывая поток необузданной мощи, бурлящий в течениях здешних морей, даже непонимание могло обрести здесь некую… телесную истину.

А лич все жрал и жрал, наращивая массу и силу. Весьма любопытная эволюция, если даже не сказать уникальная. Вне всякого сомнения, достойная дальнейшего изучения.

До него донесся вопль очередной жертвы.

Похожий на гудение басовой струны звук заставил Бошелена вновь обернуться. Леска ходила туда-сюда: на крючок явно что-то попалось. Акула? Возможно.

Леска внезапно ослабла.

Оборвалась? Скорее всего.

Он увидел за кормой рассекающие красно-черную воду плавники, быстро огибающие корабль. Их были десятки. Одна из акул вынырнула на поверхность неподалеку от руля – тварь длиной в две трети «Солнечного локона». Она извернулась, избегая столкновения с кормой, и скользнула мимо, ударившись о корпус. Сверкнув глазом величиной с круглый щит, акула скрылась из виду.

Бошелен понял, что акулы спасаются бегством.

Что ж, в этих водах действительно было полным-полно дхэнраби: в тысяче ударов весел к востоку рассекало огромные волны одно из этих гигантских членистых чудовищ. Оно двигалось удивительно быстро, обгоняя даже акул…

Бошелен снова расчесал пальцами бороду.

Голову Густа Хабба ниже глаз толстым слоем окутывали марлевые бинты. На выцветшей белой материи виднелись три темно-красных пятна: одно посередине и еще два по бокам, примерно на одной и той же высоте.

Его донимали всевозможные звуки – странный щебет и щелканье челюстей с одной стороны, шум льющейся воды с другой. Густ уже решил было, что их вполне можно вытерпеть, когда с той стороны, откуда слышался шум воды, вдруг донесся сокрушительный хруст, а за ним – крик невыносимой боли. От неожиданности он прикусил язык, и теперь кровь шла еще и изо рта.

До этого Хабб сидел на корточках на передней палубе, с упреком глядя на остальных, которые, будто издеваясь, красовались перед ним идеальными лицами, розовыми носами и совершенной формы ушными раковинами с тонкими складками и изящными мочками, но теперь повалился на бок, корчась от мучительной боли в уже не существующем ухе.

Что-то вдруг начало покусывать его за другое отсутствующее ухо, и он понял, что это, похоже, худшая ночь в его жизни.

К нему подполз Хек Урс с ножом в руках. Густ вздрогнул.

– Идиот, я не собираюсь тебя резать! Это для защиты, когда снова вылезет тот лич, – боги, неужели он еще не набил брюхо? Смотри-ка, Миппл только что пришла в себя: похоже, пропустила все самое интересное. Терпеть этого не могу. Ладно, посмотри лучше, что я тебе принес! – И он показал товарищу глиняный кувшин, который держал в другой руке. – Ром!

Сделав еще один глоток, капитан Сатер отшвырнула пустую флягу. «И когда только все пошло не так?» – подумала она. Да, кража полудюжины статуй сех’келлинов, вероятно, была не слишком удачной идеей, учитывая, какие страшные истории рассказывали про этих клятых созданий. Скульптуры эти, аккуратно выстроенные в ряд, нашли погребенными в развалинах фундаментов Уклонного переулка за крепостью Побора – жуткие, сидящие на корточках фигуры из какого-то иноземного, белого как мел мрамора, за пару столетий покрывшегося пятнами от кухонных отбросов и королевских нечистот. От одного лишь вида их ничего не выражающих худых лиц кровь стыла в жилах. Еще больше пугали черные железные глаза и клыки, похоже неуязвимые для ржавчины, а также странные конечности с чрезмерным количеством узловатых суставов, дважды согнутые колени по бокам выдвинутых вперед голов, похожие на когти хищной птицы длинные пальцы и, что самое странное, охватывавшие их худые шеи железные ошейники, будто полдюжины этих созданий были чьими-то домашними питомцами.

Придворный маг – который назвал их сех’келлинами, что бы это ни означало, – сразу же заявил на них свои права. Сатер сама оказалась в числе несчастных глупцов, тащивших статуи в похожую на улей аптеку чародея на вершине единственного в городе холма. Неделю спустя она помогала тащить их обратно в крепость, в какую-то давно не используемую кладовую. Вход туда преграждала новая железная дверь, на которую маг наложил столько охранных знаков и печатей, что к тому времени, когда он закончил обряд, она напоминала расплющенное гнездо аиста.

Несчастный колдун вскоре сошел с ума, и, если это и было как-то связано со статуями, никто из властей не желал говорить на эту тему. Сатер была не единственной, кто оплатил очистительный ритуал в храме Солиэль за Чистым колодцем, – так поступил каждый солдат, прикасавшийся к статуям, за исключением капрала Стеба, который ковырял острием кинжала в носу и, подойдя к внезапно открывшейся двери, вогнал это самое острие прямо себе в мозг: просто удивительно, как он вообще сумел попасть так точно. Но потом все более или менее успокоилось, и казалось, что им удалось избежать проклятия, в чем бы то ни заключалось. Когда придворный маг утонул в лохани с мыльной водой, никто особо не удивился, – в конце концов, к тому времени он уже свихнулся.

А затем какой-то умник решил принести статуи в дар Багровой гвардии – говорили, будто ее солдаты владеют многими тайными знаниями. Но, как теперь полагала Сатер, речь могла идти не столько о даре, сколько о не слишком благородном желании избавиться от этих уродин.

А потом она их украла. Зачем? Какой безумный порыв побудил Сатер к этому, настойчиво, будто сжимающая горло костлявая рука? Да их следовало сразу отправить за борт. Выкинуть в море. Не это ли самое проклятие вызвало к жизни несчастного лича?

Нужно было избавиться от статуй. Немедленно, пока не стало слишком поздно…

Снизу послышались вопли, столь жуткие, что заледенела даже ее разогретая ромом кровь, и грохот, будто столкнулись друг с другом два тяжелых предмета. Весь корабль содрогнулся. Снова раздались крики, затем удары, глухие и яростные.

С отчаянно бьющимся сердцем Сатер огляделась вокруг и увидела троих матросов, сбившихся в кучу на носу судна.

– Брив! И ты, Брив! И ты тоже, Брив! Возьмите ключ от моей кладовой…

– Внизу?! – вскрикнул кто-то из них.

– На корме, там все спокойно. Увидите шесть завернутых в мешковину статуй – тащите их сюда, ясно? А потом – кидайте за борт! Быстро!

Внезапно рядом возникла высокая фигура с круглым лицом, обрюзгшим и ребяческим одновременно. На Сатер уставились блестящие, похожие на бусинки глаза. Шевельнулись толстые губы.

– Шесть статуй, говоришь?

Брив, помощник кока, посмотрел на Брива, помощника плотника, а затем снова взглянул на всхлипывающую Брив-плетельщицу с всклокоченной и странно покосившейся набок гривой рыжих волос. Лица обоих были полны ужаса, как наверняка и его собственное. Перед ними спускался по трапу один из двоих пассажиров (на самом деле пассажиров было трое, если считать слугу, но кто будет принимать в расчет какого-то лакея?) – тот, что внушал наибольший страх, здоровяк с круглой физиономией, толстыми губами и тонким голосом.

Сам он, похоже, вообще ничего не боялся: верный признак безумия.

Таинственный пассажир сопровождал их до кладовой, шурша длинной кольчугой под толстым шерстяным черным плащом. Его пухлые бледные руки были сложены на животе, будто у нищенствующего монаха.

«Мы все умрем. Может, кроме него. Так всегда бывает. Те, кто командует, обычно остаются в живых, когда погибают все остальные. Нет, этот тип точно выживет, как и кок, – потому что готовить никто не любит и потому что наш кок – поэт.

В самом деле – поэт. Никакой он не кок, клянусь Худом!

Если бы еще поэт из него был толковый… А то ведь петь не умеет, играть ни на чем тоже, даже рифмы складывать не умеет, ибо это ниже его достоинства.

                                  Приснился как-то мне
                                  Престранный сон:
                                  Шагало рядом войско,
                                  И все солдаты были
                                  Безноги по колено.
                                  И как понять такое? —
                                  Ведь то была пехота!»

Таково было последнее творение кока, утренняя хвалебная песнь тем помоям, что он наливал в миски.

«Напыщенная рожа и извергающийся из глотки набор словесных отбросов, в которых якобы есть некий смысл. Тоже, поэт выискался, – рассуждал про себя помощник кока. – В конце концов, мне доводилось читать поэзию, да и слышал я ее тоже немало. В виде слов, песен, стонов, хрипа, шепота, блеянья, харканья… какой моряк с этим не знаком?

Но что нам известно? Это ведь не мы вздымаем тонкие брови над холодными жадными глазами. Мы всего лишь слушатели, бредущие сквозь болото душевных травм некоего идиота, который взирает в зеркало любви и ненависти, предаваясь словоблудию, и это нам, когда он наконец-то кончит – кончит, ха! – предстоит стонать и выгибать бедра в лингвистическом экстазе.

Да уж, кок умеет наяривать на своем клятом черпаке… понимаете, о чем я?»

Брив, помощник плотника, толкнул Брива, помощника кока, в бок:

– Давай шагай.

– Отстань, – буркнул тот. – Да иду я, иду.

Так они спустились по крутому трапу в трюм, который уже превратился в обитель ужаса – по крайней мере, та его часть, где находился гальюн. И именно в гальюн сейчас отчаянно хотелось всем троим морякам (или двоим морякам и одной морячке, что в данном случае не имело значения).

Брив, помощник плотника, держался на шаг позади Брива, помощника кока, и на шаг впереди Брив-плетельщицы, которая, если она плела веревки столь же плохо, как заплетала собственные волосы, вероятно, лучше сгодилась бы на роль кока. Ведь кок был поэтом.

Но если некому было бы плести канаты, корабль мог бы пойти вразнос, так что подобный вариант тоже не особо годился. Да еще этот шум драки демонов, доносившийся со стороны носа… Если наклониться и заглянуть прямо у себя под ногами в щель между ступенями, может, удалось бы даже увидеть битву рычащих, шипящих и щелкающих зубами тварей. Но что с этого толку? Никакого. Они ударялись о драгоценный корпус, обдирали дерево, вырывали паклю из щелей и проделывали неприятные борозды в бортах – будто мало было рифов, отмелей, камней и топляков, так теперь еще и безмозглые демоны наносили кораблю всевозможный ущерб.

Ладно бы еще плотник знал свое дело – но тот был полным придурком, и его смерть стала подарком для всего мира. Забавно, однако, что, похоже, именно его предсмертный вопль положил начало всему остальному, и теперь повсюду валялись трупы. А вот и Абли Друтер, по крайней мере его тело, – сидит себе позади трапа, будто дожидаясь, когда вернется назад его голова. Вверх ногами он выглядел довольно-таки глупо, а тех тварей, что дрались дальше в полумраке, непросто было разглядеть – может, и к счастью…

– Проклятье, Брив, – прошипела Брив-плетельщица, – ты что, себе в рот насрать пытаешься?

– Довольно странно слышать подобные выражения от дамы, – ответил тот и, выпрямившись, поспешно нагнал Брива, помощника кока. – Нужно было взять фонарь.

Рослый евнух уже спустился на настил и, не дожидаясь матросов, направился на корму, в сторону кладовой. Бриву, помощнику кока, не следовало отдавать этому безволосому уроду ключ. Да что там, Брив, помощник плотника, с легкостью смог бы с ним справиться…

– Ай! Ты мне на пятки наступаешь, женщина!

– Там, позади меня, сидит мужик без головы! Поторопись, Брив!

– Да он на тебя никакого внимания не обращает.

– Клянусь, кто-то таращится мне в спину.

– Точно не он. Оглянись – у него же башки нет.

– Слушай, женщины чувствуют, когда кто-то их глазами обшаривает. На корабле так еще хуже. Сплошные прилипалы…

– Вроде личей?

– Что ты в этом понимаешь? Я тут единственная порядочная женщина, поэтому так или иначе все вертится вокруг меня.

– Кто это вокруг тебя вертится?

– Тебе лучше не знать.

– Ну и ладно. Я просто полюбопытствовал.

А может, даже испугался. Однако с женщиной имеет смысл вести себя любезно, даже если груди у нее подпрыгивают, будто два буйка на волнах.

Евнух остановился перед дверью кладовой.

Брив, Брив и Брив столпились за его спиной.

– Хорошая ли это мысль? – спросил помощник кока, когда евнух вставил ключ в замок.

– Ох… – вздохнула плетельщица.

Ключ повернулся. Лязгнули засовы.

– Хорошая ли это мысль? – снова вопросил помощник кока.

От сех’келлинов в любом случае не стоило ждать ничего хорошего, но сех’келлины в заколдованных ошейниках воистину являлись воплощением зла. Сех’келлины, своего рода гомункулусы, были созданы яггутами по образцу – как говорили те немногие, кто обладал достаточным авторитетом, чтобы высказывать свое мнение, – некоей древней расы демонов, называвшихся форкассейлами: белых как кость, с чрезмерным количеством коленей, лодыжек, локтей и даже плеч. Стремясь к худшему во всех смыслах совершенству, яггуты сумели сотворить существ, способных размножаться. Мало того, яггуты – чего еще от них ожидать – сами в конце концов практически полностью вымерли, предоставив своим жутким творениям свободу делать все, что тем заблагорассудится: обычно это сводилось к убийству всех, кто попадался им на глаза. По крайней мере, до тех пор, пока не появился некто настолько могущественный, что сумел укротить сех’келлинов, сковав их жизненную силу, а затем, возможно, похоронил этих созданий там, где никто бы их никогда не побеспокоил: например, в заброшенном переулке в быстро растущем городе.

Достаточно могущественный чародей мог затем пробудить наложенные на этих тварей чары, подчинив их своей воле – естественно, с целью нечестивой и недостойной.

Возможно, именно это и было проделано с теми шестью сех’келлинами в кладовой.

Но на самом деле все оказалось намного хуже.

О да…

Чародеям требуются слуги. Тех, кто препоручает повседневные заботы другим, легко узнать: они круглые сутки сидят в своих башнях, строя зловещие планы мирового господства. Их ночные горшки моет кто-то другой. У тех же колдунов, кто не имеет слуг, попросту не находится времени на размышления о черной эпохе тирании, а тем более на воплощение зловещих замыслов в жизнь. Накапливается немытая посуда, а вместе с нею и грязное белье. Повсюду собирается пыль, угрожая захватить все свободное пространство. Белки продырявливают крышу, а иногда проваливаются куда-то внутрь стен, откуда уже не могут выбраться и в итоге превращаются в мумии: на мордочках застыли гротескные выражения, а зубы стесаны о кирпич.

Миззанкар Друбль из Джанта – города в Стратеме, рассыпавшегося в прах несколько столетий назад, города, о существовании которого не догадывались даже жители Джатемовой Пристани, нового поселения, расположенного менее чем в трех тысячах шагов дальше вдоль того же побережья; Миззанкар Друбль из Джанта – который, по мнению всех ныне давно умерших, был самым ужасным чародеем, заклинателем, колдуном, тавматургом и к тому же выглядел на редкость уродливо; Миззанкар Друбль из Джанта – который возвел башню из черного стекловидного камня, узловатого и пузырчатого, всего за одну ночь, посреди бушующей бури: кстати, именно потому в ней не было окон, а дверь была высотой по колено и шириной не больше чем в ступню, что не имело никакого смысла, поскольку сам Миззанкар был высок и толст, так что все ныне умершие решили, что он, вероятно, возводил башню изнутри, ибо несчастный глупец в итоге так там и застрял, и одному Худу ведомо, какие ужасные планы он строил, и вполне справедливо, что вокруг башни сложили костер из хвороста и бревен, на котором поджарили злого колдуна, будто орех в скорлупе, – так вот, Миззанкар Друбль из Джанта имел слуг.

Подобно охотничьим псам, нуждающимся в хозяине, сех’келлины были требовательными слугами, и потому владение ими отнимало немало времени, да и особой радости не доставляло. Миззанкар Друбль – на самом деле всего лишь мелкий чародей, имевший склонность проводить чересчур могущественные ритуалы, один из каковых (неосмотрительно начатое сражение с неупокоенной белкой) привел к ужасающему выбросу расплавленной лавы, которая застыла вокруг него, пока он стоял в своем жалком защитном кругу, и именно так возникла башня, навсегда ставшая для него тюрьмой, – был достаточно умен, и, будучи счастливым обладателем шести демонических слуг, порожденных ненавистью некоего несчастного яггута, понял в один из моментов озарения, что ему нужен могущественный, желательно огромный демон, который мог бы взять на себя бремя командования сех’келлинами.

Совершив самый амбициозный и замысловатый обряд в своей жизни, Миззанкар вызвал подобное создание и, естественно, получил намного больше, чем просил, – по сути, древнего, почти забытого бога. Поединок их был прискорбно краток. Миззанкар Друбль из Джанта в последние несколько дней своей жизни, прежде чем селяне зажарили его живьем, был вынужден мыть ночные горшки, отскребать грязную посуду, отжимать белье и собирать на четвереньках пыльные комья.

Боги даже лучше чародеев понимали, сколь необходимо иметь слуг.

О последующих приключениях этого бога, а также обо всем связанном с сех’келлинами, равно как и с нагромождением катастроф, приведших к их краже и погребению в месте, которому предстояло однажды стать городом Побором, пусть расскажет кто-нибудь другой и в другое время.

Главное состоит в том, что бог вернулся за своими детьми.

Почти ничего не видя от пульсирующей боли в разных частях головы, Эмансипор Риз по прозвищу Манси Неудачник с трудом поднялся на колени и помедлил, дожидаясь, пока все вокруг не перестанет вращаться. Прижавшись лицом к влажным ивовым прутьям, он скосил взгляд, так что в поле зрения его левого глаза оказалась Бена-младшая, которая снова присела напротив, подняв нож на случай, если он вдруг решит на нее наброситься – что, естественно, вряд ли бы случилось. Эмансипор действительно мог прыгнуть к ней, но тогда наверняка изверг бы остатки сомнительного ужина кока, и, хотя его слегка порадовал мысленный образ измазанной вонючей жижей зловещей девчонки, в черепе тут же отдалась предупреждающим эхом жгучая боль.

Нет, для подобного рывка потребовалось бы слишком много сил. Закрыв глаза, он слегка приподнялся, выставив голову за рваный край корзины. Снова открыв глаза и моргнув, Эмансипор Риз обнаружил, что смотрит в сторону кормы.

Неужели все еще длится ночь? Боги, да она вообще когда-нибудь закончится?

Черные тучи, затмевающие небо над мрачными волнами. Мчащиеся со всех сторон быстрее любого корабля дхэнраби. Проклятье, он никогда еще не видел, чтобы эти чудовища двигались столь быстро.

Где-то внизу продолжалась нечеловеческая борьба, отзвуки которой громыхали по всему кораблю. Каждый удар о корпус раскачивал мачту.

Что-то массивное всплыло из воды прямо позади «Солнечного локона», увеличиваясь в размерах и быстро приближаясь. Эмансипор вдруг увидел мастера Бошелена, который стоял, широко расставив ноги, в нескольких шагах от кормового релинга, держа обеими руками меч и не сводя взгляда с поднимающегося из воды гребня.

– Ох… – выдохнул Эмансипор Риз.

Из вспенившейся воды возникли две чудовищные чешуйчатые лапы, которые с треском обрушились на релинг, ломая дерево, будто сухую ветку. В кормовую палубу вонзились длинные кривые когти, а затем в каскадах воды появилась вытянутая голова рептилии. Раскрылась пасть, обнажив устрашающего вида клыки.

Весь корабль содрогнулся и покачнулся, будто застыв от смертоносного удара в корму, а затем высоко задрал нос, когда пришелец вскарабкался на борт.

Вся сцена с участием твари и Бошелена, который прыгнул вперед, размахивая мечом, быстро пронеслась перед глазами Эмансипора, когда «воронье гнездо» резко накренилось вместе с мачтой. Что-то ударило Риза в спину, вышибив воздух из легких, а затем через него с воплем перекатилось худое тело с развевающимися волосами и, размахивая руками, вывалилось за край корзины. Он метнулся вперед, протягивая руку…

Когда корабль внезапно задрал нос, лича и уродливое дитя с силой швырнуло на треснувшие под их весом доски настила. К несчастью для плода сверхъестественных экспериментов Корбала Броша, лич оказался сверху. Затрещали ломающиеся от сокрушительного удара кости, включая позвоночник, лопнули ребра, извергая все, что не было хоть как-то закреплено внутри чудовищной туши. В разные стороны брызнули всевозможные жидкости, а следом за ними, будто триумф страдающего запором, вылетела верхняя половина тела, успевшего глубоко внедриться в ее мутное слизистое нутро. Кашляя и выплевывая комки мокроты, Пташка Пеструшка откатилась в сторону, упав в щель между корпусом и разбитым в щепки настилом.

Лич поднялся над истекающим жижей трупом своего врага и, воздев кулаки вверх, закинул голову назад, будто собираясь издать полный ничем не обоснованной радости вопль.

Но даже самый недалекий ученый знает, что силы природы неразрывно подчинены определенным законам. То, что ныряет вниз, вскоре вновь устремляется вверх – по крайней мере, если оно плавает в море. И устремившаяся вверх палуба подбросила лича в воздух – в соответствии еще с одним подобным законом, благодаря которому, к примеру, были изобретены катапульты…

Шишковатая костистая голова, смутно напоминавшая голову Абли Друтера – сейчас лич был материален сверх всякой меры, – врезалась, подобно тарану, в доски передней палубы. И застряла там.

На миг ослепший от сотрясения лич так и не понял смысла внезапно раздавшихся вокруг криков:

– Бей его!

– Бей его! Бей!

На голову лича со всех сторон обрушились удары тяжелых сапог, ломая скулы, надбровные дуги, верхнюю и нижнюю челюсть, височные и лобные кости. Бах, бах, хрясь, хрясь – и тут чей-то сапог угодил в разинутую зубастую пасть лича.

И тот сжал клыки.

Когда жуткая тварь откусила половину его правой ступни, Густ Хабб взвыл, отшатнулся, разбрызгивая кровь, и рухнул на палубу. Челюсти лича перемалывали его бывшие пальцы, кроша покрытые коркой ногти, в то время как на смятую изуродованную голову продолжали сыпаться новые удары сапог. Точно так же недавно жевали его, Хабба, ухо, а от другого уже практически ничего не осталось, и оно слышало лишь шум медленно текущей жидкости, а что касается носа, тот не чувствовал ничего, кроме запаха ила. Холодного, соленого, склизкого ила.

Густ понял, что если так пойдет и дальше, то он попросту свихнется.

Кто-то упал рядом с ним на колени, и он услышал крик Миппл:

– Суньте его ногу в ведро!

А потом она рассмеялась, как и подобает сумасшедшей уродине.

Рыча и продолжая жевать, лич пополз назад, пытаясь спастись от избиения в дыре под палубой. Моргнув одним из своих все еще способных что-то видеть глаз, он заметил некое смутное пятно. Это была Пташка Пеструшка, которая, подобрав короткий меч Абли Друтера, метнулась к личу и вонзила широкое лезвие прямо ему в грудь.

Завопив, тварь полудюжиной рук отшвырнула женщину прочь, и та беспомощно покатилась по палубе. Выдернув и отбросив в сторону мешающее оружие, лич навис над назойливой смертной, но вдруг почувствовал, что содержимое его пасти застряло в глотке. Судорожно закашлявшись, он изверг перемолотую смесь сапожной кожи, мяса, костей, ногтей и, что самое противное, волос. Еще большее унижение лич испытал, когда, тряхнув головой, обнаружил, что у него отвалилась нижняя челюсть, с грохотом упав к его ногам.

Вырвавшийся из зияющей пасти рев напоминал скорее хриплое бульканье, которого, однако, вполне хватило, чтобы Пташка Пеструшка, завопив от страха, начала отползать на четвереньках вдоль настила, в темноту трюма, а потом еще дальше, в сторону кормы, – туда, где откуда-то сверху, а также из кладовой за ее спиной доносились звуки яростной борьбы.

Лич следовал за ней, угрожающе подняв когтистые лапы со свисавшими с них ошметками плоти.

Последним отчаянным усилием Эмансипор Риз сумел ухватить Бену-младшую за худую лодыжку, не дав ей рухнуть прямо в лапы выбирающегося на корму чудовища. Слуга застонал, чувствуя, как вес девичьего тела чуть не вырвал его руку из сустава, а затем услышал глухой удар ее головы о мачту и треск реи…

В это мгновение нос корабля вновь устремился вниз, отчего мачту вместе с «вороньим гнездом» резко бросило вперед. Что-то врезалось Эмансипору в спину, и на его голову упали иссохшие костлявые руки. Опрокинувшись назад и увлекая за собой Бену-младшую, Риз выругался и отпихнул локтем упавший на него гремящий костями труп. Локоть вонзился во ввалившуюся грудь, и мертвое тело полетело за край корзины…

Перекатившись на спину, Густ Хабб успел увидеть жуткую ведьму, падавшую прямо на него с ночного неба. Заорав, он выбросил было вверх руки, но поздно: та уже рухнула на него сверху.

Узловатый высохший палец угодил в левый глаз, и Густ услышал негромкий треск, будто лопнула виноградина. Вопя что есть мочи, он начал судорожно отбиваться, но рот его тут же заполнился грязными ломкими волосами.

– Бей эту тварь! – истерически крикнул кто-то.

– Бей! Бей!

Сапоги обрушились на Густа, без разбора ломая как мертвые, так и живые кости – никакого значения это уже не имело.

– Убейте ее!

– Она уже мертва!

– Так надо убить еще раз!

Чей-то сапог врезался сбоку в измученный череп Густа. Последовала ослепительная вспышка света, а за ней наступила тьма.

А тем временем в кладовой… Вернемся чуть назад.

Войдя внутрь, Корбал Брош остановился и огляделся, потом сделал еще шаг и увидел усеивавшие пол рваные куски мешковины. За ним бочком пробрались Брив, Брив и Брив, пригнувшись и перешептываясь. По крайней мере один из них всхлипывал.

Сех’келлины атаковали со всех сторон. Еще мгновение назад здесь царили полумрак и спокойствие – и вдруг поднялся просто невероятный хаос. Удары каменных кулаков разбросали Бривов во все стороны. Другие кулаки обрушились на Корбала Броша. Удивленно заворчав, рослый евнух начал отбиваться, с грохотом отшвыривая белые как смерть тела к изогнутым стенам.

Брив, помощник кока, увидел, как все шесть демонов смыкаются вокруг евнуха. И подумал: «Так и должно быть, – в конце концов, он тут главный и все такое». Заметив неподвижное обмякшее тело своей тезки, он подполз поближе, схватил Брив-плетельщицу за лодыжки и потащил прочь от той грандиозной битвы, что шла посреди кладовой.

Внезапно рядом оказался Брив, помощник плотника, который схватил Брив-плетельщицу за одну ногу.

– Смотри, – прошептал он. – У Брив волосы оторвались. Эй, да это вообще не Брив – это же Горбо!

– Естественно! – бросил Брив, помощник кока. – Все это знают!

– А я не знал!

Помощник кока замер:

– Не может быть – ты же с ним спал!

– Только один раз! И тогда было темно – а некоторым женщинам это нравится…

– Хватит уже об этом, помоги мне его отсюда вытащить!

– А что насчет парика?

– А что с ним?

– Гм… думаю, ничего.

Нелегко, ох, нелегко было понять, кто побеждает. Корбала Броша били, измолотив в фарш. Удивительно, что он еще держался на ногах, но это было и к лучшему; демонов трое матросов нисколько не интересовали, так что за порогом тех определенно ждало спасение. Главное – выбраться из кладовой.

Как только голова чудовищного бога появилась над релингом, Бошелен шагнул вперед и взмахнул мечом. Клинок врезался в морду твари, и та от удара выплюнула что-то из пасти.

Леску, крючок и ухо.

Бошелен не успел увернуться от взмаха гигантской лапы, и кривые когти рассекли его кольчугу. На кормовую палубу дождем посыпались черные звенья.

Ударив мечом по пронесшейся мимо конечности, он почувствовал, как железо вонзилось глубоко в запястье лапы, перерубив по крайней мере одну из костей.

Бог взвыл.

Увидев несущуюся на него сверху другую лапу, Бошелен поднял меч, пытаясь отразить удар, но, увы, не смог противостоять силе падающего, будто наковальня с крыши дома, чешуйчатого кулака.

Кулак обрушился на палубу. Затрещали доски, и Бошелен обнаружил, что уже не стоит на корме.

Он приземлился в кладовой, окруженный сыплющимися сверху щепками.

К нему устремился один из сех’келлинов. Бошелен инстинктивно сделал выпад, и демон сам напоролся на меч. Раздался вопль, и грудь демона раскололась, будто кусок мрамора под долотом каменщика.

Вопль этот услышали наверху. Взревев, бог начал раздирать кормовую палубу.

Пятеро оставшихся сех’келлинов одновременно подняли взгляд. Все они вдруг запищали, будто маленькие дети, и, толкаясь, начали карабкаться в сторону продолжающей увеличиваться дыры. Сверху опустилась гигантская лапа, и гомункулусы поспешно взобрались по ней, будто по дереву.

Снаружи донеслась настоящая какофония криков и воплей. Весь покрытый кровавыми ранами, Корбал Брош поднялся, отряхнулся, бросил взгляд на Бошелена и вышел из кладовой.

Пташка Пеструшка не сводила взгляда с нависшего над нею лича. Она все еще пыталась закричать, но голос полностью ей отказал, и теперь бедная женщина, сколь бы абсурдным это ни казалось, издавала почти в точности такие же звуки, как и сам лич.

На нее налетели Брив, Брив и Горбо, и облегчение на их лицах тут же сменилось безумным ужасом при виде мерзкого чудовища.

И в это самое мгновение, когда судорожные движения множества когтистых костлявых конечностей предвещали смерть, когда в безжизненно-черных глазах таилась столь же безжизненная гибельная тьма, когда уже раздавался торжествующий гнусавый вой, – в это самое мгновение лич поднял взгляд от жертв, которых он себе наметил.

Корбал Брош перешагнул прямо через онемевшие от страха ноги Пташки Пеструшки и, улыбаясь, сомкнул руки с толстыми пальцами по обе стороны бесформенной головы лича.

Он резко повернул ее вбок. Раздался треск.

Потом повернул еще раз, в другую сторону, и послышался скрежет.

И опять, и опять, все быстрее и быстрее.

Издав сухой всхлип, тело лича отвалилось от головы, с грохотом рухнув на настил в мешанине конечностей, лбов, пастей и прочего.

Корбал Брош повернулся, все так же улыбаясь и держа голову перед собой.

Он посмотрел на появившегося на пороге Бошелена, который стряхивал с плеч щепки.

– Посмотри-ка! – пропел Корбал Брош.

– Вижу, – помедлив, ответил Бошелен.

Сунув изуродованную голову под мышку, его напарник поднялся по трапу.

Эмансипор Риз взглянул сверху на то, во что превратился «Солнечный локон». Проклятое корыто еще держалось на воде – уже хоть что-то. Гигантская рептилия и ее бледные детеныши исчезли, скрывшись за разбитой кормой в кошмарных водах Несмеяни.

Пьяная капитан Сатер сидела у носового трапа, раскинув ноги, а кок рядом с ней декламировал очередное свое нескладное творение, преисполненное столь гениального и глубокого смысла, что только сам автор мог его постичь. Или, по крайней мере, делал вид, будто может, – что как в этом мире, так и в любом другом означало практически одно и то же.

Эмансипор увидел, как из ведущего в трюм люка вышел Корбал Брош, держа что-то под мышкой, – не стоило даже гадать, что это могло быть. Мгновение спустя за ним последовали четверо матросов, чуть ли ни рыдавших от счастья, а затем появился Бошелен, не столь крепко державшийся на ногах, как обычно.

Небо на востоке светлело, готовое окрасить море в кроваво-красный цвет, – но не слишком ли поздно?

За его спиной послышался хриплый смех, затем голос:

– Мама сделала все, что требовалось. Нам ничто больше не угрожает, девочка моя. Мы в полной безопасности!

Эмансипор Риз оглянулся через плечо и вздохнул.

«Вот ведь дуры набитые».

Застонав, он в последний раз посмотрел на Бену-младшую, а затем выбрался из «вороньего гнезда» и начал спускаться.

Лишь ненадолго вновь появившись на палубе, Корбал Брош спустился обратно в трюм. Вскоре он опять показался оттуда, постанывая под весом массивного и бесформенного, похожего на пузырь создания, усеянного обвисшими крысиными хвостами и скорбно поджатыми крошечными когтистыми лапками, а также сотнями мутных сморщенных черных глазенок, не замечавших небольшой толпы матросов, которые зачарованно наблюдали, как евнух несет его на переднюю палубу.

Оказавшись там, он отцепил абордажный крюк, проверил узлы с обоих концов, а затем, присев, насадил на крюк мясистую массу, после чего со стоном выпрямился и зашвырнул крюк за борт. Послышался громкий плеск, и трос начал разматываться.

Стоя неподалеку, в стороне от команды и капитана Сатер, которая наблюдала за происходящим с отвисшей челюстью, пуская струйку слюны, Эмансипор Риз хмуро взглянул на своего хозяина:

– Гм… ловить на такую наживку…

Коротко кивнув, Бошелен хлопнул слугу по плечу, заставив Эмансипора поморщиться – дружеский удар пришелся как раз на синяк, – и сказал:

– Полагаете, Риз, что даже обезумевший в брачный сезон дхэнраби прошел бы мимо столь лакомого кусочка?

Эмансипор покачал головой.

Бошелен улыбнулся:

– Какое-то время мы будем идти на буксире, чтобы ускорить наше путешествие. Думаю, чем скорее мы покинем мутные воды Несмеяни, тем лучше. Вы со мной согласны?

– Да, хозяин. Вот только мудрено угадать, куда может завести нас этот дхэнраби.

– О, это мы как раз-таки знаем со всей определенностью. В места их брачных игрищ.

– Гм…

– Стойте поближе к носу, Риз. И держите наготове нож.

– Нож? Но зачем?

– Ясное дело зачем. – Бошелен вновь с силой хлопнул его по тому же плечу. – Чтобы в нужный момент перерезать трос.

Прищурившись. Эмансипор увидел, что натянутый трос резко уходит под углом в воду.

– Может, сделать это прямо сейчас, хозяин?

– Не говорите глупостей, Риз. Думаю, мне стоит спуститься позавтракать. Если, конечно, кок не возражает.

– Он не возражает. Можете не сомневаться, хозяин.

– Вот и отлично.

Открыв единственный оставшийся глаз, Густ Хабб обнаружил, что смотрит в лицо Хека Урса.

– Ага, очнулся? – улыбнулся тот. – Хорошо. Давай помогу сесть. Ты потерял больше ведра крови, тебе нужно поесть, и кок приготовил жратву специально для тебя, дружище. Ушей нет, носа тоже, половины ступни не хватает, кости переломаны – хреново же тебе пришлось.

– Неужто больше ведра?

– Ага, Густ, я сам видел.

Хек Урс влил ложку какого-то варева в рот Густу Хаббу.

Тот поперхнулся, сдерживая рвотный рефлекс, глотнул, потом глотнул еще раз и наконец перевел дух.

Хек Урс одобрительно кивнул и осведомился:

– Ну что, полегчало?

– Угу. Наш кок – поэт, Хек, настоящий поэт.

– Это точно, дружище. Это точно.

Рассеянные, даже разбросанные, будто какой-то мусор, души обнаружили, что они вновь заточены внутри вбитых в дерево железных гвоздей.

– Я же говорил, торговое предприятие было бы лучше, – сказал мастер Балтро.

– Я не готов уйти в забытье, о нет, – прошипел Вивисет. – Как только я вновь сбегу…

– Никуда ты не сбежишь, – вмешался голос, который (не считая голоса жорлига, которого они наслушались уже достаточно, спасибо) не принадлежал ни одному из гвоздей. – В Красную дорогу теперь вливаются мертвые течения. Мы лишились нашего шанса. Навсегда.

– Да кто ты, в конце концов, такой, во имя Худа? – спросила ведьма Дерьюга.

– Я и сам хотел бы это знать.

– Что ж, тогда убирайся, – сказала Дерьюга. – Нам такие не по нраву.

– Торговое предприятие…

– Кто-то кусает мою селезенку! – завопил господин Хум-младший.

В поцарапанной хрустальной линзе неровно покачивался на волнах одинокий «Солнечный локон». Стоявший на носу «Безрассудного мстителя» рослый мужчина медленно опустил подзорную трубу. Повернувшись, он взглянул на одиннадцать своих братьев и двух сестер, среди которых все были выше среднего роста и обладали внушительной мускулатурой – включая женщин, – и улыбнулся:

– Благословенные мои сородичи, они у нас в руках.

Все четырнадцать человек начали готовить оружие – двуручные топоры, двуручные мечи (один даже трехручный, творение крайне тщеславного, но не слишком умного оружейника из города Побора), фальшионы, мотыги, булавы, дубины, цепы, алебарды, а также одну весьма устрашающего вида палку. Блестели доспехи, как им и положено в свете утреннего солнца, на толстые черепа были надеты или, скорее, даже насажены шлемы. У нескольких мужчин, в жилах которых текло чуть больше обычного яггутской крови, блестели посеребренные клыки.

Вокруг них суетилась команда, полностью состоявшая из неупокоенных, которым не требовались ни еда, ни вода. Не нуждались они и в сне, а внизу, в трюме, рычали и ревели, набрасываясь на прутья клеток, громадные изголодавшиеся звери.

Крошка Певун, старший в семье и, соответственно, ее глава, снял с пояса свое оружие о двух концах, на одном из которых находился топор в форме полумесяца, а на другом – усаженная гвоздями булава с красными буквами «САТРЕ» (Крошка не умел правильно писать), и вновь окинул взглядом свой клан.

– Они у нас в руках, – повторил он.

И снова улыбнулся.

Улыбнулись и все Певуны.

Заметив это, один неупокоенный матрос пронзительно закричал.

Аспид в устье реки Блеклой

Узри! – Широко раскинув руки, будто наперекор ветру, повелитель Клыкозуб Коготь Терзающий немного помедлил и бросил взгляд на писаря Грошемила. – Замечаешь, насколько способствует моему красноречию высота, на коей я отважно пребываю? – Его узкое ястребиное лицо помрачнело. – Почему ты не записываешь?

Писарь Грошемил утер повисшую на носу каплю, размял онемевшие пальцы и нацарапал на табличке одно-единственное слово. Здесь, на вершине высокой башни, было столь холодно, что воск на табличке трескался и отслаивался под отполированным костяным наконечником его палочки для письма. Грошемил едва мог разглядеть только что написанное им слово, а от щипавшего в глазах льда становилось еще хуже. Прищурившись от бьющего в лицо ветра, он сгорбился, плотнее запахивая шубу, но мучившая его дрожь не унималась.

Писарь проклинал собственное безумие, приведшее его в Забытый Удел Западного Элингарта. Он проклинал сумасшедшего чародея, на которого теперь работал. Он проклинал эту разваливающуюся крепость и ее шатающуюся башню. Он проклинал лежавший внизу Спендругль, городок в устье реки Блеклой, население которого дрожало от страха под тиранией своего нового повелителя. Он проклинал отвратительную погоду, которая царила на выступающем в океан мысу, почти всегда содрогавшемся под ударами волн с трех сторон, не считая тех редких временных промежутков, когда ветер менял направление на северное, продувая лишенную растительности пустошь, что тянулась вплоть до другого истерзанного штормами океана в шести днях пути отсюда. Он проклинал свою мать и тот день, когда в возрасте семи лет заглянул в комнату сестры и увидел… да что там говорить? Поводов для проклятий существовало множество, и большинство из них были ему знакомы во всех адских подробностях.

Его мечты о богатстве и привилегиях постигла судьба хромого зайца на Волчьей равнине. Ветер давно унес прочь жалкие ошметки: обрывки окровавленной шерсти, клочки белого пуха с перегрызенного горла, тщательно обглоданные осколки костей. Все исчезло без следа, разбросанное по выжженной пустыне его будущего.

Покусывая кончик писчей палочки, Грошемил решил описать все это в своем тайном дневнике. «Хромой заяц на Волчьей равнине. Хороший образ. Да, это как раз я… или мои мечты? Не важно, вряд ли есть хоть какая-то разница». Уж точно не сейчас, когда он съежился на вершине башни, подчиняясь любой прихоти своего повелителя, а прихоти эти, ведает Худ, могли быть по-настоящему безумными.

– Ну что, писарь, записал? Боги, если бы я знал, что ты настолько медлителен, то никогда бы тебя не нанял! Напомни, что я там говорил? А то я забыл. Да читай же, будь ты проклят!

– Х-х-хозяин, вы сказали… э-э-э… «Узри!»

– И все? Больше ничего?

– Вы ч-что-то говорили про высоту и отвагу, мой повелитель.

Повелитель Клыкозуб махнул костлявой рукой с длинными пальцами:

– Не важно. Я уже объяснял тебе, что порой отклоняюсь от темы. Вот и теперь тоже. Так на чем я остановился?

– «Узри!»

Повелитель снова повернулся лицом к ветру, словно бросая вызов ревущему океану, и принял позу зловеще нависшего над городом изваяния.

– Узри! И подчеркни, как широко раскинуты мои руки, когда я взираю на это дикое, исхлестанное ветрами море. И на сей жалкий городишко внизу, который дрожит, будто стоящий на коленях презренный раб. Отметь также серое небо и этот свирепый оттенок… серого. Что еще? Дополняй картину, придурок!

Грошемил начал яростно царапать на табличке.

Клыкозуб наблюдал за ним, совершая одной рукой плавные круговые движения.

– Еще! Нужны подробности! Больше творческих мук!

– Ум-м-моляю вас, м-м-мой п-п-повелитель, я всего л-л-лишь п-п-писарь, а н-н-не п-п-поэт!

– Любой, кто умеет писать, обладает всеми необходимыми качествами для художественного гения! Так, на чем я остановился? Ах да. Узри же! – Он вдруг замолчал и после долгой тягостной паузы медленно опустил руки. – Что ж, пока достаточно. Иди вниз, писарь. Разожги огонь и подготовь орудия пыток. У меня есть желание нанести визит моему любимому братцу.

Грошемил, шатаясь, направился к ведущему вниз люку.

– В следующий раз, когда я скажу «Узри!», – послышался за его спиной голос Клыкозуба, – не перебивай меня!

– Н-н-не б-б-буду, м-м-мой п-п-повелитель. Об-б-бещаю!

– Опять он! – прошипела сквозь стучащие зубы Фелитта. – Ты ведь тоже его видел, да? Скажи, что видел! Что мне не показалось! Там, на той башне, с расставленными в стороны руками, будто… будто… будто сумасшедший колдун!

Шпильгит Пурбль, смещенный с должности, но застрявший в городке Спендругль в устье реки Блеклой по крайней мере до конца зимы управляющий Забытым Уделом, взглянул на молодую женщину, которая пыталась закрыть дверь в его маленькую, величиной со шкаф, контору. Снег на пороге уже успел растаять, а затем снова замерзнуть. Придется, подумал он, еще раз счистить снег мечом, чтобы наконец официально закрыться и убраться назад в «Королевскую пяту». Похоже, последний день его службы на потребу толпе предателей, правивших далекой столицей и якобы всем Элингартом, обещал быть холодным.

Даже присутствие в этой тесной каморке Фелитты, с раскрасневшимися щеками, чрезмерно накрашенными кармином пухлыми губами и огромными, полными блаженного идиотизма глазами, не могло победить ледяной холод, которым тянуло из-за практически бесполезной двери. Вздохнув, Шпильгит взялся за кружку:

– Я подогрел в том котелке ром, добавив немного вина и давленых ягод чернозолотки. Хочешь?

– О-о! – Фелитта подалась вперед, и от стеганой накидки пахнуло дымом, элем и слезоточивыми духами ее матери, которые Шпильгит про себя называл «потом шлюхи», хотя ни за что не рискнул бы произнести подобное вслух, если хотел получить желаемое от этой блаженной девочки в теле женщины, и уж точно никогда не сказал бы в лицо самой злобной старухе. Хотя мать Фелитты откровенно его презирала, она пока что не отказалась от денег Пурбля, и ему нужно было продержаться еще несколько месяцев, если, конечно, удастся растянуть быстро заканчивающиеся средства. А потом…

Слыша участившееся дыхание Фелитты, Шпильгит снял котелок с крюка над жаровней и налил в кружку, которую девушка взяла с полки возле двери, немного рома. Сердце его сладко сжалось: он не испытывал ни малейших угрызений совести при мысли о похищении Фелитты. Надо освободить бедняжку от тирании матери, увезти прочь из этого убогого захолустья, где все лето воняло рыбой, а зимой – людьми, которые этой рыбой питались, подальше от шлюх ее мамаши и мерзких тварей, что каждый день заползали в «Королевскую пяту», желая получить плотское наслаждение от стада девиц, которых только слепец мог бы счесть привлекательными – по крайней мере, пока пальцы несчастного не проникнут сквозь слой пудры на их рябых физиономиях. Так что – прочь отсюда, и прежде всего от этого чокнутого колдуна, который сверг собственного брата, чтобы создать свой личный рай среди треска ломающихся костей, льющейся крови и воплей нескончаемых жертв.

Воистину, здешним кошмарам не было конца, но повелитель Клыкозуб Коготь сидел на их вершине, будто король на троне. Как же Шпильгит ненавидел колдунов!

– Ты все еще дрожишь, милая, – сказал он Фелитте. – Выпей, а потом еще – и придвинься поближе. Тут, правда, только один стул, так что садись-ка опять ко мне на колени. Уж точно согреешься.

Хихикнув, девушка покачала перед ним довольно-таки симпатичным задом, а затем, наклонившись, обвила Шпильгита одной рукой за шею:

– Видела бы это моя мамочка – срубила бы твою мачту и зажарила бы до хруста!

– Но, милая моя, разве мы не одеты? Разве все не вполне пристойно, учитывая холод и тесноту?

– А с кем еще ты так себя ведешь?

– Ни с кем, естественно, больше никто ко мне не заходит.

Фелитта подозрительно взглянула на него, но он понимал, что это лишь игра, она ведь прекрасно знала, что Шпильгит ни с кем больше не встречается. От Фелитты в этом захолустье ничто не могло ускользнуть. Она была глазами и ушами Спендругля, а в первую очередь – его устами. Шпильгит удивлялся, что этим устам хватает топлива, чтобы безостановочно работать день за днем, ночь за ночью. Население Спендругля едва ли составляло двести человек (одно название, что городок, а по сути – деревня деревней), и сомнительно, что жизнь кого-либо из них можно было назвать особо интересной. Возможно, Фелитта все же обладала неким даром, позволявшим ей впитывать все, что можно было узнать в Спендругле, а затем с впечатляющей точностью это воспроизводить.

«Воистину, – подумал Шпильгит, – ей вполне может хватить ума, чтобы сравниться с… с…»

– Знаешь, от ягод чернозолотки я начинаю подтекать.

– Прошу прощения?

– Подтекать водой, естественно! Чем же еще? Что у тебя за грязные мысли?

– Что ж, я этого не знал. В смысле, откуда я мог знать, если это столь… в общем, интимное?

– Уже нет. – Она сделала еще глоток.

Шпильгит нахмурился, только теперь почувствовав на коленях необычное тепло.

– Ты это называешь подтеканием?

– Просто… – проговорила она, – я от всего этого так возбудилась!

– Что, правда? Тогда, может, нам…

– Да я не про тебя, дурачок! Про Клыкозуба! Когда он стоял на башне, раскинув руки…

– Увы, я ничего этого не видел, Фелитта. Слишком был занят приведением дел в порядок и все такое. Однако в любом случае, хоть убей, не пойму, чем подобная картина могла тебя так возбудить. В конце концов, он ведет себя так почти каждое утро.

– Знаю, но сегодня утром все было по-другому. Или, по крайней мере, мне так показалось.

– Почему?

– Ну… – Она допила ром, сладко вздохнула и вдруг негромко пискнула. – Ой, кажется, началось…

Шпильгит почувствовал, как тепло распространяется по его промежности, а затем по бедрам. На стуле образовалась лужа.

– Похоже на то…

– Так или иначе, – продолжала девушка, – я подумала, что Клыкозуб смотрел на разбившийся корабль, понимаешь? Но на самом деле вряд ли. В смысле…

– Погоди, дорогая. Что еще за разбившийся корабль?

– Тот, что в заливе, естественно! Потерпел крушение прошлой ночью! Ты что, ничего не знаешь?

– Выжившие есть?

Она пожала плечами:

– Никто пока не ходил посмотреть. Слишком холодно.

– Боги милостивые! – Шпильгит столкнул ее с колен и встал. – Мне нужно переодеться.

– У тебя такой вид, будто ты описался! Ха-ха!

Он пристально посмотрел на нее:

– Мы пойдем туда, дорогая. К тому кораблю.

– Правда? Но мы же замерзнем!

– Я хочу его увидеть. Можешь пойти со мной, Фелитта, или бежать домой к своей мамочке.

– Не знаю, с чего вы с ней так ненавидите друг друга. Мама желает мне только добра. Но мне хочется заниматься тем же, чем и ее девицы, так почему бы и нет? Жизнь есть жизнь, верно?

– Ты для этого слишком красивая, – сказал Шпильгит.

– Вот и мама тоже так говорит!

– И она права, так что в этом мы с ней солидарны. В чем мы расходимся, так это во взглядах на твое будущее. Ты заслуживаешь лучшего, чем эта жуткая деревенька, Фелитта. Твоя мамаша охотно посадила бы тебя на цепь, если бы считала, что это сойдет ей с рук. Она думает только о себе и хочет, чтобы ты ее обслуживала. Твоя матушка ведь стареет, верно? Ей нужен кто-то, кто мог бы о ней позаботиться, и она с радостью сделает из тебя старую деву, если ты ей это позволишь.

Глаза Фелитты расширились, дыхание ее участилось.

– Так ты меня не обманешь?

– В смысле?

– И впрямь украдешь меня?

– Я сдержу свое слово. Как только наступит весна, дорогая моя, мы взвихрим песок, примнем траву и умчимся подобно ветру.

– Ладно, я пойду с тобой.

– Я и не сомневался.

– Да нет, к тому кораблю, дурачок!

– Хорошо, моя маленькая морская губка. Тогда подожди меня тут. Мне нужно вернуться в «Королевскую пяту» и переодеться… Наверное, и тебе тоже нужно?

– Нет, и так сойдет! Если я вернусь домой, мамаша меня увидит и мигом найдет какое-нибудь занятие. Лучше подожду здесь. Панталон на мне все равно не было.

«Что ж, это воистину все объясняет. Ты как раз в моем вкусе, дорогая. Не считая того, что писаешься».

Рука, сжимавшая железной хваткой воротник плаща, тащила его из пенящегося ледяного прибоя. Эмансипор Риз закашлялся, выплевывая морскую воду и песок, и, открыв глаза, уставился в серое холодное небо. Он слышал крики чаек, но не видел их. Он слышал, как волны с барабанным грохотом ударяются о скалы по краям маленькой бухты. Он слышал собственное судорожное дыхание, иногда прерывавшееся стонами, пока та же самая рука продолжала тащить его по берегу, через груды раковин, спутанные водоросли и мокрые куски полузамерзшей древесины.

Он слабо дернулся, цепляясь за руку, и мгновение спустя та его отпустила. Голова Эмансипора с глухим ударом упала на песок, и он обнаружил, что смотрит на перевернутое лицо своего хозяина.

– Ну что, Риз, очухались?

– Нет, хозяин.

– Прекрасно. А теперь вставайте. Нужно оценить окружающую обстановку.

– Главное, что она состоит из воздуха, а не из воды. Этого мне вполне достаточно. Больше ничего я знать не хочу.

– Что за чушь, Риз. Похоже, мы потеряли Корбала Броша, и мне не помешала бы ваша помощь в его поисках.

Эмансипор сел, смаргивая иней с ресниц:

– Потеряли? Корбала? В самом деле? Наверняка он погиб. Утонул…

– Нет, вряд ли все настолько серьезно, – ответил Бошелен, стряхивая песок с плаща.

– Ох… – Взгляд Эмансипора упал на дрейфующие на волнах в полосе прибоя обломки корабля, от которого не так уж много осталось. – И что же мне так не везет в море? – пробормотал он. Среди обломков виднелось несколько безвольно покачивавшихся в воде тел. – Чудо, что мы остались живы, хозяин.

– Что, прошу прощения? Ах, вы об этом… Никакого чуда, Риз. Сила воли и сила духа. Кажется, я заметил на мысу какое-то селение, с довольно-таки солидной крепостью.

– Нет, – простонал Эмансипор. – Еще одна крепость? Только этого нам не хватало.

– Полагаю, она подвержена сквознякам, но все же больше подходит для привычного нам образа жизни. Думаю, следует представиться местному властителю или властительнице и оценить, насколько прочно его или ее положение. Власть, любезный Риз, – это не только то, что хорошо мне знакомо, но и то, для чего прекрасно приспособлены мои впечатляющие таланты. Однако, учитывая наш предыдущий опыт занятия руководящих постов, даже я вынужден признать, что весьма важной составляющей наших отношений с властью остается метод проб и ошибок.

– А вот и настоящее чудо, – сказал Эмансипор, доставая кисет с ржаволистом. – Торговка утверждала, что он не пропускает воду, и ведь не обманула. – Найдя свою трубку, слуга продул ее от воды и песка, а затем начал набивать травой. – Жизнь уже налаживается, хозяин.

– Меня весьма радует, Риз, что вы воспрянули духом.

– Покажите мне мужчину, который не в состоянии закурить, и увидите конец цивилизации.

– Не стану спорить с подобным утверждением.

Изогнутый в форме полумесяца берег, на котором они оказались, круто уходил вверх над водой, а над ним возвышались высокие иззубренные утесы, но Эмансипор сумел разглядеть тропу.

– Там есть путь наверх, хозяин.

– Вижу, и, если не ошибаюсь, мы найдем в том селении нашего спутника.

– Корбал Брош не стал нас ждать?

– Он предпочел крылья для бегства с тонущего корабля. Если бы не вы, любезный Риз, я поступил бы точно так же.

– Что ж… я ценю вашу заботу, хозяин. Примите мою сердечную благодарность.

– Не за что. А теперь… ого, похоже, у нас появилась компания.

Эмансипор тоже увидел три идущие по тропе фигуры, сгорбившиеся под порывами ветра.

– Они вооружены, хозяин? Возможно, этот берег – пристанище разбойников.

– Вооружены?

– Мои глаза уже не те, что когда-то, хозяин.

– Да вроде бы нет, Риз. Ничего особенного. Уверяю вас, эти трое не представляют для нас никакой угрозы.

– Рад слышать, хозяин.

Эмансипор начал мерзнуть – вернее, начал замечать, что мерзнет. От пребывания в воде его тело быстро онемело. Бросив взгляд на Бошелена, он увидел, что некромант даже не промок. Похоже, решил Риз, маги бывают несносны в столь многих отношениях, что их бессмысленно даже перечислять.

Дрожа от холода, он смотрел на приближающихся по тропе троих незнакомцев.

Для Хордило Стинка времена пиратства давно миновали. Ему нравилось ощущение твердой почвы под ногами, хотя кошмарное море все еще удерживало его рядом, упрямое, словно бывшая жена, которая до сих пор не испустила дух лишь потому, что была уверена, будто дурень, которого она послала подальше, все еще чем-то ей обязан, и не важно, сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз болтался в ее ледяных объятиях. Водяная ведьма никогда не отпускала его слишком далеко от своих бурных берегов. Стоило Хордило в очередной раз отправиться в патруль, и он тут же ощущал в мокрых брызгах, которые швырял ему в лицо ветер, ее жгучую злобу. Бывшая жена фыркала, словно кошка, и выла, словно собака, – дикая седая тварь с ядом под длинными ногтями и с дохлыми пауками в волосах.

– Ты мне не ответил, Стинк, – сказал Акль, который сидел напротив и, к счастью, не смотрел в сторону Хордило, занятый стряхиванием комков застарелой грязи с плаща. – Ты был когда-нибудь женат?

– Нет, – ответил Хордило. – И не хочу, Акль. Не желаю, чтобы бывшие супруги преследовали меня по пятам, швыряя к моим ногам сопливое отродье, которое я никогда прежде не видел, и заявляя, будто это мои дети, хотя каждому ясно, что мое семя просто не в состоянии породить нечто столь уродливое, – боги, я знал множество баб, если ты понимаешь, о чем я, и ни одна из них никогда не называла меня уродом.

Акль помедлил, разглядывая извлеченный из шерстяного плаща длинный корень.

– Слышал, тебе нравится Римли, – сказал он. – Она жутко близорукая и дальше своего носа не видит.

– И что с того?

– Ничего, друг мой. Я лишь сказал, что она почти слепая. Только и всего.

Осушив кружку, Хордило яростно уставился сквозь толстое бугристое стекло в окно:

– Фелувил выбирает своих шлюх не за красивые глаза – в смысле, не за зрение. Не важно, насколько хорошо они видят. Но, могу поспорить, тебе ведь не хотелось бы, чтобы от них воняло?

– Если они и воняют, я внимания не обращаю, – ответил Акль.

– Я не об этом. Они-то пахнут нормально, а проблема как раз в тебе, верно?

При этих словах Акль поднял взгляд: Хордило видел в окне лишь размытое неровное отражение его лица, но даже оно не могло скрыть жуткие безжизненные глаза собеседника.

– Что, в самом деле проблема во мне, Хордило? И из-за этого ни одна женщина не желает со мной лечь, сколько бы я ни предлагал заплатить? Ты так считаешь? В смысле, их отталкивает мой запах? Уверен?

Хордило нахмурился, увидев за окном тяжело ступающего Страхотопа, который вышел на первый дневной обход.

– От тебя не слишком хорошо пахнет, Акль. Только ты сам этого не замечаешь.

– Да, не замечаю. Просто не могу. Но знаешь, тут полно мужиков, от которых тоже воняет будь здоров, но они каким-то образом находят себе компанию в постели наверху, а если могут себе это позволить, то и каждую ночь.

– У них другой запах, – упрямо возразил Хордило. – Живой, если ты понимаешь, о чем я.

– Вряд ли баб так уж беспокоит мой запах, – возразил Акль, выпрямляясь. – Скорее, все из-за того, что меня объявили мертвым, продержали трое суток в гробу, а потом еще два дня в могиле. Не думаешь, что все дело в этом, Стинк? Я, конечно, точно не знаю, но вполне вероятно, что мои одинокие ночи как-то связаны с этими… подробностями. По крайней мере, стоит рассмотреть такую возможность, как думаешь?

Хордило пожал плечами:

– От тебя в любом случае воняет.

– И чем же именно?

– Как от трупа на кладбище.

– И что, от меня всегда так пахло?

– Откуда мне знать? – нахмурился Хордило. – Нет, скорее всего. Но точно не скажу, раньше я не был с тобой знаком. Тебя ведь выбросило на берег? Мне нужно было выполнить свой долг, а у тебя не было денег.

– Если бы ты позволил мне проводить тебя к зарытому сундуку, то сейчас был бы богат, – ответил Акль. – А меня не вздернули бы лишь потому, что вашему повелителю нравится смотреть, как пляшут висельники. Все могло быть совсем иначе, Хордило, имейся у тебя под черепом хоть немного мозгов.

– Верно. Так почему бы тебе сейчас не отвести меня к тому клятому сундуку, про который ты твердишь? Непохоже, что тебе больше не нужны деньги. Так или иначе, суть не в этом. Истина, которой ты столь упорно избегаешь, состоит в том, что мы тебя повесили как полагается и ты был мертв, когда тебя сняли. А мертвецам положено оставаться в земле. Таков закон.

– Будь я мертв, я бы сейчас тут перед тобой не сидел, верно? Тебе когда-нибудь приходилось выкарабкиваться из-под земли? Не окажись крышка того гроба сделана из дешевой древесины и не будь ваша земля столь жесткой, а ваши гробокопатели столь ленивыми, мне бы ни за что не выбраться. Так что если и стоит кого винить за то, что я здесь, так это всех вас в вашей вшивой деревеньке.

– Но я-то ведь не копал могилу, верно? В любом случае нет никакого зарытого сундука. Иначе ты уже давно бы к нему вернулся. Вместо этого ты спишь под столом, да и то лишь потому, что здешним собакам нравится по тебе кататься, чтобы скрыть свой запах. К тому же Фелувил считает тебя забавным.

– Хочешь сказать, ее смешит мой мертвый взгляд?

Хордило посмотрел в сторону главного зала таверны, но Фелувил все так же сидела за стойкой, закрыв глаза, так что голова ее была едва видна. Почти каждую ночь она не смыкала глаз до рассвета, и никого не удивляло, что днем эта женщина практически всегда спала. Он видел, как незадолго до этого мимо нее проскользнул тот никчемный управляющий, Шпильгит Пурбль, и Фелувил не приоткрыла глаз, даже когда тот почти сразу же вернулся из своей комнаты наверху, уже в другой одежде. Подозрительное выражение на лице управляющего все еще беспокоило Хордило, но особо суетиться ему не хотелось, к тому же, пока хозяйка таверны дремала, не так уж трудно было налить кружку-другую за счет заведения.

– Тебе повезло, – наконец сказал он, – что у Фелувил есть свои странности. И не повезло, что таковых нет у ее девиц.

– Учитывая, чтó они наверняка видят каждую ночь в глазах мужчин, – заметил Акль, – можно было бы предположить, что от моих они будут в восторге.

– Похоть не так уж страшна на вид, – парировал Хордило.

– Что, правда? Баба настолько ею очарована, что прямо из одежки выпрыгивает? В смысле, совсем как любовь? Любовь, с которой сорвана вся сказочная вуаль?

– Какая еще вуаль? Здешние девицы не носят вуали, придурок. Суть в том, Акль, что каждую ночь они видят то, к чему привыкли, и их это вполне устраивает. А мертвые глаза – совсем другое дело. От них дрожь пробирает до глубины души.

– А от моего отражения в окне тебя в дрожь не бросает, Стинк?

– Имейся у меня бывшая жена, у нее, вероятно, были бы твои глаза.

– Не сомневаюсь.

– Но вряд ли мне стоит тебе напоминать, чего я, по счастью, избегал все эти годы. Ну… скажем так, не всегда, но почти все время. Есть предел тому, что я в состоянии переварить, – если понимаешь, о чем я.

– Я тебя понимаю, Стинк. Ну… иногда, но не всегда, уж больно у тебя утонченная натура.

Хордило что-то буркнул в ответ и тут же нахмурился. Страхотоп уже должен был появиться снова, совершая второй круг. Селение было небольшим, и с обходами Страхотоп справлялся прекрасно, по-другому он просто не умел.

– Довольно странно… – сказал Стинк.

– Что такое?

– Голем Клыкозуба, Страхотоп…

– И что с ним?

– Он появился, как обычно…

– Да, я видел.

– Он ведь ходит по кругу? Вот только назад так и не вернулся.

Акль пожал плечами:

– Может, с кем-то разбирается.

– Страхотоп ни с кем не разбирается, – ответил Хордило, щурясь и протирая тусклое стекло. – Чтобы навести порядок, ему достаточно просто появиться. Никто не станет спорить с гигантской грудой разъяренного железа. Особенно если при ней имеется двуручный топор.

– Мне не нравится ведро, что у него вместо головы, – заметил Акль. – Никто ведь не станет разговаривать с ведром? В смысле, лицом к лицу. Но оно не железное, Стинк.

– Вполне себе железное.

– Наверняка из олова или свинца.

– Нет, железное, – возразил Хордило. – Уж я-то знаю, я работаю вместе со Страхотопом.

– Работаешь? Да ты просто отдаешь ему честь, когда проходишь мимо. Непохоже, что вы с ним друзья, Стинк.

– Я палач повелителя, Акль. Страхотоп и его братья следят за порядком. Все организовано четко. Мы работаем на повелителя крепости Аспид. Големы – как бы его правые руки, а я левая.

– Правые руки? И сколько же их у него?

– Посчитай сам, придурок. Шесть правых рук.

– Включая и его собственную?

– Ладно, семь правых рук.

– И еще две левых?

– Верно. Полагаю, даже мертвецы умеют считать.

– О да, я умею считать, друг мой, но это вовсе не значит, что все сходится, если ты понимаешь, о чем я.

– Нет! – Хордило яростно уставился на отражение в оконном стекле. – Не понимаю.

– Значит, ведро железное? Что ж, прекрасно. Страхотоп куда-то пропал, и даже я вынужден признать, что это весьма странно. И возникает вопрос: почему, будучи палачом и констеблем, или как это там у вас называется официально – будем откровенны, ты каждый день заявляешь что-то новое, – ты вообще тут сидишь сложа руки? На улице холодно. Может, он заржавел. Или замерз. Срочно иди за ведром смазки – именно так поступил бы в данных обстоятельствах настоящий друг.

– Так я и сделаю, – сказал Хордило, вставая и запахивая плащ. – Просто чтобы хоть что-то тебе доказать. Выйду прямо в эту ужасную погоду, дабы выяснить, что случилось с моим товарищем.

– Возьми деревянное ведро для смазки, – посоветовал Акль. – Вряд ли тебе хочется обидеть своего друга?

– Сперва пойду к тележнику Келпу, – кивнул Кордило, поправляя пояс с мечом.

– За смазкой?

– Совершенно верно. За смазкой.

– На случай, если твоего друга заклинило?

– Угу… К чему все эти дурацкие вопросы?

Акль откинулся на стуле, выставив перед собой перепачканные ладони:

– С тех пор как я умер или, вернее, не умер, хотя должен был, меня преследует навязчивое стремление к… скажем так, точности. Я, видишь ли, питаю отвращение к любого рода неопределенности. К серой зоне, понимаешь? Ну, знаешь, когда приходится выбирать между двумя возможностями. Скажем, дышать и не дышать. Или быть живым и быть мертвым. Отсюда вполне логично вытекает и желание знать, сколько рук у повелителя Клыкозуба. А таковых у него, по моим подсчетам, аж девять: семь правых и две левых, что, полагаю, означает, что он редко ошибается.

– Во имя Худа, о чем ты вообще толкуешь, Акль?

– Да так, ни о чем. Просто раз уж мы друзья, в смысле, ты и я… так же, как вы друзья со Страхотопом… В общем, я хочу сказать, что, похоже, от этой стужи я уже едва шевелюсь. Может, мне и не нужна смазка, но если вдруг увидишь, что я лежу на улице без движения… в общем, Стинк, коли увидишь меня таким, не хорони, пожалуйста.

– Потому что ты не мертв? Да ты уже не можешь быть мертвей, чем сейчас, идиот. Но я не стану тебя хоронить. Может, сожгу на костре, лишь бы положить конец нашим дурацким разговорам. Считай, что я тебя предупредил. Если вдруг увижу тебя заледеневшим, для меня ты лишь дрова на растопку, и не более того.

– Тоже мне, друг называется.

– Верно соображаешь. Я не вожу дружбу с мертвецом, которого даже не знаю.

– Ну да, только с грудами заколдованного железа, у которых вместо головы ведра.

– Так и есть. Что ж, по крайней мере в этом мы друг друга поняли. – Хордило отодвинул стул и направился к двери, в последний раз бросив взгляд на смотревшего в окно Акля. – Эй, не мог бы ты пялиться куда-нибудь в другую сторону? Не хочу, чтобы меня преследовали твои мертвые глаза.

– Может, они и мертвые, – медленно улыбнулся Акль, – но уродов распознают с первого взгляда.

Хордило уставился на собеседника. И изрек:

– Ты напоминаешь мне мою бывшую жену.

Собиратель Вуффин Гагс жил в хижине у самого берега, куда часто выбрасывало обломки судов, потерпевших кораблекрушения. Он построил ее сам из принесенной морем древесины и остатков многих кораблей, которые налетели на рифы, нанесенные лишь на редкие карты с мрачной пометкой «Гиблые воды». Местные именовали их Рассветным сюрпризом. Ночные бури в окрестностях этого мыса были злобными, кровожадными, мстительными, холодными и жестокими, будто забытая любовница, и Вуффин пристроил к своему жилищу крыльцо, с которого он мог наблюдать их ночные тирады, облизывая губы в надежде, что вместе с разбитыми обломками и слабыми криками несчастных жертв ночь принесет ему нечто новое и чудесное.

Но здесь, у берега, было холодно: деревянные стены покрылись трещинами, а ветер отполировал их, будто кость. И потому Гагс построил стены в два слоя, в течение трех десятилетий заполняя пространство между ними волосами, которые срезал с собственной головы и бороды.

Исходивший от этой прослойки запах не слишком радовал гостей или незнакомцев, которые заходили к нему хотя бы затем, чтобы взглянуть на добычу, собранную после очередного кораблекрушения, и подобные визиты со временем становились все более редкими, вынуждая Вуффина, нагрузив тачку, отправляться на утренний рынок, что открывался на центральной площади Спендругля раз в несколько недель. Подобные путешествия утомляли Гагса, навевая хандру, и зачастую он возвращался к концу дня всего лишь с горсткой надкушенных оловянных монет, считавшихся местным платежным средством.

В последнее время он предпочитал оставаться дома, особенно теперь, когда Удел захватил сумасшедший колдун и появлявшимся здесь чужакам частенько представлялась возможность насладиться прекрасными видами Спендругля с высоты виселицы. Вылазки Вуффина стали редкими, он всерьез опасался, что однажды его могут принять за одного из этих несчастных пришельцев.

Прошлой ночью он слышал, как с грохотом разбился корабль, налетев на риф, будто ударившийся о шипастую шкуру дхэнраби безногий конь, но утром было невероятно холодно, а Вуффин знал, что, когда солнце поднимется чуть повыше и ветер подует в другую сторону, времени у него будет более чем достаточно.

Единственную комнату в его хижине освещали и согревали полдюжины корабельных фонарей, иногда шипевших от дождевых капель, пробивавшихся сквозь тяжелые просмоленные балки крыши. Он сидел на краю старого капитанского кресла, кожаная обивка которого покрылась пятнами соли, но во всем остальном была вполне пригодна, наклонившись далеко вперед, чтобы каждый волосок, соскобленный с его подбородка и щек, и каждая срезанная с головы прядь упали на выцветшую оленью шкуру, лежавшую у него между ног. Недавно Гагс начал подумывать о том, чтобы пристроить к дому еще одну комнату…

И тут он услышал доносящиеся с берега голоса. После кораблекрушения в живых кто-то оставался редко, учитывая скалы у берега, смертоносное подводное течение и прочее. Отложив бритву, Вуффин тряпкой стер с лица мыльную пену. Чисто из приличия следовало спуститься на берег и встретить гостей, может, даже предложить им кружку подогретого рома, чтобы прогнать холод из жил, а потом с улыбкой показать им дорогу в Спендругль, дабы Хордило мог их там арестовать и повесить. Местные развлечения оставляли желать лучшего, но могло быть и намного хуже.

«Например, я сам мог бы болтаться под каменной стеной Аспида, а чайки дрались бы за мое нежное мясо», – подумал Гагс. Нет уж, подобное нисколько его не развлекало.

К тому же в награду за доставку несчастных глупцов прямиком в его руки Хордило делился с Вуффином, отдавая часть их одежды и имущества собирателю, о чем тот сразу же вспомнил, натягивая прекрасные кожаные сапоги, так что вылазка на пронизывающий холод того стоила. Поднявшись с кресла, Гагс надел плащ из овчины, сшитый из четырех шкур таким образом, что головы покрывали плечи, а задние ноги, подобно грязным косам, свисали вдоль бедер. Когда-то Вуффин был крупным мужчиной, но годы иссушили его мышцы, и теперь он почти целиком состоял из костей и сухожилий, обтянутых сморщенной кожей. Вряд ли в нем осталось так уж много нежного мяса, но он знал, что клятые чайки, будь у них такая возможность, обязательно найдут хоть один лакомый кусочек.

Натянув лисью шапку, сшитую из двух шкур – головы свисали по бокам, защищая уши, а пушистые хвосты окутывали теплой бахромой макушку покрытого вмятинами черепа, – он взял узловатый посох и направился к выходу.

Едва выйдя из хижины, Гагс удивленно остановился, увидев две спешившие по тропе сгорбленные фигуры – мужскую и женскую. Вглядевшись, Вуффин крикнул мужчине:

– Это ты?

Оба местных жителя подняли голову.

– Я – это всегда я, – сказал Шпильгит Пурбль. – Кем я еще могу быть, старик?

Вуффин нахмурился:

– Да будет тебе известно, на самом деле я не настолько стар, как выгляжу.

– Хватит, – буркнул Шпильгит, – ты мне душу разрываешь. Вижу, ты уже готов целый день рыться среди распухших трупов?

Собиратель не ответил, внимательно разглядывая песок на тропе.

– Видели кого-нибудь по дороге? – спросил он.

– Нет, – ответила женщина. – А что?

Вуффин бросил на нее взгляд:

– Ты ведь дочка Фелувил? Она знает, что ты здесь? С ним?

– Послушай, – проговорил Шпильгит, – мы просто идем посмотреть на корабль. Ты с нами или нет?

– Вообще-то, это мой берег, управляющий.

– Все селение берет с него себе долю, – возразил Шпильгит.

– Потому что я им позволяю и потому что все просматриваю первым. – Гагс покачал головой, взмахнув лисьими головами и почувствовав зловещее прикосновение острых клыков к шее: пожалуй, все же не стоило оставлять верхние челюсти. – В любом случае взгляните на землю. Кто-то прошел по тропе: одному Худу ведомо, почему я ничего не слышал и не видел, хотя был у окна. И если вам этого мало, то есть и еще кое-что.

– Что именно? – осведомился Шпильгит.

– Кто бы ни прошел мимо меня и моей хижины, он волочил за собой два тела, по одному в каждой руке. Похоже, тот еще силач: тропа крутая и по ней не так-то легко тащить тяжести.

– Мы никого не видели, – сказал управляющий.

Вуффин показал в сторону берега:

– Я только что слышал там голоса.

Фелитта судорожно вздохнула:

– Нужно пойти позвать Хордило!

– Незачем, – ответил Вуффин. – Я все равно собирался отправить их наверх. Как и всегда делаю.

Шпильгит сплюнул, но ветер внезапно переменился, и слюна размазалась по лбу. Ругаясь, он стер ее.

– У вас всех кровь на руках, – бросил он. – Воистину, тот тиран в крепости нашел себе подходящих подданных.

– Ты так говоришь лишь потому, что злишься, – возразил Вуффин. – Каково это, а? Когда ты никому не нужен и все такое?

– Там, в Аспиде, сидит настоящий узурпатор.

– И что с того? Его брат тоже был узурпатором. И та ведьма, что до него, а еще раньше – тот сынок-бастард самого повелителя Аспида, который придушил его в собственной постели. Кстати, а что он вообще делал в постели своего папаши? – Вуффин пожал плечами. – Вот так все эти придурки и решают свои дела, а нам только и остается, что не высовываться и жить, как живется. Да ты и сам, Шпильгит, всего лишь сборщик налогов, прокляни тебя Худ. А мы ничего тебе не платим, и дело с концом.

– Мне все равно, – промолвил Шпильгит, беря Фелитту за руку и таща ее за собой мимо Вуффина. – Я ухожу. А когда явится Черная флотилия и здесь высадится войско, чтобы предать огню крепость Аспид и этого чокнутого колдуна вместе с ней, в любом случае от Спендругля в устье реки Блеклой мало что останется, и боги милосердия будут улыбаться в тот день!

Слушая тираду Шпильгита, которую тот произносил на ходу, Вуффин двинулся следом за двумя местными жителями. Он подумал было их обогнать, но, учитывая присутствие на берегу выживших после кораблекрушения, возможно, стоило проявить осторожность.

– Собственно, – спросил он, – зачем вы вообще туда идете, если знаете, что там есть уцелевшие? Вы ведь не собираетесь их предупредить? А если все-таки решите, вряд ли это понравится Хордило и самому повелителю Клыкозубу. И тогда им придется найти кого-нибудь другого, чтобы повесить.

Шедший впереди Шпильгит остановился и обернулся:

– Мне нужно пережить здесь еще одну зиму, Вуффин. Думаешь, я стал бы рисковать?

– А мне нравится, когда вешают. – Фелитта одарила Вуффина лучезарной улыбкой, от которой у него зашевелилось между ног. – Но разве тебе не любопытно? Как кому-то удалось уцелеть в такую бурю? Может, они явились из каких-то загадочных мест! Может, у них странные прически, странная одежда и они говорят на непонятном языке! Это ведь так возбуждает!

Вуффин бросил взгляд на Шпильгита, но по выражению его лица не смог ничего понять, кроме того, что тот дрожит. Улыбнувшись Фелитте, он ответил:

– Да уж, воистину возбуждает.

– Ты не замерз? – спросила девушка. – Похоже что нет. Как так получается, что тебе не холодно?

– У меня большое горячее сердце, красавица.

– Боги милостивые, – пробормотал Шпильгит, увлекая Фелитту за собой.

Свернув за последний поворот тропы, они увидели берег. Там, на светлом песке, стояли двое: один высокий, в прекрасной одежде – черных шелках, черной коже и тяжелом темно-красном шерстяном плаще, доходившем почти до лодыжек; а рядом с ним – некто более простой и потрепанный на вид, вероятно моряк, судя по грубой одежде и широко расставленным ногам. Берег за их спиной был усеян трупами и обломками. Угодивший на рифы корабль уже развалился на куски: осталась едва ли треть корпуса и передняя палуба, с которой свисали скомканные остатки частично обуглившегося паруса.

Шпильгит и Фелитта остановились при виде незнакомцев, в очередной раз подтвердив этим, что блеф сборщика налогов не имел под собой никаких оснований. Обойдя их, Вуффин направился к берегу:

– Приветствую вас, друзья! Вижу, Маэль с его древними шлюхами смилостивились над вами. Подумать только: вам, похоже, удалось невредимыми сбежать от этих фурий, в то время как ваши несчастные товарищи лежат бездыханные, превратившись в корм для крабов. Благодарны ли вы богам за подобную милость? Наверняка да!

Высокий мужчина с раздвоенной бородкой и гладко зачесанными назад волосами на непокрытой голове слегка нахмурился, глядя на Вуффина, затем повернулся к своему спутнику и что-то сказал на непонятном языке, на что тот, хмыкнув, ответил:

– Это нижнеэлинский, хозяин. Язык морских торговцев. Восточных пиратов. Моряцкое наречие. Вас всего лишь сбивает с толку акцент. И, судя по этому акценту, хозяин, я бы сказал, что нас занесло на мыс Воющих Ветров. Вероятно, в Забытый Удел, на который заявляет свои права Анклав. – Он повернулся к Вуффину. – Там ведь по другую сторону крепости течет река?

– Да, река Блеклая, – кинул Вуффин. – Похоже, вам хорошо знакомы эти берега, сударь. Я впечатлен.

Снова хмыкнув, незнакомец обратился к своему спутнику:

– Хозяин, мы на побережье мародеров. Вот этому, в овчине и шкурах, несмотря на все его приветливые слова и улыбку до ушей, не терпится начать обдирать трупы и обшаривать обломки. Видите его сапоги? Такие носят офицеры малазанской кавалерии, а он явно не имеет к ним отношения. Если бы мы всерьез пострадали, этот тип, скорее всего, уже перерезал бы нам глотки.

Шпильгит рассмеялся, заслужив в ответ яростный взгляд Вуффина, изо всех сил пытавшегося удержать улыбку.

Высокий откашлялся и заговорил на вполне приемлемом верхнеэлинском:

– Что ж, пусть займется своим делом, ибо я сомневаюсь, что наши мертвые товарищи станут возражать. Ну а раз сами мы живы и здоровы, с тем, чтобы перерезать нам глотки, увы, придется подождать.

– Вряд ли деревенские жители намного лучше, – заметил второй незнакомец, глядя в упор на Шпильгита и Фелитту.

– Не спеши нас оценивать. – Шпильгит шагнул вперед. – Между прочим, вплоть до недавнего времени я был управляющим Забытым Уделом и, соответственно, официальным представителем Анклава.

Моряк удивленно поднял брови и усмехнулся:

– Проклинаемый всеми сборщик налогов? Удивительно, что тебя еще не вздернули.

Вуффин увидел, как побледнел Шпильгит.

– Наш повелитель сейчас в своей крепости, уважаемые господа, – объявил он, не дав управляющему хоть что-то сказать, и, обращаясь к высокому, добавил: – И он будет рад с вами познакомиться, ведь вы явно высокородная особа и все такое прочее.

– Гостиница тут есть? – спросил моряк, и Вуффин заметил, как тот дрожит от холода в своей насквозь промокшей одежде.

– Позвольте мне вас туда проводить, – ответил Шпильгит. – Эта девушка, что со мной, – дочь хозяйки гостиницы.

– Весьма благородно с вашей стороны, господин управляющий, – промолвил высокородный. – Как вы сами можете видеть, мой слуга крайне страдает в столь промозглую погоду.

– Уверен, теплый очаг и сытная еда сотворят с ним чудеса, – кивнул Шпильгит. – Но вы, сударь, похоже, совсем не промокли, да и холодный ветер вам нипочем.

– Вы весьма наблюдательны, – пробормотал в ответ высокий, рассеянно озираясь вокруг. Мгновение спустя он пожал плечами и показал на тропу. – Ведите же нас, господин управляющий. – Немного помедлив, он взглянул на своего слугу. – Риз, не могли бы вы достать свой меч и прикрывать наши спины на случай, если этому малазанскому кавалеристу вдруг изменит рассудок? Заметили нож, который он прячет в правой руке?

Нахмурившись, Вуффин отступил на шаг, убирая нож в ножны.

– Помогает на случай распухших пальцев, только и всего. Собственно, я, пожалуй, пойду. Оставляю вас на попечение Шпильгита и Фелитты.

И Вуффин поспешил вдоль берега. Ему не понравились ни вид этого высокородного, ни то, с какой легкостью обращался с коротким мечом его слуга, и, если честно, он был только рад, что от них избавился.

Спустившись к разбитому кораблю и окидывая взглядом трупы, Гагс внезапно остановился, сообразив, что от большей части тел отгрызены крупные куски с рваными краями. Ему приходилось видеть работу акул, но то, на что он смотрел сейчас, было на нее совершенно не похоже. Несмотря на овчину и лисий мех, Вуффина пробрала дрожь. Оглянувшись, он увидел Шпильгита и Фелитту, которые шли по тропе впереди незнакомцев.

«Похоже, море принесло нам сегодня кое-какие хлопоты, – подумал Гагс. – Что ж, сомневаюсь, что Клыкозубу и его големам есть о чем беспокоиться. И все же…»

А из моря уже маршировали стройными рядами крабы, и сквозь завывание ветра слышалось щелканье их клешней, нетерпеливое и радостное.

«Надо будет поставить ловушки, когда они немного разжиреют», – решил Вуффин.

Продолжая ощущать на себе взгляд мертвых глаз Акля Воскресшего, Хордило Стинк шел по улице напротив «Королевской пяты», держа в руке ведро с китовым жиром. Все остальные чужаки, как и положено, умирали после повешения, но только не Акль. Будь Хордило суеверным, он мог бы подумать, что здесь дело нечисто.

Но в данный момент у него имелись более насущные заботы. Поправив одной рукой пояс с мечом и крепче сжав железную ручку деревянного ведра, он двинулся дальше, изо всех сил стараясь не обращать внимания на ледяной ветер, от которого немели пальцы. Земля под ногами была тверда как камень, а скопившаяся в колеях вода замерзла до самого дна, но он отчетливо видел весь путь Страхотопа: железные сапоги голема оставляли вмятины, в которых собиралась и тут же замерзала влага. В конце улицы следы сворачивали направо, исчезая позади конюшни Блекера.

Хордило не сбавлял шага. Эти клятые големы действовали ему на нервы. По крайней мере, Акль был прав в одном, Худ его забери: небрежный кивок и брошенное на ходу невнятное приветствие никто в здравом уме не назвал бы проявлением дружбы. Но это были создания повелителя Клыкозуба, которые своей тяжелой поступью утверждали его власть над Спендруглем и всеми, кто называл это селение своим домом, так что если любой вежливый жест со стороны Хордило, пусть даже самый скромный, мог вызвать у этих чудовищ хотя бы намек на симпатию – то почему бы и не попытаться? К тому же, когда у него возникали проблемы с кем-то из чужаков, всегда появлялся один из големов и быстро решал вопрос на месте, что не раз спасало шкуру Стинка.

Так что в каком-то смысле он был перед ними в долгу. И даже если ходячая груда железа не испытывала ни к кому никаких чувств, сам Хордило был человеком из плоти и крови, с настоящими чувствами и сердцем, которое даже могло бы разбиться, если бы, скажем, какая-нибудь ведьма-жена, которую он когда-то любил, изменяла ему, да не просто так, а с животными, и не с одним, а с самыми разными, а потом рассказывала бы бедняге об этом с блестящими глазами и этакой надрывающей душу улыбочкой, давая понять, что ей доставляет удовольствие реакция мужа на ее слова, и вообще, проклятье, Прохвост ведь был не чьим-то, а его собственным псом! Если бы нечто подобное случилось на самом деле – чего, естественно, никогда не было, – возможно, сердце его и впрямь бы разорвалось или, по крайней мере, дало течь. Ибо человек без чувств ничем не лучше, чем… в общем, чем голем.

Дойдя до конюшни, Хордило замедлил шаг, чтобы потихоньку помолиться за упокой души старика Блекера; раскаяние всегда настигало его и никуда не девалось, после того как ярость от осознания, что Блекеру было известно обо всем, что случилось с его издевательски ржущим жеребцом, со временем угасла. Та самая бывшая жена, которой у Хордило никогда не было, умела соблазнять, когда ей того хотелось, – впрочем, Прохвосту, с его постоянно вываленным языком и бездумным, хотя и понимающим взглядом, было, в общем-то, все равно, но сам Блекер со своим клятым зверинцем уж точно повидал немало и все такое прочее. Но Хордило все же прошептал молитву – он знал, что так должен был поступить любой приличный человек, – хотя и короткую, ибо Блекер не имел ни малейшего понятия о приличиях, и никто особо не возражал, когда тот повис в петле, пока глазам собравшихся не предстала картина, как Хурта скачет прочь на том самом жеребце, а за ними следом мчится Прохвост, и больше их никто никогда не видел – о да, разочарование было еще то, это уж точно. Так или иначе, Фелувил списала ему все долги в «Королевской пяте» и потом еще целую неделю наливала за счет заведения, что было весьма щедро с ее стороны. Вот такая могла быть история, будь у него жена, – стоит ли удивляться, что ее у него никогда не было?

Обогнув конюшню, Хордило остановился как вкопанный. В двадцати шагах от него неподвижно лежал на спине Страхотоп. Рядом с ним стоял на коленях рослый мужчина в черном, глубоко погрузив руки в грудь голема. С предплечий незнакомца стекали какие-то странные жидкости. В нескольких шагах позади от них лежали два распухших трупа.

– Эй! – заорал Хордило.

Незнакомец, выдиравший куски из груди Страхотопа, даже не поднял взгляда.

Поставив ведро, Стинк вытащил меч.

– Эй! – снова крикнул он, приближаясь. – Что ты сделал со Страхотопом? Как ты смеешь?! А ну-ка, отойди от него! Именем повелителя, отойди!

Незнакомец наконец поднял голову и тупо заморгал, уставившись на Хордило.

Что-то в его свиных глазках заставило Стинка замедлить шаг, а затем остановиться. Он угрожающе поднял меч, но тот дрогнул в его онемевшей руке.

– Повелитель крепости Аспид прикажет тебя за это повесить! Ты арестован!

Незнакомец вытащил руки из груди Страхотопа. С них стекало что-то черное.

– Я пытался его починить, – сказал он высоким писклявым голосом.

– Ты его сломал!

– Я не хотел.

– Объяснишь это повелителю Клыкозубу! Вставай. Пойдешь со мной.

Странный взгляд незнакомца скользнул мимо Хордило, задержавшись на далекой крепости.

– Туда?

– Туда.

– Ладно. – Он медленно поднялся на ноги и бросил взгляд на два трупа. – Но я хочу взять с собой своих друзей.

– Твоих друзей? Они же мертвые!

– Нет, не этих.

Незнакомец ткнул пальцем, и Хордило, обернувшись, увидел идущих по тропе со стороны берега людей.

«Так вот куда ходили Шпильгит вместе с Фелиттой! – подумал он. – Похоже, девица увидела на рифах корабль и тайком пробралась к управляющему, подбив того вдвоем отправиться на берег, чтобы взглянуть первыми. Боги, неужели предательству не будет конца?»

– Но эти мне тоже нужны, – добавил незнакомец. – Я их спасаю.

Хордило облизнул губы, чувствуя, как его разум окутывает туман.

– Их уже не спасти, дурак.

Незнакомец нахмурился:

– Не люблю, когда меня называют дураком. – Голос его звучал бесстрастно, но внушал необъяснимый страх.

– Мне очень жаль, но эти двое мертвы. Может, ты в шоке или что-то вроде того. Бывает. Кораблекрушение, да? Мало того что вы явились без приглашения, так еще взгляни, что ты сотворил со Страхотопом. Повелитель Клыкозуб вряд ли будет рад, но меня это не касается. Я… в общем, по закону я должен тебя арестовать, и все. Закон гласит, что вы должны отвечать за свои поступки.

– Кто – мы? Я тут только один.

– Думаешь, это смешно? Вовсе нет.

Отступив назад и стараясь не заглядывать во внутренности несчастного Страхотопа – хотя, можно сказать, они уже стали наружностями, – Хордило переключил свое внимание на новоприбывших.

– А, вот ты где, Корбал, – заговорил высокий мужчина с острой бородкой. – Что ты нашел?

– Голема, Бошелен, – ответил тот. – Он замахнулся на меня топором. Мне это не понравилось, но я вовсе не хотел его сломать.

Тот, кого назвали Бошеленом, подошел ближе, разглядывая Страхотопа.

– Явное отсутствие воображения – как думаешь, Корбал? Надлежащего вида лицо было бы куда действеннее с точки зрения внушения ужаса и прочего. Но вместо этого – чем может напугать перевернутое помойное ведро? Разве что уморить хохотом.

– Не говорите так, хозяин, – сказал третий незнакомец, набивая ржаволистом трубку, хотя зубы его стучали от холода. – Уж вам-то известно, как я должен умереть и все такое.

– Уверен, – возразил Бошелен, – что вы, любезный Риз, обладаете достаточно утонченным чувством юмора, чтобы не пасть жертвой столь неуклюжей попытки.

– Полагаю, это довольно-таки забавно, но вы правы – со смеху я точно не лопну.

Стоявший за их спинами Шпильгит чуть ли не подпрыгивал от нетерпения.

– Хордило, может, тебе лучше препроводишь этих двоих господ на аудиенцию к повелителю Клыкозубу? А мы пока отведем их слугу в «Королевскую пяту», чтобы он мог согреться и поесть горячего. Гостеприимство Спендругля и все такое.

Хордило откашлялся было, но Корбал заговорил первым:

– Бошелен, этот человек назвал меня дураком.

– Вот как? – протянул Бошелен. – И что же, он еще не взял свои опрометчивые слова обратно?

– Нет.

– Это всего лишь недоразумение, – проговорил Хордило, внезапно почувствовав, что потеет. – Естественно, ваш спутник не дурак. Приношу свои извинения.

– Ну вот и славно, – вздохнул Бошелен.

– Однако, – продолжал Стинк, – он убил одного из големов повелителя. И еще он хочет забрать с собой в крепость два этих трупа, потому что считает их своими друзьями. Так что, если честно, не знаю, кто он на самом деле, но готов допустить, что он не дурак. Повелитель Клыкозуб, естественно, может счесть иначе, но тут уже не мне решать. Так что, господа, идем?

– Послушай, Хордило… – начал Шпильгит.

– Хорошо, – поспешно ответил Хордило тот, – можешь забрать слугу, пока он совсем не заледенел.

Бошелен повернулся к своему слуге:

– Ступайте, Риз. Вечером мы вас позовем.

Стинк мрачно усмехнулся.

– Ладно, хозяин. – Риз взглянул на Страхотопа, затем на Хордило. – Так сколько, говоришь, таких созданий у вашего повелителя?

– Еще два, – ответил Хордило. – Это был Страхотоп. Другие – Брюходер и Костолом.

Риз закашлялся, поперхнувшись дымом.

– Боги, ваш повелитель сам их так назвал?

– Повелитель Клыкозуб Коготь Терзающий – великий чародей, – сказал Хордило.

– Прошу прощения, повелитель… кто?

– Идите, Риз, – приказал Бошелен. – Местные имена собственные можно обсудить и попозже.

– Имена собственные, хозяин? Гм… естественно, почему бы и нет? Ладно, Шлюпгит…

– Шпильгит.

– Виноват… Шпильгит, ведите же меня в эту благословенную гостиницу.

Хордило посмотрел им вслед, с искренним восхищением задержав взгляд на покачивающемся задике Фелитты, после чего вновь повернулся к двоим чужакам и поднял меч:

– Мне он понадобится, господа? Или пойдете мирно?

– Мы великие сторонники мира, – сказал Бошелен. – Прошу вас, уберите свой меч, сударь. Уверяю вас, мы с нетерпением ждем встречи с вашим повелителем.

Хордило поколебался, но, поняв, что больше не чувствует собственных пальцев, убрал меч обратно в ножны.

– Ладно. Следуйте за мной, и побыстрее.

Писарь Грошемил смотрел, как корчится в оковах Теплец Скромник. В камере воняло человеческими испражнениями, и Грошемилу приходилось зажимать нос надушенным платком. Но по крайней мере, здесь было тепло: огромная жаровня на треноге шипела, трещала и разбрасывала искры каждый раз, когда его повелитель решал, что пора подогреть железное клеймо.

Теплец Скромник, чье свисающее с цепей несчастное изломанное тело сотрясали судороги от рыданий, представлял собой жалкое зрелище. Именно этим закончились в итоге споры двух братьев, так и оставшиеся неразрешенными. Непонимание росло, каждый окапывался на своих позициях, дискуссии за столом во время завтрака сменялись зловещим молчанием, и вскоре один из них, одурманенный зельем, очнулся в оковах в камере пыток. Грошемил радовался, что был единственным ребенком в семье, и хотя он сам тоже несколько раз оказывался в оковах, но лишь в наказание от отца за то, что болтался по улице после захода солнца или ленился учиться писать и считать. Так или иначе, будь у него брат, он никогда не воспользовался бы железным клеймом для бхедеринов, которое могло бы за один прием заклеймить пятилетнего ребенка с ног до головы. Наверняка хватило бы пробойника для ушей, вроде того, который применяли пастухи для коз и овец.

На лице несчастного Теплеца уже начал проступать след от клейма, поперек носа и обеих щек. А потом Клыкозуб приложил клеймо под углом, прижигая сперва одно ухо, затем другое. Жуткая красная полоса разделила когда-то красивую физиономию Теплеца на две половины, верхнюю и нижнюю.

«А ведь родные братья…»

Что-то напевая себе под нос, Клыкозуб помешал угли.

– Эффект снижается, когда поверх старого рубца образуется новый, – сказал он, поднимая обеими руками клеймо и хмуро глядя на приставшие к нему клочки плоти. – Эй, писарь! Пробуди мое воображение, будь ты проклят!

– Может, вернуться к чему-нибудь более деликатному, мой повелитель?

Клыкозуб бросил на него взгляд:

– Деликатному?

– Изысканному, мой повелитель. Точному и аккуратному, но мучительно болезненному?

– Гм… мне нравится эта мысль. Продолжай!

– Ногти…

– Уже было. Ты что, слепой?

– Они снова отрастают, мой повелитель. Нежные и розовые.

– Так… что еще можешь предложить?

– Сдирать кожу полосами?

– Да от его кожи уже осталось одно лишь название, писарь. Нет, это бессмысленно.

Теплец перестал рыдать и поднял голову:

– Умоляю тебя, брат! Я не могу больше! Мой разум сломлен, тело разрушено. Мое будущее состоит из ужасной боли и страданий, а прошлое – из воспоминаний о них. Мое настоящее – это бесконечный мучительный вой. Я не могу спать, не могу дать отдых конечностям – видишь, как трясется моя голова, когда я пытаюсь ее поднять? Умоляю тебя, Простец…

– Это больше не мое имя! – завопил Клыкозуб, засовывая клеймо в угли. – Я тебе выжгу за это язык!

– Мой повелитель, – сказал Грошемил, – согласно вашим же собственным правилам, он должен иметь возможность говорить, видеть, а также слышать.

– Вот как? Что ж, я ведь могу и передумать. Разве я не властелин этой крепости? Разве я не повелеваю жизнью и смертью тысяч людей?

«Скорее сотен, но к чему придираться?»

– Воистину так, мой повелитель. Мир дрожит у ваших ног. Небо рыдает, ветер воет, море беснуется, а сама земля стонет под нами.

Клыкозуб развернулся к Грошемилу:

– Неплохо, писарь. Очень даже неплохо. Запиши это!

– Сию минуту, мой повелитель.

Грошемил взял свою табличку и писчую палочку, но жар расплавил воск, и буквы вовсю расплывались. Однако он счел за благо не говорить об этом хозяину. В конце концов, в этой цитадели имелись еще одни оковы, и висевший в них узник был еще ближе к смерти, чем несчастный Теплец Скромник. Быстро взглянув в ту сторону, писарь не заметил никакого движения.

Некоторые из прибывших чужаков оказывались чересчур несносными, чтобы просто их повесить. В свое время повелитель Клыкозуб с нескрываемым удовольствием переходил от одного пленника к другому, наслаждаясь отвратительной вонью горящей плоти и доносившимися с обеих сторон камеры криками, а также тем, как разбрызгивались разные жидкости, засыхая на каменных стенах бурыми пятнами. Но долго так длиться не могло. Сверхъестественная воля к жизни, пылавшая в душе Теплеца, явно была несравнима с той, которой обладали другие жертвы крепости.

– Готово, мой повелитель.

– Каждое слово записал?

– Точно так, мой повелитель.

– Очень хорошо. Теперь пиши, во всех подробностях. «Дорогой брат, твоя жизнь в моих руках. Я могу убить тебя в любой момент. Я могу заставить тебя кричать и корчиться от боли. Я могу тебя изувечить…» Нет, погоди. Вычеркни последнюю фразу, писарь. «Корчиться от боли». Да. «От мучительной боли. Корчиться от мучительной боли». Нет! Не так. Подскажи мне что-нибудь, писарь? Да что такое с тобой?

Грошемил лихорадочно размышлял.

– Вы прекрасно выразились, мой повелитель…

– Нет! Нужно добавить жару! Сжечь, разорвать, зарезать, посадить на кол, отпинать, отхлестать… Отхлестать? Да, вот именно: отхлестать! – Клыкозуб подошел к брату и начал хлестать его по лицу. Голова несчастного болталась из стороны в сторону, с немногих оставшихся на ней волос брызгал пот. Клыкозуб пнул Теплеца сперва по левой голени, а затем по правой. Тяжело дыша, он отступил на шаг и снова повернулся к Грошемилу. – Видел?

– Видел, мой повелитель.

– Опиши сие! Во всех подробностях!

Грошемил снова начал царапать по табличке.

– И особо отметь мою торжествующую позу! Видишь, как она буквально источает власть? Ноги широко расставлены, как если бы я был готов прыгнуть в любую сторону. Руки вытянуты, но кисти свободно свисают, словно… словно орудие смерти, каковым они и являются. Орудие смерти, понял, писарь? Отлично. А теперь посмотри на меня – я весь в крови. Мне нужно переодеться… погоди, ты никак продолжаешь все записывать? Это к делу не относится, клятый придурок. В смысле, насчет одежды. Скажи, ты постирал и высушил мою другую черную мантию?

– Конечно, мой повелитель. А также другой ваш черный жилет, другую вашу черную рубашку и другие ваши черные лосины.

– Отлично. А теперь приберись здесь. Увидимся в Большом зале.

Грошемил поклонился:

– Хорошо, мой повелитель.

После того как Клыкозуб вышел, Грошемил какое-то время печально разглядывал табличку: золотистую поверхность расплавленного воска пятнали хлопья пепла.

– Неудивительно, что меня подводит зрение, – пробормотал он.

– Ради благословенных богов милосердия, Грошемил, освободи меня!

Писарь взглянул на измученного пленника:

– Вряд ли вам так уж повредили пощечины. Но от пинков по голеням и впрямь может быть больно. Однако согласитесь, сударь: сегодня вы страдали весьма умеренно.

– Ты столь же злобен, как и мой брат!

– Прошу прощения, сударь, но я состою у него на службе и точно так же получаю жалованье, как горничные, повара и все остальные! Разве от этого мы становимся злыми? Чушь! Зло состоит в том, что вы обрекаете меня на тяготы и невзгоды. В конце концов, мне нужны еда, крыша над головой и все такое прочее. Вы отказываете мне в этом праве? Да и в любом случае сколько бы, интересно, я прожил, если бы попытался бросить вызов вашему брату? О нет, он не просто выгнал бы меня на улицу. Он швырнул бы меня в огонь! Или, скорее, я сам оказался бы в этих оковах, хрипя от боли. Вы в самом деле желаете, чтобы меня постигла подобная участь, сударь? Ради нескольких мгновений благословенной свободы?

Пока Грошемил излагал весьма разумные аргументы в свою защиту, Теплец не сводил с него безрадостного взгляда.

– Моя плоть изувечена, – сказал он, – а душа кричит от нескончаемых мук. Суставы рук пылают огнем. Мышцы шеи дрожат, когда я пытаюсь удержать голову. Когда-то я был крепким мужчиной, но посмотри на меня сейчас, а потом подожди до завтра, когда я буду выглядеть еще хуже. Значит, ты и пальцем не пошевелишь? В таком случае я проклинаю тебя, Грошемил, так, как может проклясть только мертвец.

– Но это жестоко! Я ни в чем не виноват! Я только исполняю приказы вашего брата!

Теплец оскалил окровавленные зубы:

– В этом мы и впрямь различаемся – ты и я, Грошемил. Взгляни на меня и знай: несмотря на оковы, душа моя остается свободной. Но ты… ты продал свою душу, и задешево.

С той стороны, где висел в оковах другой узник, послышался стон, и Теплец с Грошемилом, посмотрев туда, увидели, что он пошевелился, подтягивая под себя ноги, а затем медленно и мучительно выпрямился, чтобы облегчить тяжесть оков. Его покрытое жуткими шрамами лицо повернулось к ним.

– Это зеленое и бывает любого размера – вот и все, что я тебе скажу, Теплец, – проговорил он.

Теплец наморщил покрытый капельками пота лоб, под которым тянулась красная полоса обожженной плоти.

– Ладно, погоди. Грошемил еще здесь.

– Зеленое…

– Я с ним разговариваю, будь ты проклят!

– У тебя осталось еще четыре вопроса, Теплец! – нараспев произнес пленник.

– Заткнись! Я не готов начинать все сначала!

– Четыре вопроса!

– Фи! Твердое или жидкое?

– И то и другое! Хи-хи!

Грошемил взял свою дощечку и направился к выходу.

– Подожди, писарь! Куда ты?

– Не могу остаться! – крикнул Грошемил. – Не вынуждайте меня, сударь!

– Ты должен убрать кровь, дерьмо и мочу – так приказал твой хозяин!

Грошемил остановился почти у самой двери.

– Это нечестно! – прошептал он, прижимая к носу надушенный платок. Но Теплец, будь он проклят, был прав. Грошемил развернулся кругом. И осведомился: – Это горячее или холодное?

– Ты не имеешь права задавать вопросы! – завопил другой пленник.

– Горячее или холодное? – крикнул Теплец. – Это мой следующий вопрос!

– Нечто среднее!

– Сопли, – вздохнув, сказал Грошемил.

– Жулики!

– Сопли, да? – спросил Теплец. – Это сопли? Ага! Я выиграл!

Фелувил Великодушная поправила бюст под запятнанной кофтой и, тяжело вздохнув, села напротив моряка.

– К нам давно уже не захаживали чужеземцы, – произнесла она.

Ее собеседник пожал плечами, крепко обхватив руками кружку горячего рома. Порция была достаточно велика, но он бросил на стойку серебряную монету еще до того, как Фелувил закончила наливать, так что советовать ему не злоупотреблять она не стала, тем более что гость промерз до костей.

– Проклятые мародеры, – мрачно проворчал он.

– С чего вдруг такая нелюбезность? – Хозяйка гостиницы откинулась назад. – Давай начнем сначала. Я Фелувил Великодушная, владелица «Королевской пяты».

– Рад за тебя, – ответил моряк. – Меня звать Эмансипор Риз. Впрочем, вряд ли стоит запоминать, я надеюсь, мы тут пробудем недолго.

– Пока у вас есть деньги, вам здесь будут рады. Можете не сомневаться. – Она взглянула на сидевшего рядом с моряком Шпильгита и нахмурилась. – А ты, управляющий, учти, что за тобой должок, а впереди зима, долгая и холодная.

Шпильгит наклонился ближе к Эмансипору:

– Вот потому-то она и зовет себя Великодушной.

– О, я более чем великодушна, – ответила женщина, – но только когда это ценят. А не тогда, когда является некий придурок, именующий себя клятым сборщиком налогов. Мы сами построили это заведение и никому ничего не должны! Так и передай своим надутым начальникам, Шпильгит!

– Передам, Фелувил, непременно передам. Обещаю!

– Смотри не забудь!

– Уж точно не забуду!

– Скажешь, стало быть?

– Обязательно!

Со стороны окна послышался голос Акля:

– Что это он делает с теми трупами?

Все дружно повернулись туда, кроме Эмансипора, который все так же склонялся над дымящейся кружкой, глубоко вдыхая пьянящие испарения.

Фелувил, ворча, встала и направилась к двери. Приоткрыв ее, она слегка высунулась, после чего быстро убрала голову обратно и развернулась к Шпильгиту:

– Это тот самый, который убил голема?

– Когда мы подошли, он как раз выдирал голему потроха, – пояснил Шпильгит.

– И как же, интересно, он его убил?

– Понятия не имею, Фелувил, но убил. И ведь сам даже царапины при этом не заработал!

Сообразив, что ведет беседу со сборщиком налогов, женщина поспешно отвела взгляд и приоткрыла дверь чуть шире, наблюдая за Хордило, который вел двух своих пленников в сторону Аспидовой дороги. Одного появления Шпильгита вместе с ее любимой дочерью хватило бы, чтобы у Фелувил возникло желание прямо здесь и сейчас перерезать ему глотку. Но подобного рода убийство на публике могло плохо повлиять на ее деловую репутацию, да и ее девушкам вряд ли понравилось бы подобное. Вместо этого она отправила Фелитту к себе в комнату ждать примерного наказания. Пока что эта маленькая будущая шлюха могла и посидеть в одиночестве.

К Фелувил подошел Акль, и она слегка попятилась, ощутив исходящий от него запах.

– Как по мне, слишком уж они ему нравятся, – сказал он, щурясь на улицу. – В смысле, трупы.

Затащив его обратно внутрь, Фелувил захлопнула дверь, чтобы не впускать холод.

– Я же тебе говорила, Воскресший: ты можешь сидеть вон за тем столиком, он тут самый маленький и в стороне от других, и можешь доставлять радость моим собакам, но ты не полноправный клиент. Так что хватит шляться вокруг – иначе, клянусь, я вышвырну тебя за дверь, Акль, и оставлю там замерзать.

– Прости, Великодушная. – Акль, хромая, направился к своему месту.

Фелувил задумчиво вернулась к столу Эмансипора и снова села напротив.

– Уходи, Шпильгит, – велела она. – Найди другой стол или ступай наверх и поздоровайся с девочками.

– Ты не можешь мне приказывать… хотя, пожалуй, можешь. Ладно, я пошел наверх.

Дождавшись, когда под его шагами заскрипит лестница, женщина наклонилась вперед:

– Послушай, Эмансипор Риз…

Он уже успел выпить половину рома, и взгляд его помутнел.

– Что?

– Големы – это ведь колдовство? Могущественное чародейство, да?

– Вроде того.

– А у повелителя Клыкозуба Когтя их целых три.

Эмансипор фыркнул:

– Извини, не удержался. Три, говоришь? Верно. Хотя теперь уже осталось только два.

– Именно, – ответила она. – О том и речь.

Риз моргнул:

– Прошу прощения? О чем речь? Я как-то упустил.

– О твоих хозяевах. Один из них пошел и преспокойненько убил одного из этих големов. Вряд ли столь легко прикончить груду железа и прочего.

– Понятия не имею, – буркнул Эмансипор. – Но можешь мне поверить: Корбал Брош убивал и кое-что похуже.

– Вот как? Интересно. Даже очень.

– Но в основном тебе стоит беспокоиться насчет Бошелена, – продолжал Риз, снова сделав большой глоток рома.

– Этот тот второй?

– Угу, второй.

– Чародеи, да?

Эмансипор кивнул и снова рассмеялся:

– Клыкозуб, надо же!

Переместив на стуле весь свой немалый вес, Фелувил попыталась наклониться еще ближе, но ей мешал бюст. Выругавшись, женщина подняла левую грудь и плюхнула ее на стол, затем проделала то же самое с правой.

– Нравится? – спросила она, заметив взгляд гостя. – Потом познакомлю тебя с ними поближе. Твои хозяева, Эмансипор Риз…

– Манси вполне сойдет. Зови меня Манси.

– Так даже лучше, язык ломать не придется, слава Худу. Скажи, Манси, они чародеи?

Риз снова кивнул.

– Они идут в крепость, по собственной воле. Совсем, что ли, дураки?

Эмансипор помахал пальцем:

– А вот это интересный вопрос. В смысле, дураки ведь бывают разные, верно? Когда-нибудь видела, как баран бьется башкой о камень? Почему о камень? Да потому, что вокруг нет других баранов, вот почему. Этот ваш Клыкогрыз все время торчит там на скале, да? Совсем один?

Фелувил внимательно посмотрела на него и медленно кивнула:

– Да, с тех пор, как бросил в темницу своего брата.

Эмансипор беззаботно махнул рукой:

– Так что, может, там наверху они просто столкнутся лбами…

– И кто тогда победит?

– …а может, и нет.

– Ты не понимаешь, Манси. Биться лбами – это здорово. Это прекрасно. Мне нравится, когда бьются лбами. Думаешь, весело жить в постоянном страхе?

Эмансипор уставился на нее, а затем широко улыбнулся:

– Все лучше, чем умереть от смеха, Фелувил.

Она встала:

– Пойду принесу тебе чего-нибудь поесть, чтобы ты протрезвел. Нам с тобой еще есть о чем поговорить.

– Нам с тобой?

– Ну да. Поговорить, а затем кое о чем договориться, а потом заняться еще кое-чем, чему все будут только рады. Протрезвись, Манси. У меня для тебя полно девиц, за счет заведения.

– Весьма любезно с твоей стороны, – прищурился он. – Но в присутствии девушек я лишь чувствую себя стариком.

– Что ж, еще лучше – тогда получишь нас.

– Вас?

Она приподняла свои груди:

– Нас.

Сидевший в нескольких шагах от них Акль вздрогнул, когда Фелувил продемонстрировала моряку свои груди.

– С другой стороны, – прошептал он, – если можно хоть как-то развлечься…

Он окинул взглядом других клиентов – естественно, всех до одного постоянных, а он теперь, похоже, тоже считался постоянным клиентом. Или вроде того. Забавно, как все, о чем Акль тосковал всю свою жизнь, вдруг свалилось прямо ему на колени, стоило только ему умереть.

Но в каком-то смысле в этом не было ничего необычного. Величию больше всего подобает пепельно-серое лицо, затуманенный взгляд и отсутствие любых резких движений. Даже посредственный человек мог достичь величия, попросту умерев. Когда Акль представлял себе историю минувших дней, перед его мысленным взором возникал целый ряд великих мужчин и женщин, героев и прочих, и никто из них не был жив. Они стояли на страже великих, давно ушедших мгновений, а потому могли быть слепы к наследию, оставленному их деяниями. В какой-то мере это выглядело эгоистично, но в хорошем смысле. Смерть была способом заявить миру, чтобы тот… пошел на хрен. «Идите все на хрен, долбаные уроды! Идите на хрен на веки веков, а если не знаете, что значит пойти на хрен на веки веков, взгляните на нас, придурки, – мы давно послали вас всех подальше, и нам на всех вас насрать, так что просто… просто отвалите на хрен!»

У него вдруг возникла мысль, что он чересчур легко впадает в гнев, что, если хорошенько подумать, не имело никакого смысла.

«Мне ведь должно быть больно глотать, верно? Та веревка не сломала мне шею – хотя кто знает, может, и сломала. Так или иначе, я умер от удушья. Посиневшее лицо, высунутый язык, выпученные глаза и все такое. Так что как ни крути, а глотать должно быть больно.

Проклятье, хочется ли мне их всех убить? Гм… сложный вопрос. Надо поразмыслить…

Похоже, ничего другого мне просто не остается.

И все же… тот рослый толстяк, волочащий трупы… Воистину повод для беспокойства. В смысле, для такого, как я. Мертвого, но не совсем.

Если выбирать между веревкой и парой гигантских сисек – я знаю, от чего я предпочел бы задохнуться, и сомневаюсь, что одинок здесь в своем мнении. Искренне сомневаюсь. Спросите любого мужчину. Да и любую женщину тоже. Мы все герои, так почему бы не умереть, как и подобает герою?

Мне следовало бы занять свое место в том ряду в истории, с широкой долбаной улыбкой на долбаной роже. Но мне не больно глотать. Почему?

Ах, чтоб вас всех…»

Котоящер по имени Рыжик, в очередной раз сбитый с толку смутными тревожными воспоминаниями о том, как он ходил на двух ногах и носил одежду, не сводил взгляда с двух сидевших рядом на кровати фигур. Рыжик был хозяином одной из них, той, что с мягким животом и мягкими штуками повыше, где он любил лежать, когда она спала. Другой человек, со скользкими ладонями, от которого исходил едкий, заставлявший дергаться усы запах похоти, котоящеру совсем не нравился.

Среди его воспоминаний мелькала еще более странная мысль, что когда-то давно его было много. Тогда он был опасен и мог собираться в стаю, способную завалить и убить человека. Люди ревели, кричали и вопили, что хотят получить обратно свои глаза, пока челюсти не смыкались на глотках несчастных глупцов, раздирая их в клочья, среди которых пузырилась кровавая пена, однако поток ее быстро слабел. Тогда он мог насытиться, и каждая его часть жирела и впадала в оцепенение, ища места, куда можно было бы залечь на день-другой.

Рыжику хотелось убить сидевшего на кровати мужчину.

Еще в бо`льшую ярость котоящера приводило другое: он понимал все, что говорили эти двуногие, но его клыкастая пасть не была приспособлена для членораздельной речи, и из глотки вырывались лишь неразборчивое мурлыканье, шипение, стоны и протяжные вопли.

Лежа на комоде и подергивая тонким чешуйчатым хвостом, Рыжик немигающим взглядом молча наблюдал за человеком.

– …явно не соображала, – говорил мужчина с розовым горлом и скользкими руками. – Ха-ха! Но неизвестно, как долго это продлится, Фелитта.

– Всегда можно услышать ее шаги на лестнице, дурачок. К тому же мы ведь ничего такого не делаем?

– Мне вообще нельзя быть здесь. Она мне запретила.

– Когда я буду жить в Элине, в том городе, куда ты хочешь меня забрать, никто не сможет запретить мне пускать к себе в комнату мужчин. Так что у меня будет куча мужчин, вот увидишь.

– Конечно, милая, – ответил он с натянутой улыбкой, от которой у Рыжика вздыбилась чешуя по всей спине. – Но знаешь ли, возможно, тогда тебе этого не захочется.

– То есть?

– Я хочу сказать, что тебе может вполне хватить одного-единственного мужчины, любовь моя.

Фелитта быстро заморгала, и ее карминовые губы раздвинулись, что всегда вызывало у Рыжика желание засунуть между них голову, чтобы заглянуть в пещеру ее рта. Естественно, его голова была для этого слишком велика, но попытаться все-таки хотелось.

– Одного?! Но… какая женщина захочет удовольствоваться единственным мужчиной, сколько бы тот ни платил? А где тогда… это, как его… разнообразие? Один мужчина, надо же такое придумать! – И, радостно хихикнув, она ударила своего спутника по плечу.

Со спрятанными ногтями подобные жесты не имели никакого смысла. Рыжик знал, что было бы куда лучше, если бы эти короткие когти вдруг выдвинулись во всю длину, располосовав плечо до крови. У котоящера не имелось ни малейших сомнений, что его подопечная нуждается в надлежащей защите, которую может обеспечить только он сам. Рыжик медленно поднялся, всем своим видом демонстрируя безразличие, и лениво потянулся, выгибая спину.

Мужчина, однако, заметил его движение и подозрительно прищурился:

– Твой проклятый кот опять готов напасть. Клянусь, Фелитта, когда мы уедем отсюда, то его с собой не возьмем. И если он еще раз кинется на меня, я снова ему врежу, со всей силы.

– Какой ты жестокий! – воскликнула девушка, вскакивая с кровати и поспешно беря Рыжика на руки.

Котоящер из-за ее плеча посмотрел на мужчину. Их взгляды встретились, и оба инстинктивно поняли друг друга.

Когда перестанут лететь во все стороны чешуйки и клочья плоти, один из них окажется победителем. Один из них, и только один будет обладать этим мягким созданием с широко раскрытыми глазами. Рыжик плотнее прижался к плечу девушки и широко зевнул, показывая сопернику клыки.

«Ну что, видел, человек-по-имени-Шлипгит-или-как-тебя-там?»

Побледнев, тот быстро отвел взгляд.

Фелитта крепче обняла Рыжика:

– Все хорошо, малыш, не бойся. Я не дам этому большому дяде снова тебя обидеть. Обещаю.

– С нами он не поедет, – решительно заявил мужчина.

– Разумеется, поедет!

– Тогда лучше забудь про кучу мужчин у себя в комнате, Фелитта. Если не хочешь, чтобы все они были искусаны, исцарапаны и проклинали вас обоих на чем свет стоит.

Нежно воркуя, девушка положила ладонь на затылок Рыжику и повернула его голову к себе, глядя котоящеру прямо в глаза, так что его усы почти касались ее лица.

– Ты наверняка к ним привыкнешь, милый.

«Привыкну? Ну да. Привыкну их убивать. Рев, крики, вопли про глаза, а потом хрип и бульканье».

Но вместо пространного и подробного ответа из его пасти вырвалось лишь негромкое рычание и фырканье. Рыжик выпустил когти и замахнулся одной лапой на соперника.

Что-то проворчав, тот встал.

– Проблема с котоящерами состоит в том, – сказал он, – что они убивают других животных. Вряд ли стоит злить соседей, Фелитта. В Элине кто-нибудь может придушить эту тварь меньше чем через неделю.

– Какие ужасные вещи ты говоришь! Только не моего котика!

– Если хочешь, чтобы он прожил… гм… столько, сколько живут котоящеры, тебе стоит оставить его здесь. Так ты лучше всего проявишь свою любовь к Рыжику.

«Нет, было бы гораздо лучше, если бы она связала тебя и оставила тут на полу, прежде чем спуститься к ужину. Много времени мне не потребуется».

– Тогда, может, я вообще никуда не поеду! Ох, Рыженька, мне так нравится твое мурлыканье…

– Ты это серьезно?

– Не знаю! Я совсем запуталась!

Все это время Рыжик подбирал под себя лапы, медленно ползя по плечу Фелитты. А затем без всякого предупреждения он прыгнул, целясь в лицо мужчины.

В нос Рыжику врезался кулак, отшвырнув его к стене. Оглушенный, котоящер свалился на пол возле комода. В голове гудело, в пасти чувствовался вкус крови. Словно бы издалека до него донесся голос обидчика:

– Знаешь, если у этой твари есть хоть капля мозгов, ей стоило бы попробовать что-нибудь другое.

Рыжик почувствовал, как его поднимают с пола, и он снова оказался в руках девушки.

– Ох, бедняжка! Шлиппи снова тебя обидел? До чего же он злой!

«Попробовать что-нибудь другое? А это мысль. Надо будет запомнить. Надо… до чего же она все-таки мягкая! Вся такая мягкая: и тут, и тут тоже, и…»

Напевая себе под нос, Вуффин Гагс стащил серебряное кольцо с отрезанного пальца покойника и швырнул тот в пенящийся прибой. Палец выкатился на песок под ударом следующей волны, будто пытаясь на что-то указать, а затем присоединился к остальным, покачивавшимся на воде, будто связка сосисок. Стоило Вуффину на них взглянуть, и у него заурчало в животе. Вздохнув, собиратель, щурясь, посмотрел на кольцо – тонкое, но испещренное по всей поверхности руническими символами. Он увидел знак древнего бога морей, Маэля, однако этот талисман мало чем помог несчастному глупцу. Бросив взгляд на обнаженное распухшее тело у своих ног, Гагс вздрогнул и, негромко выругавшись, отвернулся.

Услышав резкий скрежет, он поднял глаза и увидел потрепанную лодку, ударявшуюся носом об остов корабля в двадцати шагах от него. Лодка выглядела брошенной, с пустыми уключинами, а борта ее, казалось, были изгрызены множеством зубов. О корму, пенясь, бились волны.

Вуффин с ворчанием направился к лодке, проворно хрустя по песку кавалерийскими сапогами и опираясь на глухо ударявшийся о землю посох. Подойдя ближе, он увидел над краем борта чью-то голову, а затем и поднятую забинтованную руку. Лицо было смертельно бледным, не считая следа от уничтожившего половину бороды ожога. Весь покрытый соленым налетом, незнакомец выглядел так, будто только что вылез из бочки с селедкой.

– Ага! – воскликнул Вуффин, быстро пряча кольцо в карман. – Еще один спасшийся, слава Маэлю!

Его свободная рука скользнула под овчину, расторопно нащупывая нож.

На Гагса уставились покрасневшие глаза, а затем незнакомец выпрямился во весь рост. На поясе у него висел короткий меч, на рукоять которого он тут же положил ладонь.

– Убирайся, мародер! – рявкнул он на наречии морских торговцев. – Я сейчас не в духе!

Вуффин остановился:

– Похоже, вы крайне вымотались, сударь! Там, чуть дальше по тропе, моя хижина. В ней тепло и уютно, и у меня найдется чего поесть и выпить.

– Что, правда? – Выживший внезапно улыбнулся, хотя улыбку его нельзя было назвать приятной. Посмотрев вниз, он толкнул кого-то ногой. – Вставай, любовь моя, мы нашли друга.

Вуффин увидел темнокожую, почти нагую женщину. Ее левая грудь, отважно выставленная под холодный ветер, была белой как снег, но граница этой белизны имела неровные, будто пятна краски, края. Женщина подозрительно уставилась на Вуффина. Мгновение спустя из лодки поднялся третий человек. Бо`льшую часть его лица закрывали окровавленные бинты, так что видны были лишь один глаз и нижняя челюсть.

– Это тошно мародер, – прошепелявил он, сплевывая и облизывая губы раздвоенным языком. – Могу пошпорить, у него в хижине целое шобрание шнятого с убитых добра и прочей добычи.

– О том и речь, Густ, – сказал первый. – Нам не помешало бы кое-какое новое снаряжение, да и барахло на продажу. – Мужчина перелез через борт лодки и выбрался на песок. – Холодновато, да? – спросил он Вуффина. – Но с зимой в Стратеме уж точно не сравнить. – Он вдруг вытащил меч. – Убери нож, придурок, и веди нас в свою хижину.

Гагс взглянул на оружие, отметив зловещие зарубки вдоль обоих краев клинка.

– Терпеть не могу, когда меня пытаются ограбить. А поскольку единственное селение на многие лиги в окрестностях – в конце этой тропы, где у меня полно друзей, а закон и порядок обеспечивает повелитель здешней крепости, вы совершите ужасную ошибку, если попытаетесь меня обчистить.

Одноглазый издал истерический смешок:

– Шлушай, Хек, он нам угрожает! Ха-ха-ха! Ой, как штрашно! Ха-ха-ха!

– Хватит, Густ, – бросила женщина. – Суть в том, что нам нужно отсюда убираться. Сам знаешь: среди тех Певунов остались живые, и могу поспорить, что они захотят вернуть свою шлюпку…

– Шлишком пождно! – завопил тот, кого назвали Густом.

– Они наверняка все утонули, Пташка, – сказал Хек. – Только вспомни, что там творилось: пожар, вопли умирающих, демоны, Корбал Брош и акулы – боги, акулы! Да еще будто сам Маэль обрушил на нас бурю! Никто не выжил!

– Ну, мы-то выжили, – напомнила ему Пташка.

Хек облизал губы и вздрогнул:

– Не важно, милая. – Он потер лицо и поморщился, коснувшись рубца от ожога. – Пойдем согреемся. Можем все обсудить за едой и бочонком эля. Главное, мы опять на суше, и у меня нет никакого желания снова возвращаться в море. Эй, мародер, где мы, во имя Худа?

– В Элингарте, – ответил Вуффин.

– В Элингарте одни пираты, – прошипела Пташка. – Кто же тогда в той крепости? Слормо Коварный? Каббер Мясник? Синезуб Женокрад?

– Никогда о таких не слышал, – покачал головой Вуффин.

– Конечно не шлышал, – сказал Густ. – Они уже што лет как мертвы! Пташка, эти моряцкие шкажки были штары как мир, еще когда ты ражводила уштриц со своим папашей. – Он махнул забинтованной рукой. – Нам в любом шлучае вше равно, кто там в крепошти. Вряд ли нас приглашят на ужин, верно? В смышле, с повелителем.

– О, – просиял Вуффин, – полагаю, повелитель и в самом деле пригласит вас в свою крепость. Собственно, я в этом даже не сомневаюсь. Он, между прочим, уже беседует с вашими товарищами…

– С нашими… кем? – переспросила Пташка.

– Ну… с пожилым господином с острой бородкой и его слугой… – Гагс изумленно замолчал, увидев, что Хек забирается обратно в лодку.

– Оттолкни нас! – заорал он.

– Прошу прощения?

Но все трое уже карабкались в лодку с пустыми уключинами, как будто рассчитывали одной лишь силой паники заставить ту сдвинуться с места.

– Оттолкни нас! – снова завопил Хек.

Пожав плечами, Вуффин подошел к корме и уперся в нее плечом.

– Не понимаю, – тяжело дыша, проговорил он. – Вы спаслись, и вас пощадила буря. Зачем же снова рисковать, тем более что вы совершенно не готовы к любым морским путешествиям…

Острие меча Хека уперлось в шею Вуффина, и чужеземец наклонился ближе:

– Слушай меня, если тебе дорога жизнь! Отпихни нас поскорее от этого клятого берега!

Вуффин уставился на него, а затем, осторожно сглотнув, ответил:

– Боюсь, вам всем придется вылезти и помочь мне. Слишком уж вы тяжелые. Но умоляю вас, не делайте этого! Вы погибнете!

Забинтованный снова расхохотался, на этот раз в приступе неподдельной истерии. Остальные двое выбрались из лодки и начали усиленно толкать ее, пропахивая ногами глубокие борозды в мокром песке. Вуффин снова навалился плечом, и вместе им удалось сдвинуть лодку с места. Хек и Пташка поспешно запрыгнули обратно, и Гагс, морщась при мысли о том, что может сделать соленая вода с его сапогами, шагнул в волны и в последний раз подтолкнул лодку.

– Но у вас нет весел!

Они начали яростно грести руками.

Волны сперва противостояли их усилиям, но какое-то время спустя лодка вышла из полосы прибоя и двинулась в открытое море.

Вуффин долго смотрел вслед странной троице, чувствуя замешательство и смутную тревогу. Затем он вернулся к трупам на берегу, продолжив отрезать им пальцы и прочее.

Море было удивительным царством, и порой оно приносило нечто непостижимое даже для самых выдающихся мудрецов. Вуффин знал, что задаваться вопросами на этот счет попросту не имеет смысла. Мир, несносный, как сама судьба, делал что хотел и никогда не спрашивал разрешения.

Перейдя к очередному трупу, он начал сдирать с тела одежду, быстро оглядывая его в поисках драгоценностей, кошельков с монетами или еще какой-нибудь поживы. Как говаривал его покойный отец, море походило на рот пьяницы: невозможно было сказать, что из него выйдет. Или что в него попадет.

Хордило Стинк ударил кулаком в толстую деревянную дверь. Поднимаясь наверх, он сперва запыхался, но зато слегка согрелся. Увы, пока они ждали, Хордило вновь ощутил, как под одежду просачивается холод.

– Обычно долго ждать не приходится, – сказал он. – Слуги повелителя Клыкозуба никогда не спят и наверняка сейчас наблюдают за нами сквозь вон те темные щели наверху.

Человек по имени Бошелен разглядывал массивную стену, возвышавшуюся по обе стороны от ворот. На вбитых в нее крюках висели останки нескольких тел. Головы, на которых еще оставались клочья волос и обрывки высохшей кожи, были склонены под неестественными углами, отчего снизу, с того места, где стоял Хордило, создавалось впечатление, будто трупы смотрят пустыми глазницами прямо на них, оскалившись в зубастой улыбке. У подножия стены валялись бесформенные груды костей.

– Эта крепость действительно очень старая, – произнес Бошелен. – Если честно, она напоминает мне ту, где я родился, и сию любопытную подробность я нахожу весьма занимательной. – Он повернулся к своему товарищу. – Что скажешь, Корбал, друг мой? Поживем здесь какое-то время?

Но Корбал Брош был занят тем, что снимал одежду с двух трупов, которые приволок с берега. Отшвырнув промокшие полузамерзшие тряпки, он потыкал толстым пальцем в бледную обнаженную плоть:

– Они не испортятся, Бошелен?

– На таком холоде? Полагаю, вряд ли.

– Оставлю их пока здесь, – выпрямившись, объявил Корбал.

Подойдя к тяжелой двери, он положил ладонь на засов.

– Естественно, заперто, – пояснил Хордило. – Придется ждать, пока повелитель не соизволит открыть.

Корбал, однако, продолжал тянуть за засов, пока железо не согнулось, после чего по другую сторону двери послышались приглушенный треск и звук падения чего-то на пол. Толкнув дверь, Брош шагнул внутрь.

Хордило в ужасе бросился за ним. Прежде чем он сумел преградить Корбалу путь, они успели пересечь широкий, но неглубокий гардероб и оказаться в главном зале.

– Ты что, совсем спятил? – хриплым шепотом спросил Хордило.

Корбал Брош развернулся к Бошелену и сказал:

– Он стоит у меня на дороге. Почему он не дает мне пройти?

– Полагаю, – ответил Бошелен, проходя мимо него и быстро поправляя плащ, – что сей констебль служит своему повелителю из укоренившегося до мозга костей страха, даже скорее – ужаса. Я лично всегда считал отношения между хозяином и подчиненными весьма проблематичными. Ужас в конечном счете притупляет высшую умственную деятельность, отчего страдает способность к непредвзятой оценке ситуации. Соответственно, наш провожатый, считая свое положение более чем неловким, всерьез опасается за собственную жизнь.

– Я решил, что он мне не нравится, Бошелен.

– Мне вспоминается, как Риз, в самый первый день работы на нас, отважно бросил вызов незваному гостю, защищая наше право на уединение. Воспринимай этого человека как жертву паники, Корбал. Естественно, ты можешь его убить, если пожелаешь, но кто тогда представит нас хозяину крепости?

К ним приближались тяжелые шаги, грохотавшие по каменным плитам пола.

– Голем идет! – выдохнул Хордило. – Теперь вам конец!

– Отойдите в сторону, сударь, – посоветовал Бошелен. – Возможно, нам придется защищаться.

Широко раскрыв глаза, Стинк попятился к стене рядом с входом:

– Я тут ни при чем! Вообще!

– Разумное решение, сударь, – пробормотал Бошелен, взмахивая полой плаща.

Под ней оказались тяжелая черная кольчуга и висевший на поясе меч, костяная рукоять которого исчезала в закованной в перчатку руке. Бошелен был готов извлечь оружие из ножен.

Его товарищ повернулся туда, откуда слышались шаги.

Однако всех троих застиг врасплох голос, раздавшийся с другой стороны зала:

– Эй, Хордило! В чем дело, во имя Худа? Иди закрой уже эту клятую дверь! Тут и без того холодно, чтобы еще добавлять сквозняк!

– Писарь Грошемил! – облегченно выдохнул Хордило. – Я арестовал этих двоих: вот этот убил Страхотопа! А потом сломал запор на двери и…

– Тихо! – бросил Грошемил. Поставив ведро, которое держал в руке, и прислонив к стене швабру, он отряхнул ладони и шагнул вперед. – Гости, как я понимаю?

– Они убили Страхотопа!

– Ну, если ты так говоришь, Хордило… Какое несчастье.

– Не могу с вами не согласиться, – вставил Бошелен. – И можете мне поверить, сударь, что ваш хозяин не будет иметь к нам претензий.

– Ну… раз у него ушло пять месяцев на то, чтобы оживить этого болвана, думаю, он все же расстроится, – ответил Грошемил.

В это мгновение появился голем. По ржавчине на его ведроподобной башке Хордило понял, что это Брюходер. Скрипя шарнирами, монстр остановился и медленно поднял алебарду.

Внезапно прямо перед ним возник Корбал Брош: евнух без каких-либо усилий вырвал оружие из железных клешней голема и отшвырнул его в сторону. Небрежно протянув руку, он открутил Брюходеру голову. Из зияющей дыры в горловине хлынула жидкость. Обезглавленный голем отступил на шаг и опрокинулся наземь, вдребезги разбив плитки пола.

Все еще сжимая в руках сочащееся каплями железное ведро, Корбал повернулся к остальным, сосредоточенно хмуря лоб.

– Сломался, – сообщил он.

– Видел? – заорал Хордило, бросаясь к Грошемилу. – Вот что он творит!

Писарь побледнел, облизнул губы и, откашлявшись, сказал:

– Ладно… пожалуй, я лучше позову хозяина.

– Разумное решение, – заметил Бошелен.

– Я с тобой! – заявил Хордило.

– Нет. Оставайся тут, сержант. Уверяю, я скоро вернусь.

– Не оставляй меня с ними!

Вздохнув, Грошемил повернулся к Бошелену:

– Полагаю, вы в состоянии сдержать своего товарища, сударь, чтобы присутствующий здесь сержант не сомневался, что никто не оторвет ему голову или еще что-нибудь.

– Я готов заверить вас в чем угодно, – ответил Бошелен. – Вот только зачастую оказывается, что миру наплевать на любые заверения. И тем не менее я убежден, что голова еще какое-то время останется на плечах у сержанта.

Хордило шагнул ближе к Грошемилу:

– Прошу тебя, не оставляй меня с ними!

– Мы сейчас вернемся. Проклятье, да будь же ты смелее!

Хордило посмотрел вслед поспешно удаляющемуся писарю. Хотя теперь они находились внутри крепости, его все еще била дрожь. Прислонившись спиной к стене, он взглянул на двоих чужеземцев напротив. Корбал Брош перевернул железную голову голема и вытряхивал из нее последние гремящие кусочки металла. Бошелен медленно стягивал перчатки.

– Дорогой сержант, – сказал он, – я хотел бы спросить насчет вашего повелителя…

Хордило покачал головой:

– Вам не удастся ничего у меня выведать.

Бошелен пожал плечами, удивленно подняв брови:

– Всего лишь простое любопытство с моей стороны, не более того.

– Я выполнил свой долг, как и полагается.

– Да, разумеется. Но признайтесь, теперь… вы об этом сожалеете?

– Сожалеть о чем-либо придется только вам двоим. Повелитель Клыкозуб Коготь известен также как Терзающий, и он вполне заслужил этот титул.

– Как кто? Дерзающий?

– Что? – не понял Стинк.

И тут их внимание привлекли шаги в коридоре. Корбал Брош выронил железную голову Голема, и лязг от ее падения эхом разнесся по залу.

Несколько мгновений спустя появился Грошемил, следом за которым шагал сам повелитель Клыкозуб.

Хордило увидел, как взгляд его хозяина застыл на лежавшем на разбитых плитках обезглавленном големе. Лицо повелителя ничего не выражало.

– Корбал, друг мой, – сказал Бошелен, – полагаю, тебе следует принести повелителю извинения за плохое обращение с его големами.

– Прошу прощения, – проговорил Корбал. Его толстые губы были странным образом испачканы вылившейся из голема жидкостью, как будто он только что облизал пальцы.

– Что ж, – произнес Клыкозуб, – естественно, их единственное предназначение состояло в том, чтобы внушать страх местным жителям. Теперь, как я понимаю, остался только один голем. Похоже, мне будет чем заняться зимой. – Он взмахнул полами черного плаща. – Я повелитель Клыкозуб Коготь, хозяин Забытого Удела, великий чародей древних богов Илфура, сенешаль Серых искусств, верховный маг высшего Телакана и последний из ныне живущих членов Лиги Вечных Союзников. – Помедлив, он продолжил: – Как я понимаю, вы – спасшиеся после кораблекрушения?

– Да, – ответил Бошелен. – Это прекрасная крепость, сударь, в которой любой сквозняк вызывает ностальгию. Когда-то в детстве я обитал в холодном строении, крайне похожем на это. Такое чувство, будто я вернулся домой.

– Рад слышать, – натянуто улыбнулся Клыкозуб и повернулся к Грошемилу. – Писарь, распорядись, чтобы нашим гостям приготовили лучшие комнаты. Кроме того, ты будешь присутствовать сегодня на нашем ужине – и прихвати все восковые дощечки, что у тебя есть, ибо я рассчитываю на оживленную беседу.

– Наш слуга, – пояснил Бошелен, – в данный момент приходит в себя в местной таверне после пережитого.

– Сержант Хордило его заберет, – кивнул Клыкозуб. – Хотя могу вас заверить, что моя собственная прислуга вполне способна позаботиться обо всех ваших нуждах.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, сударь, но я весьма привязан к господину Ризу.

– Понимаю. Какими титулами надлежит именовать вас обоих?

– Титулы, которыми мы обзавелись во время странствий, – сказал Бошелен, – чересчур грубы и к тому же зачастую являются следствием недоразумений. Наших имен будет вполне достаточно. Я Бошелен, а моего товарища зовут Корбал Брош.

– Но полагаю, вы все же благородных кровей?

– О да, сударь. Более чем благородных. Но путешествие наше было дальним и…

– И похоже, не слишком удачным, – перебил его повелитель, впервые обнажив перед гостями зубы в улыбке.

Бошелен махнул бледной рукой с длинными пальцами:

– Если нас и преследует прошлое, то оно осталось далеко позади. В то время как будущее дарит лишь обещание, и даже если нам суждено только переставлять ноги, я молюсь о том, чтобы это длилось вечно.

Клыкозуб озадаченно нахмурился.

– Ну что ж, вы абсолютно правы, – наконец изрек он. – Дорогие друзья, не удалиться ли нам в гостиную? В очаге горит огонь, и нас ждет подогретое вино: в такую погоду это именно то, что нужно. Писарь, я полагаю, ты надлежащим образом описал сей… судьбоносный момент?

– Во всех подробностях, мой повелитель.

– Превосходно!

– А позвольте полюбопытствовать, сударь, – вмешался Бошелен, – в этой крепости просторная кухня?

– Да, вполне. А что?

– Как я уже говорил – ностальгия. Именно в кухне я чаще всего обретался, когда был мальчишкой, и именно там я научился искусству выпечки.

– Выпечки? Как интересно.

– Я с удовольствием посетил бы кухню, если можно.

– Почему бы и нет?

Бошелен улыбнулся.

– Что я такое пил? – спросил Эмансипор, чувствуя себя так, будто он все еще стоит на палубе посреди бушующих волн; стены вокруг раскачивались в тошнотворном ритме, пол поднимался и опускался.

– Ром, – ответила Фелувил. – Ты празднуешь.

– Праздную? Что за повод для праздности… разности… празднества?

– Смерть повелителя Клыкозуба Когтя, естественно.

– Он умер?

– Почти.

– Он что, болен?

Женщина нахмурилась:

– Слушай, может, все-таки протрезвеешь? Ты уже сожрал полкотелка мясной похлебки, а с какой стати мне угощать тебя на дармовщинку?

– Я вполне трезв. Это ты несешь какую-то чушь.

– Они ведь там, наверху? В крепости? Все трое? Прольется кровь, и кто останется, когда все закончится? Ты говорил мне…

– Ах это… – Эмансипор пошире расставил ноги, чтобы удержать равновесие; Фелувил покачивалась перед ним.

– Они ведь его убьют, да?

– Вероятно.

– Именно это мне и хотелось услышать, друг мой, – улыбнулась трактирщица. – Пришло тебе время получить свою награду.

– Сегодня мой день рождения, – объявил Эмансипор.

– Да ну?

– Наверняка. Не зря же ты толкуешь про празднества, награды… Хотя откуда тебе знать, когда у меня день рождения? Я и сам-то не знаю, когда появился на свет: ни дня, ни даже месяца. – Он покачал головой. – Наверняка ты ошиблась, что, впрочем, обычное дело. Все ошибаются. Или забывают. Да я и сам такой. Остался еще ром? А то я не до конца согрелся.

– Давай я тебя согрею. – Фелувил шагнула ближе. – Вот, хватай. Нет, по одной в каждую руку. Ну вот, опять промахнулся. Что же ты такой неловкий?

– Они все время болтаются туда-сюда, вот в чем дело.

– Знаешь, а я ведь дала им имена.

– Имена? Но зачем?

– Это моя тайна, и только тебе предстоит ее узнать. Тебе одному. Понимаешь, это был подарок. От ведьмы Хурл, которая правила тут много лет назад…

– И что же с ней случилось?

– Никто не знает. Просто исчезла однажды ночью, и все. Но суть не в этом, Манси. Суть в том, чтó она мне подарила. У нее была одна статуя, очень старая. Какой-то богини Земли или вроде того. Из нее ведьма черпала всю силу для своей магии. В общем, тот, кто изваял эту статую, вполне мог взять за образец меня, если ты понимаешь, о чем я.

– Вроде бы ты говорила, что статуя была очень старая. Сколько же тебе лет?

Фелувил нахмурилась:

– Нет, это была не я. Но вполне могла бы ею быть. Особенно мои подружки… нет, не смотри по сторонам, идиот. Я толкую про сиськи, которые ты держишь. Вот эту зовут Ядреная, она всегда крепкая, а другую – Обвислая, она… в общем, ясно.

– Ты дала имена своим сиськам?

– А что, нельзя? Они ведь мои подружки.

– Как бы… наперсницы?

Женщина прищурилась:

– Гм… никогда о таком не думала. Спасибо. А теперь отпусти-ка их, чтобы я смогла снять платье, и тогда увидишь, что ведьма с ними сделала. Ну, чтобы они походили на сиськи той статуи.

– Вроде бы ты говорила, что они и так уже были похожи.

– Почти. Но теперь – полностью, Манси.

Фелувил повернулась спиной, будто внезапно засмущавшись, и, дернув плечами, скинула тяжелое грязное платье. А затем снова развернулась лицом к Эмансипору.

Ее груди были лишены сосков. На их месте располагались рты, с мягкими, ярко накрашенными красным женскими губами. Риз ошеломленно смотрел, как обе сиськи посылают ему поцелуй.

– Зубы у них тоже есть, – сказала Фелувил. – И языки. Но говорить они не могут, что, вероятно, и к лучшему. По крайней мере, мне так кажется. Смотри, как они облизывают губы.

Развернувшись кругом, Эмансипор проковылял в ближайший угол, и его стошнило.

– Эй! – крикнула за его спиной Фелувил. – Это же были полкотелка моей лучшей похлебки, чтоб тебя!

Шпильгит отстранился от стены.

– Сперва Фелувил что-то кричала, – прошептал он. – А потом начала ругать его на чем свет стоит. Что, мол, она считала его приличным человеком, но, похоже, ошиблась. Дальше послышались шаги, и кто-то пытался выйти из комнаты.

– Да вот только мамуля заперла дверь, – пояснила Фелитта. – Ему никак не выйти.

Шпильгит хмуро взглянул на девушку:

– Фелувил уже делала так раньше? Чем они там занимались? Она запирает мужчин в своей комнате? Почему они хотят уйти? В смысле, я тоже бы захотел, но я никогда и не пошел бы к ней в комнату. А этот тип пошел, то есть примерно знал, что будет дальше? И я слышал, как бедняга хрипел, или блевал, или что-то в этом роде. Погоди… Фелувил что, его душила? Она их убивает, Фелитта? Твоя мамаша – убийца?

– Откуда мне знать? – бросила девушка с кровати; котоящер растянулся у нее на коленях, наблюдая за Шпильгитом немигающим взглядом желтых глаз. – Может, я и видела, как она хоронила парочку трупов на заднем дворе. Но такое бывает, – в конце концов, это гостиница, люди в постелях, старики пытаются умереть с улыбкой на устах и все такое.

– Фелувил закапывала постояльцев на заднем дворе?

– Ну… совсем уже мертвых, естественно. Не таких, как Акль.

– Акль не умер.

– Нет, умер.

– Исключено. Да, петля его придушила, и, вероятно, мозг его слегка пострадал, отчего все и считают беднягу мертвым. Но он не умер и именно потому вернулся. Боги, поверить не могу, какие предрассудки царят в этом вашем захолустье. Вы ведь с тех пор все дурно с ним обращались? Позор, да и только.

– В захолустье? – обиженно моргнула Фелитта. – Ты называешь Спендругль, где я родилась, захолустьем? Тогда кто я – захолустница? Такой ты меня считаешь, горожанин вонючий?

Шпильгит поспешил к ней, в последний момент отпрянув перед Рыжиком, который вдруг зашипел и вздыбил чешую.

– Конечно же нет, дорогая моя. В любой куче навоза спрятана жемчужина, и в данном случае это ты. Если бы я не любил тебя и все такое, то разве предложил бы помочь сбежать? И кстати, – продолжил он, пытаясь подобраться ближе, но Рыжик поднялся на лапы, выгнув спину, прижав уши и раскрыв пасть, – если бы ты не считала, что здесь настоящее захолустье, то и не захотела бы отсюда убраться.

– А кто сказал, что я хочу отсюда убраться?

– Ты сама говорила! Забыла, милая?

– Это ты хотел меня украсть, а я тебя слушала как дура, и ты меня в конце концов убедил. Но может, мне тут нравится? А уж когда мамуля разрешит мне работать вместе с другими девушками, я…

– Она не разрешит, Фелитта, – сказал Шпильгит, ища что-нибудь, что можно было бы использовать как оружие против кота. – Даже не надейся. Мать никогда тебе этого не позволит. Уж она позаботится, чтобы ты до конца жизни осталась старой девой. И ты это тоже прекрасно знаешь.

Увидев на комоде бронзовый подсвечник, Шпильгит взял его в руку.

– Но ты же говорил, что не позволишь мне иметь в городе кучу мужчин. Тогда какой мне смысл куда-то с тобой ехать? В конце концов ты окажешься ничем не лучше мамули и закуешь меня в цепи в каком-нибудь подвале! Эй, что ты делаешь?

Он направился к ней, взвешивая в руке подсвечник.

– Ты в самом деле этого хочешь? Хочешь, чтобы я сдавал тебя на ночь любому, кто готов заплатить?

– А ты мог бы? Да, пожалуйста! Зачем тебе этот подсвечник? – Девушка попятилась на кровати. – Интересно, сколько трупов ты закопал за своей конторой?

– Не говори глупостей. Сборщикам налогов, естественно, хочется, чтобы люди жили вечно. Всё старели бы и старели, а мы драли бы с них три шкуры за каждую тяжким трудом заработанную монету.

– Положи эту штуку!

– Сперва я ею воспользуюсь. Не сомневайся. – Он поднял подсвечник.

Рыжик прыгнул, намереваясь вонзить когти ему в лицо.

Шпильгит замахнулся со всей силы.

Эмансипор Риз тщетно сражался с дверным запором. За его спиной слышался низкий горловой смех Фелувил:

– Бесполезно, Манси. У нас впереди целая ночь, а когда я говорю, что мы покроем тебя поцелуями с ног до головы, это не шутка. Поцелуями, засосами, щипками и…

– Открой эту клятую дверь! – рявкнул Эмансипор, разворачиваясь кругом и хватаясь за меч.

Фелувил подняла руку:

– Тсс! Слушай! Я слышу голоса в комнате моей дочери! Голоса! Боги, это Шпильгит! – Она подобрала с пола платье и начала его натягивать. – За одно это ему конец. И кредита мерзавцу тоже не видать. Кто не может заплатить, тому не уйти от возмездия. Кто не способен заплатить – тому место на заднем дворе!

Эмансипор отстранился от двери, глядя, как Фелувил извлекает откуда-то из-под платья ключ, и вытащил меч:

– Ладно, открывай. Пока не стало хуже.

– Хуже? – рассмеялась она. – Худшего, Манси, ты еще не видел в этом убогом существовании, которое называешь жизнью.

Она отперла дверь. В то же мгновение раздался глухой удар в стену и рядом с кроватью Фелувил рухнул на пол кусок отвалившейся штукатурки.

Что-то пробило стену на половине ее высоты. Когда облако пыли рассеялось, Эмансипор увидел голову котоящера. Из носа его текла кровь, а глаза моргали невпопад – казалось, будто он подмигивает им обоим.

Воспользовавшись тем, что Фелувил изумленно застыла, уставившись на голову кота, Эмансипор протолкнулся мимо нее в коридор и, не оглядываясь, поспешил к лестнице. Сзади раздавался возмущенный рев трактирщицы и на его фоне еще чей-то крик. Добравшись до лестницы, Риз устремился вниз – и тут же за его спиной послышался топот. Выругавшись, Эмансипор обернулся, но это был всего лишь Шпильгит, за которым с грохотом неслась Фелувил.

Оказавшись внизу, Риз бросился вдоль стойки к двери.

Дверь распахнулась, и за ней возник Хордило, который ткнул в Эмансипора пальцем и воскликнул:

– Ага, а вот и ты!

Несмотря на пронизывающий холод, полузамерзший песок, который Вуффин переворачивал лопатой, вонял мочой. Он уже выкопал приличных размеров яму и начал сомневаться, не подвела ли его память, когда лопата ударилась обо что-то твердое. Удвоив усилия, Гагс быстро извлек покрытого выбоинами и пятнами каменного идола. Со стоном подняв статую из ямы, он поставил ее на песок и пригляделся повнимательнее.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как Вуффин зарыл ее под уборной, но изваяние выглядело теперь так, будто ему было много веков. Когда наступит весна и улучшится погода, он сможет погрузить идола в свою тачку и отвезти в селение. В любом случае этот был намного лучше, чем в прошлый раз, а разве ведьма Хурл не заплатила ему тогда целый мешок серебряных монет? Кто знает, может, Клыкозуб тоже с радостью будет молитвенно преклонять колени перед «древним» идолом.

Создание истинных произведений искусства требовало определенной творческой интуиции, и если бы Вуффин в прошлый раз в порыве вдохновения не отколол сосок, нанося последние штрихи, у него никогда не возникло бы мысли переделать сосок в рот, а потом повторить то же самое с другим, изобретя совершенно новую богиню земли, секса, молока и прочего. На этот раз он развил тему, добавив внизу третий рот.

Снова услышав доносящиеся с берега голоса, Гагс вылез из вонючей ямы и стряхнул с ладоней песок.

Лодка вернулась, и на этот раз трое моряков пытались выбраться на тропу. Забинтованный хромал, а потому слегка отставал от остальных.

Вуффин ждал их, забрав лопату.

– Что, одумались? Неудивительно. Надвигается очередная буря…

Но трое чужаков просто прошли мимо, тяжело дыша, стеная и всхлипывая. Гагс хмуро уставился им вслед.

– У меня есть горячий бульон! – крикнул он, надеясь привлечь их внимание.

Но все было тщетно. Пожав плечами, Вуффин снова положил лопату и, подняв идола, понес его к воде, туда, где в залив уходила неровная каменная гряда. В ближайшие несколько месяцев идолу предстояло лежать среди этих камней, день и ночь подвергаясь воздействию соли, холода и суровых волн.

Вуффин был уже на полпути к гряде, когда увидел другую, быстро приближавшуюся лодку.

Шпильгит ковылял по улице в сторону своей конторы, скрежеща зубами от боли. Если бы Фелувил в последний момент не споткнулась, нож угодил бы ему в спину, а не в правую голень. Он чувствовал, как его бьет дрожь. Лишь у человека со странностями могло возникнуть желание стать сборщиком налогов, и за прошедший месяц Шпильгит пришел к выводу, что, пожалуй, не создан для такой работы.

Он вспомнил былые времена в Элине, когда еще только постигал азы своей профессии. Сбор налогов в городе, где заправляли пираты, был довольно рискованным занятием. Их всех учили владеть оружием и распознавать яды, а некоторые из его приятелей-соучеников всерьез прибегали к помощи серой магии. Когда наступал ежегодный день уплаты налогов, сборщики не могли доверять никому, даже телохранителям, которых выделял каждому из них Анклав. В последний год, который Шпильгит провел в городе, Гильдия потеряла почти шестьдесят процентов своих членов, и в суматохе пропал далеко не один сундук с собранными в качестве налогов деньгами.

Назначение в глухую провинцию он считал счастливой возможностью избежать кровавых ужасов, творившихся в день сбора налогов в Элине. Шпильгит не обладал способностями, благодаря которым сборщик налогов мог вести в Элине долгую и счастливую жизнь. Ему не хватало той ожесточенности души, которая требовалась для откровенного грабежа, запугивания и угроз, без чего успешное изъятие части чужих доходов было просто невозможно. Вместо этого Шпильгит готов был выслушивать жалостливые истории о жутких трагедиях, внезапных пожарах, загадочных ограблениях и бесследно пропавших деньгах. У него выступали слезы при виде опирающегося на трость хромого калеки или сопливых детишек, цепляющихся за юбку насквозь пропахшей вином и кислым молоком мамаши, и он искренне сочувствовал богатому землевладельцу, клявшемуся, что у него в кошельке якобы нет ни единой монеты.

Хуже того, Шпильгит всерьез верил, что собираемые им налоги идут на достойные нужды, в том числе на поддержание законности и порядка, в то время как на самом деле бо`льшая часть их оказывалась в сундуках страдающих подагрой аристократов, единственным талантом которых была страсть к накоплению.

Поездка в пустынные края на спорные пограничные земли многому его научила и помогла немало понять как о себе самом, так и о мире в целом. Он знал, что покушение на убийство сойдет Фелувил с рук: слишком уж важные услуги она оказывала в Спендругле. Тогда как он сам, Шпильгит, был там нежелательной персоной.

Толкнув дверь в контору, он ввалился внутрь и направился к одинокому стулу. От печки все еще исходили остатки тепла, и он подбросил дров на угли.

«Но теперь я уже не тот человек, что был еще вчера, – подумал Шпильгит. – От былой мягкости не осталось и следа. Отныне я способен на убийство, а когда вернусь в Элин вместе с этой тупой коровой, продам ее без малейших угрызений совести, ибо для нее это станет благословенным счастьем.

А я по-прежнему буду сборщиком налогов – со сталью во взгляде и плотно сжатыми губами, не способными на любое подобие искренней улыбки. И если они хоть немного изогнутся, то лишь от наслаждения, которое приносит зло.

Зло, проистекающее из наших деяний, расползающееся пятном несправедливости. Зло, пахнущее сладкой ложью и горькой правдой. Мы – властители налоговых законов. Мы знаем все способы их обходить и никогда не платим даже самой мелкой монеты, однако вы все будете платить, да еще как будете».

Он попытался замотать тряпкой раненую голень, проклиная онемевшие пальцы. По крайней мере, утешал себя Шпильгит, кота он прикончил. Мерзкий Рыжик никак не мог выжить, как бы ни дергалось его тело, как бы он ни вонзал в стену когти, раскинув лапы и пытаясь высвободить голову, и как бы ни изгибался, будто охваченная огнем ветка, его хвост. Хотя… стоило ли обманываться? Наверняка проклятая тварь до сих пор была жива.

«Если дороги обращаются в руины, городские стражники вынуждены брать взятки, чтобы не голодать, а простым людям приходится жить на улицах и продавать своих детей, дабы свести концы с концами, если судьи все до единого продажны, а заключенные в тюрьмах носят золотые перстни, если все, что когда-то было даром, теперь стоит огромных денег, – что ж, ничего не поделаешь, таков мир. Вот только по какую сторону стены мне теперь хочется стоять?»

Сейчас Шпильгит понимал все с отчетливой ясностью. Мир превращался в руины, но так было всегда. Стоило это осознать, и зло, творящееся в каждый момент – на протяжении всего бесконечного настоящего, – вполне обретало смысл. Следовало стать таким же, как все эти толстые жадные торговцы, и жить в продажном настоящем. К Худу будущее, и к Худу прошлое. Бог Смерти в любом случае поджидает каждого человека в конце его пути.

Дверь со скрипом приоткрылась, и Шпильгит, вскрикнув, схватился за нож.

– Это всего лишь я, – сказал Акль, заглядывая внутрь.

– Боги милостивые!

– Можно к тебе? Я принес дров.

Шпильгит махнул рукой:

– Заходи и закрой за собой дверь. Забавно, что ты решил заглянуть, Акль. Мне вдруг пришло в голову, что между нами есть нечто общее.

– Угу, мы оба мертвецы.

Вздохнув, Шпильгит потер лицо:

– Если останемся в Спендругле на всю зиму – уж точно.

– Что ж, я могу остаться, если только совсем не заледенею. Тогда Хордило сожжет меня на костре: я видел его глаза, когда он мне это говорил. Если бы Фелувил не была ко мне столь добра… Собственно, потому я и пришел.

– В смысле?

– В смысле, она тебе все простила. И вдобавок решила списать весь твой долг. Комната тоже остается за тобой.

Шпильгит бесстрастно взглянул на него:

– И как тебе только не стыдно, Акль?

– Мертвые не ведают стыда, Шпильгит. Признаюсь, у меня были определенные сомнения, но, как я уже говорил, мне нужно теплое пристанище на зиму.

– Фелувил всерьез рассчитывает, будто я вернусь в «Королевскую пяту» вместе с тобой? Рука об руку?

– Ну… если честно, трудно сказать. Она сейчас несколько не в себе. Бедняжка Фелитта в ужасе от того, что ты сделал с ее мамашей.

– Я ничего ей не сделал! На меня набросился кот, и я защищался.

– Ага, а потом он набросился и на Фелувил, как только вытащил голову из стены. А затем стал кидаться на всех остальных: на клиентов, на девиц. Разнес почти все заведение. Еще и глотки разодрал двум собакам. Кстати, мне их слегка жаль.

Облизнув губы, Шпильгит ткнул пальцем в сторону Акля:

– А ведь я их предупреждал! Разве нет? Котоящеров не одомашнить! Они злобны, коварны, обладают дурным нравом, и вдобавок от них воняет, как от заплесневелой змеиной кожи.

– Я не почувствовал никакой вони, – сказал Акль.

– Рыжика убили?

– Нет, он сбежал, но Фелувил поклялась, что проткнет его насквозь, если он когда-либо попытается вернуться, и тогда Фелитта снова ударилась в слезы, а девицы все разбежались, особенно после того, как клиенты начали требовать назад деньги или, по крайней мере, компенсацию за ранения и прочее.

– А что все это время делал Хордило?

– Его не было: он сопровождал того слугу в крепость. Сказал, что не видел ничего подобного с тех пор, как от него ушла жена. Хотя он никогда не был женат.

– Это было еще до меня, – пробормотал Шпильгит, пожимая плечами и глядя в маленькое заледеневшее окно. – В любом случае, если я вернусь с тобой, Фелувил меня убьет.

– По крайней мере, это поднимет ей настроение.

– Еще одно доказательство того, что все заботятся только о себе! Поэтому все так и ненавидят сборщиков налогов. Единственный раз людей просят что-то отдать, а они начинают смотреть зверем и нести всякую чушь про грабежи, вымогательство, продажность и прочее. Прижми любого мужчину или женщину, и они все мигом начинают скулить, стонать, жаловаться и рыдать. Да они скорее кровью истекут, чем заплатят хоть монету в казну!

– Прости, Шпильгит, но что ты хочешь этим сказать? Ты же не собираешься обложить меня налогом? Я, вообще-то, мертвец.

– Да никакой ты не мертвец!

– Другого я от сборщика налогов услышать и не ожидал.

– Думаешь, нам неизвестны подобные уловки? Притвориться мертвым, чтобы не платить? Считаешь нас всех идиотами?

– Я никем не притворяюсь. Меня повесили. Ты же сам видел. Повесили насмерть. А теперь я вернулся – может, чтобы преследовать тебя, подобно призраку.

– А меня-то с какой стати преследовать?

– Как думаешь, сколько проклятий на тебе висит, Шпильгит? Сколько демонов ждут тебя после смерти? Сколько огненных бездн и котлов с кислотой? Мучения, которые ты доставляешь другим в этой жизни, вернутся к тебе тысячекратно в тот день, когда ты шагнешь во врата Худа.

– Чушь! Мы скармливаем вам это дерьмо, чтобы нам сходило с рук все, что заблагорассудится. «О, в конце пути меня ждет кара!» Все это бред собачий, Акль. Как ты думаешь, кто изобрел религию? Сборщики налогов!

– А я думал, религию придумали деспоты-иерархи, одержимые идеей власти, чтобы оправдать свое превосходство над порабощенными подданными.

– Это те же самые люди, Акль.

– Непохоже, что ты повелеваешь кем-то из нас, Шпильгит.

– Потому что вы отказываетесь признать мою власть! И виновен в этом повелитель Клыкозуб Коготь!

– Фелувил говорит, что хозяева того слуги якобы собираются убить Клыкозуба.

Шпильгит наклонился вперед:

– Что, правда? Давай уже сюда эти дрова, чтоб тебя. Немного тепла нам точно не помешает. Рассказывай!

Пока Подлянка и Биск Молот трудились на веслах, Лишай сидел на носу, вглядываясь прищуренными глазами в берег впереди.

– Похоже, какой-то собиратель, – хрипло проворчал он. – Вряд ли он представляет для нас угрозу. А это их лодка, вытащенная на песок.

Лишай знал, что вопросов не избежать и ответов тоже, даже если ему придется вспороть им животы и вытащить потроха. И самое главное – не избежать расплаты. Он яростно поскреб густую бороду, ощупывая кончиками пальцев маленькие красные колечки на щеках. Придется снова их вырезáть – задача не из приятных, но избавиться от них до конца ему так и не удалось. Клятые лишайные черви знали, когда им грозила опасность, и в панике откладывали яйца, отчего колечек на его лице и шее становилось лишь больше. Это стало частью его жизни, вроде стрижки волос или стирки исподнего – раз в месяц с тех пор, как он себя помнил.

Но когда они вернут украденную у них добычу, он вполне может найти хорошего лекаря. Искусного целителя, владеющего магией Пути Денул, который за хорошее вознаграждение избавит его от лишая, давшего ему имя. За деньги можно приобрести все, что угодно, даже вернуть былую красоту, и он знал, что однажды снова станет красавцем.

– Мы почти на месте! – крикнул Лишай через плечо. Собиратель притащил на край похожего на полумесяц берега большой камень и оставил его там, где на песок накатывали волны, а затем вернулся назад, ожидая новоприбывших. Его плащ из овчины развевался на ветру. – Вообще-то, этот тип уже старик. Когда-то был здоровяком, и, вполне возможно, опасным, но с тех пор прошли десятилетия. И все же не будем спускать с него глаз. Мы слишком близко к цели, чтобы все вдруг пошло наперекосяк.

Они преследовали «Солнечный локон» от самого Побора. Оставленные на верную смерть всего лишь в броске веревки от корабля, они видели, как их товарищи Пташка Пеструшка, Густ Хабб и Хек Урс смотрели на них, стоя у борта, и ничего не предпринимали – просто наблюдали, как они тонут.

«Но мы не утонули, – подумал Лишай. – Нас не так-то легко утопить. Мы все вместе, во главе с Сатер, похитили сокровище Певунов, но затем нас предали, и теперь мы хотим его вернуть. И мы восстановим справедливость, будь я проклят».

Посмотрев налево, он взглянул на остатки «Солнечного локона». Этот обреченный, прóклятый корабль преследовали не только они. У них случилась стычка с Певунами, но буря разделила их, и, если боги решили улыбнуться, Певуны отправились в черный мир ила и костей в тысячах саженей под водой. Так или иначе, никаких следов этих уродов после первой ночи бури они не видели.

Все ощутили резкий толчок: баркас тяжело врезался в песок.

Подлянка встала, откинув назад соломенные волосы, и выгнула спину. Повернувшись, она взглянула на собирателя и фыркнула:

– Неплохая шапка. Хочу такую.

– Потом, – бросил Биск Молот, перелезая через борт и идя по воде к берегу.

Лишай последовал за ним.

Биск достал из ножен двуручный меч и подошел к собирателю.

Тот испуганно попятился:

– Эй, я ничего такого не делал! В чем дело?

– Все просто, – сказал Биск. – Настолько просто, что, возможно, ты даже останешься жив. Хек Урс, Пташка Пеструшка, Густ Хабб – где они?

– Ах эти… – Старик показал туда, где возле хижины вверх по крутому берегу уходила тропа. – Полагаю, в селении Спендругль, в устье реки Блеклой, под крепостью Аспид. Вероятно, греются в «Королевской пяте» на Главной улице.

Убрав меч, Биск повернулся к Лишаю и Подлянке.

– Мы снова на суше, – объявил он, – и я теперь опять капрал. Здесь я отдаю приказы, ясно?

Лишай взглянул на товарища. Биск был ростом едва ли со свой меч, но телосложением походил на горную обезьяну, да и физиономией тоже. Глубоко посаженные маленькие глазки напоминали затупившиеся ногти похороненного заживо трупа. Когда Биск улыбался, что, к счастью, бывало не часто, обнажались толстые острые зубы, синие от листьев урлита. За свою жизнь он убил тридцать одного мужчину, семь женщин и одного ребенка, который плюнул ему на сапог, а потом рассмеялся и сказал: «Попробуй меня только тронуть! Таков закон!»

Биск попал на военную службу не по своей воле, собственно, как и все они, – тогда в Поборе и на большей части Стратема ожидали вторжения. Но Багровая гвардия высадилась и тут же снова ушла, а потом всем решили завладеть Певуны, и жизнь стала несладкой.

Теперь все это было позади.

– Ладно, капрал! – Подлянка пожала плечами с таким видом, будто собиралась воткнуть кому-то в спину нож. Казалось чудом, что они еще не перебили друг друга, однако договор есть договор. Вот когда они вернут себе добычу, в ход запросто смогут пойти клинки. Но не раньше.

– Идем, – сказал Биск и ткнул пальцем в собирателя. – Молодец, хороший ответ. Будешь жить.

– Спасибо, люди добрые! Да благословят вас боги!

Трое бывших стражников из города Побора направились к тропе.

Вуффин Гагс смотрел, как трое чужаков идут мимо его хижины, оставив ее нетронутой.

– Могло быть куда хуже, это уж точно, – вздохнул он.

Бросив взгляд на покачивающийся у берега баркас, Вуффин направился к нему, чтобы подобрать с песка привязанный к носу канат. Буря грозила вернуться, подобно шлюхе, которой заплатили фальшивой монетой, и ему хотелось уже поскорее покончить со всеми делами и сидеть в тепле и уюте в своей хижине, когда явятся разъяренные фурии. Все-таки лодка стоила немалых денег, и он не рассчитывал, что снова увидит тех троих придурков.

Но, помимо этого, у него еще оставалось немало дел до захода солнца.

Насвистывая себе под нос, Вуффин обвязал канат вокруг груди, просунул под него правую руку и наклонился вперед. Рассчитанная на двенадцать человек лодка была тяжелая, зараза, да к тому же построена солидно, на совесть. В молодые годы Гагс без труда выволок бы ее на берег, но теперь ему приходилось тащить со всей силы, зарываясь ногами в песок.

Возраст преследовал его подобно шепчущему демону, который проникал в кости, наполняя их слабостью и хрупкостью. Демон старости украл у Вуффина силу, ловкость и сообразительность. Если хорошенько обмозговать – весьма жалкая награда за возможность жить долго, что в очередной раз доказывало, что только дурак может согласиться на подобную сделку.

Возможно, где-то существовал некий бог, который однажды решил, что жизнь – неплохая штука, и воплотил ее в реальность, раздувая искру, пока не осталось ничего, кроме пепла, а потом сел и подумал: «А что, и впрямь сто`ящая вещь. Сотворю-ка я их побольше!» Но искра мужчины или женщины все же должна стоить большего, чем просто короткая и яркая вспышка во тьме.

Шаг за шагом собиратель продвигался вперед, и лодка за его спиной скрежетала о песок, покидая морские волны.

Мышцы Гагса помнили лучшие времена его молодости, а кости могли бормотать ему все, что заблагорассудится. А если утром вернется навязчивая ломота… что ж, он еще успеет проклясть тот день.

Повернувшись спиной к морю, Вуффин не увидел кроваво-красного паруса, появившегося на южном горизонте.

– Вызовы, связанные с осуществлением власти, – сказал Бошелен, поднося к свету хрустальный кубок и внимательно разглядывая вино, – требуют уникального в своем роде труда, суть которого в состоянии постичь лишь немногие из простонародья. Вы согласны с этим, сударь?

– Я говорил об этом много раз, – ответил Клыкозуб, бросая взгляд на Грошемила. – Как ты и отметил в первом томе «Тирании», писарь. Замечаете, Бошелен, как он записывает все наши слова? Я, да будет вам известно, работаю над книгой, трудом из многих частей, и этой ночью вы тоже стали составляющей повествования о моем восхождении к власти.

– Приятно слышать, сударь. – Бошелен поднял кубок.

– А если ваш товарищ соблаговолит что-либо промолвить, он тоже будет вознагражден бессмертием, воплощенным в пергаменте моих добродетелей… Грошемил, запиши: «Пергамент моих добродетелей»! Я, видите ли, наделен даром сочинять на ходу броские фразы и полон решимости сохранить их для будущих поколений. «Сохранить для будущих поколений»! Запиши, писарь!

– Увы, – произнес Бошелен, – таланты Корбала Броша заключаются в другом, и, будучи приглашен на ужин, он часто привлекает внимание своей скромностью и явной любовью к хорошей еде. Не так ли, друг мой?

Корбал Брош поднял взгляд от тарелки, облизал жирные губы и ответил:

– Тебе не кажется, Бошелен, что те трупы, которые я оставил снаружи, уже замерзли?

– Пожалуй, – кивнул Бошелен.

Что-то проворчав, Корбал вернулся к еде.

Клыкозуб махнул рукой, и слуга вновь наполнил его кубок.

– Меня всегда удивляло, – заметил он, – что подавляющее большинство обычных людей смотрит на трупы с ужасом и отвращением, в то время как я нахожу в их безжизненных позах некую выразительность.

– Воистину замечательно сказано.

– Вот именно. Плоть в самом безыскусном ее выражении.

– Плоть, которая переступает пределы повседневности и сама становится искусством, если учесть скрытый в ней потенциал.

– Да, потенциал. – Клыкозуб вдруг нахмурился. – Какой потенциал вы имеете в виду, Бошелен?

– Ну… возьмем, скажем, те тела, которые вы подвешиваете на крюках на стене вашей крепости. Разве они не символичны? Иначе зачем вообще их демонстрировать? Я бы сказал, что труп – это чистейший символ власти. Доказательство власти жизни над смертью, перед лицом которого сопротивление теряет всякий смысл, превращаясь в бесполезное падение в яму с известью, куда попадают все неудачники.

Пока он говорил, Клыкозуб вертел рукой почти перед самым лицом писаря, который царапал на своей дощечке так быстро, как только мог.

– Труп, друг мой, – продолжал Бошелен, – являет собой обнаженную истинную суть власти. Незамаскированную, очищенную от всех дымовых завес. Собственно, труп существует при любых формах правления. Не важно, покоится ли он под мягким бархатом или на позолоченном возвышении или поднят на украшенных драгоценными камнями мечах, – он остается самым горьким, пусть и молчаливым упреком в адрес всех абсурдных идей о равенстве, столь распространенных среди смутьянов. – Бошелен отхлебнул вина. – Труп может быть другом лишь облеченного властью. Подобно наложнице, холодной любовнице, костяному штандарту, трону из липкой плоти. – Он поднял кубок. – Выпьем же за трупы, друзья мои!

– Угу, хозяин, за это точно стоит выпить, – рыгнув, сказал Эмансипор с дальнего конца стола.

Клыкозуб помедлил, почти касаясь кубка губами, и повернулся к Ризу:

– Уважаемый Бошелен, вы позволяете своему слуге столь грубо вас прерывать?

– Я его балую, это верно, – ответил Бошелен. – Но что касается данной темы, то Риз в ней, можно сказать, специалист. В моряцком сообществе он известен как Манси Неудачник, во всех морских путешествиях его преследует всевозможные злоключения. Так ведь, Риз?

– Угу, хозяин. Любовники из нас с морем никакие, это точно. Можно мне еще вина?

– Похоже, вам несколько не по себе, любезный Риз, – заметил Бошелен. – Возможно, продрогли на холоде?

– Продрог? Угу, хозяин, до самых белых корней моей седой души, но глоток вина вполне меня исцелит. Повелитель Клыкозуб, благодарю вас за эскорт, который вы мне предоставили. Иначе я вряд ли бы выжил.

– Какие-то неприятности в селении? – спросил Бошелен.

– Кое-какие были, хозяин, но я от них сбежал, а остальное не важно.

– Дорогой господин Риз, – промолвил Клыкозуб, – если вы испытали в Спендругле какие-то неудобства, приношу вам свои извинения.

– Мой повелитель, есть кое-что, чего никому не следует видеть, а у того, кто сие узрит, жизнь становится короче на десятилетия. От такого дрожь пробирает до костей, а перед глазами встает тень Худа, и человек потом какое-то время сам не свой. Так что благодарю вас за теплый очаг, полное брюхо и здешнее вино.

– Хорошо сказано, – кивнул Бошелен.

Клыкозуб с деланым удовлетворением улыбнулся.

Разговор на другом конце стола вернулся к обсуждению тирании и прочего, и Эмансипор откинулся на спинку стула. Он невольно вздрогнул, вновь вспомнив увиденное в спальне Фелувил. Те рты явно были позаимствованы у других людей, других женщин. Отрезанные и вновь пришитые на… хотя, с другой стороны, он видел зубы и языки. Нет, решил Манси, что-то тут не так.

Достав трубку, Риз набил ее ржаволистом и закурил, наблюдая сквозь клубы дыма за писарем Грошемилом. Тот сосредоточенно царапал своей палочкой, заполняя одну за другой восковые дощечки, содержимое которых ему, вероятно, предстояло перенести на пергамент добродетелей его повелителя. Жизнь, угодившая в ловушку букв, выглядела пугающей, и вряд ли в существовании под властью безумца имелись положительные стороны. Эмансипор радовался, что не находится на месте Грошемила. Его собственная жизнь в роли слуги сумасшедшего господина и его столь же безумного товарища явно была намного лучше. Нахмурившись, Риз потянулся к ближайшему графину с вином.

«Вот что действительно ужасно – так это безумцы во власти. Кто решил, будто это хорошая идея? Полагаю, боги, но они еще безумнее, чем все остальные. Мы живем под непредсказуемой пятой безумия, так стоит ли удивляться тому, что мы пьянствуем или еще что похуже?»

В дальнем конце стола улыбались безумцы – даже Корбал Брош.

«Кажется, мне хочется кого-то убить», – подумал Эмансипор.

– …самый восхитительный принцип, – говорил тем временем его хозяин. – Вы полностью последовательны в том, чтобы вешать каждого посетившего ваши владения чужака, сударь?

– По большей части – да, – ответил Клыкозуб. – Естественно, бывают исключения. Потому вы и присутствуете здесь в качестве моих гостей.

– В таком случае, сударь, – промолвил Бошелен, слегка наклонив голову, – вы ведете себя неискренне.

– Прошу прощения?

– Ты отравил нашу еду, – все так же улыбаясь, сообщил Корбал Брош.

– Желтый паральт, – кивнул Бошелен. – К счастью, как я, так и Корбал давно привычны к данному конкретному яду.

Эмансипор поперхнулся вином и с трудом поднялся на ноги, хватаясь за виски:

– Меня отравили?

– Успокойтесь, Риз, – сказал Бошелен, – я уже несколько месяцев подмешиваю в ваш ржаволист разнообразные яды. Вы вполне здоровы, по крайней мере для человека, который ежедневно потребляет всевозможную отраву.

Эмансипор снова упал на стул:

– Ну… тогда ладно.

Он с силой затянулся трубкой, яростно глядя на Клыкозуба.

Повелитель какое-то время сидел не шевелясь, а затем медленно поставил кубок на стол.

– Уверяю вас, – произнес он, – я понятия об этом не имел. Придется поговорить с поваром.

– Несомненно. – Бошелен встал. – Но надеюсь, лишь после того, как я смогу посетить вашу прекрасную кухню. Мне все еще хочется заняться сегодня кое-какой выпечкой, и, обещаю вам, у меня нет ни малейшего резона добавлять яд в плоды моих усилий, что я докажу вам при первой же возможности, съев любой кусочек по вашему выбору с блюда приготовленных мною лакомств. – Он потер руки и широко улыбнулся. – Воистину, я снова чувствую себя мальчишкой!

– Мне крайне жаль, что мы больше не доверяем друг другу, – вздохнул Клыкозуб; на его высоком лбу проступили капельки пота.

– Ничего страшного, сударь. Все забыто, уверяю вас. Разве не так, Корбал?

– В смысле?

– Я говорю про яд.

– Про яд? А что с ним? Я хочу пойти взглянуть на трупы. – Он принюхался. – Тут раньше жила ведьма.

Клыкозуб моргнул:

– Да, какое-то время назад и в самом деле жила. Ее звали Хурл. Как необычно, Корбал, что вы можете до сих пор ощущать присутствие самой слабой ауры.

– Чего?

– Ну, я имел в виду, что вы все еще можете ее чуять.

– Кого? Бошелен, а на печенье будет глазурь?

– Конечно, друг мой.

– Это хорошо. Я люблю глазурь.

Мгновение спустя повелитель Клыкозуб, дрожа, препроводил Бошелена в кухню. Корбал Брош накинул свой тяжелый плащ и, продолжая улыбаться, направился в сторону ворот.

Эмансипор налил еще вина и взглянул на писаря:

– Грошемил?

Бедняга потирал руку, которой до этого писал. Он кивнул, настороженно посмотрел на Эмансипора и поинтересовался:

– Твои хозяева… кто они такие, во имя Худа?

– Полагаю, можно назвать их искателями приключений. Для них, естественно, есть и другие названия, но мне все равно. Мне платят, я жив, а жизнь могла быть и хуже.

Писарь внезапно грохнул кулаком по столу:

– Ну в точности мои мысли! Нам приходится делать то, что приходится.

– Угу. Не слишком приятно, но никто ведь и не обещал иного?

– Именно, друг мой, именно!

– Давай присоединяйся. Вот еще вино. Надеюсь, оно не отравлено?

– Нет, конечно! Ни к чему понапрасну переводить яд. Что ж, с удовольствием присоединюсь к тебе, друг мой. Я не против. Пусть себе пекут на здоровье, или чем они там занимаются.

– Угу, пекут. Мой хозяин и в самом деле обожает это занятие.

Шаркая ногами, Грошемил подошел к Ризу и покачал головой:

– Признаться, мне это кажется довольно-таки странным.

«Поверь мне, дружище, мы с тобой думаем одинаково».

– Он полон неожиданностей. В смысле, Бошелен.

– Клыкозуб наверняка выпотрошит и четвертует повара.

– За то, что он хотел нас отравить, или за то, что не сумел этого сделать?

Грошемил усмехнулся, но промолчал.

Эмансипор нашел пустой кубок и налил писарю вина, затем поднял свой:

– За подчиненных.

– Неплохо! Да! За подчиненных!

– За несчастных и беспомощных.

Они выпили.

Внимание Шпильгита привлекло какое-то движение за заиндевевшим стеклом. Он наклонился ближе к окну.

– Еще гости? – спросил Акль Воскресший, переминаясь с ноги на ногу. Передняя часть его тела была теплой на ощупь, но спина, обращенная к покосившейся двери, была холодна как лед. Шпильгит не ответил, и Акль продолжил: – Мы с тобой в одной лодке, друг мой. Попросту говоря, нам надо сматываться из Спендругля. Зима в этих краях суровая, согласен. Но если взять хороший фургон, пару крепких быков, побольше еды, рома и шкур, можно добраться до какого-нибудь города на побережье за неделю… или если двинуться на север, хотя дороги там плохие, да и ветер…

– Для того, кого считают мертвецом, Акль, ты слишком много болтаешь.

– Тогда что тебя так заинтересовало за окном?

– Трое чужаков.

– Они вернулись? Из крепости? И что…

– Не они, придурок. Трое других чужаков. У одного вся голова забинтована, и он хромает. И с ними женщина, наполовину голая, – именно от этой половины я и не могу оторвать взгляд.

Развернувшись кругом, Акль открыл дверь и выглянул наружу.

– Ей что, сиську чайки обгадили? – сказал он.

– Это родимое пятно, идиот.

– Слишком уж белое.

– Тут нет никаких чаек, Акль. Слишком холодно. Нет, это просто отсутствие пигмента. Я видел такое и раньше, но только не там – в смысле, не на сиське.

Трое незнакомцев остановились перед входом в «Королевскую пяту». О чем-то посовещавшись на непонятном языке, они вошли внутрь.

– Интересно, Хордило их арестует?

Шпильгит откинулся на стуле, потирая глаза:

– Возможно, ему для этого потребуется голем. Все трое вооружены.

Воскресший закрыл дверь, насколько это было возможно, и снова повернулся к сборщику налогов:

– Мы могли бы купить фургон, быков, припасы и прочее. Даже для троих, Шпильгит, если хочешь взять с собой Фелитту. А утром отправиться в путь.

– И как, интересно, мы за все это заплатим? Келп не дурак и в долг не даст.

– Пара лопат найдется? – улыбнулся Акль.

– Только не заводи опять свою бодягу про зарытое сокровище!

– Я не собирался ехать один, учитывая холод и прочее. Но теперь… Что ж, Шпильгит, Фелувил готова прикончить тебя сотней способов, и лишь нерешительность пока что ее останавливает. Что касается Фелитты… тебе стоило бы послушать, что она наговорила своей мамаше. И этих слов уже не вернуть назад. Если ты действительно хочешь увезти ее, то сейчас самое время, друг мой.

– Друг? Ты мне не друг.

– Тогда напарник.

– Я не беру в напарники тех, кто считает себя мертвым.

– По мне, так какая разница? Наверняка можно рассчитывать на налоговые льготы.

Шпильгит долго смотрел на Акля, после чего покачал головой:

– Лопаты. Ладно, лопаты мы найдем. Откопаем твое сокровище, похитим Фелитту, обогатим Келпа, а потом сбежим. Прекрасный план. Просто гениальный.

– Когда все просто и ясно, гений ни к чему, – ответил Акль.

Встав, Шпильгит взял свой потрепанный плащ.

– Ты никогда не походил на богача, Акль.

– Мне просто не представлялось возможности, Шпильгит. Так где же мы возьмем лопаты?

– У могильщика, – ответил Шпильгит. – Предложим выкопать для него несколько ям, задешево, раз уж тут объявилось столько чужаков.

Акль поколебался:

– Мне он не нравится.

– А зря. Тебе стоило бы благословлять этого пьяницу с каждым рассветом и каждым закатом.

– Я к тому, что мне не хочется с ним разговаривать.

Шпильгит уставился на него:

– Тогда я сам возьму лопаты.

– Спасибо, Шпильгит. Действительно спасибо. Я подожду здесь.

– Если я впустую потрачу из-за тебя время, Акль…

– Не потратишь. Вот увидишь.

Когда Шпильгит ушел, Акль обошел вокруг маленького стола и сел на стул. На мгновение он вообразил себя сборщиком налогов, которого боятся и пытаются прельстить одни и те же внушающие ужас люди, а затем вздохнул:

– Нет уж, я предпочел бы умереть.

Хордило был сыт по горло сопровождением в крепость всевозможных придурков. Собственно, он был сыт по горло вообще всем: служебными обязанностями, кровью на своих руках, бессмысленным повторением одного и того же и мыслью, что все последующие дни его жизни, вплоть до самого последнего, вряд ли будут чем-то отличаться от уже прошедших.

Большинство мужчин мечтали об одном и том же: о лежащем рядом теплом теле, повторяющем, будто эхо, их звериные стоны, о хорошей компании за столом, о пристойных беседах и отсутствии мусора на полу. Но мало кто из мужчин полагал, что женщина может хотеть того же и получить желаемое от пса.

Жены, несомненно, были проклятием. И потому Хордило научился обуздывать свои мечты, как подобает мужчине, умудренному годами скорби и блаженного неведения, разбитого в прах в тот роковой день, когда мир встал с ног на голову, послав ему издевательский поцелуй. Все сводилось к тому, чтобы избегать ловушек, подстерегавших пристойного мужчину, желающего пристойной жизни, но это всегда оказывалось не столь легко, как следовало бы.

Стинк мрачно сидел за столом, не обращая внимания на стоны и жалобы исцарапанных дурней, оказавшихся слишком медлительными или слишком пьяными, чтобы избежать когтей котоящера Рыжика, и разглядывал троих новоприбывших, которые выстроились в ряд у стойки.

«А эта бабенка вполне бы мне подошла, – подумал он. – Ее, похоже, нисколько не волнует, что она почти голая, да и свой зад красавица мне показывает явно не случайно, я ведь тут единственный приличный мужик, и она сразу на меня посмотрела, как только вошла. Слишком уж многозначительный взгляд. Да от него оттаял бы даже попавший в силки кролик под глубоким снегом. А может, и подпрыгнул бы, хотя бы разок».

Но нет – придется ее арестовать вместе с обоими спутниками, а потом позаботиться, чтобы всех их повесили. Ну вот кто из повелителей установил закон, по которому любой чужак становился правонарушителем? Да и наказание явно несоразмерное: слишком жестоко подвергать человека смертной казни только за то, что его тут никто не знает.

Трое пришельцев разговаривали с Фелувил, но та слушала их вполуха, приложив мокрую тряпку к исполосованной когтями правой щеке. Наконец она раздраженно махнула рукой в сторону Хордило, и все дружно повернулись к нему.

Забинтованный, хромая, подошел ближе:

– Эй, ты! Это ты их туда отвел? В клепошть? И их там плиняли как гоштей?

Хордило яростно уставился на его товарищей:

– Другого кого-нибудь выбрать не могли, чтобы он говорил от вашего имени?

Женщина нахмурилась:

– Бошелен, Корбал Брош и Манси Неудачник – они ведь сейчас все в крепости?

– Да, и если желаете, можете к ним присоединиться.

– Вешьма любезно ш твоей штолоны, – улыбаясь, кивнул забинтованный.

– Просто подойдите к воротам и постучите. – Хордило небрежно махнул рукой, а затем ткнул пальцем в женщину. – Но ты не пойдешь.

– Почему?

– Я должен тебя допросить.

– В связи с чем?

– Здесь я задаю вопросы. Подойди сюда и сядь. А вы двое идите в крепость. Уверен, вас там ждет прекрасный ужин.

– А как же она? – спросил третий, кивая в сторону красотки.

– Я пришлю ее позже.

– Идите, – сказала женщина своим спутникам. – Его слово – закон.

– Я только обеспечиваю закон, – поправил ее Хордило. – Закон здесь – слово повелителя Клыкозуба.

– Какого-какого повелителя?

– Клыкозуба. Вам смешно? Идите и скажите это ему.

Когда двое мужчин допили свой эль и вышли, женщина взяла кружку и села напротив Хордило, бесстрастно его разглядывая. Подобный взгляд был ему хорошо знаком.

– Так вот о чем ты думаешь, – проворчал он.

– А что, нельзя? – ответила она и наклонилась, поставив кружку на бедро вытянутой ноги – голой и бледной, с изящным изгибом в том месте, где нежная плоть свисала с края стула. Хордило вдруг захотелось упасть на четвереньки и забраться под ее бедро, пусть даже лишь затем, чтобы ощутить его вес у себя на затылке. Стинк невольно поерзал, чувствуя, как его прошибает пот.

– Мне не нравится, когда женщины об этом думают, – сказал он.

Она подняла брови:

– Не будь у тебя такой вид, ни одна женщина бы так не подумала.

– Я не был таким, пока одна баба не сгубила меня. Само собой, я никогда не был женат, но если бы был, то точно сгубила бы, и все потому, что думала именно то, что думала.

– Ты обвиняешь воду в том, что она заполняет яму.

– Я просто слишком много раз это видел, – угрюмо буркнул Хордило. – Как думают женщины.

– Если ты так считаешь, то зачем тебе со мной говорить? Ты мог бы допросить Густа Хабба или даже Хека. Но ты выбрал меня, потому что я женщина. Так что скажем честно: ты совершаешь в жизни все те же ошибки, и вряд ли стоит винить в этом меня.

– Если уж говорить насчет вины, – возразил Хордило, – то это ты села ко мне, думая о том, о чем думала. Я не слепой и не дурак, и мне не нравится, когда обо мне начинают так думать, едва познакомившись.

– Как тебя звать?

– Хордило. Капитан Хордило.

– Ладно, капитан Хордило, – раз уж ты знаешь, о чем я думаю, то что мы тут делаем?

– Женщинам всегда кажется, что я легкая добыча.

– И именно об этом я думала?

– Я знаю, о чем ты думала, так что не пытайся увильнуть, предлагая пойти наверх продолжить разговор. Я обеспечиваю исполнение закона. На мне лежит ответственность. В конце концов, ты тут чужая.

– Тебе так только кажется, – ответила она. – Ведь ты меня еще толком не знаешь.

– Ясное дело, чужая. Я никогда тебя раньше не видел. В смысле, вообще никто здесь тебя не видел. Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Пташка Пеструшка.

– Вряд ли это имеет значение.

– Имеет. У чужаков нет имен – в смысле, имен, знакомых тебе. Но у меня оно есть, и теперь ты его знаешь.

– О чем ты думала, показывая мне свою ногу?

Женщина посмотрела вниз и нахмурилась:

– Я тебе ее не показывала. Просто выпрямила ногу, чтобы дать ей отдохнуть. Всегда так делаю, когда сижу.

– Тебе меня не одурачить – слишком уж все очевидно, – сказал Хордило; протянув руку, он подсунул ладонь под ее бедро и приподнял, потом еще раз. – Что ж, вполне достойное ощущение.

– Ты так считаешь?

– Я знаю. Достойный вес. Крепкое, но при этом и мягкое. – Он несколько раз провел ладонью вверх-вниз.

– Похоже, ты с радостью занимался бы этим весь день, – заметила Пташка Пеструшка.

Вздохнув, Стинк откинулся на стуле:

– А ты говорила, будто я вряд ли знаю, о чем ты думаешь.

– Что ж, уел.

Он встал:

– Тогда ладно.

– Наверх?

– Каждый раз все этим кончается, – сказал он. – И все потому, что я такой красавец.

Глаза женщины расширились. Но подобные взгляды он тоже видел множество раз, и о чем бы Пташка Пеструшка сейчас ни думала, она вполне могла оставить свои мысли при себе.

Фелувил Великодушная смотрела вслед двоим, поднимавшимся в комнату Хордило. Она покачала головой. Вкусы женщин невозможно было понять, и из всех идиотских разговоров с участием Хордило, слышанных ею за многие годы, этот был, можно сказать, пределом всему.

«Не пойму, как это у него получается, – подумала она. – И как ему каждый раз удается. Впрочем, девицу, разумеется, все равно повесят. Так что, полагаю, все будут в выигрыше».

Потрогав жгучие царапины на щеке, она огляделась, проверяя, не приоткрыла ли Фелитта люк погреба, намереваясь ускользнуть. Едва успев повернуть голову, трактирщица увидела, как люк снова захлопнулся, а засов с глухим лязгом опустился. Что ж, позорище ее утробы могло там сгнить – Фелувил это нисколько не волновало.

В комнатах наверху – во всех, кроме той, которую сейчас занимали Хордило и та похотливая бабенка, – рыдали ее девушки, пытаясь собрать воедино то, что от них осталось. Кому-то еще предстояло подмести клочья волос и обрывки кожи, но с этим можно было и подождать, пока ее красотки не приведут себя в порядок с помощью макияжа, париков и прочего.

А ведь она предупреждала дочь, что нельзя брать домой котоящера. Может, он и явился сюда едва живой, с бессмысленным блуждающим взглядом, но при этом все равно оставался диким зверем. Его место было среди скал, где он мог красться по склонам над волнами, охотясь на птиц, воруя яйца и прочее, вместо того чтобы убивать и поедать сельских кошек, а иногда и собак.

Фелувил с печалью вспомнила двух собак, которых растерзал Рыжик. Юркий и Робкий были вполне пристойными псами, хотя слегка разжиревшими и медлительными – что, как оказалось, стоило им жизни. А теперь Подлиза остался один и тосковал под столом у Акля… Куда, кстати, подевался этот вонючка? Он должен был уже вернуться вместе со Шпильгитом, что дало бы ей возможность всерьез поправить настроение.

По сборщикам налогов, которым перерезали горло, никто сроду не проливал слез. Месть воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Фелувил вполне могла представить реакцию односельчан: десяток безразличных пожатий плечами да еще, может, насмешливые реплики про Худа, Повелителя Смерти, – величайшего сборщика налогов, который рано или поздно до всех доберется, или что-нибудь в этом роде. Так что убийство, с ее точки зрения, выглядело вполне оправданным.

Вряд ли ей стоило доверять Аклю эту задачу.

Дверь открылась, и вошли еще трое незнакомцев.

Самый первый из них, державший обеими руками огромный меч, яростно уставился на Фелувил и с диким акцентом произнес:

– Где они?

– В крепости, – ответила женщина. – Все в крепости, да там и останутся, пока повелитель готов их развлекать. Вижу, вы весьма устали с дороги и все такое, так что кладите оружие, садитесь, а я посмотрю, что есть в кухне.

Все трое уставились на нее, а затем мужчина с мечом убрал оружие в ножны и повернулся к своим спутникам:

– Как и говорил Лишай, мы почти на месте. Пора отпраздновать.

Второй мужчина – третьей в их компании была женщина, стройная и со злобным взглядом, – шагнул к стоявшей за стойкой Фелувил. Борода не могла скрыть покрывавшие его лицо колечки, а сам он, облизываясь, таращился на лестницу.

– У вас тут девок снять можно? – спросил первый.

– Тебе можно, – ответила Фелувил. – Но не этому с лишаем. Мне нужно заботиться о здоровье своих девочек.

Незнакомец бросил взгляд на своего товарища и пожал плечами.

– Вот всегда так, – буркнул лишайный. – Ладно, не важно. Иди, Биск. Бери двух и думай обо мне.

Тот, кого назвали Биском, поморщился:

– Вряд ли мысли о тебе чем-то мне помогут, Лишай, если понимаешь, о чем я.

Он ловко, будто обезьяна, вскарабкался по лестнице.

Женщина пристроилась рядом с Лишаем.

– Не расстраивайся, – сказала она. – Могло быть и хуже.

– Ты все время это твердишь, – ответил Лишай и бросил взгляд на трактирщицу. – Эй, тащи сюда поживее эля и еды, как обещала!

– А я уже было тебя пожалела, – произнесла Фелувил, направляясь на кухню, чтобы повесить над очагом новый котелок с похлебкой.

– Вот как? – крикнул ей вслед Лишай. – Может, тогда я просто возьму, что хочу, и будьте вы все прокляты! Что скажешь?

– Давай попробуй, – ответила она, – и тебе не уйти из «Королевской пяты» живым.

– И кто же, интересно, мне помешает?

Она развернулась к нему:

– Я, болван ты рябой. И не испытывай понапрасну мое терпение, я сегодня не в настроении. Хочешь поесть и выпить? Прекрасно, только заплати вперед, ты же не из местных и все такое.

Взяв пару мисок, она наполнила их бульоном, а затем, прежде чем вернуться к чужакам, плюнула в одну из них.

Прямо перед ней, однако, возникла женщина. Взяв миску без плевка, она сказала:

– Это меня вполне устроит, дорогуша. И еще вина, если есть.

Фелувил смотрела, как женщина, покачивая бедрами, идет назад к стойке.

«Вот такой должна быть хорошая дочь, – подумала она. – За исключением, естественно, злобного взгляда. С другой стороны, злоба, по крайней мере, требует хоть какого-то ума. Ах, Фелитта, во всем виноват твой папаша, да сгниют его кости».

Улыбаясь, она отнесла вторую миску Лишаю.

Вуффин сидел в своем кресле, вслушиваясь в завывание ветра снаружи и разглядывая из-под полуприкрытых век котоящера, сжавшегося в комок в клетке.

– Что, сбежал в старую пещеру? Пустил под откос свою уютную жизнь в таверне и пришлось срочно сматываться? – Он покачал головой. – Но это больше не твоя пещера, – объяснил Гагс зверю. – Пещера теперь моя, и я устроил тут склад. Она даже уже больше не священна, я постарался разбить всех идолов и зашвырнуть подношения в море. В общем, она… как это называется? Осквернена.

Кот яростно взирал на него, как это делают все коты, дергая, будто щупальцем, чешуйчатым хвостом.

– Так что я поставил ловушку, – продолжал Вуффин, – зная, что ты рано или поздно вернешься. И теперь ты здесь, – вздохнул он. – Девятый. И последний.

Рыжик зашипел.

– Хватит, Хурл. Твоим ведьмовским ночам пришел конец. Навсегда. Слишком многих местных ты убила, не говоря уже об их скотине. Так больше продолжаться не могло. Я терпелив, даже снисходителен, и в чужие дела не лезу. Но ты вконец обнаглела. Так что тебя ждет обрыв, ведьма.

Встав, он нахлобучил свою лисью шапку, взял посох и подхватил цепи, опутывавшие прутья клетки. Пинком распахнув дверь, Гагс выволок клетку наружу, на тропу, поднимавшуюся к тому из двух каменных утесов, что пониже. Смеркалось, но ветер усиливался, и слышался яростный грохот волн о скалы внизу справа.

Хурл бросалась на стенки скрежетавшей по камням позади Вуффина клетки, отчаянно плюясь, прыгая и ударяясь головой; ее конечности просовывались сквозь железные прутья, пытаясь зацепить человека когтями, но цепи были длинными, и он оставался вне досягаемости котоящера.

Гагс успел запыхаться к тому времени, когда он добрался до половины выложенной плиткой площадки на вершине утеса – другая половина рухнула на скалистый берег внизу лет сто назад, а может, и намного раньше; от храма, когда-то возвышавшегося над этим мрачным пейзажем, ничего больше не осталось. Но Вуффин помнил это внушавшее ужас сооружение, сгорбившееся, будто обезьяна, что устремила взгляд заскорузлой морды через угрюмые воды залива на крепость Аспид. Он сомневался, что даже Худу было ведомо название этого храма, возведенного в честь давно забытого бога или богини.

На продуваемых ветрами плитках виднелось выцветшее мозаичное изображение некоего демона, странным образом казавшееся менее кошмарным из-за смеющихся ангелочков, свисавших из его клыкастой пасти. Жалкая вера для столь же достойных жалости мест: вряд ли стоило удивляться, что два этих элемента соединились столь идеально, превратив в кошмар простую когда-то жизнь местных обитателей. Вуффин подозревал, что дурная погода – причина большей части зла в мире. Боги являлись лишь затем, чтобы ее дикое неистовство могло обрести лицо. Он знал, что люди без этого не могут. Несчастные глупцы.

Вуффин подтащил клетку к краю утеса, пока та не стала опасно балансировать. Бросив цепи и держась поодаль, он взглянул на пенящийся хаос среди камней внизу.

– Там ждут твои сестры и братья, – сказал Гагс коту. – Или, по крайней мере, их кости. Никогда, знаешь ли, не любил оборотней, а д’иверсы – худшие из них. Но я готов был тебя терпеть, дорогуша. В самом деле готов. Жаль, что все так заканчивается.

Котоящер издал горестный вопль.

– Знаю, – кивнул Вуффин, – вряд ли у тебя осталась хоть капля разума, чтобы осознать, кем ты была. Конечно, это не моя забота, но, думаю, так будет в чем-то даже милосерднее, по крайней мере для ведьмы, если не для безмозглого кота. – Он взглянул на существо в клетке. – Прощай, Хурл.

Обойдя вокруг клетки, так что та оказалась между ним и обрывом, Гагс прыгнул вперед и с силой пнул ее ногой.

Кот взвыл.

Хлестнув цепями по плиткам, клетка исчезла, рухнув на скалы далеко внизу.

Подойдя ближе к краю, Вуффин взглянул вниз, успев увидеть, как клетка ударяется о камни. За мгновение до того, как она скрылась под волнами, он заметил ее свободно болтающуюся дверцу, а затем – какое-то быстрое, почти молниеносное движение. И больше ничего.

– Вот дерьмо, – пробормотал Вуффин.

Подняв взгляд, он увидел огромный потрепанный корабль, входивший в залив. Корабль появился столь внезапно, что Вуффин мог бы поклясться, что его сотворила сама буря. Промчавшись мимо скал, он взбил пену среди волн и с жутким скрежетом, который достиг ушей стоявшего на вершине утеса Гагса, врезался корпусом в песок. Над кормой вздыбились волны. Мачты сломались, и шторм, стремившийся унести в небо все, что ему попадется, поднял в воздух красные трепещущие паруса. Мгновение спустя они упали в пенящееся море, подобно красному покрывалу в окружении порванных канатов.

На накренившейся палубе суетились человеческие фигурки.

– До чего же насыщенный выдался нынче день, – вздохнул Вуффин; подобрав посох, он направился по тропе навстречу новоприбывшим.

Густ Хабб сидел на камне, прижав ладони к забинтованным ушам. Он раскачивался взад и вперед, издавая негромкие стоны, которым злорадно вторил ветер.

Бросив на него взгляд, Хек повернулся и посмотрел на крепость.

– Не нравится мне это место, – сказал он. – И отчего-то мне кажется, Густ, что чем дальше мы окажемся от этих некромантов – а заодно и от Манси Неудачника, – тем целее будем.

– Они в долху перед нами! – ответил Густ, дико вытаращив единственный глаз. – Они должны меня ишцелить! По крайней мере! Пошмотри на меня, Хек! Пошлушай меня! Я хочу, штобы мой язык шнова был цел! Это вшо они виноваты!

Дул яростный, пронизывающий до костей ветер. В лицо хлестал смешанный с морскими брызгами дождь, что служило Хеку еще одним подтверждением несправедливости мира, которому было полностью на них наплевать. Жизнь казалась неким долгим подъемом по некоей исхлестанной штормами тропе к некоей клятой башне, где горел некий клятый огонь, дававший ложную надежду на тепло и спасение. Такова уж была она, жизнь – столь же бессмысленная, как и молитвы, и столь же малозначительная, как смерть, ибо смерть ждала каждого в далеком будущем, которое могло оказаться намного ближе, чем представлялось, но, с другой стороны, разве смерть не всегда оказывалась неожиданностью для любого из нас, когда бы она ни случилась? Что ж, сейчас она была совсем рядом, и если даже Густ все время стонал и спотыкался, не в силах завершить этот клятый подъем, Хек особо этим не возмущался и мог даже втайне признаться – но только кому-то, кто был сейчас далеко, – что в данный момент они в самом деле на волосок от гибели и единственный ошибочный шаг может привести к тому, что еще до рассвета здесь найдут их холодные безжизненные тела.

Нет, он вовсе не злился на несчастного измученного Густа. Взять на борт тех некромантов в Скорбном Миноре оказалось со стороны Сатер роковой ошибкой, и капитан поплатилась за нее жизнью, а «Солнечный локон» превратился в изгрызенный обгоревший остов – печальный конец для единственного корабля, когда-либо спаривавшегося с дхэнраби.

«Есть вещи, которые не стоит видеть вблизи, – подумал Хек. – И мне более нечего сказать по этому поводу».

– Где Пташка? – спросил Густ.

– Вероятно, валяется сейчас среди шкур с тем шерифом, – ответил Хек, и от одних лишь этих произнесенных вслух слов ему захотелось покончить с собой. – Ни один мужик не может перед ней устоять, – угрюмо проговорил он. – Это мое проклятие – а может, и твое тоже, Густ, судя по тому, как она поглядывала на твой раздвоенный язык, – полюбить не ту женщину.

– Заткнишь, Хек.

– Нет, правда. Жаль, что я не из тех мужчин, кто может взглянуть на голую бабу и сказать: «Неплохо, но этого мало, ведь тебе недостает остального, так что, чего бы ты от меня ни хотела, ты этого не получишь». Будь я таким, умеющим ценить женскую красоту и все прочее, но со своими… гм… принципами, я точно был бы куда счастливее.

Густ опустил руки и уставился на Хека единственным глазом:

– Мы должны ее шпашти.

– От чего? Пташка получила именно то, чего ей хотелось!

– Но тот шериф – наштоящий урод!

– Угу, в том смысле, в котором везет некоторым уродливым мужикам, когда дело касается баб. Что же до красавцев с чарующими улыбками, гладкой кожей и прочим – могу лишь пожелать им всех бед, какие только есть в мире, но, к счастью, речь сейчас не о них. – Он покачал головой. – В любом случае, Густ, это не важно. Она счастлива, а про нас с тобой и думать забыла, и это-то и больнее всего.

Услышав хруст сапог за спиной, оба повернулись, на мгновение преисполнившись надежды, но тут же стало ясно, что к ним приближается сразу несколько человек, а когда те свернули за поворот тропы, выйдя из-за каменного выступа, Густ поднялся, встав рядом с Хеком, и оба уставились на новоприбывших, не веря своим глазам.

– Вы живы?! – воскликнул Хек.

Биск Молот вытащил меч:

– Угу, и нам крайне не нравится, что нас предали, Хек Урс.

– Это не мы! – крикнул Густ.

– Ты ли это, Густ Хабб? – спросил Лишай. – Боги, что с тобой стряслось?

– Не важно, – бросил Биск, поднимая меч. – Мы не хор во славу Маури, Лишай, так что можно обойтись и без сочувственных песнопений.

– Я бы сказала, – заметила Подлянка, чистя острием узкого кинжала ногти на другой руке, – что петь ты никогда не умел.

Лишай злобно уставился на нее:

– Что ты можешь об этом знать? Для тебя я петь точно не стану, даже если в одной твоей руке будет мой хрен, а в другой тот кинжал!

– Еще как станешь! – рассмеялась женщина. – Если я тебя ласково попрошу.

– И как только вы сумели выжить? – изумился Хек.

– Сбросили доспехи и всплыли на поверхность, придурок! Но вы уже скрылись в ночи!

– Я не об этом, – сказал Хек. – В смысле, как только вы сумели выжить вместе? Вы же друг друга просто ненавидите!

– Предательство – повод для куда большей ненависти, чем та, о которой ты говоришь, Хек. Так что мы пришли за своей долей. А потом мы вас прирежем.

– Так и ошталшя идиотом, Бишк? Зачем нам входить ш вами в какую-то долю, ешли вы шобираетешь наш убить?

– Биск просто проболтался, – усмехнулась Подлянка. – Ему не следовало говорить, что мы вас убьем, до того, как вы отдадите нам нашу долю. Хотя чего ждать от пятидесятишестилетнего капрала?

– А вы исполняете мои приказы! – бросил в ответ Биск. – Значит, вы еще дурнее!

– Готова согласиться в обмен на то, в чем ты только что сам признался.

Пока Биск Молот, хмурясь, пытался осмыслить ее слова, Хек Урс откашлялся и произнес:

– Слушайте, нам нечего делить. Мы все потеряли.

– Шобштвенно, у наш ничего и не было, – добавил Густ, снова садясь и хватаясь за голову.

– Сатер нет в живых, – продолжал Хек.

– А Пташка? – спросила Подлянка.

Плечи Хека безвольно поникли.

– И ты туда же? – вздохнул он. – Пташка жива и сейчас в таверне там, внизу. – Он показал в сторону крепости. – Мы взяли в Скорбном Миноре груз, доставивший нам немало хлопот, и теперь идем потребовать… гм… возмещения. Взгляни на Густа – вот что сделали с нами эти сволочи.

– Какие сволочи? – спросила Подлянка, внезапно насторожившись.

– Некроманты, – пояснил Густ. – И будто этого мало, ш ними был Манши Неудачник.

– И вы хотите возмещения? – рассмеялась Подлянка, убирая кинжал в ножны. – Капрал, мы гнались за этими идиотами через весь клятый океан. Воистину состязание в глупости. А те, кем ты сейчас командуешь, могли бы в мгновение ока сокрушить целую армию оптимистов. – Повернувшись, она уставилась в море и вздрогнула. – Смотрите-ка: Певуны не заставили себя ждать.

Женщина снова рассмеялась, и Хек почувствовал, как от ее смеха у него сжимается мошонка.

Пока двое слуг с посеревшими лицами тащили за ноги мертвого повара, повелитель Клыкозуб схватил Грошемила за руку и выволок его за дверь, оставив Бошелена со своим слугой в заполненной паром кухне.

– Ты все записал?

– Конечно, мой повелитель…

– Каждое слово? И кто что говорил?

Грошемил кивнул, пытаясь сдержать дрожь. Рука, сжимавшая его плечо, была измазана кровью – именно она вогнала нож в левый глаз повара.

– Найди все умное, что он говорил, писарь, и поменяй местами.

– Прошу прощения, повелитель?

– Я здесь единственный, кто говорит умные вещи, глупец! Изобрази так, будто все это сказал я, – неужели так сложно понять?

– Не беспокойтесь, повелитель. Будет сделано!

– Отлично! – прошипел Клыкозуб. – А теперь пойдем со мной. Пусть занимаются своей выпечкой…

– Он ее отравит, мой повелитель…

– Не отравит. Слишком уж этот тип утонченная натура. Именно этого ему и хотелось – чтобы на его фоне я выглядел неуклюжим тупицей. Проклятый повар! Что ж, больше он ничего не напортачит, верно?

– Да, мой повелитель. Но… кто же теперь будет готовить еду?

– Найди кого-нибудь еще. Сейчас это не важно. Нужно придумать способ, как их убить. Но по-умному, чтобы они поняли напоследок. Нам нужен гений, писарь!

– Но, мой повелитель, я… в общем, мне не приходят в голову дьявольские мысли.

Клыкозуб встряхнул его за плечо:

– Какие прикажу, такие и будут приходить! Ясно?

– Да, мой повелитель!

Повелитель Клыкозуб взмахнул кулаком:

– Это поединок убийц, друг мой, и я намерен победить, ибо иначе мне самому придется умереть!

Найдя кувшин, содержимое которого пахло чем-то похожим на спиртное, Эмансипор сделал глоток, потом еще один. Сладкая приторная жидкость обожгла горло, нос заложило, из глаз обильно потекли слезы. Крякнув, он хлебнул еще.

– Власть, лишенная утонченности, – сказал Бошелен, выстраивая в ряд полдюжины деревянных мисок разной величины, – выдает недостаток интеллекта. Как вы считаете, Риз, можно ли утверждать, что нашему гостеприимному хозяину недостает определенных нюансов, что подрывает саму идею тирании? Завеса тайны полностью отсутствует. Никакой ловкости рук. Замысловатые речи и невысказанные угрозы тоже, если честно, остаются неизведанными областями разума здешнего повелителя. Признаюсь, все это весьма меня разочаровывает.

– Что ж, хозяин, все-таки это захолустные владения.

– В этой муке полно каменной крошки, – заметил Бошелен. – Жернова нуждаются в замене. Боюсь, я не обратил внимания на состояние зубов повелителя и его слуг, но, полагаю, они стерты, поломаны и дырявы. Воистину захолустье, любезный Риз, как вы и сказали. – Отряхнув руки, он подошел к Эмансипору и мягко забрал у него кувшин. – Экстракт ванили, Риз, довольно дорог. Похоже, вы уже пропили свое месячное жалованье. Хорошо, что повара больше нет в живых и он не может увидеть подобного кощунства.

– Хозяин, у меня внутри все горит.

– Вполне могу представить. Жить будете?

– Нет.

– Ваш пессимизм утратил былое очарование, Риз.

– Возможно, все эти яды повредили мой разум. Куда бы я ни взглянул, даже в мыслях вижу лишь гибель и разрушения, зло и обман. Тени в каждом углу и сплошные тучи над головой. Я столь долго не ведал удачи, что не узнаю ее в лицо, даже если она меня поцелует.

Он принялся за поиски другого кувшина, чтобы хоть чем-то погасить пожар у себя в потрохах.

– Любите печенье, Риз?

– Зависит, хозяин.

– От чего?

– Естественно, от того, что я курил.

– Советую вам ограничиться простым ржаволистом.

– Вы не хотите, чтобы я ел ваше печенье, хозяин? Мне показалось, вы говорили, что не собираетесь его отравить.

– Ах, Риз, – вздохнул Бошелен, – может, мне просто хочется поделиться своей выпечкой с нашими гостеприимными хозяевами. В конце концов, это самое меньшее, чем мы можем им отплатить.

– Хозяин, но они пытались нас убить.

– Вряд ли стоит называть столь грубые попытки покушением на убийство, – усмехнулся Бошелен. – Скажите, вы знаете, как делается глазурь?

Эмансипор поскреб щетину и пожал плечами:

– Я много раз видел, как этим занималась жена, так что – да, пожалуй.

– Ваша жена пекла?

– Нет, просто делала глазурь. В большой миске, а потом сама всю ее съедала, обычно за одну ночь. Раз в месяц. Кто может понять, что творится в голове у женщины, хозяин? Даже если она твоя собственная жена.

– Определенно не каждый мужчина. Даже если он ее законный муж.

– Это точно, хозяин, – кивнул Эмансипор. – Впрочем, сомневаюсь, что большинство женщин способны понять даже друг друга. В этом смысле они похожи на кошек. Или на акул. Или на тех речных рыб с острыми зубами. Или на крокодилов, или на змей в яме. Или на ос…

– Вот что Риз, займитесь, пожалуйста, глазурью, ладно? Корбал Брош очень ее любит.

– Сладкоежка, значит?

– Пожалуй, – снисходительно пробормотал Бошелен. – Мой товарищ совсем как ребенок.

Эмансипор представил себе широкое круглое лицо Корбала, его пухлые губы, бледную кожу и маленькие глазки, а потом подумал о детях, воображая, как малыш Корбал Брош бегает в стайке сорванцов, с белозубой улыбкой и копной волос на теперь лысой голове, и вздрогнул.

«Дурачье, – подумал он. – Следовало догадаться. Хватило бы одного взгляда. От таких нужно избавляться – головой в ведро, или оставить в снегу на ночь, или случайно положить вместе с едой для собак, – не важно как, просто избавляться, и, если мир содрогнется от подобного преступления, можно не переживать, ибо на самом деле это лишь вздох облегчения… Ну да, мальчишка бегает со своей компанией, и компания эта становится все меньше, а побледневшие родители гадают, куда пропадают их дети, и тут появляется юный Корбал Брош с пустым лицом и еще более пустыми глазами… Следовало догадаться. Таких ни жрецам не исцелить, ни мудрецам не переучить, и даже в тюрьмах им не рады. Только и остается, что сунуть в мешок с салом и сырым мясом да и швырнуть голодным псам. Но кого я пытаюсь одурачить? Такие ребятишки, как Корбал, никогда не умирают. Умирают лишь хорошие дети, и за одно это уже мир заслужил любых проклятий, которые только способна произнести честная душа».

– Хозяин?

– Да, Риз?

– Вы уже закончили с той ванилью?

– Верно, – кивнул Шпильгит. – Две лопаты.

Могильщик отвел мутный взгляд от груды одежды умерших, из которой он сшил себе матрас и подушку.

– Это моя работа, – ответил он, беря глиняный кувшин похожей на высохший корень рукой с волосатыми пальцами и неся его к кровати.

– У тебя, кажись, все в полном порядке, – сказал Шпильгит. – Зато меня временно выгнали из «Королевской пяты», а чтобы не замерзнуть, приходится работать. В смысле, физически.

– А две-то зачем? Ты что, собрался держать в каждой руке по лопате?

– Тебе не кажется, что это довольно глупо?

– Верно. Тогда зачем тебе вторая лопата? В качестве налога? Обложил налогом одну и требуешь в уплату вторую?

– Похоже, ты чересчур много выпил.

– Будь я слишком пьян, то, может, и нашел бы хоть каплю смысла в твоих словах. Так что тебе не повезло.

– Налогообложение так не работает.

– Ошибаешься, приятель. – Могильщик отхлебнул из кувшина. – Еще как работает.

– Ладно-ладно. Оставь одну лопату себе, а сборщик налогов возьмет вторую и проложит тебе хорошую ровную дорогу.

– Вот как? Тогда почему я сам гну спину, прокладывая эту дорогу и используя собственную лопату, пока ты сидишь и ничего не делаешь, но у тебя в кармане ключ к гигантскому хранилищу со множеством лопат? Объясни еще раз, какой от тебя вообще толк?

– Смешно, – сказал Шпильгит. – Просто у всех людей разные способности. Ты строишь дороги или в данном случае копаешь могилы, а я собираю налоги или в данном случае… гм… копаю могилы.

– Вот именно, так что забирай одну лопату и проваливай.

– Но мне нужны две лопаты.

– Сборщик налогов всегда остается сборщиком налогов.

– Слушай, ты, пьяный придурок! Дай мне лопаты!

– Да нет у меня двух. Только одна.

Шпильгит схватился за голову:

– Почему ты сразу не сказал?

Могильщик снова наклонил кувшин, глотнул и утер рот.

– Сказал только что.

– Где она?

– Кто?

– Твоя лопата.

– Ты заберешь мою лопату, и я останусь без работы, то есть ничего не заработаю, а ты не сможешь обложить налогом того, кто ничего не зарабатывает, так что от тебя никакого толку. Но ты и так знаешь, что от тебя никакого толку, и именно потому хочешь заняться рытьем могил, чтобы у тебя была настоящая работа. Только мне-то что делать?

– Так ты одолжишь мне лопату?

– Ага, теперь, значит, «одолжишь»? Придется заплатить, уважаемый.

– Хорошо, – вздохнул Шпильгит. – Сколько?

– Ну… лопату я беру напрокат у Халлига-свинаря, и он требует с меня за нее один грош, значит для тебя будет два гроша, иначе какая мне выгода за мою доброту?

– Будь ты по-настоящему добр, ты вообще не взял бы ни гроша!

– Я деловой человек, господин сборщик налогов.

– Если ты сдашь мне лопату напрокат, мне придется взять налог с твоих доходов.

– Сколько?

– Один грош.

– Но тогда я ничего не заработаю.

Шпильгит пожал плечами:

– Вряд ли прокат лопат когда-либо считался прибыльным предприятием.

– Халлиг считает именно так.

– Слушай, эта клятая лопата стоит на улице возле твоей двери. Я мог бы прийти и просто забрать ее, а ты бы ничего даже и не заметил.

– Это точно, – кивнул могильщик.

– Но я решил поступить по закону, как сосед с соседом.

– Тем глупее с твоей стороны.

– Сам вижу, – буркнул Шпильгит.

– И что теперь, господин сборщик налогов?

– Я забираю у тебя лопату в качестве налога.

Могильщик пожал плечами:

– Что ж, теперь это проблема Халлига. Только в следующий раз, когда тебе понадобится кого-то похоронить, можешь ко мне не приходить. Я теперь безработный.

– Я одолжу тебе лопату со склада.

– И полагаю, ты ждешь от меня благодарности? Стоит ли удивляться, почему сборщиков налогов все презирают?

Посмотрев на могильщика, отхлебнувшего еще глоток из кувшина, Шпильгит вышел из его лачуги, забрал лопату, а потом, заметив рядом еще одну, взял и ее тоже, после чего удалился.

Рыжик сидел, сжавшись в комок, в сырой пещере, где ему составляли компанию одни лишь кости. Чуть ниже бились о покатый обрыв пенящиеся волны, неся с собой вырванные с корнями деревья с какого-то обвалившегося склона. С каждым их грохочущим ударом убежище Рыжика становилось все более ненадежным, постепенно погружаясь под воду.

Сквозь грохот волн до кота доносился сухой шепот окружавших его костей. Присев и дрожа от ярости, он почти мог различить их тихие слова, вторгавшиеся в его мозг. Бросив взгляд на кости, он увидел в полумраке среди них черепа – черепа котоящеров, которые с шорохом перемещались перед его глазами, шепча все настойчивее.

Рыжик ощутил едва заметный запах власти, былой власти, и неудержимое желание стиснуло его душу, будто когтистая лапа, сжавшаяся на горле.

«Оборотись!

Оборотись! Оборотись, глупец!»

Взвыв, кот затрясся мелкой дрожью. Кости придвинулись ближе, и все вокруг внезапно подернулось туманом.

От влажных стен пещеры пошел пар, потрескались и посыпались камни. Посреди окруживших Рыжика миазмов в тело кота вонзились старые кости. Последовал миг страшной боли, а затем торжества.

– Я Хурл! Ведьма Хурл!

Шатаясь от слабости, она поднялась на ноги и оглядела свое голое тело – скелет, обтянутый тонкой, сухой, как пергамент, кожей; сухожилия, похожие на веревки. Слишком мало плоти, слишком мало живой ткани, чтобы стать той, кем она была когда-то. Но пока хватало и этого.

– Ко мне вернулся разум! – хрипло рассмеялась Хурл. – Мой прекрасный, совершенный разум! И… и… я все помню! – Она тут же безвольно обмякла. – Я помню все…

Ей требовалась пища. Свежее мясо, горячее, с кровью. Нужно было насытиться, и немедленно.

Превозмогая слабость, она выбралась из пещеры, обойдя по краю пенящийся хаос. Уже почти стемнело, приближалась буря, похожая на синяк на лбу некоего бога. Среди камней виднелись застрявшие тела. Увидев поднявшуюся руку, Хурл радостно захихикала и начала подбираться к несчастному.

Когда она наконец склонилась над ним, оказалось, что перед ней мертвец. Внезапно он улыбнулся.

– Моряк из меня всегда был никакой, – сказал он. – Крошка велел встать у руля. Я пытался его предупредить, но Певуны никого не слушают. Я тут застрял. Поможешь?

– Ты же мертв! – бросила она.

– Знаю, в том-то и штука. Мы все прокляты судьбой. Вероятно, когда-то я был жив, но вряд ли способен вернуться. Никто не может. Но если ты поможешь мне выбраться из этой расщелины, я сумею пойти домой. Это где-то за океаном, но я наверняка найду свой дом. Рано или поздно.

– Но мне нужна теплая плоть! Горячая кровь!

– Разве всем нам они не нужны, дорогуша?

Хурл покачала головой:

– Ладно, пока сойдет и так. Не очень много, но хоть что-то.

– Мы с тобой мыслим одинаково, милашка. Так как насчет помощи… Эй, что ты делаешь? Ты что, ешь мое бедро? Не слишком вежливо так себя вести, тем более для столь пожилой женщины. Что ж, полагаю, если ты отгрызешь достаточно, я сумею высвободиться. Хоть что-то. Когда ты мертв, стоит быть оптимистом, – по крайней мере, я в этом убедился. Что, не так уж много осталось на той ноге? Можешь приняться за другую – она наверняка посвежее. Жуткая погода, верно?

Крошка Певун повернулся, окинув взглядом своих оставшихся в живых сородичей, которые собрались на берегу. Буря усиливалась, и об их лодыжки билась ледяная вода.

– Все просто, – сказал он. – Мы всех убьем.

– Таков твой план, Крошка? – фыркнула единственная среди них сестра, Услада.

– Мой план всегда был таков.

– Именно, и сам видишь, где мы в итоге оказались.

– Мы оказались на берегу, Услада, – нахмурившись, заметил Мошка.

– Мошка верно говорит, – прорычал Крошка. – Мы оказались здесь, и, значит, план вполне хорош, как и было с самого начала, ведь мы оказались там, где в итоге оказались, и не где попало, а где предполагалось по плану, и даже не надейся, что я и дальше буду терпеть твое дурное настроение и острый язык, Услада, – ибо в плане этого не было. – Он повернулся к остальным. – Доставайте оружие, братья. Нам многих предстоит убить, а в конце – тех двух чародеев, что похитили наше сокровище.

– Они не похищали наше сокровище, – возразил Коротыш. – Это все отряд городской стражи и та изменница – капитан Сатер.

Крошка нахмурился:

– Но ее больше нет, и мы тут ни при чем. Так что мы и дальше ищем справедливости и заслуженной кары, а эти чародеи воспротивились нашим попыткам их убить, что недопустимо. И на подобное мы должны дать ответ.

– Сатер угодила между дхэнраби и его самкой! – рассмеялся Малыш Певун. – До чего же было весело!

– Это только тебе весело, Малыш, – усмехнулась Услада, – потому что ты больной на голову. – Тебе вечно смешно!

– Так это тоже очень смешно! Ха-ха-ха!

– Заткнитесь! – приказал Крошка. – Доставайте ваше клятое оружие – и вперед. Кулик, Френ, Гиль – убейте того человека в хижине. Но не испортите его меховую шапку – мне она нужна. Мы, все остальные, пойдем в селение. Поедим горячего, если сумеем найти, и, может, выпьем несколько кружек, а потом всех прикончим. А дальше отправимся в ту крепость и тоже всех там убьем.

– Твой гений лишает меня дара речи, – сказала Услада.

– Если бы, – ответил Крошка. Он ткнул пальцем в сторону двух своих братьев, вдвоем державших огромный меч. – Блоха, Мелкий, что, во имя Худа, вы делаете?

– Это наш трехручный меч, Крошка, – пояснил Блоха.

Крошка подошел к Блохе и врезал ему по голове:

– Оставь его! Возьми тот топор, с пятью лезвиями. Идем! Впереди кровавая ночь.

Они двинулись гуськом по тропе. Шествие замыкали Кулик, Френ и Гиль.

Опираясь на посох, Вуффин Гагс стоял возле своей хижины, глядя на десятерых приближающихся незнакомцев. Все они были рослые, каждый с обнаженным оружием, и в том, как чужаки шли, чувствовалось нечто зловещее. Вероятно, в их жилах уже несколько поколений текла тартенальская кровь. Вид пришельцев вызвал у него нечто вроде ностальгии. Единственная среди них женщина была сложена более пропорционально, а когда они подошли ближе, он увидел, что округлостей у нее больше, чем у глиняного шара, и она умеет ими пользоваться, идя по тропе чуть вприпрыжку и покачивая бедрами.

Двигавшийся впереди лучезарно улыбнулся, но улыбка не отразилась в его глазах. Не говоря ни слова, он прошел мимо Вуффина, как и все остальные, кроме последних троих, которые остановились и взяли на изготовку свое оружие.

– Вот, значит, как? – вздохнул Гагс.

Тот, что шел посередине, пожал плечами:

– Крошка велит всех убить.

– Прямо-таки ностальгией повеяло, – сказал Вуффин.

Незнакомец усмехнулся и повернулся к своему товарищу справа:

– Слышал, Кулик? Старый бродяга помнит лучшие времена.

– Тем легче ему будет умереть, – ответил Кулик.

Бросив взгляд назад, Вуффин увидел, что остальные скрылись за поворотом тропы. Он снова посмотрел на троих братьев. И произнес:

– Вот что. Идите-ка вы дальше и скажите своему брату, что прикончили меня, как вам велели. И дело с концом.

– Мы никогда не врем Крошке, – ответил тот, кого звали Кулик.

Третий нахмурился:

– Неправда, Кулик. Помнишь овсянку?

– Все никак не можешь забыть, Френ? – вздохнул Кулик.

– Это должен был быть ты! – заорал Френ.

– Слушайте, – вмешался первый брат, – мы впустую теряем время, к тому же очень холодно, так что давайте уже покончим с этим, разграбим хижину и двинемся дальше.

– Не забудь про шапку, Гиль, – напомнил Кулик. – Крошке нужна шапка.

– Прекрасная шапка, верно? – кивнул Вуффин. – Увы, она моя, и я никому ее не продам и не отдам.

– Не важно, (улыбка Гиля стала шире), – мы все равно ее заберем.

– Вы вынуждаете меня защищать мою шапку. – Вуффин поднял посох, сжимая обеими руками его посеребренный конец.

Трое братьев дружно рассмеялись.

Но они тут же перестали смеяться, когда посох замерцал, превращаясь в меч, мощный клинок которого вспыхнул пламенем.

Вскоре Вуффин уже стоял среди шкварчащих кусков человеческого мяса, над которыми, будто над подсвечником, поднимались завитки дыма, и смотрел, как последние кровавые клочья чернеют и отваливаются от клинка его меча. Мгновение спустя оружие снова замерцало, и в руках Вуффина опять оказался самый обычный посох. Гагс посмотрел на останки троих братьев и вздохнул:

– Не стоило пробуждать во мне ностальгические чувства.

Поправив меховую шапку, он вернулся в хижину, сел в свое капитанское кресло и, вытянув ноги, огляделся вокруг, будто видел все это впервые в жизни: акульи челюсти на дощатых стенах, клочки пыльных вьющихся волос в щелях между досок, фонари и латунные крепления, бочонки, ножи-шкуродеры и точильные камни, наконечники для гарпунов и мотки сетей, хребты дхэнраби и жабры жорлигов, груды одежды и прекрасных тканей, амфоры с маслом, вином и красками, заполненный золотыми зубами глиняный кувшин на полке и полдюжины сегулехских масок…

Все-таки, решил Вуффин, это куда лучшая обитель, чем любой холодный, пронизанный сквозняками храм с бормочущими жрецами, шлепанье босых ног посреди ночи и скрип содрогающихся под чрезмерным весом коек. Все лучше, чем пыльные тени измазанных старым воском ниш, набитых бессмысленными подношениями, где пауки плели паутину лишь затем, чтобы сдохнуть с голоду, и их крошечные сморщенные тельца хрустели на зубах, оставляя после себя одну только горечь.

Но где-то в том храме таилась вера, густая, как сметана, от которой мог бы разжиреть некий бог. Что ж, подобного ему пока видеть не доводилось. В пустых коридорах разносилось эхо тщетных надежд и бессмысленного тщеславия, грязных преступлений и мелочных предательств. Вера была подобием лома, вскрывавшего половицы под ногами простонародья, топора палача, сносившего головы неверующих, пылающего факела, который поджигает хворост вокруг корчащегося глупца, привязанного к шесту над костром. Вуффин невольно усмехнулся. Воистину, любого бога, вне всякого сомнения, могла утомить подобная участь.

Если бы это не требовало слишком многих усилий, он давно бы уже покончил с этим миром, причем без особого сожаления.

«Но меня вполне устроит то, что каждое утро выбрасывает море, – подумал он. – Трупы и мертвые мечты смельчаков и лентяев, трусов и воинов, мудрецов – но как же они редки! – и идиотов, которых большинство.

Послушать меня, так я снова ударился в ностальгию…»

Ведьма Хурл бродила среди порубленных кусков обугленного мяса возле дверей хижины Вуффина, изо всех сил стараясь оставаться незаметной. Взяв несколько из них под мышку, она двинулась дальше по тропе.

Мясо было свежим. От него не будет изжоги, как от того мертвеца, и ей не придется выслушивать бесконечные причитания о том, как бы переправиться через океан и добраться домой, хотя от него осталась только голова… или его благодарный крик, когда она пинком отправила эту голову в волны.

Ведьма отгрызала клочья человечины и глотала их не жуя.

Хурл все помнила, и у нее имелся повод, причем не один, чтобы продолжить свой путь в селение, где она могла устроить ночь кровавого мщения, после которой к рассвету в живых не останется ни одного человека.

«А тебя, Фелувил Великодушная, я приберегу напоследок. Ты предала меня, когда я больше всего в тебе нуждалась, и за это ты поплатишься – клянусь всеми древними свинобогами Кабаньих вестников устья реки Блеклой, да сгниют их кости в могильниках – о да, ты заплатишь мне, Фелувил! Ибо я помню все, женщина! – Она чувствовала, как с каждым проглоченным куском кровавой плоти к ней возвращаются силы. – Скоро все умрут!»

Злорадно хихикнув, ведьма закашлялась и выплюнула осколок бедренной кости.

Позади нее на берег, завывая, обрушивалась буря.

Поднявшись на возвышенность и узрев впереди Спендругль, ведьма Хурл остановилась. На далекой башне крепости виднелся единственный яркий огонек.

«Моя башня! Моя крепость!»

До чего же сладостная ночь резни ждала их всех!

– Мы двинемся в сторону берега, – объявил Акль, – но потом свернем на протоптанную козами тропинку и пройдем вдоль побережья еще двести шагов. Там есть спуск, который ведет на уединенную песчаную полосу.

– Как скажешь, – ответил Шпильгит, дрожа от холода и сжимая в быстро немеющих руках лопату.

Уже почти стемнело, и яростный ветер сбивал с ног. Низко наклонив голову, чтобы защититься от бивших в лицо морских брызг, он едва поспевал за Аклем.

Они прошли уже полпути вдоль берега, когда Шпильгит услышал, как Акль вдруг негромко вскрикнул и, спотыкаясь, метнулся в сторону.

Перед ним внезапно возникла растрепанная старуха, которая с отчаянным воплем набросилась на него, скрючив пальцы наподобие когтей.

Шпильгит замахнулся лопатой, и та плашмя опустилась на лоб старухи, зазвенев, будто молот о наковальню. Удар отшвырнул ее в кусты между тропой и берегом.

– Боги! Кто это?

Акль снова подошел к Шпильгиту, и они вместе вгляделись в заросли кустарника.

– Ты ее убил?

Шпильгит облизал губы, чувствуя, как отчаянно колотится сердце.

– Не знаю. Она на меня напала!

– Когда-нибудь видел ее раньше?

– Нет, клянусь. Я думал, что всех тут знаю.

– Может, вылезла из моря? Еще одна с того корабля?

Сборщик налогов судорожно вздохнул:

– Наверное.

– Ты теперь убийца, Шпильгит.

– Вовсе нет. Это просто несчастный случай. Самозащита.

– У нее были только руки, худые и слабые, а у тебя лопата.

– Она на меня напала, придурок. Ты же сам видел.

Акль пожал в полумраке плечами:

– На меня она не нападала. С другой стороны, я ведь не сборщик налогов?

– Давай лучше пойдем дальше, хорошо? Раз уж мы тут, то можем положить конец этому кошмару, хотя мне начинает казаться, что до конца еще очень далеко. И не смотри на меня так, я ни в чем не виноват.

Ничего не ответив, Акль двинулся дальше, и Шпильгит быстро последовал за ним.

Лежа на кровати, Хордило смотрел на одевающуюся женщину.

– Этому не бывать, – сказал он. – В смысле, ты вполне хороша и все такое, но женами я уже сыт по горло.

Пташка Пеструшка бросила на него быстрый взгляд, накидывая стеганку, в которой зияла обнажавшая одну грудь огромная дыра.

– Я думала, ты никогда не был женат.

– Абсолютно верно, и пусть оно так и остается.

Она повернулась к нему:

– Говоришь, я была хороша?

– Да, именно так я и сказал, но не принимай это слишком близко к сердцу.

– Не буду, и знаешь почему? Ты оказался не столь хорош. Ты такой волосатый, что мне показалось, будто я забавляюсь с кобелем.

Хордило нахмурился:

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– О чем?

– Что неплохо бы воткнуть в меня нож-другой, поскольку я дал понять, что ты мне неинтересна. Но как бы ты меня ни оскорбляла, лучше тебе от этого вряд ли станет. Разве что ненадолго. К тому же бабы любят кобелей – уж я-то знаю. Так что, – закончил он, – ничего у тебя не вышло.

– Что ж, – проговорила Пташка, не сводя с него взгляда, – похоже, у тебя на все найдется ответ.

– У меня есть ответы на конкретные вопросы, а это куда лучше, чем ответы на вопросы, которых никто не задает, потому что подобные ответы – лишь пустая трата времени. Так что коли у тебя еще остались вопросы – задавай, и я отвечу, если только это не те вопросы, которые не стоит задавать.

– Не буду, – ответила Пташка, надевая пояс с оружием. – В любых отношениях наступает момент, когда все ясно без слов и вообще без разговоров, а в голове женщины и мужчины даже мысли превращаются в серую бесформенную дымку. Само время становится иллюзией. Сливаются воедино дни и ночи, прошлое и будущее, верх и низ, сейчас и потом – все исчезает в трясине бессмысленного бытия. – Она обернулась, стоя в дверях. – И именно этот момент сейчас наступил для нас, капитан.

– Меня не обманешь, – сказал он.

– То есть?

– Сейчас ты выйдешь за дверь, тихо прикроешь ее за собой, прислонишься к стене, и по твоим щекам потекут слезы. А потом ты глубоко вздохнешь и найдешь где-то в глубине своей души решимость идти дальше, в одиночестве, покинутой и отвергнутой. Но собственно, что тебе еще остается? Разбитое израненное сердце заживет, возможно, лет через десять или двадцать. С женщинами всегда так, и ничего хорошего в том нет. Но у мужиков шкура толще, и это вполне естественно. Мы такими рождаемся.

– И как только ты обо всем догадался? – спросила Пташка.

Пожав плечами, Стинк сел на кровати и потянулся за штанами.

– Все написано на твоей симпатичной мордашке.

Открыв дверь, она вышла в коридор и, услышав за спиной щелчок засова, направилась к лестнице.

«Боги, – подумала Пташка, – когда женщине хочется выпить сразу после секса, это дурной знак. Причем для всех».

Выйдя на лестничную площадку, она услышала, как позади нее открылась дверь, и обернулась. Из-за двери выглядывала девушка, и Пташка Пеструшка сразу же поняла, что это дочь Фелувил. Увидев гостью, девушка поспешила к ней. И прошептала:

– Кто они такие?

– Хороший вопрос, – ответила Пташка. – О ком речь?

– Там, по улице, идут здоровенные мужики. И с ними женщина. Это ваши друзья?

– Здоровенные, говоришь?

– Ага, просто великаны!

Протолкнувшись мимо нее, Пташка поспешила назад по коридору и распахнула дверь в комнату Хордило:

– Ты был прав! Ты нужен мне. Я хочу тебя. Давай поженимся! Найди какую-нибудь хижину подальше от селения, где мы могли бы укрыться и любить друг друга до конца своих дней!

Хордило встал, засунув большие пальцы за пояс с мечом:

– Хижину? Где-нибудь подальше? Где нас никто не побеспокоит? Думаю, мой старый деревенский дом вполне подойдет, хотя я давненько уже там не был. – Он улыбнулся. – Так у кого есть все ответы?

– У тебя! – воскликнула Пташка, бросаясь в его объятия.

Крошка Певун распахнул дверь таверны и шагнул внутрь, стукнувшись головой о притолоку.

– Ой, – сказал он, пригнувшись, и бросил через плечо: – Мелкий, Малыш, приведите-ка эту дверь в порядок.

За его спиной двое братьев принялись рубить оштукатуренную балку топорами.

– Эй! – крикнула из-за стойки Фелувил. – А ну-ка, прекратите!

– Ничего не поделаешь, – изрек Крошка, озираясь вокруг. – Слишком низко для настоящего мужчины.

– Тогда пригнись!

Он оскалился:

– Крошка Певун ни перед чем не склоняет головы.

– Рада слышать, – ответила Фелувил, швыряя ему в голову пивную кружку; та врезалась ему в лоб над левым глазом, упала на стол и, отскочив, свалилась на грязный пол.

– За это ты умрешь! – взревел Крошка, прижимая ладонь ко лбу.

– До того, как вас обслужу, или после? – поинтересовалась Фелувил.

– Лучше после, – сказала Услада, проскальзывая мимо брата. – Я пить хочу. И умираю с голоду!

Подойдя к одному из столов, Блоха выволок из-за него местных и отшвырнул их в угол, после чего повернулся к своим сородичам:

– Я нашел нам стол, Крошка!

Мелкий и Малыш, убрав топоры, поспешили к Блохе, Коротышу и Мошке.

Крошка нацелил на Фелувил палец:

– Эля. Жратвы. Быстро.

– Сперва заплати.

– Крошка Певун ни за что не платит.

– Тогда Крошка Певун останется голодным и трезвым, и его братья с сестрой тоже. Более того, – продолжала трактирщица, – им всем придется сесть снаружи, на земле.

– Боги! – закатила глаза Услада и сказала Крошке: – Кинь ей горсть монет, братец, чтобы она не наплевала нам в миски.

Ворча, Крошка достал кошелек и, развязав тесемки, заглянул внутрь. Он тут же нахмурился, и его маленькие глазки стали еще меньше.

– Неудивительно, что Крошка ни за что не платит, – фыркнула Фелувил, облокотившись на стойку.

Поднявшись из-за стола, Мошка подошел к стойке и, отодвинув Усладу в сторону, положил три серебряные монеты перед Фелувил.

Та сгребла их одной ладонью.

– У нас наверху есть симпатичные девушки, – добавила она.

– Что, правда? – заинтересовалась Услада.

Акль вел Шпильгита к усыпанной песком и осколками раковин отмели вдали от грохочущего прибоя, но до них все равно долетали ледяные брызги. Среди нависших над бушующим морем грозовых туч сверкали молнии, на фоне завывающего ветра гремел гром, и Акль сгорбился, словно старик, то и дело пробуя землю перед собой лопатой. Наконец он остановился, повернулся к своему спутнику и сказал:

– Здесь.

– Тогда начинай копать, – ответил Шпильгит.

– Я замерзаю.

– Работа тебя согреет.

– Нет, я совсем замерзаю. У меня едва сгибаются руки, я не могу распрямить ноги. В моих глазах лед, а язык похож на кусок задубевшей кожи.

Шпильгит нахмурился:

– Хватит уже притворяться мертвым, чтоб тебя! Думаешь, мне не холодно? Боги, ладно, замерзай, мне все равно. – Оттолкнув Акля, он принялся копать тяжелый заледеневший песок. – Если все это пустая трата времени, – прорычал он, – ты отсюда не уйдешь, Акль. Собственно, я прямо тут копаю тебе могилу.

– Оно там, Шпильгит. Мое сокровище. Моя добыча. Вполне хватит, чтобы купить клятое поместье, может, даже два, если одно из них давно заброшено и там живет полубезумная старуха, которая жрет летучих мышей. Одна из тех баб, которых можно спустить с лестницы, и никакие слуги не станут задавать вопросы, так что поместье просто свалится тебе в руки, за долги или еще что-нибудь…

– Что ты несешь, во имя Худа? – Шпильгит яростно уставился на него. – Какая старуха? Какие долги?

– Просто к слову пришлось. Вышло так, что я ушел последним, и, может, летучие мыши и были ей по вкусу, но мне приходилось делать чай из паутины, и все же я оставался там так долго, как только мог, – и где хоть слово благодарности? Не в этой жизни. Старая карга плевала в меня и царапала мне лицо, но должна была дать мне в уплату подсвечники – между прочим, сама мне пообещала! Но вместо этого она порвала мешок, и все вывалилось, а потом пнула меня в голень и попыталась вонзить зубы в глотку. Вот только зубов у нее не было. Всю шею мне обслюнявила, Шпильгит. То еще удовольствие.

– Ты сбежал от старухи? – хрипло рассмеялся Шпильгит. – Боги, Акль, ты и впрямь достоин жалости.

– Вероятно, она меня отравила. Или прокляла. Или и то и другое вместе. Знаешь, я ведь искал настоящей смерти. Просто чтобы покончить с этим унылым прозябанием. Собственно, я этого заслужил…

Под лопатой Шпильгита что-то звякнуло. Тяжело дыша, он обкопал предмет со всех сторон и вскоре уже мог различить выпуклую крышку окованного сундука.

– Есть, – сказал Акль. – Я же говорил тебе, что не вру.

Отставив лопату, Шпильгит потянул сундук на себя, высвобождая его из земли. Сундук был тяжелый, и Шпильгит невольно застонал, поднимая его из ямы.

– Погоди-ка, – проговорил он, глядя на печать над замком. – Это же сундук с налоговыми сборами!

– Верно, – кивнул Акль. – Я избил до потери сознания какого-то сборщика налогов на Виттеровой дороге к востоку от Элина. Подсвечником.

– Ты украл налоговые сборы!

– Просто вернул свое, Шпильгит. В любом случае ты ведь теперь уже больше не сборщик налогов, так что какая тебе разница? К тому же ты получишь половину.

Выбравшись из ямы, Шпильгит стряхнул песок с ладоней и набросился на Акля:

– Вор! – Его руки сомкнулись на покрытой шрамами шее, и он повалил Акля наземь. Присев над ним, Шпильгит со всей силы стиснул пальцы, глядя, как вылезают из орбит уродливые глаза, а цвет лица меняется, становясь сперва синим, а затем серым. – На этот раз ты умрешь по-настоящему! Получишь то, чего и хотел!

Акль перестал сопротивляться и сучить ногами. Его покрытое пятнами лицо лишилось всех признаков жизни.

А Шпильгит все продолжал сжимать его горло, выплескивая остатки злости.

– Вор, – снова сказал он, но на этот раз без особой страсти. – Посмотри на себя. Твое желание исполнилось, глупец. Это было для тебя наказанием. Собственно, законной казнью. Я по-прежнему сборщик налогов – это у меня в крови, в костях, боги, это у меня в руках!

Он разжал пальцы и отполз от трупа.

Взгляд его упал на сундук, и Шпильгит тут же нахмурился.

«Украденные налоговые сборы. Деньги на строительство новых дорог. На фонари на улицах. На очистку сточных канав. И все же нужно как-то устраиваться в жизни. Вряд ли меня возьмут обратно. Могу пойти в счетоводы, применить свои способности, так сказать, с другой стороны. Неплохая должность, в приличном районе, в прекрасном городе. Подобающая одежда. Слуги. Разве я этого не заслужил после года, проведенного в Спендругле? Неужели одного года? Всего лишь года? Больше похоже на столетие!»

Он подтянул к себе сундук, сломал печать и откинул крышку.

Монеты были сложены аккуратными столбиками, каждый завернут отдельно и опечатан, везде аккуратно проставлена сумма. Все деньги уже обменяли на твердую валюту, и каждая из этих клятых монет была золотой.

«Это не обычные гроши, собранные в селениях и деревушках, – подумал он. – Боги, да это же сбор с целого города. Что, во имя Худа, делал с ним тот сборщик налогов на Виттеровой дороге? Без вооруженной охраны?

Дурак ты, Шпильгит! Ясное дело что: этот жулик попросту украл казенные деньги!»

Он захлопнул крышку. После того как Шпильгит перестал копать землю и душить Акля, его снова начал пробирать холод. Тут хватало денег, чтобы купить Спендругль, все окружающие его земли и ту проклятую крепость Аспид. У него были средства, чтобы нанять войско, вернуться сюда летом и опустошить все вокруг – иного здешние жители не заслуживали.

Шпильгит встал, не сводя взгляда с сундука.

Лопата размозжила ему затылок, и он повалился ничком. Ноги его несколько раз дернулись и застыли. Акль взглянул на распростертое тело сборщика налогов.

– Я же тебе говорил, что я мертв! – закричал он. – Мертвеца нельзя убить! А я ведь тебя предупреждал!

Бросив лопату, он упал на колени и столкнул сундук назад в яму. Вполне можно подождать до весны. Сейчас слишком холодно для путешествий. У него замерзали суставы, отчего каждое движение становилось суровым испытанием.

Снова засыпав яму, Акль взял Шпильгита за лодыжки и поволок его на край отмели. Пинком отправив тело в грохочущий прибой, он смотрел, как труп уносит в море между скал, как тот постепенно исчезает из виду.

– Да я мог бы на жизнь себе зарабатывать, убивая сборщиков налогов, – пробормотал он.

И, подобрав обе лопаты, Акль направился в сторону селения.

Ведьма Хурл выползла из кустов и на четвереньках выбралась на тропу. С ее лба медленно стекала успевшая замерзнуть кровь. Стоило отдать должное Шпильгиту – тот обладал молниеносной реакцией. Впрочем, не важно. Против девяти ее сущностей у него все равно нет шансов, и время ее еще придет.

Что-то бормоча себе под нос, она оборотилась. Очертания Хурл стали размытыми, она взвыла от боли, и мгновение спустя из резко пахнущего тумана возникли девять котоящеров. Ветер тут же унес все запахи прочь. Чувствуя, как ее тощие тела переполняет злобная ненависть, ведьма скользнула вперед, и девять поджарых созданий, подергивая хвостами, устремились по тропе.

«Королевская пята». Все должно было начаться именно там, где у нее имелось множество незавершенных дел. Возможно, ей даже не придется устраивать охоту по домам и хижинам, свинарникам и конюшням – сегодня в заведении наверняка соберутся все жители селения, пережидая бурю и согреваясь от вонючих испарений друг друга.

Она превратит эту жалкую таверну в могилу, в населенную призраками гробницу, с сочащейся из стен кровью и доносящимся отовсюду эхом предсмертных воплей и хрипов.

Подбегая ближе, Хурл еще раз бросила взгляды на огонь, светящийся на башне крепости Аспид. Раскрыв пасти, она яростно зашипела, будто брошенный на сковороду жир, и на всех ее девяти выгнутых спинах одновременно вздыбилась чешуя.

Прямо перед нею был вход в «Королевскую пяту».

Она с разбегу бросилась на дверь, но та не поддалась. Вне себя от злобы, ведьма выпустила когти, оставляя глубокие борозды в замерзшей грязи, и яростно уставилась на дверь, желая, чтобы та разлетелась в щепки. Но дверь по-прежнему оставалась неприступной. И тогда Хурл взвыла всеми девятью глотками.

Услышав снаружи пронзительный вой, Фелувил вздрогнула:

– Ветер, похоже, совсем обезумел! Так что налью-ка, пожалуй, всем еще по одной!

Услада, смеясь, подняла кружку, глядя, как та покачивается перед ее глазами.

– Отличная мысль! – крикнула она. – Таверна на корабле! Стоило уже много лет назад об этом подумать!

– Ты больше не на корабле, – сказал Крошка, окинув зал красными глазками и вновь сосредоточиваясь на бюсте Фелувил. – Ты пьяна, – объяснил он сестре. – Потому у тебя в глазах все плывет, пол кренится, а фонари качаются. – Рыгнув, он облокотился на стойку, чтобы быть поближе к этому бюсту, и обратился к его обладательнице: – Знаю, ты уже старая и все такое, – Крошка криво улыбнулся, – но с годами вы становитесь лишь еще отчаяннее, а отчаянные бабы как раз по мне.

– Скорее всего, только такие на тебя и клюют, – ответила Фелувил. – И хочу тебе также сообщить, что мне всего лишь тридцать один год.

– Ха-ха-ха!

– Что ж, если у тебя найдется, что мне предложить, – продолжала она, не обращая внимания на его насмешку, – могу и показать, насколько молода моя душа и все такое.

– Вот как? – усмехнулся Крошка. – У меня уж точно найдется, что тебе предложить. Ха-ха-ха!

– Только послушайте этот ветер! – вдруг произнесла Услада, разворачиваясь лицом к двери. – Будто чьи-то голоса! Вопли ведьм! Уродливых старух верхом на черных вихрях! – Она огляделась вокруг и нахмурилась, увидев бледные лица и съежившиеся фигуры за столами. – Вы что, ветра перепугались? Да от вас никакой пользы – худших моряков я еще не видела. Свистать всех наверх! Зарифить паруса! Курс фордевинд! Рубить якоря! – Она снова повернулась к Фелувил. – Хочу женщин!

– Это ей можно, – кивнул Крошка, – так она останется девственницей, а мы пообещали мамочке, что наша сестренка сохранит свою добродетель, непорочность и прочее.

Фелувил пожала плечами.

– Иди наверх и найди себе кого-нибудь, – сказала она Усладе.

Пошатываясь, та направилась к лестнице.

Фелувил взглянула на Крошку Певуна. И заметила:

– У тебя маленькие руки.

– Ну, не такие уж и маленькие.

– В смысле, маленькие по сравнению со всем остальным. Выглядит не слишком многообещающе.

– Крошка ничего не обещает, – ответил он, кивая в сторону ее грудей. – Крошка Певун делает что пожелает и с кем пожелает, и пока те ведут себя как велено, ничего с ними не станется.

– Угу, ничего не станется, – кивнула Фелувил. – И могу поспорить, ты желаешь видеть их голыми?

Он улыбнулся.

– Ладно, – сказала трактирщица. – Тогда вот мое предложение. Вы все на вид крепкие парни, и мне это нравится. Там, в крепости, нужно кое-кого убить.

– Я умею убивать, – заверил ее Крошка. – Лучше, чем кто-либо еще. Можешь спросить всех, кого я убил. И я владею не только мечом, но еще и колдовством. Некромантия, жисталь, демидрек, высшая магия – что хочешь, на выбор.

– Еще лучше, – усмехнулась Фелувил. – В крепости сейчас как раз полно чародеев. Повелитель Клыкозуб Коготь и его гости, Бошелен и Корбал Брош.

Крошка на мгновение заколебался, и лицо его помрачнело.

– Ага, эти… Погоди, а кто такой повелитель Клыкозуб Коготь?

– Местный тиран, – ответила она.

– Неплохое имечко, – проворчал Крошка.

– Он тоже так считает, – кивнула Фелувил. – Значит, предложение следующее. – Она приподняла груди. – Ты их получишь, во всей их красе. Но сперва вы должны убить всех в той крепости.

– Это мы можем, – сказал Крошка. – Мы все равно собирались.

– Вот как? Что ж, тогда…

– После того, как убьем всех вас, – продолжал он. – Но вместо этого сделаем наоборот. Сперва убьем всех в крепости, а потом уже всех здесь, но только после того, как мы с тобой… ну, это… чем занимаются мужики с бабами. Туда-сюда и все такое.

– Чего-чего?

Крошка покраснел:

– Ну… туда-сюда, голышом. Сама знаешь.

– Ты что, никогда раньше этим не занимался?

– Конечно занимался!

Фелувил покачала головой:

– Разумеется, нет! Иначе ты бы знал, что после того, что проделывает твоя сестрица наверху с одной из моих девушек, никто не назовет ее девственницей.

– Эй, думай, что несешь! – рявкнул он, хватаясь за меч.

– Не обращай внимания, Крошка. Просто идите и убейте их, если считаешь, что сумеете. В крепости Аспид.

– Сумеем, уж поверь мне! А потом мы вернемся и убьем всех вас!

– Надеюсь, прогулка вас протрезвит. – Она бросила взгляд на столь же пьяных братьев Крошки. – Вам потребуются мозги.

– Крошке не нужны мозги, – ответил он.

– Мне уже хватает причин понять, почему тебя зовут Крошкой, – сказала Фелувил. – Но когда мы закончим, наверняка появятся и другие.

Он ткнул в нее пальцем:

– Можешь не сомневаться! – И повернулся к братьям. – Всем встать! Пора! Там, в крепости, – повелитель Клокозуб и те двое с «Солнечного локона»!

– Кто такой повелитель Клопозуб? – спросил Мошка.

– Мертвец! – заорал Крошка.

Блоха нахмурился:

– Мы собираемся убить мертвеца, Крошка? Но зачем?

– Нет, он пока еще не покойник, Блоха. Но станет им, когда встретится с нами!

Мошка рассмеялся:

– И тогда он уже не будет повелителем Крутозубом? Ха-ха!

– Трупозубом, – поправил его Крошка.

Глядя, как великан достает столь же огромный меч, Фелувил ощутила дрожь от предвкушения, но тут же встряхнулась и указала на дверь:

– Вперед, Певуны! Исполните свое предназначение!

– Открой дверь, Малыш, – скомандовал Крошка. – Перестроимся на улице и начнем штурмовать стены крепости.

– Придется идти в гору? – уточнил Мелкий.

– Крошке горы нипочем! – рявкнул его брат. – Штурмуем, и дело с концом. Преодолеваем стены, а потом всех убиваем!

– Эй, – спросил Малыш, – а где Кулик, Гиль и Френ?

– Видать, сбежали с твоей новой шапкой, Крошка, – сказал Коротыш.

– С ними разберемся позже, – бросил Крошка.

Малыш подошел к двери и распахнул ее.

– Большей глупости и придумать было нельзя, – прошептала Подлянка, сидевшая вместе с остальным отрядом, не считая Пташки Пеструшки, в придорожной канаве в тридцати шагах от ворот крепости, перед которыми стоял одинокий стражник.

– Вечно у тебя дурное настроение, Подлянка, – негромко сказал Биск Молот. – Тебе всегда хотелось считать себя особенной, не такой, как все. Думаешь, ты умнее других, да?

– Красивее уж точно, – заметил Хек Урс.

– Заткни пасть, Хек, – прорычал Биск. – Слушай, Подлянка, это дурно влияет на боевой дух подразделения.

Она изумленно уставилась на него:

– Боевой дух подразделения? Да ты никак совсем спятил, капрал?

– У нас все получится, – сказал Биск, вглядываясь во мрак. – Там всего лишь один стражник, во имя Худа.

– Но он плошто там штоит, – прошипел Густ Хабб. – Штолм, ветел – а он прошто штоит там ш мечом в луках как ни в чем не бывало.

Подлянка увидела, как Лишай придвинулся ближе к Густу и стукнул того по голове рукой в перчатке.

– Хватит уже нести всякую чушь!

Густ дернулся в сторону:

– Я вовше не нешу чушь, плидулок. Плошто язык полезан.

– А еще один глаз поврежден, нет ни носа, ни ушей и следы укусов на ногах, – рассмеялся Лишай.

– Плошто штоял шлишком близко к Манши, вот и вше.

– Пожалуй, я дам тебе прозвище, – продолжал Лишай. – Густ Хабб Неудачник. Извини – Неудашник, – хихикнул он.

– Кто бы говолил, швиномолда лябая!

– Заткнитесь оба! – приказал Биск. – Кто-нибудь, швырните камнем в стену. Пусть стражник обернется, и тогда мы на него набросимся.

Подлянка снова взглянула на караульного и покачала головой:

– Что-то с ним не так, капрал. Слишком уж он бледный. И распухший какой-то.

Хек Урс придвинулся ближе к ней и прищурился:

– Некромантия! Это мертвец. Один из наших утонувших матросов с «Солнечного локона», Брив.

К ним присоединился Густ Хабб:

– Котолый именно Блив: помощник плотника или плетельщик канатов?

– Не важно, – прошептал Хек. – Это работа Корбала Броша.

– И что? – произнес позади них Биск. – Живой или мертвый, это всего лишь один человек. – Он поднял со дна канавы камень. – Приготовьтесь.

Медленно выпрямившись, он бросил камень. Тот пролетел над головой стражника и с грохотом ударился о деревянные ворота.

Караульный повернулся.

– Пошли!

Отряд поднялся из канавы и устремился вперед.

Но стражник каким-то образом продолжал смотреть на них, поднимая меч.

Атакующих охватило замешательство.

– Как это он сумел? – спросил Лишай.

– Это не один и тот же человек! – заявил Хек. – Это какой-то другой Брив!

– Он шшил их вмеште! – завопил Густ Хабб.

Отряд остановился в пятнадцати шагах от охранника, оторопело уставившись на него.

Мертвец проворно поднял меч.

– Стражник, к которому не подберешься сзади! – крикнул Хек Урс.

– Боги, – сказала Подлянка, – ничего глупее я еще не видела.

– Ты говоришь так только потому, – возразил Хек, – что тебя не было на «Солнечном локоне»!

– Лишай, вы с Биском заходите справа. Хек и Густ – слева. За мной!

– Вообще-то, здесь я капрал, Подлянка…

– Просто – за мной, капрал.

Остальные рассыпались полукругом. Подлянка направилась к стражнику.

– Эй! – крикнула она.

Как она и подозревала, стоявший лицом к воротам стражник решил повернуться. Второй стал сопротивляться, и у них заплелись ноги.

Издав боевой клич, Биск атаковал сбоку. Лишай последовал за ним, в то время как Хек действовал с другой стороны. Споткнувшись, Густ Хабб растянулся на дороге и тут же вскрикнул, приземлившись на собственный меч.

Стражник семенил на месте, размахивая мечами, которые с лязгом ударялись друг о друга.

Пригнувшись, Подлянка подрезала ему сухожилия. Он упал как раз в тот момент, когда Биск, завопив, замахнулся своим громадным двуручным мечом. Тяжелый клинок просвистел над стражником и, вылетев из рук капрала, вонзился в правое бедро Густа Хабба. Тот снова взвыл.

Подбежав к упавшему стражнику, Хек Урс отсек ему обе головы.

– Брив и Брив! Сдохни! Сдохни, сдохни и снова сдохни!

Подлянка отошла назад:

– Лишай, посмотри, что там с Густом. Насколько он плох?

– Насколько плох? – рассмеялся Лишай. – Этому придурку насквозь пронзило ногу! И он свалился на собственный меч! Кровь так и хлещет!

– Так перевяжи его, чтоб тебя!

– Нечего тут командовать! Ты не капрал…

– Нет, – бросила она. – Вот только Густа проткнул именно наш капрал, так что я понижаю его в звании. Чей это был план? И как, сработало? Естественно, сработало. Почему? Да потому, что это был мой план! Слушайте все – я теперь капитан.

– Может, все-таки сержант? – уточнил Хек, все еще тяжело дыша после того, как размозжил головы Брива и Брива.

– Капитан! У Сатер давно была мысль меня повысить.

– С чего мы вдруг должны тебе верить? – поинтересовался Биск.

– Да с того, что я вам об этом сказала.

Густ продолжал выть.

В это мгновение ворота распахнулись, и в них появился высокий мужчина с раздвоенной бородкой.

– Ага, – проговорил он, бросив взгляд на Густа Хабба. – Отважные солдаты покойной капитана Сатер… и ее друзья. Что ж, вы идеально рассчитали время. Я как раз приготовил печенье.

Эмансипор Риз сидел напротив Корбала Броша, глядя, как рослый здоровяк слизывает глазурь с одного из творений Бошелена. В животе у него забурчало, а потом забулькало.

– Кто бы мог подумать, что вы любите сладкое, – заметил Риз.

Корбал в ответ лишь моргнул и промолчал.

В дальнем конце обеденного зала поднялась какая-то суматоха, а затем на фоне топота сапог, вздохов, шепотов и стонов вновь появился Бошелен. За ним шли женщина и трое мужчин, которые несли четвертого: из бедра его торчал массивный меч, а другой воткнулся под мышку. Забинтованное тело было забрызгано кровью.

Эмансипор ткнул пальцем в одного из мужчин, помогавших уложить своего неудачливого товарища на близлежащую скамью.

– Ты был на «Солнечном локоне», – сказал он. – Возглавлял атаку на корабль Певунов во время спаривания с дхэнраби, сражения и прочего. Потом ты украл их шлюпку и сбежал.

Тот злобно глянул на него:

– Угу, Манси. Я Хек Урс. А это остальные из отряда капитана Сатер. Они преследовали нас от самого Стратема.

– Какая преданность, – проговорил Бошелен, снова садясь. – Корбал, друг мой, не окажешь мне любезность? Этот несчастный раненый нуждается в исцелении.

При этих его словах забинтованный внезапно сел.

– Нет! – крикнул он. – Мне уже лучше!

Положив полностью очищенное от глазури печенье на стол, Корбал встал и подошел к раненому, изо всех сил пытавшемуся отстраниться. Когда Корбал выдернул меч из его бедра, бедняга лишился чувств, так что извлечь меч из-под мышки оказалось намного проще. С лязгом бросив оружие на пол, Корбал Брош начал разматывать промокшие бинты.

Поняв, что на все это потребуется время, Эмансипор встал и потянулся было через стол к оставленному Корбалом печенью, но Бошелен шлепнул его по руке:

– Ну-ну, Риз, что я вам говорил?

Осторожно взяв одинокую печенюшку, Бошелен спрятал ее в карман под плащом, но Эмансипор успел заметить вырезанный на лакомстве узор.

Откуда-то снизу донесся долгий, протяжный вопль.

Солдаты вздрогнули.

– Это наверняка наш гостеприимный хозяин, – улыбнулся Бошелен. – Полагаю, пытает узников в подземелье. Однако, заверяю вас, он скоро к нам присоединится, чтобы отведать моей выпечки.

– Наверняка Клыкозуб захочет, чтобы кто-то сперва ее попробовал, – предположил Риз, откидываясь на стуле и беря кубок с вином.

– Искренне в этом сомневаюсь, – ответил Бошелен. – Повелитель Клыкозуб не может обойтись без бравады, в чем мы вскоре убедимся. Так или иначе, его дегустатором буду я.

– Но с вашей неуязвимостью к яду, хозяин…

– Уверяю вас, любезный Риз, на сей раз обойдется без яда.

– Зачем тогда те узоры под глазурью, хозяин?

– Мой личный знак, Риз, – надеюсь, он таковым и останется. А теперь, хотя я пока что и не здешний повелитель, позвольте мне сыграть роль гостеприимного хозяина. – Бошелен указал худой бледной рукой на блюдо с грудой печенья. – Угощайтесь, господа, прошу вас.

– Нам вполне хватит и вина, спасибо, – фыркнула женщина. – Нет, Хек, давай уж без глупостей. Только вино.

Бошелен пожал плечами:

– Как пожелаете. Естественно, кто-либо не столь достойный, как я, мог бы и обидеться, учитывая все мои усилия на кухне и прочее.

– Вам не позавидуешь, – заявила женщина со всей прямотой банкира. – Хек говорил нам насчет возмещения ущерба. За ранения и прочее. К тому же еще остается открытым вопрос о нашей доле в добыче из Побора, которую нам обещала Сатер.

– Ах да, – кивнул Бошелен, потягивая вино, – конечно. Вы ведь совершили свое впечатляющее, хотя и несколько неразумное путешествие через целый океан исключительно ради денег. Воистину, в нас пробуждает самые низменные стремления инстинктивное желание… собственно, чего? Безопасности? Стабильности? Материальных благ? Статуса? Наверняка всего вышеперечисленного, в разных пропорциях. Если бы собаки понимали цену золота и серебра, они, вне всякого сомнения, ничем бы не отличались от любого из находящихся здесь. Естественно, за исключением меня и Корбала Броша, ведь богатство для нас – лишь средство для достижения цели, не говоря уже о том, что мы в полной мере осознаем, насколько эфемерна его ценность. – Он улыбнулся женщине и поднял кубок. – Можно ли назвать деньги и воровство неразлучными влюбленными? Двумя сторонами одного жалкого куска металла? Или алчность существует сама по себе, не находя в золоте и серебре ничего, помимо красивых символов присущей ей корысти? Склонны ли мы к накопительству по своей природе? Вкладываем ли мы средства в груды монет с мыслью о неведомом и непредсказуемом будущем, надеясь изменить судьбу? Хотим ли мы превратить нашу жизнь в устланное мягкими подушками ложе, теплое и надежное, и встретить свой прекрасный конец – раз уж он неизбежен – в той же постели? Что ж…

Женщина повернулась к Эмансипору:

– Он всегда такой? – Не ожидая ответа, она снова взглянула на Бошелена. – Ладно, давай уже закругляйся, выкладывай нашу долю, и мы уйдем восвояси.

– Увы, – сказал Бошелен, – мы ею не располагаем. Как я понимаю, бо`льшая часть сокровищ находится под остовом «Солнечного локона». Так что можете забрать его целиком.

– Если тот мародер его уже не забрал, – проворчал Эмансипор.

– Сомневаюсь, любезный Риз, учитывая ненастную погоду. Но местное население, которое живет с остатков кораблекрушений, естественно, станет оспаривать ваши действия и заявит свои права на означенное богатство.

– Прекрасно, – усмехнулась Подлянка. – Пусть только попробуют.

Бошелен пристально посмотрел на нее.

– Боюсь, – сказал он, – вы нисколько меня не заинтриговали, сударыня, что печально, ибо вы довольно-таки привлекательны, но с таким тоном и выражением лица вы скоро лишитесь всяческой красоты. Очень жаль.

Подлянка яростно уставилась на него, а затем снова сгорбилась в кресле и, достав нож, начала подрезать ногти.

– Что, теперь уже переходим к оскорблениям?

– Прошу прощения, – произнес Бошелен, – если из-за отсутствия какого-либо интереса с моей стороны вы почувствовали себя оскорбленной.

– Уж точно не хуже, чем почувствуешь себя ты с перерезанной глоткой.

– Ого, мы уже опускаемся до угроз?

Корбал Брош вернулся к столу, сел и огляделся в поисках своего печенья. Нахмурившись, он потянулся еще к одному.

– Друг мой, – обратился к нему Бошелен, – я бы попросил тебя пока воздержаться.

– Но я люблю глазурь, Бошелен. Она мне нравится. Я хочу полакомиться.

– Тебя ждет в кухне целая миска, я велел Ризу приготовить вдвое больше необходимого, зная о твоих пристрастиях. Так ведь, любезный Риз?

– Угу, хозяин, там в кухне еще осталось полмиски. Растертый в пудру сахарный тростник, умеренно очищенный и с добавлением меда. Думаю, все уже остыло.

Улыбнувшись, Корбал Брош встал и покинул обеденный зал.

Взглянув на скамью, Эмансипор увидел, что Хек подошел к своему товарищу, который теперь уже сидел. После того как его освободили от бинтов, в нем можно было узнать Густа Хабба, хотя один его глаз был зеленым, в то время как другой – серым, новый розовый нос выглядел явно женским, да и уши тоже были разными, но от шрамов и ран не осталось ни следа.

– Высшая магия Пути Денул! – прошептал Хек Урс, встряхивая друга за плечо. – Ты полностью исцелился, Густ! Ты выглядишь просто потряса… стал таким же красавцем, как и раньше!

– Я помечен! – простонал Густ. – Он меня пометил. Лучше бы мне умереть!

– Но ты же не умер! Ты исцелен!

Густ поднял взгляд, утер глаза и шмыгнул носом:

– Где Пташка? Хочу, чтобы Пташка меня увидела.

– Увидит, Густ. Все обстоит еще лучше – мы получим нашу долю! Нужно только убить всех здешних грабителей, отправиться к «Солнечному локону» и забрать свое!

– Правда?

– Правда. Видишь, как здорово все вышло?

Густ чуть заметно улыбнулся.

Мгновение спустя в зал вошел повелитель Клыкозуб Коготь, вытирая руки маленьким полотенцем, а за ним семенил писарь Грошемил, бледный, потный и, как обычно, нагруженный восковыми табличками в деревянных рамках. Бросив взгляд на груду печенья на оловянном блюде посреди стола, повелитель одобрительно кивнул:

– До чего же аппетитно выглядит!

– О да, – ответил Бошелен, не глядя беря печенье с блюда. Откусив половину, он прожевал и проглотил, а затем бросил в рот вторую половину и запил вином. Вздохнув, Бошелен откинулся на спинку стула. – Просто восхитительно получилось, хотя, естественно, меня это не удивляет. И виной тому вовсе не отсутствие скромности, ибо ваша кухня впечатляюще оборудована, повелитель Клыкозуб. Воистину впечатляюще.

– И все-таки жаль, – сказал Клыкозуб, – что наши священные отношения хозяина и гостя вынужденно прекратятся еще до рассвета.

– Вполне понимаю, – кивнул Бошелен. – Чему удивляться: два чародея под одной крышей. Собственно, мы высшие маги и потому рассматриваем друг друга как смертельных соперников. Как два волка-самца в расцвете сил, победы одного из которых ждет стая.

– Именно так, – подтвердил Клыкозуб, наливая себе вина: похоже, все слуги ушли или, возможно, попрятались. Повелитель поднял кубок и покрутил в воздухе другой рукой. – Мы действительно соперники. Два тирана в одной постели. Или, скорее, под одеялом, которое может согреть только одного из нас. Две рыбы в аквариуме, где есть только один камень, под которым можно укрыться… – Он на мгновение запнулся. – Да, как я уже сказал, Бошелен, мы соперники, и соперничество наше смертельно. Мы враги, уже сцепившиеся в схватке наших способностей и умов. – Клыкозуб моргнул и огляделся. – Похоже, у нас есть зрители! Превосходно. Дорогие незнакомцы, чувствуйте себя как дома в роли моих гостей!

– Ясное дело, – насмешливо проговорила женщина. – По крайней мере, пока ты не решишь нас убить.

– Точно так.

Она повернулась к Бошелену:

– А ты, как я понимаю, готов отпустить нас с миром?

– Совершенно верно.

– Ладно, тогда мы на твоей стороне. И дело не только в этом, но еще и в том, что ты исцелил Густа.

– Вы теплеете на моих глазах, дорогая, – улыбнулся Бошелен.

– Продолжай в том же духе, – ответила она, – и, может, я совсем растаю.

– Вы ведь понимаете, – сказал Бошелен, – что я не вижу в том ничего отрицательного?

– В чем-то мы с тобой схожи, – проворчала она. – Вот только не люблю я чересчур честных. Так что прости, но на брачном ложе нам, боюсь, в ближайшее время кувыркаться не придется.

– Потому-то я и выразил сожаление.

Клыкозуб довольно громко откашлялся.

– Насколько я вижу, Бошелен, вы заняли мое место во главе стола?

– Приношу свои извинения, сударь. Мой недосмотр. Или, может, нетерпение?

– Не важно. В любом случае живым вы, боюсь, отсюда не уйдете. Я запечатал зал самым смертоносным охранным заклятием. У каждого выхода вас ожидает смерть. Естественно, я заметил, что вашего друга-евнуха здесь нет. Но кухня тоже запечатана, и если он отважится вернуться сюда, услышав ваши жуткие вопли, то умрет самой ужасной смертью.

Бошелен взял еще одно печенье, откусил кусочек, прожевал и проглотил его.

– Доведенное мною до совершенства колдовство, – продолжал Клыкозуб, – посвящено исключительно потребностям тирании. Причинение боли, пробуждение ужаса, мучительная агония… Эй, писарь!

– Да, мой повелитель?

– Ты все записываешь?

– Да, мой повелитель.

– Вычеркни последнюю мою реплику. Придумай что-нибудь получше.

– Сейчас, мой повелитель.

Эмансипор набил трубку и поджег ее от свечи на столе. Он глубоко затянулся, наполняя легкие дымом, и нахмурился.

– О нет, – пробормотал он. – Не та смесь.

Перед глазами у него все поплыло. «Похоже, еще и неразбавленная…» Взгляд Риза упал на блюдо с печеньем. Под одеждой выступил пот, сердце отчаянно забилось, а рот наполнился слюной.

Когда Бошелен потянулся за третьим печеньем, Клыкозуб поднял руку:

– Мне вполне ясны ваши намерения, Бошелен! Я прекрасно понимаю, что это печенье – всего лишь отвлекающий маневр, увертка, не слишком умная попытка сбить с толку! Наверняка вы спрятали где-то под одеждой заколдованный меч или нож, потому что явно считаете себя кем-то вроде воина. Но боюсь, подобное меня лишь утомляет. – Он протянул руку и, взяв печенье, мгновение его рассматривал, а затем соскреб ногтем немного глазури и отправил в рот. – Очень даже неплохо.

Раскусив лакомство пополам, повелитель прожевал его и проглотил, после чего раскусил пополам следующий кусочек, потом следующий и так до тех пор, пока от печенья не осталась одна-единственная крошка на пальце, которую он проглотил целиком.

После чего, откинувшись на стуле, улыбнулся Бошелену:

– Ну что, начнем?

Бошелен поднял брови:

– Начнем? Все уже закончилось.

– В смысле?

– В смысле, что я победил, повелитель Клыкозуб.

Тот вскочил:

– Ты отравил печенье? Глупец, ты вдвойне ошибся! Я тоже неуязвим ко всем видам ядов! А ты думал, что нет?

– Не сомневаюсь, что яд на вас не действует, – ответил Бошелен. – Но это, увы, вам не поможет.

– Готовься защищаться!

Бошелен отхлебнул вина.

Эмансипор, с трудом сдерживавший желание стянуть печенье, вздрогнул, увидев, как Клыкозуб внезапно схватился за живот и судорожно вздохнул.

– Что такое? Что ты со мной сделал?

– Я вас убил, – ответил Бошелен.

Повелитель попятился, согнувшись пополам от боли. Он закричал, и изо рта у него хлынула кровь. Тело его выпрямилось, а затем выгнулось, жутко распухло и лопнуло.

Выползший из тела Клыкозуба демон был размером с человека, с четырьмя руками и двумя кривыми обезьяньими ногами, снабженными когтями. Бо`льшую часть его широкой физиономии под приплюснутой лысой макушкой занимала пасть с торчащими из нее клыками. Измазанный кровью, он выбрался из разодранного трупа Клыкозуба, а затем закашлялся и сплюнул.

Подняв свою кошмарную голову, демон яростно уставился на Бошелена, а затем прохрипел:

– Грязный трюк!

– Вряд ли, – пожал тот плечами. – Хотя, возможно, и несколько неприятный. В любом случае тебя наверняка обрадует, что теперь ты свободен и можешь вернуться в Арал-Гамелен. И передай от меня привет своему повелителю.

Демон оскалил клыки – не то в жуткой гримасе, не то в усмешке – и исчез.

– Эй, Риз! – Рука Бошелена резко опустилась, выбив печенье, которое Эмансипор уже поднес ко рту. – Под глазурью, друг мой, находятся вызывающие пентаграммы! Они связывают вызванного мною демона, пока их узор не нарушит кто-то другой! Немедленно отойдите от стола, любезнейший. Вас отделяло от смерти всего лишь одно печенье, и во второй раз я предупреждать не стану!

– Я просто хотел слизать глазурь, хозяин…

– Неправда! И из трубки у вас пахнет вовсе не ржаволистом, верно?

– Прошу прощения, хозяин. Мне не пришло в голову подумать.

– Да уж, – Бошелен пристально взглянул на него, – тут я, пожалуй, с вами соглашусь.

Женщина встала.

– Рада, что все закончилось, – сказала она. – Повелитель Бошелен, не будете ли вы так любезны снять все те смертоносные заклятия вокруг этого зала?

Бошелен махнул рукой:

– Корбал уже это сделал, моя дорогая. Но почему бы вам не остаться здесь на ночь?

Она повернулась к своим товарищам по отряду:

– Найдите себе постель, солдаты. Переночуем в сухости и тепле, прежде чем встретить новый рассвет!

В это мгновение с лестницы послышался оглушительный грохот. Моргая, Эмансипор обернулся к двери, за которой к лестнице вел широкий коридор, и успел увидеть, как дверь разлетелась в щепки и в зал ввалился голем, весь помятый и разбитый. Голова-ведро откатилась от сочащегося жидкостью туловища, немного покрутилась на месте и замерла.

Откуда-то с верха лестницы послышался писклявый голос Корбала Броша:

– Я случайно!

Бешено воя, ведьма Хурл дралась сама с собой перед дверью в «Королевскую пяту», проклиная возникшую перед нею дьявольскую преграду. Жалкие когтистые лапы ведьмы, увы, не имели отстоящих больших пальцев, поэтому дверь могла торжествующе насмехаться под ее полными ярости взглядами.

Ветер хлестал по девяти ее корчащимся телам, вынуждая часть их вжиматься в замерзшую уличную грязь. И тем не менее злость ведьмы продолжала расти. Чешуя вдоль ее хребтов стояла дыбом, а хвосты извивались, будто морские черви в ожидании быстро тонущего трупа. Чудовищный ветер бил в оскаленные пасти, холодный и безжизненный, но тоже одержимый голодом. Она царапала землю когтями и высоко подпрыгивала, охваченная звериной яростью, но порывы бушевавшего посреди улицы ветра сносили Хурл в сторону.

Разум ее заполняло единственное слово – «убивать». Оно то всплывало на поверхность, то погружалось в глубины сознания, то соскальзывало в сторону, но постоянно возвращалось в центр ее мыслей. Она ощущала его вкус, его сладкую округлость, скользкий хвост его звучания, которое жгло, будто терпкие ягоды в желудке козы. Его лизало пламя, от него исходили клубы дыма, черня воздух. Оно имело тысячу лиц с тысячей самых разных выражений, отражавших практически одно и то же – всеобщее смятение.

Хурл хотелось сожрать это слово, схватить за горло и держать, пока его не покинут остатки жизни. Ей хотелось наброситься на него в смертельном прыжке низко над землей. Взглянуть на него кровожадным немигающим взглядом из ближайшего укрытия. Ей хотелось, чтобы оно преследовало ее во снах.

И посреди всего этого безумного потока желаний жестокая дверь вдруг шевельнулась. От прежнего безразличия окованного бронзой дерева не осталось и следа. Дверь задрожала, будто в лихорадке, а затем распахнулась.

Ведьма Хурл устремилась к бесформенному пятну света и возникшей на его фоне фигуре.

«Убивать!»

Взревев, Малыш повалился навзничь под тяжестью чешуйчатых созданий, которые прыгнули ему на грудь, стремясь сомкнуть челюсти на горле, на руки, извиваясь на них подобно щупальцам, а одно чудовище попыталось вцепиться в промежность. Хлынула кровь. Он отбивался от тварей, отдирая их от себя и расшвыривая во все стороны.

А рядом слышались рев его братьев и крики посетителей таверны.

Стоявшая за стойкой Фелувил злобно выругалась себе под нос.

Котоящеров было девять, и никто из них не превосходил размерами домашнюю кошку или тощего чесоточного амбарного мышелова. Но это никоим образом не уменьшало их ярости.

Малыш сумел подняться на ноги. Крошка и остальные начали размахивать своим грозным оружием. Клинки крушили стулья и столы, поражая несчастных местных жителей, вопли которых сменялись предсмертным хрипом. По залу каталось несколько снесенных голов, на столах и грязном, а теперь еще и окровавленном полу судорожно дергались отрубленные конечности. Котоящеры ловко избегали ударов, прыгая, вертясь и раздирая когтями всех подряд.

Фелувил наблюдала за творящейся бойней со своего места за стойкой. Она увидела, как двое братьев пытались поднять трехручный меч, но тот обрушился на расколовшийся стол, и в лица и шеи обоим вонзились щепки. Какой-то котоящер прыгнул одному из парней на голову, оторвав зубами ухо, а другой брат споткнулся о стул и с грохотом рухнул на пол, где на него набросились сразу четыре кота. Вопль несчастного сменился бульканьем.

А потом удивительные котоящеры, словно бы обладавшие единым разумом, заметили Фелувил, и все девять внезапно устремились к ней, перепрыгнув через стойку. Отшатнувшись, женщина закричала, чувствуя, как их когти раздирают платье и вонзаются глубоко в плоть. Ткань быстро превратилась в клочья, по голой коже стекала кровь.

Внезапно один из котов, пытаясь вонзить клыки в ее грудь, вдруг обнаружил, что его горло яростно сжимают чьи-то зубы. Мгновение спустя взвыл еще один кот: рот на другой груди ухватил его за переднюю лапу и стиснул челюсти, ломая кости.

На тучном теле Фелувил вдруг появились новые рты – на плечах, на отвисшем животе, на бедрах. Еще один раскрылся на лбу. При этом каждый был широко распахнут, скаля острые как ножи зубы.

– Проклятая ведьма! – завопила Фелувил бесчисленными ртами. – А ну, убирайся от меня! Не будь дурой, я же твоя богиня!

В зале перед Фелувил и ее воющими и рычащими противниками, там, где посреди обломков мебели продолжали шевелиться лишь несколько лежащих фигур, остались стоять только трое братьев Певунов. Все тяжело дышали, а с их оружия стекала кровь, тела были покрыты ранами, и они не сводили взгляда со сражения, разыгравшегося по другую сторону стойки.

С левой груди Фелувил свисал мертвый котоящер с перекушенным горлом. Другой, угодивший в ловушку рта на второй груди, разодрал мягкую плоть в клочья, но рот продолжал крепко его держать, вгрызаясь в переднюю лапу.

Остальные коты отступили, сбившись в кучу на окровавленной стойке, и из их глоток вырвался хор пронзительных голосов: «Она моя! Ты обещала! Твоя дочь моя! Ее кровь! Вся целиком!»

– Никогда! – крикнула Фелувил.

Кот с перегрызенной лапой отвалился от ее правой груди, оставив на животе Фелувил следы от трех наборов когтей, и упал на пол. Взглянув вниз, она с хрустом раздавила его голову ногой.

Оставшиеся коты дружно содрогнулись, за исключением мертвого, свисавшего с левой груди.

Фелувил зловеще ухмыльнулась множеством ртов:

– Однажды я от тебя уже избавилась, Хурл, и точно так же будет и в этот раз! Клянусь!

«Не ты, шлюха! Это был ее отец!»

Со стороны двери вдруг раздался чей-то голос:

– И похоже, мне придется повторить.

Семеро оставшихся котоящеров развернулись кругом.

«Вуффал Каралин Ганагс! Мерзкий Старший! Оставь меня!»

Седоволосый мужчина с аккуратно подстриженной бородой, седыми усами и бровями медленно снял лисью шапку.

– Я тебя предупреждал, ведьма. Взгляни, что ты натворила. Почти все мертвы.

«Это не я! Это все те тартеналы!»

– Врешь! – взревел Крошка Певун. – Мы лишь защищались!

Вуффин пристально посмотрел на них.

– Убирайтесь, – велел он. – Я уже прикончил троих ваших братцев, и, если потребуется, разделаюсь и с остальными тоже. Это все ностальгия, – добавил он и, словно извиняясь, пожал плечами. – Ностальгия плохо на меня действует. Очень плохо.

Крошка, злобно ворча, огляделся вокруг.

– Крошка не хочет быть убитым, – сказал он. – Идемте отсюда.

– А как же Услада? – спросил Мошка.

Крошка ткнул пальцем в Фелувил:

– Пришли ее за нами в крепость.

Губы всех ртов Фелувил изогнулись в усмешке.

– Радуйся, что она не девственница, – хором произнесли рты. – Хурл нужна жертва.

– Больше никаких жертв, – заявил Вуффин, опираясь на посох. – Виной всему мои таланты каменотеса, так что мне все и исправлять.

– Тогда убей этого Клыкозуба! – крикнула Фелувил.

– Нет нужды, – ответил Вуффин. – Он уже мертв.

– Тогда убей того, кто его убил! Хватит с меня чародеев! Я не стану больше служить ведьме или колдуну!

– Посмотрим, – вздохнул Вуффин. – Возможно, хватит пары слов, чтобы они отправились восвояси. Не люблю насилие. Оно вызывает у меня ностальгию. Воспоминания о пылающих континентах, пылающих небесах, пылающих морях, горах трупов и прочем. – Он показал на д’иверса. – Ведьма Хурл, лучше оборотись.

Котоящеры сбились в кучу, подернулись туманом и, окутавшись едко пахнущим облаком, превратились в тощую старуху.

– Ах! – воскликнула она. – Только взгляните на меня! Где моя былая красота?

Часть жутких ртов Фелувил издала кудахчущий смешок, а остальные промолвили:

– Ты ничего больше не стоишь, ведьма. Ты изгнана! Уходи туда, где бушует буря! И никогда впредь не возвращайся!

– Иначе в следующий раз я точно тебя убью, – добавил Вуффин.

– Мне нужна моя крепость!

– Нет, – сказал Вуффин.

– Ненавижу вас всех! – прошипела Хурл и метнулась к двери. – С убийством придется подождать. Теперь есть другое сладкое слово – «ненависть»! Ненависть, ненависть, ненависть, ненависть! Ничего еще не закончилось, о нет…

Со стороны двери раздался странный звук. Ведьма внезапно остановилась и попятилась, но у нее уже не было головы – лишь косой срез на шее, из которого хлестала кровь. Колени ее подогнулись, и она рухнула на пороге.

Перешагнув через нее, в таверну, хмуро озираясь, заглянул Крошка Певун. С клинка его огромного меча стекали струйки крови.

– Крошке не нравятся ведьмы, – пояснил он.

– Убирайтесь прочь, – повторил Вуффин. – Последний раз предупреждаю.

– Мы теперь штурмуем крепость, – лучезарно улыбнулся Крошка.

Вуффин лишь пожал плечами.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Крошка и шагнул за дверь, громогласно отдавая братьям приказы.

Не сводя взгляда с Фелувил, Вуффин вздохнул и покачал головой.

– И все из-за соскользнувшего резца, – сказал он.

Фелитта попятилась, сжавшись в комок на верху лестницы. Между ее ног послышалось приглушенное бормотание.

– Тсс, милая, – ответила она. – Долго она не протянет. Обещаю.

«А потом придет мой черед!»

Грошемил снял с Теплеца Скромника последние оковы и отошел назад. Измученный узник опустился на колени на запятнанный кровью пол.

– Я тут ни при чем, – прошептал Грошемил. – Я добрый писарь, честное слово! И я сожгу книгу вашего брата.

Теплец медленно поднял голову и взглянул на Бошелена.

– Благодарю, – сказал он. – Я думал, что милосердие уже мертво и придется провести вечность в этих цепях по прихоти моего порочного, кровожадного брата, став жертвой его мести, предательства и жестокости. Сами видите, в каком я состоянии: возможно, я никогда не исцелюсь и обречен бродить по этим пустым залам, бормоча себе под нос и страдая от сквозняков. Воистину, впереди меня ждет унылая жизнь, и тем не менее я вам очень благодарен. Свобода никогда еще не была столь сладкой на вкус, как сейчас…

– Вы закончили? – прервал его Бошелен. – Отлично. А теперь, добрый писарь, может, займетесь другим узником?

– Нет! – прорычал Теплец. – Он жульничает!

Второй узник с трудом поднял голову.

– Так нечестно, – дрожащим голосом проговорил он.

Пожав плечами, Бошелен повернулся к своему слуге:

– Вот вам пример, любезный Риз, чего на самом деле стоит искреннее сочувствие, каковое простирается не дальше волоса от собственной персоны, в каком бы состоянии та ни пребывала. Сцена, которую мы сейчас наблюдаем, воистину позволяет оценить бедственное положение, в коем находится мир, а при необходимости также оправдать догматы тирании, посредством коих разумные люди могут принудить нижестоящих соблюдать минимальные приличия под угрозой террора, что дает нам возможность ощущать твердую почву под ногами.

– Угу, хозяин. Твердую почву. Под ногами.

Бошелен повернулся к Теплецу:

– Мы с радостью отдадим в ваше распоряжение эту крепость, сударь, сколь долго бы вы ни пожелали в ней пребывать, а в дополнение – живущих внизу селян.

– Весьма любезно с вашей стороны, – ответил Теплец.

– Риз?

– Да, хозяин?

– Мы отправляемся в путь этой же ночью. Корбал подготовит экипаж.

– Какой экипаж? – удивился слуга.

Бошелен небрежно махнул рукой.

Теплец медленно поднялся на ноги. Грошемил поспешил ему на помощь.

– Видите, мой повелитель? – сказал он. – Видите, насколько я ценен?

Теплец поморщился, показав немногие оставшиеся зубы:

– Ценен? Воистину, писарь. Ничего не бойся. Я не такой, как мой брат.

Когда чародей и его слуга направились к крутой каменной лестнице, что вела наверх из подземелья, Теплец издал негромкий зловещий смешок.

Оба повернулись к нему.

Теплец пожал плечами:

– Простите. Сам не знаю, с чего вдруг засмеялся.

– Крошка не может заблудиться, – заявил Крошка, оглядываясь вокруг и хмуря широкий низкий лоб; сквозь тяжелые тучи на горизонте уже пробивалось солнце. – Вон там! – показал он. – Смотрите!

До крепостной башни было около трети лиги, если идти на юг. Братья двинулись в путь: Мошка, Малыш, Коротыш и, естественно, сам Крошка. Вскоре, преодолев несколько голых песчаных холмов, они добрались до тропы, которую каким-то образом не заметили прошлой ночью.

У ворот крепости они встретили Усладу: их сестра сидела возле двух лежавших друг на друге трупов с расколотыми головами. Увидев братьев, она встала.

– От вас никакого толку, придурки, – сказала она. – Я видела, что осталось от таверны, а Фелувил вся замоталась в простыню и даже не захотела приготовить мне завтрак.

– Тихо! – бросил Крошка; подойдя к воротам, он дал им пинка.

– Открыто, – сообщила Услада.

– Крошка не пользуется руками. – Он снова пнул ворота.

Пройдя мимо него, Малыш открыл тяжелую створку, и вся компания ввалилась внутрь.

В конюшне они обнаружили съежившихся слуг с широко раскрытыми от ужаса глазами, а в самом здании не нашлось ничего интересного, не считая пары разбитых железных статуй, лежавших в лужах вонючей маслянистой жидкости, и растерзанного трупа какого-то мужчины в мантии, который валялся в обеденном зале в окружении кровавых отпечатков демонических ног.

– Нужно обыскать каждую комнату, – сказал Малыш, – и посмотреть, не прячется ли там кто-нибудь.

Крошка, ворча, огляделся вокруг:

– Эти уроды сбежали, нюхом чую. Мы с ними не покончили. Не вышло. Крошке никогда ни с чем не покончить.

– Гляньте-ка! – вдруг воскликнул Коротыш. – Печенье!

Они с Малышом бросились к столу.

Пташка наблюдала через грязное окно, как мимо в бледных утренних сумерках проходят Певуны. Когда они скрылись из виду, она вздохнула и снова повернулась к лежавшему на кровати Хордило.

– Что ж, – сказала она, – я отправляюсь в Спендругль.

– Зачем? – спросил он.

– Устала я от всего этого. Собственно, и от тебя тоже. Не хочу больше тебя видеть.

– Если ты так считаешь, – бросил Стинк, – то проваливай, корова сраная!

– Лучше бы я переспала с козлом, – ответила она, беря свой пояс с оружием.

– Мы, знаешь ли, не были женаты, – промолвил Хордило. – Я просто тобой воспользовался. Женитьба для глупцов, а я не дурак. Думаешь, я поверил тебе прошлой ночью? Вовсе нет. Я видел, как ты пялилась на того козла, пока шла сюда.

– На какого еще козла?

– Меня не обманешь, женщина. Во всем мире нет бабы, которая смогла бы меня одурачить.

– Да, пожалуй, – кивнула она и вышла за порог.

В Спендругле Пташка встретила остальных членов отряда, и все радостно отправились грабить остатки «Солнечного локона».

С трудом переставляя ноги, Акль вошел в таверну, остановился и огляделся вокруг.

– Боги, что тут стряслось? Где все?

Сидевшая за стойкой Фелувил подняла голову, и он увидел ее перепачканное лицо и покрасневшие глаза.

– Все умерли, – ответила трактирщица.

– Всегда знал, что это заразно, – сказал Акль.

– Иди сюда, выпей.

– В самом деле? Хотя я тоже мертвый?

Фелувил кивнула:

– Почему бы и нет?

– Спасибо!

– И где, интересно, прячется этот проклятый сборщик налогов? – спросила она, наливая эль.

– Да нигде Шпильгит не прячется, – ответил Акль. – Он тоже мертв.

Фелувил подняла кружку.

– Что ж, – улыбнулась она, – нам есть за что выпить.

И они выпили.

Чуть позже Акль огляделся и вздрогнул:

– Не знаю, Фелувил… уж больно тут тихо, как в могиле.

По дороге, что вела на север от побережья, тяжело катился, подпрыгивая на камнях и бороздах, массивный, покрытый черным лаком экипаж на рессорах. Из ноздрей шестерки лошадей от утренней прохлады валил пар, и в уходящих сумерках ярко сверкали их красные глаза.

На этот раз Бошелен сидел рядом с Эмансипором, который держал поводья.

– Прекрасное утро, Риз.

– Угу, хозяин.

– Воистину назидательный урок на тему природы тирании. Признаюсь, я лично получил немалое наслаждение.

– Угу, хозяин. Что там такое тяжелое? Будто не экипаж, а корабль с полным трюмом воды.

– Ну, мы ведь везем похищенное сокровище, так что стоит ли удивляться?

Эмансипор что-то проворчал, не вынимая изо рта трубки.

– Я думал, вас с Корбалом не особо интересует богатство и прочее.

– Только как средство достижения цели, любезный Риз, как я уже объяснял прошлой ночью. А поскольку наши цели намного обширнее и значительнее всего, что могла бы придумать горстка объявленных вне закона стражников, полагаю, решение было очевидным, согласны?

– Угу, хозяин. Очевидным. И все-таки мне немного жаль тот отряд.

– Ваша способность сочувствовать, любезный Риз, посрамит все человечество.

– Эх… сами видите, куда она меня завела!

– Весьма невежливо с вашей стороны, Риз. Вам очень хорошо платят, заботятся о многих ваших нуждах, сколь бы безвкусными те ни были. Должен вам сказать, что вы первый из моих слуг, кто прожил столь долго. Соответственно, я отношусь к вам с немалым доверием и с неменьшей любовью.

– Рад слышать, хозяин. И все же, – он искоса бросил взгляд на Бошелена, – позвольте поинтересоваться, что случилось с остальными вашими слугами?

– Мне пришлось их убить, всех до единого. Должен отметить – несмотря на немалые вложения с моей стороны, что, как вы понимаете, весьма разочаровывает. Собственно, в ряде случаев я был попросту вынужден защищаться. Только представьте: кажущийся преданным слуга пытается убить своего хозяина. До чего же низко пал мир, Риз. Стоит ли удивляться, что я предвижу лучшее будущее, в котором я надежно восседаю на троне, правя миллионом жалких подданных и имея возможность не думать о собственной безопасности? Такова мечта тирана, любезный Риз.

– Помнится, мне говорили, что мечтать стоит всегда, – ответил Эмансипор, – даже если мечты ведут к страданиям и нескончаемому ужасу.

– Гм… и кто же вам такое говорил?

Слуга пожал плечами:

– Моя жена.

Дорога уходила вдаль, извиваясь среди вывернутых булыжников и замерзшей грязи, и со всех ее сторон, внушая оптимизм, занимался рассвет.

– Смотрите-ка, Риз, – сказал Бошелен, откидываясь на спинку сиденья. – Начинается новый день!

– Угу, хозяин. Новый день.

За здравие мертвеца

Из тех, кто умер здоровым, делают чучела и выставляют их в стеклянных усыпальницах как пример благой жизни.

Имид Факталло, десятник команды рабочих, что укладывали булыжную мостовую вдоль Стены, лишился чувств после того, как в него врезалась опрокинувшаяся повозка, и стал таким образом святым. Открыв глаза, он увидел над собой перемазанные в пыли удивленные лица работяг на фоне голубого неба, выглядевшего воистину как сверкающая обитель Госпожи Благости, богини Здравия, в чьи прекрасные костлявые объятия едва не упал Имид. Если, конечно, вообще можно было упасть вверх, оторвавшись от налитой тяжестью земли и радостно устремившись в синие просторы над головой…

Но блистательное вознесение так и не состоялось. Зато уже возвращались посланные в Великий храм гонцы, ведя с собой достойных в розовых рубахах и панталонах, рукава и штанины которых были перевязаны на сгибах и подбиты ватой, что создавало впечатление пышущей здоровьем мускулатуры, а осунувшиеся лица покрывал слой ярких румян. Вместе с ними шли три рыцаря Здравия в белых плащах, позвякивая блестящими, украшенными серебром доспехами, которые символизировали их высокое положение. Среди этих троих Имид увидел не кого иного, как Инветта Отврата, Чистейшего из паладинов, которому не требовались румяна, чтобы придать цвет своему лицу с квадратной челюстью и большим носом: кровь в венах и артериях под слегка прыщавой кожей текла столь обильно, что оно имело почти пурпурную окраску. Имид не хуже любого другого горожанина знал, что тот, кто видел рыцаря Инветта Отврата впервые, мог предположить самое худшее: будто паладин чересчур увлекается элем, вином и прочими запретными вещами, предаваясь порокам. Но это было не так. Инветт Отврат не смог бы занять такое высокое положение среди рыцарей, будь он настолько падшей душой. Собственно, за всю жизнь у него во рту не побывало ничего неподобающего – по крайней мере, такого, что попало бы внутрь.

– Так это ты, – пророкотал он, яростно глядя из-под края своего ослепительно сверкающего на солнце шлема, – тот самый недостойный червяк из соляных болот, которого зовут Имид Факталло? Значит, это твой череп треснул надвое? И тебя при этом не только оглушило, но ты еще и онемел? Наверняка тебя обрадует, что богиня приемлет ущербных как телом, так и душой. Считай, что ты получил двойное, а может, даже тройное ее благословение. Разве это не величайшая награда? Но вижу, глаза твои бегают туда-сюда, а это значит, что зрение тебя не покинуло. Так что – двойное, как я сперва и полагал. Что ж, Имид Факталло, бывший десятник дорожных рабочих третьего участка Стены, имею честь сообщить, что ввиду судьбоносного случая, из-за которого пролилось столько крови на твое лицо и на камни под тобою, отныне я нарекаю тебя святым Госпожи.

Имид Факталло уставился на рыцаря, а потом крепко зажмурился и застонал, от всей души жалея, что та проклятая повозка его не прикончила.

– Торговец сказал, что это город Диво, – сообщил Эмансипор Риз, глядя вдаль – на высокие стены со свисавшими с них на двух третях высоты странными знаменами; потрепанный фургон, в котором они ехали вдвоем, то и дело подпрыгивал на каменистой дороге.

– Гм… – вздохнул сидевший рядом Бошелен. – Пока не вижу ничего такого, что могло бы подтвердить сей факт.

– Нет, хозяин, вы не поняли: он в самом деле называется Диво – последний и самый отдаленный из городов-государств на этом полуострове. А учитывая, что за последние шесть дней мы не видели даже самой завалящей деревушки, я вынужден согласиться с торговцем: город сей и впрямь весьма отдаленный.

– Возможно, – не стал спорить чародей, поглаживая заостренную бородку. – И тем не менее отсюда я могу различить лишь одно, что могло бы показаться воистину дивным, а именно аккуратный ряд пришпиленных к стене трупов.

Эмансипор прищурился, вглядываясь в даль. Значит, со стены свисали вовсе не знамена…

– И это вы называете дивным, хозяин?

– Да, любезный Риз. Корбал Брош был бы доволен, как вы полагаете?

Слуга откинулся на спинку кóзел, разминая затекшую поясницу:

– Я бы рискнул предположить, хозяин, что городские власти вряд ли благосклонно отнесутся к краже своих… э-э-э… украшений.

– Полагаю, вы правы, – пробормотал Бошелен, задумчиво морща высокий лоб. – Гораздо больше меня, пожалуй, тревожит мысль, что известие о наших недавних проделках в предыдущем городе могло добраться сюда раньше нас.

Вздрогнув, Эмансипор Риз крепче стиснул поводья в узловатых руках:

– Искренне надеюсь, что это не так, хозяин.

– Возможно, на этот раз нам не стоит рисковать. Что скажете, любезный Риз? Объедем город стороной, найдем какое-нибудь отдаленное селение, купим приличную лодку и двинемся через залив?

– Отличная мысль, хозяин.

За все время этого разговора им никто больше не встретился, и пыль, поднятая ехавшим в другую сторону торговцем, уже оседала на видневшиеся за обрывистым краем дороги верхушки деревьев. Но тут, будто бросая вызов принятому Бошеленом решению, послышался шорох сапог, а мгновение спустя появились две фигуры: мужчина и женщина, которые несли небольшой, но явно тяжелый сундук.

В этом мире добродетелей третий и самый ненавистный демон, Порок, познал одиночество, отчаяние и тоску – что, если хорошенько подумать, было не вполне правильно. Из всех трех вышеупомянутых состояний души Инеб Кашель был хорошо знаком с двумя последними – отчаянием и тоской, но те же самые чувства он вселял в других. А теперь он страдал точно так же, как и те, кто стал жертвой его соблазнов, и это казалось ему… неуместным. Может, слово и не вполне подходящее, но чувство именно такое.

То же самое можно было сказать и о щегольской одежде танцора, которую он сейчас носил, – прежде явно принадлежавшей кому-то более высокому и широкоплечему. Роясь среди мусора в переулке позади Дворца земных наслаждений в поисках… невесть чего, Инеб понял печальную правду: сколь искусно бы ты ни владел своим телом, оно все равно рано или поздно неизбежно станет жертвой старческой немощи. Талант и мастерство не могут защитить от боли в мышцах и хрупкости костей. В мире не было места престарелым артистам, и эта жестокая истина стала еще очевиднее, когда демон обнаружил мертвого танцора. Покойник уставился невидящим взглядом в небо, и на его сморщенном лице застыло легкое удивление, а может, даже и потрясение от окончательного осознания: теперь он настолько согбен и стар, что не в состоянии исполнить свой танец, а громкий треск, которым наверняка сопровождался последний пируэт, явно не сулит ничего хорошего.

Демон сомневался, что при этом присутствовал кто-то из зрителей. Еще одна горькая истина: престарелых артистов никто не видит и никого они не заботят. Прыжок, пируэт, треск – и падение на грязные булыжники мостовой, где тебя уже не побеспокоит никто, кроме крошечных пожирателей плоти, которые обитали внутри живого тела, а теперь вышли покормиться.

Порок извечно служил убежищем для артистов. Когда ничего больше не оставалось, всегда находились выпивка и сомнительные плотские вожделения. Чрезмерные излишества на переполненных блюдах. Множество восхитительных, несущих смерть веществ – целые их мириады на выбор. Вернее, выбор этот существовал в старые добрые времена.

Но теперь в Диве всецело правили добродетели. И люди танцевали на улицах. Хотя некоторые делали это лишь ради того, чтобы умереть в танце, – своего рода последний росчерк пера. Возможностей ныне имелось множество. Вести здоровую, деятельную жизнь. Умереть медленно или внезапно. Но, увы, всегда умереть. Демон же, который вполне мог хотеть для себя смерти, умереть не мог. Он продолжал существовать, подобно извечным скрытым желаниям, и был свидетелем того, как реальность неизменно настигает этих жалких смертных. Как ни изворачивайся, однако неизбежно проснутся крошечные пожиратели плоти. И в результате… ну да, наступит конец, только конец, и никак иначе. Бедняги.

Многие ли наслаждения, мрачно размышлял Инеб, воистину чисты? Сколько жизней избежало множества ловушек, которые ставил на их пути реальный мир? То была еще одна разновидность танца, крайне непривлекательного – дерганого, манерного, сопровождающегося попытками отрицать неизбежное и судорожными впадениями в крайности. Демона подобное зрелище вгоняло в тоску. В конце концов, разве есть хоть что-то такое, что не убивает?

Когда он шарил среди мусора позади Дворца земных наслаждений, его руки наткнулись на некий предмет – большую бутыль из обожженной глины, с треснувшим дном и отбитым горлышком, но в остальном… просто в идеальном состоянии. Приблизив сосуд к глазам, демон понял, что когда-то в нем содержалось спиртное.

Покрытое оспинами чумазое лицо Инеба озарила широкая улыбка. Поднеся бутыль к носу, он глубоко вдохнул ее затхлый аромат. Вероятно, она лежала здесь уже много лет, еще с тех времен, когда Дворец был совершенно другим заведением и в нем предлагали не зеленые листья, а нечто совсем иное.

Он коснулся отвисшими губами холодной глазури, пробуя на вкус гладкий узор печати изготовителя. Красный кончик языка прошелся по острому краю горлышка. Принюхавшись и фыркнув, демон погладил бутыль пальцами и уселся среди мусора. Подобно крошечным пожирателям плоти, существовали столь же крошечные невидимые создания, хранившие воспоминания о вкусе и запахе. Могло пройти полночи, прежде чем сосуд отдаст последнюю каплю.

– Тебя никогда не интересовало, что стало с Похотью?

Тошнот Неопрят прищурил крошечные глазки, скрытые в отвисших складках жира, но единственным ответом ему стало лишь громкое несдержанное извержение газов откуда-то снизу. Протянув жирную грязную руку, он снял с груды гниющих овощей толстого червяка и осторожно положил его на язык, который тут же исчез во рту. Послышались короткий хруст и чавканье.

– А ведь казалось, – продолжала Сенкер После, подавляя зевок, – что из всех нас она была самой… упорной.

– Может, потому мы никогда ее и не видим, – прохрипел Тошнот, обводя вокруг рукой. – Этот переулок стал воплощением тяжелых времен, которые для нас настали. Ничего больше нет, кроме отощавших крыс, пищащих личинок и робких воспоминаний о былой славе. Не говоря уже о нашем жалком собрате Инебе Кашле.

– Это твои воспоминания, а не мои, – сказала Сенкер После, морща маленький, похожий на пуговку нос. – Слава твоя покоилась на излишествах, и все они были, на мой вкус, чрезмерны. Так что этот переулок и его скромное существование вполне меня устраивают. – Она вытянула свои не слишком чистые голые ноги, устраиваясь поудобнее среди мусора. – Не вижу никаких причин уходить и еще меньше – жаловаться.

– Аплодирую твоему постоянству, – проговорил Тошнот, – и твоей уверенности в себе, пока ты валяешься тут ночь за ночью, наблюдая, как я превращаюсь в ничто. Взгляни: от меня остались сплошные складки кожи. Даже запах мой сменился с отвратительной вони на заплесневелый и земляной, будто я всего лишь гниющий пень на каком-нибудь солнечном лугу. И прошу простить меня за кажущуюся бестактность, но ты тоже далеко уже не та, что прежде, моя дорогая. Кто в последнее время поддался твоим чарам?

– Никто. Но, честно говоря, меня это особо и не волнует.

– Так и будешь тут прозябать, пока не исчезнешь, Сенкер После.

– Пожалуй, ты прав, – вздохнула она. – Надо что-то делать.

– Например?

– Потом подумаю. Смотри, вон ползет отличный толстый червяк – вон там!

– Вижу. Увы, слишком далеко.

– Ну ладно, – сладко улыбнулась Сенкер После. – Спасибо за приятную беседу.

Сундук был полон монет: золотых, будто закат, и серебряных, будто выбеленных мочой. Для измученного взгляда Эмансипора их блеск напоминал яд. От богатства не стоит ждать ничего хорошего. Вообще ничего.

– Мы святые достославного труда, – сказал человек по имени Имид Факталло.

– Похоже, весьма достойный титул, – заметил Бошелен, который стоял возле двоих жителей Дива, заложив руки за спину.

Эмансипор развел неподалеку небольшой костер и подогревал на нем вино, чтобы прогнать растущую прохладу. Скромная рутинная работа часто ходила рука об руку с чудовищным злом, и он считал, что так было всегда, особенно в обществе его хозяев. И еще Риз чувствовал, что надвигается нечто воистину гнусное.

– Достойный титул, говорите? – ответил Имид с таким видом, как будто только что проглотил горсть пепла. – Вы так считаете?

– Да. – Бошелен удивленно поднял брови. – Именно так я считаю.

– Что ж, скажу я вам, это сплошное мучение. – Левая щека Имида дернулась. – Я лишился работы. Теперь я весь день провожу в молитвах вместе с тысячей других святых. Святых! Ха! Единственное, что нас объединяет, – беспомощная тупость, или крайнее невезение, или же и то и другое вместе.

– Вы слишком несправедливы к себе, сударь, – заметил Бошелен. – Чтобы заслужить столь благородный титул…

– Нужно почти умереть на работе, – резко прервала его женщина. – Ошибки, несчастья, слепой случай – вот откуда в Диве берутся святые!

Бошелен нахмурился, плотнее запахивая длинный, расшитый шелком плащ.

– Если я верно вас понимаю, объявление святым зависит от травм, понесенных на службе обществу?

– Вы совершенно правильно поняли, – подтвердил Имид Факталло. – Позвольте мне объяснить, что происходит в нашем городе. Все началось с внезапной смерти предыдущего короля, Некротуса Ничтожного. Типичный правитель – мелочный, злой и продажный. Нас он вполне устраивал. Но потом он умер, и трон занял его почти никому не известный брат. С этого все и пошло.

– Король Макротус, Чрезвычайно Заботливый, – сказала женщина. – И в этом титуле нет ни капли любви.

– А вас как звать?

– Святая Элас Силь, сударь. Одна из работниц споткнулась и налетела на меня с вязальной спицей в руке. Проткнула мне шею, идиотка. Я залила кровью всю шерсть, и, как оказалось, подобный долг не прощают даже святым. Вот только как мне теперь его вернуть? Мне ведь запрещено работать!

– Таковы новые законы, которые ввел ваш новый король?

Эмансипор помешал подогретое вино. От запаха у него приятно кружилась голова. Откинувшись назад, он начал набивать глиняную трубку ржаволистом и дурхангом. Действия его привлекли внимание двоих святых, и Эмансипор увидел, как Элас облизнула губы.

– Такова воля Здравия, – изрек Имид Факталло, кивнув Бошелену. – Макротус сделал культ Госпожи Благости официальной – и единственно законной – религией в городе.

Эмансипор прищурился, встретившись взглядом с женщиной. Та вполне могла быть привлекательной, родись она где-нибудь в другом месте. Собственно, шрамы на шее святой вовсе не обязательно должны были быть следствием несчастного случая. Слуга положил в трубку тлеющий уголек, смутно вспомнив некую старую ведьму в своем родном городе Скорбный Минор, которая тоже придерживалась сходных идей насчет здорового образа жизни. Возможно, это поветрие распространялось подобно некоей ужасающей чуме.

– Из новых запретов можно составить целые тома, – продолжал Имид Факталло. – Перечень Того, Что Убивает растет с каждым днем, а целители лихорадочно ищут, какие бы новые пункты туда добавить.

– А все, что убивает, – подхватила Элас Силь, – запрещено. Король хочет, чтобы его народ был здоров, а так как большинство подданных не желают себя беречь, Макротус делает это за них.

– Если хочешь получить благословение Госпожи в загробной жизни, – сказал Имид Фракталло, – ты должен умереть во здравии.

– А если умрешь не здраво, – кивнула Элас, – тебя даже не похоронят. Твой труп подвесят вверх ногами на внешней стене.

– И как же мы можем вам помочь? – спросил Бошелен. – Ясно, что святости вас не лишить. И как вы сами видите, мы простые путники и с нами нет войска.

«Хотя есть войско, которое нас преследует», – подумал Эмансипор, но оставил свои мысли при себе.

Имид Факталло и Элас Силь переглянулись, а затем Имид слегка наклонился вперед.

– Сейчас не торговый сезон, но слухи все равно расходятся. Рыбацкие лодки и все такое. – Он почесал изуродованный нос. – У меня есть друг, обладающий хорошим зрением. Он наблюдал за этой дорогой с вершины Хурбанского холма, так что известие пришло заранее.

– Вы те самые, – негромко сказала Элас Силь, все так же не сводя взгляда с помешивавшего вино Эмансипора. – Двое, но всего вас трое. Половина последнего города, где вы побывали, превратилась в пепел…

– Уверяю вас, это какое-то недоразумение, – пробормотал Бошелен.

– Мы слышали другое, – фыркнул Имид Факталло.

Бошелен откашлялся и хмуро взглянул на святого, заставив того замолчать:

– Вполне логично предположить, что если вы предвидели наше спасительное появление, то же самое можно сказать и о вашем короле. Соответственно, вряд ли он встретит нас с распростертыми объятиями.

– Макротуса мало волнуют слухи из соседних городов: в конце концов, все они лишь логова разврата.

– Его советники и военачальники тоже пребывают в неведении? Что насчет его придворных магов?

– Магов больше нет. Их всех изгнали. Что же касается остальных, – пожал плечами Имид, – то Макротусу вряд ли понравилось бы, если бы они стали проявлять подобный интерес, намекающий на нездоровые желания или, по крайней мере, на опасное любопытство.

– Вино готово, – объявил Эмансипор.

Двое святых резко повернули голову, жадно уставившись на котелок.

– Нам запрещены подобные… пороки, – прошептала Элас Силь.

– Полное воздержание? – Слуга удивленно поднял брови.

– Ты что, не слышал? – рявкнул Имид. – В Диве все под запретом. Спиртное, ржаволист, дурханг, сонные порошки. И для святых, и вообще для всех.

– Никакого мяса, – добавила Элас Силь. – Только овощи, фрукты и рыба с тремя плавниками. Убивать животных жестоко, а красное мясо к тому же вредит здоровью.

– Ни тебе шлюх, ни игорных домов, – продолжил Имид. – Все это считается подозрительными развлечениями.

Что-то проворчав в ответ, Эмансипор выбил трубку о каблук и сплюнул в костер.

– Любопытно, – проговорил Бошелен. – И что же мы можем для вас сделать?

– Свергнуть короля, – ответил Имид Факталло.

– Свергнуть, то есть низложить?

– Верно.

– Низложить, то есть убрать?

– Да.

– Убрать, то есть убить?

Святые снова переглянулись, но на этот раз никто из них не ответил.

Бошелен повернулся, глядя на далекий город:

– Хотел бы предварить свое согласие следующим предостережением: у вас есть последняя возможность молча забрать ваши деньги и вернуться домой, а мы с радостью отправимся дальше, в какой-нибудь другой город. В этом мире есть вещи куда хуже, чем чрезмерно заботливый король.

– Это вам так кажется, – сказала Элас Силь.

Бошелен одарил ее любезной улыбкой.

– Все? – спросил Имид Факталло. – Больше вопросов нет?

– О, у меня множество вопросов, уважаемый сударь, – ответил Бошелен. – Но к сожалению, вы не из тех, кому следовало бы их задать. Можете идти.

Рыцарь Здравия Инветт Отврат стоял над корзиной с орущим младенцем, яростно глядя на беседующих возле колодца женщин.

– Чей это ребенок?

Одна из женщин отделилась от остальных и поспешила к нему.

– У малышки колики, о Чистейший. Увы, ничего не поделаешь.

Лицо рыцаря Здравия побагровело.

– Чушь! – бросил он. – Должно быть какое-то средство, чтобы заставить это отродье заткнуться. Ты что, не слышала самый последний запрет? Громко кричащие младенцы подлежат конфискации за нарушение благополучия граждан. Они будут отправлены в храм Госпожи, где их научат обычаям Благости, в число каковых входит обет молчания.

Несчастная мать побледнела, услышав слова Инветта. Другие женщины у колодца поспешно забирали детей и спешили прочь.

– Но, – заикаясь, проговорила она, – лекарства, которыми мы раньше пользовались, теперь незаконны…

– Лекарства незаконны? Ты с ума сошла?

– Они содержат запретные вещества. Спирт, дурханг…

– У вас, матерей, вошло в привычку осквернять кровь и душу собственных детей! – При этой мысли Инветта чуть не хватил удар. – Стоит ли удивляться, что подобные злоупотребления подлежат запрету? И ты еще смеешь называть себя любящей родительницей?

Женщина подобрала корзину:

– Я не знала! Я заберу дочь домой…

– Слишком поздно. – Он дал знак, и трое стоявших за его спиной достойных шагнули вперед. Мать не отдавала им корзину, пока один из достойных не ткнул ее в глаз. Вскрикнув, бедняжка отшатнулась и выпустила корзину, которую тут же подхватили стражники и поспешно удалились. Женщина зарыдала.

– Молчать! – взревел Инветт. – Публичная демонстрация чувств запрещена! Тебя могут арестовать!

Она упала на колени, распростершись перед ним ниц.

– Встань и отряхнись, женщина, – скривившись, сказал Инветт. – И радуйся, что я тебя пощадил.

Он двинулся следом за своими достойными и их орущей ношей.

Вскоре они пришли в Великий храм Госпожи. Официальный главный вход с приподнятым помостом и стоявшим на нем громоздким алтарем, откуда время от времени доносился до народа голос объявлявшей свою волю Госпожи, считался чересчур публичным местом для того, чтобы заносить через него орущих младенцев. Соответственно, Инветт и его достойные направились к боковой двери, в которую ритмично постучал один из стражников. Мгновение спустя дверь со скрипом отворилась.

– Давайте сюда, – потребовал Инветт, забирая корзину с рыдающей раскрасневшейся малышкой. Шагнув в коридор, он закрыл за собой дверь.

Жрица, чью чрезмерную тучность не скрывали вуаль и мантия, устремила на ребенка голодный взгляд.

– Превосходно, – прошептала она. – Уже третье дитя за сегодня. Госпожа будет рада новому запрету.

– Удивительно, – проворчал Инветт. – Скоро у вас тут наберется тысяча вопящих младенцев, и как тогда Госпожа познает покой?

Жрица наклонилась и ущипнула малышку за мякоть на маленькой ручонке.

– Пухленькая какая, – пробормотала она. – Неплохо. Покой в храме нарушится ненадолго.

Инветт Отврат нахмурился, пытаясь понять, почему от этих слов ему стало слегка не по себе, но потом решил, что негоже рыцарю Здравия подвергать сомнению чистоту намерений других служителей Госпожи, и подал жрице корзину.

Дитя, до этого беспрерывно оравшее, тут же смолкло.

Рыцарь и жрица взглянули в его внезапно расширившиеся глаза.

– Словно новорожденный воробышек, – прошептала жрица, – при виде сойки.

– Ничего не понимаю в птицах, – ответил Инветт Отврат. – Я могу идти?

– Да, можете.

На кóзлы фургона уселся ворон, топорща перья на ветру, который усилился после захода солнца. Эмансипор хмуро взглянул на птицу.

– Как, по-вашему, он голоден?

Бошелен, сидевший на раскладном походном стуле напротив слуги, коротко покачал головой:

– Он сыт.

– Что вы на меня так смотрите, хозяин?

– Думаю, любезный Риз.

«О нет, только этого еще не хватало…»

– Неужто о том, как свергнуть этого милостивого короля?

– Милостивого? Вы хоть понимаете, Риз, насколько дьявольским гением обладает этот король? На идее благополучия народа может быть основана любая тирания, какую только можно вообразить. Мнимая забота о людях? Само собой, но когда она творится со всем усердием и притворной искренностью – что делать несчастным подданным? Жаловаться, что им несут благо? Вряд ли, учитывая, что добрый мучитель выбрал главным своим оружием чувство вины. Нет. – Бошелен встал и, повернувшись лицом к темному городу, обеими руками зачесал назад волосы, сверкая во мраке глазами. – Мы видим перед собой истинного гения. И нам предстоит помериться умом с этим далеко не глупым монархом. Признаюсь, у меня кровь вскипает при мысли о подобном вызове.

– Рад за вас, хозяин.

– Похоже, любезный Риз, вы все еще не поняли, какую угрозу несет этот король таким, как мы с вами.

– Если честно, то нет, хозяин. Вы правы: я этого не понимаю.

– И потому я вынужден разъяснить логику своих рассуждений со всей возможной простотой, чтобы ваш необразованный разум осознал все оттенки ее смысла. Желание блага, Риз, ведет к чрезмерному усердию, каковое, в свою очередь, вызывает лицемерное самодовольство, а оно порождает нетерпимость, за которым быстро следует резкость суждений, влекущая суровые наказания, всеобщий террор и паранойю, что, в конечном счете, завершается мятежом, приводящим к хаосу, а затем к распаду и, таким образом, к концу цивилизации. – Бошелен медленно повернулся и взглянул на слугу. – А мы полностью зависим от цивилизации. Это единственная среда, в которой мы можем процветать.

Эмансипор нахмурился:

– Желание блага ведет к концу цивилизации?

– Совершенно верно, любезный Риз.

– Но если главная цель – достичь достойной жизни и здоровья народа, что в этом плохого?

– Что ж, – вздохнул Бошелен, – попробую еще раз. Достойная жизнь и здоровье, как вы говорите, ведут к благополучию. Но благополучие – понятие относительное. Получаемые блага оцениваются на основе противопоставления. Так или иначе, итогом становится самодовольство и, соответственно, чрезмерное желание достичь единообразия среди тех, кто считается менее чистым, менее удачливым – непросвещенным, если вам так угодно. Но единообразие приводит к скуке, а затем к безразличию. За безразличием же, любезнейший Риз, естественным образом следует распад, а за ним опять-таки конец цивилизации.

– Ладно-ладно, хозяин, я понял. Нам предстоит выполнить благородную задачу – предотвратить конец цивилизации.

– Прекрасно сказано, Риз. Признаюсь, этические стороны нашей миссии кажутся мне на удивление… живительными.

– Так у вас уже есть план?

– Несомненно. И вам придется сыграть в нем немаловажную роль.

– Мне?

– Вам следует войти в город, Риз. Естественно, незаметно. И там вы должны сделать следующее…

Незрячие глаза смотрели вдаль, ничего не видя: и неудивительно, ведь во`роны давно выклевали все, что было съедобного в этих древних глазницах. Не осталось ни век, которые могли бы моргнуть, ни слез, которые могли бы увлажнить иссохшие остатки кожи. И все же Некротус Ничтожный, в прошлом король Дива, не слишком удивился, когда перед ним возник зернистый бесформенный образ, постепенно заполняя черноту, которой его приветствовала Бездна.

Однако его разочаровало, хотя и не удивило то обстоятельство, что он вновь очутился в исклеванном птицами иссохшем теле, висевшем на северной городской стене, – в теле, которое король в лучшие времена называл своим собственным. Хуже того, Некротус обнаружил, что способен говорить.

– Кто сделал это со мной?

Откуда-то снизу, примерно на уровне его груди, послышался голос:

– На это у меня имеется больше одного ответа, король Некротус.

Связь, соединявшая его душу с телом, оказалась не настолько прочной, чтобы помешать ей слегка выйти наружу и взглянуть вниз. Он увидел двух воронов, сидевших на торчавшей из стены ржавой пике, на которую был насажен его труп.

– Ага, – сказал Некротус. – Теперь понимаю.

Один из воронов наклонил голову:

– Вот как? Очаровательно.

– Да. Вы явились, чтобы поговорить обо мне. О моей жизни. О моей судьбе, обо всех тех, кого я любил и кого потерял за годы, проведенные в мире смертных. Но чем же я заслужил столь странное снисхождение?

– Собственно, – возразил первый ворон, – мы хотим поговорить не о тебе, а о твоем брате.

– О Макротусе? Этом сопливом червяке? Но почему?

– Хотя бы потому, что он теперь король.

– Ну да, конечно. Следовало сообразить. Наследников у меня ведь нет. Бастардов полно, но закон на этот счет строг. Я собирался официально усыновить одного отпрыска, но он умер. А прежде чем я успел выбрать другого, умер я сам.

– Воистину, меня поражает подобная беспечность, – проговорил первый ворон. – Так или иначе, мой товарищ бегло исследовал твой труп и обнаружил остатки яда.

Некротус задумался.

– Так этот недоносок меня отравил? Боги, никогда не думал, что он на такое отважится!

– Если точнее, – продолжал ворон, – брат подпортил продлевавшую твою жизнь алхимию. Что кажется нам весьма странным, учитывая его страсть к здоровью.

– Но с его точки зрения, я жульничал, а он этого терпеть не мог. Макротус изобрел некий механизм, который занимает целую комнату. Забирался в упряжь, и та разрабатывала все его мышцы, все суставы, дергала его во все стороны и разминала конечности. Он по полдня проводил в этой штуковине. Я уж решил, что бедняга тронулся умом.

– Расскажи нам, – попросил ворон, – об этой вашей Госпоже Благости.

– Всего лишь второстепенная богиня. Суровая, мрачная, нос вздернутый, будто пятачок у свиньи. По крайней мере, так ее изображают в виде статуй и идолов.

– Второстепенная богиня?

– В общем, да. Якобы она обитает в яме в Великом храме. А что?

– Она теперь официальная покровительница города.

– Эта кровожадная сука? Боги, не будь я этой сморщенной падалью, что тут болтается, я бы… да я… в общем, все было бы иначе!

– Что ж, король Некротус, должен заметить, что ты не единственный на этих стенах.

– Не единственный?

– А теперь хочу тебя спросить: не желаешь ли ты поучаствовать в свержении своего брата, короля Дива?

– Все лучше, чем висеть тут. Выкладывайте ваш план, воронье.

Эмансипор стоял перед небольшим кустом, слушая щебет приветствующих рассвет птиц и опорожняя мочевой пузырь.

– Взгляните хорошенько на сей мутный желтый поток, любезный Риз…

Слуга вздрогнул, услышав прямо у себя над ухом голос.

– Хозяин! Вы… э-э-э… застигли меня врасплох.

– И превратил тем самым поток в струйку. Полагаю – на случай, если вам вдруг интересно, – что всего лишь несколько мелких заклинаний могли бы изменить токсины в вашей моче так, что единственного жеста хватило бы, чтобы поджечь этот несчастный куст. Но, как я уже сказал, взгляните хорошенько, Риз. Через несколько дней вы удивитесь, обнаружив, что изливающийся из вас поток прозрачен, будто вода.

Эмансипор завершил процесс несколькими последними судорожными каплями, отряхнул свое хозяйство, убрал его в штаны и неловко застегнул ширинку.

– Боюсь, я вас не понимаю, хозяин…

– Чтобы незамеченным жить в городе, Риз, вам придется воздержаться от всех нездоровых соблазнов. Возможно, вы вернетесь после своей миссии совершенно новым человеком.

Слуга уставился на Бошелена:

– Воздержаться? Полностью? Но разве туда ничего нельзя пронести?..

– Абсолютно ничего, любезный Риз. А теперь избавьтесь от всего подозрительного. На нижней дороге как раз собралась изрядная толпа торговцев.

– Не уверен, что мне этого хочется…

– Разве вы не мой работник? Наш договор предусматривает…

– Ладно-ладно! Все сделаю, – уже спокойнее добавил Эмансипор. – Но не могу ли я хотя бы позавтракать, прежде чем отправляться туда?

– Что ж, хорошо. Пусть никто не говорит, будто я жестокий хозяин.

Они вернулись в лагерь, где Риз быстро набил трубку ржаволистом и дурхангом, а затем вытащил из бутылки вина запечатанную воском пробку.

– Когда закончите, – сказал стоявший рядом Бошелен, – там, на обочине, растет дикий анис. Пожуйте его перистые листья. Это поможет скрыть разнообразные запахи, источаемые вашей персоной. Жаль, что тут не растут дикий чеснок, лук, скунсовы клубни… Не злоупотребляйте вином, Риз, вам вовсе ни к чему шататься и спотыкаться у ворот Дива. Вы так дымите, что сюда из города может примчаться пожарная команда… пожалуй, хватит, Риз. И не забудьте про анис…

– Это фенхель, хозяин, – поправил его Эмансипор.

– Да? Что ж, не важно.

С гудящей головой слуга направился к обочине, где начал рвать со стеблей тонкие листья.

– Чувствую себя клятой гусеницей.

– С черно-белыми полосками? – уточнил Бошелен. – Рад сообщить, что они превращаются в прекраснейших бабочек.

Эмансипор изумленно уставился на хозяина.

После короткой паузы Бошелен откашлялся.

– Ладно, идите.

Имид Факталло брел вдоль аллеи Бегунов, чувствуя, как одна половина его лица судорожно дергается. Судороги начались несколько дней назад: вероятно, последствия удара по голове, от которого, как ему казалось, он полностью излечился. Но теперь… в дополнение к судорогам появились еще и странные мысли. Желания. Запретные желания.

Он подумал о том, правильно ли поступили они с Элас Силь. Хотя теперь в любом случае было уже слишком поздно. Тот чародей, Бошелен, внушал страх, странный и необъяснимый. Будто ни одна теплая мысль никогда не посещала его смертную душу и в ней таились лишь тьма и холод. И еще эти истории, которые Имид слышал, насчет того города на побережье… вроде как есть еще и второй колдун, привыкший скрываться и преисполненный порочных наклонностей. Да уж, воистину зло.

Имид редко задумывался над понятием зла, но теперь оно не давало ему покоя. В старом Некротусе Ничтожном не было ничего особо хорошего – обычный набор безвкусных капризов, свойственных тем, кто обладает абсолютной властью. Ну издал король десяток жестоких законов, позволявших ему, как объясняла Элас Силь, обогащаться и предаваться веселью за счет простого народа. Но тот, кто честно платил подати, не убивал и не грабил никого из важных персон, мог спокойно прожить всю жизнь, ни разу не столкнувшись с неприятностями. Естественно, пронизывавшая всю систему продажность с легкостью проникала в нижние слои и яд цинизма отравлял самого захудалого городского стражника не меньше, чем самого монарха. При помощи взяток и подкупа решалось множество проблем, а когда это оказывалось невозможным, в ход шло обычное грубое насилие. Иными словами, жизнь была простой, незатейливой и, в общем-то, понятной.

И возможно, полной зла – в виде апатии, безразличия, молчаливого принятия бесчеловечности. Жестокий король ожесточает знать, которая в свою очередь ожесточает торговцев и так далее, вплоть до ожесточившихся бродячих собак. И все же Имид Факталло тосковал по былым временам – ибо, как оказалось, даже искренне одержимый идеей всеобщего блага король заражал всех своих подданных чрезмерным усердием, вызывавшим всевозможные проявления жестокости. Порожденное грубым осужденчеством – Элас Силь настаивала, что существует такое слово, даже если раньше его и не было, то теперь есть – неистовство благородных идеалов, воплощенных в жизнь без надлежащей гибкости или сочувствия, оказывалось столь же разрушительным для человеческой души, как и все страдания, причиненные народу Некротусом и ему подобными.

Зло обладало мириадами лиц, и некоторые из них были открытыми и искренними.

В то время как на других, таких, например, как у Бошелена, не было видно ничего. Вообще ничего.

Имид не мог решить, что из этого пугает его больше.

Подойдя к дому Элас Силь, он трижды постучал, как того требовал обычай, и вошел, как теперь позволял закон, поскольку уединение способствовало… уединенным делам. А войдя, обнаружил, что хозяйка поспешно выскакивает из задернутой занавеской задней комнаты, поправляя платье с явно виноватым выражением на лице.

Имид остановился в двух шагах от порога, застыв от ужаса.

– Кто у тебя там? – требовательно вопросил он. – Негодяй будет оскоплен! А ты… ты…

– Успокойся, никого там нет.

Имид уставился на нее:

– Ты рукоблудствовала? Это незаконно!

– Никто еще не доказал, что это вредит здоровью.

– Не телесно, но эмоционально! Разве в том есть сомнения, Элас Силь? Твой разум увлечен низменными желаниями, а низменные желания ведут к порочным стремлениям, а порочные стремления порождают искушение, каковое влечет за собой…

– Конец цивилизации, знаю. Чего тебе нужно, Имид?

– Гм… э-э-э… я пришел… э-э-э… чтобы признаться.

Она шагнула к нему, пахнув женским ароматом, и насмешливо спросила:

– Признаться, Имид Факталло? И в чем же могут признаться друг другу святые, как не в искушениях? Лицемер!

– Я признаюсь в своем лицемерии! Довольна? У меня бывают… э-э-э… порывы. Ясно?

– Не важно. – Элас отвернулась, присев на стоявший рядом стул. – Это все мелочи. Ты слышал, что теперь крадут детей? Если младенец кричит, это считается нарушением закона. Если ребятишки дерутся на улице, это тоже нарушение закона. – Она взглянула на него. – Ты делал сегодня положенные упражнения?

– Нет.

– А почему у тебя лицо дергается?

– Не знаю. Наверное, какой-то побочный эффект.

– Чего? Хорошей жизни?

– Не смешно.

– Так, может, поупражняемся вместе?

Имид прищурился:

– В каком смысле?

– Займемся чем-нибудь всерьез незаконным. Твой визит мне помешал.

– Это не упражнение!

– Твое признание вгоняет меня в тоску, Имид Факталло. Естественно, я могла бы воспринять его как вызов.

– До чего же ты мерзкая. – Он помедлил. – Скажи еще что-нибудь мерзкое.

К тому времени, когда Эмансипор Риз, никем не замеченный, преодолел городские ворота, он уже весь вспотел. Нервы были на пределе, и его слегка подташнивало.

«Вероятно, это все из-за пыли и вони быков и мулов», – подумал он, быстро шагая среди крестьян, которые вели нагруженные повозки через узкий проход.

Если будет угодно Опоннам, он может уже к завтрашнему дню выполнить свое задание и вернуться к здоровому образу жизни – настолько здоровому, насколько возможно, работая на двоих смертоносных хозяев.

Эмансипор надеялся, что жене и детям неплохо живется в Скорбном Миноре на его жалованье. Сорванцы наверняка еще ходят в школу, хотя старший вполне уже мог стать подмастерьем, – в конце концов, прошло четыре года. Целая жизнь, учитывая все то, что довелось пережить слуге с того судьбоносного дня, когда он с пьяных глаз постучал в дверь комнаты Бошелена в гостинице «Печальник».

Он подозревал, что Субли уже нашла себе любовников. Моряков, рыбаков, может, даже пару солдат. Впрочем, он особо не возражал: любой станет одиноко, когда рядом нет мужа.

В двадцати шагах за воротами Эмансипор отошел в сторону, подальше от движущихся мимо повозок и блеющих вьючных животных. Риз огляделся, пытаясь понять, чем отличается этот город от бесчисленного множества других, в которых он побывал. Прежде всего тут было тише. Справа, в конце узкой улицы, виднелось что-то вроде площади, на которой рядами стояли горожане, размахивая руками и подпрыгивая на месте. Возможно, подумал он, эти люди тоже святые, все с треснувшими черепами и окончательно спятившие. На улице почти не было видно болтавшихся без дела ребятишек, и никто не выпрашивал подаяние в сточной канаве. И вообще улица выглядела удивительно чистой.

«Если такова хорошая жизнь, то не так уж она и плоха», – решил Эмансипор.

Естественно, долго продлиться подобное существование не могло, Бошелен и Корбал Брош уже замышляли его крах. Он ощутил укол жалости.

– Что ты тут делаешь?

Эмансипор обернулся:

– Прошу прощения?

Стоявшая перед ним женщина была облачена в покрытые белой эмалью доспехи и белый плащ, расшитый золотым шелком. Лицом она напоминала мраморную статую, изваянную неким одержимым идеей совершенства скульптором, вплоть до бледной пудры на щеках и по обе стороны от изящного, слегка вздернутого носа. Из-за блестевшей на губах красной краски казалось, будто она только что выпила флакон крови. Взгляд ее голубых глаз, холодных и надменных, был полон презрения.

– Ты шляешься без дела, гражданин.

– Собственно говоря, я колеблюсь.

Она моргнула и нахмурилась:

– А есть разница?

– Конечно, – ответил Эмансипор; он подумал было объяснить, в чем эта разница заключается, но решил, что не стоит.

– Что ж, – наконец промолвила она, – колеблющихся у нас тоже не любят.

– Тогда я пошел.

– Погоди. Скажи сперва: куда именно? Судя по акценту, ты чужеземец – и не пытайся отрицать! А чужеземцы внушают нам беспокойство. Они разносят вредные идеи. Мне нужно знать о тебе все, начиная с цели твоего прибытия в город Диво. Ну, говори же!

Ее тирада привлекла внимание зевак, которые с неприкрытым подозрением уставились на Эмансипора, ожидая его ответа.

На сморщенном лбу Риза выступил пот. На эти проклятые вопросы следовало бы отвечать Бошелену. Или, что еще веселее, Корбалу Брошу – с его пустыми глазами-бусинками и безмятежной улыбкой на отвисших губах. На слугу вдруг снизошло вдохновение, и он устремил остекленевший взгляд на разозленную женщину:

– Кто ты? У меня голова раскалывается. Где мы?

Незнакомка нахмурилась еще сильнее:

– Вопросы здесь задаю я.

– Что стряслось? – спросил Эмансипор. – Я очнулся за воротами. Кажется, я… я работал. Да, работал вместе с командой, расчищал сточную канаву. Мы наткнулись на тот большой камень, хотели его сдвинуть… я поднатужился изо всех сил… А потом – страшная боль! У меня в голове! Ничего не помню! Во имя Госпожи, я даже не знаю, кто я такой!

Из толпы послышался сочувственный вздох, а затем чей-то голос:

– Он святой!

– Тебя провозгласил святым рыцарь Здравия? – спросила женщина.

– Э-э-э… вряд ли. Не помню. Может быть. Какой сегодня день?

– День святого Эбара, о избранный! – ответил кто-то из толпы.

– Семь месяцев прошло! – воскликнул Эмансипор и тут же обругал себя. Слишком долго. И о чем он только думал?

– Семь месяцев? – Рыцарь Здравия шагнула к нему. – Семь месяцев, говоришь?

– Д-да… кажется… – запинаясь, пробормотал Эмансипор. – Какой сейчас год?

Идиот! Только еще хуже сделал!

– Второй год правления короля Макротуса.

– Макротуса?! – воскликнул слуга. И приказал себе: «Хватит нести чушь, дурак! Немедленно заткнись!»

На него снова снизошло вдохновение. Закатив глаза, Эмансипор со стоном рухнул на булыжники. Из толпы послышались крики, несколько человек подошли ближе.

До него доносились голоса:

– Так это и впрямь он?

– Самый Первый Святой достославного труда? Он ведь сказал – семь лет? Я сам слышал. Семь!

– Первый Святой – миф! – рявкнула рыцарь Здравия. – В смысле, мы искали-искали, но так и не нашли его или ее. К тому же этот человек – чужеземец. Первый Святой никак не может быть чужеземцем.

– Но, благословенная рыцарь Здравия, – настаивал кто-то, – все сходится! Первый Святой, предвестник грядущего! В «Королевских пророчествах» говорится…

– Я не хуже тебя знаю «Королевские пророчества», гражданин! – огрызнулась женщина. – Осторожнее, а то я решу, что ты громко споришь в общественном месте!

Со стороны послышался другой зычный голос:

– Что тут происходит?

– Ах, это вы, Инветт Отврат, – с некоторым облегчением ответила женщина. – Тут возник небольшой инцидент. Будьте так любезны, помогите нам разобраться.

– Инцидент? – Мужской голос приблизился. – Инциденты у нас не одобряются, Сторкуль Очист. Даже рыцарю Здравия низшего ранга вроде вас следует это знать.

– Я стараюсь блюсти единообразие при любой возможности, о Чистейший из паладинов.

– Как вам и следует поступать – и упаси Госпожа, если ваши действия хоть в чем-то подтвердят вашу исключительность! Вы ведь не считаете себя исключительной, Сторкуль Очист?

– Нет, конечно, – еле слышно ответила она. – Моя врожденная посредственность безупречна, о Чистейший. В этом я могу вас заверить.

– Что тут происходит? Кто этот бесчувственный человек?

– Первый Святой, о Чистейший паладин Здравия! – пояснил все тот же настойчивый горожанин. – Лишенный памяти последние семь лет!

– Тогда почему он ныне пребывает без сознания?

– Он подвергся допросу со стороны рыцаря Здравия. Для него это стало… неслыханным потрясением. Слава Госпоже, что вы появились!

Несчастная Сторкуль Очист не пыталась ни возразить, ни опровергнуть слова горожанина, и лежавший у ее ног Эмансипор Риз, признаться, сперва ей даже посочувствовал, но в конце концов решил: ничего, пусть получает по заслугам. Открыв глаза – что тут же заметили остальные, – он уставился на Сторкуль Очист, а потом, застонав, вновь провалился в притворное забытье.

– Опять она за свое! – судорожно вздохнув, проговорил все тот же горожанин.

– Покиньте нас, Сторкуль Очист, – приказал Инветт Отврат, – и ждите рыцарского суда в Дневном храме Здравия.

– Да, о Чистейший паладин, – последовал негромкий ответ.

Эмансипор услышал ее удаляющиеся шаги.

– Очнитесь, Первый Святой, – сказал Инветт Отврат.

Все вышло как нельзя лучше. Веки Эмансипора дрогнули, и он уставился на будто высеченные из камня черты стоявшего над ним рыцаря в доспехах: сперва вроде бы ошеломленно, а затем с таким видом, словно бы вдруг что-то понял.

– Я… я никогда вас раньше не видел, – проговорил Риз, – но мне ведома чистота вашей души. Вы, должно быть, паладин. Вы, должно быть, Инветт Отврат.

В голубых глазах рыцаря мелькнул довольный огонек.

– Вы правы, Первый Святой. Малоизвестное пророчество гласит, что именно я должен найти вас и препроводить к нашему королю. Вы можете встать?

Эмансипор с трудом поднялся на ноги. Он пошатнулся, но его удержала рука в железной перчатке.

– Идемте, Первый Святой достославного труда…

У слуги подогнулись колени, и паладину пришлось его подхватить.

– Что с вами, друг мой? – встревоженно спросил Инветт Отврат.

Не обращая внимания на собравшуюся вокруг толпу, Эмансипор снова выпрямился и наклонился к уху паладина:

– Видение, о Чистейший. Ужасное видение!

– Воистину пугающе! И что же вы узрели?

Эмансипор приподнял голову. Нужно было что-то придумать, причем быстро.

– Мои слова предназначены лишь для ваших ушей и ушей короля, и никого иного!

– Даже не для Великой настоятельницы Госпожи?

– Да, и для нее тоже.

– Тогда нам нужно спешить. Обопритесь на мою руку…

Рыцарь Здравия Сторкуль Очист прислонилась к задней стене Дневного храма, уставившись перед собой невидящим взглядом и чувствуя, как на нее накатывают волны ужаса. Она была обречена. Рыцарские суды никогда не завершались в пользу подсудимых, о чем Сторкуль Очист прекрасно знала: она сама неоднократно в них участвовала и столь же хорошо помнила, с каким тайным удовольствием она добавляла свой голос к хору обвинителей. Преступления против Здравия, бесспорно, считались наиболее серьезными, и со временем законы лишь ужесточались. Хотя, казалось бы, куда уж дальше: что может быть серьезнее самой серьезной серьезности? Нахмурившись, она потрясла головой, внезапно испугавшись, что сходит с ума.

С другой стороны, может, было бы и лучше окружить себя коконом безумия за секунду до вынесения приговора…

Будь проклят этот Инветт Отврат! Каждый рыцарь Здравия знал, что миф о Первом Святом – выдумка. Чужеземец лишь оказался достаточно сообразительным, чтобы превратить в посмешище драгоценное суеверие и в то же время польстить самолюбию Отврата. Если кто-то и заслуживал осуждения, так это Чистейший паладин, расхаживавший по городу в окружении ауры безупречной праведности, достаточно густой, чтобы удушить самого здорового горожанина.

Не давало ли это ей некий шанс? Разве Инветт Отврат не поставил себя выше всех прочих? Разве он не был обязан блюсти единообразие и обеспечивать всеобщую посредственность? Посмеет ли Сторкуль Очист бросить ему вызов?

– Да ведь он меня живьем сожрет, – прошептала бедняжка. – Кого я пытаюсь одурачить? Инветт Отврат уже острит для меня пику на стене. Во имя Госпожи, как же хочется напиться!

Едва лишь у нее вырвались эти слова, как бедная женщина тут же поспешно захлопнула рот и испуганно огляделась. К счастью, поблизости никого не было.

Внезапно послышался чей-то голос, тихий и хриплый:

– Кто тут говорил про выпивку?

Сторкуль Очист резко обернулась. Голос, похоже, звучал совсем рядом, но никого поблизости не было.

– Кто это? – спросила она.

– Я отыскал на редкость восхитительный след.

Посмотрев вниз, рыцарь Здравия увидела маленькую, ярко одетую фигурку, лежавшую возле ее правого сапога. Существо шмыгнуло носом:

– Не узнаешь меня, Сторкуль Очист? Согласен, эта одежда мне не подходит. Она принадлежала какому-то радостно плясавшему танцору…

– Дурак, – усмехнулась Сторкуль. – Это одежда марионетки. До сих пор видны веревочки.

– Марионетки? – слабо проговорило существо. – Ничего себе, как я усох!

– Ты Порок, – сказала она, – Инеб Кашель. Почему ты еще не умер?

– Ах, ничего-то ты не понимаешь! Я полз к тебе из последних сил! Меня манило твое желание!

– Ты ошибаешься…

– Ага, теперь ты еще и врешь! Отлично! Врать хорошо. С вранья я и сам начинал!

– Тихо! Люди услышат.

– Все лучше и лучше. Ладно, будем беседовать шепотом. Выпить хочешь, да? Спиртного хлебнуть? Я нашел след, который ведет за Внутренние ворота. След, который просто благоухает всевозможными соблазнами. Выпивка, ржаволист, дурханг…

– Внутренние ворота? Да я же только что там была!

– Кто-то вошел в город, моя дорогая…

– Кто-то? Чужеземец? Ну да, чужеземец!

Так она и знала!

– Нужно проследить, откуда он пришел, Сторкуль Очист. Обязательно!

Она не ответила, лихорадочно размышляя. Перед ее мысленным взором пронеслись полные драматизма заявления, сцены собственного триумфа при виде падения как чужеземца, так и Инветта Отврата. Но спешить не стоило: пусть эти двое еще сильнее сплетут свои судьбы, став сообщниками в великом обмане. Да, она уже видела, как в Диве вскоре появится новый поборник чистоты…

Но сперва…

– Что ж, Инеб Кашель, пойдем по следу.

– Восхитительно! Подними же меня, о женщина с черной душой. Через Внутренние ворота – и на дорогу, что лежит за ними!

– Тихо! Опять ты говоришь слишком громко! – Рыцарь Здравия подняла с земли несчастного заморыша, каковым был Инеб Кашель. – Молчи, – прошептала Сторкуль Очист, – пока я не скажу, что нам ничто не угрожает.

Подойдя к воротам, она увидела вышедшего навстречу ей стражника.

– Рыцарь Здравия, что это у вас?

– Чей-то кошмарный ребенок, – ответила женщина. – Подхватил заразу.

Стражник слегка попятился:

– Заразу?

– Дети не невинны, а всего лишь неопытны. Достаточно распространенное заблуждение. Этот мальчишка, к примеру, громко орет, скандалит, капризничает и вообще беспокоится только о себе.

– Особенный, значит.

«Да ты не умнее куска ослиного дерьма, приятель, – подумала Сторкуль Очист, – любая мать сказала бы тебе, что таковы все дети в мире».

– Воистину настолько особенный, что нам ничего не остается, кроме как избавить от него город.

– И что вы собираетесь с ним делать? – спросил стражник.

– Оставить на поживу волкам. Бросить в корзинке в приливную волну. Продать жестоким, но ничего не подозревающим работорговцам. Я еще не решила, стражник. А теперь отойди, пока испарения этого жалкого отродья тебя не отравили…

Стражник снова попятился и нервно махнул рукой, пропуская женщину.

Оказавшись на дороге, рыцарь Здравия тут же остановилась:

– Ладно, теперь рядом никого нет. Куда дальше?

– Прямо вперед, – ответил Инеб, – сорок шагов, потом налево по гужевой тропе, вверх по склону холма. До самой вершины. Боги, до чего же силен и приятен запах!

Ведомая низменными желаниями, Сторкуль Очист ускорила шаг, чувствуя неясную тревогу. Когда-то давно она предавалась всевозможным порокам, будучи сладкой соблазнительницей на службе того самого демона, которого теперь держала под мышкой, – будто мед в ловушке для ос, мышь в змеиной яме, шлюха у задних дверей храма. И это была весьма неплохая, пусть и вредная для здоровья жизнь. Признаться, порой Сторкуль Очист скучала по тем дням – вернее, ночам. И тем не менее, если бы тот чужеземец и Инветт Отврат не обрекли ее на неминуемую гибель, она вполне могла бы вести новое, безупречное существование рыцаря Здравия, полное чистых (скажем так, в основном) помыслов и следования заповедям здорового образа жизни. Ее уважали бы и боялись, и она все так же возвышалась бы на улицах Дива над убогими толпами жалких людишек, которые не заслуживали ничего иного, кроме ее презрительной усмешки.

И было еще кое-что, о чем мало кто знал. Оздоровительные мероприятия могли бы существенно продлить жизнь, но от вызванного ими чрезмерного перенапряжения люди мерли как мухи. Рядовой горожанин явно не был готов к здоровому образу жизни. Многие становились жертвами постоянных упражнений и переедания овощей. Как оказалось, благополучие доставалось дорогой ценой. Лекари докладывали, что в последнее время пациенты чаще всего жалуются на запоры.

– Вот и получается, – пробормотала женщина, пока они взбирались по тропе, – что городу нужно как следует просраться.

– Ага, для начала, – кивнул Инеб Кашель. – Воистину, требуется хорошая очистка системы. Взрывное изгнание всякого…

– Хватит тебе, – буркнула Сторкуль. – Я говорила сама с собой.

– Мне так не показалось, – приглушенно фыркнул демон.

– И тем не менее.

– Прекрасно, но я слышал иное, вот и все.

– Значит, ослышался.

Демон судорожно дернулся у нее под мышкой, суча цветастыми конечностями:

– Ладно! Извини! Не сердись!

– А у вас неплохо получается, – послышался вдруг чей-то третий голос, доносившийся с вершины в трех шагах впереди.

Сторкуль Очист остановилась, уставившись на незнакомого мужчину.

– В смысле? – спросила она. – Что – неплохо получается?

– Вы ведь чревовещательница, да? Всегда считал, что это весьма захватывающая профессия, преисполненная тайной магии и требующая своеобразных черт психики…

– Она не чревовещательница, – проворчал Инеб Кашель, продолжая размахивать руками и ногами.

Седобородый, изящно одетый незнакомец едва заметно улыбнулся:

– Заверяю вас – вас обоих, – что я весьма благодарный зритель и вас порадует та щедрость, с которой я заплачу вам за ваше выступление.

– Я рыцарь Здравия Сторкуль Очист, а не какой-то ярмарочный шут! Кто ты такой и что тут делаешь? Что это там за твоей спиной – лагерь? Отвечай, будь ты проклят! Во имя Госпожи Благости!

– Ответь ей! – злобно проскрежетал демон.

Незнакомец хлопнул в ладоши, пальцы у него были длинные.

– Воистину великолепно. – (Рыцарь и демон яростно взвыли.) – Просто потрясающе!

Сторкуль Очист швырнула демона наземь и шагнула к незнакомцу.

– Я чую ржаволист! – завопил Инеб Кашель, барахтаясь в пыли позади нее.

Незнакомец отступил назад, подняв тонкие брови.

– Впечатляющий драматизм, – сказал он. – И высшая магия, поскольку я не вижу веревочек…

– Молчать, презренная тварь! – Сторкуль Очист увидела на дальнем краю вершины фургон и двух белых, словно кость, быков, которые тупо таращились в пустоту, как и подобает скотине, – но, когда оба животных повернули к ней головы, она вздрогнула при виде их черных, как оникс, глаз. Неподалеку виднелись остатки костра, а возле каменного круга лежали две бутылки из-под вина. – Ага, алкоголь! Как я и подозревала! – Она набросилась на чужеземца. – Незнание запретов не освобождает от ответственности! Я должна арестовать тебя и…

– Один момент, – прервал ее мужчина, поднимая палец и приставляя его к подбородку. – Может, незнание запретов и не является оправданием, но вот как насчет незнания того, что таковым является?

– Чего-чего?

– И что насчет вашего незнания, какое именно обвинение надлежит мне предъявить? – спросил он, размеренно постукивая пальцем по бородке. – У вас есть на этот счет приемлемое оправдание?

– Я прекрасно знаю, в чем вас следует обвинить!

– Тогда почему вы изъясняетесь столь туманно?

– И вовсе даже не туманно!

– Ага… – с легкой улыбкой проговорил незнакомец, лениво помахивая пальцем.

– Да заткнитесь вы оба! – заорал демон, карабкаясь к вершине. – Сторкуль Очист, ты что, забыла о собственных желаниях? Забыла, что нас сюда привело?

Развернувшись, женщина уставилась на Инеба Кашля, борясь с внезапным порывом раздавить его, но потом все же взяла себя в руки и вновь обратилась к чужеземцу:

– Демон прав. Я здесь не как рыцарь Здравия.

– Рыцарь Здравия? Понятно. – Он медленно кивнул, затем перевел безмятежный взгляд на Инеба Кашля. – И впрямь демон, хотя и весьма измельчавший. Должен заметить, вполне подходит в качестве украшения. Будь у меня каминная полка… увы, таковы уж тяготы путешествий.

– Каминная полка? – яростно прошипел демон. – Да я когда-то был великаном! Тираном гедонизма! Так меня называли! Да будет тебе известно, проклятый заклинатель: демону Порока не было равных! Все склонялись передо мною: Чревоугодие, Лень, даже Похоть!

– Ты имел в Диве телесное воплощение? – заинтересовался чужеземец. – Надо же, как необычно. Не знаю, кому именно ты обязан своей столь экстравагантной внешностью… но я хотел бы познакомиться с той женщиной.

Сторкуль Очист наклонила голову:

– С женщиной? Откуда ты знаешь, что это была женщина?

Незнакомец пристально посмотрел на нее и отвернулся:

– Прошу, друзья мои, к этому скромному очагу. В багаже моего слуги наверняка отыщется не такой уж скромный запас запрещенных веществ.

Он махнул рукой в сторону груды остывшего пепла, последовала магическая вспышка…

Ближайший куст охватило пламя.

Чужеземец вздрогнул:

– Приношу свои искренние извинения. Уверяю вас, это непреднамеренно.

Он снова совершил жест, и в очаге появились дрова, которые тут же затрещали, и от них потянуло теплом. Тем временем куст продолжал пылать, разбрасывая во все стороны странно окрашенные языки пламени. Искоса глядя на него, Сторкуль Очист придвинулась ближе к огню. Позади нее негромко ворчал и шипел Инеб Кашель, похоже подбираясь к бутылкам с вином.

– Только не думай, – сказала рыцарь, – что я пришла сюда с намерением предаваться нездоровым излишествам.

– Нездоровым, говорите? – Чужестранец наморщил широкий лоб, копаясь в потрепанном кожаном мешке. – Это лишь вопрос мировоззрения. Я по большей части предпочитаю вино, считая его целительным и в умеренных дозах воодушевляющим. Так что ничего нездорового в нем нет.

– Спиртное отупляет мозг, – резко возразила она. – По сути, постепенно его убивает. И что еще опаснее, оно проникает в кровь и ослабляет естественную дисциплину.

– Естественную дисциплину? Боги, что за странная идея!

– Ничего странного, – парировала Сторкуль Очист. – Это механизм, посредством которого реализуется инстинктивное стремление к здоровью.

– В противоположность благополучию?

– Здоровье и благополучие не противоречат друг другу.

– Весьма пылкое заявление, уважаемая госпожа Очист. О, прошу прощения, я не представился. Меня зовут Бошелен. Как вы сами можете видеть, я всего лишь мирный путешественник, не имеющий ни малейшего намерения – воистину ни малейшего – поселиться в вашем славном городе.

– А что с вашими быками, Бошелен? – спросила она. – У них такие странные глаза…

– Просто редкая порода…

Фыркнув, Инеб Кашель вскарабкался на первую винную бутылку и потянулся крошечным язычком к горлышку:

– Мням… умм… ням…

Язык его по-кошачьи быстро замелькал на фоне темного, покрытого оспинами стекла.

– Так, что тут у нас?.. – проговорил Бошелен, доставая из мешка содержимое. – Ржаволист. Дурханг в виде сухих листьев и мягких шариков. Белый нектар – и где только, во имя Худа, Риз его нашел? Мак-утурль… гм… целый набор средств, вызывающих ступор с целью успокоить чересчур расшатанные нервы. Я и понятия не имел, что мой флегматичный слуга страдал чем-то подобным. А вот и вино. И еще персиковая настойка, грушевая настойка… а это китовая сперма – во имя Королевы Грез, что он с ней делает? Не важно, каждый из нас своего рода загадка, настоящее чудо. Уверен, милейший Риз не обидится, если мы кое-что позаимствуем из его обширных запасов, – угощайтесь вволю. Я лично попробую вот этого фаларского вина…

Сторкуль Очист уставилась на бескрайнюю россыпь запретных веществ, и с губ ее сорвался еле слышный стон.

За главным входом простиралась длинная широкая колоннада, по обе стороны которой стояли вертикально трупы в гробах со стеклянными крышками. Мутное пузырчатое стекло, увы, не могло скрыть обитателей гробов. Множество невидящих высохших глаз, казалось, следило из-за узких мраморных колонн за тем, как Эмансипор Риз и Инветт Отврат шли по широкому проходу. В дальнем его конце ждали двустворчатые двери.

– Мертвецы во здравии, – сказал паладин Чистоты, на одну руку которого продолжал, чуть ли не повиснув на нем, опираться слуга Бошелена. – Как вы можете видеть, они все здоровы. Чисты душой и телом. Блистательное свидетельство награды, каковую приносит жизнь, не запятнанная дурными соблазнами, которые когда-то являлись сущим проклятием нашего народа.

– А почему у них всех такие гримасы на лицах? – спросил Эмансипор.

– Почти всех смертных приводят в лоно Госпожи недомогания кишечника.

– Смерть от запора?

– От усердного стремления к здравию. Многие горожане в избытке едят траву.

– Неужели траву?

– Вы что, не помните? Хотя откуда вам помнить? Вы же стали святым еще во времена Некротуса Ничтожного. Трава – прекрасный заменитель мяса. Наши лекари вскрывали самые разные трупы: раньше они часто обнаруживали в желудках куски мяса, остававшиеся непереваренными на протяжении многих лет. Воистину ужасающе. Теперь, естественно, они находят там спутанную в клубки траву, что, как вы понимаете, куда менее неприятно – в конце концов, коровы от этого дохнут постоянно.

– А теперь – и коровы, и горожане.

– Вы бы удивились, Первый Святой, насколько велико сходство между ними. – (Подняв взгляд, Эмансипор увидел на раскрасневшемся лице паладина нечто вроде мрачного удовлетворения.) – Взгляните внимательнее на труп этой женщины… – (Они остановились перед одним из гробов.) – Видите, насколько чиста ее бледная кожа? Обратите внимание, как блестят отросшие волосы. Это, друг мой, знак красоты, памятник превосходному здравию.

– Полностью с вами согласен, – проговорил Эмансипор, зачарованно глядя на искаженное в мучительной гримасе лицо несчастной женщины за голубовато-зеленым стеклом. – Полагаю, родственники покойной крайне гордятся тем, что она находится здесь, во дворце.

– О нет, – ответил Инветт Отврат. – Ни в малейшей степени. После ее смерти их всех до единого поразило безумие. Нисколько не солгу, если скажу, что, жаждая мяса, они обглодали бо`льшую часть ее левой ноги – да, той самой, забинтованной. Так что вся остальная родня усопшей окажется на пиках.

Эмансипор в ужасе уставился на паладина:

– Но что могло вынудить любящих родственников так поступить?

– Моральная слабость, Первый Святой. Эта зараза постоянно готова распространиться на всех горожан, и на рыцарях Здравия лежит величайшая ответственность – искоренять сию слабость и подвешивать ее носителей высоко на стенах. И могу вам сказать, что сегодня у нас не меньше работы, чем год тому назад, а может, даже и больше.

– Неудивительно, что на улицах так мало людей.

– Наша работа требует усердия, Первый Святой. Но мы стараемся.

Они двинулись дальше по похожему на пещеру залу.

– Но вряд ли это относится к той… даме, которая первая меня заметила, – сказал Эмансипор.

– Сторкуль Очист? Я уже давно за ней слежу. Вы знали, что раньше она была проституткой? До введения Королевских запретов. Падшая женщина, преисполненная самых отвратительных пороков, опасная соблазнительница, угроза цивилизации – она столь внезапно полностью изменилась, что у меня тут же возникли подозрения. Мы с вами верно поступили, обнажив ее низменную суть. Сегодня же вечером Сторкуль Очист предстанет перед судом.

Эмансипор вздрогнул от нахлынувших на него угрызений совести:

– Нельзя ли дать ей еще один шанс, паладин?

– Вы воистину святой, если выказываете подобные чувства. Отвечаю: нет, нельзя. Само понятие прегрешений было придумано для того, чтобы освободить смертных от ответственности. Мы способны стать совершенными, и пример истинного совершенства вы сейчас видите перед собой.

– Вы достигли совершенства, паладин?

– Да, достиг. Я совершенен. И оспаривать эту истину – значит признаться в собственном несовершенстве.

Они подошли к двустворчатым дверям. Инветт Отврат потянулся к массивным кольцам, но дверь справа внезапно открылась, с влажным хрустом ударив паладина по лицу. Тот отшатнулся, и из его носа хлынула кровь.

Поскользнувшись на кровавой лужице, Эмансипор потерял равновесие и ввалился в открытую дверь, воткнувшись головой прямо в живот ошеломленной служанки.

Согнувшись пополам, она рухнула на упавшего ничком на пол Эмансипора. Большая чаша, которую женщина держала на голове, откатилась в сторону, и масса мокрой травы величиной с человеческий мозг взмыла в воздух, будто некое живое существо, а затем размазалась зеленым пятном по плиткам пола…

…угодив прямо под левый сапог шагнувшего вперед Инветта Отврата. Зашатавшись, паладин с грохотом приземлился на задницу.

Застонав, Эмансипор оттолкнул женщину и перекатился на бок. В коридоре за его спиной слышались булькающие всхлипы Инветта Отврата. Выпучившая глаза служанка наконец вновь обрела способность дышать. А откуда-то из находившегося дальше зала до ушей Риза донеслись странные механические звуки, повторявшиеся в единообразном равнодушном ритме. Сморгнув слезы, он привстал на четвереньки и огляделся.

Бо`льшую часть зала занимало массивное сооружение с железным каркасом, которое состояло из шарниров, колес и тросов, а внутри его виднелась человеческая фигура, подвешенная на охватывавших ее туловище, запястья и лодыжки ремнях на высоте вытянутой руки от пола. Конечности мужчины непрерывно двигались, будто он пытался вскарабкаться по воздуху, оставаясь при этом на месте, а его голова с растрепанными волосами покачивалась в унисон с разнообразными рычагами, шкивами и поршнями.

Из-за огромных размеров механизма не представлялось возможным подойти ближе к висевшей в его центре фигуре. Вне всякого сомнения, король Макротус – ибо кто это еще мог быть? – не слышал, что у входа поднялась суматоха; спина его была обращена к дверям. Он продолжал свои упражнения, не останавливаясь ни на мгновение, как будто пребывая в вечном движении.

В дверь, шатаясь, шагнул Инветт Отврат; лицо его было залито кровью, текущей из разбитого носа. Сплюнув, он сузившимися от боли глазами уставился на служанку, которая все еще сидела на полу:

– Отродье шлюхи! Губительница цивилизации! Я волен осудить тебя прямо здесь и сейчас!

Король Макротус не обращал на рев паладина никакого внимания, размеренно двигая руками и ногами. Он выглядел пугающе худым, а кожа его – странно дряблой, как будто утратившей всю свою эластичность.

Эмансипор с трудом поднялся.

– Паладин Чистоты, это вышло случайно!

– Случайности – знак слабости!

Слуга понял, что Инветт Отврат охвачен яростью, слепой и безрассудной.

– Думайте, что говорите! – бросил Риз.

Рослый рыцарь развернулся к нему, скаля окровавленные зубы.

С отчаянно бьющимся сердцем Эмансипор нацелил на него палец:

– Вы готовы обвинить всех святых достославного труда в этом городе, паладин? Всех до единого? Разве не все они – жертвы случайностей? Вы осмеливаетесь вершить суд вопреки воле моего народа? В присутствии нашего любимого короля?

Инветт Отврат отступил назад:

– Нет, конечно! – Он бросил взгляд на Макротуса в его упряжи, а затем снова перевел глаза на Эмансипора. – Но она всего лишь обычная девка…

– Которая служит самому королю! – заметил Эмансипор. И с внезапно снизошедшим на него вдохновением добавил: – Более того, она пострадала, исполняя свои достославные трудовые обязанности! – Слуга коснулся рукой головы дрожащей женщины. – Она теперь святая!

– Провозгласить ее таковой, – возразил паладин, – может только рыцарь Здравия…

– Воистину; и кому, как не вам, Инветт Отврат, это сделать? Или король Макротус должен стать свидетелем того, как вы колеблетесь?

– Нет! Сим провозглашаю эту женщину святой достославного труда!

Эмансипор помог бедняжке подняться.

– Беги отсюда, милая, – прошептал он ей на ухо. – Быстро!

Поклонившись, она подобрала свою чашу и поспешила прочь.

Найдя в кармане платок, Эмансипор протянул его паладину, глядя, как Инветт раз за разом утирает лицо – туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, – а в его глазах, становящихся все шире, появляется необычный блеск. Риза внезапно охватил ужас.

Платок… споры д’баянга… о боги…

– Паладин, король, похоже, сейчас не склонен…

– Как всегда, – каким-то странным, мягким и одновременно отрывистым тоном ответил Инветт Отврат. – Но да. Он очень занят. Упражняется. Упражняется. Вверх-вниз, вверх-вниз… упражняется и упражняется! Мы слишком задержались. Летаргия – грех. Идем же! – Он снова прижал платок к носу. – Мне нужно патрулировать улицы. Все до единой, до захода солнца. Ничего, я смогу. Не веришь? Я тебе покажу! – С этими словами паладин выбежал из зала.

И Эмансипор остался один.

Вместе с королем Макротусом. Который продолжал упражняться.

– Эта одежда мне жмет, – пожаловался Инеб Кашель.

– Ты слегка раздобрел, – заметил Бошелен. – Выпей еще вина, друг мой.

– Да, хорошо. Выпью. Но я чувствую себя… стесненным.

Неподалеку расхаживала Сторкуль Очист, борясь сама с собой. К разочарованию Инеба, женщина упорно продолжала отказываться от всех этих сладостно манящих веществ. Глотнув еще из бутылки, демон придвинулся ближе к Бошелену.

– Чародей… – прошептал он и улыбнулся. – О да, я знаю, кто ты. Ты и тот ворон, что кружит над головой. Вы некроманты! Расскажи, что вы тут делаете?

Бросив взгляд на рыцаря Здравия, Бошелен уставился на демона, поглаживая бороду:

– Ага, так это для тебя загадка?

– Тот слуга, которого ты упоминал, – он ведь в городе? Покупает припасы в дорогу? Может, и так, хотя подозреваю, что не только. – Инеб снова улыбнулся. – Я чую некий заговор, о да.

– В самом деле? Позволь спросить: а где твои приятели-демоны?

– Полагаю, в каком-нибудь переулке. Кроме Дай Еще – она пропала.

– Дай Еще? А кто это?

– Демонесса Похоти.

– Пропала, говоришь? И как давно, Инеб Кашель?

– Примерно тогда же, когда внезапно скончался Некротус.

– И как скоро после коронации Макротус объявил о запретах?

– Я задыхаюсь в этой одежде!

Бошелен протянул руку:

– Дай расстегну пуговицы… понятно, они только для вида. Может, разрезать?

– Нет. Лучше выпью еще. Вот так, отлично. Запреты? Примерно через неделю, за которую новый король уже успел… подготовиться. Возвел культ Госпожи Благости в ранг официальной религии – если хорошенько подумать, это стало предзнаменованием всего последующего. Набрал целую армию благочестия, дав ей право следить за поведением каждого гражданина Дива. Во имя Бездны, нам следовало это предвидеть! – Дернув себя за воротник, Инеб снова бросил взгляд на Сторкуль Очист и придвинулся к чародею еще ближе. – Ты ведь что-то замышляешь, да? Что именно? Расскажи!

– Я подумывал взять у твоей спутницы некоторое количество крови.

Демон уставился на собеседника, затем облизал губы.

– И… и сколько же крови ты имел в виду?

Бошелен взял бутылку с китовой спермой, внимательно ее разглядывая.

– Ну… это зависит от чистоты.

– Ага, понятно. Кровь должна быть чистой. Думаю, Бошелен, что ее кровь воистину чиста. С учетом этого… речь идет о смертельном количестве?

Чародей поднял брови. Поднеся бутылку к глазам, он взглянул на густой осадок на дне, затем встряхнул ее.

– Увы, трудно сказать. Смотри-ка, они все еще живы – как такое может быть? Я уже не уверен, что эта сперма принадлежала киту. Нет, вряд ли. Любопытно.

– Ты собирался попросить Сторкуль дать кровь?

На аскетическом лице чародея отразилось удивление.

– Попросить? Признаюсь, об этом я не подумал.

– И вообще, – Инеб сжался в комок, – что ты собираешься делать с ее кровью?

– Я? Ничего. Однако мой спутник использует ее для ритуала воскрешения.

Демон посмотрел в небо, ища ворона, но того нигде не было видно.

– Воскрешения? – Он неловко поерзал. – Ну конечно, и как я только не догадался? Теперь я и сам могу найти ответ. Раньше не мог, потому что ты не говорил мне, что вы собираетесь делать.

– Уверяю тебя, ничего драматического. Мы намерены свергнуть короля Макротуса, чтобы сохранить жизнь как можно большему числу жителей города.

– Вам нужен трон Дива?

– Для себя? Вряд ли. Что бы мы стали с ним делать? Нет, считай это просто любезностью.

– Любезностью?

– Ну ладно. Нам заплатили за то, чтобы мы быстро покончили с этой гибельной склонностью к здоровому образу жизни. Хотя, честно говоря, материальное богатство не особо меня интересует. Скорее уж меня интригует миссия, которую мне предстоит выполнить. Я рассматриваю это как своего рода вызов.

Бошелен выпрямился и повернулся к Сторкуль Очист. Мгновение помедлив, чародей достал нож.

Пока что Имид Факталло не сумел добиться в жизни слишком многого, – во всяком случае, таково было его вполне обоснованное мнение. Факталло не обзавелся женой и детьми и не принадлежал к числу тех, за кем гонялись женщины (если только он что-то у них не украл). Так что Имид хорошо познал одиночество, ставшее для него чем-то вроде старого друга. Хотя, пожалуй, того, у кого есть друг, уже нельзя назвать одиноким. Поразмыслив, он вынужден был признать, что одиночество вовсе не заменит старой дружбы. Собственно, будь у него друг, он мог бы обсудить с ним свои мысли – а для чего еще нужны друзья? – и разговор у них наверняка состоялся бы весьма увлекательный.

Факталло сидел на крыльце своего скромного, лишенного друзей жилища, глядя на суетящуюся у подножия дерева белку, которая вот уже несколько недель кряду делала запасы на зиму. Что интересно, похоже, эти грызуны терпеть не могли любого общества. Больше всего на свете они желали одиночества. Вот что бывает, мрачно подумал он, когда питаешься орехами и семенами.

Замешательство белки не имело каких-либо очевидных причин, и Имид предположил, что источник проблем находится где-то внутри ее крошечного мозга. Возможно, зверек переживал некий этический кризис, вынуждавший его прыгать вокруг и яростно верещать.

А все из-за того проклятого слуги, подумал Имид. Подогретое вино, ржаволист, дурханг – настоящий рог изобилия запретных веществ. У Имида аж дыхание перехватывало при виде того, с какой самоуверенностью слуга их потребляет. Он был жесток, как белка. Довел святого достославного труда до помрачения рассудка и, хуже того, до мыслей о насилии.

Имид услышал какой-то шум дальше по улице, в том ее конце, где находился Великий храм Госпожи. Толпа. Далекие крики.

И увидел, как белка вдруг застыла, пригнув голову, а затем убежала.

Шум становился все громче.

Святой слегка наклонился, вглядываясь в даль.

Снова крики, треск бьющейся посуды, грохот чего-то тяжелого. Толпа приближалась, заполняя все пространство между зданиями.

Встревоженный, Имид Факталло поднялся с крыльца.

Горожан было больше сотни, и все с искаженными ужасом и паникой лицами. В их числе были святые достославного труда, достойные, монахини… Что все это значит?

Они пронеслись мимо Имида, цепляясь друг за друга и карабкаясь через тела упавших. Возле крыльца упал орущий младенец, и Имид успел подхватить его за миг до того, как на это место опустился сапог какого-то достойного. Отступив к двери, он в ужасе смотрел на бегущую толпу.

А за ней следовал паладин Чистоты Инветт Отврат. Он размахивал над головой сверкающей сталью меча, будто возглавлял парад. Или же гнал перед собой отару овец.

– Слабаки! – ревел паладин. – Бегите, сборище отбросов! Вы все подлежите осуждению! Я видел ваши лица! Обонял ваше смрадное дыхание! Вы все нечистые! Никто из вас не избежит моего суда!

Заметив стоявшего с замолкшим ребенком на руках Имида, Инветт Отврат нацелил на него меч:

– Ты свидетель!

Имид уставился на рыцаря. Как и младенец. Как и белка с крыши у него над головой.

В другой руке Инветт держал платок, которым до этого утирал с лица засохшую кровь. Глаза его излучали какой-то жуткий блеск.

– Объявитесь, свидетели! Или вас ждет судьба нечистых!

– Мы свидетели! – пискнул Имид; младенец что-то рассудительно булькнул.

Паладин Чистоты торжествующе двинулся дальше, продолжая гнать свое стадо.

Возле Великого храма что-то горело, к небу поднимались темные, почти черные, клубы дыма.

Следом за Инветтом Отвратом появилась женская фигура. К своему удивлению, Имид увидел Элас Силь, украдкой направлявшуюся к нему.

– Эй, Элас Силь!

– Тихо, дурак! Видел его? Он свихнулся! – Женщина помедлила. – Это не твой ребенок!

– Я этого и не говорил.

– Тогда почему ты его держишь? Ты что, не знаешь, насколько это опасно? Дитя может обмочиться, расплакаться или, что хуже всего, начать вырываться!

– Кто-то его уронил.

– На голову? – Она подошла ближе, вглядываясь в младенца. – Это что, синяк?

– Может быть…

– Во имя Госпожи, уж не святой ли это? Имид, ты нашел самого юного святого достославного труда!

– Что? Это всего лишь ребенок…

– Это святой достославного труда!

– Какого еще труда?! Младенцы, да будет тебе известно, не трудятся! Элас Силь, ты совсем ума лишилась!

– Взгляни на его личико, дурак: он сейчас как раз трудится!

Что-то теплое плюхнулось на колени Имиду, а затем ему в нос ударила вонь.

Тем временем толпа осужденных выросла. По аллее Зеленого Языка неслись уже четыреста двадцать шесть человек, вливаясь в переулки и боковые улочки по обе стороны от нее, как будто поток из переполненной сточной канавы.

Погонщик, который вел тридцать быков на продажу, не сумел удержать перепуганных животных, и мгновение спустя они с грохотом врезались в тяжело нагруженные повозки, стоявшие прямо у монумента Ожога – древнего кирпичного сооружения высотой в двадцать этажей, сомнительного происхождения и неизвестного назначения.

Повозки были нагружены бочонками со сгущенной нефтью, которая весь день просачивалась наружу, образуя блестящую пленку на влажном дереве. В это время мимо проходил Арто, знаменитый глотатель огня, былая слава которого в последнее время превратилась в жалкие головешки. Он еще успел обернуться и увидеть, как к нему несутся быки с остекленевшими глазами, а затем удар массивной рогатой головы отбросил Арто назад, и висевший у него на плече горшок с углями полетел в сторону, разбрасывая искры.

Взрыв, который за этим последовал, услышали и ощутили все жители Дива, а рыбаки в заливе, которые как раз выбрасывали из сетей рыб с четырьмя плавниками, успели, подняв голову, увидеть взмывающий в небо огненный шар и по крайней мере трех кувыркающихся над городом быков, прежде чем монумент Ожога исчез из виду и оранжевое пламя осветило поднявшиеся ввысь облака пыли.

Бошелен медленно вытер кровь с ножа куском выцветшей ткани. Бросив взгляд на Инеба Кашля, он посмотрел на запад, где солнце медленно опускалось в свою ночную пещеру, и замер в этой позе, будто героическая фигура на каком-то гобелене.

Демон лежал ничком: костюм марионетки не позволял ему двигаться.

– Ладно, – проворчал Инеб, – режь. Только осторожнее!

– Насчет этого можешь не беспокоиться, демон, – заверил его Бошелен, приседая над ним и протягивая руку с кинжалом. – Но если ты и дальше будешь дергаться…

– Вообще не пошевелюсь, обещаю!

Отрывистое хлопанье крыльев возвестило о возвращении ворона. На Инеба пахнуло едким запахом плесени, а затем рядом с Бошеленом возникла еще одна фигура – рослый мужчина, лысый, с бледной, будто очищенное крутое яйцо, и, похоже, столь же липкой на ощупь кожей. Маленькие глазки с холодным любопытством разглядывали демона.

Инеб попытался оскалить зубы.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал он. – Но нет – я не гомункулус и даже не голем. Я настоящий демон.

Незнакомец облизал обрюзгшие губы.

Инеб замолчал, и во рту у него внезапно пересохло.

Кончик кинжала скользнул под камзол демона прямо над его напрягшимся животом и двинулся вверх, разрезая ткань.

Другой рукой Бошелен подал своему товарищу окровавленную тряпку.

– Солнце зашло, Корбал Брош, – произнес он.

Камзол с треском разошелся в стороны, и чародей начал трудиться над рукавами.

Взяв тряпку, Корбал Брош прижал ее к лицу и глубоко вдохнул. Улыбнувшись, он слегка отошел в сторону, затем бросил тряпку под ноги, сделал несколько жестов в воздухе правой рукой, после чего снова повернулся к Бошелену и кивнул.

– А нечистые, Корбал Брош?

Круглое лицо Корбала Броша скривилось в разочарованной, почти обиженной гримасе.

– Ну да, конечно, – пробормотал Бошелен. – Прости, друг.

Еще три разреза, и одежда свалилась с Инеба. Тот поднялся на ноги и удовлетворенно вдохнул полной грудью:

– Отлично! Так намного лучше. Я будто стал новым демоном.

К ним, шатаясь, подошла Сторкуль Очист.

– Я истекаю кровью, – произнесла она тонким дрожащим голосом.

– Да он же всего лишь палец тебе проткнул, женщина! – насмешливо бросил Инеб.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Бошелен убрал нож в ножны.

– Сядьте, пожалуйста, госпожа Очист. Инеб, налей нездоровому рыцарю вина.

Задыхаясь от исходившей от его рубашки вони, Инеб Факталло бежал по улице рядом с Элас Силь. Младенец извивался у него на руках, но лицо малыша выражало полное удовлетворение.

Позади них бегун на длинную дистанцию, возвращавшийся с пробежки на шесть лиг и, что вполне естественно, с трудом соображавший, с разгона ворвался в горящее здание и больше оттуда уже не появился. Посреди дыма, искр и пепла разбегались во все стороны охваченные паникой животные и горожане. Фонарщики не вышли сегодня на улицы, и наступающую тьму рассеивало лишь пламя пожаров в разных районах города.

Элас потянула Имида за руку:

– Сюда!

Они вбежали в узкий извилистый переулок.

– Не трогайте нас! – послышался впереди чей-то визгливый вопль.

Они остановились, озираясь во мраке.

– Оставьте нас в покое!

Имид Факталло уставился на две лежавшие посреди мусора в паре шагов перед ним маленькие фигурки. Слева – мужчина со сморщенной, будто инжир, кожей, а рядом с ним женщина, крошечная, но вполне взрослая, похожая на порожденную больной фантазией изобретателя-извращенца куклу, грудастую и длинноногую.

– Во имя Мостов над Бездной, – прошептала Элас Силь. – Кто это?

– Я демон Чревоугодия, – сообщил сморщенный, – известный многим моим друзьям как Тошнот Неопрят. А это демонесса Лени по имени Сенкер После. И… неужели я чую некий запах? Чего-то… э-э-э… неизбежного? Живительного? О да, я его чую. А ты, Сенкер?

– Мне даже не хочется это нюхать.

– Ах да! Вновь возвращается апатия, пусть и запоздалая!

– Это вонь младенческого дерьма, – сказал Имид Факталло.

– Нет, это нечто иное. Нечто… чудесное.

Позади них на улице внезапно послышались крики.

Элас Силь снова потянула Имида за руку:

– Идем отсюда.

Они обошли двух демонов стороной.

– Куда дальше? – спросил Имид.

– В Великий храм. Надо отдать младенца служительницам.

– Неплохая мысль. Они точно знают, что с ним делать.

За их спиной Тошнот Неопрят подполз поближе к демонессе Лени:

– Знаешь, а я уже чувствую себя лучше. Странно. В Диве грядут перемены, о да.

Крики стали ближе.

– Нужно бежать, – сказала Сенкер.

– Бежать? Зачем?

– Пожалуй, ты прав. Какая, собственно, разница?

Эмансипор Риз вышел из тронного зала. Хотя, если честно, вряд ли этот зал можно было так назвать, если только не считать троном механизм из рычагов и ремней в железном каркасе.

С другой стороны, почему бы и нет? Разве государственный аппарат не состоит из пребывающих в гармонии гирь, поршней и противовесов? Собственно, именно так и было, если выражаться метафорически – с королем в середине, несущим свое бремя по наследству и подвешенным внутри конструкции, основанной на иллюзорной идее иерархического превосходства. Неравенство оправдывалось традициями, а лежащие в его основе предпосылки являлись самоочевидными и, соответственно, неопровержимыми. И разве эта фанатичная страсть к здоровому образу жизни не была точно такой же иллюзией превосходства, на этот раз опирающейся на моральные принципы? Как если бы здоровье изначально приравнивалось к добродетели.

«Увы, человечеству в силу его низменной природы свойственно создавать замысловатые системы верований ради удовлетворения чьего-то чрезмерного самолюбия, – размышлял Эмансипор, идя по широкой длинной колоннаде. – И ради того, чтобы держать в узде тех, кто таковым не страдает. Нескончаемое множество клинков, приставленных к чьему-то горлу…»

Его вырвал из задумчивости звон бьющегося стекла. По обе стороны большого коридора сыпались сверкающие осколки. Из стоящих вертикально гробов, судорожно хватая руками воздух, выбирались странные, внушающие ужас фигуры – здоровые мертвецы. Из иссохших глоток и разинутых ртов вырывались жуткие причитания, становившиеся все более громкими и отчаянными.

Эмансипор уставился на них, а затем, застонав, пробормотал:

– Корбал Брош…

Перед Ризом, шатаясь, возник один из трупов и воззрился на него высохшими глазами. Этот мертвец сохранился лучше остальных, и по его ввалившимся щекам стекала некая жидкость. Челюсть покойника с хрустом пошевелилась, и он произнес:

– Это все ложь!

– Что именно?

– Мы все уходим в одно и то же место. Здоровые, больные, убийцы, святые! В одно и то же жуткое место! Там толпы, целые толпы!

Эмансипор давно понял, что от мертвецов редко можно услышать что-то хорошее. Но даже при этом каждый говорил свое, и он вынужден был признать, что его все больше поражают подробности бесчисленных личных кошмаров, которые несла с собой смерть.

– И на что это похоже? – спросил он. – То место, где толпы?

– На громадный рынок, – ответил труп, хватая пальцами пустоту. – Столько еды… сокровищ… Столько… всего!

– Гм… не так уж там, похоже, и плохо.

– Но у меня нет денег! – хрипло выкрикнул покойник, царапая пальцами лицо, и побрел прочь, продолжая причитать: – Нет денег. Нет денег. У всех прочих есть деньги – даже у убийц! Почему же у меня их нет? Ну почему-у-у…

Эмансипор уставился ему вслед.

Мимо проковыляла мертвая женщина, как будто поднимая с пола что-то невидимое.

– Этот не мой! – рыдала она. – И этот тоже! О, где же мой малыш? Чьи это дети? О-о-о… – Женщина двинулась дальше, поднимая и отбрасывая очередных невидимых младенцев. – Какие же они все уроды! И откуда их столько взялось?

Колоннада заполнилась блуждающими трупами, беспорядочно стремившимися к внешним дверям. Эмансипор подозревал, что вскоре они начнут искать своих живых любимых, ведь именно так при первой же возможности поступали все неупокоенные, движимые настойчивым желанием высказать последние сожаления, бросить злобные обвинения или просто поплакаться. Обычно они являли собой жалкое зрелище, и лишь немногие готовы были убивать. И тем не менее Эмансипор почти не сомневался, что мало кто в Диве забудет эту ночь.

– Во имя Бездны, – прошептал Имид Факталло, – этот человек воистину выглядит нездоровым.

Присевшая рядом в темноте Элас Силь что-то тихо проворчала, а затем прошипела в ответ:

– Потому что он мертв, идиот!

Темная фигура, волоча ноги, тащилась зигзагами через площадь, простиравшуюся перед главным входом в Великий храм, – площадь, усеянную мусором и покрытую огромными лужами, но, если не считать одинокого неупокоенного, полностью пустую. Где-то позади громады храма горели несколько зданий, и в ночном небе клубился дым. Со всех сторон слышались крики и вопли ужаса: из каждой улицы и переулка, из доходных домов и богатых резиденций.

– Что случилось? – дрожащим голосом спросил Имид.

– Задействуй здравый смысл, лопух, – огрызнулась Элас. – Это все наша вина. Твоя и моя, Имид Факталло.

Моргнув, он резко повернулся к ней:

– Но ведь так решили все святые! Мы просто должны были принести деньги! – Имид снова уставился на ковыляющий труп. – Чародеи ничего не говорили про… э-э-э… воскрешение мертвых!

– Они некроманты!

– Но как это поможет избавиться от короля Макротуса?!

– Тихо! С ума сошел! Ни слова больше об этом!

Имид Факталло взглянул на дремлющего у него на руках младенца.

– Во имя Госпожи, – прошептал он, – что мы наделали? Какая жизнь ждет этого малыша?!

– Успокойся, – сказала Элас Силь. – Все эти мертвецы рано или поздно развалятся на части. Тогда мы просто соберем останки и похороним их где-нибудь.

– Думаешь, все, кто умер?.. – спросил Имид, вдруг ощутив, как у него перехватило дыхание.

Элас Силь искоса взглянула на него:

– Что, владеешь неким тайным знанием?

– Нет! Ничего такого. Просто… у меня ведь была мать… в смысле, я очень ее любил, но…

– Тебя не особо радует мысль, что можешь снова увидеть мамашу? – Элас криво усмехнулась и тут же фыркнула. – Думаешь, у тебя одного проблемы? Я, например, своего мужа столкнула с лестницы.

Имид пораженно уставился на спутницу.

– Разве мы не идеальные святые? – рассмеялась она.

Факталло посмотрел на площадь:

– Как думаешь… он тоже там?

– Вполне вероятно.

– А почему ты его убила?

– Он мочился стоя.

– И что?

Элас бросила на Имида яростный взгляд:

– Как это – что? Разводил грязь! Сколько раз я ему говорила, чтобы он вытирал за собой край толчка! Но разве муженек меня слушал? Вечно пропускал мои упреки мимо ушей! В конце концов я решила: все, с меня хватит! Что ты так на меня смотришь? Вполне справедливо – можно сказать, убийство из милосердия. Только представь: мужчина, который не в состоянии даже прицелиться! Воистину оскорбление всех лучших чувств!

– То, что бедняга мочился криво или что не подтирал за собой?

– Я заранее подготовила несколько объяснений, вполне подходящих. Просто на случай, если у стражников вдруг возникнут подозрения. Но после того как я дала им взятку, они потеряли к происшествию всякий интерес. Естественно, это было еще во времена Некротуса.

– Ясное дело.

– Смотри-ка, путь свободен. Идем.

Выбравшись из своего убежища, они поспешили на площадь.

Инеб Кашель подпрыгивал то на одной, то на другой ноге, глядя на подсвечивавшее дым над городом пламя пожаров. Он бросил взгляд на Бошелена:

– Я чувствую царящий там голод. Желание… соблазнов!

Чародей кивнул, скрестив руки на груди:

– О здравии среди тех мертвецов не может быть и речи.

Сторкуль Очист внезапно подняла пьяный взгляд:

– Но в Диве вообще нет спиртного! Ни капли! Там нет ни ржаволиста, ни дурханга! Ни шлюх, ни игорных заведений!

Бошелен едва заметно улыбнулся:

– Дорогая моя рыцарь Здравия, ваша наивность просто очаровывает. Как по-вашему, сколько сейчас вскрывается половиц? Сколько распахивается давно запертых дверей подвалов? А когда живые увидят все те хорошо спрятанные запасы, которые обнаружили их мертвые гости, то даже святой вроде вас сделает правильные выводы.

Инеб Кашель подскочил к Сторкуль Очист, присел рядом и предложил:

– Еще вина?

Она протянула кружку, и демон Порока наполнил ее, стараясь не пролить ни капли, несмотря на растущее в душе желание вернуться на улицы Дива, где царило – или в ближайшее время воцарится – необузданное безумие. Закончив, он снова отбежал в сторону и тут же заметил, что Корбала Броша нигде не видно, а Бошелен поправляет плащ и проверяет, хорошо ли начищены его сапоги.

– Ты куда-то собрался, о благословенный чародей? – спросил Инеб.

Тот посмотрел на него и кивнул:

– О да. Пришло время явиться в ваш прекрасный город.

– Отлично! – подпрыгнул Инеб. – Там будет великое празднество! Живые, мертвые – все примут в нем участие!

– Корбал Брош выполнил свою миссию, – пробормотал Бошелен. – Теперь пришла моя очередь…

Инеб Кашель метнулся к нему: демону не хотелось ничего пропустить.

Сторкуль Очист, шатаясь, поднялась на ноги:

– Бордель Гурлы. Наверняка он снова откроется. Гурла мертва, но это не важно. Ее клиенты ничего не заметят. Там осталась моя комната, и меня будут ждать. Поспешим же!

Как обнаружил Эмансипор, налет цивилизации действительно был крайне тонок, и его с легкостью можно было сорвать, обнажив таившиеся под ним пороки, которые, как обычно, только и ждали первого намека на беспорядки. Но даже при всем этом царившая в городе анархия впечатляла сверх всякой меры. Обширную площадь перед дворцом заполняли бесчисленные мертвецы, большинство из которых уже успели основательно разложиться – что, похоже, являлось для них лишь мелким неудобством, судя по тому, как они бродили по площади, размахивая зажатыми в костлявых руках пыльными бутылками, содержимое коих лилось им на ноги. Какая-то женщина распростерлась на ступенях дворца, потягивая из кальяна дым ржаволиста, который выходил наружу из прогнивших дыр в ее груди. Давно мертвая проститутка гонялась в толпе за вполне живым мужчиной, требуя заплатить какой-то старый долг, и над площадью раздавались его полные раскаяния крики.

Горожане дрались с мертвыми родственниками за доступ к разнообразным соблазнам, и в этом случае трупам, как правило, приходилось хуже – живые могли отрывать им руки и ломать ноги, что выглядело чрезмерной жестокостью по отношению к близким, заслуживали они того или нет. Но теперь, когда слетели всевозможные запреты, последовавшая за этим война была вполне объяснима.

И все же Эмансипору, стоявшему на самом верху дворцовой лестницы, все это казалось несколько… неожиданным. Вряд ли воскрешение мертвых, как здоровых, так и нездоровых, могло вызвать столь безумную жажду наслаждений. Не добавил ли Бошелен к своему зелью еще какую-нибудь приправу? Вполне возможно.

Пламя охватывало все новые здания, и воздух стал едким от дыма и пепла. Не зная, что делать дальше, Риз присел на шершавый камень, ошеломленно взирая на творящееся на площади неистовство.

Инеб Кашель, Бошелен и Сторкуль Очист стояли на дороге перед городскими воротами, глядя на ряд пригвожденных к стене тел, которые тоже ожили и судорожно дергали ногами, ударяя пятками по потертому камню.

– Когда-то, – сказал Бошелен, – я видел в одной далекой стране похожий танец.

– И танцоры тоже были пригвождены к стене? – спросил Инеб.

– Нет, но вполне могли бы. Мой слуга наверняка бы даже заметил, что так было бы лучше.

Инеб уставился на ряд дергающихся фигур. Некоторые уперли руки в бока.

– Вполне его понимаю, – сказал демон.

– Что ж, – вздохнул Бошелен, – стражников у ворот не видно, так что вряд ли нам кто-то помешает. – Некромант направился к заваленному мусором проходу, однако тут же остановился. – Но сперва я должен исполнить одно обещание. – Чародей снова посмотрел на стену. – Ага, вот он.

Он совершил жест, и Инеб Кашель увидел, как один из танцующих мертвецов освободился от удерживавшей его пики и медленно поплыл вниз, продолжая дрыгать ногами и уперев руки в бока.

Мертвец широко раскрыл рот.

– Не могу остановиться! – завопил он. – Помогите мне прекратить этот адский танец!

Демон смотрел, как то, что когда-то было королем Некротусом, наконец опустилось на дорогу и свалилось в канаву. Послышался глухой удар, вверх взметнулись руки и ноги, а затем появилась покачивающаяся на костлявой шее мертвая голова.

– Уважаемый король, – сказал Бошелен, – вы свободны, так что приглашаю вас составить нам компанию. Мы идем в Диво.

Мертвец, пошатываясь, поднялся на ноги:

– Отлично! Да, мне нужна голова этого урода! Хочу оторвать ее, подбросить в воздух и отправить пинком вдоль по улице. Поспешим же, ибо мне не терпится навестить моего дорогого братца!

– Похоже, – заметил Бошелен, идя впереди остальных через ворота, – что ткань образцового поведения в вашем городе изрядно обветшала, король Некротус. Да что там – она порвана в клочья, и в том нет никакой моей вины. Рад, что подтвердилось то, во что я столь искренне верил.

– Вы о чем вообще толкуете? – пьяно спросила Сторкуль Очист.

– О том, что, если воспользоваться метафорой, благочестие – лишь тончайшая пленка, достаточно непрозрачная, чтобы скрыть истинную природу человечества, но все равно крайне хрупкая.

– Кого все это волнует? – заявил Некротус. – Я просто хочу вернуть себе трон!

– Но согласятся ли граждане вашего города, чтобы ими правил неупокоенный король?

– Они с легкостью соглашались на безмозглых жертв кровосмешения, чародей, – хрипло прорычал Некротус. – Так что почему бы и нет?

– Что ж, – промолвил Бошелен, – правду говорят, что простой народ обожает скандалы в королевских семействах. Полагаю, сойдет как аргумент.

Они остановились сразу за воротами. В эту ночь на улицу вышли все горожане, как дышащие, так и бездыханные, как живые и здоровые, так и разваливающиеся на части. Слышались хриплые крики и пронзительные вопли, дикий смех и звон пустых бутылок. В ночном небе бушевало пламя пожаров, ввысь поднимались клубы дыма. И Инеб Кашель видел множество драм, которые разыгрывались прямо у них на глазах.

Мертвый художник преследовал владельца галереи, требуя денег голосом столь визгливым и жалобным, что демону захотелось прикончить его во второй раз: пусть даже это не имело никакого смысла, но хотя бы принесло ему немного удовольствия. Инеб уже решил было пуститься в погоню, когда оба скрылись из виду в боковой улице. В это время появилась компания покрытых мхом ребятишек, явно выбравшихся с некоего тайного кладбища в чьем-то дворе: они перед этим отыскали своего убийцу и теперь вышагивали, распевая дурными голосами и размахивая, будто трофеями, его оторванными конечностями. Инеб отметил странную деталь: похоже, у растерзанного убийцы имелось целых три руки, а может, дети, как это часто бывает, не особо разбирались или попросту не умели как следует считать. В любом случае сорванцы были счастливы, а это ведь главное, верно?

– Меня уже тошнит от всего этого, – сказала Сторкуль Очист какое-то время спустя. – Пойду-ка лучше найду свой бордель, где еще остались здравомыслящие люди.

Бошелен слегка кивнул:

– Уважаемая рыцарь Здравия, благодарю за помощь, которую вы оказали нам этой ночью. Надеюсь, вино восстановило ваши силы?

– Восстановило? – моргнула она. – О да. Восстановило, оживило, воодушевило и прочее. – Она по очереди посмотрела каждому из них в глаза, остановив наконец взгляд на мертвеце. – Ты нездоров?

Иссохшее лицо исказила гримаса.

– Ты только что заметила? – И тут Некротус улыбнулся. – Собственно, мне это нравится. Пожалуй, ты из тех женщин, что мне по душе.

Сторкуль вся подобралась.

– Пусть тебе так не кажется, – высокомерно заявила она. – Я беру недешево.

– Отвратительно, – пробормотал Инеб Кашель, – и вместе с тем прекрасно.

– Пойдем дальше? – спросил Бошелен у Некротуса, который вздрогнул и кивнул.

Сторкуль Очист удалилась прочь, вероятно в сторону своего бывшего борделя.

Король Некротус судорожно попытался пригладить чересчур длинные, спутанные и слипшиеся от птичьего помета волосы, а затем вприпрыжку двинулся вперед, высоко выбрасывая ноги.

– Ох, я танцую! И буду танцевать до самого дворца! Какое унижение!

Некромант взглянул на Инеба Кашля, подняв брови.

– Я в любом случае с вами, – кивнул демон. – Никак не могу пропустить такое.

– Собственно, – произнес Бошелен, – я бы хотел тебя кое о чем попросить.

– О чем-то низменном?

– Да, пожалуй.

– Ладно, согласен.

Когда перед Имидом Факталло, младенцем и Элас Силь предстал во всей своей красе Великий храм Госпожи, все трое ошеломленно уставились на десятки тел, распростертых на ведущих к возвышению широких ступенях и находившемуся на нем алтарю.

– Да тут была настоящая резня, – дрожащим голосом проговорил Имид.

– Вовсе не обязательно, – покачав головой, буркнула Элас. – Разве ты видишь кровь? Лично я – нет.

– Ну, тут все-таки довольно темно…

– Даже под факелами нет никакой крови.

– Никто не шевелится.

– Соглашусь, это довольно странно. Давай подойдем поближе, Имид.

Они направились через площадь. В двух улицах позади храма, разбрасывая искры, пылал доходный дом, и подсвеченный пламенем силуэт храма Госпожи казался наглухо запечатанной гробницей, в которой не светился ни один огонек.

– Иного я и не ожидала, – фыркнув, заметила Элас Силь. – Заперлись, будто в осажденной крепости, как оно, полагаю, и есть на самом деле. Вряд ли в ближайшее время мы услышим с алтаря зловещие проповеди нашей богини: похоже, она забилась в нору от страха.

– Тсс! Во имя Бездны, Элас, ты что, с ума сошла?

– Сошла с ума? О да. Сверх всякой меры.

Они подошли к ступеням и разбросанным на них телам, которые начали шевелиться при звуке их голосов, поднимая голову и тараща мутные глаза. Имид и Элас молча остановились.

– Она нас не спасет! – простонала какая-то женщина. – Нездоровые… они повсюду! Пьют, курят и все такое! Ах… мне от одного их вида делается плохо! Только взгляните на них! Больные, отвратные, тошнотворные!

– Больные, отвратные, тошнотворные! – нараспев подхватили несколько голосов.

Вскоре уже все бормотали одно и то же, будто мантру:

– Больные, отвратные, тошнотворные!

– Сохрани меня Госпожа, – прошептал Имид. – Это же благодетели! Смотри, они чахнут прямо на глазах!

– Вспомни, чему нас учили как святых, – сказала Элас. – Распутство подобно чуме. Смертельное, всепожирающее скопище демонов, разрушающих разум, тела, души. Распутство есть кошмарное бегство от естественных страданий, в то время как страдания суть тот путь, которым надлежит следовать. Почему? Да потому, что этот путь – единственно честный.

Имид уставился на нее:

– Ты же не веришь во всю эту чушь?

– Нет, конечно, но эти люди верят.

– И их убивают собственные убеждения?

– Именно так.

– Но это же безумие! – Имид Факталло шагнул вперед, держа на руках хнычущего младенца. – Послушайте меня! Я святой! Слушайте все!

Стоны и бормотание смолкли, и в свете пламени с надеждой блеснули глаза.

– Вы что, слепые? – спросил Имид. – Трезвость означает ясность взгляда, а ясность взгляда означает способность увидеть истину! Узреть, насколько несправедлива, жестока, незначительна и уродлива ваша жизнь! Понять, как всеми сторонами вашего убогого существования управляют другие, и они не просто правят вами – им на вас откровенно насрать!

В ответ на неосторожно брошенное Имидом грубое слово послышались судорожные вздохи и чей-то приглушенный вскрик:

– Нельзя так говорить!

– Какая гадость!

– Нет-нет, не желаю слушать!

Младенец расплакался.

– Это все пустые слова! – крикнул Имид. – Никто из властей предержащих не даст и…

– Молчать! – раздалась со стороны входа в храм зычная и четкая команда.

Благодетели на ступенях облегченно заголосили, оборачиваясь. Имид и Элас уставились на женщину в серых одеждах, которая подошла к алтарю и встала справа от него.

– Это же Громогласная Монахиня! – крикнул кто-то.

Ребенок снова заорал.

Женщина в сером обвиняюще нацелила на Имида палец, и у него дрогнули колени.

– Ты! – прошипела она.

– Я! – машинально ответил Имид.

– Проповедник ложных истин!

– Что? – спросила Элас Силь.

– Богохульник! Проповедник того, что не следует знать!

– Ну и ладно! – внезапно необъяснимым образом осмелев, крикнул Имид. – Теперь-то уже слишком поздно, верно?

Снова послышались вздохи. Хуже того, на площади позади них собралась толпа – как мертвых, так и живых.

– Похоже, ты здорово вляпался, – произнесла за спиной Имида Элас.

Монахиня развела руки в стороны.

– Требуется суд! – воскликнула она. – Пусть же заговорит Госпожа Благости! Со своего пресвятого алтаря!

Изнутри каменной глыбы рядом с женщиной послышался странный скрежет, а затем дрожащий голос:

– Не дитя ли я чую?

Шлепок по тяжелой отвисшей щеке, потом еще один, и еще, и еще…

– Хватит! Пожалуйста! Больно!

– Тошнот? Ты проснулся?

Моргнули мутные заплывшие глазки, и горестное выражение сменилось хмурым взглядом.

– Инеб Кашель? Ты никак решил меня прикончить?

– Я пытаюсь тебя разбудить!

– Я что, заснул? Неудивительно, знаешь ли. Нажрался до отвала – ну и ночка! Просто не ожидал!

Инеб Кашель стоял на груди демона Чревоугодия – вернее, на левой ее половине, потому что Тошнот Неопрят настолько разросся, что заполнял собою весь переулок. Складки плоти упирались в стены, почти вываливаясь на соседнюю улицу.

– И все-таки придется тебе встать, – сказал Инеб, рыгнув и обдав его перегаром. – Ты мне нужен. Нам предстоит отправиться в путешествие.

– В путешествие? Куда?

– Недалеко, обещаю.

– Не могу. Слишком тяжело. Еще немного, и я лопну – боги, откуда такая алчность?

Присев, Инеб поскреб рябой подбородок:

– Видать, накопилась за все это время. Таилась где-то в глубине. Что касается еды: видел на улицах хоть одну собаку? Кошку? Лошадь? Я тоже не видел. Ночь превратилась в кровавую баню, и она еще не закончилась. Кто мог такое вообразить?

– Так что все-таки случилось? – спросил Тошнот.

– Кто-то в городе нанял двоих некромантов, Тошнот, чтобы положить конец этому царству ужаса. – Он шмыгнул носом, из которого текло из-за набившейся пыльцы. – Похоже, начало стало бурным.

– Некромантов?

– Да. Один из них – заклинатель демонов, и мне от этого не по себе, Тошнот. Еще как не по себе. Но покамест он не пытался меня пленить, и я считаю это хорошим знаком, ведь я долго был очень слаб.

– Но теперь-то беспокоиться не о чем? – Тошнот поерзал, и под Инебом пошли волнами массы плоти. – Теперь мы слишком сильны. И никакой заклинатель над нами не властен.

– Пожалуй, ты прав. И похоже, эти некроманты держат свое слово. Свалят Макротуса с трона, посадят на его место кого-нибудь не столь ужасного, и Диво вернется к обычному для него состоянию упадка. Может, даже самого Некротуса на трон возведут: второй некромант его воскресил.

– О радость!

– Так или иначе, нам нужно идти. Не видел в последнее время Лень?

– Она только что была тут…

Откуда-то снизу послышался слабый стон.

Те горожане, которые были еще способны двигаться, уже покинули площадь перед дворцом, когда Эмансипор Риз заметил Бошелена. Его хозяин медленно шел, заложив руки за спину и то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с разнообразными увечными мертвецами и неупокоенными, в сторону ступеней, на которых сидел слуга.

Бошелен пристально взглянул на Эмансипора:

– Король Макротус там, внутри?

– Да, – кивнул Эмансипор, – он вряд ли куда-то уйдет.

– Я был вместе с королем Некротусом, – сказал некромант, оглядываясь вокруг, – но нас, похоже, разделила толпа… ладно, подробности не имеют значения. Как я понимаю, Риз, вам не попадался на глаза труп, желающий войти во дворец?

– Боюсь, что нет, хозяин.

– Понятно. Позвольте полюбопытствовать, Риз: вас не удивило, что события начали развиваться со столь головокружительной скоростью?

– С тех пор как позади меня из этого здания выбежал Инветт Отврат, весь город, похоже, тронулся умом.

– Инветт Отврат?

– Паладин Чистоты, хозяин. Предводитель рыцарей Здравия. Боюсь, что… – Эмансипор поколебался, – в общем, я одолжил ему платок. У него, понимаете ли, кровь шла из носу. Всего лишь простая любезность – как можно меня в том винить? В смысле, что…

– Любезный Риз, успокойтесь, пожалуйста. Терпеть не могу бессвязный лепет. Если я верно вас понял, то один из множества ваших платков теперь в руках этого паладина. И это, с вашей точки зрения, каким-то образом важно.

– Хозяин, помните то поле д’баянга, через которое мы проходили пять или шесть дней назад?

Бошелен прищурился:

– Продолжайте, Риз.

– В общем… бутоны ведь раскрылись, да? Их называют коробочками, но они, как вам наверняка известно, никакие не коробочки. Так или иначе, в воздухе было полно спор…

– Вообще-то, Риз, в воздухе вовсе не полно спор, если оставаться на дороге. Однако, как я припоминаю, у вас, похоже, слегка помутился разум, и вы побежали прямо через поле, закрывая платком нос и рот.

Эмансипор покраснел:

– Корбал Брош попросил меня понести женские легкие, которые он забрал тем утром… хозяин, они еще дышали!

– То есть речь шла о небольшой услуге…

– Простите, хозяин, но мне она таковой не показалась! Признаюсь, я повел себя неуместно, поддавшись ужасу и панике, но все же… Как вам известно, я терпеть не могу возбуждающую алхимию. Ступор, забытье – да, сколько угодно. Но возбуждение, вроде того, что вызывают споры д’баянга? Нет, этого я просто не выношу. Потому и закрылся платком.

– Скажите Риз, платок, который вы одолжили паладину, – не тот ли это самый, со спорами д’баянга?

– Увы, хозяин, тот самый. Я собирался его постирать, но…

– И на паладина подействовало?

– Похоже на то. Его охватила некая внезапная страсть.

– Что, возможно, привело к… осуждению всех без разбора?

– Угу, можно и так сказать.

Бошелен погладил бороду:

– Просто необычайно. Под маской разумной необходимости, Риз, может твориться любая жестокость. Но стоит сорвать эту иллюзорную маску, как террор становится непредсказуемым и, возможно, даже всеобщим. – Он помедлил, постукивая по носу длинным пальцем, а затем безжалостно продолжил: – Тот сундук с деньгами по праву принадлежит вам, любезный Риз. Воскрешение мертвых? Как оказалось, в том не было никакой необходимости. Все, что требовалось, – легкий, едва заметный толчок в исполнении невинного, в чем-то даже наивного слуги.

Эмансипор уставился на некроманта, отчаянно пытаясь опровергнуть обвинение, но не смог вымолвить ни слова. В голове у него насмешливым рефреном звучало: «Нет, это не я, нет-нет, это не я. Это все он. Кто – он? Да все равно кто! Только не я! Не я, нет, нет…»

– Эй, Риз? Что это вы вдруг так побледнели? Я не говорил вам, что никогда еще не видел, чтобы ваши глаза были столь чисты, а белки их просто сияли? В силу законов природы все притягивается к земле, так что могу представить, сколько ядов скопилось сейчас в ваших несчастных ногах. Боюсь, придется пустить из них кровь. Причем основательно. Естественно, сейчас не время – нет, не убеждайте меня в обратном, Риз. А теперь, если вас не затруднит, проводите меня к королю Макротусу.

Эмансипор нахмурился и моргнул.

«Ноги? Кровь? Макротус?»

– С радостью провожу вас к Макротусу, хозяин, и можете говорить ему что угодно, хотя, подозреваю, добра от этого будет мало.

– Мои речи редко несут добро, любезный Риз. А теперь, может быть, все-таки пойдем?

Инветт Отврат никогда еще не чувствовал себя столь живым; его это сильно угнетало, но он особо не возражал, поскольку сегодня и сам, похоже, достаточно преуспел в убийствах, судя по крови на его мече, а сие означало, что он свершил священный суд над множеством грязных кретинов, осмеливавшихся считать себя достойными гражданами Дива, – суд, на который он имел полное право (нет, пожалуй, это даже была его прямая обязанность как паладина Чистоты, рыцаря Совершенства, ведущего авангард жизненной силы к здоровой благодатной смерти), и если даже его благословенный авангард растоптал по пути нескольких младенцев, ребятишек постарше и стариков – что ж, ничего не поделаешь, когда цель твоя настолько справедлива, что ослепляет подобно всепожирающему пламени солнца, слизывающему мясо с костей, а только таковой может быть цель паладина Чистоты; и ночь еще только в самом начале, озаренная огнем горящих лачуг и их горящих обитателей, никто из коих не заслужил менее низменной, менее жгучей смерти, ибо суд может принимать любые формы и размеры, а монашки, которые забирают раздражающе орущих щенков в драных одеяльцах, может, и вполне себе ничего под своими покрывалами, но он не вправе допускать подобных мыслей, ибо они монашки и все такое прочее, а он – паладин Истины, шагающий по огненной улице, и ведь наверняка в преисподней есть темная пещера, полная огня и мучений, а может, и нет, но с его, Инветта Отврата, точки зрения, все эти нездоровые кучи дерьма, завернутые в человечью кожу, заслужили вечные страдания – ах, как бы трескалась их презренная шкура, обнажая плоть, и как бы они корчились, источая мерзкие, насыщенные ядом соки, роняя куски мяса, и плоти этой становилось бы все больше и больше, складчатой и мерзкой, пронизанной крупными гноящимися порами, а потом она заполнила бы всю улицу… Во имя Госпожи, нечто подобное и в самом деле не давало ему пройти. И оно было живое!

– Уф! – выдохнула массивная туша от неожиданного толчка.

Бешеная атака Инветта Отврата внезапно завершилась. Он врезался в отвисшие складки, а потом вывалился из них, приземлившись на задницу и ошеломленно моргая. Из его распухшего носа опять потекла кровь.

– Больно! – послышался визгливый вскрик.

Паладин вскочил на ноги, прижимая к лицу тряпку. Он вполне мог справиться с этой тварью – ведь у него есть меч! Порубить ее на тысячу кусочков, и дело с концом! Взревев, Инветт Отврат занес над головой оружие.

В двадцати шагах от него расползлась во все стороны в гримасе ужаса бочкообразная бесформенная физиономия Тошнота Неопрята. Крошечные глазки расширились и выпучились, раздвигая пухлую плоть, и демон завопил.

А потом отшатнулся, едва избежав опускающегося меча.

Железо лязгнуло о булыжники.

Охваченный паникой, Тошнот Неопрят устремился вперед, обрушившись на паладина, прежде чем тот успел замахнуться снова, и заключил его в объятия. Инветта Отврата окутала скользкая маслянистая кожа, из пор которой росли клочья кудрявых волос, а из воспаленных пузырей вокруг них, словно из крошечных вулканов, извергались потоки отвратительных жидкостей.

Движением руки Тошнот засунул корчащегося рыцаря под правую подмышку.

Туда, где обитал настоящий ужас во всех его ипостасях.

Инветт Отврат не мог дышать. Но ему и не нужно дышать! Ведь он паладин… паладин… он вдруг понял, что задыхается, окутанный мясистой тьмой, в которой скользили, подобно червям, по его лицу спутанные волосы, лопались прыщи, а по губам размазывалась многолетняя жирная грязь… Что это за вкус? Что это ему напоминает? Ах да, йогурт!

Йогурт. То была последняя мысль Инветта Отврата, жутким всхлипом пронесшаяся в его мозгу.

– Отдай мне это дитя!

Имид Факталло отшатнулся, услышав змеиное шипение. Младенец в его руках замолчал, внезапно расширившимися глазами уставившись на святого.

– Отдай его мне!

Имид взглянул на Громогласную Монахиню. Их публичные дебаты выродились в поток злобных оскорблений, которые хоть и развлекали толпу, но не имели никакого иного смысла, не считая одного странного последствия: одежда монахини растрепалась и даже ее вуаль сползла в сторону, обнажив половину злобно оскаленного рта.

Увидев в нем заостренные зубы, Имид обвиняюще выставил перед собой палец:

– У нее подпилены зубы! Она хочет моего ребенка! Она людоедка!

Человеческие толпы часто ведут себя непредсказуемо, особенно после столь невообразимо бурной ночи. Среди собравшихся на площади вполне могли найтись матери, чьих детей забрали в храм монашки вроде этой, с голодным оскалом и зубами как у акулы. Потребовалось лишь несколько мгновений ошеломленной тишины, чтобы осознать смысл слов Имида Факталло и сложить в уме в единое целое все жуткие подробности.

А затем послышались крики, и толпа жаждущих мести устремилась вперед, протягивая руки и издавая дикий звериный рев.

Монахиня с испуганным блеянием бросилась бежать.

Но далеко уйти ей не удалось.

Последовала кошмарная сцена, которую Имид Факталло так и не сумел досмотреть до конца: Элас Силь обеими руками оттащила его к другой стороне алтаря, а затем, спотыкаясь, повела к дверям храма. Увидев, куда они идут, Имид попытался вырваться:

– Нет! Только не туда!

– Идиот! – прошипела Элас Силь. – Это не подпиленные зубы, а гнилые! Просто пеньки! Этой женщине приходилось хлебать еду, Имид! Ты понимаешь?

Обернувшись, он увидел то немногое, что осталось от Громогласной Монахини.

– Могу поклясться, они были заостренные…

– Нет!

– Тогда… суп из младенцев?

– Да хватит тебе! – Они подошли к двери, и Элас Силь добавила: – Должна заметить, отличный способ завершать дебаты. Надо будет запомнить.

– И все-таки ее зубы показались мне весьма острыми, – упрямо проворчал Имид.

Элас Силь потянула за железное кольцо.

К их удивлению, дверь распахнулась. Во мраке за ней простирался длинный пустой зал с покрытым золотом сводчатым потолком. Там никого не было.

– А где все? – удивленно прошептал Имид.

– Давай выясним, – предложила Элас Силь.

Они осторожно вошли в Великий храм.

Король Некротус Ничтожный чувствовал себя крайне нездоровым. У него отвалилась левая рука, а в промежности устроили гнездо летучие мыши, которые, к счастью, улетели, пока он неистово плясал на стене. Тем не менее их коготки оказались довольно-таки острыми, и теперь в его иссохшей плоти вновь пробудилось их ощущение, причиняя в некоторых местах пронзительную боль.

Для Некротуса оказалось сюрпризом, когда он споткнулся о собственную руку. Мгновение назад она дружелюбно покачивалась сбоку, а уже в следующее оказалась у него под ногами, отчего бедняга рухнул ничком, сломав что-то в челюсти, и теперь, когда он поворачивал голову, там болтались какие-то осколки. Все это стало следствием его панического бегства от разъяренной толпы, которая выискивала мертвецов и разрывала их на части. Даже под самой безмятежной внешностью скрываются низменные предрассудки, что не особо удивляло короля Некротуса Ничтожного, но тем не менее доставляло ему неудобства.

А теперь он заблудился. В собственном городе. Безнадежно заблудился.

Горящих зданий неподалеку не было, и Некротус ковылял в темноте, сунув левую руку под правую подмышку (королевская швея могла творить чудеса, при условии, что она была еще жива), в поисках знакомых ориентиров.

Для него стало полной неожиданностью странное преображение улицы, по которой он шел. Внезапно заклубился туман, небо сделалось свинцовым, а в дальнем конце возникли огромные, целиком состоявшие из костей ворота, из которых, хромая, вышла сгорбленная худая фигура.

Некротус замер в двадцати шагах от фигуры. Та тоже остановилась, тяжело опираясь на узловатую трость, и, подняв костлявую руку, поманила его к себе.

Король понял, что его медленно и неумолимо влечет вперед.

– Кто ты? – прошептал он.

Голова в капюшоне склонилась набок.

– Повелитель Смерти? Жнец Душ? Костлявый Рыбарь, в чьи сети попадает каждый? – послышался вздох. – Нет, всего лишь один из Его прислужников. Неужели меня не хватает на большее? Я постоянно об этом твержу, но разве Он меня слушает? Никогда. Разве я не подметаю дочиста тропу? Не начищаю до блеска черепа Врат? Только взгляни, как они сверкают, – даже на зубах нет камня! Я не лентяй, сударь, ни в коей мере!

Некротус попытался было бежать, но мог лишь в ужасе смотреть, как его ноги неумолимо тащит вперед: одну за другой, все ближе к жутким вратам.

– Нет! Меня воскресили! Тебе меня не забрать!

– Корбал Брош, – проворчал прислужник. – Один гнусный поступок за другим – о, как же мы его презираем! И не просто презираем, ибо мне поручено разыскать его и схватить. Наверняка это что-то значит! Я должен доказать, что чего-то стою. Я собрал целый легион жертв Корбала Броша, и мы найдем его, о да, найдем!

– Убирайся! – крикнул Некротус.

– Что? – вздрогнул прислужник.

– Убирайся! Ненавижу тебя! Я не пойду через эти адские врата!

– Ты… меня ненавидишь? – тихо переспросил его собеседник.

– Да!

– Но что я тебе такого сделал?

– Ты принуждаешь меня пройти через эти врата!

– Не обвиняй меня! Я всего лишь делаю свою работу. Ничего личного…

– Очень даже личное, идиот костлявый!

– О, все вы одинаковы! Я освобождаю вас от убогого существования, но разве хоть кто-нибудь, хоть однажды был мне благодарен? Нет, ни разу! Ох уж эти ваши драгоценные верования, бесчисленные заблуждения и бессмысленные религии! Ваш изощренный самообман в попытках перехитрить неизбежное! Нет, это я вас ненавижу! Всех вас!

С этими словами прислужник развернулся кругом и, хромая, прошел обратно через ворота.

Раздался громкий хлопок, и ворота исчезли. Перед Некротусом вновь возникла чуть более знакомая улица Дива, по которой он до этого ковылял. Король ошеломленно огляделся вокруг:

– Прислужник не пожелал меня забрать!

Что ж, пожалуй, это и к лучшему. Тогда почему он чувствовал себя столь… оскорбленным?

Король Некротус Ничтожный двинулся дальше. Ему все еще нужно было точно выяснить, где именно он находится.

У его ног послышались два глухих удара. Остановившись и посмотрев вниз, король увидел две лежащих на мостовой руки.

– Проклятье…

И тут с его плеч скатилась голова, с хрустом ударившись левым виском о камни. Перед глазами все дико закружилось.

Совсем нехорошо…

Бошелен забрался внутрь аппарата, ловко уворачиваясь от качающихся рычагов и огибая стучащие поршни, пока не оказался рядом с королем Макротусом.

Стоя возле рассыпанного служанкой по полу ужина, Эмансипор Риз со сдержанным восхищением наблюдал за некромантом, который хоть и не был поклонником физических упражнений, однако оставался стройным и гибким и всегда был готов к бою в тех редких случаях, когда оказывались бессильны магия, коварство, обман и вероломство. Внешне Бошелен выглядел лет на шестьдесят или даже чуть старше, но двигался с грацией танцора. Следствие здорового образа жизни? Возможно. Или, скорее, алхимии.

– Ну что там, хозяин? – позвал слуга. – Сколько уже дней прошло?

Бошелен наклонился, приглядываясь внимательнее.

– Не меньше двух недель, – ответил он. – Похоже, у него разорвалось сердце. Внезапная и воистину катастрофическая смерть. – Некромант оглянулся. – А как вы догадались?

Эмансипор пожал плечами:

– Он ничего не ел.

Чародей выбрался обратно.

– Сторонники интенсивных физических упражнений, как правило, не осознают, что таковые, в отличие от труда, есть дар цивилизации, обусловленный иерархической структурой общества и вытекающим из нее наличием свободного времени, – сказал Бошелен. – Истинные труженики естественным образом не нуждаются в упражнениях. – Он отошел подальше от жужжащего и лязгающего аппарата и стряхнул с плаща пыль. – Соответственно, имеет место весьма существенный факт, хорошо известный труженикам, но, похоже, забываемый фанатиками физических упражнений, а именно: человеческое тело, его мышцы и кости неизбежно изнашиваются. К примеру, любезный Риз, я уверен, что сердце способно лишь на определенное количество сокращений. Подобным же образом существует предел для всех наших мышц, костей и прочих органов. – Чародей величественным жестом показал на продолжающий работать руками и ногами труп короля Макротуса Чрезвычайно Заботливого. – И ускорять наступление этих пределов для собственного тела, на мой взгляд, величайшая глупость.

– Хозяин, – пробормотал Эмансипор, – мне хочется побыстрее убраться из этого города.

– Но разве это не значит отступить на полпути?

Какое-то время они смотрели друг на друга, а затем Бошелен откашлялся.

– Меня ждет еще одна, последняя задача. Учитывая, сколь неожиданный поворот приняли события этой ночью, полагаю, Риз, что ваша миссия в Диве выполнена. Соответственно, я позволяю вам… гм… удалиться.

– Премного вам благодарен, хозяин.

– Не за что. И еще одно, напоследок. Можете подсказать мне, как пройти к Великому храму Госпожи Благости?

– Конечно, хозяин.

Вместе с ревущей пьяной толпой демон Порока вывалился на кишащую народом широкую площадь перед Великим храмом, распевая во все горло какую-то песню, которую он никогда прежде даже не слышал. Жизнь снова была прекрасна, и Инеб Кашель чувствовал, что еще долго не забудет эту ночь. Или вообще не вспомнит. Не важно.

Они спотыкались о части трупов, многие из которых, судя по судорожным движениям оторванных конечностей, все еще жаждали присоединиться ко всеобщему веселью. Часть пожаров приблизилась к храму, окутывая его мертвенно-бледным светом. Возле ступеней развалилась масса гниющей, но упрямо пульсирующей плоти, каковая была демоном Чревоугодия. Вокруг него шло импровизированное пиршество, участники которого передавали друг другу огромные куски полусырого, сочащегося кровью мяса, и их измазанные жиром лица сияли от восторга. Многих тошнило с непривычки… нет, поправил себя Инеб, скорее уж от пресыщения, восхитительного пресыщения.

Он увидел Лень, которую несли десятки рук. Заметив Инеба Кашля, она слабо помахала ему ладонью в белой перчатке.

Все собрались здесь, ожидая своего выдающегося спасителя Бошелена, которому предстояло провозгласить дальнейшую судьбу города. Инеб прямо-таки сгорал от нетерпения.

– Я здесь, мои дорогие!

Сторкуль Очист раскрыла было объятия, но тут же замерла. Перед ней, в зале Оргий на верхнем этаже борделя Гурлы, двигались во мраке странные тени – множество теней, и все, как ей показалось, на четвереньках. Хороший знак. Собственно, судя по повизгиванию и похрюкиванию, – множество хороших знаков.

Не считая, естественно, вони.

Одна из фигур неуверенно выпрямилась.

К несчастью, глаза Сторкуль уже начали привыкать к темноте.

– Чем ты так измазался? – спросила она.

– Ну… им это нравится, понимаете ли…

– Кому?

– Моим свиньям, естественно. – Коротышка показал куда-то за спину.

Свиньям? Во имя Бездны, это и в самом деле были свиньи!

– Но это же бордель! Хуже того, третий этаж! Что делают эти мерзкие скоты там, где я ожидала увидеть совсем других мерзких скотов?

– Я их тут прячу! Все сошли с ума! Хотели зарезать моих красавиц, но я им не позволил! Кто станет заглядывать на верхний этаж борделя? Да никто! Никто, кроме вас, но вы ведь пришли не для того, чтобы отправить моих свиней на бойню… или?..

После некоторого раздумья она медленно опустила руки и вздохнула:

– Что ж, прекрасно, я просто задержу дыхание. Раздевайся, старик. За счет заведения.

– Я… я не могу! Они станут ревновать!

Не выдержав накопившегося разочарования, Сторкуль Очист закричала.

Озадаченно блуждая по подземным залам и коридорам храма, Имид Факталло с младенцем на руках и Элас Силь слышали доносившийся откуда-то сверху чудовищный рев – как будто на городских улицах шла жуткая бойня. Или, по крайней мере, так им казалось, потому как последним, что они видели наверху, стала кошмарная смерть Громогласной Монахини.

Но здесь, внизу, царила тишина. Где монахини? Где отобранные у родителей дети? Они не нашли ни единой живой души.

– Тсс! – Элас Силь вцепилась в руку Имида.

– Я ничего не говорил!

– Тихо!

Где-то рядом раздавалось негромкое бормотание. Перед ними вправо и влево уходил поперечный коридор, а прямо напротив виднелась дверь. Из щелей просачивались слабый свет фонаря и запах благовоний.

Элас шагнула к двери, увлекая Факталло за собой.

– Это здесь, – прошептал он.

Спутница непонимающе взглянула на него.

– Здесь готовят детей, – объяснил Имид, чувствуя, как отчаянно колотится сердце; он облизнул внезапно пересохшие губы. – Улыбчивые монашки приводят их сюда за ручку, а потом хрясь – и под нож! На куски – и в котел, в котором помешивает огромным железным черпаком какая-нибудь старая ведьма, пуская слюну из беззубого рта. И голоса несчастных крошек смолкают навеки! – Он уставился на спящего младенца у себя на руках. – Мы пришли не туда, Элас!

– Да ты совсем спятил! Говоришь так, будто ты… отец!

И она распахнула дверь.

Их залил яркий свет.

Перед ними возникло целое море лиц. Ангельских лиц бесчисленных детей всех возрастов.

– Быстрее внутрь! – закричали ребятишки. – Закройте же дверь!

Их голоса скорее походили на какофонию, но эти слова Имид и Элас по крайней мере сумели разобрать.

Они ввалились в сводчатый зал.

И дверь за ними захлопнулась.

Увидев завернутого в пеленки младенца, дети бросились к нему:

– Ой, еще один! Мальчик? Девочка? Он здоров? Еще не болен? Упаси Госпожа, он не болен?

Имид слегка попятился от тянущихся к нему рук.

– Убирайтесь, жуткие твари! Болен? Никто здесь не болен! Никто, говорю я вам!

– Что вы все тут делаете? – спросила Элас Силь.

– Бережем свое здоровье!

– Что?

Вперед вышла девочка чуть постарше:

– Нас оберегают. От ужасного, грязного, болезнетворного внешнего мира!

– Болезнетворного? – озадаченно переспросила Элас. – В каком смысле?

– Там полно всякой мерзости, от которой мы можем заболеть. Животные, от которых можно заразиться! Мухи, птицы, летучие мыши, крысы – они все больные и только и ждут, как бы передать инфекцию нам! И люди! Кашляют, сморкаются, харкают! Испускают вонючие испарения из задниц и чего похуже! И еще есть повозки, которые могут нас переехать, лестницы, с которых можно упасть, стены, на которые можно налететь. Оставайтесь с нами, тут безопасно!

– И здорово, – пискнул кто-то еще.

– А как вообще там? – спросил третий ребенок.

– Где – там? – моргнула Элас Силь.

– В мире.

– Прекрати, Чимли! – упрекнула девочка. – Ты же знаешь: любопытство убивает!

Кто-то кашлянул.

Все развернулись кругом.

– Кто это? – прошипела девочка.

– Давай! – крикнул Имид.

К счастью, Элас Силь его поняла. Одновременно повернувшись, они схватились за дверной засов.

– Смотрите! – послышалось за их спиной. – Они убегают!

Дверь открылась, и двое святых вместе со своей ношей выскочили в коридор.

– Хватайте их!

Они бросились бежать.

Король Некротус Ничтожный теперь видел окружающее под новым углом – сбоку и слегка вверх ногами. Он пытался двигаться, шевеля ушами, но практически безрезультатно. Мышцы его лица и скальпа явно не были приспособлены для того, чтобы физически перемещать голову, – обычно этим занималось прикрепленное к ней тело. Разочарованию монарха не было границ.

Внезапно в поле его зрения возник большой начищенный сапог.

– Эй! – позвал Некротус.

Сапог переместился, затем его каблук приподнялся, и на голову короля опустилась чья-то рука, наклонив ее набок. Некротус обнаружил, что смотрит на присевшего перед ним Бошелена.

– Хвала Бездне! – облегченно вздохнул король. – Я так рад, что ты меня нашел. Не видел нигде мое тело? Оно без рук – и, естественно, без головы. Вряд ли оно могло далеко уйти… или?..

Бошелен взял Некротуса обеими руками и выпрямился, со странным беспокойством на лице разглядывая монарха.

– Я что, говорю только у себя в голове? – спросил Некротус. – Гм… не совсем правильно выразился. Я хотел сказать – ты меня слышишь?

– Я прекрасно вас слышу, король Некротус, – ответил Бошелен, наклоняя голову из стороны в сторону.

– Но не очень-то хочешь услышать? – проворчал король.

– У меня есть стеклянный ящик, в котором вы отлично поместитесь, – сказал некромант.

– Не посмеешь!

– Вам он прекрасно подойдет. Разве это не подарок?

– Это дьявольщина!

– Что ж, спасибо.

Бошелен сунул Некротуса под левую подмышку, так что тот теперь видел лишь подпрыгивающую мостовую, по которой они шли. Король был в ярости, но поделать ничего не мог. Воистину, королевство за тело!

– Ты будешь как следует его протирать?

– Конечно, король Некротус, – ответил Бошелен. – Ага, уже видно толпу. Похоже, мы приближаемся к Великому храму.

– И что мы будем там делать?

– Совершим великое разоблачение, чтобы закончить эту кошмарную ночь.

– Тут что-то вроде туннеля, – сказал Имид Факталло.

– Вижу, – огрызнулась Элас Силь.

– У нас нет выбора. Я уже слышу этих ужасающих щенков.

– Знаю-знаю! Ладно, я пойду впереди, а ты закрой за нами ту панель.

Они наткнулись на тайный ход лишь потому, что кто-то оставил широко открытой небольшую дверцу. Из коридора позади них донеслись жуткие, леденящие кровь вопли возбужденных детей.

Имид последовал за Элас в узкий туннель, после чего, повернувшись, задвинул панель обратно. Внезапно наступила темнота.

– Во имя ни разу не мятых сисек Госпожи!

– Элас Силь!

– Да заткнись ты! Я женщина и имею право так ругаться. Погоди… впереди не так уж темно. Идем, и не слишком ли долго спит этот твой младенец? Уверен, что он не умер?

– Ну… на середине последнего коридора он обмочился, а когда я последний раз на него смотрел, он улыбался.

– Гм… меня всегда удивляло, как это удается убедить женщин стать матерями.

– Убедить? Не будь смешной, Элас. Они сами отчаянно этого хотят!

– Только однажды, в первый раз.

– Не верю.

– Мне все равно, во что ты веришь. В конце концов, ты мужчина. Только я, знаешь ли, куда больше ценю спокойный сон по ночам, чем возможность вышвырнуть в этот и без того перенаселенный город очередного оборванца, получив в награду лишь отвисший живот. Нет уж, спасибо. Я намерена всегда оставаться свежей и цветущей.

– Уверен, из этого все равно ничего не выйдет, – возразил Имид.

– С кем ты можешь сравнивать, кроме своей матери? А ведь она родила тебя.

– Тогда как получается, что ты не беременеешь… в смысле, я про то, чем мы занимались сегодня днем…

– Сила воли. Смотри, становится светлее: там, впереди, какое-то помещение.

– Слышишь шум наверху? На площади творится нечто ужасное, Элас Силь, – и, похоже, мы приближаемся к нему, а может, это оно приближается к нам.

– Во имя Бездны, Имид, ты когда-нибудь прекратишь скулить?

Они выбрались в странное круглое помещение, пол которого был вымощен камнем, за исключением середины, где покоилась большая деревянная плита, что двигалась под их ногами, будто ничем не закрепленная. Высоты сводчатого потолка едва хватало, чтобы стоять на коленях, но в середине уходила высоко вверх квадратная шахта, где вполне можно было выпрямиться. Сбоку стоял фонарь с догорающими остатками масла. В помещении пахло потом.

– И что теперь? – спросил Имид.

– Да положи ты этого проклятого ребенка, – велела Элас Силь, дыхание которой странно участилось.

Поправив одеяльце, Имид осторожно положил младенца на камни. Тот агукнул, перекатился на бок и срыгнул, а затем снова перевернулся на спину, закрыл глаза и заснул. Имид отошел назад.

Фонарь потускнел и погас.

Горячая кожа, руки, бедра…

– Элас! – выдохнул Имид, чувствуя, как его разворачивают кругом. – Не при ребенке!

Но она его не слушала.

Инеб Кашель решил, что некромант обладает некоей способностью, позволяющей ему расчищать перед собой путь без каких-либо видимых усилий и без единого слова. Все звуки смолкли, будто Бошелен был камешком тишины, брошенным в шумный пруд. В смысле, в пруд, полный шумной рыбы. Или что-то вроде того. В любом случае Инеб восхищался той тишиной, которая наступила, когда Бошелен, держа под мышкой еще одну голову, добрался до ступеней храма и поднялся на помост, расположившись слева от алтаря лицом к восторженной толпе.

Некромант слегка наклонил голову (свою собственную, ту, что была у него на плечах), и Инеб Кашель ощутил едва заметный поток чародейской силы – силы столь мощной, что у демона ослабли колени. Несмотря на всю его уверенность в себе, стало ясно, что и он сам, и Чревоугодие, и Лень – младенцы по сравнению с этим человеком.

– Он мог с легкостью с нами разделаться, – проскулил демон Порока, и бутылка с вином выпала из его руки, разбившись о булыжники. – Он мог сковать нас, даже не вспотев. О нет…

Бошелен поднял правую руку, и собравшиеся на площади горожане внезапно смолкли. Под его левой подмышкой корчила странные гримасы иссохшая голова короля Некротуса.

– Слушайте меня, жители Дива! – заговорил некромант. – До этой ночи вы являлись жертвами чудовищного обмана. И упомянутый обман будет сейчас разоблачен буквально на ваших глазах.

Поднятая рука медленно сжалась в кулак.

Неведомо откуда послышался приглушенный крик.

Прямо под рукой Бошелена возникла размытая фигура.

Инеб Кашель вздрогнул.

– Это же Похоть! – воскликнул он. – Демонесса Похоти! Дай Еще!

Обнаженная женщина с пышными формами, прикованная к месту заклятием Бошелена, в ужасе завопила.

– Самозванка! – вскричал некромант. – Скрывалась под маской Госпожи Благости! Думаете, Похоть процветает лишь благодаря плотским утехам и низменным соблазнам? Ошибаетесь, друзья мои! Похоть – порождение одержимости! Одержимость порождает фанатизм! Фанатизм порождает смертельную нетерпимость! Нетерпимость ведет к угнетению, а угнетение к тирании. А тирания, граждане Дива, влечет за собой…

– Конец цивилизации! – взревела тысяча глоток.

– Простите! – закричала Похоть. – Простите! Я не хотела!

– Воистину, – ответил Бошелен на заявление толпы, не обращая внимания на демонессу Дай Еще, которая теперь весьма неубедительно рыдала. – И таким образом, – продолжил некромант, – в Диво возвращается благоразумие. Вашу веру ниспроверг и извратил полный ненависти фанатизм. Но достаточно об этом. С великим прискорбием вынужден сообщить вам о смерти короля Макротуса. – Чародей покачал головой. – Нет, не от моей руки. Он скончался от чрезмерных упражнений и уже какое-то время был мертв. Увы, он не может присутствовать здесь сам, чтобы поведать вам об этом, ибо зал, где пребывает его тело, защищен охранными чарами и воскресить его не представляется возможным. Однако всем вам будет полезно нанести визит в королевский зал. Считайте его достойной усыпальницей, которая всегда будет напоминать о смертельной угрозе, каковой может стать одержимость. – Он помедлил, окинув взглядом устремленные на него лица, и удовлетворенно кивнул. – Горожане, я провозглашаю ваших новых правителей. Это воистину достойные люди, символизирующие все чистое, те, кому вы с радостью будете готовы подражать.

Он совершил очередной жест, и Дай Еще внезапно освободилась. Рыдая, она вскочила и бросилась бежать.

Со стороны алтаря послышался тяжелый скрежет.

Слегка повернувшись, Бошелен шевельнул пальцем, и алтарь взлетел в воздух.

В то же мгновение все увидели поднимающихся с подземной платформы новых короля и королеву Дива.

Сплетенные в любовных объятиях, они не замечали собственного явления народу – столь велика была их миссионерская страсть.

Лишь порыв ночного ветра дал обоим понять, что обстановка изменилась. Две головы поднялись, тупо уставившись на огромную толпу.

Которая в потрясенном молчании уставилась на них.

А потом словно обезумела.

К тому времени, когда Бошелен вернулся в лагерь на холме за окутанным дымом городом, солнце уже поднялось над горизонтом.

Эмансипор искоса наблюдал за ним, лежа на земле и положив босые ноги на край колеса фургона.

Некромант подошел к слуге, держа под мышкой голову:

– Дорогой мой Риз, могу я спросить, что вы делаете?

– Это все яды, хозяин. Очищаю от них ноги. Кровопускание ни к чему. Совсем ни к чему.

– Вижу по вашему мутному взгляду, – сказал Бошелен, – что подобное медицинское вмешательство в любом случае не имело бы смысла.

– Что верно, то верно, – ответил Эмансипор.

Бошелен зашел за фургон, и Риз услышал, как его господин там какое-то время возится. Вскоре некромант снова появился со стеклянным ящиком, которого Эмансипор никогда прежде не видел.

– А теперь, любезный Риз, предполагая, что ваши ноги достаточно очистились, – могу я попросить вас приготовить завтрак?

Эмансипор с трудом поднялся.

– Боги, – проворчал он, – у меня ноги затекли. – Ему все же удалось доковылять до еще тлевшего очага. – У меня есть подогретое вино, хозяин. Налить вам кружку?

– Гм… что ж, отличная мысль. И себе тоже налейте.

– Спасибо, хозяин. – Риз разжег свою трубку. – Вот так-то намного лучше, – сказал он, выпуская дым, и тут же хрипло закашлялся, выплюнув слизистый комок в костер, где тот на мгновение вспыхнул странного оттенка пламенем, прежде чем более ожидаемо зашипеть. Эмансипор сунул трубку обратно в зубы и весело запыхтел, разливая вино.

Хлопанье крыльев возвестило о появлении Корбала Броша. Ворон вприпрыжку подошел к Бошелену, который поместил голову короля Некротуса в стеклянный ящик, после чего поставил его на кóзлы. Король, казалось, что-то говорил, но наружу не просачивалось ни звука, чему Эмансипор был только рад.

Поднявшись, слуга протянул Бошелену кружку:

– Позвольте мне провозгласить тост, хозяин?

– Тост? Пожалуйста! Прошу вас, любезный Риз.

Эмансипор поднял кружку:

– За здравие мертвеца!

Бошелен слабо улыбнулся – едва заметно, как и ожидал Риз.

– Воистину, – сказал некромант, поднимая свою кружку, – за здравие мертвеца.

А в стеклянном ящике широко улыбался король Некротус, как и положено мертвецам.

Дорога Треснутого Горшка

Преследуя зло, невинных жертв не избежать.

За моей спиной лежат многие прожитые годы. Собственно, вряд ли я когда-либо ощущал себя столь старым. В жизни любого человека наступает миг, когда он отбрасывает прочь все опасения, все то, что прежде тщательно скрывал, чтобы это не повредило его репутации. Подозреваю, что момент, о котором идет речь, наступает в тот самый день – точнее, с первым колоколом пополуночи, – когда человек вдруг осознает, что ничего большего достичь уже не может. И он также понимает, что осторожность не помогла ему добиться успеха, ибо он так и не сумел поймать удачу за хвост. Даже если я убежден, что жизнь моя была полна бурных страстей и восхитительным образом обретенных богатств, убеждение это весьма туманно. Поражение имеет множество обличий, и я познал их все.

Золотистый блеск солнца оживляет просторную веранду, где устроился я, пахнущий маслом и чернилами старик, который скребет потертым пером в окружении шепчущих со всех сторон садов и молчаливых соловьев, сидящих на тяжелых от плодов ветвях. Не слишком ли долго я ждал? Ноют кости, мучают боли, жены глядят на меня из теней колоннады, высунув черные языки из накрашенных ртов, а в конторе судьи размеренно, будто чмокая губами, терпеливо отмеряют течение времени водяные часы.

Я вспоминаю великолепие священных городов, где я, никем не узнанный, стоял на коленях перед скрытыми под масками тиранами и отмеченными богами нищенствующими монахами, а в пустынях, вдали от оживленных улиц, уходят в сумерки караваны путников с обожженными солнцем лицами и собираются в тенистых оазисах стражники из племени гилков. Не раз и не два доводилось путешествовать среди них мне, никому не известному искателю приключений, поэту с острым взглядом, который зарабатывал на жизнь, рассказывая тысячи историй о древних временах – а также и не столь древних, хотя мало кто о том знал.

О, они ничего от меня не скрывали, мои благодарные восторженные слушатели, ибо жизнь в пустыне вызывает у любого желание с готовностью внимать всему, сколь бы невероятным это ни представлялось; я же, несмотря на все нанесенные мною раны, на все сошедшие с моего языка слова слез и радости, грусти, любви и смерти, гладкие, будто оливки, и сладкие, как инжир, никогда не пролил ни единой капли крови. Ночь могла длиться и длиться, полная смеха и слез, увещеваний и страстных молитв о прощении, блеска глаз очередной любовницы на шелковой постели, сверкающих бедер и грудей. Самих духов песков и богов вихрей могло бросить в дрожь от стыда – но нет, друзья мои, только посмотрите, как они корчатся от зависти!

Да будет вам известно, что рассказы мои охватывают весь мир. Я сидел вместе с тоблакаями в их горных цитаделях, где снег заносил дома по самую крышу. Я стоял на высоких разбитых утесах Погибели, наблюдая, как лавирует среди волн корабль в попытках добраться до тихой гавани. Я ходил по улицам города Малаза, под нависающей тенью Паяцева замка, и видел сам Мертвый дом. Лишь годы угрожают смертному путешественнику, ибо мир круглый и тот, кто желает увидеть его весь, обречен странствовать без конца.

Но теперь я здесь, в своем укромном прибежище, охлаждаемом струями фонтана, и истории, которые я излагаю на этих хрустящих листах папируса, подобны тяжелым плодам, что ожидают усталого путника в ближайшем оазисе. Насыться или погибни. Жизнь – всего лишь поиск садов и спокойного пристанища, где я сейчас сижу, ведя самую сладостную из войн, ибо не намерен умирать, пока останется нерассказанной хоть одна история. Даже богам приходится завороженно ждать.

Слушай же, соловей, и держись крепче за свою ветку. Я всего лишь простой летописец, случайный свидетель и рассказчик волшебной лжи, в которой кроется чистейшая истина. Слушай внимательно, ибо рассказ этот хранит мои собственные воспоминания, подобные хаотично разбитому и заросшему сорняками саду; осмелюсь, однако, утверждать, что именно его плодородию я обязан сверкающими семенами, выходящими из-под моего пера. Это история негемотов и их безжалостных преследователей и вместе с тем – рассказ о паломниках и поэтах, а также обо мне, Авасе Дидионе Блике, который был всему очевидцем.

Ступим же на паломническую тропу через Великую Сушь, длиной в двадцать два дня и двадцать три ночи пути в подходящий сезон, известную всем как Дорога Треснутого Горшка и ведущую от Врат-в-Никуда до храма Равнодушного Бога. Начнем с чудесного стечения обстоятельств, которое свело в одном месте и в одно время столь удивительную компанию на двадцать третий день путешествия от Врат-в-Никуда. И точно так же, в силу стечения обстоятельств, сезон оказался совершенно неподходящим. По всей безрадостной и унылой пустыне пересохли колодцы, а источники затянуло вонючим илом. Лагеря Искателей были заброшены, их костры остыли. Шел уже двадцать третий день, но до конечной цели по-прежнему было еще далеко.

Итак, случайность свела путников вместе, и точно так же по прихоти судьбы все они оказались в весьма затруднительном положении. И мой рассказ начинается в эту ночь, в кругу собравшихся у костра.

А что есть круг, если не отображение души каждого?

Краткое описание путешественников

Представим же действующих лиц, познакомимся в этом кругу с господином Мустом Амбертрошином, лекарем, слугой и кучером данток Кальмпозитис. Широкоплечий и крепкий, он, возможно, когда-то поучаствовал не в одной войне, но узы, связывавшие его с теми временами, давно прервались. Физиономия Амбертрошина изборождена шрамами, а борода напоминает птичье гнездо цвета меди и железа. Он служит старухе, которая никогда не покидает свой высокий экипаж, и лицо ее постоянно скрыто за тяжелыми занавесками на окнах. Как и остальные, данток совершает паломничество. Богатство не приносит радости, когда слишком растрачиваешь душу, и теперь Кальмпозитис собирается просить милостыню с миской в руке перед Равнодушным Богом. Но в эту ночь благословение для них обоих кажется столь далеким, что словно бы находится где-то на другом конце мира.

Господин Муст из тех дружелюбных людей, кого называют умельцами, мастерами на все руки, и которые в любой момент готовы, всерьез задумавшись, закурить трубку. Каждое сказанное им слово строго отмерено, будто выданная скупцом монета, резко брякающая о деревянный стол, так что достаточно одного лишь звука, даже если ценность ее не имеет значения. Он своеобразно щурится, и окружающие его слушают, возможно, подозревая, что этот человек обладает мудростью и знает некие тайны. Усатый и коренастый, Амбертрошин выглядит идеальным слугой, и вскоре на его плечи лягут тяжелым бременем судьбы многих людей.

Второй круг достаточно тесен, и эта деталь требует некоторого пояснения. Среди негемотанаев, безжалостных преследователей Бошелена и Корбала Броша, этих наводящих ужас колдунов и убийц, есть двое рыцарей, которые идут по их усеянному трупами следу, и, возможно, рыцарей отделяет от цели всего несколько дней. Но причина их спешки не только в этом. Говорят, будто некая загадочная женщина, возглавляющая армию мстителей, тоже хочет заполучить головы Бошелена и Корбала Броша. Где она? Никто не знает.

Тульгорд Виз провозгласил себя Смертным Мечом Сестер, и он – воплощение чистоты во всем, не считая имени. Плащ Виза расшит белым мехом, пушистым, будто ароматный сад девственницы. Покрытый эмалью шлем, который защищает его впечатляющий череп, сверкает, будто яичный белок на сковороде. Блестящая кольчуга Тульгорда улыбается многочисленными рядами серебристых зубов. Рукоять его гордого меча украшена опалом, к которому хотелось бы прикоснуться любой женщине – если бы, конечно, у нее хватило смелости.

Лицо Смертного Меча сияет откровением, глаза напоминают слитки золота из тайной сокровищницы, которую никому никогда не отыскать. Все зло, которое этот человек видел, пало от его руки. А все благородство, им даруемое своим присутствием, породил он за девять месяцев. Таков Тульгорд Виз, рыцарь и поборник истины в священном сиянии Сестер.

Перейдем теперь к другому рыцарю, который нашел в себе дерзость бросить вызов Смертному Мечу, претендуя на неменьшую добродетель. Арпо Снисход носит титул рыцаря Здравия, и родом этот достойный муж из далекого города, который когда-то отличался чистотою и праведностью, но костлявые руки Бошелена и Корбала Броша превратили его в жалкую пародию на все эти добродетели. По крайней мере, так утверждает рыцарь Здравия, и слова эти составляют самую суть его клятвы мщения.

Если благословенная белизна укрепляет решимость Тульгорда Виза, то золотое сияние солнца подчеркивает бескомпромиссность Арпо Снисхода, и неразрывная связь целей этих двух рыцарей предвещает весьма неприятную схватку между ними. У Арпо могучая грудь, а оба его бедра украшают длинные мечи в ножнах из черного дерева с золотой филигранью, с рукоятками в виде золотых яиц, из которых мог бы вылупиться женский вздох. Арпо Снисход воистину гордится своим оружием, и ничьи вздохи не волнуют этот несравненный образец чистоты. Что тут поделаешь?

В обществе трех братьев, каждый из которых вполне мог бы забавы ради надавать тумаков горилле, Усладе Певунье вряд ли стоило о чем-либо беспокоиться. Разве сам Крошка Певун не бросил суровый взгляд на сборище творцов, сопроводив сие ясным и недвусмысленным, как удар топора, заявлением, что любого, кто обесчестит прекрасную Усладу, он порубит на такие мелкие части, что даже голодному воробью нечем будет заморить червяка?

Пока самый рослый из братьев произносил эту мрачную тираду, от которой кровь стыла в жилах, сама Услада незаметно удалилась. В конце концов, она уже слышала это тысячу раз. Но то, что известно сейчас, и то, что станет известно потом, – далеко не одно и то же. Пока же взглянем на эту очаровательную глупышку.

Все знают, что черный шелк носят при трауре – и именно с ним схожи пышные волосы Услады, между которыми красуется круглое лицо с румяными, будто отшлепанные ягодицы, щеками, а черные словно вороново перо ресницы застенчиво предлагают взгляд обсидиановых глаз каждому, кто пожелает им насладиться. Полная грудь и складки под мышками, округлый животик и широкие бедра – увы, подобное описание выдает чрезмерную пристрастность, поскольку я пока что даже не упомянул о какой-либо одежде.

Но что у нее за братья! Мать Крошки, заплутавши в лесах Стратема во время страшнейшей бури, нашла укрытие в пещере, прямиком угодив в объятия пещерного медведя, но в то же мгновение вспыхнувшее было в зверином мозгу предвкушение вкусного обеда внезапно сменилось любовной страстью, вознесшей их обоих на небеса. Кто стал бы крутить палец у виска, выслушивая столь дерзкие заявления, если родившееся в результате их схватки потомство мог лицезреть любой? В глазах великана отражалось все то замешательство, которое вызывало его не соответствующее облику имя: они были по-звериному маленькие, с кроваво-красными ободками, а из уголков глаз постоянно текло. Короткий вздернутый нос начинал блестеть, почуяв запах крови, а зубы работали со скоростью стаи грызунов. Мышц, украшавших его медвежью фигуру, хватило бы на троих, а волосы порой росли в самых неожиданных местах, что странным образом гармонировало с неожиданно членораздельными словами, срывавшимися с искривленных в гримасе губ.

Братья боялись его отчаянно, хотя деталь сия и представляется несколько неправдоподобной, учитывая злобные взгляды, которые оба бросали на спину Крошки, более смахивающую на гору. Мошка и Блоха Певуны были близнецами, плодом злоключений их матери на морском побережье, где сражались во время брачного сезона моржи, и у нее даже остались шрамы от клыков в качестве доказательства. Подобное происхождение никому не стоит оспаривать, если нет желания увидеть, как дергаются усы и зловонные тела встают на дыбы, готовясь к смертельному броску. Как Крошка, так и Мошка с Блохой с бесстыдной гордостью носят шкуры своих предков.

Следует сказать, что у Певунов имелись еще и другие братья и сестры, но милосердная судьба удерживала тех поодаль, и, чтобы услышать их мрачную историю, придется подождать какой-нибудь другой ночи.

Из круга закаленных охотников неописанным остается только один. Молчаливый, будто лесная чаща, и профессионал, каких мало, Стек Маринд не любит хвалиться былыми подвигами. Все его тайны скрыты в сплетениях корней, а если среди них и блеснут глаза, касание их взгляда подобно шепоту смерти. Он просто сидит перед нами: лицо его ничего не выражает, глаза пусты, тонкие губы лишены каких-либо чувств. У Стека редкая черная борода, маленькие, словно у обезьяны, глазки, а мышцы постоянно вздрагивают при любом шорохе, как у мула. Он как будто жует слова, превращая их в полоски кожи, которые влажно хлюпают ночью и высыхают, словно угри, на дневном солнце.

На спине своей лохматой лошади он везет арсенал, которого хватило бы на целый гарнизон. Все оружие простое, но тщательно начищенное и смазанное. Этот человек совершил путешествие через полмира по следу негемотов, но о том, какое именно их преступление вызвало у него подобную жажду мести, он неизменно умалчивает.

Обратимся же теперь с некоторым облегчением к настоящим паломникам. Их можно разделить на три группы, каждая из которых ищет благословения у своего алтаря (хотя на самом деле, как станет ясно в дальнейшем, речь идет об одном и том же). Мудрецы, жрецы и ученые поднимают жесткие воротники, пытаясь защититься от неприятных противоречий, которые тем не менее истинны, но, поскольку я не принадлежу к их числу и не ношу воротника, то, что внешне кажется бессмыслицей, нисколько меня не беспокоит. Так что, по сути, перед нами несколько параллельных путей, обреченных сойтись воедино.

Пусть данток Кальмпозитис, самая старшая из почтенных данток города Апломба, останется для нас неведомым созданием. Достаточно сказать, что она первой отправилась в путь от Врат-в-Никуда вместе со своим слугой господином Мустом Амбертрошином, который восседал на высоких кóзлах ее экипажа. Лицо его закрывала широкая плетеная шляпа, а когда он приветствовал остальных путников церемонным кивком, экипаж и пребывавшая в нем старуха в одно мгновение превращались в остров на колесах, вокруг которого, словно сорокопуты и чайки, собрались остальные, – ибо, как всем известно, ни один остров не пребывает в полной неподвижности. Подобно тому как он ползет по морю и песку, он плывет по волнам нашего разума в виде воспоминаний или снов. Мы изгнаны с этого острова и жаждем туда вернуться. Мир наскочил на мель, история подобна буре, и, как и данток Кальмпозитис, мы все прячемся под покровом анонимности среди ароматных цветов и целомудренных орехов, не представляющих ценности ни для кого вообще, а уж для чужаков тем более.

Среди паломников, ищущих храм Равнодушного Бога, есть один высокий, похожий на ястреба мужчина, который охотно представляется всем по имени, и каждый раз при этом в его глазах стервятника вспыхивает ожидание: неужели оно нам не знакомо? Ревущая пустота нашего невежества вызывает судорогу на его лице, и никто не осмеливается задать вопрос, почему по его вискам стекает масло, которым он намазал свои черные как вороново крыло волосы. Но он уже все заметил, пополнив перечень своих недругов, и лишь качает головой, слишком маленькой для его роста, а каждый стоящий поблизости может услышать негодующее скрежещущее бормотание; потом этот человек уходит прочь в неизвестном направлении, будто петух, исследующий заброшенный курятник.

Хорошо одетый, по всей вероятности знаменитый и настолько привыкший к материальным благам, что готов полностью от них отказаться (по крайней мере, на время), он взял на себя роль проводника, с видом собственника организуя ежевечернюю разбивку лагеря уже с первой ночи после Врат-в-Никуда, после того как были обнаружены покинутые по непонятной причине обиталища Искателей за старым курганом. Так продолжалось и в последующие дни и ночи, хотя его прекрасный плащ изорвался в клочья, при каждом шаге оставляя за собой кружащиеся в воздухе перья, а блеск в его птичьих глазах становился все безумнее под гнетом невероятного одиночества.

Вряд ли стоило завидовать этому человеку. Но следует во имя справедливости заметить, что он нес в себе немало тайных ран. В этом я почти уверен. Если он прошел испытание богатством, то когда-то ему были ведомы и лишения, и если сейчас его не знал никто, то когда-то он пользовался дурной славой или, по крайней мере, известностью.

Ах да, едва не забыл: Сардик Фью – так его звали.

В поисках храма совершенно иного Равнодушного Бога мы наконец доходим до поэтов и бардов. Впереди, в городе Фарроге, их ждал Фестиваль цветов и солнечных дней, великое празднество, чьим апогеем было состязание в стихосложении и песнях, по итогам которого самый талантливый мастер удостаивался Мантии и звания Величайшего Творца Столетия. Кто-то может заметить, что награда эта присуждается ежегодно. Что ж, придется с неохотой признать: сей факт лишь подчеркивает, сколь переменчива человеческая натура, причем касается это не одних только критиков.

Можно не сомневаться: мир людей искусства подобен запутанному лабиринту, населенному хорьками. Длинные, покрытые черным мехом тела снуют под ногами, кусая за пятки. Приходится танцевать ради славы, задирать юбки или протягивать руку за морковкой ради мгновенной радостной дрожи оттого, что тебя признали, или еще одного дня передышки от жестоко грызущего мира конкурентов. Под довольными улыбками, радостными кивками, похлопываниями по плечу и прочим кроется мрачная правда: нет никаких огромных масс зрителей, способных ублажить их всех. Сколь бы оскорбительным это ни казалось, вся аудитория состоит из пяти человек, четверых из которых сам творец прекрасно знает и не воспринимает их мнение хоть сколько-нибудь всерьез. А кто, спросите вы, тот пятый? Тот незнакомец? Тот всемогущий арбитр? Сие никому не ведомо. И это сущая пытка.

Но вот что известно наверняка: на одного обычного человека приходится слишком много творцов. И потому каждый поэт, каждый художник, каждый бард и каждый скульптор мечтает об убийстве. Лишь бы схватить покрепче эту корчащуюся рычащую тварь и швырнуть ее в толпу своих врагов!

В этом смысле те творцы, что присоединились к внушающей страх группе паломников, действительно нашли ответ на самые страстные свои молитвы. Сжальтесь над ними.

Но хватит сострадания. Поэт свил себе гнездо и вынужден теперь торчать в нем среди кишащих червей, заполняющих все трещины сомнений и развилки изменчивого таланта. Взгляните же на Калапа Роуда, старейшину творческого цеха Апломба, представители которого восседают на ненадежных жердочках высоко над усыпанным пометом полом клетки (естественно, золоченой). Это уже двадцать третье путешествие Калапа через Великую Сушь в муках вдохновения, но он пока что еще ни разу не завоевывал Мантию.

Его жизнь, долгая и несчастливая, уже приближается к столетнему рубежу. Можно даже утверждать, что Калап Роуд сам является Мантией, хотя никто не станет радостно прыгать от перспективы пригласить его к себе в дом, пусть даже на пару недель. Лишь жалкий набор алхимических средств, доступный богатым и отчаявшимся (как же часто оба этих понятия сплетаются в объятиях на одной и той же скрипучей кровати!), позволяет ему победить трех каркающих ворон – старость, смерть и тщеславие, и Калап Роуд остается полной надежды губкой, пахнущей миндалем, чесноком и желчью ящериц, – губкой, очищающей пыльную чашу.

Благодаря чудесным эликсирам и до отвращения крепкому здоровью Калап Роуд выглядит вдвое моложе своих лет, если не считать той жестокой злобы, неизменно сквозящей у него во взгляде. Этот человек до сих пор ждет признания своего поэтического дара (ибо даже в городе Апломбе он прославился вовсе не талантом, но жалким насилием, ударами в спину и грязными тайными махинациями, а стада прихлебателей обоего пола готовы, по крайней мере внешне, терпеть его капризы; и что хуже всего, несчастный Калап знает, что все это лишь обман). Хотя Роуд украл тысячу сонетов, десятки эпических поэм и миллионы умных мыслей, опрометчиво высказанных в пределах досягаемости его ушей талантливыми выскочками, в глубине души он осознает, что смотрит, раскрыв рот, в окружающую его со всех сторон бездну, чувствуя, как завывающий ветер грозит сбросить незадачливого поэта с жердочки. Куда подевалась золоченая клетка? Где все те дурни с белыми головами, на которых он испражнялся? Вокруг пусто, а если взглянуть вниз – точно так же ничего нет и там.

Калап Роуд полностью потратил свое, пусть и относительно скромное состояние на подкуп всех судей, каких только удалось найти в Фарроге. Так что это был его последний шанс. Он должен завоевать Мантию. Он это заслужил. Ни один из бесчисленных пороков, преследующих слабаков-творцов в целом свете, не увлек его на дно: он сумел от них ускользнуть, следуя по пути добродетели. Ему уже исполнилось девяносто два года, и нынче он просто обязан был обрести признание!

Когда человек стареет, то же самое происходит с его ушами и носом, и никакая алхимия и никакие снадобья мира не могут этого изменить. Хотя морщин на лице Калапа Роуда было не больше, чем у пятидесятилетнего мужчины, уши его походили на уши горной обезьяны из Г’данисбанского колизея, а нос был словно у пьяницы, побывавшего в слишком многих кабацких драках. Зубы его настолько стерлись, что походили на пасть сома, покусывающего соски ныряльщиц. Его старческие глаза вспыхивали похотью при виде любой женщины, и изо рта высовывался язык, похожий на червя с пронизанной пурпурными венами головкой.

Предметом его страсти чаще всего бывала красавица из Немиля, лениво развалившаяся по другую сторону костра (и если искушение в самом деле обжигает подобно пламени, то где же еще ей сидеть?). Пурси Лоскуток славилась по всему Семиградью своим танцевальным и ораторским искусством. Стоит ли говорить, что подобное сочетание талантов вызывает немалый энтузиазм среди восторженных толп почитателей, населяющих города, селения, деревни, хижины, пещеры и чуланы по всему миру?

Улыбка ее была полна изящества, волосы цвета полуночи лучились теплом, а каждое произнесенное красавицей слово казалось округлым, будто ее собственные пышные формы. Пурси Лоскуток вожделели тысячи правителей и десятки тысяч знатных особ. Ей обещали дворцы, острова посреди искусственных озер, целые города. Пурси предлагали сотни обученных искусству любви рабов, готовых ублажать любые ее прихоти, пока возраст и ревнивые боги не лишат прелестницу этого удовольствия. Она купалась в драгоценностях, которые могли бы украсить сотню эгоистичных королев в их темных гробницах. Скульпторы сражались за то, чтобы изобразить красавицу в мраморе и бронзе, а затем кончали с собой. Поэты настолько углублялись в сочинение полных восторга и обожания стихов, что забывали о еде и умирали на своих чердаках. Великие военачальники спотыкались и пронзали себя собственными мечами, преследуя ее. Жрецы отрекались от вина и детей. Женатые мужчины забывали о всякой осторожности, совершая свои тайные эскапады. Замужние женщины с наслаждением разоблачали неверных супругов, а потом доводили их до смерти насмешками и страстными обвинениями во всех грехах.

Но всего этого было недостаточно, чтобы погасить безрассудное пламя, сжигающее дотла ее душу. Пурси Лоскуток знала, что она похитительница разума. Эта женщина лишала ума мудрецов, делая их глупцами, но все, что она у них забирала, попросту просачивалось меж пальцев, будто свинцовая пыль. Она была еще и похитительницей чужих желаний – похоть следовала за ней, словно приливная волна, оставляя после себя бескровные и безжизненные тела соперниц. Что же касается ее собственных желаний, то она пребывала в лихорадочном поиске, не в силах достаточно надолго присесть на какую-нибудь ветку, сколь бы заманчивой та сперва ни казалась.

В конце концов Пурси Лоскуток обнаружила серый порошок, который подмешивала себе в вино, и порошок этот, столь счастливо уводивший ее от реальности, показал свою истинную сущность, оказавшись похитителем ее свободы.

Она намеревалась войти в знаменитый храм Равнодушного Бога в поисках благословения, какого не смог получить никто другой. Она верила, что ей это удастся, ибо собиралась танцевать и петь так, как не танцевала и не пела никогда прежде. Она готова была похитить у бога его равнодушие. Воистину готова.

Пурси Лоскуток не помнила, когда в последний раз чувствовала себя свободной, но ничего не желала так горячо, как свободы.

Увы, каждую ночь ее манил порошок.

Главным соперником Калапа Роуда был поэт Борз Нервен, взбалмошный, тщеславный и непростительно молодой. Вне всякого сомнения, он наслаждался тем, что старый негодник путешествует вместе с ним, поскольку Борзу страстно хотелось, чтобы Калап увидел его триумф в Фарроге. А если повезет, рассуждал он, то, возможно, это даже убьет старика.

Калап семь лет испражнялся на голову Нервену, пытаясь не дать тому подняться с загаженного пола, но Борз был не из тех, кого мог бы обескуражить дождь из помета. Он знал, что обладает талантами во многих областях, а там, где их недоставало, он мог заполнить пробелы бесстыдным хвастовством и ничем не обоснованным самодовольством. Усмешка вполне сходила за ответ. Кривая ухмылка могла перерезать горло на другом конце помещения. Нервен смотрел на Калапа, как смотрит волк на собаку, не понимая, как нечто подобное может иметь с ним общее происхождение, и будучи готовым в клочья растерзать это убогое существо при первой же возможности.

Истинный талант кроется в умении успешно маскировать собственный гений, а Борз считал себя мастером маскировки. В будущем его ждала слава, однако Нервен избегал даже малейшего намека на это, не давал никакого повода, чтобы на него мог наброситься, оскалив клыки, какой-нибудь критик или самонадеянный соперник. Пусть его пока что считают никем, но в Фарроге он покажет себя, и вот тогда они все увидят! Калап Роуд, эта плаксивая танцовщица Пурси Лоскуток, и Свита тоже…

Свита! И откуда только берутся те, кто с такой радостью готов отказаться от всех претензий на оседлую жизнь? Спешка, невнятные восторженные слова, блеск в глазах, безмозглое рвение комнатной собачонки, с которым набивается всякими мелочами тряпичная сумка, и все это с изяществом факира за кулисами, готовящегося выступить перед страдающим подагрой королем. Словно вихрь проносится по похожим на храмы комнатам – и прочь, прочь отсюда!

Приближающийся неприглядным галопом топот трех пар ног в мгновение ока сменяется мягкой женственной походкой, когда появляется предмет их обожания. Свита сопровождает Идеального Творца повсюду: на собраниях больших и малых, на публичных мероприятиях и в узком кругу. Они строят стены чудовищной неприступной крепости, каковой является самолюбие Идеального Творца. Они патрулируют ров, отгоняя прочь любые намеки на принадлежность к смертному роду, не считая самых сладостных. Они стоят на страже любых ворот, перекрывают любые шлюзы, создавая витраж с изображением радуги над идеальным профилем своего ненаглядного кумира.

Но не станем особо над ними насмехаться, ибо каждая жизнь сама по себе чудо и ни презрение, ни жалость не способствуют душевному здоровью, а зависть всегда может вырваться на волю в самый неожиданный момент. Так что предмету их беззаветного восторга придется подождать, пока свет нашего фонаря поочередно не выхватит из тьмы каждую из этих красавиц.

Для начала назовем всех троих по имени и отметим их характерные черты, что поможет нам различать дам в дальнейшем. Пусть первой станет Пустелла, которая прожила на свете двадцать три года и во всех подробностях помнит лишь четыре из них, с того мгновения, когда она впервые увидела своего обожаемого Идеального Творца, и до текущего момента нашего повествования. О первых девятнадцати годах у нее не осталось никаких воспоминаний. Родилась ли она? Были ли у нее родители? Любили ли они ее? Она не помнит. Братья? Сестры? Любовники? Дети? Ела ли она? Спала ли?

Ее темно-каштановые упругие волосы, завиваясь, ниспадают на плечи. У Пустеллы сросшиеся, но на удивление независимые друг от друга брови. Узкий, выступающий вперед нос несет застарелые следы любопытства, чрезмерного и опрометчивого. Рот невозможно описать, ибо он пребывает в постоянном движении, но выступающий подбородок свидетельствует об уверенности в себе. О теле под цветастыми одеждами нам не известно ничего. Достаточно сказать, что она прекрасно держится в седле и бедра ее почти не возвышаются над лошадиным крупом. Так что будем называть ее Пустелла – смазливый ротик.

Следующей будет Ласка, плохо владеющая всеми языками, включая и свой родной. Зато она прекрасно владеет искусством жеманно улыбаться, устраивая парады всевозможных поз, каждая из которых, увы, длится чуть дольше необходимого и вместе с тем недостаточно долго. Пока ты опускаешься в кресло, Ласка, до этого сидевшая скрестив ноги на шелковой подушке, поставив локти на колени и сплетя под подбородком длинные пальцы, словно удерживая его вес (и, вероятно, всего остального над ним тоже), внезапно лениво вытягивает длинную изящную ногу, закидывает назад голову и выбрасывает вверх руки, подчеркивая очертания грудей, после чего плавно, будто дым, поднимается на ноги, разворачивается кругом, показав прекрасные бедра и ягодицы, а затем опускается на ковер, и волосы ее, подобно щупальцам, падают на плечи, пока девушка подпирает одной рукой голову, в то время как другая (рука, не голова) пытается вернуть грудь в скудные чашечки лифа, который, судя по размеру и стилю, наша красавица носит с тех пор, как достигла зрелости.

Следует отметить, что зрелость у Ласки оказалась погребена под девственностью в глубокой могиле, давно засыпанной и заросшей высокой травой, от которой не осталось даже воспоминаний. Тем не менее ей всего девятнадцать лет. Волосы ее, колышущиеся, будто волны прилива, цвета меда, хотя концы их черны как уголь на длину пальца. Ее глаза могли бы стать предметом фантазий любого мальчишки того возраста, когда глаза что-то значат – огромные, с намеком на теплый, пахнущий благовониями будуар, где женщина в мгновение ока (или двух) превращается из подобия матери в нечто совсем иное. Скульпторы могли бы мечтать о том, чтобы воплотить образ Ласки в золотистом воске или податливой глине. Художники могли бы жаждать запечатлеть ее красоту на холсте или оштукатуренной стене, если не на потолке. Но подозреваю, что их страсть оказалась бы недолговечной. Может ли предмет вожделения оказаться чересчур притягательным? Сколько всего поз существует в мире и каким образом Ласка сумела овладеть ими всеми? Даже во сне она полна непревзойденного изящества. Глядя на нее, скульптор пришел бы в отчаяние, обнаружив, что Ласка – сама по себе скульптура и не стоит даже надеяться ее улучшить. Художники могли бы впасть в опасное безумие, пытаясь воссоздать оттенок ее безупречной кожи, – и чтобы избежать опасности, оставим пока прелестную Ласку.

Может ли поэт надеяться выразить ее сущность в словах, не испытав тошноты?

Вернемся к последней из трех дам – Глазене Гуш, невинной в любых пороках, не в силу неопытности, но вследствие благословенной стойкости ко всем намекам на аморальность. Прошло всего шестнадцать лет с того дня, когда мать произвела ее на свет, столь же не догадываясь о собственной беременности, как и о невинности, которую унаследует ее дочь. Глазена Гуш заслуживает великодушных похвал как от паладинов, так и от негодяев (не считая лишь Великих Творцов). Всегда улыбающаяся, даже в самые неподходящие моменты, она чем-то походит на щенка, ускользнувшего от сапога хозяина и тут же лезущего ему на колени, тычась мокрым носом и перебирая лапами.

Ни один из поступков Глазены не был злонамеренным. Ни один из многочисленных несчастных случаев, следовавших за ней по пятам, нельзя поставить ей в вину. Когда эта девушка пела, что бывало довольно часто, ей не удавалось попасть в верный тон, будто язык ее прилипал к нёбу, однако все смотрели на нее с восхищением – и о чем же люди при этом думали? О собственных детских мечтах, давно рухнувших и забытых? Или, может, полное отсутствие таланта воскрешало в их сердцах воспоминания о радостях детства? Или нечто в ее полной драматизма искренности отключало способность критически мыслить, оставляя лишь сладко попахивающую кашку?

Глазена Гуш, дитя чуда и игрушка Великого Творца, память о тебе наверняка останется бессмертной и неизменной, чистой, словно ностальгия. Не заставит ли нас та холодная жестокость, с какой тебя использовали, перейти к самому Великому Творцу, которого окружает Свита? Воистину.

Красавчик Гум трижды завоевывал Мантию Величайшего Творца Столетия. Его Свита, от которой на дороге через Великую Сушь осталось лишь трое, всего месяц назад насчитывала шестьсот пятьдесят четыре человека; и если бы не благонамеренное желание Глазены прибраться в трюме пассажирской баржи, все они еще были бы с ним. Можно подумать, Глазена хоть что-то знала о баржах и прочем и понимала предназначение кингстонов и дренажных отверстий, или как там они правильно называются.

Красавчик Гум выглядел выше, чем казался, если можно так выразиться, – и, судя по одобрительным кивкам присутствующим, похоже, выразиться так было можно. Манера носить плащ и походка придавали ему солидности, а черты лица этого человека нельзя было назвать ни чрезмерно преувеличенными, ни слишком уж утонченными. Собранные воедино, они смотрелись вполне приятно, но если бы кто-то разъял эти черты и разложил среди подобных им на лотке рыночного торговца, никто бы не протянул к ним руки` и уж тем более не купил бы – разве что в качестве некоего ничем не примечательного курьеза.

Талантами Красавчик Гум был наделен в изобилии; пусть они и не переливались через край, зато ему вполне хватало умения вовремя подмигнуть, хватало и проницательности, позволявшей ему совершенствоваться, и самоуверенной позы, и походки – надо было видеть, как он вышагивал по улицам (а за ним, как обычно, следовала его хихикающая Свита). Что-то из этого, а возможно, и все вместе сослужило Гуму столь хорошую службу, что сам он прославился не меньше, чем его песни и поэмы. Слава кормит сама себя, а прозорливость позволяет насладиться моментом, который еще не наступил.

Для подобной личности не будет чрезмерным ни одно преувеличение, а остатки скромности давно уже скрылись под толстым слоем самолюбования, создающим иллюзию невероятной глубины. И к собственным моим неудачам на ниве поэзии данное замечание не имеет ни малейшего отношения. Я никогда не считал слово достойным оружием, имея в распоряжении множество других, куда более действенных средств.

Признаюсь, глядя на себя, сидящего у костра на двадцать третью ночь пути, я вижу молодого (пусть относительно) поэта скромной внешности, с почти лысой макушкой, не способной сравниться с тем ангельским образом, каковой являют собой ниспадающие до плеч каштановые кудри Красавчика Гума. И ведь ему даже не приходится прилагать никаких усилий, поскольку одаренные вспоминают о своем даре лишь для того, чтобы им восхититься, или, что куда сладостнее, восхититься тем, как восхищаются другие, – не важно, голосом ли, словами или волосами.

Нет, похоже, я слишком углубился в себя, что частенько бывало в давние времена со мной, никому не известным искателем приключений, скромным рассказчиком историй, который теперь пытается связать воедино те события в Великой Суши, случившиеся много лет назад, и день сегодняшний.

Жизнь висит на волоске – в любой момент, в любое мгновение, ибо сама она непрочна и уязвима, но иногда над головой сияет ясное небо и светит яркое солнце, а порой небеса затянуты тьмой, в которой на холодном ветру тускло мерцают звезды. Все это кажется нам вращением небесного колеса, но на самом деле это лишь ошибка нашего воображения, ибо это мы сами вращаемся, подобно цепляющемуся за крутящийся обруч жуку, и именно мы отмечаем собой течение времени.

Я вижу себя в те дни, намного моложе, чем когда-либо был. Это одновременно и мой рассказ, и его, того молодого поэта, тоже. Как, спросите вы, такое возможно?

Но что есть душа, как не отображение каждого из вращающихся колес?

Продолжим же после столь пространных и глубокомысленных размышлений наше повествование. На двадцать третий день мрачная разношерстная компания путников наткнулась на одиноко бредущего незнакомца. Умирающий от голода и жажды, Апто Канавалиан, похоже, доживал последние мгновения и с тем же успехом мог встретить внезапную смерть от рук негемотанаев и паломников, если бы не одна существенная подробность. Потрескавшимися губами, возможно давно не знавшими ничего, кроме вина и сырой рыбы, Апто сообщил, что он вовсе не паломник, но скорее арбитр, хотя бы в душе, если не по профессии (несмотря на все его устремления). Апто Канавалиан принадлежал к элите элит среди интеллектуалов, привилегированной сфере тех, кто имел право выносить свое суждение, формируя образцы для подражания и предсказывая грядущую популярность. Короче говоря, он был одним из судей, избранных для определения Величайшего Творца Столетия.

Его мул пал от какой-то жуткой заразы. Слуга его по трагической случайности удавился, ища самоудовлетворения однажды ночью, и теперь лежал похороненный в болоте далеко к северу от Великой Суши. Апто отправился в это путешествие за свой счет, по приглашению неких загадочных организаторов Фестиваля в Фарроге – приглашению, которое, увы, не предусматривало покрытия расходов, и из запасов у Апто не осталось ничего, кроме одной пыльной бутылки прокисшего вина (и, как вскоре выяснилось, мучившая его страшная жажда была скорее следствием предыдущих девяти бутылок спиртного, чем недостатка воды).

Если творцы обладали истинной отвагой (что сомнительно), доказательством этому могла послужить та достойная восхищения ярость, с которой они ринулись спасать жизнь Апто, как только его обнаружили. Увы, зачастую с отвагой путают отчаяние и своекорыстие, ибо внешние их проявления одинаково грубы и воистину ужасающи.

Даже почтенный Тульгорд Виз отступил, увидев их искаженные звериной яростью лица. В любом случае исход голосования был предрешен.

Ночь еще только началась, хотя может показаться иначе, и впереди нас ждет долгий рассказ. Огромное бревно таинственного происхождения быстро вбирает в себя пламя с углей, шипит жир, и теснее смыкается круг, не считая старухи-данток, которая, как всегда, остается в своем экипаже.

Перечислим же всех еще раз, для удобства. Итак: Апто Канавалиан, новоприбывший и, возможно, более бледный, чем подобает спасенному только что. Калап Роуд, без малого сто лет творивший посредственность, которая так и не вознесла его на сколь-нибудь ощутимую высоту. Авас Дидион Блик, почтенный голос скромного рассказчика. Пурси Лоскуток, задумчиво глядящая в жаркое пламя похожими на погасшие свечи глазами. Борз Нервен, которому через несколько мгновений предстоит первому выступить перед собравшимися в кругу, сидит, будто на муравейнике, лихорадочно сверкая глазами и истекая потом. Красавчик Гум полулежит на земле, вытянув ноги в начищенных до блеска сапогах, вдоль которых растянулись две девицы из его свиты: Глазена Гуш неспешно моргает, касаясь ресницами драгоценной луковицы цветка Красавчика, а Пустелла шевелит бровями, изгибающимися подобно гусенице на горящей ветке. Ласка же принимает новую изящную позу, прижимаясь грудью к каштановой шевелюре Красавчика, – интересно, что она ему шепчет, какие обещания слышит его ухо?

Певуны, Крошка, Блоха и Мошка, образуют по одну сторону круга нечто вроде бастиона, этакую воинственно ощетинившуюся стену, от которой воняет, как от постели подростка. Возле покрытой коростой руки Крошки сидит Услада Певунья с измазанными жиром губами, бросая в мою сторону полные желания, но совершенно нежеланные взгляды. Справа от нее расхаживает Стек Маринд, похожий на призрака в тусклом свете костра. Возможно, у него урчит в животе, но будь он проклят, если позволит себе утолить голод в этой звериной компании. Рыцарь Здравия Арпо Снисход сидит в отблесках дрожащего пламени, яростно глядя на Певунов, а Тульгорд Виз ковыряет в зубах острием кинжала, как всегда готовый вставить колкое замечание.

Последнее место в кругу занимает наш проводник, и, чтобы вспомнить его имя, приходится напрячь память. Сардик Фью сидит в птичьей позе, уверенный в себе, будто петух, хотя, возможно, последние события несколько его потрясли.

Надеюсь, я настолько хорошо все разжевал, что хотелось бы думать – этим моим вступлением не подавится и младенец.

Рассказ начинается с нескольких слов, внезапно произнесенных при свете костра, от которого исходит вызывающий слюнотечение аромат, а во мраке за костром беспокойно фыркают три лошади, и на них с завистью смотрят два мула (кони кажутся выше, чем есть, а их расчесанные гривы – явное оскорбление для мулов). Великая Сушь – покрытая инеем пустыня вокруг огненного острова, мешанина валунов, камней и низкорослых кустов. Экипаж поскрипывает от движения внутри, и, возможно, к щели в занавесках прижаты слезящийся глаз или сморщенное ухо в надежде уловить хоть что-то из происходящего снаружи.

А в самом воздухе висит почти ощутимый первобытный страх.

Повествование о двадцать третьей ночи

– Слушайте, так чей будет рассказ? – провозгласил Борз Нервен, мужчина такого роста, что коротышки презирали его просто из принципа.

Буйная шевелюра Нервена была аккуратно причесана, зубы сверкали почти ровными рядами, между тщательно подстриженными усами и бородой виднелись полные губы, словно созданные для недовольных гримас, хотя лицо поэта в целом привыкло к жалостливому выражению. И только о его носе нельзя было сказать совсем ничего.

Слова Борза эхом отдались в ночном воздухе. Он ждал, когда кто-нибудь бросит ему вызов, но все молчали. Тому имелся ряд причин, в том числе довольно существенных. Во-первых, двадцать три дня отчаянных лишений, а затем и ужаса порядком измотали нас всех. Во-вторых, давящий вес неизбежности оказался воистину тяжким, по крайней мере для наиболее изнеженных среди нас. В-третьих, нельзя также сбрасывать со счетов чувство вины: это, пожалуй, самое любопытное бремя из всех, которое, возможно, стоило бы исследовать подробнее… хотя, с другой стороны, в том нет особой нужды. Кто, умоляю вас, не знаком с чувством вины?

Внезапно на угли с треском упали капли жира, и почти все вздрогнули.

– Но мне нужно отдохнуть, к тому же пришло время для пиршества критиков.

О да, пиршество критиков. Я кивнул и улыбнулся, хотя никто этого не заметил.

Вытерев ладони о бедра, Борз бросил взгляд на Пурси и, примостившись поудобнее, заговорил:

– Единственная претензия Ордига на гениальность сводилась к тысячам заплесневелых свитков и к умению вовремя ухватить покровителя за одно место. Стоит назвать себя творцом, и тебе все сходит с рук. Естественно, как всем прекрасно известно, дерьмо удобряет почву. Но ради чего? Вот в чем вопрос.

Пламя костра плевалось искрами. Над ним кружил дым, заставляя глаза слезиться.

Лицо Борза Нервена в оранжевом свете пламени бестелесно парило; ниже его окутывал угольно-черный плащ с серебряными застежками, что было только к лучшему. Голова, изрекшая те слова, что произнесены выше, могла с тем же успехом торчать на палке, и удивительно, что этого еще не случилось.

– А что касается Арпана – только представьте всю дерзость его «Обвинений обвиняемого». Сплошной вздор! Виновный? Воистину. Виновный в полном отсутствии таланта. Крайне важно – и я знаю это лучше кого-либо – учитывать врожденную тупость простонародья и его готовность прощать все, кроме гениальности. Арпан был милостиво избавлен от подобной опасности, именно потому его все и любили.

– Поверните кто-нибудь ногу, – проворчал Блоха Певун.

Борз был ближе всех к вертелу, но, естественно, даже не пошевелился. Громко вздохнув, Муст Амбертрошин наклонился и взялся за обмотанную тряпкой рукоять. Потрескивающая шкварчащая ляжка была тяжела и к тому же неудачно насажена, но после нескольких попыток он все же сумел ее повернуть. Снова сев, он виновато огляделся вокруг, но никто ему не ответил взглядом.

Темнота, неуверенный отблеск костра и дым стали для всех в эту ночь милосердным даром, но желудки наши продолжали мрачно и угрюмо урчать, хотя на голод никто не жаловался. Жаренное на вертеле мясо предназначалось для завтрашнего изнуряющего путешествия через подозрительно опустевшую Великую Сушь, для двадцать четвертого дня из тех, когда путники ощущали себя покинутыми всем миром, последними оставшимися в живых, мучимые от страха, что Равнодушный Бог уже не столь равнодушен. Не оказались ли мы единственными забытыми уцелевшими после постигшей мир праведной кары? Что ж, не исключено, хотя вряд ли, подумал я, глядя на ногу над огнем.

– Ну вот, с Ордигом и Арпаном покончили, – сказал Тульгорд Виз. – Вопрос в том, кем мы будем питаться завтра?

Поскольку пиршество критиков являлось именно тем, чем являлось, творцу, которому оно было посвящено, предначертывалось дать им не только удовлетворение эстетическое, но и насыщение физическое. Точнее говоря, творец должен был умереть. И все знали, что он умрет. Иначе и быть не может. Руки и ноги лежат неподвижно, не пробуя сопротивляться. Рот расслаблен, не пытаясь увещевать (или, что еще хуже, блистать порочным остроумием). Тело шевелится лишь от пинка ногой, затем вновь безвольно опадая на землю. Любые тычки и щипки не вызывают реакции. После всех этих проверок субъект считается наконец готовым к свежеванию, потрошению и разделыванию. Дозволяются внезапные приступы обожания, вполне приемлемы и достойны похвалы уважительные высказывания. И затем наступает момент признания, например: «Я признаю, что этот творец мертв и тем самым заслужил право именоваться гением, а любая слава, которой он достиг при жизни, теперь возрастает вдесятеро и более». Словом, пиршество критиков во всей своей красе.

Первым на эту тему (на какую? Да на ту самую!) заговорил рыцарь Здравия Арпо Снисход. Предшествовавшее тому обсуждение лошадей и мулов оказалось бесплодным, не принеся удовлетворения никому. Все припасы сложили вместе, и оказалось, что их слишком мало. У всех сводило живот.

– В этом мире слишком много людей искусства, с чем вряд ли кто-либо станет спорить. – Арпо Снисход положил ладонь на рукоять одного из своих мечей, добавляя весомости произнесенным словам (ибо толпа творцов вдруг начала проявлять признаки внезапной тревоги). То мгновение, когда еще можно было возразить, миновало безвозвратно. – Поскольку мы – негемотанаи, чья цель более чем справедлива и чьи помыслы в равной мере суровы и чисты, приходится честно признать, что без наших отважных и преданных лошадей нам просто не обойтись. Точно так же совершенно ясно, что экипаж данток не сможет двигаться дальше без мулов, и потому нам ничего не остается, как повернуться лицом к суровой действительности.

– Хотите сказать, нам придется кого-то съесть? – задал я вопрос – не потому, что был настолько уж туп, но желая побыстрее перейти к сути (наверняка вы по ходу повествования уже заметили за мной подобную склонность). Моим девизом всегда было «Говори прямо».

В ответ на мои слова Арпо Снисход лишь нахмурился разочарованно. Кто из творцов задает подобные вопросы? Кому из них недостает интеллектуальной утонченности, чтобы погладить по шерстке котенка эвфемизма? Если не принять условия игры, не будет никакого удовольствия. А в чем в данном случае состоит удовольствие? Естественно, в самооправдании убийства – разве может быть что-то приятнее?

Первым подыграл Крошка Певун, едва заметно ухмыльнувшись и глядя поросячьими глазками на несчастных творцов, которые уныло сбились в кучу, будто овцы в загоне в ожидании мясника.

– Но с кого мы начнем, Снисход? От жирных перейдем к тощим? От несносных к бесполезным? От уродов к красавцам? Нужна какая-то система отбора. Блоха?

– Угу, – согласился Блоха.

– Мошка?

– Угу, – согласился Мошка.

– Услада?

– Хочу того, с бритой головой.

– Съесть первым?

– Что?

Крошка яростно уставился на меня:

– Я тебя предупреждал, Блик.

В разговоре с головорезом рано или поздно наступает момент, когда любое произнесенное слово становится оправданием для насилия. Важно не само слово и даже не содержание беседы. Собственно, ничто в мире за пределами толстого черепа и заполняющей его мутной субстанции не имеет значения. Нет ни причины, ни следствия. Просто щелкает некий механизм, отсчитывая мгновения до взрыва. Срок предопределен, процесс необратим.

Я обреченно ждал, когда Крошка Певун взорвется от злости.

Но вместо этого послышался голос Услады:

– Пусть они рассказывают истории.

Стек Маринд презрительно фыркнул, что вполне можно было засчитать как первый поданный голос.

Крошка моргнул, потом еще раз. Видно было, как на его зверской физиономии собираются тучи сомнений, но его ухмылка тут же сделалась шире, разгоняя их прочь.

– Блоха?

– Угу.

– Мошка?

– Угу.

– Рыцарь Снисход, ты согласен?

– Я для тебя «сударь».

– Надо понимать это как «да»?

– Думаю, так и есть, – сказал Блоха. – Мошка?

– Угу, это точно значило «да».

В это мгновение в возникшее естественным образом пространство между негемотанаями и людьми чистого искусства (к которым в данный момент я счастливо причислял и себя тоже) шагнул Тульгорд Виз, Смертный Меч Сестер. Надув щеки, он смерил взглядом всех собравшихся, включая проводника, чье имя от меня ускользает, Муста, Пурси Лоскуток и Свиту (несчастный Апто еще не появился). Можно было бы предположить, что Тульгорд намеревался утвердить свое превосходство как окончательный арбитр по данному вопросу (да, именно по этому), но, естественно, он, как и все, обладал лишь одним голосом, так что, возможно, перед ним возникла моральная дилемма. Он явно чувствовал потребность оправдать то, что должно было произойти, а кто, как не Тульгорд Виз, мог быть лучшим судьей в вопросах этики?

А что жертвы?

Ответ столь же быстр, и его легко найти в арсенале легкомыслия, доступном каждому, кому нечего терять, но есть что приобрести. С каких это пор этика торжествовала над силой? Спор был столь неравным, что никто не пожелал занять сторону проигравших. Соответственно, позиция Тульгорда была встречена с заслуженным безразличием – подробность, которая полностью ускользнула от него самого.

Таким образом, определилась еженощная процедура: нам, творцам, приходилось петь, чтобы не стать ужином. Увы, по иронии судьбы самая первая жертва так и не успела ничего поведать, посмев преступно возразить со всем ужасом человека, всегда оказывавшегося последним в любых детских забавах (а некоторые воспоминания, как вам известно, остаются с нами на всю жизнь):

– Да сожрите вы лучше этих клятых лошадей!

Но Арпо Снисход покачал головой.

– Голосование закончено, – сказал он. – Как согласится каждый уважающий себя рыцарь, его конь куда ценнее любого поэта, барда или скульптора. Все решено. Лошадей никто есть не станет.

Он сердито нахмурился, как обычно бывало после любого его высказывания:

– Но это же просто…

Можно не сомневаться, что безымянный творец намеревался произнести слово «глупость», или «безумие», или какое-нибудь другое столь же подобающее случаю выражение. И в подтверждение тому, когда его голова подкатилась почти к моим ногам, отрубленная резким взмахом священного меча Тульгорда, губы несчастного еще пытались завершить глубокомысленную фразу. До чего же четко это врезалось мне в память!

Первого, столь быстро убитого поэта разделали и съели на одиннадцатую ночь пути через Великую Сушь. На шестнадцатую ночь его судьбу разделил еще один, то же самое повторилось и на двадцатую. На двадцать вторую ночь было проведено голосование по поводу предложения Арпо насчет дневной трапезы для поддержания сил и морального духа, и тогда же начался ритуал пиршества критиков, идею которого подал дрожащий от страха Борз Нервен.

Прошлой ночью в последний раз в жизни выступили перед слушателями еще два несчастных поэта, двое бардов, обладавших весьма посредственными способностями.

Возможно, кто-то намерен в знак возражения поднять руку. (Говорите, уже не в первый раз? Не обращал внимания.) Тридцать девять дней пути через Великую Сушь? Наверняка сейчас, когда до паромной пристани у подножия плато оставалось всего несколько суток, никакой необходимости есть людей больше не было? Естественно, вы правы, но все дело в том, что путники уже успели привыкнуть к определенному уровню комфорта. Взялся за дело – доводи его до конца, как сказал когда-то некий пресытившийся придурок. Что гораздо существеннее, тридцать девять дней составляла продолжительность пути при оптимальных условиях, а для нас они были далеко не оптимальными. Достаточно объяснений? Конечно же нет, но, в конце концов, чей это рассказ?

В общем, Ордиг теперь покоился в чужих животах, достигнув глубин, которых никогда не достигал при жизни, в то время как последнее повествование Арпана было разобрано по косточкам вместе с ним самим. Пиршество критиков завершилось, и творцов теперь было лишь четверо – для Пурси Лоскуток единогласно сделали исключение. По оценке проводника, оставалось еще шестнадцать ночей пути через Великую Сушь.

Хотя умение считать редко встречается среди талантов, коими обладают люди искусства, всем нам, несчастным певцам, было ясно, что наше пребывание в этом мире стремительно приближается к концу. Но от этого наши состязания с приходом сумерек не становились менее отчаянными.

Борз Нервен облизал губы и долго смотрел на Апто Канавалиана, прежде чем глубоко вздохнуть.

– Я приберегал эту оригинальную драматическую ораторию для последней ночи в Фарроге, но, с другой стороны, где еще у меня будет столь требовательная аудитория, как не здесь? – Он довольно-таки неприятно рассмеялся.

Апто потер лицо, будто пытаясь убедить себя, что все это не лихорадочный кошмар (каковой преследует любого профессионального критика), и я вполне могу представить, что он при первой же возможности сбежал бы в пустыню, вот только возможности такой у него не было, учитывая присутствие Стека Маринда и его постоянно взведенного арбалета, который даже сейчас лежал у него на коленях (расхаживать он уже перестал).

В свою очередь, Борз достал собственное оружие, трехструнную лиру, и начал ее настраивать, сосредоточенно склонившись над инструментом. Он осторожно тронул для пробы струны, потом сильнее, затем вновь осторожнее. В складках на его лбу блестел пот, в каждой капле которого отражалось пламя костра. Когда сидевшие рядом начали проявлять нетерпение, он в последний раз подкрутил деревянный колок и откинулся назад.

– Это отрывок из «Эсхологий» немильских поэтов Красного Цветка третьего века. – Он снова облизал губы. – Не то чтобы я у них что-то украл. Просто вдохновлялся творчеством знаменитостей.

– Каких? – спросил Апто.

– Знаменитых, – ответил Борз. – Вот каких.

– В смысле, как их звали?

– Какая разница? Они пели знаменитые поэмы!

– Какие?

– Не важно! Это были немильские поэты Красного Цветка! Знаменитые! Тех времен, когда бардов и поэтов по-настоящему ценили! А не выбрасывали на обочину, чтобы тут же о них забыть!

– Но ты ведь сам забыл, как их звали! – возразил Апто.

– Если ты никогда о них не слышал, откуда тебе знать, известно мне, как их звали, или нет? Я мог бы на ходу придумать любые старинные имена, и ты просто бы кивнул, как подобает ученому. Я прав?

Калап Роуд покачал головой, и в глазах его вспыхнул озорной блеск.

– Мой юный Борз, тебе не кажется, что все же не стоит раздражать одного из судей Мантии?

Борз развернулся к нему:

– Ты тоже не знаешь, как их звали!

– Да, не знаю, но я ведь и не делаю вид, будто вдохновлялся их творчеством.

– Что ж, сейчас ты услышишь выдающиеся плоды моего вдохновения!

– Чем ты, говоришь, вдохновлялся? – спросил Крошка Певун.

Блоха и Мошка фыркнули.

Наш проводник размахивал руками, пока наконец не стало ясно, что он таким образом пытается привлечь всеобщее внимание.

– Господа, прошу вас! Поэт желает начать, но для каждого и для каждой из нас непременно придет свой черед…

– Для какой еще «каждой»? – бросил Борз. – Для всех женщин сделано исключение! Почему? Не потому ли, что все имеющие право голоса – мужчины? Только представьте, насколько сочное…

– Хватит! – рявкнул Тульгорд Виз. – Это отвратительно!

– Что еще раз доказывает моральное падение людей искусства, – добавил Арпо Снисход. – Всем известно, что именно женщины алчно пожирают… – Рыцарь Здравия нахмурился во внезапно наступившей тишине. – Что такого я сказал?

– Лучше начинай, поэт, – прорычал, как и подобает охотнику, Стек Маринд.

В сторону Красавчика Гума покатился выпавший из костра уголек, и все три девицы из Свиты отважно попытались преградить ему путь, но тот погас, не успев до них докатиться. Девушки вернулись на место, яростно глядя друг на друга.

Борз забренчал на трех струнах и начал петь невыразительным фальцетом:

                               Давным-давно,
                               Во глубине веков,
                               Еще до нашего рожденья,
                               До появленья первых королевств
                               Жил-был король…

– Погоди-ка, – проговорил Крошка. – Если это было еще до появленья первых королевств, то откуда же взялся король?

– Не прерывай меня! Я пою!

– С чего ты взял, будто я тебя прерываю?

– Прошу вас, – сказал проводник, чье имя снова от меня ускользает, – позвольте поэту… гм… петь.

                               Жил-был король,
                               И звали его… Гроль,
                               Гроль Девяти Колец,
                               Какие он…

– Напяливал на свой конец! – пропел Блоха.

                               Носил все время
                               По числу в неделе дней…

Апто зашелся в приступе кашля.

                         И Гроль Семи Колец
                         Так загрустил, когда он стал вдовец,
                         Ибо любил свою он очень королеву.
                          Все звали Долговласкою ее
                          За волосы роскошные,
                          Что падали на плечи…
                          Однако счастье столь изменчиво, увы…
                          Когда их дочь-красавица скончалась,
                          Так было горе велико ее, что королева
                          Обрилась наголо, и более никто
                          Ее уж Долговласкою не звал.
                          И так ужасно разозлился Гроль,
                          Что, кудри все собрав своей супруги,
                          Веревку свил из них и тотчас же
                          Он королеву удавил – о горе!

Предполагалось, что восклицание «о горе!» должны эхом повторить восторженные слушатели, отмечая таким образом завершение каждой строфы. Увы, никто не был готов участвовать в этом, и не странно ли, насколько легко спутать друг с другом смех и рыдания? Яростно дернув струны, Борз Нервен продолжал:

                          Но в самом ли деле их дочь умерла?
                          Что за страшную тайну хранил
                          Гроль-Король в темной башне,
                          В самом сердце державы своей отдаленной?
                          Ладно, я вам скажу, что случилось:
                          Украли у Гроля красавицу-дочь,
                          Ту принцессу, которую звали…
                          Пропалла.
                          Пусть всем станет известна история эта,
                          Я спою о Пропалле,
                          Несравненной наследнице Гроля
                          И супруги его Долговласки…
                          Прекрасны были у Пропаллы плечи
                          И королевские ее ресницы,
                          И сладкая корона нежных губ…

Последние две строки добавил я сам. Просто не смог удержаться, так что, прошу вас, не обращайте внимания.

                          Прекрасны были плечи у Пропаллы,
                          Похищенной владыкой королевства
                          За дальними горами и озерами
                               В Пустыне Смерти,
                               Где не жил почти никто
                               И не надеялся там выжить,
                               Хотя надеждой живы мы…

Ну вот, опять…

                       Король тот звался Прыг.
                       Монарший меч его был вдвое выше самого,
                       Доспехи словно сделаны из камня.
                       Жесток его был облик, злобен взгляд,
                       Когда тайком он озеро средь ночи переплыл
                       И взобрался́ на башню, чтоб украсть
                       Пропаллу милую и нежную – о горе!

– О горе! – воскликнула Свита, и даже Пурси Лоскуток улыбнулась поверх кружки, из которой украдкой прихлебывала чай.

                       Но она и сама его страстно ждала:
                       Хоть и был он жесток, но безмерно богат,
                       Тот, кто правил своим королевством средь гор!
                       Так что вовсе не крал он прекрасную деву —
                       Вместе уплыли Пропалла и Прыг!

И тут начался сущий хаос. Борз с такой силой вдарил по струнам лиры, что одна из них порвалась, угодив ему прямо в глаз, левый. Арбалет Стека, проклятьем которого был чересчур легкий спуск, случайно выстрелил, вогнав стрелу в правую ступню охотника и пригвоздив ее к земле. Пурси прыснула в костер чаем, оказавшимся странно горючим, и Апто, которому опалило брови, скатился со служившего ему сиденьем камня, врезавшись головой в кактус. Проводник судорожно размахивал руками, пытаясь вздохнуть. Свита превратилась в клубок спутавшихся рук и ног, под которым барахтался Красавчик Гум. Тульгорд Виз и Арпо Снисход хмуро наблюдали за происходящим. Что касается Крошки Певуна, видны были только подошвы его сапог. Мошка внезапно поднялся и сказал Блохе:

– Кажется, я обоссался.

Благодаря столь экстраординарному выступлению Борз Нервен пережил двадцать третью ночь, и ему предстояло прожить также и двадцать четвертую вместе со следующим за ней днем. А когда он попытался объявить, что еще не закончил свое повествование, я закрыл ему рот ладонью, задавив в зародыше слова. Разве я не говорил, что милосердие знает тысячу обличий?

Безумие, говорите? Мол, мне не следовало столь отважно сдерживать самоубийственное стремление Борза Нервена выложиться до конца? Но хотя уверенность в себе – странная вещь, мне она вовсе не чужда. Я прекрасно знаю все ее стороны. Не требуется особой проницательности, чтобы отметить свойственное мне чутье, ибо вот он я, перед вами, древний старик, однако до сих пор живой. Но может, я в чем-то вас обманываю, приписывая подобные качества себе молодому? Вполне логичное предположение, хотя и ошибочное во всех отношениях, поскольку уже тогда мое самообладание было подобно знамени, крепко вправленному в прочный камень и неподвластному любым, даже самым яростным бурям в мировых течениях. Именно оно сослужило мне столь хорошую службу наряду с моей прирожденной сдержанностью.

Когда все пришли в себя и Борз Нервен, шатаясь, удалился за камни, дабы проблеваться, свое повествование начал Калап Роуд. Руки его дрожали, будто подвешенная к дереву рыба. У него явно перехватило горло и изо рта вырывались писклявые звуки. Глаза выпучились, словно стремящиеся покинуть клоаку морской черепахи яйца. Ощущение несправедливости, каковой являлась полученная Борзом Нервеном отсрочка, превратило его лицо в искаженную злобой маску, все черты которой дергались в нервном тике. Слишком тяжким оказался для бедняги страшный выбор – либо заводить свою песню, либо умереть. Казалось, будто все упущенные моменты его жизни, творческие поражения, преграды и недостигнутые высоты разом обрушились на него, угрожая утопить в бездне отчаяния.

Он походил на загнанную в угол мышь: стены слишком высоки, в полу ни единой щели и остается лишь скалить крошечные зубы в тщетной надежде, что грозно нависший над тобой убийца на самом деле сделан из ваты. До чего же отчаянно защищается жизнь! Вполне хватило бы, чтобы разбить сердце даже посаженного на кол. Но все мы знаем, насколько безжалостен современный мир и как он наслаждается беспомощностью других. Дети отрывают крылышки насекомым, а когда вырастают, разбивают чужие головы и пишут ругательства на стенах общественных зданий. Упадок подстерегает нас со всех четырех сторон, продолжая оплакивать трагическую гибель луны. Сжалимся же над мышкой, ибо мы и сами не более чем такие же мышки, загнанные в угол бытия.

Калап Роуд в отчаянии понял, что единственная его надежда выжить – это нагло украсть слова великих, но малоизвестных творцов. К счастью, Калап провел всю жизнь в тени гениев, обреченных исчезнуть в каком-нибудь заброшенном переулке (что зачастую он же сам и подстраивал: слово тут, приподнятая бровь там, едва заметный кивок и так далее. Естественно, задача посредственностей состоит в том, чтобы полностью истреблять лучших, но сперва ободрать их насколько можно). Итак, проникнувшись позаимствованным вдохновением, Калап Роуд собрался с духом и, внезапно обретя полное спокойствие, глубоко вздохнул.

– Придвиньтесь же ближе и выслушайте, – начал он в формальной манере почти полувековой давности, – эту историю, повествующую о людской глупости, подобно многим подобным историям, к великой печали как мужчин, так и женщин. В древние времена, когда в горных крепостях восседали одетые в шкуры великаны, сжимая в кулаках древки боевых копий, когда на широких равнинах лежали, подобно мертвецам, ледники, высасывая жизненные соки из делающихся все глубже долин, когда сама земля рычала, словно голодный медведь весной, медленно умирала в одиночестве женщина из народа имассов, изгнанная из своего племени, скорчившись в тени оставленного ледником валуна. Ее бледную кожу покрывали поношенные залатанные шкуры, и она собрала вокруг себя густой мох и лишайник, чтобы защититься от пронизывающего ветра. И хотя некому было тогда бросить на нее взгляд, она была прекрасна настолько, насколько могут быть прекрасны женщины имассов, сестры земли и талой воды, подобные внезапно раскрывающимся цветкам в краткий период оттепели. Ее волосы, заплетенные в девичью косу, были цвета чистого золота, а глаза – зелеными, будто мох, которым она укрывалась.

На мой взгляд, эта история стоила того, чтобы ее украсть, – я хорошо ее знал. Собственно, я знал даже поэта, чью версию сейчас излагал Калап. Стенла Тебур из Арэна, проживший всего тридцать три года, сумел создать десяток эпических поэм и около двадцати «историй у костра» (или «историй для сада», так их называли в Арэне, где давно позабыли о столь идиллических сценах, как сидение вокруг костра под небом, незамутненным городскими дымами, при свете звезд). Как мне рассказывали, алтарем, на котором поэт испустил последний вздох, стали грязные булыжники позади храма Огни, и вздох этот скорее походил на хрип, густо пахнущий перегаром. Жизнь этого молодого человека унесли алкоголь и д’баянг – таковы соблазны творцов, которым редко удается избежать столь роковых ловушек. Увы, Стенлу Тебура погубила вовсе не слава (ибо осмелюсь утверждать, что смерть в расцвете славы вовсе не столь трагична, как может показаться, поскольку утраченный потенциал бессмертен; куда печальнее узнать, что жизнь того, кто был когда-то знаменит, закончилась в безвестности). Бедняга сдался, оставив попытки осаждать высокие защищенные стены крепости признания, обороняемые легионами пресыщенных посредственностей и изнеженных светил. Злобное неприятие с их стороны сокрушило его дух, и он начал искать утешения в бесчувственном забвении, которое в конце концов и нашел.

– За какое же ужасное преступление ее столь жестоко изгнали из собственного племени? – продолжал цитировать слово в слово Калап, впечатляя меня своей памятью. – Ветер завывал голосами тысячи духов, оплакивая судьбу прекрасной девы. Льющиеся с неба слезы утратили живое тепло, опускаясь подобно снежным хлопьям. Огромные стада ушли к краям долины, спасаясь от ветра и его жуткого печального воя. Несчастная девушка скорчилась в комок, умирая в одиночестве.

– Но почему? – вопросила Пустелла, заслужив злобные взгляды Ласки и Глазены Гуш, потому что, проявив интерес к истории, которую рассказывал не Красавчик Гум, она совершала таким образом страшную измену, и даже сам Великий Творец хмуро на нее посмотрел. – Почему бедную девушку все бросили? Это же зло! Ведь она была добра, чистосердечна и невинна – иначе и быть не могло! О, до чего же ужасная у нее судьба!

Калап поднял руку, будто держа в ней позаимствованную мудрость:

– Скоро, милая, ты все узнаешь.

– Не хочу долго ждать! Не люблю длинных историй. Где действие? Ты уже и так слишком долго тянешь.

Услышав это критическое замечание, Ласка, Глазена и Красавчик разом кивнули.

Как можно столь мало доверять тщательно излагаемой истории? Что дает спешка, кроме одышки и глупостей? Важные подробности? «Да кому это надо?» – кричит хор мух-однодневок. Размеренный темп и плотная основа, в которую вплетается сюжет? Какая разница? Быстрее прожевывай и переходи к следующему, сплевывая на ходу! Глядя на молодых, я вижу поколение, которому недостает смелости зайти глубже чем по щиколотку, и наблюдаю, как они гордо и надменно стоят на узких берегах неведомых морей – называя это жизнью! Да, знаю, это лишь стариковское брюзжание, но я до сих пор вижу Пустеллу и ее широко раскрытые глаза идиотки, слышу нетерпеливое причмокивание и судорожное дыхание молодой женщины, готовой задохнуться от спешки, лишь бы ее разум поскорее унесло… куда-нибудь. Быстрее, быстрее, спотыкаясь на бегу… только бы ничего не упустить!

– Неужели она так и будет лежать там, пока не умрет, – спросил Калап, – безымянная и неведомая? Разве это не величайшая трагедия всех времен – сгинуть в безвестности, покинуть этот мир никем не замеченной? Мухи уже ждут, чтобы отложить свои яйца. Мотыльки-накидочники порхают, будто листья на близлежащих ветвях, а в небе медленно растут крошечные точки ледяных стервятников, неся конец всему. Но это лишь неразумные спутники смерти, и не более. Их голос – шорох крыльев, щелканье клювов и треск челюстей насекомых. Воистину, эпитафия не от мира сего.

Стек Маринд, хромая, подошел ближе к костру и подбросил в него подобранную где-то ветку. Пламя лизнуло сероватую кору, и та пришлась ему по вкусу.

– Нам придется вернуться назад, обгоняя холодное солнце весны, к еще более холодному солнцу зимы, и мы увидим перед собой горстку хижин из натянутых на кости и бивни тенагов толстых шкур бхедеринов. Стойбище расположилось не на самых высоких холмах над долиной и не на берегах потока талой воды в самой долине – нет, оно жмется к выходящей на юг террасе на склоне долины, примерно на половине его высоты. Сюда не задувает яростный ветер, и земля под ногами сухая, поскольку влага стекает в болотистый грунт по берегам потока. Имассы прекрасно разбирались в подобных вещах: возможно, обладали врожденной мудростью, и им не требовалось учиться, а может, они еще не перестали быть единым целым с матерью-землей, владея драгоценными тайнами гармонии и используя только то, что им было дано…

– Давай уже дальше! – заорала Пустелла. Слова прозвучали неразборчиво: женщина была занята тем, что обгладывала жареную кисть руки. Выплюнув одну косточку, она сунула в рот другую. Глаза ее блестели, будто пламя свечи, пробужденное дыханием пьяницы. – Какое-то дурацкое стойбище, и ладно. Хочу знать, что было потом. Давай рассказывай!

Калап кивнул. Никогда не стоит спорить со слушателями.

Что ж, возможно, он и впрямь так считал. Что касается меня, то после долгих размышлений я бы сформулировал это следующим образом: если слушатель несносен, несведущ, туп, склонен к оскорблениям, задирает нос или пьян, то, на мой взгляд, он законная добыча рассказчика, и, если он желает бросить тому вызов, не стоит удивляться, если упомянутый рассказчик разделает беднягу с хирургической точностью. Вам так не кажется?

– Имассы в том стойбище страдали от суровой зимы. Их охотники почти ничего не могли добыть, а большие стаи птиц должны были появиться лишь через несколько недель. Многие старики ушли в белую даль, чтобы спасти жизни своих детей и внуков, ибо зима говорила им на тайном языке, который понимают лишь много пожившие на этом свете: «Белый снег и холод станут старцу смертным ложем». Так говорили их мудрецы. Но даже несмотря на эти жертвы, остальные слабели с каждым днем. Охотники не могли забираться столь далеко, как прежде: усталость вынуждала их возвращаться. Дети начали есть шкуры, согревавшие их по ночам, и среди них свирепствовала лихорадка.

Девушка поднялась на высокий хребет над стойбищем, собирая оставшийся с прошлой осени мох там, где ветер унес снег, и первой увидела приближающегося незнакомца. Он шел с севера, одетый в тяжелые шкуры тенагов. За его левым плечом торчала длинная костяная рукоять меча. Голова мужчины была открыта ветру, и девушка смогла разглядеть, что у него смуглое обветренное лицо и черные волосы. За собой он тащил сани.

При виде незнакомца ее охватили тяжкие мысли. Нельзя отказать в помощи чужаку в случае нужды – таков был закон ее народа. Но этот воин был высокого роста, выше любого имасса. Наверняка он сильно проголодался, и, учитывая, насколько слабы были сейчас ее соплеменники, он мог бы забрать себе все, что захочет. К тому же девушку беспокоили его сани – она поняла, что на них лежит завернутое в шкуры тело. Если там кто-то живой, придется позаботиться и о нем тоже. А если мертвый – то этот воин навлечет проклятие на ее народ.

– Проклятие? – переспросила Пустелла. – Что еще за проклятие?

Калап растерянно моргнул.

Поняв, что конкретного ответа на этот вопрос у рассказчика нет, я откашлялся.

– Смерти не место в подобных стойбищах, Пустелла, и это правильно, как раз так и должно быть. Именно поэтому старики, когда они решают, что им пришло время умереть, уходят в белую даль. Именно поэтому всю добычу разделывают вдали от стойбища, куда приносят только мясо, шкуру и кости, из которых собираются сделать орудия – дары, необходимые для жизни. Если же смерть проникает в стойбище, значит его обитатели прокляты и должны незамедлительно умиротворить Похитителя Жизней и его рабов-демонов, чтобы смерти не приглянулось стойбище и она не решила в нем поселиться. Когда Похититель находит себе дом, все живое в нем вскоре умирает, понимаешь?

– Нет.

Я вздохнул:

– Это одно из тех облеченных в духовную мантию правил, которые на самом деле имеют вполне мирскую суть. Мертвый или умирающий может принести с собой в маленькое стойбище заразу и болезнь. В столь тесном сообществе любая инфекция способна убить всех до единого. Соответственно, у имассов имелись определенные правила для предотвращения подобного, но правила эти, увы, противоречили другому закону – никогда не отказывать гостю, испытывающему нужду. Так что девушке было о чем беспокоиться.

– Но он же наверняка принес им зло! Может, это был сам Мрачный Жнец!

– Похититель Жизней, – поправил я. – Так зовут Повелителя Смерти жители Арэна.

Калап вздрогнул, стараясь не встречаться со мной взглядом. И продолжил:

– Так она стояла там, вся дрожа, в то время как чужак, явно выбравший ее своей целью, остановился в девяти шагах. Девушка сразу же поняла, что он не из племени имассов. То был фенн родом с горных вершин, великан, в чьих жилах текла кровь тартено-тоблакаев. И еще она увидела у него боевые раны под рассеченной во многих местах шкурой тенага. Правая его рука почернела от запекшейся крови, как и лицо местами. Какое-то время он молчал, не сводя с девушки тяжелого взгляда, затем сказал…

– Закончишь завтра вечером! – Крошка Певун зевнул во весь рот.

– Не выйдет, – прорычал Тульгорд Виз. – Мы не сможем проголосовать, если один рассказ останется незавершенным.

– Я что, говорил, будто не хочу услышать продолжение? – возразил Крошка. – Просто мне спать охота, только и всего. Так что дослушаем завтра вечером.

Заметив, что Красавчик Гум пытается привлечь мое внимание, я в ответ лишь поднял брови и пожал плечами.

– Но я хочу услышать рассказ Красавчика! – сказала Глазена Гуш.

Красавчику, похоже, не терпелось заткнуть ей рот, судя по судорожным жестам его рук, будто сжимающих горло, хотя кто мог точно это утверждать, кроме него самого?

– Тогда завтра днем! То же самое касается и второго рассказчика – время у нас есть, а раз нам все равно нечего делать, кроме как идти, пусть развлекают нас до захода солнца! Ну как, решено, Блоха?

– Угу, – кивнул Блоха. – Мошка?

– Угу, – сказал Мошка.

– Но ведь ночь еще только началась, – возразил Арпо Снисход.

Судя по всему, внезапная отсрочка смертных приговоров огорчила некую благочестивую часть его души, жаждавшую справедливого суда, и лицо Арпо приобрело воинственное выражение, будто у обиженного ребенка.

Неожиданно всех удивила Пурси Лоскуток, заявив:

– Тогда я расскажу историю.

– Но, моя госпожа, – выдохнул проводник, – все решено, и нет никакой нужды…

– Я желаю поведать историю, Сардик Фью, и так оно и будет, – решительно объявила она, заставив всех замолчать, и тут же заколебалась, словно испугавшись собственной смелости. – Признаюсь, я не особо хорошая рассказчица, так что простите, если вдруг буду иногда запинаться.

Кто мог бы ей этого не простить?

– Это тоже история женщины, – начала Пурси Лоскуток, уставившись в пламя и сжимая в изящных пальцах глиняный сосуд. – Да, женщины, которую любили и которой поклонялись столь многие… – Она резко подняла взгляд. – Нет, она не была ни танцовщицей, ни поэтессой, ни актрисой, ни певицей. Талант ее был прирожденным, и к его совершенству невозможно было что-либо добавить. Собственно, это был даже не талант, а случайное стечение многих обстоятельств – линий, форм, черт лица. Короче говоря, моя героиня славилась необычайной красотой, и красота эта предопределила ее жизнь и будущее. Ее ждало удачное замужество, в котором все восхищались бы ею, словно драгоценным произведением искусства, пока годы не похитят ее красоту и ее прекрасный дом не превратится в своего рода гробницу, а муж, в чьих глазах идеал красоты останется навеки юным, редко станет посещать по ночам супружескую спальню. Ее ждали богатство, изысканные яства, шелка и празднества, а может быть, и дети. Но в глазах ее до самого конца осталось бы некое… некое невысказанное желание, полное тоски.

– Это не история! – заявила Глазена Гуш.

– Я еще только начала, дитя мое…

– Как по мне, так больше похоже на конец, и не называй меня «дитя» – я уже не ребенок!

Она бросила взгляд на Красавчика, будто ища подтверждения, но тот лишь хмуро смотрел на Пурси Лоскуток, словно пытаясь что-то понять.

Пурси Лоскуток продолжила свой рассказ, но ее устремленный в костер взгляд стал теперь безрадостным.

– В жизни человека случаются странствия, для которых не требуется совершать ни единого шага – никаких тебе путешествий в чужие края. Бывают странствия, в которых не встретишь никаких чудовищ, кроме теней в спальне или отражения в зеркале. Нет никаких отважных спутников, которые могли бы тебя защитить, и ты проделываешь свой путь в одиночестве. Да, героиню моей истории многие любили. Ее желали все, кто видел ее красоту, но сама она никакой красоты в себе не видела и не питала ни малейшей любви к той женщине, которой она была на самом деле. Может ли мякоть плода восхищаться красотой его кожицы? Способна ли она вообще познать эту красоту?

– У плодов нет глаз, – изрекла Глазена Гуш, закатив собственные глаза. – Глупости все это. Что это за странствие такое, если не преодолеваешь горные перевалы и опасные реки, не сражаешься с чудовищами, демонами, волками и летучими мышами? И у героя обязательно должны быть друзья, которые сражаются вместе с ним и все такое прочее, и его друзья попадают во всякие неприятности, от которых герою приходится их спасать. Все это знают.

– Глазена Гуш, – вмешался Апто Канавалиан (который уже закончил вытаскивать из затылка шипы кактуса), – не будешь ли ты так любезна заткнуть эту бесполезную дыру на своей физиономии? Пурси Лоскуток, прошу вас, продолжайте.

Пока Глазена, разинув рот, таращилась и моргала, будто зажатая в тиски сова, Стек Маринд, похоже, подбросил в костер еще дров, и мне пришло в голову, что если этот невозмутимый мрачный охотник в самом деле занялся заготовкой топлива, то все не столь уж плохо, хотя рано или поздно от него наверняка потребуются более великие свершения. По крайней мере, стоило на это надеяться.

– Однажды она встанет на балконе над каналом, по которому плавают ладьи, перевозя людей и товары, и вокруг нее в теплом воздухе соберутся порхающие бабочки… – Пурси внезапно запнулась и несколько раз глубоко вздохнула. – И хотя все, кто по случайности поднял глаза, все, на кого упал ее взгляд, видели в ней прекрасную девушку, желанную для любого, истинное творение искусства, в душе ее шла война, полная боли и страданий, смерти под ударами невидимого врага, выбивавшая почву из-под ног любых аргументов, любых непоколебимых заверений. Темный воздух был полон криков и рыданий, и ни один горизонт не предвещал рассвета, ибо ночь была бесконечна, а война не знала передышки. Если спросить ее, она бы ответила, что кровью можно истекать всю долгую жизнь. Бледность можно скрыть румянами, придать здоровый оттенок посеревшим щекам, но глаза не спрячешь. Именно в них, если взглянуть пристальнее, можно увидеть туннели, ведущие на поле боя, где нет света и не найти ни красоты, ни любви.

Пламя пожирало дрова, кашляя дымом. Все молчали. Зеркало, хоть и мутное, оставалось зеркалом.

– Скажи эта женщина хоть слово, – пробормотал кто-то (уж не я ли сам?), – и тысяча героев ринулась бы ей на помощь. Нашлась бы тысяча путей любви, чтобы вывести ее оттуда.

– Та, кто не может полюбить себя, не способна подарить и ответную любовь, – возразила Пурси. – Так было и с этой женщиной. Но в душе она знала, что война рано или поздно закончится. То, что пожирает изнури, вскоре прорвется наружу, и дар красоты исчезнет, сменившись увяданием. Отчаяние бедняжки росло. Что ей делать? Каким путем пойти? – Взгляд Пурси невольно упал на кружку, которую она держала в руках. – Естественно, можно было выбрать сладостное забвение, любые способы бегства, какие предлагают вино, дым и прочее, но все это не более чем путь к полному упадку – хотя и достаточно приятный, стоит лишь привыкнуть к вони. И вскоре тело начинает отказывать. Возникают слабость, недомогание, головная боль, некоторая апатия. Смерть зовет, и одного этого достаточно, чтобы понять, что душа твоя мертва.

– Моя госпожа, – вмешался Тульгорд Виз, – ваша история требует рыцаря, поклявшегося служить добру. Прекрасная дама в великой беде…

– Двух рыцарей! – воскликнул Арпо Снисход, хотя и с несколько, скажем так, наигранной страстью.

– В этой истории есть место только для одного рыцаря, – проворчал Тульгорд. – Второй рыцарь – это уже второй рыцарь.

– Но рыцарей вполне может быть и двое! Кто сказал, что нет?

– Я так сказал. Впрочем, ладно, так и быть: могу позволить и двух рыцарей. Один, настоящий, – я. А второй – ты.

Арпо Снисход побагровел, будто наглотавшись огня:

– Это не я второй рыцарь, а ты!

– Вот разрублю тебя надвое, – хмыкнул Тульгорд, – и сам будешь двумя рыцарями.

– Если разрубишь меня надвое, не будешь даже знать, куда повернуться!

Молчание бывает разным на вкус, и то, которое наступило в тот момент, явно отдавало замешательством, как часто случается после некоторых заявлений, внешне лишенных смысла, но тем не менее обладающих своеобразной логикой. Последовала короткая пауза, сопровождавшаяся хмурыми гримасами и удивленными взглядами.

– Она поверила, – продолжала Пурси Лоскуток, – что боги зажигают искру в любой душе, в самом сердце смертного духа, —искру, которая, возможно, горит вечно или с более пристрастной точки зрения гаснет, как только тело испускает последний вздох. Обстоятельства склоняли мою героиню ко второму варианту, и ей приходилось спешить; более того, у нее еще имелся шанс отдать свой долг. Если наша жизнь – все, что у нас есть и когда-либо будет, ценность имеет лишь то, что мы совершим перед смертью.

– То есть у нее не было детей, – пробормотал Апто.

– Разве не было великим даром передать по наследству подобную красоту? Нет, моя героиня еще не вышла замуж, не приняла в себя ничье семя. Лишь мысленно она ощущала себя столь старой, видя свой конец одновременно близким и далеким: десять лет равнялись столетию, а десять столетий – одному мгновению. И она решила отправиться в странствие в поисках божественной искры. Удастся ли очистить этот огонек, разжечь его столь ярко, что все изъяны попросту сгорят? Что ж, не исключено, что ей повезет. Но что это за путешествие? О каких краях стоит поведать? – В это мгновение взгляд похожих на бездонные туннели глаз рассказчицы упал на меня. – Не могли бы вы, добрый господин, изобразить подобающий фон для моего несчастного повествования?

– Для меня это большая честь, – со всей скромностью ответил я. – Представим себе обширную равнину, потрескавшуюся и усеянную камнями, где нет ни воды, ни животных. Наша героиня путешествует одна и вместе с тем в обществе других, чужая среди чужих. Все, чем эта женщина является, она прячет за завесами скрытности, и ее, как и других, поджидает река, быстрый поток жизни и благословений. На ее спокойных берегах ждет искупление. Но до реки еще далеко, и путь до нее полон лишений. Но кто же путешествует вместе с нашей дамой? Среди ее спутников есть рыцари, поклявшиеся избавить мир от недостойных – в данном случае от двух нечестивых колдунов, владеющих темной магией. Есть среди них и паломники, ищущие благословения у безразличного бога, и еще вместе с ними едет экипаж, внутри которого прячется чье-то лицо, которого никто пока не видел, а может, даже и два…

– Стоп! – рявкнул Стек Маринд, появляясь из мрака с лежащим на предплечье взведенным арбалетом. – Заметили, как отлила краска от лица этой женщины? Вы слишком близко подобрались к сути, сударь, и мне это не нравится.

Господин Амбертрошин заново раскурил свою трубку.

– Не хватает воображения, – пробормотал Красавчик Гум. – Позвольте мне, госпожа Лоскуток. Наша героиня родилась в маленьком селении на скалистых берегах фьорда. За пастбищами ее отца-короля, в густых лесах на горных склонах, в глубокой пещере спит дракониха, однако сон ее беспокоен, ибо она отложила яйцо, огромное, но со столь прочной скорлупой, что детеныш внутри смог лишь пробить отверстия для лап и протер мордой скорлупу перед глазами, и сие позволяет ему видеть туманный образ внешнего мира. Увы, чудовище в яйце сбежало из пещеры и теперь блуждает среди черных деревьев, испуганное и растерянное, а потому крайне опасное. Охваченное жутким голодом, оно вломилось в дом короля, раздавив бесчисленных воинов, которые спали, зачарованные магией дракончика. Горе королю! Кто теперь спасет его? И тут явился могучий…

– Могучий рыцарь? – спросил Тульгорд.

– Нет, ветер. Он принес тучи…

– Рыцарь принес тучи?

– Нет. Тучи заслонили луну…

– Рыцарь украл луну?

– Что?

– Проклятье, так что сделал этот рыцарь? Могу поспорить, разрубил то яйцо надвое!

– Просто поднялся сильный ветер!

– Так бы и говорил! – фыркнул Тульгорд Виз.

– И монстр навел глубокие чары на весь дом. Вышиб прочную дверь…

– И наткнулся на рыцаря!

– Нет, он влюбился в принцессу, ибо, хотя та и была уродлива внутри, он был уродлив снаружи…

– Подозреваю, – сказал Апто, – что внутри он был не менее уродлив. Драконово отродье, застрявшее в яичной скорлупе? Без дыры для хвоста? Да он по шею должен был утопать в собственном дерьме. С чего бы…

Борз Нервен, доедавший вторую порцию ужина после того, как лишился первой, ткнул обглоданной костью в Красавчика и, ухмыльнувшись жирными губами, заявил:

– Судья прав. Подобные вещи следует объяснять. Подробности, знаешь ли, всегда важны.

– Все дело в магии, – огрызнулся Красавчик, тряхнув кудрями. – Монстр вошел в главный зал, увидел принцессу и влюбился. Но, зная, что внушит ей своим видом ужас, он был вынужден погрузить ее в зачарованный сон с помощью музыки, издаваемой через разные отверстия в скорлупе…

– Он пропердел ей магическую песню? – спросил Апто.

– Он пропел ей магическую песню, и она встала, будто сомнамбула, и вышла следом за ним из зала.

– И какое это имеет отношение к истории Пурси Лоскуток?

Не я ли это спросил? Да, точно.

– Я как раз к этому и веду.

– Ты ведешь к тому, что я проголосую за то, чтобы завтра насадить тебя на вертел, – сказал Тульгорд Виз.

– До чего же дурацкая история, Красавчик, – согласился Арпо Снисход. – Монстр в яйце?

– Тому есть мифический прецедент…

– Лучше помолчи, поэт, – предупредил Стек Маринд. – Госпожа Лоскуток, желаете ли вы, чтобы кто-то из этих жалких подобий поэтов продолжил ваше повествование?

Пурси Лоскуток нахмурилась, затем кивнула:

– Думаю, рассказ Блика вполне меня устроит. Река, обещание спасения, все вокруг чужие, и скрытая угроза со стороны преследуемых… Скажи, поэт, они ближе к своей добыче, чем можно предполагать?

– У преследуемых есть много хитростей, моя госпожа, чтобы сбить с толку охотников. Так что – кто знает?

– Тогда расскажи еще про их путешествие.

– Погодите, – проскрежетал Стек Маринд таким тоном, будто карабкался на каменную стену при помощи одних лишь ногтей и зубов. – Вижу, господину Амбертрошину несколько не по себе. Он прямо-таки вгрызается в трубку и раз за разом бросает вокруг дикие взгляды. – Стек поправил арбалет, переместив вес на ту ногу, что не пострадала не так давно от стрелы. – Что вас так беспокоит, сударь?

Господин Амбертрошин ответил не сразу. Вынув изо рта трубку, он осмотрел ее выщербленный глиняный чубук, затем чашу, после чего достал кожаный мешочек и, взяв щепоть волокнистого ржаволиста, ловко раскатал ее между пальцами и набил почерневшую чашу трубки. Он несколько раз яростно затянулся, отчего его морщинистое лицо окуталось дымом, и наконец сказал:

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– Что, Ордиг в брюхе взбунтовался? – предположил Борз Нервен и расхохотался, будто гиена в логове, вытирая жирные руки.

Стек Маринд что-то проворчал и, хромая, побрел прочь, бросив через плечо:

– Просто подозрительно, только и всего. В смысле, до странности подозрительно. Воистину дьявольские замыслы и ужасающее высокомерие. Мне нужно подумать… – С этими словами он скрылся во тьме.

Тульгорд Виз нахмурился:

– Похоже, у него ум за разум зашел. Вот что бывает, когда живешь в лесах среди кротов и жуков-короедов. Ладно, Блик, придется тебе взять на себя тяжкое бремя, чтобы исполнить желание госпожи. Расскажи нам еще про тех рыцарей.

– Всего их пятеро, – ответил я, – хотя одного можно счесть старшим в силу его опыта и знаний. Они поклялись казнить преступников, и преступление в данном случае состояло в нецивилизованном поведении. Точнее, в поведении, которое угрожало самим основам цивилизации…

– Точно так! – заявил Арпо Снисход, ударив кулаком в ладонь, что было не вполне благоразумно, поскольку он носил перчатки с шипами на костяшках пальцев и лишь на ладонях они были из козлиной кожи. Глаза его расширились от боли.

– Похоже, ночь для вас воистину нежна, – заметил Апто Канавалиан.

Естественно, Арпо не мог позволить себе ни единого мучительного стона. Он лишь сидел, весь сжавшись и стиснув зубы, и на глазах его выступили слезы.

– Как всем известно, – продолжал я, – цивилизация лежит в основе любых благ: богатства для избранных, привилегий для богатых, бесчисленных возможностей для элиты, обещания еды и крова для всех остальных, если они будут тяжко трудиться. И так далее. Соответственно, угроза разрушить все это является величайшим предательством. Ибо без цивилизации наступает варварство, а что есть варварство? Абсурдная иллюзия равенства, щедрое распределение богатств и существование, где никто не может скрыть от других самые низменные свои стороны. Короче говоря, подобное состояние воспринимается как нечто хаотическое и ужасное стражами цивилизации, каковые в силу своего положения чаще охраняют чужую собственность, нежели свою. Презрение к цивилизации, которое наверняка демонстрируют те двое безумных колдунов, может рассматриваться лишь как оскорбление и повод для искреннего негодования. И потому наши отважные рыцари все как один поклялись уничтожить тех, кто угрожает обществу, наделившему их титулами и привилегиями. Лучшего примера бескорыстия не найти.

Краем глаза я видел, как улыбается Пурси Лоскуток. Тульгорд и Арпо торжественно кивнули. Арпо уже успел оправиться от последствий своего театрального жеста. Апто Канавалиан усмехался себе под нос, Борз Нервен дремал, как и Свита Красавчика Гума, в то время как их безупречный идеал подкручивал свои локоны (один из тех привычных жестов, которые ассоциируются с бездумностью или, по крайней мере, с ее видимостью) и в то же время пытался поймать взгляд Услады Певуньи, последней из семейства Певунов, кто еще не спал в эту ночь. Следует заметить, что в мире хватает мужчин, которые, несмотря на всю свою мужественность, порой путают способы флирта, присущие разным полам. Ибо, на мой взгляд, подкручивать локоны и кокетливо хлопать ресницами свойственно женщинам (поскольку пустота ума порой привлекательна, особенно для тех, чей моральный уровень не поднимается выше колен), а не мужчинам. Красавчик Гум, увы, наверняка бесчисленное множество раз наблюдал подобное поведение в свой адрес и, похоже, поверил, что это и есть некий язык ухаживания; увы, отвечая тем же, что сам столь часто получал, он лишь вызывал усмешку у Услады, которая была отнюдь не склонна окружать его материнской заботой.

– Я мог бы теперь рассказать о паломниках, – снова заговорил я, – но для простоты скажем лишь, что все, кто пытается поймать взгляд бога, – пустые сосуды, которые считают себя несовершенными, пока их не наполнят, и верят, что по какой-то причине наполнить их может только чья-то благословенная чужая рука, но никак не своя собственная.

– И больше ничего? – спросил господин Амбертрошин, недомогание которого, похоже, миновало.

– Кто я такой, чтобы знать истину? – смиренно ответил я. – Даже я вижу соблазн беззаветной веры, страсть радостного служения неизвестной, но бесконечно дерзновенной цели.

– Дерзновенной?

– Любой способен наполнить тишину голосами, мой добрый кучер, – сказал я. – Разве мы не самые страстные изобретатели?

– А, понимаю. Вы имеете в виду, что религиозные убеждения полны замысловатых заблуждений, и те, кто якобы слышит слова богов, говорящих им, как поступать, на самом деле сами изобретают их на ходу.

– Рискну предположить, – заметил я, – что все начинается со слов кого-то другого, жреца или жрицы, произнесенных или написанных. Цель требует указаний. Человек служит некоей цели, и, если бог молчит, кто должен описать эту цель? Если все заблудились, первый, кто крикнет, будто что-то нашел, станет проводником для остальных, и их отчаяние сменится радостью или облегчением. Но кто сказал, что первый крикнувший не лжет? Или не безумен? Или что ему несвойственны куда более приземленные устремления – выяснить, как долго можно дурачить этих глупцов?

Господин Амбертрошин выпустил из трубки облако дыма.

– Вы воистину бредете в пустыне, сударь.

– А вы считаете иначе?

– Мы с вами можем согласиться относительно скал и камней, сударь, – ответил он, – но никак не их предназначения.

– Скалы? – переспросил Тульгорд, тараща глаза. – Камни и предназначение? Что ж, дай мне камень, кучер. Для тебя это помеха на дороге, но для меня – то, чем я могу размозжить тебе голову.

Господин Амбертрошин моргнул:

– Зачем вам это, Смертный Меч?

– Затем, что ты только сбиваешь всех с толку, вот зачем! Блик рассказывает историю – так пусть теперь даст слово тому злу, что преследует наших героев.

– Думаю, он уже только что это сделал, – заметил старик, попыхивая трубкой.

– Рыцари привержены чести и своей цели, и это одно и то же, – заявил Тульгорд Виз. – Паломники же ищут спасения. Так кто еще путешествует с этими достойными? Несомненно, некто подобный дьяволу. Говори же, поэт, ибо от этого зависит твоя жизнь!

– Я колеблюсь, добрый рыцарь.

– Что?

– Без Певунов надлежащего голосования не получится. Судя же по их дружному храпу, можно предположить, что в данный момент они пребывают в полностью бесчувственном состоянии. Госпожа Лоскуток, ваша жажда узнать, что дальше, превосходит любое терпение?

Она с некоторым лукавством взглянула на меня:

– Ты обещаешь мне искупление, поэт?

– Обещаю.

Внезапно в глазах ее мелькнуло сомнение, возможно, даже страх.

– Обещаешь? – снова спросила она, на этот раз шепотом.

Я великодушно кивнул.

– По-моему, вполне справедливо, – промолвил Апто, с серьезным видом глядя на меня, – если твоя судьба, Блик, будет зависеть исключительно от суждения Пурси Лоскуток. Если ты сумеешь даровать искупление женщине из ее истории, твоя жизнь спасена. Если же это тебе не удастся – ты ею поплатишься. Судя по кивкам, которые я вижу, моя идея воспринята одобрительно. И не пытайся кого-то обмануть, чтобы спасти себя. Предлагаю следующее: если Пурси в любой момент решит, что ты попросту… скажем так, разбавляешь водой свое повествование, то один из рыцарей или же оба сразу взмахнут мечами…

– Погоди! – крикнул Калап Роуд. – Лично я не кивал, так что идея твоя не одобрена, по крайней мере мною. Разве нам всем не ясно, что госпожа Лоскуток – женщина милосердная? Разве ее душа способна вынести столь жестокий приговор? Это все хитроумный Блик, решивший нас провести! Он дает обещание, которое не может сдержать, но лишь затем, чтобы выйти живым из этого кошмарного путешествия! Может, они вообще сговорились!

В ответ танцовщица заносчиво выпрямилась во весь рост:

– Горькие слова слышу я от тебя, поэт, порожденные несчастным убогим разумом. Мне доводилось выступать перед самыми гнусными тиранами, когда на кону стояла моя собственная жизнь. Я училась жестокому, но справедливому суду у ног своих хозяев. Думаешь, я стану притворяться? Думаешь, я не смогу сурово осудить того, кто столь отважно обещает искупление? Поймите же все, что Авас Дидион Блик выбирает – если, конечно, отважится – самый опасный из всех путей на ближайшие дни!

Слова ее прозвучали столь резко, что все присмирели, и, когда взоры присутствующих обратились ко мне, я понял всю истинность нашего договора. Дрогнул ли я? Ощутил ли я слабость в желудке бо`льшую, чем та, виной которой была трапеза из человечины (да, Ордиг и в самом деле взбунтовался у меня в брюхе). Следовало ли мне воспользоваться мгновением, чтобы сочинить некую прискорбную ложь? Нет, я знал, что не сделаю этого. Я просто промолчал, а затем, под тяжестью устремленных на меня взглядов, слегка кивнул достопочтенной танцовщице и сказал:

– Я согласен.

В ответ послышался лишь ее вздох.

Вскоре на крыльях летучей мыши опустилась усталость, дергая ушами и призрачно порхая среди нас, и мы пришли к молчаливому согласию, что пора спать. Поднявшись, я удалился во тьму, чтобы несколько мгновений побыть среди пустынной прохлады под насмешливыми звездами, подальше от жара и света угасающего костра, плотнее запахнув потрепанный плащ. В подобные моменты душу охватывают сомнения – так, по крайней мере, мне говорили.

Но испытать их я так и не успел – вокруг моей талии сомкнулись мягкие руки, и по спине распластались две пышные груди.

– А ты умный, – прошептал мне в ухо хриплый голос.

Возможно, я повел себя не слишком умно, ибо правая моя рука опустилась и тут же отдернулась, ощутив прикосновение к женскому бедру. Что вообще творится с мужчинами? Взгляд ничем не хуже прикосновения, когда не остается ничего другого, но прикосновение воистину подобно блаженному взрыву.

– О, – пробормотал я, – прекрасная Услада. Разумно ли это?

– Мои братцы храпят, слышишь?

– Увы, да.

– Когда они храпят, можно швырять камни им на голову, и они все равно не проснутся. Я знаю, сама пробовала. Проделывала подобное с большими булыжниками. А когда братья просыпаются, все в шишках и синяках, я просто говорю им, что они ночью бились друг о друга головами, и они страшно злятся, только и всего.

– Похоже, я тут не один умный.

– Верно, но, возможно, сообразительности тебе все же не хватает. Ты ведь и сам знаешь, что эта сука-танцовщица постарается, чтобы тебя прикончили?

– Вполне вероятно.

– Так что, возможно, это твоя последняя ночь. Так давай же позабавимся.

– Кто видел, как ты ушла из лагеря?

– Никто. Я проверила, подождала, пока все улеглись.

– Понятно. Что ж, ладно…

Следует ли нам теперь, смущенно хихикая, обратить взоры к небу? Накинуть вуаль скромности на нечто столь деликатное? Хватит ли воображения, чтобы нарисовать в уме интимные сцены? Многозначительную улыбку, кусочек обнаженной плоти, изысканный набор стонов, щипков, толчков локтями и коленями? Мечтательные вздохи, сладостное томление? Вы серьезно?

Услада уселась мне на лицо. Мясистая плоть ее бедер сомкнулась, будто челюсти беззубого чудовища, полного намерений придушить жертву. Мой язык обнаружил места, каких никогда не знал прежде, и вкусил ароматы, о которых мне не хочется вспоминать. После нескольких лихорадочных движений, от которых трещали кости моего черепа, она с оглушительным чмоканьем поднялась, развернулась и вновь опустилась.

В человеческом теле существуют места, неподобающие лицезрению мужского пола, что в то же мгновение обнаружил несчастный Авас Дидион Блик. Точнее – когда стали в полной мере ясны ее намерения. Стремясь освободиться, я оттолкнул женщину с такой силой, что она перелетела через мои ноги и приземлилась лицом на каменистую землю. Ее стон прозвучал подобно музыке. Услада попыталась яростно пнуть меня, но я ловко увернулся и перекатился на ее спину, вогнав оба колена между ее ног. Извернувшись, Услада швырнула мне в глаза горсть песка и гравия. Не обращая внимания на столь двусмысленный жест, я схватился за ее мясистые бедра и оторвал их от земли, после чего со всей силой вошел в нее.

Она царапала твердую землю, будто плывя к берегу, но быстрина моей страсти удерживала ее на месте. Усладе оставалось лишь плыть или утонуть. От судорожных вздохов Певуньи вокруг лица ее вздымались облака пыли. Она кашляла, хрипела, стонала, подобно матери за дверями кладовой, и двигала бедрами, как корова перед быком, время от времени по-звериному вскрикивая. Наклонившись, я обхватил ее руками, нащупывая груди. Схватившись за полные соски, я попытался их открутить, что мне не удалось, но не потому, что я не слишком старался.

Всем известно, что искусство любви – одно из самых нежных. Сладостные ощущения, мягкие, полные желания поглаживания, внезапная близость нависших губ, касание щеки, винный аромат дыхания и так далее. Лениво и томно сползают одежды, дразнят тени, манит тепло, и над влюбленными смыкается мягкая и свежая кисея спальни.

Не располагая подобными соблазнительными удобствами, я, что называется, спустил с цепи всех собак. При свете холодных звезд, на ложе из низкорослого кустарника, сломанных веток, камней и кактусов шла яростная борьба, и дико извергалось семя, выплескивая жизнь в сомнительный сосуд, чтобы обеспечить себе потомство, ибо никакого иного сосуда попросту не было. Лишь бы заронить семена, пустить прочные корни в сладчайшую плоть! Да восторжествует жизнь! Удерживая Усладу почти вниз головой, я впрыснул в нее мощную струю, и если она не заплакала белыми слезами, то лишь чудом.

В наступившей после пресыщенной тишине мы попытались привести себя в порядок. Она расчесала волосы, вытряхивая из них кору, камешки и слюну. Я потер лицо песком, готовый отдать собственную левую руку за миску воды. Отыскав брошенную одежду, мы оба направились каждый к своему спальному месту.

Так закончилась двадцать третья ночь пути по Дороге Треснутого Горшка.

Повествование о двадцать четвертом дне

Подобно тому как остаются следы на гладкой шерсти, если расчесать ее не в ту сторону, так и тайные любовные проделки порой наутро повергают в уныние их участников, хотя, естественно, бывают исключения, и, похоже, на рассвете двадцать четвертого дня как ваш достопочтенный летописец, так и Услада Певунья могли с радостью отметить, что им было даровано именно таковое благословение. Я никогда еще не спал лучше, и, судя по тому, как лениво потягивалась по-кошачьи Услада, выбираясь из-под своих шкур, мысли ее были столь же безмятежны, как нетронутые сливки на молоке.

Куда более мрачно была настроена кучка изможденных творцов. Взошедшее между далекими утесами на востоке солнце освещало их осунувшиеся лица, опухшие глаза и растрепанные волосы. Они угрюмо собрались вокруг углей костра, пока Стек Маринд возрождал пламя, подбрасывая в него кусочки трута и прочего горючего материала. Жуя полоски мяса, зажаренного минувшей ночью, все ждали, когда закипит единственный маленький котелок с чаем.

День обещал быть невыносимо жарким, скаля железные клыки. Солнце уже сияло вовсю, и ни единое облачко не осмеливалось вторгнуться на лазурную гладь неба. Мы стояли или сидели, слыша, как шумит кровь в ушах, и ощущая на языке вкус чая, смешанного с песком пустыни, и руки наши дрожали, будто пытаясь дотянуться до конца путешествия.

Где-то неподалеку послышался пронзительный вопль харашала, жестокого ящера-стервятника, обитающего в Великой Суши. Эта тварь могла почуять запах горелых костей, бесформенных обрывков человеческой кожи и потрохов, закопанных в неглубокой яме с подветренной стороны от лагеря. Голос ее будто насмехался над нашей вновь обретенной энергией, и вскоре мы не чувствовали ничего, кроме тяжкого бремени вины. Мир и, по сути, сама жизнь существуют исключительно внутри нашего разума. Мы сами раскрашиваем их в разные цвета, и каждый раз, когда судьба дарует спасение одному, она поворачивается своей волосатой задницей к другому. Мы стояли все вместе и в то же время поодиночке, объединенные лишь самыми неприятными чувствами.

Хотя, возможно, были и исключения. Потирая шишку на виске и что-то гудя себе под нос, Крошка Певун отошел в сторону, чтобы наполнить ямку, а Блоха и Мошка с ухмылкой глядели друг на друга, что случалось раздражающе часто. У обоих были ссадины на голове, и они готовы были уже схватиться за ножи, но их остановило предупреждающее ворчание Крошки.

Господин Амбертрошин налил вторую кружку чая и подошел к экипажу, где его ждал выставленный на подножку ночной горшок. В ответ на его стук приоткрылась деревянная ставня, куда он просунул кружку, и тут же захлопнулась, лязгнув засовом. Взяв горшок, кучер отправился его опорожнять.

– Довольно-таки тяжелый горшок для старухи, – проворчал Тульгорд Виз, глядя ему вслед. – Видел, Стек? Арпо?

Охотник прищурился, но, возможно, причиной тому был лишь дым, окутавший его обветренное лицо. Арпо, однако, нахмурился:

– Ну… вчера она нажралась за двоих, так что ничего удивительного.

– Точно? – Тульгорд Виз бросил взгляд на экипаж и почесал заросший щетиной подбородок.

– Там наверняка жутко жарко, – задумчиво проговорил Апто Канавалиан, – несмотря на тень. Ни одной щелочки.

Арпо отправился проведать свою лошадь, и мгновение спустя его примеру последовал Тульгорд. Стек уже оседлал своего полудикого коня, который стоял неподалеку, жуя траву, какую удалось найти. Господин Амебртрошин вернулся с выскобленным горшком, убрал его в багажник, запер замок и занялся мулами. Остальные также предавались всяческим рутинным занятиям либо, в силу своего привилегированного положения или высокомерия, ничего не делали и просто наблюдали. Глазена Гуш и Ласка расчесывали золотистые локоны Красавчика, а Пустелла, собрав постель, затем зашнуровала на ногах Гума его ботинки высотой по колено.

Свернув лагерь, мы были готовы отправиться в дальнейший путь.

Ко мне подошли Калап Роуд и Борз Нервен.

– Слушай, Блик, – тихо произнес Калап, – никто даже не рассказал Певунам о твоем вчерашнем договоре, а у меня все еще есть желание его оспорить.

– Значит, слово госпожи тебя не убедило?

– С чего бы вдруг? – спросил он.

– Меня тоже, – вставил Борз. – Почему, собственно, ты? Она на меня даже не взглянула, а я выгляжу куда лучше.

– Это определенно связано с той историей, – ответил я. – Вряд ли я мог заинтересовать такую женщину, как Пурси Лоскуток, в каком-то ином смысле. Борз Нервен, я начал рассказывать, и она желает услышать, чем все закончилось.

– Но ведь это совершенно невероятная история!

В ответ я лишь пожал плечами:

– История есть история. Вам что, нужно изложить каждую подробность, каждую мотивацию героев, чтобы вы все поняли? Вам необходимо точно знать, что действие происходит в определенном темпе и в полной мере раскроется в ожидаемое время? Я что, раб ваших ожиданий, сударь? Разве рассказчик не служит исключительно сам себе от начала до конца?

– Всегда так считал, – фыркнул Калап. – В конце концов, кому нужны слушатели? Но сейчас все-таки несколько иная ситуация.

– Вот как? Слушатели никому не нужны? – Я взглянул на обоих. – Но ведь они могут слушать или уйти. Им может понравиться, но они могут и разозлиться. Они могут считать возможность внимать рассказчику как привилегией, так и проклятием. Если я преклоню колени перед одним, придется преклонить колени и перед всеми. А преклонить колени – значит сдаться, чего не должен делать ни один рассказчик. Калап Роуд, можешь рассчитывать на меня каждый раз, когда тебя будут разносить в пух и прах за твое высокомерие. Быть творцом – значит знать привилегии обеих сторон: тех, кто творит искусство, и тех, кто его воспринимает. Но даже сами эти слова оглушительно высокомерны. И тем не менее в распоряжении слушателей имеется лишь одно средство. Можно либо проявить интерес, либо нет. И не более того, как бы им ни хотелось иного. Значит, Калап, говоришь, сейчас сложилась иная, воистину уникальная ситуация?

– Когда речь идет о наших жизнях – да!

– Передо мной лишь одна слушательница, и только от нее одной теперь зависит моя жизнь. Но я не преклоню колени. Понимаешь? Она определенно понимает – я это вижу, чему только рад. Как она станет судить? С какой точки зрения?

– С точки зрения искупления, – ответил Калап. – Ведь именно это ты ей обещал?

– Искупление носит тысячу одежд, а слаще всего оно тогда, когда приходит неожиданно. Пока что Пурси Лоскуток мне доверяет, но, как ты говоришь, Калап, в любой момент она может решить отказать мне в доверии. Что ж, пусть будет так.

– То есть ты радостно вверяешь свою жизнь ее суду?

– Радостно? Нет, я бы не стал так говорить, Калап Роуд. Суть в том, что я буду придерживаться своей истории, ибо она моя, и ничья больше.

Хмурясь, Калап в явном замешательстве повернулся и пошел прочь. Борз Нервен, однако, остался.

– Хочу тебе кое-что сказать, Авас Блик. По секрету.

– Можешь на меня положиться.

– Тут такое дело. – Он облизал губы. – Я постоянно начинаю свои песни, но мне никак не удается их закончить! Каждый просто голосует за то, чтобы меня помиловать! Почему? Все смеются, хотя смеяться не над чем. Нет, пока молчи. Слушай! – В глазах его вспыхнуло нечто вроде ужаса. – Я решил до поры до времени скрыть свой талант, понимаешь? Скрыть глубоко, приберечь для Фестиваля. Но потом случилось то, что случилось, и я вдруг понял, что должен им воспользоваться, причем в полной мере! Но что же произошло? Я скажу тебе, что произошло, Блик. Сейчас я знаю, почему мне столь хорошо удавалось скрывать свой талант. – Он вцепился в свою клочковатую бороду. – Потому что у меня его вообще нет! И теперь мне конец! Как только они перестанут смеяться, я труп!

Таковы кошмары творцов. Бессвязно бормочущие духи мертвых гениев (да, все они мертвы). Откровенная нагота некоего будущего наследия, пережеванного до полной невнятицы. Муки и самоистязание переживающей кризис души. Тайная истина в том, что каждый творец преклоняет колени, каждый творец кладет голову на плаху переменчивого мнения и некомпетентных суждений. Живому творцу приходится снова и снова объясняться, оправдывать каждое свое творческое решение, хотя единственный честный выход – крепко закусить удила, по крайней мере на мой взгляд. Ничего не объяснять и уж тем более не оправдываться.

Улыбайтесь на виселице, друзья мои! Живой творец и живые слушатели бесполезны, пока они живы! Лишь те, кто еще не рожден, могут решать судьбу наследия творца – будет ли он забыт или войдет в анналы истории! Творец и его слушатели пребывают в ловушке настоящего, зависимые от настроений и вкусов, от грызущей неуверенности и сиюминутных прихотей, свойственных миру досужих мнений! Смело бросайте ему вызов и как следует обустраивайте свой дом в переулке или, если ветры судьбы окажутся к вам благосклонны, свое поместье, где пускающая счастливые слюни Свита ублажит ваш путь сквозь многие годы!

– Дорогой мой Борз, – сказал я в ответ на его пылкую речь, – ни о чем не беспокойся. Пой свои песни со всей серьезностью, на какую только способен. Что есть талант, как не язык, который никогда не перестает болтать? Взгляни на нас, поэтов, и увидишь, что мы, подобно собакам на солнце, с нежной любовью вылизываем себе зад. Ничто не тревожит нас, кроме испарений наших собственных забот. Ни солнце, ни камень не волнуют людское тщеславие. Короли нанимают поэтов, чтобы те продавали им ложь о благодарных потомках. Не беспокойся ни о чем – разве не стоит попытаться? Разве желание – не достаточное доказательство? Разве убежденность – не самый надежный щит и шлем против презренных суждений? Если ты действительно обладаешь талантом бесталанности – восславь исключительность своего дара! И если ты переживешь это путешествие, могу предсказать, что слушателей у тебя будет воистину немало.

– Но я его не переживу!

– Переживешь. Я в этом уверен.

Взгляд Борза Нервена судорожно дернулся.

– Но это… это значит… Калап Роуд? Красавчик Гум?

Я с серьезным видом кивнул.

– Но этого не хватит!

– Хватит. Сегодня мы пойдем проворнее, чем предполагает наш проводник.

– Ты и в самом деле так считаешь?

– Да, Борз. Так, остальные уже собрались, и экипаж сейчас тронется. Если не хочешь дышать после него пылью, нам тоже лучше идти, мой юный поэт.

– А что, если Пурси не понравится твоя история?

Я лишь пожал плечами.

Что ж, творцам любого сорта выпадает участь защищать то, что невозможно защитить, обнажая тем самым полностью беззащитную природу любых позиций и аргументов, как ваших, так и моих. Как нет веры любому уху, что слушает этот рассказ, так нет веры и голосу, прокладывающему путь по тропе времени. Где кроется истина? Нигде и везде, естественно. Где таится целенаправленная ложь? О, она всего лишь прячется под чарующим покровом правды. Так что, друзья, ждите коварного обмана, и вы не ошибетесь, даже если окажетесь наполовину правы – как мы вскорости увидим.

Шедший шагах в двадцати перед нами Крошка Певун ткнул обезьяньим пальцем в Калапа Роуда и сказал:

– Эй, ты, заканчивай уже свою историю, и, если она придется нам не по нраву, ты труп.

– Труп, – согласился Блоха.

– Труп, – кивнул Мошка.

Калап сглотнул.

– Так скоро? – срывающимся голосом спросил он. – Погодите! Мне нужно собраться с мыслями! Итак… женщина из племени имассов умирает на морозе, потом мы возвращаемся назад, к тому моменту, когда в стойбище является тяжело раненный воин-фенн, таща за собой сани… Да, именно на этом я остановился. Ага…

Он потер лицо, пошевелил челюстью, будто певец или борец (и те и другие частенько получают по зубам – на какую же судьбу мы порой себя обрекаем!), и откашлялся.

– Пришелец молча стоял перед имасской, – начал Калап, – и она приветственно махнула ему рукой. «О великий фенн», – сказала она…

– А как ее звали? – спросила Пустелла.

– Никак. Она просто Женщина.

– Не такая, как я, – заметила Пустелла.

– Именно, – кивнул Калап и продолжил: – «О великий фенн, – сказала она, – ты пришел в стойбище Ифейловых имассов, в клан Белого Хорька. Будь нашим гостем, сколь бы надолго ты ни решил здесь остаться. Будь нашим братом».

Как вы, возможно, заметили, девушка не стала ничего говорить о том, в сколь тяжелом положении пребывает ее племя. Она не искала оправданий, не произнесла ни единого слова, которое могло бы разрушить его надежды. Страдание должно таиться в тумане, исчезая с первыми лучами солнца, а лучи эти можно найти в глазах каждого незнакомца…

– Ну и очень глупо, – заявила Глазена Гуш, и Пустелла поддержала ее одобрительным кивком. – Если бы она сказала: «Мы тут все умираем с голоду», он бы просто ушел.

– Но в таком случае, – заметил Апто Канавалиан, – и рассказывать не о чем.

– Конечно же есть о чем! Расскажи, во что она была одета! Хочу знать все подробности: как эта женщина заплетала волосы, как красила лицо и соски. И еще я хочу услышать, что она там всем втайне заправляла и вообще была умнее любого другого, поскольку именно таковы герои – лучше всех. Они самые мудрые! Они носители истины и чести – разве не так ты всегда говоришь, Красавчик?

Тот неловко закашлялся.

– Ну… не совсем. В смысле… все это несколько сложнее. В общем… пусть Калап продолжает дальше. Прошу, уважаемый.

– Интересно, как они выглядят? – спросил Апто у Глазены.

– Кто?

– Истина и честь. Может, истина оторочена мехом? Или расшита парчой? А что насчет чести? Ее носят на ногах? Хорошо выдубленной? Размягченной гнилыми зубами и деснами старух?

– Может, ты такое и носишь! – Девица закатила глаза. – Идиот.

– В ответ на ее слова воин-фенн поклонился, – продолжал Калап, – и они вместе вступили в круг шатров, продуваемых холодными ветрами сквозь натянутые шкуры. Навстречу чужаку вышли трое охотников: двое мужчин и одна женщина. Они знали, что ему есть что рассказать, и знали также, что заговорит он лишь перед костром в хижине вождя. В хорошие времена появление чужака сулит радость и волнение, и всем, от детей до стариков, не терпелось услышать истории о других краях и людях. Такими историями пришельцы платили за оказанное им в стойбище гостеприимство.

– Совсем как нынешние странствующие барды, – заметил Апто. – Поэты, все вы наследники древних традиций…

– И в награду вы убиваете нас и едите? – бросил Борз Нервен. – Тех лошадей…

– Их никто не принесет в жертву, – негромко прорычал Тульгорд Виз, не дав ему договорить. – Так было решено, и так оно и останется.

Крошка Певун рассмеялся, скаля зубы.

– Когда мы съедим всех этих артистов, заносчивый ты наш, дойдет дело и до вас или до ваших лошадей, – ответил он. – Выбирай.

Его братья тоже рассмеялись, столь же неприятно, как и Крошка. Переглянувшись, оба рыцаря посмотрели на ехавшего в нескольких шагах впереди Стека Маринда, но спина охотника по-прежнему оставалась сгорбленной, и если волосы у него на затылке и встали дыбом, то он не подал виду.

Угроза Крошки повисла подобно платью изнасилованной женщины, на которое никто не хочет смотреть. Борз, впрочем, выглядел вполне довольным, вероятно еще не осознав до конца смысл слов Певуна.

– Вождь стойбища был уже слишком стар, чтобы охотиться, и мудрость затуманила его взор. Когда до него дошло известие, что явился некий фенн, везя с собой сани с лежащим на них телом, у него возникли самые худшие опасения. Еды не хватало, а у целительниц после столь тяжких месяцев уже не осталось никаких снадобий, кроме тех, что облегчали муки голода. И тем не менее он созвал все племя, и те, кто еще был способен ходить, собрались, чтобы выслушать фенна. – Калап откашлялся. – Женщина, которая первой встретила чужака, прекрасная, как земля весной, считала себя ответственной за его появление – хотя закон чести не оставлял ей выбора, – а потому подошла и встала слева от него, ожидая, пока вождь предложит им сесть. Словно повинуясь некоему странному шепоту, который слышала только она сама, девушка придвинулась еще ближе, будто его нужда была и ее нуждой тоже, будто тяготы гостя лишь дожидались подходящего момента, чтобы лечь на ее собственные плечи. Она не могла объяснить своих чувств, но поняла, что духи ее народа собрались под серым безжизненным небом, касаясь ее души. Страшно, когда духи вторгаются в мир смертных, ибо цели их остаются тайными и сила воли любого человека подобна песчаной стене перед приливной волной. Сердце ее забилось сильнее, дыхание участилось, но, когда из хижины деда наконец вышел маленький мальчик и жестом пригласил их внутрь, она взяла чужака за руку – мозолистую и жилистую, в которой ее ладонь казалась маленькой, будто у младенца, – а он, в свою очередь, с легким удивлением взглянул на свою спутницу, впервые увидев, насколько она юна и прекрасна, и нечто похожее на боль промелькнуло в его тяжелом взгляде…

– Почему? – спросила Пустелла. – Что такое он понял?

– Только вашего хора сейчас и не хватало, – пробормотал Апто Канавалиан.

Калап потер лицо, будто внезапно растерявшись. Забыл дальнейшие подробности? Неужели сам Похититель Жизней предстал перед ним, Смерть, чувствующая себя в его лагере как дома?

– У костра… – тихо прошептал я.

Вздрогнув, Калап кивнул.

– Воин-фенн сел у костра перед вождем, оставив снаружи сани, к которым тут же сбежались последние уцелевшие собаки, принюхиваясь и опустив хвосты. Оружие он оставил у порога и, согревшись, наконец сбросил свою промерзшую одежду, открыв лицо немногим старше, чем у присевшей рядом с ним девушки. Кровь и страдания – слишком знакомая маска среди всех людей любого возраста. В сновидениях мы видим себя здоровыми и счастливыми, воображая себя где-то в другом месте – стоит лишь протянуть руку, пусть только в мечтах. Просыпаясь же каждый день, мы сталкиваемся с покрытой шрамами реальностью и слишком часто носим точно такую же маску – по крайней мере, то большинство, что лишено привилегий…

Калап запнулся, словно до него впервые дошла истинная суть его слов. Подобные высказывания обретают смысл лишь тогда, когда мы становимся свидетелями крайностей, иначе они остаются бесстрастными и лишенными эмоций и никакие увещевания не пробудят искренности у тех, кто засел в цитаделях бесчувствия. Ничто не воскресит мертвую почву, не взойдет семя, не вырастет цветок. Истинным было видение мертвого поэта, маски страдания и крови, но столь же истинны – как он, возможно, понял в последние свои дни и ночи – бесчисленные маски бесчувственных, мертвых внутри, опустевших душ, навеки оставшихся недосягаемыми для помощи.

Калап снова откашлялся.

– Вождь терпеливо молчал. С историями можно было подождать. Сперва они разделили скудные припасы, ибо совместная трапеза означает признание родства в нужде и, пусть и скромное, удовольствие.

Рассказчик снова поколебался. Мы шли молча, радуясь хрупкой передышке.

– Слишком мрачно, – заявил Крошка. – Борз Нервен, спой нам другую песню, и побыстрее.

Калап споткнулся и наверняка бы упал, если бы я не подставил ему плечо.

Борз пошатнулся, словно от удара, и внезапно побледнел. Хрипло дыша, он дико огляделся вокруг, будто ища поддержки, но никто, кроме меня, не встретился с ним взглядом. Он с ужасом уставился на меня, и я наклонил голову, внушая ему уверенность.

Сглотнув, Нервен попытался запеть:

– Ва-ла-гла-бла! Ммммм! Химми-химми-химми!

Позади нас в тон ему ответил стервятник-харашал, подтверждая мрачные слухи о его способности к мимикрии.

– Сегодня, – хриплым дрожащим голосом начал Борз, – я спою мою собственную версию древней поэмы, переработанные главы из знаменитого эпоса Рыбака Кельтата «Аномандарис».

Апто чем-то поперхнулся, и проводник несколько раз умело стукнул его по спине, пока спазм не прошел.

Один из мулов ухитрился с силой укусить Блоху за левое плечо, и тот, взревев от боли, неуклюже метнулся в сторону. Другой мул загоготал, как свойственно этой породе. Певуны дружно развернулись и яростно уставились на господина Амбертрошина, который лишь покачал головой и сказал:

– Блоха просто замедлил шаг. Животные тоже проголодались.

Тульгорд Виз повернулся к нему.

– Эй, кучер, – рявкнул он, – откуда ты родом?

– Я, сударь? С острова Клепт, вот откуда. Да, не спорю, далеко забрался, да и история, что меня сюда привела, весьма запутанная. Все из-за жены и дьявольских проделок Опоннов. Если вдруг истории у нас закончатся, могу вас развлечь на ночь-другую…

– Воистину, – сухо ответил Смертный Меч, положив руку в перчатке на сверкающую рукоять, но на этом все и завершилось; он снова уставился перед собой, сидя в седле.

– Ради спасения собственной жизни? – довольно-таки язвительно спросил Арпо Снисход.

Господин Амбертрошин поднял густые брови:

– У вас от меня случится несварение желудка, сударь. Можете заболеть и помереть. К тому же осмелюсь утверждать, данток Кальмпозитис, могущественная женщина, владеющая, по слухам, чародейским искусством, будет крайне недовольна, лишившись своего слуги.

Проводник уставился на него, вытаращив глаза:

– Чародейским? Данток? Я ничего такого не слышал…

– Уверен, это только слухи, – улыбнулся господин Амбертрошин, затягиваясь трубкой.

– Что означает «данток»? – осведомился Арпо.

– Понятия не имею, – ответил кучер.

– Что?

– Полагаю, это нечто вроде титула. – Он пожал плечами. – Во всяком случае, похоже, но, поскольку я в этих делах не разбираюсь, точно сказать не могу.

Арпо Снисход диковато огляделся вокруг.

– Эй, кто-нибудь? – крикнул он. – Кто-нибудь слышал про такой титул? Апто, ты вроде бы из местных? Что такое данток?

– Точно не знаю, – признался судья. – Боюсь, я особо не обращаю внимания на подобные вещи. Да, данток Кальмпозитис достаточно известна в городе, ее воистину уважают и, возможно, даже боятся. Насколько я понимаю, она разбогатела на торговле рабами.

– Итак, «Аномандарис»! – завопил Борз, отчего вздрогнули все три лошади (но не мулы).

– «Аномандарис»! – крикнул стервятник, отчего вздрогнули все остальные (но не мулы).

– Верно, – сказал Крошка. – Давай, Нервен.

– Сейчас! Внемлите же моим прекрасным словам! В этой песне излагается предпоследняя глава «Убийства Драконуса»…

– Ты, наверное, имел в виду – последняя, – сказал Апто Канавалиан.

– Что?

– Извини, что прервал, Борз. Продолжай.

– «Убийство Драконуса». Итак…

Он откашлялся, будто надевая своеобразную маску, свойственную большинству поэтов, а затем перешел к зычной декламации, каковой они, вероятно, учатся один у другого в течение многих поколений. Что я имею в виду под зычной декламацией? Естественно, стремление вложить смысл и значение в любое клятое слово, придавая ему вес, даже когда это не требуется. Есть ли что-то более раздражающее (и усыпляющее), нежели поэтическое чтение?

                               Тяжелый темный свод
                               И мрака ночи гнет,
                               Драконус хладен будто лед,
                               Он в темном склепе ждет,
                               Где сыростью несет
                               И цепи не разбиты,
                               Глаза его закрыты,
                               Но клятвы не забыты.
                               Меч в черных ножнах скрыт,
                               Пока властитель спит…

– Боги, Нервен! – рявкнул Калап Роуд. – Изначальный автор не был рабом рифм, а твои рифмы просто чудовищны! Просто пой так, как пел бы Рыбак Кельтат, и избавь нас от своего варианта!

– Ты просто завидуешь! Благодаря мне версия эпической поэмы Кельтата ныне доступна всем, даже детям! В этом-то и весь смысл!

– Это история предательства, кровосмешения и убийства! Зачем, ради всего святого, петь ее детям?

– В наше время только стариков вроде тебя способно что-либо шокировать! Вечно вы цепляетесь за идеалы!

– Неудивительно, когда идиоты вроде тебя поют подобное невинным детям!

– Их нужно заинтересовать, Калап. Похоже, ты так этого и не понял, даже выступая перед взрослыми. А теперь помолчи и придержи свое мнение при себе. Мне нужно петь дальше!

                           Вот голова взлетела ввысь,
                           Кровь хлынула, и волосы взвились!
                           И…

– Погоди, поэт, – сказал Крошка. – Похоже, ты пропустил строфу.

– Что? Проклятье, верно!

– И хотелось бы заодно чего-нибудь позабавнее.

– Позабавнее? Но это вовсе не забавная история!

– Чур, я беру его мозги, – сказал Мошка. – Со всем жиром.

– Хватит с тебя и половины, – возразил Блоха.

– Погодите! Сейчас, сейчас…

                           Презренные Зависть и Злоба,
                           Две дочери темной утробы,
                           Две груди хаоса и рока,
                           Две сиськи мрака и порока!
                           Смертельно сиськи холодны,
                           Угрозой взгляды их полны!
                           Но, Аномандера узрев,
                           На похоть враз сменили гнев,
                           Скользнувши страстно в тот же миг
                           На воина багровый штык!
                           Набились все толпою в шкаф!
                           Остер топор того, кто прав!

– Чтоб тебя, поэт, – проворчал Тульгорд Виз. – В склепе Драконуса был шкаф?

– Нужно же было им где-то прятаться!

– От кого, от мертвеца?

– Он просто спал…

– Кто спит в склепе? Он что, был заколдован? Проклят?

– Он съел отравленное яйцо, – предположил Красавчик Гум, – которое тайно подложили в поданную ему на завтрак яичницу. Некая злобная ведьма, обитавшая в тайных ходах кроличьей норы позади морковной грядки во дворе замка…

– Ненавижу морковку, – сказал Блоха.

Борз Нервен вцепился в собственные волосы:

– Какой еще замок? Говорю же, это был склеп! Даже Рыбак Кельтат со мной согласен!

– Если воткнуть морковку в глаз, можно убить ею не хуже, чем ножом, – заметил Мошка.

– И ведьм тоже ненавижу, – добавил Блоха.

– Что-то не припомню я в «Аномандарисе» никаких топоров, – проговорил Апто Канавалиан. – У Рейка был меч…

– И мы все немало о нем слышали, – вставила Услада Певунья, чересчур отважно подмигнув мне, но, к счастью, никто из грозных братьев не обращал на нее внимания.

– И на описании плотских утех, насколько я помню, особого упора там тоже не делалось. И ты еще поешь свою версию детям, Борз? Боги, должен же быть какой-то предел.

– В искусстве? Никогда! – воскликнул Нервен.

– Хочу послушать про отравленное яйцо и про ведьму, – заявила Пустелла.

Красавчик Гум улыбнулся:

– У ведьмы был ужасный муж, который говорил на зверином языке и не знал ничего о человечестве. Ей не удалось научить его дару любви, и он ее отверг. Разозлившись, она поклялась убить всех мужчин в мире, по крайней мере тех, кто был особенно волосат. Тех, кого ведьме не удавалось убить, она соблазняла. Но лишь затем, чтобы выбрить наголо каждому из них грудь и тем самым похитить его мужскую силу, которую она хранила в колодце на вершине холма. Однако бывший муж продолжал ее преследовать, и по ночам ведьме снились кривые зеркала, в которых отражались как ее лицо, так и его, а иногда оба сливались воедино.

Город назывался Склеп, – продолжил он. – Кстати, эта деталь ввела в заблуждение легионы творцов, включая самого Рыбака Кельтата, который, осмелюсь добавить, был ниже меня ростом. А Драконус был королем этого города, гордым и благородным правителем. У него и в самом деле имелись две дочери, рожденные не матерью, но благодаря его воле и магическому дару. Обе они, созданные из глины и острых камней, были лишены сердца. Имена свои они взяли в ту ночь, когда стали женщинами, познав истину о собственной душе и не в силах солгать даже перед самими собой… – Только теперь рассказчик заметил непонимающие взгляды слушателей. – Суть в том, что…

– Подобной пытки я не вынесу, – произнес Крошка Певун.

– Морковкой в глаз, – сказал Мошка. – У кого-нибудь есть морковка?

– В глаз, – повторил Блоха.

– Аномандер убил Драконуса и завладел мечом! – крикнул Борз Нервен. – Вы так и не дали мне дойти до самого интересного – так что и голосовать не можете, это нечестно!

– Да успокойся ты, – буркнул Тульгорд Виз. – День еще не закончился, и у нас полно жареного мяса, оставшегося от вчерашней трапезы. Что нам нужно, так это вода. Сардик Фью, какова вероятность того, что следующий источник пересох?

Проводник поскреб подбородок:

– Вот уже много дней подряд во всех источниках мы обнаруживаем лишь жалкие струйки. Признаюсь, я всерьез беспокоюсь, добрый рыцарь.

– Возможно, придется пустить кому-нибудь кровь, – снова оскалился Крошка. – Кто тут самый румяный?

Его братья рассмеялись.

Тогда заговорил я:

– Клятвы подобны камням, и каждая из них словно менгир, устремленный узловатым пальцем к небу. Рыцари, преследующие негемотов, не единственные, кто высечен столь же холодным резцом. Вместе с ними странствует некий молчаливый незнакомец, шаги которого легки, как у лесного охотника, но на лице его видны следы жестокой жизни солдата, запечатлены воспоминания об умирающих на его руках друзьях, чувство вины за то, что он остался жив; он скалит зубы, бросая вызов переменчивой судьбе, и мир для него лишен всяческого смысла. Боги ничего не значат для солдата, который в своих молитвах просит лишь о жизни и праведной цели – воистину эгоистичные желания. Он не протягивает богу руку, скорее тащит его с небес на землю, будто пытаясь украсть золотого идола с каминной полки. Мольба превращается в приказ, просьба – в требование вернуть долг. Вот что такое молитва солдата. Вера давно уже растоптана его сапогами. Ему знакомо проклятие примирения, и точно так же ему знакомы вся лживость и пустота этого ритуала. Он отверг мысль об искуплении и теперь живет ради того, чтобы избавить мир от заразы, каковой являются негемоты. И потому, возможно, он самый доблестный из всех…

– Неправда! – прошипел Арпо Снисход. – Рыцарь Здравия служит лишь добру, здоровью души и тела, в котором та обитает! Ни одна рыба о трех плавниках не побывала в его устах! Ни капли презренного спиртного, ни облачка ядовитого дыма. Овощи – дар богов…

– Но ведь это не помешало тебе набивать брюхо прошлой ночью?

Арпо яростно уставился на ухмыляющегося Крошку:

– То была лишь необходимость…

– Которую прекрасно понимает охотник и солдат, – продолжал я. – Воистину необходимость. Клятва высится над горизонтом, будто башня на фоне безрадостного неба. Даже лучи солнца сторонятся ее темного камня. Заслужил ли камень того, чтобы ему поклонялись? Готов ли человек настолько потерять себя, чтобы преклонить колени перед бесчувственным камнем? Готов ли он восхвалять стены и потолок тюрьмы, в которой заперт? Видеть эту клятву каждый день, каждую ночь, сезон за сезоном, год за годом? Стоит ли удивляться, что она становится богом в глазах того, кто ее принес? Давая клятвы, мы высекаем обличье хозяина, рабом которого сами себя объявляем. И тем не менее разве солдат, каковым он остается перед своим внутренним взором, не видит и не понимает, что от него требуют обмана, отречения от здравого смысла, слепого следования абсурдным убеждениям? Он все понимает и смеется в душе, и бог его клятвы сжимает кулак в железной чешуе, сминая ложь в лежащей на луке седла руке…

Стек Маринд наконец развернулся кругом в седле:

– Ты опасно рискуешь, поэт.

– Как и все мы, – ответил я. – Но я просто рассказываю историю. Лицо охотника – это не ваше лицо. Рыцари – не те, что сейчас путешествуют с нами. Экипаж не имеет никакого отношения к экипажу из моего рассказа. Я всего лишь рисую для достопочтенной Пурси Лоскуток сцену, достаточно ей знакомую и уютную, насколько подобная роскошь вообще возможна на этом роковом пути.

– Чушь, – заявил Стек. – Ты берешь то, что видишь, и объявляешь это своим сочинением.

– Так и есть, всего лишь меняя пару имен. Впрочем, достаточно того, что излагаемое мною – вовсе не обязательно то, что вы видите вокруг. Каждый слушатель охотно дополнит мой рассказ множеством подробностей так, как сам сочтет нужным.

Апто Канавалиан хмурился, как это обычно бывает с судьями, когда им на ум не приходит ничего достойного. Наконец он тряхнул головой и сказал:

– Не вижу никакого смысла в том, чтобы изменить несколько имен, а потом заставлять всех поверить, будто речь идет вовсе не о том. В чем тут изобретательность или даже творчество? Где воображение?

– Полагаю, зарыто на глубине в шесть футов, – улыбнулся я. – Естественно, в некоей далекой земле, не похожей ни на одно из известных нам мест.

– К чему тогда эти жалкие игры со скорлупой, если ты уже показал нам, где спрятан орех?

– Мне и в самом деле следует вам его показать, а иначе вы не сообразите?

– Разумеется, нет, отчего вся ситуация становится еще более смехотворной.

– Искренне с вами соглашусь, сударь, – кивнул я. – А теперь, если позволите, я продолжу?

В глазах судьи промелькнул мимолетный интерес, как будто он наконец понял. Уверяю вас, подобное весьма греет душу.

Однако, прежде чем я смог продолжить свой рассказ, Пурси Лоскуток спросила:

– Поэт, как продвигается их путешествие? Твоих охотников и паломников?

– Не лучшим образом. Все пребывают в растерянности, как телом, так и душой. Враг все ближе – гораздо ближе, чем осознает любой из них…

– Что? – взревел Тульгорд Виз, разворачивая лошадь и наполовину вытащив меч. – Не слишком ли близко ты подобрался к некоей тайне, Блик? И не смей от меня что-либо скрывать. Чересчур скрытных я убиваю, стоит им хоть немного меня разозлить, а ты зашел куда дальше! Раздражаешь, будто паутина в глазу! Если хочешь жить, говори правду!

– Я ни разу не погрешил против истины, сударь. Вы же набрали целую кучу подробностей и готовы сотворить из них нечто чудовищное! Хотите, чтобы я оценил ваши усилия? Их изъяны ужасны, сударь, и столь шаткий фундамент не оставляет ни надежды, ни веры. Моя история чиста и прозрачна, подобно горному потоку. Грязь же, которую вы замечаете, существует лишь в ваших глазах, и нигде больше.

– Да ты никак посмел меня оскорбить?

– Вовсе нет. Но, осмелюсь напомнить, моя жизнь в руках госпожи Лоскуток, а не в ваших, сударь. Это ей я рассказываю свою историю, и она, по крайней мере, не торопится сообщить свое мнение. Во имя госпожи, я могу продолжать?

– О чем вообще речь? – спросил Крошка. – Блоха?

Блоха нахмурился.

– Мошка?

Мошка тоже нахмурился.

Проводник замахал руками:

– Пока вы спали…

– Пока мы спим, все прекращается! – рявкнул Крошка, и его лицо обрело оттенок жеваных роз. – Никаких голосований! Никаких решений! Вообще ничего!

– Неправда, – произнесла Пурси Лоскуток тоном столь бесстрастным и уверенным, что Певуны тут же онемели. – Я вовсе не прикована к вам цепью, – продолжала она, устремив каменный взгляд на застывшую в нерешительности физиономию Крошки. – И можете не угрожать мне своими клинками – в моей груди нет страха. Я велела этому поэту рассказать мне историю, в продолжение той, что сама столь неудачно начала. Если он не оправдает моих ожиданий, то умрет. Таков договор, и он никак вас не касается, как и всех прочих. Только меня и Аваса Блика.

– И как у него получается, госпожа? – осведомился Апто.

– Скверно, – вздохнула она. – Но я пока потерплю.

День тянулся бесцельно, как это обычно бывает в нескончаемых странствиях по миру. Стояла гнетущая жара, земля под ногами становилась все тверже, камни впивались в наши и без того уже измученные подошвы. Древняя дорога паломников была изборождена колеями и покрыта пылью, словно бы вобрав в себя все брошенные или потерянные надежды и мечты. Странствие, как известно древним мудрецам, есть очищение, и кому, как не им, лучше всего об этом знать?

Но какое бремя мы могли сбросить со своих усталых плеч здесь, на Дороге Треснутого Горшка? Давящую и отупляющую тяжесть уверенности в том, что наше искусство имеет некую цель? Осмелюсь, однако, предположить, что те из слушателей этого мрачного повествования, кто не является ни поэтом, ни музыкантом, ни скульптором, ни художником, не могут даже представить того ощущения, когда ты внезапно покрываешься пóтом перед выступлением на публике, в чем бы оно ни заключалось. В перегретом черепе рождаются жестокие мысли, быстро расправляясь с более здравыми мнениями. «Что, если мои слушатели – сплошь идиоты? Несущие вздор безумцы? Что, если они отличаются настолько дурным вкусом, что даже изголодавшийся стервятник не выклюет им глаз? Что, если они возненавидят меня с первого взгляда? Только посмотрите на их лица! Что они видят и какие мысли блуждают в их мозгу? Не слишком ли я толст, не слишком ли худ, не слишком ли нервничаю, не слишком ли уродлив, чтобы заслужить их внимание?» Творчество – самое интимное из занятий, но публичное исполнение сочинений порой окрашено в самые драматичные оттенки. Не обрекает ли неудача в первом на провал также и второе? «И кстати, нравится ли мне хоть один из них? Чего они вообще от меня хотят? Что, если… что, если я просто сбегу? Нет! Тогда они возненавидят меня еще больше! Осмелюсь ли я заговорить?» Ах, это самые неприятные водовороты мыслей, темные и обжигающие. Предполагайте лучшее, и пусть худшее станет для вас откровением (возможно, повергающим в смятение). Творец, по-настоящему презирающий свою аудиторию, и сам не заслуживает в ответ ничего, кроме презрения.

«Но, – тихо шепчет въедливый внутренний голос, – вокруг полно идиотов».

Не важно. Терпеливо хрустят под ногами острые камни, равнодушно сияет над головой синее небо, а солнцу безразличны те, кто бросает вызов его взгляду. Вокруг все тот же мир, неумолимый, словно скала, не поддающийся никакому давлению, будь то дыхание ветра или потоки дождя. Мулы бредут, одурманенные грузом и размеренным стуком собственных копыт. Лошади качают головой, отгоняя хвостами мух. И вокруг в белой дымке тянется бескрайнее плоскогорье.

– Не нравится мне все это, – раздраженно бросил Крошка, сверкнув маленькими глазками. – Особые правила и все такое. Стоит лишь ввести особые правила, и все сразу разваливается.

– Только послушайте этого головореза, – усмехнулся Арпо Снисход.

– Мошка?

– Крошка Певун – глава Певунов, – сплюнув, сказал Мошка, – а Певуны правят городом Побор в Стратеме. Для этого мы много чего сделали, в том числе прогнали Багровую гвардию. Так что Крошка – король, придурок ты этакий.

– Если Крошка король, – возразил Арпо, – то что, позвольте полюбопытствовать, он тут делает? Стратем? Никогда не слышал о Стратеме. Багровая гвардия? Кто они такие?

– С каких это пор король странствует без телохранителей, слуг и прочего? – поинтересовался Калап. – Честно говоря, верится с трудом.

– Блоха?

Блоха задумчиво поскреб бороду:

– Ну… мы, Мошка, Услада и я, – телохранители, но не слуги. Король Крошка не нуждается в слугах. Все дело в том, что он чародей. И лучший боец во всем Стратеме.

– Какого рода чародей? – спросил проводник.

– Мошка?

– Он умеет воскрешать мертвых. Вот какого рода.

Услышав подобное заявление, все как один остановились. Стек Маринд натянул поводья и медленно развернул лошадь, положив на руку арбалет.

– Некромант, стало быть, – оскалился он отнюдь не в улыбке. – И чем же ты, Крошка, в таком случае отличаешься от негемотов? Очень хотелось бы знать.

Мошка и Блоха расступились в стороны, положив ладони на рукояти оружия, Тульгорд Виз вытащил свой освященный Сестрами меч, а Арпо Снисход в замешательстве огляделся вокруг.

– Чем я от них отличаюсь? – ухмыльнулся Крошка. – Никто за мной не охотится – вот чем.

– И больше ничем? Это все? – бесстрастно уточнил Стек.

Мелькнула ли в глазах Крошки тревога? Трудно сказать.

– Что, торопишься сдохнуть, Маринд? Я могу прикончить тебя, даже пальцем не шевельнув. Стоит мне кивнуть, и твои потроха вывалятся прямо на луку седла. – Он огляделся, и ухмылка его стала еще шире. – Я здесь самый смертоносный, и неплохо бы вам всем это понять.

– Блефуешь, – бросил Тульгорд. – Неужто ты посмеешь бросить вызов Смертному Мечу Сестер, болван?

– Можно подумать, Сестер хоть сколько-нибудь волнуют негемоты, – фыркнул Крошка. – Некие безумец и евнух не уничтожили мир и не свалили ни единого бога. Они попросту всех раздражают, и не более того. Будь ты в и самом деле Смертным Мечом Сестер, ты бы давно уже им досадил. Да в погоне за ними ты проскакал по всем клятым континентам, а все из-за чего? Из-за того, что тебя оскорбили. Тебя выставили глупцом, и теперь ты готов сжечь половину мира из-за своей уязвленной гордости.

Тульгорд Виз пугающе побагровел в тех местах, где была видна его кожа.

– А ты, Певун? – Он шагнул вперед, скрежеща зубами. – Выслеживаешь парочку соперников? Соглашусь со Стеком: некроманты – мерзость, а ты некромант. Соответственно, ты…

– Мерзость! – заорал Арпо, нашаривая топор.

– Мошка, выбери кого-нибудь.

– Вон ту девчонку со сросшимися бровями.

Кивнув, Крошка слегка шевельнул левой рукой.

Пустеллу, похоже, стошнило, а затем она рухнула лицом вниз на песок, судорожно дергая руками и ногами, после чего застыла неподвижно. Все уставились на нее расширенными от ужаса глазами.

– Благослови нас Беру! – простонал проводник.

Пустелла пошевелилась и встала на четвереньки, свесив волосы, которые слиплись… от чего, от крови? Она подняла голову, и все увидели ее безжизненное лицо, мертвые глаза и приоткрытый, будто у любителей сомнительных зрелищ, рот.

– Кто меня убил? – проскрежетала она, высунув похожий на слизняка язык. Из носа вырвался странный звук: остатки воздуха покинули легкие. – Это нечестно. Без всякой причины. Ласка, что с моими волосами? Смотри, у меня вся прическа испорчена. И сама я тоже испорчена. – Пустелла неуклюже, разболтанными движениями, поднялась на ноги. – Красавчик? Любимый? Красавчик? Я всегда с тобой, только с тобой.

Но когда она повернулась к нему, он в ужасе попятился.

– Так нечестно! – крикнула Пустелла.

– Хотя бы одним голодным ртом меньше, – пробормотал Борз Нервен.

– Ты убил мою поклонницу! – проговорил Красавчик Гум, глаза которого походили на пару вареных яиц.

– Все хорошо, – пропела Глазена Гуш, – у тебя еще остались мы, милый!

– Крошка Певун, – сказал Стек Маринд, – если ты еще раз хотя бы шевельнешь пальцем, ты труп. У нас возникла некоторая проблема. Все дело в том, что меня наняли убивать некромантов, – это единственная причина, по которой я все еще преследую негемотов, поскольку я гарантирую результат, а в моем деле очень важно держать свое слово.

– Тебя наняли, чтобы убить меня? – проворчал Крошка.

– Нет, и именно поэтому ты все еще жив. Но видишь ли, за многие годы у меня развилось нечто вроде неприязни к некромантам. Нет, это слишком мягко сказано. Я их презираю. По сути, ненавижу.

– Тем хуже, – заявил Крошка Певун. – У тебя только одна стрела и никаких шансов перезарядить арбалет, прежде чем кто-то из нас до тебя доберется. Хочешь умереть, Стек?

– Сомневаюсь, что силы будут столь неравными, как тебе кажется, – ответил Маринд. – Честно будет так утверждать, Смертный Меч?

– Да, – прорычал Тульгорд Виз.

– А ты что скажешь, рыцарь Здравия?

Арпо наконец сумел достать топор.

– Мерзость!

– Здо`рово! – проговорил Борз Нервен, как ему казалось, шепотом.

Взгляд маленьких глазок Крошки обратился к нему.

– Похоже, вы, поэты, от этого просто в восторге. Вот только если бы не вы, ничего бы вообще не случилось. – Он посмотрел прямо на меня. – Твоя лживая история всех нас доведет до смерти!

– Что такое? – Я невинно посмотрел на него.

– Не знаю, какую игру ведет Блик, и меня это особо не волнует, – сказал Стек Маринд, не сводя каменного взгляда с Крошки Певуна. – Ты утверждаешь, будто охотишься на негемотов. Зачем?

– Тебе я отвечать не стану, – заявил Крошка.

– Ты убил мою поклонницу! – воскликнул Красавчик.

– Я все так же люблю тебя, милый! – Пустелла раскрыла объятия, выпятив сухие губы, и двинулась к своему кумиру.

Тот взвыл и бросился бежать.

Глазена яростно взглянула на Пустеллу.

– Смотри, что ты наделала! – прошипела она и бросилась вдогонку за Великим Творцом.

Ласка изящно выгнула спину, откинув назад волосы и выставив груди, будто пару всплывших за глотком воздуха тюленей, а затем плавным, обманчиво ленивым движением устремилась следом, призывно покачивая ягодицами.

                     В неведомых морях
                     Любовь моя качается в волнах.
                     Так можно ль утонуть с улыбкой в белой пене,
                     Нырнув на глубину? —

продекламировал я.

В ответ на мою прочувствованную цитату Борз Нервен удовлетворенно вздохнул и кивнул:

– Да, это Гормль Эсс из Иванта, он знал толк в искусстве…

– Нет, это Сандрок из Порчи, – поправил его Калап Роуд. – Гормль Эсс написал «Плач прелюбодея».

Наклонив голову, он развел руки в сторону, приняв позу оратора:

                                Узрите же ее красу
                                В сладчайшей тени,
                                Где аромат цветов
                                Язык целует медом грез!
                                Она – желанья адамант,
                                Столь мягкий, что дрожит
                                От нежного касанья,
                                В тепле прижавшись.
                               Да, то была она!
                               Она в ту ночь…
                               Но как же горек эль
                               И как же ранит свет утра
                               Крота подслеповатый взгляд!

– О горе! – воскликнула Пустелла, хлопая в ладоши и одаряя всех жуткой улыбкой.

– Возможно, тот трус сбежал… от нас, – вдруг сказал Арпо, глядя вдоль дороги.

– У нас есть лошади, – заметил Тульгорд Виз. – Беглецам далеко не уйти.

– В любом случае нужно продолжать путь. – Арпо ткнул закованным в кольчугу пальцем в сторону Крошки. – Глаз с тебя не спущу, чародей.

Дернув поводья, он тронулся с места.

Крошка ухмыльнулся и посмотрел на Стека Маринда:

– У рыцаря Здравия память канарейки. Успокойся, Маринд. Когда мы наконец загоним негемотов в угол, я тебе точно понадоблюсь. А пока…

– А пока, – Стек дернул головой в сторону Пустеллы, – больше ничего подобного.

– Я просто показал, на что способен, – ответил Крошка. – И вовсе не собираюсь повторять. Мошка?

– Одного раза вполне хватит.

– Блоха?

– Одного – вполне.

Путь наш возобновился, ибо время неподвластно узде и его размеренного течения не изменить ни желанием, ни усилием воли. Стучали копыта мулов, громыхал экипаж, фыркали лошади, а мы, мнящие себя исключительными созданиями в этом мире, униженно отмеряли шаги. Пусть мы и считаем себя высшими существами, ибо обладаем пустым даром разума, но какое это в конечном счете имеет значение?

В шестидесяти шагах впереди возвышался холм, знаменовавший собой колодец – груду камней, над которой развевались торчащие из щелей выцветшие тряпки, будто знамена сокрушенного войска. Но Красавчика Гума и его Свиты из двух девиц простыл и след.

Ворча себе под нос, Тульгорд Виз пустил лошадь легким галопом, спеша к источнику. Следом за ним, подобно плащу комедианта, вздымалась пыль. Прищелкнув языком, Стек Маринд отъехал в сторону и привстал на стременах, оглядывая горизонт.

Калап Роуд и Борз Нервен придвинулись ближе ко мне.

– Плохо дело, Блик, – пробормотал Калап. – Может, сегодня удастся съесть Пустеллу, если она к тому времени не протухнет.

– Нужно съесть ее прямо сейчас, – вмешался Борз. – Тогда мы все останемся живы еще на одну ночь, верно? Надо бы предложить… лучше, если это сделаешь ты, Блик. Давай…

– Воистину, – ответил я, – у меня и в мыслях нет предлагать нечто столь чудовищное. Вы готовы постоянно выслушивать ее жалобы? Пока остается хоть маленькая толика ее плоти, остается и проклятие живого мертвеца – неужели вы хотите обречь несчастную на вечные муки? К тому же, хотя я мало что знаю об искусстве некромантии, мне кажется, что подобного рода плоть сама по себе является ядом для живых. Хотите рискнуть сами стать живыми мертвецами?

Борз, побледнев, облизал губы.

– Боги милостивые!

– Что, если Красавчик сбежал? – спросил Калап. – Не может того быть. Наверняка прячется где-то неподалеку. Он и его бабы. И почему все достается таким, как он? Только представьте – среди его поклонниц неупокоенная! Да я бы убил за такое!

– Калап Роуд, – сказал я, – меня беспокоит твоя история про имассов. То, куда она ведет…

– Но у меня ничего больше нет в запасе, Блик! Это единственная, которую я помню слово в слово…

– Погоди-ка! Так она не твоя? – возмутился Борз. – Это обман!

– Вовсе нет. Никто не говорил, что сочинения должны быть свои собственные. Это ведь не Фестиваль. Людям просто хочется развлечься, так что если приходится красть чужое – пожалуйста. Боги, послушайте же меня. Я дам совет вам, своим соперникам! Блик, слушай! Именно твоя история всех нас погубит. Ты слишком близок к тому, что происходит на самом деле…

– Разве? Не думаю. К тому же моя задача несколько иная, нежели у вас двоих.

– Это всего лишь ловкий трюк! Пурси знает, что мы можем выдержать от одного до трех дней без еды. Ей лишь нужно, чтобы ты пережил меня и Нервена, а потом вы наконец сумеете вместе сбежать к паромной пристани. Вы с ней в сговоре, даже и не пытайся отрицать!

– Это не важно, Роуд, потому что Блик все равно проиграет, – усмехнулся Борз Нервен. – И весьма скоро, раньше любого из нас.

Я удивленно поднял брови:

– В самом деле?

– В самом деле! – передразнил он, качая головой. – Вся беда в том, что я видел тебя прошлой ночью. И ее тоже.

Калап судорожно вздохнул:

– Блик порезвился с Пурси Лоскуток? Я так и знал!

– Не с ней, – сказал Борз, сверкнув глазами в мою сторону. – С Усладой Певуньей. Я все видел, и, если я расскажу Крошке – а возможно, придется, чтобы купить себе жизнь, – ты труп, Блик.

Калап внезапно ухмыльнулся:

– Попался. Блик попался. Ха! Мы спасены, Борз! Мы с тобой дойдем до конца!

Вздрогнул ли я от ужаса? Подкосились ли мои колени? Обмочился ли я, охваченный смертельной паникой? Бросился ли я на Борза, стиснув руки на его худом горле? Ударил ли я локтем в висок Калапа? Искал ли мой разум пути к спасению?

– Господа, продолжим дискуссию позже. Мы добрались до источника.

– Угу, – кивнул Калап, – можно и подождать. Верно, Борз?

Нервен, однако, схватил меня за руку:

– Твоя история до добра не доведет, Блик. Знаю, ты был добр ко мне, но теперь уже слишком поздно. Ты был великодушен лишь потому, что считал, будто тебе самому ничто не угрожает. Я не настолько глуп, чтобы дать себя обмануть! Я воистину гений! А ты скоро разочаруешь Пурси, вот увидишь.

– В таком случае я продолжу свой рассказ, как только мы утолим жажду.

Ухмылка Борза стала шире.

– Я всегда тебя ненавидел, – сказал Калап, разглядывая меня, будто червяка. – Ты это знал, Блик? О да, я видел, что ты умеешь себя подать, но сразу же понял, что это всего лишь обман! Ты неизменно вел себя так, будто знаешь некую тайну, неведомую никому другому. А от твоей постоянной улыбки меня просто тошнит. Тебе все еще кажется это забавным? Правда? К тому же твоя история совершенно дурацкая. Усилия твои ни к чему не приведут, тебе не украсть того, что еще не произошло. Ты вынужден лишь повторять то, что уже случилось, и остальным это скоро надоест. Так что даже без ультиматума Нервена ты обречен проиграть. Ты умрешь. Мы разделаем тебя и съедим и будем прекрасно себя чувствовать!

Ах уж эти творцы!

– Истина моей истории, – с полным спокойствием ответил я, – заключается вовсе не в том, куда она ведет, но в том, где она происходит. Подумай об этом, если хватит сил. А пока что хотелось бы подкрепиться. Я вижу, что там еще осталась вода, а господин Муст уже распрягает мулов. Лучше напиться прежде животных, верно?

Оба поэта поспешили к источнику. Я не торопясь последовал за ними. У меня есть некий дар, связанный с ожиданиями и самоотречением, но об этом позже.

Подъехавший Стек как раз спешился.

– Я нашел их следы, – сказал он, обращаясь, вероятно, к Тульгорду. – Как мы знаем, им приходится оставаться в относительной близости от дороги, однако особо беспокоиться не стоит. Лишения заставят их вернуться.

– Мы тоже можем отправиться на охоту, – заявил Крошка. – Развлечемся немного. – Он оскалил крысиные зубы.

– Пейте вволю! – крикнул проводник. – Боги воистину смилостивились над нами! Возможно, этого вполне хватит! Может, мы сумеем завершить путь, не потеряв еще чью-то жизнь! Умоляю всех вас, господа! Мы можем…

– Мы ели творцов и будем их есть, – прорычал Крошка. – Так было решено, и нет никакого смысла что-либо менять. К тому же они пришлись мне по вкусу! – Он рассмеялся.

Мошка тоже рассмеялся.

И Блоха.

Услада зевнула.

– Устроим здесь привал, – объявил Стек Маринд.

Пурси Лоскуток присела у озерца с мутной водой, ополаскивая лицо. Я устроился рядом с ней.

– Сладостный нектар, – пробормотал я, протягивая руки к воде.

– Они все тираны, – еле слышно проговорила Пурси. – Даже Стек Маринд, несмотря на все его манеры.

Холодная вода сомкнулась вокруг моей руки, будто прикосновение богини.

– Госпожа, такова природа этих образцов добродетели, но можем ли мы воистину считать себя благороднее их? В конце концов, человеческую плоть вкусили и наши уста тоже.

– Такова наша награда за трусливую покорность! – раздраженно прошипела она.

– Именно так.

– Куда ведет твоя история, поэт?

– С ответом на этот вопрос, увы, придется подождать.

– Все вы одинаковы.

– Может, все мы и одинаковы на вкус, – заметил я, – но наши собственные вкусы чересчур разнятся. По крайней мере, хотелось бы надеяться.

– Даже сейчас шутишь, Авас Дидион Блик? Интересно, увидим ли мы когда-нибудь твою истинную сущность?

Набрав в ладони воды, я сделал глоток.

– Непременно, госпожа.

У одной женщины, которую я когда-то знал, был канский крысолов, мохнатый маленький песик. Породу эту, похоже, специально выводили с целью избавить ее представителей от любых признаков здравомыслия, а питомец упомянутой дамы отличался особенной придурью. Несмотря на свои зловредные склонности, в число которых входили яростные нападения на чересчур шумных детей, а также похищение игрушек и погремушек у малышей, он умел неограниченно долго стоять на задних лапах, каковым достижением особо гордилась его хозяйка. Дрессировка при помощи лакомств и прочего может быть весьма действенной, даже если речь идет о существе, чей мозг размером не больше, чем орех бетеля.

Подтверждение тому я увидел в очередной раз, когда, стоило Крошке Певуну шевельнуть пальцем, Калап Роуд выпрямился и кровь отлила от его лица.

– Но Блик сам вызвался… – пробормотал он.

– Потом. Расскажи нам, что там было дальше с великаном и бабой.

– Но…

– Убить его? – спросил Мошка.

– Убить его? – спросил Блоха.

– Погодите! Да… в общем, так. Когда мы видели обоих в последний раз, воин-фенн сидел перед вождем, который поделился с ним скудной едой. Подобные племена склонны изъясняться утонченными жестами – это своего рода язык, не требующий слов, но полный нюансов. Так или иначе, всем имассам стало ясно, что воина постигла ужасная судьба и горе обрушилось на его широкие израненные плечи. Тело и душа несчастного кровоточили. Встревоженный взгляд был устремлен лишь на вождя и его богатства, на шкуры и расшитые бисером кожи, пояса из раковин и трубки из мыльного камня, круглые маски с натянутыми на них звериными мордами: брольда-медведя, айя-волка и клыкастого моржа. Он сосредоточенно съел каждый кусочек прогорклого жира и сушеных ягод, с наслаждением запивая их чаем из размоченного мха, но все это имело оттенок некоей горечи, некий привкус на языке, который постоянно его преследовал…

Мы все собрались вместе, присев в тени экипажа и невозмутимых мулов. Журчал источник, вновь медленно наполняясь водой. Над оставшимися после нас отбросами кружили мухи. Стек Маринд разобрал свой арбалет и теперь чистил каждую его деталь промасленной тряпкой. Мошка достал связку боевых ножей и точил их о большой валун, на котором оставили бороздки его предшественники; раздражающий скрежет металла о камень казался неким дурным предзнаменованием. Проводник Сардик Фью развел небольшой костер, на котором вскипятил воду и заваривал чай. Борз Нервен сидел, прислонившись к выщербленному колесу экипажа и разглядывая собственные ногти. Пурси Лоскуток незадолго до этого зашла за экипаж, чтобы приготовить себе очередную порцию снадобья, а теперь устроилась слева от меня. Справа расположился Апто Канавалиан, то и дело тайком прихлебывая из маленькой фляжки. Блоха и Услада задремали, а господин Муст попыхивал трубкой на кóзлах экипажа. Арпо Снисход и Тульгорд Виз сидели друг против друга, обмениваясь недовольными взглядами. Итак, все мы собрались, чтобы выслушать историю Калапа.

– Девушка, сидевшая справа от фенна, не слышала почти ничего, кроме биения собственного сердца. Что же это за цветок, именуемый любовью, способный столь внезапно расцвести на пожелтевшей траве? Семя его подобно призраку, о котором не ведает даже разносящий его ветер. Цветением своим он взывает к жизни, сияя невероятными оттенками, и краски его привлекают само солнце. Столь ярко! Столь чисто! Никогда прежде бедная девушка не знала подобных чувств. Они пугали ее, лишая власти над мыслями, над самой плотью. Казалось, сама душа ее рвется наружу. Она ощущала грубое прикосновение покрытой шрамами руки, хотя воин к ней не притрагивался. Она чувствовала, как каждый его вдох влечет ее к нему, но отстранялась при каждом выдохе.

Во многих отношениях она оставалась еще ребенком, – продолжал Калап. – Нежные щеки девушки сияли, будто освещенные пламенем костра, будто ничто, кроме самого неба, не могло удержать охватившего ее жара. Никто не замечал ее тихих вздохов, но девушке казалось, будто она пьяна. Глаза ее походили на черные омуты, по ладоням стекал пот, а в складках между ног разгорались жаркие страстные угли.

Цветок любви – дар страданий, единственный их дар. Видели ли его ее сородичи? Заполнил ли хижину его сладостный аромат? Возможно, но жестокая зима лишила тепла их души. Имассы просто сидели, уныло понурив голову, и, пока фенн ел, всем казалось, будто каждый проглоченный им кусочек сокращает число оставшихся им дней. Они видели, как у них на глазах к чужаку возвращаются силы и энергия. Когда течет кровь, она оставляет позади бледность и слабость, наполняя жизнью свой новый дом. Они съежились и дрожали, не в силах прогнать холод, а снаружи солнце уступило место черноволосым ведьмам ночи и слышался вой ветра, переходящий в протяжный стон. Подрагивали стены из шкур, и сквозняки проникали внутрь, насмехаясь над углями костра, желавшими лишь погрузиться в спокойный сон.

Калап Роуд облизал губы и потянулся к сделанному из выдолбленной тыквы сосуду с водой. Он осторожно отхлебнул, стараясь не взболтать осадок, и поставил его обратно.

Проводник налил чая в кружку Пурси Лоскуток.

– Когда фенн заговорил, голос его походил на охапку мягких шкур – настолько он был тихим и хриплым, и в нем едва теплилась жизнь. Гость говорил на наречии имассов, что свидетельствовало о его немалом опыте, несмотря на явную молодость, – хотя, естественно, определить возраст феннов всегда нелегко.

«Я последний из своего народа, – сказал он. – Сын великого воина, которого жестоко предали и убили те, кого он считал своими братьями. На подобное злодеяние у сына его может быть только один ответ. Слушайте же мою историю. Та зима стала проклятием. Рогатые звери с горных перевалов пропали неизвестно куда. Их увели Косматые Сестры с железными волосами…»

– Кто-кто их увел? – переспросил Арпо Снисход.

– Так фенны называли горы своей родины, добрый рыцарь.

– Почему люди так любят давать всему имена? – спросил Арпо. – Почему нельзя сказать просто «горы», «река» или «долина»?

– Рыцарь? – вставил Крошка Певун. – Или, может, просто идиот?

– Безмозглый бык, – предложил Мошка.

– Жополиз, – придумал свой вариант Блоха.

Все трое захихикали.

– Я никогда не лизал…

– Худов дух, Снисход, – прорычал Тульгорд Виз. – Ты любые подробности превращаешь в какую-то мерзость. Заткни уже пасть и не мешай рассказывать. Продолжай, Калап. В горах не осталось никакой дичи. Давай дальше. Предательство. Месть. Может получиться вполне пристойная история.

– «Мой отец, – сказал фенн, – был Хранителем Диска, каменного колеса, на котором высечена жизнь племени: его прошлое, настоящее и будущее. Он был великим и важным человеком, таким же, как вождь у имассов. Слова его были мудры и правдивы. Косматые Сестры разозлились на феннов, слишком небрежно исполнявших свои ритуалы умиротворения. Он объяснил, что нужна жертва. Одна жизнь в обмен на жизни всех остальных. В ту же ночь выбрали жертву – второго сына моего отца, моего родного брата, который был моложе меня на пять лет. Весь клан рыдал, как и мой отец и я сам. Но Колесо вынесло свой приговор. Все пребывали в таком отчаянии… – в это мгновение воин-фенн встретился взглядом с вождем имассов, – ну да, в таком отчаянии, что никто не обратил внимания на брата моего отца, моего дядю, на лице которого читалась мрачная тайна.

Есть узы крови, а есть узы любви. Есть женщины, которые, оказавшись в одиночестве, вдруг перестают быть таковыми, и чувство стыда не мешает расти их животу. Стоит раскрыть правду, и может пролиться кровь. Она скрыла преступление, которое совершил над нею брат ее мужа. Скрыла ради любви к тому, кто был ее мужем.

Но в эту ночь ей казалось, будто ее разрезали надвое тупым ножом. Одному из ее сыновей предстояло умереть, и в глазах своего мужа она видела слезы смертельно раненной любви. Слишком поздно она бросила взгляд на брата своего возлюбленного и увидела лишь маску безразличия».

– Погоди, я не понял…

– Боги! – взорвался Крошка Певун. – Дядя изнасиловал мамашу, придурок, и в итоге родился тот парень, которого избрали жертвой!

– Дядя матери изнасиловал парня? Но…

– Убить его? – спросил Мошка.

– Рассказывай дальше, Калап, – приказал Крошка.

– «Глубокой ночью сверкнул нож, – продолжал фенн. – Когда брат убивает брата, боги приходят в ужас. Косматые Сестры вцепляются в свои железные волосы, и сама земля дрожит и трясется. Воют волки, стыдясь своих собратьев по охоте. Проснувшись, я увидел жестокую резню. Мать убили, чтобы она никому ничего не рассказала. Отца тоже. А моих брата с дядей и след простыл».

– Месть! – взревел Крошка Певун. – Кому нужен бог, когда его место занимает возмездие? Он ведь выследил их и убил? Да? Говори!

Калап кивнул:

– Фенн рассказал, как он преследовал убийц, взбираясь на горные перевалы и выживая суровой зимой, как раз за разом терял след и как рыдал, наткнувшись на пирамиду из камней, где лежал замерзший труп его брата, наполовину сожранный дядей, который заключил сделку с самыми темными духами теней, чтобы спасти собственную жизнь. Наконец на широком склоне ледника он скрестил клинки со своим дядей, и, чтобы описать их сражение, не хватит даже тысячи слов. Под холодным солнцем, почти ослепленные снегом и льдом, они бились так, как могут биться только великаны. Сами духи сражались между собой, и тень сцепилась в схватке со светом, пока даже Косматые Сестры не пали на колени, умоляя, чтобы все наконец завершилось.

Он снова прервался, чтобы глотнуть воды.

– И именно свет решил исход сражения: отблеск солнца на клинке старшего сына, ударивший прямо в глаза дяде. Ловкий выпад, удар – и на растрескавшийся лед хлынула алая струя, сладкая, как весенняя талая вода.

Старший сын стоял над телом дяди, отомстив за убийства, но в душе его царило уныние. Он остался единственным из всей семьи, став к тому же убийцей своих сородичей. И в ту ночь, когда он спал, съежившись в каменистом убежище, к нему во сне явились Косматые Сестры. Он увидел себя, худого и слабого, входящего в стойбище своего племени. Зима закончилась, жуткие холода отступили, но он не видел ни дыма, ни костров, а подойдя ближе, наткнулся на кости, дочиста обглоданные лисами и разгрызенные острыми клыками горных леопардов, волков и медведей. А в хижине своего отца он нашел Колесо, расколотое посередине и разрушенное навеки, и во сне он понял, что Колесо раскололось в то самое мгновение, когда его меч забрал душу дяди. Слишком много злодеяний в одной луже крови – и на племя обрушилось проклятие. Умирая от голода, его сородичи впали в безумие, разрывая друг друга на части. Проснувшись, воин понял, что теперь он остался один, у него больше нет дома и пятно на его душе не в состоянии отмыть даже боги.

Он спустился с гор, подобно опустошенному от любви сосуду. На этом он завершил свой рассказ, и имассы запричитали, разделяя с ним его горе. Чужак сказал, что останется с ними на какое-то время, но ненадолго, прекрасно понимая, каким бременем он для них оказался. И в ту ночь…

– Достаточно, – объявил Крошка, с ворчанием поднимаясь на ноги. – Идем дальше.

– Теперь ведь очередь Блика? – спросил Борз Нервен.

– Пока нет.

– Но скоро настанет?

– Да, совсем скоро, – улыбнулся Крошка. – А потом мы проголосуем.

Всем раздали куски подгорелого мяса, в последний раз наполнили бурдюки водой, снова напоили мулов и лошадей, и наше путешествие возобновилось. Жуя мясо со странными (и весьма разными) выражениями на лицах, мы побрели по разбитой дороге.

Какая судьба постигла эти края? Ничего особенного – всего лишь обычный каприз природы. На землю, подобно чуме, обрушилась засуха. Посевы увяли, и их унес ветер, люди и животные либо погибли, либо ушли. Но дорога, по которой двигались паломники, оказалась более живучей, даже почти бессмертной, ибо вера подобна непрерывному потоку крови. В течение многих поколений человеческая воля и страсть вымостили эту дорогу камнями, каждый из которых был отполирован пóтом и страданиями, надеждами и заветными мечтами. Неужели просветления можно достичь лишь ценой тяжкого труда на солнцепеке, измученных мышц и боли в костях? Неужели благословение может быть даровано только испытаниями и лишениями?

Земля дрожит от самой легкой поступи, хоть жука, хоть бхедерина, и в заклинаниях ветра слышны бесчисленные крики о помощи.

Естественно, жуя мясо и обгрызая кости, никто из нас ничего подобного не слышал.

Мы – вынужденные паломники, спотыкающиеся под гнетом лишений.

– Данток, похоже, всерьез страдает от жажды, – сказал Апто Канавалиан. – Два тяжелых бурдюка – и все для прячущейся в прохладе экипажа старухи.

– Хоть данток Кальмпозитис и стара, – ответил сидевший на кóзлах экипажа господин Муст, – она придерживается учения нищенствующего монаха Хеллупа, главная доктрина которого состоит в том, что вода – секрет любой жизни и многие физические недомогания происходят от хронического недостатка сей живительной жидкости в наших телах. – Он пожевал трубку и добавил: – Или что-то вроде того.

– Странный ты, – заметил Апто, с прищуром глядя на кучера. – Иногда говоришь как ученый, а иногда как пастух, который спит под коровой.

– Мне многому довелось учиться, сударь.

У всех нас бывают мгновения, когда вдруг накатывает злость. Как это объяснить? Можно положить руку на грудь и заявить о законном желании выжить. Достаточно ли этого, чтобы притушить жуткий блеск в глазах? И что насчет инстинктивного желания отомстить, которое возникает у тех, кто встает с колен, неся темные раны на теле и душе? Жизнь полна сожалений, и кто бы мог возразить, глядя на прожитые годы, что за ним не тянется множество спутанных нитей?

Интересно, если бы в тот миг, когда на меня вновь свалилось бремя продолжения рассказа, у меня в руках было серебряное зеркало, вздрогнул бы я при виде собственного лица, искаженного в злобной гримасе? Увидели бы все его зверское выражение, подобное разъяренному взгляду горной обезьяны, обнаружившей под мышкой раздувшегося клеща? Рычал ли я, подобно гиене? Подобно распаленной похотью женщине, держащей в руках пенис и нож или вминающей груди в беспомощное измученное лицо? Внушал ли ужас мой взгляд?

Или я всего лишь сонно моргал и мысли мои лениво текли, словно вода в прохладном ручье? Решайте сами.

– Мозг смертного, – начал я, – подобен любовной трясине. И мужчина, и женщина плывут в омерзительных потоках, бурлящих в пещерах раскрепощенной страсти. Мы с первого взгляда раздвигаем ноги незнакомки или готовы оседлать щетинистый хвост ядозуба, едва завидев трепетание знойных ресниц. Скрытны наши молчаливые вздохи, но они полны взаимной похоти, так же как дыхание пьяницы – перегара. В мыслях каждого из нас сплетаются умасленные благовониями тела, предстают жаркие, словно огонь, сцены, и весь мир обнажается под нашим тайным взглядом. Мы качаемся и кренимся, быстро тонем и изо всех сил хватаемся за спасательный круг. Рты наши раскрыты, языки ищут партнеров. А потом мы смываем с себя все последствия, и остается лишь многозначительный обмен взглядами или дрожь от близости невысказанных истин, сладких, будто леденец.

Никто не прерывал меня, что доказывало истинность моих слов. На затылке у всех выступили капли пота, шаги стали сбивчивыми. Станете ли вы отрицать? Какой мужчина не поимел бы девять из десяти встреченных им за день женщин? Девяносто из ста? Какая женщина не сжимает в воображении десяток промежностей, магическим касанием превращая мягкое в твердое, а крошечное в огромное? Разве она не мечтает, вся дрожа, отдаться целиком и бесповоротно? Мысли наши полны похоти, и в любой нашей позе можно увидеть все невзгоды и радости существования. История полна страданий, разочарований и желания, убийств соперников и мучений отвергнутых. Дети умирают… чтобы дать место новым детям! Беременные гордятся своими животами, столь обременяющими их скрипящие под тяжестью бедра, словно трофеями. Юноши стремятся перещеголять друг друга, бездумно тараща глаза. Старики пускают слюни, жалея об утраченной молодости, когда столь многое было возможно, но столь малого удалось достичь. Старухи восседают подобно потрепанным певчим птицам на крепких молодых плечах, не носящих даже следов будущих шрамов. Но не осуждайте подобные истины! В них – слава самой жизни! Празднуйте от всей души!

Только не забудьте пригласить и меня тоже.

– Паломники бросали друг на друга безмолвные взгляды, – продолжил я после некоторой паузы, которую специально выдержал, чтобы возбудить интерес слушателей, – и в душе каждого из них зарождались яростные вихри. Безнадежный голод плоти пробуждал иные аппетиты, но, несмотря на все высказанные и невысказанные угрозы, любовь всегда найдет себе дорогу. Ногам не терпится раздвинуться, дрожат бедра, стремясь крепко сжаться. Напрягаются змеи между ног, готовые разрушить любые барьеры, не дающие им встать во весь рост… – Похоже, даже мулы и лошади стали ступать мягче, чтобы не заглушать мои слова. – Среди паломников была женщина, сестра троих отважных воинов, которую желали все остальные мужчины в этой компании. Суровы и неумолимы были предупреждения ее братьев. Война в ответ на бесчестие, тысяча легионов на марше, столетняя осада и сто погибших великих героев. Гибель королей, чародеи на дыбе, головы на пиках, изнасилованные жены и проданные в рабство дети. Даже богов подобное повергло бы в ужас – столь страшны были угрозы ее братьев. Но кто мог бы усомниться в ее красоте? И кто сумел бы избежать приманки в сетях, которые она ежедневно расставляла у себя на пути?

Рискнул ли я взглянуть на Усладу Певунью? Нет. Но попробуем представить, каково могло быть в тот момент выражение ее лица. Широко раскрытые от ужаса глаза? Отвисшая челюсть? Сгущающийся румянец? Или – и тут я готов поставить на кон свою монету – странный блеск во взгляде, намек на полуулыбку, слегка качнувшиеся бедра?

Возможно, даже спокойный кивок. В конце концов, никакую молодую женщину не загонишь силой в детство с его извращенной невинностью, сколько бы ни ходило за ней воинственно настроенных братьев. Румяное яблоко манит любого, желая быть сорванным.

– Среди поэтов и бардов, – продолжал я, – был мастер изящных искусств, уже пожилой, но буйное творческое воображение ослепляло его, порождая ложную мысль, будто бедняга все еще полон сил. И однажды ночью, после многих дней отчаянных попыток, он наконец сумел привлечь внимание девушки. Пока братья спали, поникнув головой и громко храпя, они вдвоем прокрались во тьму…

– Но я…

Увы, бедняге Калапу Роуду не удалось договорить.

Взревев, Крошка Певун набросился на несчастного старика. Кулак обрушился на поэта подобно дубине, сокрушив кости лица и вогнав их обломки глубоко в мозг Калапа. Поэт рухнул наземь, и жизнь тут же его покинула.

О боги!

Стерегут ли боги каждого из нас? Многие считают именно так, и кому-то приходится за это платить. Но кто из нас не верит, что готов смело встретить их бессмертный взгляд? Не тащим ли мы все за собой мешок, полный мятежных оправданий? Даже сама смерть не в силах бросить вызов этому обозу, прикованному к нашим лодыжкам и прочим выпирающим частям тела. Воистину, может ли кто-то положа руку на сердце честно утверждать, что не стал бы защищать все свои поступки, целую гору поступков, составляющих груз прожитой в страхе жизни?

«Да, о великие, я был настолько ленив, что не выбрасывал отходы в надлежащие вместилища, и тысячу раз мочился на стену за домом соседа, жены которого домогался и в конце концов ее соблазнил. И да, у меня имелась привычка чересчур быстро скакать верхом по городу и окрестностям, высокомерно презирая приличия и осторожность. Я из чистой вредности преграждал путь прочим всадникам, на каждом шагу угрожал растоптать прохожих! Я всегда покупал самую крупную лошадь, чтобы лучше напугать других и возместить свои неудачи на любовной почве! Я задирал окружающих, вводил их в заблуждение и бесстыдно обманывал, и каждый раз у меня находились причины и оправдания. Я давно решил, что я центр вселенной, император над императорами, и все для того лишь, чтобы скрыть свою жалкую корыстную сущность. В конечном счете все мы глупее, чем нам хотелось бы считать, – такова сама суть разума, и если не вас, богов, винить за столь убогое творение, то кого же тогда?»

Именно так.

Пока тело несчастного Калапа Роуда остывало на жесткой земле, все остальные уставились – кто с ужасом, кто потрясенно, кто с внезапным аппетитом, кто с тупым безразличием – сперва на Калапа, потом на меня, а затем снова на него, изо всех сил стараясь избегать Певунов, мрачно сжимавших узловатые кулаки (и, естественно, Услады, которая стояла, разглядывая собственные ногти).

Но первой подала голос именно Услада, сказав:

– Да неужели?

Воистину удивительно, как эти два коротких слова смогли полностью изменить восприятие случившегося. В словах Услады было столько презрения, отвращения, недоверия и тому подобного, что ни у кого не осталось ни малейших сомнений в их правдивости. Калап Роуд в объятиях Услады? Сама мысль об этом выглядела столь абсурдно, что, подобно удару молнии, в одно мгновение развеяла любые идиотские обвинения, и все устремили яростные взгляды на Крошку Певуна.

Тот нахмурился еще сильнее:

– Ну чего?

– Теперь мы никогда не узнаем, что случилось с имассами! – крикнул наш дружелюбный проводник, ибо проводники всегда практичны по своей натуре.

Все помрачнели, но я скромно возразил:

– Вовсе не обязательно. Я знаю эту историю. Возможно, не столь точно, как воспроизводил ее Калап Роуд, но постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

– Уж всяко лучше, чем твоя собственная история, – пробормотал Апто, – которая вполне может всех нас погубить, прежде чем ты ее закончишь.

– Не согласна, – заявила Пурси Лоскуток. – Блик должен мне свою историю.

– А нам он теперь должен другую! – рявкнул Тульгорд Виз.

– Вот именно! – нараспев произнес Борз Нервен, который, несмотря на весьма скромные творческие способности, отнюдь не был глупцом.

– Я возьму на себя дополнительное бремя, – сказал я, – признав тем, что и впрямь сыграл некую незначительную роль в судьбе несчастного Калапа Роуда…

– Некую незначительную роль? – фыркнул Стек Маринд.

– Воистину, – ответил я, – ибо разве я не утверждал со всей ясностью, что моя история носит лишь поверхностное сходство с нашей нынешней реальностью?

Пока все размышляли над моими словами, господин Муст спустился с экипажа, чтобы достать из сундука свои мясницкие орудия. О, этот человек владел многими умениями и был почти столь же практичен, как Сардик Фью.

Разделка человека, по сути, мало чем отличается от разделки любого другого крупного животного. Нужно быстро удалить внутренности, затем освежевать тушу и обескровить ее настолько, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Разрубленные части мы обычно подвешивали к крючьям сзади экипажа, из-за чего на дороге оставался кровавый след, впрочем имевший вполне символический смысл. Так или иначе, господин Муст работал с проворством знатока, разрезая хрящи и сухожилия, и вскоре сочащиеся кровью куски того, что недавно было Калапом Роудом, уже болтались на задке экипажа. Голову его пинком отправили в сторону неглубокой ямы, вместившей в себя шкуру и потроха несчастного.

Повергает ли подобное в шок? Взгляните на окружающую вас толпу. Вообразите разрубленные тела, лишенные жизни. Ужас, который вызывает у вас подобная картина (надеюсь, что вызывает), представляет собой замысловатую смесь. Лик жизни, вместилище слов, океан клубящихся мыслей, от которых вспыхивают глаза. Изящество, движения и чувство, что перед тобою творение времени (каковым ты, несомненно, являешься), с прошлым, настоящим и будущим. Единственный шаг – и ты с легкостью можешь оказаться на его месте, перенесясь в мир разрубленного мяса и красных костей, утраченного будущего и пустого взгляда мертвых глаз… Может ли быть хоть какое-то путешествие столь жестоким и пугающим, как это?

Ответ: да, когда оно сопровождается бурчанием в желудке и аппетитным предвкушением, от которого текут слюнки.

Будет ли трусостью отвернуться от занятого своим делом господина Муста, любуясь небом и горизонтом или, возможно, с деланым интересом хмуро наблюдая за настороженными взглядами лошадей и мулов? И уж точно не встречаясь глазами ни с кем из людей. Будет ли это проявлением малодушия? О да, безусловно.

Бедняга Калап Роуд. Как же меня мучает совесть, какое горе я испытываю!

Когда мы двинулись дальше, Борз Нервен подобрался ко мне поближе:

– Это было гадко с твоей стороны, Блик.

– Когда мышь загнана в угол…

– Ну, положим, ты меньше всего похож на мышь. Скорее уж на змею, которую мы пригрели на груди.

– Рад, что ты внял предостережению.

– Не сомневаюсь. Я, знаешь ли, мог все выложить начистоту. И ты бы теперь лежал рядом с Роудом, а мне бы ничто не угрожало.

– Хочешь, чтобы я продолжил свой рассказ, Борз? Перечислив всех прочих любовников той женщины, у которой имелись братья?

– Во второй раз не сработает.

– Готов поставить свою жизнь на то, что Крошке Певуну хватит самообладания?

Борз облизал губы.

– Так или иначе, теперь у тебя две истории, и Пурси это не нравится. Она крайне недовольна тем, как ты поступил с Калапом, воспользовавшись ее историей. Бедняжка тоже чувствует себя виноватой.

– Весьма проницательно с твоей стороны, Борз.

– И впредь она больше не будет к тебе снисходительна.

– Воистину.

– Думаю, ты уже труп.

– Борз! – взревел Тульгорд Виз. – Развлеки нас! Спой, парень, спой!

– Но у нас уже есть ужин!

– Может, нам не помешает десерт, Мошка? – рассмеялся Крошка.

– Угу, десерт.

– Блоха?

– Нет, спасибо.

Его братья остановились и уставились на него. Лицо Блохи приобрело страдальческое выражение.

– У меня уже шестой день запор. Во мне куски четырех человек, да к тому же поэтов. Плохих поэтов.

Руки Крошки дрогнули.

– Десерт пойдет тебе на пользу, Блоха.

– С медом, – предложил Мошка. – Если сумеем найти улей.

Блоха нахмурился.

– Ну, может, парочку глаз, – согласился он.

– Борз! – рявкнул Крошка.

– Сейчас! Слушайте, это отличная песня. Она называется «Ночь наемного убийцы»…

– Но рыцари не могут быть наемными убийцами, – возразил Арпо Снисход. – Таково правило. Рыцари не могут быть наемными убийцами, равно как чародеи не могут быть оружейниками, а нищенствующие монахи непременно должны пользоваться палицами и дубинками. Все это знают.

– Пальцами? – нахмурился Тульгорд Виз.

– Палицами. – Борз ошеломленно огляделся вокруг.

– Давай уже пой, – приказал Крошка.

– Мумммуммимммумммиии! Ооолоолооолоо!

– О горе! – послышалось хриплое кваканье Пустеллы, которая ковыляла позади экипажа, вся покрытая пылью, будто привидение.

– Я просто разогревал свой певческий голос, – объяснил Борз. – Итак, «Ночь наемного убийцы», оригинальное сочинение Борза Нервена. Слова Борза Нервена, музыка Борза Нервена. Исполняется…

– Пой уже, или умрешь, – сказал Крошка Певун.

                      Мрачна ночь в сердце города Малаза,
                      Тьмой небо скрыто, тьма струится вниз,
                      Такая темнота, что неподвластна глазу,
                      Вот где-то стражник крикнул: «Берегись!»

                      Но крик его и слабым был, и зряшным,
                      На улицах не увидать людей,
                      Калам Мехар карабкался на башню,
                      Презрев соблазны лестниц и дверей.

                      Императрица корчилась в веселье,
                      Жестоких пыток намечая план.
                      Но слышен стон – подействовало зелье,
                      Что ей поднес безвестный шарлатан.

                      Покинув трон, Ласин по коридорам
                      Спешит в исписанный проклятьями клозет,
                      Дерьмо струится яростным напором
                      И пахнет так, что больше мочи нет…

– Императрица что, на толчке сидит? – спросил Тульгорд Виз. – У нее понос?

– В том-то и вся суть! – ответил Борз. – Все поют про королей, принцесс и героев, но никто никогда не упоминает про естественные отправления. Я представляю общественности Безумную Императрицу в тот момент, когда она наиболее беззащитна, понял? Чтобы вызвать к ней больше сочувствия и напомнить слушателям, что она такой же человек, как и любой другой.

– Об этом и так все знают, – заявил Тульгород, – и никто не желает слышать подобное в какой-то клятой песне о наемных убийцах!

– Я описываю антураж!

– Пусть продолжает, – сказал Крошка и предостерегающе нацелил палец на Борза. – Но никаких больше этих… естественных отправлений!

                        Как ливень с неба и еще сильнее
                        Его обдал премерзостный поток.
                        Калам утерся, горько сожалея,
                        Что полотенца впрок не приберег.

                        «Ты, о Ласин, ты проклята богами!»
                        Над головой во тьме зияет щель,
                        Вот в скользкий край он вцепится руками
                        И через миг свою настигнет цель!

                        «Минули дни, как грозною убийцей
                        Острила когти ты, несла ударов град,
                        Теперь на стульчаке приходится трудиться,
                        Редеют волосы и непослушен зад…»

– Я же сказал…

– Это часть истории! – пискнул Борз Нервен. – Ничего не могу поделать!

– Императрица, похоже, тоже не могла, – буркнул Апто.

                        По трубам он карабкался упорно,
                        Надеясь на другой, удобный путь,
                        Мечтая свет узреть средь ночи черной,
                        И выбраться, и чуть передохнуть.

                        Качнулись своды розовой пещеры,
                        Калам забился средь мохнатых червяков
                        И закричал, рассерженный сверх меры:
                        «Ну я дурак! И вечно был таков!!»

                        Имперский коготь в численном составе
                        Императрица лично родила:
                        Такие слухи, несомненно, правы,
                        Ну а Каламу главная хвала!

                        Он первым в той пещере появился
                        И первым расписался на стене.
                        С тем фактом я охотно согласился,
                        Ведь не пришлось там оказаться мне!

Представьте, если способны, ту тишину, что наступила после исполнения «Ночи наемного убийцы». И поныне, спустя многие годы, я тщетно пытаюсь найти слова, чтобы ее описать, но мне удается лишь униженно подползти чуть ближе, и с губ моих срывается невнятное бормотание. Я помню только, что все мы остановились, но окружавшие меня лица походили на размытые пятна, за исключением Пустеллы, которая возникла из облака пыли, улыбаясь почерневшими губами, и произнесла:

– Спасибо, что подождали!

Говорят, что мертвецы, оказавшись в земле, столь же легко находят дорогу назад. Крестьяне выворачивают плугами кости. Грабители сталкивают крышку склепа и расшвыривают никому не нужные конечности и черепа в поисках побрякушек. Пустелле, естественно, еще предстояло быть похороненной, но черты девушки быстро обретали облик погребенной. Ее сросшиеся брови превратились в слипшуюся бахрому над помутневшими глазами, из покрывшихся коркой ноздрей свисали нитевидные остатки слизи, а из ушей уже лезли личинки мух, расползаясь по плечам и застревая в спутанных волосах. От вида подобной поклонницы содрогнулся бы даже самый отчаянный поэт (хотя он, скорее всего, промолчал бы, не желая никого обидеть, ведь нам приходится брать то, что дают).

Любопытно, сколь странным образом, с точки зрения творца, меняется отношение к нему мертвой поклонницы. Истинная почитательница таланта могла бы воспринять любимого артиста, которого коснулось проклятие вечного существования, как ответ на все свои молитвы. Новые песни, новые эпосы, нескончаемый поток всевозможной чуши! А если несчастный поэт станет жертвой необратимого разложения – отвалится нос, сползет лоскут кожи на голове, распухнет живот от кишечных газов, – что ж, искусство требует жертв.

Мы, оставшиеся творцы – я, Борз и даже Пурси Лоскуток, – смотрели на Пустеллу со странной смесью отвращения и восторга. По жестокой иронии судьбы она обожала поэта, которого даже не было с нами.

Не важно. День тянулся по-прежнему, и кто знает, какие мрачные мысли рождались в затуманенных мозгах? Положение вскоре могло стать как абсурдным, так и трагическим, если не воистину кошмарным, но даже при всем этом чувства приспосабливались к новой нормальности, и мы продолжали идти, тупо переставляя ноги, смаргивая пыль с глаз и размеренно вдыхая и выдыхая.

Нас утешают привычные звуки – топот копыт и скрежет колес, потрескивание рессор и скрип осей. Паломники на дороге. Кто, наткнувшись на нас в это мгновение, хоть сколько-нибудь заинтересовался бы нами? Пройдите по своей улице или селению, друзья мои, и, если не обнаружите ничего из ряда вон выходящего, представьте себе то, чего вы не видите, то, что может скрываться под обликом нормальности со всеми ее обычными деталями и подробностями. И тогда вы поймете, чем заняты поэты.

Пожалуй, есть о чем поразмыслить, пока близится к концу день двадцать четвертый.

Повествование о двадцать четвертой ночи

– Мы неплохо продвинулись за нынешний день, – объявил наш многоуважаемый проводник, когда ужин завершился и обглоданные кости улетели во тьму. Весело пылал костер, животы у всех были полны, а в темноте то и дело слышались чьи-то леденящие душу крики, которых вполне хватало, чтобы Стек Маринд, вздрагивая, поглаживал свой арбалет, будто человек со множеством зарубок на совести. (Что это значит? Да так, ничего, просто выражение понравилось.) – Собственно, – продолжал Сардик Фью, лучезарно улыбаясь на фоне красноватого пламени, – мы вполне можем добраться до Великого спуска к пристани в течение недели. – Помедлив, он добавил: – Возможно, теперь наконец можно объявить, что наши ужасные испытания подошли к концу. Разве несколько дней впроголодь – слишком страшная цена за отказ от столь жестокой дани?

– Ты о чем толкуешь? – проворчал Мошка.

– Ну… – проводник откашлялся, – я имел в виду судьбу оставшихся поэтов.

– И что?

Сардик Фью взмахнул руками:

– Мы вполне можем над ними сжалиться! Неужели не понимаешь?

– А если мы не хотим? – спросил Крошка Певун, ухмыляясь жирными губами. (На самом деле Крошка был самым чистоплотным из всех, но, учитывая сорвавшиеся с его губ зловещие слова, я решил добавить эту внушающую страх деталь. Естественно, я никого ни в чем не пытаюсь убедить.)

– Но это… это же…

– Откровенное убийство? – спросил Апто Канавалиан, на мой взгляд, слегка пренебрежительно.

Борз поперхнулся и сплюнул.

– Так и было с самого начала, Апто. Хотя, раз тебе самому не грозит угодить на вертел, можешь и дальше считать иначе.

– Спасибо.

– Лишь потому, что ты судья…

– Давайте говорить прямо, – прервал его Апто. – Никто из присутствующих не получит моего голоса. Ясно? Если честно, ничто так не разочаровывает, как знакомство с этими клятыми поэтами, которых мне предлагается судить. Я чувствую себя дальнозорким глупцом, который наконец-то сумел разглядеть вблизи шлюху со всеми ее бородавками и прочим. Магия умирает, подобно засохшему червяку.

Борз уставился на него, выпучив глаза:

– Ты не станешь за меня голосовать? – Он вскочил на ноги. – Убить его! Убить его следующим! От этого типа нет никакой пользы! Смерть критику!

Пока Борз стоял, весь дрожа и нацелив палец на Апто Канавалиана, остальные молчали. Внезапно Борз разрыдался и, развернувшись кругом, убежал во тьму.

– Далеко он не уйдет, – заметил Стек. – К тому же я вынужден согласиться с нашим проводником. Убивать больше нет необходимости. Все кончилось…

– Нет, – неожиданно послышался женский голос, – ничего еще не кончилось.

– Госпожа Лоскуток… – начал Стек.

– Мне обещали, – возразила она, сжимая в руках кружку. – Блик дал мне слово.

– Да, – ответил я. – Сегодня, однако, я намерен удовлетворить интерес всех присутствующих, завершив историю бедняги Калапа Роуда. Госпожа, вы сможете подождать до завтра?

Прищурившись, она взглянула на меня:

– Возможно, ты надеешься меня пережить. Учитывая это, я возьму с тебя еще одну клятву, Аваст Дидион Блик. Прежде чем мы доберемся до Великого спуска, ты удовлетворишь меня.

– Клянусь, госпожа.

Стек Маринд встал.

– Я знаю историю, которую ты будешь сегодня рассказывать, – сказал он мне и повернулся к остальным. – Пойду-ка лучше найду Красавчика Гума с его девицами и приведу их назад, ибо, боюсь, они сейчас ужасно страдают.

– С чего вдруг столь внезапное сочувствие? – фыркнул Тульгорд Виз.

– Мучения должны закончиться, – ответил Стек. – Если я тут единственный, кто чувствует свою вину, значит так тому и быть.

И он ушел, хрустя сапогами по гравию.

Вина. До чего же неприятное слово, наверняка изобретенное каким-нибудь святошей, всюду сующим свой нос. Да небось вдобавок еще и девственником, причем не по своей воле. Полагаю, этот мужчина (наверняка мужчина, потому что ни одна женщина не безумна настолько, чтобы придумать нечто подобное, – это понятие и поныне так же чуждо представительницам прекрасного пола, как и умение мочиться стоя) смотрел с отвращением и ужасом на женщину (могу поспорить, что поскольку он был девственником, то на собственную мать или сестру), пока мысль эта не вспыхнула в нем, подобно горящей сере, и все его негодование не превратилось в вихрь самобичевания, злобы, зависти и безжалостного осуждения, которое мы именуем виной. Естественно, высказанное однажды обвинение становится также выбором той или иной стороны. Обвинитель – непогрешимо добродетельное существо, непорочное и незапятнанное с рождения, этакий образец благопристойности, чести, чистоты и бескомпромиссности. Чистейшее белое пламя окружает его дрожащую голову, и будто некая сила возносит его над землей, отрывая ноги от земли, а где-то чудовищные музыканты бьют в барабаны неминуемого возмездия. Обвиняя, он стремится раздавить обвиняемого, который в свою очередь вынужден сжиматься и трястись от страха, орать и беситься или кружиться в некоем безумном танце между тем и другим, что в итоге приводит ко многим страданиям: презренному самоуничижению, унынию, тоске и уродству. Обвинитель же торжествующе взирает на несчастного, трясясь в праведном экстазе. Ничем не хуже секса (хотя что может знать девственник о сексе?)

Что дальше? Обычно ничего. Мужчина дремлет. Женщина начинает нарезать немытую морковь и колотит грязную одежду о камень (жесты, не имеющие никакого символического значения). Младенец смотрит на них, жуя кошкин хвост, а кошка, не зная ничего о вине, удивленно глядит на свою несчастную приемную семью, пока до нее не доходит, что жуткое отродье пытается запихнуть ее себе в рот и пришла пора поточить о наглого детеныша когти. Разум есть царство мрака, где прячутся за троном рассудка тени, но никто из нас не сидит на этом троне слишком долго, так что пусть себе прячутся, какая нам разница?

– Когда ночь опустилась на лагерь имассов, – сказал я, – женщина повела воина-фенна к пустой хижине, которую тот мог считать своей до тех пор, пока не решит уйти. Она несла в прохладной тьме маленькую масляную лампу, освещая себе путь, и пламя мерцало на пронизывающем ветру, а воин шагал позади, совершенно бесшумно. Но девушке не требовалось оборачиваться, чтобы знать, что он идет следом, ибо она ощущала его тепло, будто за ее спиной пылала печь. Он был совсем близко, ближе, чем требовалось. Когда она пригнулась, входя в хижину, а затем выпрямилась, его руки сомкнулись вокруг нее. Она судорожно вздохнула и выгнула спину, прижавшись головой к его нижним ребрам, в то время как огромные ладони искали ее груди. Фенн был груб в своих желаниях, пылая страстью, и они опустились на груду шкур, не обращая внимания на холод и сырость, на запах старого тростника.

– Да ты просто одержим мерзостью! – заявил Арпо Снисход.

– Мерзостью, сударь?

– Между мужчиной и женщиной происходит нечто невыразимое, неназываемое…

– В смысле, совокупление?

Арпо яростно уставился на меня:

– Подобные истории неподобающи. Они извращают и отравляют разум слушателей. – Он сжал в кулак руку в перчатке. – Видел, как умер Калап Роуд? Хватило одного лишь намека…

– Полагаю, я выразился более чем прямо, – сказал я, – хотя и без конкретных имен, поскольку не успел…

– И потому намерен успеть сейчас! Твой разум – грязная, гнилая опухоль, полная распутства! Да в городе Диво с тебя содрали бы шкуру, отрубили бы слабые места…

– Какие еще слабые места?

Арпо показал у себя между ног:

– Те, которые шепчут слова злобного искушения. Отрубили бы и запечатали их в сосуде. Язык порезали бы на куски, а потом достали бы королевские щипцы…

– Слишком поздно, – заметил Апто, – вы уже все отрубили…

– Червь порока обитает глубоко в теле, сударь, и, если его не изъять, пока несчастная жертва не погибла, он унесет ее душу в царство мертвых. Естественно, червь знает, когда за ним идет охота, и мастерски скрывается. Поиски часто могут занять много дней…

– И все потому, что бедняга говорил про прелюбодеяние?

Услышав вопрос Апто, рыцарь Здравия вздрогнул:

– Я так и знал, что все вы кишите червями. Не удивлен. Воистину, это компания падших.

– Все ли поэты заражены червями разврата? – не уступал Апто.

– Естественно, и подтверждение тому ждет каждого, кто поддастся их искушению! Священный Союз пребывает в мире за пределами слов, за пределами образов, за пределами всего! – Он показал на меня. – Эти… эти презренные твари упиваются упадочными сюжетами, жалкими пародиями. «Ее рука ухватила его за это, он сунул ей палец в то». Слюни, пот, толчки, вздохи, стоны – животные наслаждения, достойные свиней, коз и собак. И горе тому несчастному глупцу, которого возбудят столь бездуховные описания, ибо Госпожа Благости повернется спиной к обладателям прогнивших мыслей…

– А она красивая? – спросил Апто.

– Кто красивая? – нахмурился Арпо.

– Спина Госпожи, сударь. С приятными округлостями, соблазнительная и…

Издав чудовищный рев, рыцарь Здравия набросился на Апто Канавалиана. Лицо его исказила маска убийцы, волосы внезапно растрепались, а золото доспехов приобрело мертвенно-багровый оттенок. Согнутые, будто когти, пальцы в перчатках устремились к тщедушной шее Апто.

Естественно, критиков нелегко подловить, даже на их собственных словах. Они ускользают и уворачиваются, встают на дыбы и нервно дрожат. Порой они столь неуловимы, что кажется, будто это некие бестелесные создания из пуха и веток, готовые разлететься при первых же намеках на опасность. Но кому, скажите, хватит безумия, чтобы сотворить столь вспыльчивых гомункулусов? Никому, кроме самих творцов, ибо, подобно грязным дикарям из темных чащ, мы сляпываем своих богов из того, что попалось под руку (в основном из банальностей), и тут же готовы страстно кинуться им в уродливые ноги (или копыта), исходя слюной от обожания и скрывая наши истинные, по большей части корыстные мысли.

Издав звериный рев, Арпо Снисход пронесся над костром – и обнаружил, что хватается за воздух. Размахивая руками, он врезался лицом в валун, у которого до этого сидел Апто. С треском, от которого бы содрогнулся любой гончар возле своей печи, физиономия рыцаря Здравия смялась, подобно жестянке. Изящным полумесяцем брызнула на выжженный солнцем камень кровь, образовав сверкающее гало вокруг головы, пока та наконец не соскользнула наземь.

Апто Канавалиан скрылся в ночи.

Все остальные сидели не шевелясь. Прекрасные сапоги Арпо Снисхода аккуратно расположились в костре, как бы намекая, что он без сознания, мертв или ему все равно. Когда вспыхнули его штанины, наш многоуважаемый проводник, недовольно ворча, оттащил ноги рыцаря в сторону, а затем поспешно затушил тлеющую ткань.

Крошка Певун фыркнул, его примеру последовали Блоха и Мошка. Откуда-то из темноты послышалось хихиканье Пустеллы.

Вздохнув, Тульгорд Виз встал, подошел поближе и присел рядом с рыцарем Здравия (какового в том уже не оставалось).

– Жив, но без чувств, – заключил он после короткого осмотра.

– То есть, по сути, ничего не изменилось, – сказал Апто, вновь появившись из ночного мрака. – Хотя камень он мне изрядно запачкал.

– Все шутишь? – проворчал Тульгорд. – Когда он придет в себя, ты труп.

– Кто сказал, что он вообще придет в себя? – возразил критик. – Смотрите, как расплющился его лоб.

– Он был таким и до того, как ударился о камень, – ответил Смертный Меч.

– И жижа из него тоже текла? Думаю, мы бы заметили. Он в коме и, вероятно, умрет еще этой ночью.

– Молись об этом изо всех сил, – оскалился Тульгорд.

Апто пожал плечами, но на его верхней губе, подобно радостным мушкам, заплясали капли пота.

– Эй, ты, Блик, – сказал Крошка Певун, – ты, кажется, рассказывал историю? Как раз начинало становиться интересно.

– У нее везде болело, – начал я, – и она была уже не девственницей…

– Погоди, – возразил Крошка, и на его медвежьей физиономии отразилось мерцающее пламя костра. – Ты не можешь просто так все пропустить, если хочешь пережить эту ночь. Разочарование может стать роковым. Разочаруй меня – и, клянусь, я убью тебя, поэт.

– Я тоже тебя убью, – произнес Мошка.

– И я, – добавил Блоха.

– До чего же вы, Певуны, жалкие создания, – заметила Пурси Лоскуток.

К ней обратились потрясенные физиономии в количестве трех.

Услада вздрогнула, моргнула и, щурясь, взглянула на братьев:

– Что такое? Кажется, кто-то что-то сказал?

– Я назвала твоих братьев жалкими, – пояснила госпожа Лоскуток.

– А! – Услада вновь погрузилась в дрему.

Крошка ткнул толстым пальцем в Пурси:

– Эй, ты, думай, что говоришь.

– Угу, – сказал Блоха. – Думай.

– Эй, ты, – сказал Мошка. – Угу.

– Больше всего манит воображение то, что лишь намекает, но не показывает, – промолвила Пурси. – В конце концов, именно в этом и состоит истинное искусство танца. Когда я танцую, то соблазняю, но это вовсе не значит, будто я готова подергать вас за мошонку, если только она не звенит.

– Ты и есть соблазнительница! – прорычал Тульгорд Виз. – И даже хуже. Скажи, женщина, сколько убийств на твоей совести? Сколько разбитых сердец? Мужчин, предавшихся пьянству после многих лет воздержания? Воображаемых соперников, режущих друг друга? Сколько любящих семей ты разделила, сперва пообещав, но затем отказав? Нам не следовало делать для тебя никаких исключений – хуже тебя никого нет.

Услышав слова Смертного Меча, Пурси Лоскуток побледнела.

Тогда заговорил я, движимый чувством долга:

– Нападение из засады, достойное труса. Позор вам, сударь.

Рыцарь замер:

– Осторожнее, поэт. Объяснись, будь любезен.

– Вину за все те трагедии, о которых вы говорили, нельзя возложить к нежным ногам госпожи Лоскуток. Все это лишь ошибки, свойственные мужчинам, когда они пересекают роковую линию между зрителями и исполнителем. Искусство предназначается всем без исключения, но магия его состоит в создании иллюзии, будто оно адресовано только вам. Таков дар искусства, понимаете, рыцарь? И потому оно достойно почитания, а не презрения. В тот миг, когда зритель, впадая в чудовищный самообман, пытается заявить свои права на то, что в действительности принадлежит всем, он совершает величайшее преступление, желая незаконно обладать тем, что не его по праву. Еще до выступления танцовщицы он исходит из самого низменного предположения. Да как он смеет? Перед лицом подобного преступления все остальные поклонники госпожи Лоскуток просто обязаны встать между нею и этим человеком.

– Что ты в данный момент и делаешь, – заметил Апто Канавалиан (он был по-своему мудр, этот уважаемый, весьма умный и крайне наблюдательный критик).

Я скромно склонил голову.

Тульгорд Виз явно нервничал. Он что-то проворчал и отвел взгляд, жуя бороду и покусывая губу, неуютно ерзая и шаркая ногами, а затем вдруг нашел какую-то неполадку на левом наплечнике и занялся ею, тихо бормоча себе под нос. Все это заставило меня со всей остротой сделать вывод, что он всерьез раздражен.

– И все-таки я требую подробностей, – заявил Крошка Певун, яростно глядя на меня, будто готовый броситься в драку пес.

– Будучи невинной девицей, она, естественно, не ведала всех тайн амурных похождений…

– Чего-чего? – спросил Мошка.

– Она ничего не знала про секс, – перефразировал я.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Апто.

Я чуть помедлил, глядя на это несчастное, похожее на лиса подобие человека.

– Что делаю?

– Все усложняешь.

– Возможно, потому, что я сам человек непростой.

– Но от твоих слов люди хмурятся, моргают или просто недоумевают. Какой в том смысл?

– Уважаемый, – сказал я, – вас избрали судьей, но вам, похоже, абсолютно неведомы магические свойства языка. Смею утверждать, что ценность простоты прискорбно преувеличена. Естественно, порой прямота вполне приемлема, но ценность таких случаев в неожиданности, а неожиданность невозможна, если она окружена банальностями…

– Во имя Худа, – прорычал Крошка, – да вернись ты уже к прочим банальностям. Девица ничего не знала, так что воину-фенну пришлось ее учить, и именно про это мне и хотелось бы услышать. Как они вознеслись на небеса и так далее.

Он бросил на Апто молчаливый, но явно недвусмысленный предупреждающий взгляд, суть которого в достаточной степени дошла до сумрачного сознания критика, чтобы у того сработал инстинкт самосохранения. Иными словами, взгляд сей напугал его до смерти.

– Вернемся же, – снова начал я, – к тому моменту, когда они стояли лицом друг к другу. В нем вспыхнуло стихийное чувство…

– Опять стихи? – проскулил Мошка.

– И хотя в нем воспылало желание, – продолжал я, – он продемонстрировал виртуозное мастерство, несмотря на пожиравшую его страсть…

– Пожиравшую, угу! – Крошка оскалил свои крошечные зубы.

Из мрака возле экипажа послышался хриплый голос господина Муста:

– Можно не сомневаться, это весьма существенная подробность.

Развернувшись кругом, я увидел в призрачном облаке дыма ржаволиста его призрачную физиономию, на которой что-то многозначительно блеснуло – не то глаз, не то зуб.

«В любом случае нечто острое, – подумал я. – Будь осторожнее, Блик».

– Фенн сорвал с нее одежду, не обращая внимания на сырость и холод, царившие в хижине для гостей, и уложил ее, нагую, на шкуры. Его грубые пальцы столь мягко касались ее кожи, что она вздрагивала снова и снова. Дыхание девушки походило на шорох быстрых волн о шершавый берег, на трепетное журчание воды, и пальцы его странствовали, описывая сжимающиеся круги вокруг ее сосков. Она закинула назад голову, полностью отдавшись его объятиям, и грудь воина вздымалась от размеренных вдохов и выдохов. А потом его руки переместились ниже, нащупывая очертания ее бедер, обхватывая ее мягкий как пух зад, и он без каких-либо усилий поднял ее…

– Ха! – рявкнул Крошка Певун. – В дело вступает Золотой Таран! Лобастый дхэнраби поднимается из глубин! Гриб разрывает толщу перегноя!

Все на мгновение уставились на Крошку, который, раскрасневшись, сверкал маленькими глазками, – даже Мошка и Блоха. Он диковато огляделся вокруг, затем нахмурился и махнул рукой:

– Давай дальше, Блик.

– Она вскрикнула, будто ее разрывали на части, и потекла кровь, провозглашая конец ее детства, но он держал ее в крепких руках, защищая от серьезного увечья…

– Какого она, говоришь, была роста? – спросил Блоха.

– Примерно ему по колено, – ответил Апто.

– Ага. Тогда понятно.

Услада рассмеялась – явно не вовремя, потому что братья яростно уставились на нее.

– Тебе незачем такое слушать, – сказал Крошка. – Потеря девственности вовсе не такова. Это сплошные мучения, боль, грязь и гной, и без присмотра подобное предпринимать нельзя…

– Ты что, собрался смотреть? – возмутилась Услада, вспыхнув, будто брошенный в пламя чертополох. – Если бы я знала, что у меня такие братья, я бы давно вас всех поубивала!

– Мы несем за это ответственность! – рявкнул Крошка, ткнув в нее пальцем. – Мы обещали папаше…

– Папаше?! – завопила Услада. – Да он до самой смерти так и не сообразил, какая связь между детишками и тем, чем они дважды в год занимались с мамашей! – Она замахала руками, будто усевшийся на улей ребенок. – Взгляни на нас! Даже я не знаю, сколько у меня братьев! Вы сыпались, будто яблоки! Везде и всюду!

– Думай, что говоришь о папаше!

– Угу, думай!

– Угу! О папаше!

Услада внезапно скрестила руки на груди и усмехнулась:

– Ответственность… ну ты и пошутил. Если бы ты хоть что-то знал… Ха-ха-ха!

Я деликатно откашлялся.

– Она безвольно обмякла в его объятиях, лишившись чувств от любви. И бо`льшая часть той ночи не осталась в памяти нашей героини, невинность которой стала теперь лишь угасающим воспоминанием.

– Так оно и бывает, – торжественно кивнул Тульгорд Виз. – Стоит им потерять невинность с каким-нибудь ухмыляющимся подонком из соседней деревни, и им сразу становится мало. Ну, этого… этого самого. Она готова совокупиться с каждым, кто попадется, а парень, который любил ее с тех пор, когда они были еще сосунками, может лишь смотреть, зная, что никогда к ней больше не притронется, ибо в глазах ее теперь пылает яростное пламя, походка ее распутна, бедра призывно качаются и ее больше не интересует игра в прятки у реки, а если красотку вдруг найдут утонувшей на берегу – что ж, кто в том виноват? В конце концов, она ведь больше не невинна? Нет, совсем даже наоборот, со всей определенностью. Сестры улыбаются шлюхам, если ты не знал. Они в этом смысле снисходительны. Нет, она вовсе не невинна. Наоборот! – Тульгорд Виз поднял взгляд. – А что есть противоположность невинности?

– Вина? – бесстрастно предположил я в наступившей мрачной тишине.

Некоторые истории умирают, испустив хриплый вздох. Другие гибнут, пораженные клинком в сердце. По крайней мере, на какое-то время. Было уже поздно, а для некоторых и ужасающе поздно. Порой в одиночестве, глубоко погрузившись в размышления, мы испытываем потребность взглянуть со стороны на наши деяния, увидев собственными глазами все то, что обитает в этом саду как сладких, так и смутно гнилостных ароматов. Некоторые умирают с удовлетворенным вздохом. Некоторые тонут в реке.

А кое-кого съедают по праву справедливости.

Иногда ночная тьма способствует унылой задумчивости, которая высасывает силы, будто летучая мышь из коровьей ноги. Шаги убаюкивают, взгляд блуждает, пропадает всякий интерес – пока во мраке не возникает подобная гобелену сцена, достойная украшать спальню мастера пыток.

В профиль ко мне стояла почти обнаженная женщина, подняв над головой руки и держа в ладонях довольно большой булыжник, а прямо под ней, у самых ног прелестницы, неподвижно покоилась голова ее спящего брата.

Сколь бы ни легки были мои шаги, однако Услада услышала их и обернулась.

– Всего лишь одно усилие, – прошептала она. – И… конец всему.

– Думаю, ты уже принимала раньше подобную позу.

– Да. Пока не начинали дрожать руки.

– Полагаю, – сказал я, подходя ближе, – у тебя возникала и мысль просто сбежать.

Фыркнув, она развернулась и зашвырнула камень в темные кусты.

– Ты их не знаешь. Братья выследят и найдут меня, даже если останется только один из них – меня все равно отыщут. Будут гоняться за мной по всему миру, по дну моря, даже на самой луне. – Она устремила на меня беспомощный взгляд. – Я пленница, и у меня нет никакой надежды сбежать. Никогда.

– Понимаю, для тебя сейчас все выглядит именно так…

– Только ты еще не макай меня в дерьмо, Блик. Я уже по горло сыта братскими советами.

– Я вовсе не собирался тебе ничего советовать, Услада.

Она мрачно насупилась:

– Что, охота еще поразвлечься? В прошлый раз мы едва друг друга не прикончили.

– Знаю, но все еще об этом мечтаю и, вероятно, буду мечтать до самой смерти.

– Врешь.

Я промолчал, ибо объяснять, что мечта не обязательно должна быть приятной, мне показалось несвоевременным. Наверняка вы со мной согласитесь.

– Значит, никаких советов?

– Только обещание, Услада. Освободить тебя от их оков до того, как закончится это путешествие.

– Боги, это что, какая-то зараза? Ты – и обещания женщинам. Тайный порок, который, как тебе кажется, удается скрывать…

– Я ничего не скрываю…

– Отвага и уверенность в себе – лучшая маскировка. – Услада покачала головой. – К тому же подобное свойственно прыщавым подросткам с ломающимся голосом. Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, что к чему.

– В самом деле?

– Никогда не обещай спасти женщину, Блик.

– Вот как? И почему же?

– Потому что, если у тебя ничего не выйдет, она навеки проклянет твое имя, а если все вдруг получится, она точно так же будет на тебя обижена. Глуп тот мужчина, который рассчитывает на любовь в обмен на чувство долга.

– И это касается только мужчин?

– Нет, конечно. Но я имела в виду тебя.

– Того самого глупца?

– Именно тут терпят крах все мои теории – те, что касаются тебя, Блик. У тебя явно что-то на уме.

– Помимо простого стремления выжить?

– Никто тебя не убьет. Ты об этом позаботился.

– Правда?

– Ты заманил в ловушку меня и Борза, использовав того престарелого придурка, Калапа Роуда. Ты подцепил на крючок Пурси Лоскуток. Теперь же ты опозорил Тульгорда Виза, и он нуждается в тебе живом, чтобы доказать твою неправоту. – Она взглянула на Крошку. – И даже мой братец попался в сети, хотя он не настолько глуп, как может показаться. Как и Стек, он прислушивается к твоим словам, веря, будто в них есть некая тайна. Твоя магия – так ведь ты ее называешь?

– Не могу представить, какие из тайн, которыми я владею, могли бы им всем хоть сколько-нибудь пригодиться.

Услада снова фыркнула:

– Если кто-то и хочет, чтобы ты замолчал навеки, так это, вероятно, господин Муст.

Что ж, в этом она, бесспорно, была права.

– Так ты хочешь освободиться от своих братьев или нет?

– А ты хитер, Блик. Почему бы и нет? Освободи меня, прекрасный герой, и получишь мою благодарность и презрение на веки веков.

– Услада, то, как ты поступишь со своей свободой, – исключительно твое дело, и меня не волнует твое отношение к тому, каким образом она тебе досталась. Меня же самого вполне устроит роль свидетеля, вроде доброго дядюшки…

– Прошлой ночью ты тоже был для меня добрым дядюшкой?

– О нет, этого бы я не сказал, Услада. – Взгляд мой упал на круглое лицо Крошки, казавшееся во сне почти детским. – Ты уверена, что твой братец спит?

– Если бы он не спал, у тебя уже была бы сломана шея.

– Пожалуй, ты права. В любом случае уже поздно, Услада, а завтра нам предстоит долгий путь.

– Да, дядюшка.

Посмотрев, как она идет к своему спальному месту, я направился в противоположную сторону, размышляя о мириадах граней человеческой природы. Над моей головой, подобно вестникам мрачных мыслей, кружили мотыльки, которых я небрежно отгонял прочь. Луна повернулась своим запятнанным ликом к востоку, будто подмигивая сквозь муть. Где-то справа от меня, затерянная в тумане, что-то напевала Пустелла, бродя в ночи, как и подобает неупокоенным.

Есть ли что-то более удручающее, чем семья? В конце концов, мы не выбираем себе родных, и даже вступление в брак обрекает нас на появление целой толпы новых родственников, которые собираются, чтобы засвидетельствовать новое смешение крови, а потом напиваются до беспамятства, разрушая все торжество и надолго оставляя после себя недобрую память. Я лично всегда считал, что подобный жест в отношении бесчисленной родни в столь великий день – не более чем отложенное возмездие, и, естественно, сам много раз участвовал в подобном. Каждая новая жена попросту пополняет эту дикую необузданную стаю. Забава может длиться без конца!

Так или иначе, мне было жаль несчастную Усладу. Может, это и в самом деле тайный порок, но я поклялся, что постараюсь ей помочь, а если это станет моим проявлением слабости – значит так тому и быть.

– Блик! – послышался чей-то шепот, заставив меня остановиться.

– Борз?

Из ночной тьмы возник долговязый поэт. Волосы его торчали дыбом, на впалых щеках виднелись царапины от шипов, язык то и дело облизывал губы, а уши дергались от воображаемых звуков.

– Почему никто его не убил?

– Кого?

– Апто Канавалиана! Который не станет голосовать ни за кого из нас. Худший судья, какого только можно представить! Да он недостоин той земли, по которой ступает! Надо его прикончить!

– Именно это попытался сделать Арпо Снисход, дорогой мой поэт, и, увы, потерпел неудачу – возможно, роковую.

Борз Нервен широко раскрыл глаза:

– Рыцарь Здравия мертв?

– Жизнь его здравейшества висит на волоске.

– Чего он и заслужил! – рявкнул поэт. – Кровожадный вонючка! Слушай! Мы можем просто сбежать – этой же ночью. Что нам помешает? Стек куда-то пропал: кто знает, может, попался Красавчику и его поклонницам. Может, они все перебили друг друга там, в пустыне.

– Ты забываешь, друг мой, про Певунов и, естественно, про Тульгорда Виза. Боюсь, Борз, что нам ничего не остается, кроме как продолжать путь…

– А если Арпо умрет, мы ведь сможем его съесть?

– Запросто.

– И возможно, этого хватит. На всех. Что скажешь?

– Вполне возможно. Иди спать, Борз.

Он провел пальцами по волосам.

– Боги, разве к нам, творцам, относятся справедливо? Вокруг одни стервятники! Ну почему они не понимают, что каждое наше слово рождается в муках? Мы истекаем кровавым пóтом, наша кровь чернеет под ногтями, расшатываются зубы по ночам, а мы блуждаем в собственных сновидениях, шепелявя наши слова. Я пишу и теряю целые рукописи между закатом и рассветом – бывает такое с тобой? Ну скажи, бывает?

– Бывает, друг мой. Мы все прокляты невыразимой гениальностью. Но если подумать, каждый из нас, возможно, не одна личность, но многие, и, пока мы спим в этом мире, другая наша версия пробуждается на рассвете другого мира и касается пером пергамента – недостижимый для нас гений, который делит с нами свой талант, но не знает об этом и, подобно нам с тобой, страдает из-за утраченных плодов собственных сновидений.

Борз недоверчиво уставился на меня:

– Это жестоко сверх всякой меры, Блик. Как тебе только приходит в голову подобная дьявольщина? Тысяча других «я», подвергающихся таким же мукам? Боги милостивые!

– Я определенно воспринимаю это иначе, – ответил я. – Собственно, подобная идея требует от меня еще бо`льших усилий, ибо я пытаюсь соединить все наши голоса воедино: возможно, именно такова суть истинного, неподдельного гения. Мириады моих «я» поют единым хором – как же бы мне хотелось, чтобы меня оглушил мой собственный голос!

– Можешь хотеть на здоровье, – внезапно зловеще усмехнулся Борз. – Ты обречен, Блик. Ты только что заставил меня кое-что понять. Я уже оглушен своим собственным голосом, а это означает, что я уже гений. И твой аргумент это доказывает!

– И слава богам. А теперь спой себе колыбельную, Борз Нервен. Об остальном поговорим завтра.

– Блик, у тебя есть нож?

– Прошу прощения?

– Я намерен заставить Апто голосовать за меня, даже если для этого придется его прикончить.

– Но это будет убийством, друг мой.

– Мы и так уже по уши в крови, придурок! Что изменит один мертвый критик? Кто станет по нему тосковать? Уж точно не ты или я.

– Мертвец не может голосовать, Борз.

– Я сперва заставлю его написать доверенность. А потом мы сможем его съесть.

– Я всерьез сомневаюсь, что этот тип съедобен. Нет, Борз Нервен, оружия ты от меня не получишь.

– Я тебя ненавижу.

Он умчался прочь, будто птица-голит на охоте за змеей.

– Он тронулся умом! – С этими словами передо мной появилась Пурси Лоскуток в плотно запахнутом на ее изящной фигурке плаще.

– Что, сегодня ночью спать никто не собирается? – слегка раздраженно спросил я.

– Наше жестокое несчастливое семейство разлетелось в клочья.

В ответ я лишь что-то неразборчиво проворчал.

– Тебя наконец начали мучить сомнения, Авас Дидион Блик? На мое милосердие можешь даже не рассчитывать, так и знай.

– Бремя сомнений воистину тяжело, госпожа Лоскуток, но я уверен, что справлюсь.

Она подошла еще ближе, глядя мне в глаза, как обычно бывает с женщинами, когда они оказываются рядом с нами. Какое тайное обещание они надеются там увидеть? Какую сокровищницу несметных богатств рассчитывают отворить? Если бы они могли хотя бы представить темный мужской мир, таящийся за этими прозрачными жемчужинами, то, возможно, сбежали бы в ночь, разрывая ее собственными воплями. Но не такова ли мистерия жизни? Мы блуждаем среди догадок и туманных неопределенностей, именуя это взаимопониманием, улыбаемся и ободряюще киваем, а тем временем позади обеих пар глаз бушуют яростные вихри, полные диких образов безудержной чувственности и невероятных страстей. А может, мне так лишь кажется. Подобные размышления с легкостью одолевают вероятную истину (которая состоит в том, что по крайней мере одному из нас смертельно скучно или чувств у него или нее не больше, чем у медузы, – я сам порой ловлю себя на том, что безвольно покачиваюсь на волнах, подобно этим созданиям; или еще хуже – не является ли сосредоточенный взгляд лишь прелюдией к тому, чтобы начать выбирать вшей из моих бровей? О да, мы стоим близко друг к другу, дрожа от страха за внешне невозмутимыми фасадами, пусть даже из ртов наших и вырываются трепетные вздохи).

О чем это я? Ах да, мы стояли рядом, и глаза Пурси были устремлены на меня, словно два лука с вложенными в них стрелами; мои же собственные метались, будто два зайца в свете фонаря.

– Как же в таком случае, – спросила Пурси Лоскуток, пригвождая меня взглядом, – ты намереваешься меня спасти, благородный господин? Как и все прочие, в жарких объятиях и забытьи пресыщенных желаний? Ты хоть имеешь понятие, сколько у меня было мужчин? Не говоря уже о женщинах? И каждый раз, стоит объявиться новому кандидату, что я вижу в его преисполненных страстью глазах? – Она медленно покачала головой. – Прямо-таки написанную на лице уверенность, что он способен на нечто такое, чего до него не мог никто. И что я наблюдаю потом?

– Рискну предположить – жалкий крах столь бесстыдного высокомерия?

– Да. Но здесь и сейчас я смотрю в твои глаза, и что же я вижу?

– Если честно, госпожа, понятия не имею.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Я тебе не верю.

Понимаете? В руке у нее лом, сундук полон сокровищ (моих, а не ее, выражаясь фигурально. К буквальному толкованию мы перейдем чуть позже), а замок воистину выглядит хлипким. И что же я вижу в ее глазах? Уверенность, что ни у кого, кроме нее одной, нет в руках инструмента (не спрашивайте какого), который способен вскрыть таинственную шкатулку, полную сказочных откровений обо мне настоящем.

Да благословят ее боги.

Поняли ли вы наконец мой страх? В смысле – «и это все»? И что, собственно, «все»? Не знаю. Спросите у моих жен. Они давно раскрыли всю мою подноготную, к вечному своему разочарованию, о чем постоянно мне напоминают, чтобы я по глупости не впал в бессмысленные грезы (вроде того, есть ли на свете женщина, которая все еще считает меня загадочным? Я должен ее отыскать! Такие вот грезы). Как говорят утомленные жизнью старые философы, за стеной сада аромат всегда слаще. Вот только как через нее перебраться?

Что за циничная тирада! Уверяю вас, я вовсе не таков. Внутри меня и в самом деле скрыта тайная шкатулка… не хотите ее поискать?

Мудрая истина состоит в том, что разочарованных жен никогда не бывает слишком много.

В общем, губы Пурси нашли мои. Я что-то упустил? Вряд ли. Молниеносно, как кот набрасывается на мышь, петух – на улитку, а ворон – на кусок мертвечины. И язык ее отправился на поиски сундука с сокровищами. Она ведь мне не верила, помните? Женщины никогда не верят.

Объятый слабостью, которую часто призываю на помощь в нужный момент, я не мог ей противиться.

Была ли она самой прекрасной из всех женщин, с которыми я осознанно делился телесными жидкостями? Воистину. Стану ли я перечислять подробности? Нет. Ради того чтобы защитить ее скромное достоинство, уста мои останутся запечатаны навеки по поводу того, что случилось в ту сладостную ночь.

А впрочем, ладно. Забудьте. Я взял в ладони ее полные груди, как по некоей неизвестной причине поступают мужчины – возможно, совершая таким образом некий измерительный процесс, подобный взвешиванию на весах, с целью определить эстетическую ценность… но не будем углубляться в терминологию. С грацией (и мышечной силой) танцовщицы она закинула мясистую ногу на мое левое бедро, потерлась своим холмиком о мою промежность ритмичными круговыми движениями, от которых у меня отлетели пуговицы на воротнике и полопались швы в прочих местах. Проявив непотребное упорство, Пурси каким-то образом ухитрилась обвить ногой мои ягодицы (ягодицы – до чего же дурацкое слово!), и ее упругая голень появилась справа от меня, изогнувшись (возможно ли вообще такое?) и зацепившись за мое бедро. И словно этого было мало: венчавшая ту же ногу ступня внезапно нырнула мне под штаны, ухватив встающего на дыбы червя моей слабости между большим пальцем и остальными.

К тому времени Пурси уже сомкнула руку вокруг мешочка и катала туда-сюда шары, а палец другой руки входил в прежде не исследованные области сексуальной чувственности в той самой сомнительной расщелине, которой вынужденно обладают люди обоего пола.

И каковы же были мои мысли на данном этапе процесса? Представьте, если сумеете, выражение лица новорожденного младенца, безгранично ошеломленное и лишенное проблесков разума, с бессмысленной улыбкой во весь рот и блуждающим взглядом широко раскрытых глаз, вбирающим в себя каждую частичку непостижимого чуда, каковым для него является окружающий мир. Если вы растили своих детей или вынуждены были заботиться о чужих, подобное должно быть вам прекрасно знакомо. Именно в таком состоянии пребывал мой орган мышления, не способный ни на что реагировать, в то время как моя одежда чудесным образом слетела на землю, и Пурси нежным, будто надушенный шелк, движением оседлала меня, но тут же вдруг отпрянула, со змеиной грацией выпрямилась и отступила на шаг:

– Остальное получишь, когда выплатишь долг.

Женщины!

У меня нет слов, даже после стольких десятилетий. Нет слов. Простите.

Несмотря на все наше самомнение, мы в конечном счете беспомощные существа. Мы хватаемся за все, до чего сумели дотянуться, а потом с тоской жаждем того, до чего добраться не получается. Как можно в таком состоянии надеяться на искупление? Доковыляв до своего спального места, я спал в ту ночь урывками и проснулся перед самым рассветом, когда вернулся Стек Маринд на своей усталой лошади, через круп которой было перекинуто связанное тело Красавчика Гума.

Испытав лишь мимолетное любопытство по поводу отсутствия Свиты, я вновь провалился в сон, покинув этот унылый мир, и спал до тех пор, пока не взошло солнце, возвестив о наступлении двадцать пятого дня пути по Дороге Треснутого Горшка.

Повествование о двадцать пятом дне

Мрачно присев у погасшего костра, Стек Маринд поведал нам свою историю, пока мы обгладывали то, что осталось от Калапа Роуда. Солнце едва поднялось над восточными холмами, но уже стояла страшная жара. В пыльном воздухе кружили ошалевшие от зноя насекомые. Лица паломников были грязными и измученными; лишь мулы оставались безразличными ко всему и безмятежно бродили невинные лошади.

Проводник явно не находил себе места. Крошка, Мошка и Блоха сгорбились, будто горные обезьяны, над остатками еще не успевшего испортиться мяса. Услада сплетала стебли травы в маленькие петли. Господин Муст суетился возле экипажа, то и дело почесывая зад, прежде чем добавить листьев в котелок с чаем и помешать его содержимое. Апто Канавалиан съежился под потрепанным одеялом, будто пытаясь защититься от убийственных взглядов Борза Нервена. Пурси Лоскуток прихлебывала из своей дымящейся кружки, а из канавы, в которой лежала Пустелла, виднелись рука и нога.

Тульгорд Виз расхаживал туда-сюда, поглаживая рукоять меча, как это свойственно рыцарям.

Арпо Снисход, увы, все так же не шевелился, лежа ничком, и ничего хорошего это не предвещало.

Что касается Красавчика Гума, то, судя по его измятой одежде и копне когда-то золотистых волос, походившей теперь на выплюнутый драконом комок шерсти, он пребывал на грани безумия, каковое может постичь знаменитость, которую никто не желает больше знать. Раздавленный нашим презрением, он сидел, опустив голову и спрятав руки, и больше смахивал на придорожный камень. Над его забрызганными темными пятнами сапогами роились мухи.

Прежде чем начать свой рассказ, Стек Маринд содрогнулся и закрыл руками лицо, будто собственные воспоминания повергали его в ужас. Затем он опустил изможденные руки и с видом человека, чья вера потерпела полный крах, начал:

– Я человек сомневающийся, хотя, если судить по внешнему виду, никто такого обо мне не скажет. Разве это не логично? Стек Маринд отважен и стоек. Убийца демонов, охотник за некромантами, становой хребет негемотанаев – молчи, Тульгорд Виз, ибо даже ты согласишься, что по этому кровавому следу я шел намного дольше тебя. Я скальпель, вырезающий раковую опухоль зла, хирург, удаляющий язву холодной злобы. Такова суть моей жизни. Я добровольно ее выбрал, а потому не стану жаловаться на множество шрамов.

И тем не менее мне присущи сомнения: плод той самой жизни, которую я избрал для себя. Скажу откровенно: когда смотришь в глаза злу, сама твоя душа дрожит от страха, будто хватит одного лишь рывка, чтобы выдернуть ее с корнем и уничтожить навеки. Земля качается под ногами, нарушается равновесие. И потому расправа со злом, полное его уничтожение есть лишь акт самосохранения ради защиты собственной души. Так случается каждый раз. Но бывают мгновения, когда этого недостаточно, даже близко.

Если мы и впрямь дети богов, то какой бог станет сочувствовать столь невежественному отродью? Почему путь истины и добра столь узок, столь неизведан, когда пути жестокости и разврата столь многочисленны и многолюдны? Почему честный выбор – самая тонкая ветвь из тех, до которых можно дотянуться, в то время как крона черного дерева зла заполонила полнеба?

Да, я знаю: вы, поэты, станете петь мне о том, какие требуются усилия, чтобы бросить вызов миру, как будто трудности сами по себе представляют некую ценность. Вы говорите, что, если бы путь праведника был легок, он не сиял бы, словно золото. И разве нищие не мечтают о золоте, так же как падшие мечтают о спасении, а трусы – о смелости? Но вы ничего не понимаете. Наслаждаются ли боги теми искушениями, которые они швыряют перед нами? Зачем? Они что, безумцы? Им в самом деле не терпится увидеть наше падение? Дайте нам путь ясный и истинный, и мы сами увидим, как падет тьма, исчезнут соблазны и всех нас поманит дорога домой.

Если хотите пробудить наши души, уважаемые боги, будьте добры, расчистите от теней путь перед нами.

Но нет, в смысле морали боги нисколько не порядочнее детей. Они ничего не создали и ничем не отличаются от нас, узников этого мира.

Слушайте же! У меня нет веры ни в кого из вас. И в себя самого тоже. Неужели никто из вас не понял, что это паломничество уже потерпело крах? О, поэтам легко постичь столь мрачную истину: ища славы, мы вступаем на их путь, а потом убиваем их и гложем их кости. А ты что скажешь, Сардик Фью? А ты, госпожа Лоскуток? А старуха-данток и ее слуга? Вы все ели это мясо, и для вас так было проще всего. И кто возвысился над всеми, укрывшись под броней оправданий? Не кто иной, как Тульгорд Виз, поборник Чистоты, и воистину рыцарь Здравия Арпо Снисход, паладин добродетели.

Однажды я предстану перед негемотами, перед Бошеленом и Корбалом Брошем. Я взгляну в глаза истинному злу. И они увидят в моем взгляде все то зло, которое я совершил, а потом улыбнутся и назовут меня своим другом. Компаньоном. Соратником по Лиге Порока. Смогу ли я им отказать?

Вера? Взгляните на Красавчика Гума, это сломленное существо. На столь обожаемого творца, что Свита его поклонниц готова была оскалить клыки даже на самих завистливых богов.

Я нашел их след, хотя уже сгустились сумерки. Он постоянно сбивался и метался из стороны в сторону, будто по нему прошло маленькое стадо под предводительством слепого быка. Вывернутые камни, выдернутые из почвы растения – да, эти трое голодали. Их мучила жажда. И они страдали. Две женщины и мужчина, которому обе они оказали честь своей безграничной преданностью.

В темноте я наткнулся на их первый лагерь и сумел восстановить по оставшимся следам кошмарные события, которые там произошли. Для этого даже особо не потребовались мои умения следопыта. Двое набросились на самую юную – воистину, пакт, заключенный в логове демона. Невинное дитя придушили, а затем растерзали, оторвав зубами все мягкие части ее прекрасного тела. Зубами. Вижу, Мошка, ты прервал свой завтрак? Неудивительно. Все дело в том, что, пока они жадно насыщались плотью и кровью, несчастная Глазена Гуш еще была жива.

Они нажрались до отвала, Ласка и Красавчик. И оставили позади изуродованное гниющее тело. Вижу, Борз Нервен, как ты потрясен, но мне просто смешно. Будь у тебя в свите хоть одна обожательница, при условии, что тебе грозила бы голодная смерть, ты бы не поколебался – и не отрицай! Взгляни на Красавчика Гума: его рука даже не дрогнула.

Признаюсь, когда я продолжил поиски, мысли мои были черны, как могила бедняка. Теперь это была уже настоящая охота. То, что они сделали с несчастной девочкой, и то, что совершили мы все на этом пути, не имело между собой ничего общего: по крайней мере, так мне казалось. Порой душа склонна к сладостным заблуждениям.

Представьте: у нашего поэта осталась только одна поклонница, которая разделила с ним его преступление, убийца, красавица с набитым брюхом, и он мог быть с ней настолько близок, что ни один смертный не сумел бы встать между ними. Поразмыслив, вы можете прошептать себе в утешение, скрестив руки на груди: она просто полностью ему подчинялась – что, собственно, бедняжке еще оставалось?

Так была ли в том ее вина, что она прыгнула ему на спину? Вонзила зубы ему в плечо, стремясь добраться до горла? Отрывала куски кровавой плоти, несмотря на все его вопли и попытки отбиваться? И что же Красавчик Гум? Ему пришлось извернуться и укусить Ласку в ответ – как оказалось, смертельно, разорвав яремную вену, после чего он досыта напился ее крови. Но, даже умирая, она продолжала грызть его левую голень, упорно сопротивляясь до последнего мгновения.

Я настиг его в двадцати шагах от последней жертвы, хромающего и истекающего кровью. Вижу, теперь все ваши взгляды устремлены на него, на этого ненасытного поэта. Смотрите же на него с ужасом и отвращением. Мы все лицемеры – и вы, и я. И презренные боги тоже. Да, мне следовало убить Красавчика Гума прямо там и тогда. Пустить стрелу в затылок. Но нет. Почему кровь должна пятнать только мои руки? Отдаю его вам, паломники. Он конец того пути, который мы все избрали. Отдаю его вам. Это мой подарок.

Когда смолкли последние его слова, впитавшись в землю и плоть, Борз Нервен облизал губы и спросил:

– Но где она? Может, еще можно…

– Нет, – прорычал господин Муст тоном, пробуждавшим воспоминания о бытности его солдатом, – нельзя, Нервен.

– Но я не хочу умирать!

И тут Стек Маринд разрыдался.

Что касается меня, то я, признаюсь, ощутил определенное удовлетворение. Что вы так на меня уставились? Какой творец не сожрал бы своих поклонников, если бы ему представился шанс? Только вообразите, какое это наслаждение! Со всей страстью могу утверждать, что обратное куда менее предпочтительно. Впрочем, оставим подобные речи, дабы не вскрылось нечто еще более неподобающее.

Из канавы выбралась Пустелла, ощерив зубы в жуткой улыбке и не сводя взгляда с Красавчика Гума.

– Теперь ты целиком мой! – прокудахтала она, подползая ближе. – Не бойся, я тебя не съем, милый! Я даже не проголодалась!

Несчастный поэт, трижды провозглашенный Творцом Столетия, поднял растрепанную голову. От его прежде благообразных черт не осталось и следа: казалось, будто их беспорядочно перемешала чья-то неумелая рука, превратив в пародию на прежнего Гума. Засохшая на подбородке кровь облепила края безвольно приоткрытого рта. Разбегающиеся глаза изо всех сил пытались принять надлежащее положение, что им не слишком удавалось. И если позади этих глаз прежде и таился ларец с сокровищами, то теперь он был опрокинут, а его содержимое лежало бесформенной грудой. Из покрытых струпьями ноздрей текли сопли, волосы слиплись от крови. Воистину, он выглядел как тот, кто лишился своей Свиты, не считая мертвой ведьмы, клявшейся ему в верности до гроба.

– Это все из-за яиц, – прошептал Красавчик Гум, и даже Пустелла замолчала. – Я был страшно голоден. Не мог думать ни о чем, кроме… кроме яиц! Поджаренных, крутых, всмятку… – Он коснулся дрожащими пальцами рта и вздрогнул, будто пальцы эти ему не принадлежали. – Все эти сказки про детеныша дракона, заточенного в гигантском яйце, – просто глупость. Я… я даже мясо не люблю! Настоящее. Но яйца – совсем другое дело. Они словно еще не рожденная идея. Их я могу есть. И мне так этого хотелось! Он украл девственницу. В смысле, тот демон в яйце. Украл… похитил в ночи! Я пытался их предупредить, по-настоящему пытался. Но они не слушали! – Поэт ткнул пальцем в сторону Пустеллы. – Ты! Ты не слушала. Ты что, не понимаешь, что у меня закончились идеи? С чего ты взяла, будто я ворую любую историю, какую только удается найти? Ничего… ничего не осталось!

– Я буду твоим яйцом, дорогой! – Пустелла подобрала камень и стукнула им себя сбоку по голове, издав странный приглушенный звук. – Разбей меня, милый! Видишь? Это так просто!

Как вы можете представить, все мы ошеломленно созерцали эту жутковатую, но странно логичную сцену, напомнившую мне тайное общество поэтов из Арэна, живших несколько столетий назад: они употребляли всевозможные галлюциногены, ища путь к просветлению, но в итоге заблудились в дебрях собственного разума, не сумев найти ничего, кроме собственных пупков (и кому нужны для этого галлюциногены?)…

– Убирайся прочь!

– Милый! – (Тук-тук.) – Вот, возьми камень! – (Тук!) – Ты тоже так можешь! – (Тук!) – Это просто!

Как оказалось, даже у Красавчика Гума не имелось ни малейшего желания выяснять, что скрывается внутри черепа одной из его поклонниц.

– Кто-нибудь, покончите с этим, – прошептал он. – Пожалуйста, положите этому конец. Кто-нибудь. Пожа…

Рискну предположить, что смысл его прочувствованных слов состоял во вполне естественном желании, чтобы Пустеллу убрали с его (и всех остальных) глаз долой, и в этом отношении мои симпатии были полностью на стороне Красавчика. Однако по непонятной причине (до чего же я ужасный лжец!) Тульгорд Виз неверно истолковал желание Великого Творца и в ответ вонзил свой меч между лопаток поэта. Острие вышло из груди Гума вместе с потоком крови и осколками костей.

Глаза Красавчика перестали разбегаться, и он обмяк, тяжело повалившись на меч. Тульгорд, крякнув, выдернул оружие, и поэт рухнул навзничь, подняв облако пыли.

– Мальчик мой! – простонала Пустелла.

Увидев, как шевельнулись губы лежащего, я придвинулся ближе – сперва бросив осторожный взгляд в сторону Тульгорда, но тот уже чистил клинок в песке на обочине дороги – и наклонился:

– Эй, Красавчик? Это я, Блик.

В глазах Гума внезапно вспыхнул ужас.

– Яйца, – выдохнул он. – Яйца!

А затем, со странной блаженной улыбкой на устах, он умер.

Не такова ли судьба всех творцов, сладострастно крадущих вдохновение? Наверняка нет, и, если вы вдруг такое предположили, вам должно быть стыдно.

Наша семья воистину была разорвана в клочья. Но это утро явило нам еще одно, последнее, внушающее страх откровение, ибо в этот момент рыцарь Здравия Арпо Снисход сел, смаргивая с глаз слизь. Из трещины в его голове сочились розовые капли, но это его, похоже, нисколько не волновало.

– Кто меня одел? – странным голосом спросил он.

Апто Канавалиан поднял преисполненный печали и уныния взгляд:

– Ваша мать?

Неуклюже поднявшись, Арпо потянул за ремни доспехов:

– Мне это ни к чему.

Несчастная Пустелла доползла до Красавчика и прижалась к его разрубленной груди, осторожно слизывая кровь.

– Что такое? – пробормотала она. – Вообще не чувствую вкуса.

– Рыцарь Здравия, – сказал Тульгорд Виз, – вы помните, что с вами случилось?

Вздрогнув, Апто Канавалиан уставился на Смертного Меча с ужасом, к которому примешивалась жгучая ненависть.

– Кровь засохла, – ответил Арпо. – Жалкие вонючки, и это после всего, что я для них сделал! Открыть водяные ворота! Кто помочился на тот алтарь? Демон? Ненавижу демонов. Смерть всем демонам! – Ему удалось сбросить кольчугу, которая, шелестя золотыми звеньями, упала рядом. – Все собаки должны отныне ходить задом наперед. Таков мой указ, и делайте с этим что хотите. Вырвите один глаз каждой кошке и принесите их мне в ведре – естественно, я говорю серьезно! Нет, не кошек, а глаза. Какая трагедия, что собаки не смогут видеть, куда им идти! Так что мы возьмем эти глаза и…

– Рыцарь Здравия!

Арпо яростно посмотрел на Тульгорда Виза:

– Кто ты такой, во имя Фарла?

– Неверный вопрос! – бросил Смертный Меч. – Это ты кто такой?

– Так… а это еще что?

Мы все уставились на то, что сжимал в руке Снисход.

– Это ваш пенис, – сказал Апто Канавалиан. – Говорю со знанием дела.

Арпо взглянул себе между ног:

– Вроде как и объяснение всему.

Я лично не вижу в этих словах ничего смешного. Так или иначе, Арпо Снисход (или тот, кто теперь обитал в его теле) полностью сосредоточился на своем новом открытии, через несколько мгновений добившись не отличавшегося чистотой результата. Подняв брови, он улыбнулся и начал заново:

– Могу так хоть круглые сутки! Пожалуй, этим и займусь.

Что-то с отвращением проворчав, Тульгорд Виз принялся седлать своего коня.

Сардик Фью хлопнул в ладоши:

– Что ж, полагаю, сегодня тот самый день!

Крошка Певун рыгнул.

– Лучше бы нет. Блику еще нужно закончить пару историй, и, пока он их не закончит, ему не уйти живым.

– Уважаемый, – сказал я, – солнце только-только взошло, и у нас впереди еще целый день, если оценка нашего проводника верна, так что бояться нечего. Развязки непременно наступят.

– Если мне не понравится то, что я услышу, ты труп.

– Угу, – сказал Блоха… впрочем, не важно.

Я тщательно избегал острого взгляда Пурси Лоскуток, но в итоге меня пронзил словно копье взгляд Услады. Ожидания женщин порой могут свести с ума!

Апто Канавалиан плотнее запахнул плащ, как будто ему вдруг стало холодно, и, встав, подошел ко мне:

– Блик, можно тебя на пару слов?

– Вам незачем опасаться Борза Нервена, сударь. – Я повысил голос. – Не так ли, Борз?

Лицо молодого поэта исказила гримаса.

– Я просто хочу, чтобы все было честно, Блик. Так ему и передай. Честно. Я это заслужил. Мы оба заслужили, ты и я. Скажи ему.

– Борз, он стоит прямо перед тобой.

– Я говорю не с ним.

Апто махнул рукой, явно желая, чтобы мы оба отошли чуть подальше. Я огляделся. Снова появился господин Муст со своим котелком с чаем. Сардик Фью дрожащими руками протянул кружку, но старик сперва подошел к Пурси Лоскуток, которая едва заметно улыбнулась. Лицо проводника на мгновение помрачнело. Услада сплетала петли в шнурок, что напомнило мне обряд зимнего солнцестояния в малоизвестном эрлийском племени, во время которого к деревьям подвешивали амулеты в качестве символического напоминания о тех временах, когда на деревьях вешали нечто покрупнее. Ее братья швыряли камнями в голову Пустеллы, смеясь, когда им удавалось попасть. Бессмертная поклонница, однако, никак не реагировала, занятая выеданием сердца Красавчика. Стек Маринд сидел, уставившись в погасший костер и разглядывая тлеющие в нем, будто адские угли, косточки фаланг пальцев.

Арпо Снисход довел свой пенис до изнеможения и теперь дергал его обвисший конец с безнадежным оптимизмом ненасытной женщины в брачную ночь.

– Похоже, у нас еще есть немного времени, – заметил я. – Говорите, сударь.

– Мне никогда не хотелось быть судьей, – сказал Апто, когда мы прошли около двадцати шагов дальше по дороге. – Мне вообще не следовало здесь быть. Ты хоть представляешь, насколько это тяжело – быть критиком?

– Нет. А что, в самом деле тяжело?

Апто весь дрожал, несмотря на ужасную жару, и мне вдруг показалось, что у него лихорадка.

– Именно это и гложет всех нас. Понимаешь?

– Боюсь, что нет.

Глаза его блеснули.

– Если бы мы могли делать то же, что и вы, – как думаешь, неужели бы мы не стали?

– Ах вот оно что…

– Это примерно как разница между неловким подростком и опытным любовником. Нас хватает на короткие порывы, в то время как вы способны поработить женщину на целую ночь. Правда такова, что мы вас ненавидим. В темных закоулках нашей надломленной души мы кипим презрением и завистью…

– Я бы не воспринимал это так, Апто. Есть множество разновидностей таланта. Острый глаз и проницательный ум сами по себе достаточно редки, чтобы их не ценить. И когда искушенный взгляд падает на наши творения, для нас это награда.

– Только когда вам нравится то, что мы говорим.

– Воистину. Иначе критик просто идиот, и мы с немалым удовольствием это заявляем. С точки зрения человеческих отношений в том нет ничего уникального или даже просто необычного.

– Что ж, ладно. Все это можно сказать и про наш нынешний разговор.

– Прошу прощения?

– Полное отсутствие глубины, философские вопросы затрагиваются с изысканностью боевого молота, повторение очевидного… Замечаешь, как я скептически поднимаю брови, показывая, что совершенно не впечатлен? Так что, по-твоему, я хочу сказать на самом деле, заявляя подобное?

– Ну… полагаю, вы хотите сказать, что вы на самом деле умнее меня…

– Уж точно сообразительнее, несмотря на все твои тупые усилия. Мудрее, хладнокровнее, возвышеннее и определенно намного опытнее, чтобы слушать твою неуклюжую невнятицу не более чем с веселым снисхождением.

– Ну что ж, вы имеете полное право так считать.

– Неужели ты даже укола ненависти не ощущаешь?

– У мудрого творца – а некоторые из нас воистину мудры – есть идеальный ответный выпад против любой атаки, какие бы туманные мотивы за ней ни скрывались.

– В самом деле? И какой же?

– Что ж… прежде чем я отвечу, позвольте мне заверить вас, что это ни в коей мере не относится к вашей персоне, к которой я питаю все большее уважение. Так вот, мы создаем в наших историях некий образ несчастного придурка, а затем всячески над ним измываемся, выказывая ему свое полнейшее и безжалостное презрение.

– Это лишь попытка защитить собственное эго…

– Возможно, но меня вполне устроит, если это будет называться просто злобой.

Апто, будучи критиком, которого, как уже говорилось, я считал дружелюбным и достойным восхищения (шок!), улыбнулся:

– С нетерпением жду сегодняшнего завершения твоих историй, Авас Дидион Блик, и можешь не сомневаться, что я отнесусь к ним со всем тщанием, вынося решение о том, кто станет Величайшим Творцом Столетия.

– Ах да, награды… Апто Канавалиан, вы верите, что искусство играет в реальном мире хоть какую-то роль?

– Воистину непростой вопрос. Прежде всего – чье искусство?

Я лишь пожал плечами:

– Только не спрашивайте меня, умоляю.

Когда мы вернулись к остальным, Апто уже не била дрожь. Походка его была легкой, а волосы аккуратно причесаны. Увидев произошедшую с ним перемену, Борз Нервен оскалился и бросил полный подозрительной злобы взгляд в мою сторону. Господин Муст уже взгромоздился на козлы, выпуская из трубки небольшие клубы дыма. Стек Маринд сидел верхом на своей лошади, положив арбалет на предплечье. Лицо его вновь приобрело резкие черты, свойственные солдату, с налетом дисциплины и суровой решимости. В свете утреннего солнца его мрачная фигура будто излучала ауру зловещей целеустремленности, какая может исходить от обманутой женщины, стоящей на пороге дома своей соперницы.

Тульгорд Виз тоже садился на своего коня, звеня кольчугой и смертоносным оружием. Полный решимости встать на защиту правого дела, Смертный Меч Сестер бросил суровый взгляд на сильно уменьшившуюся компанию путников и удовлетворенно кивнул.

– Это мой конь? – спросил Арпо Снисход, яростно глядя на все еще не оседланную и стреноженную лошадь.

– Боги милостивые, – прорычал Тульгорд. – Оседлай эту тварь, Блик, иначе мы застрянем тут на весь день. А ты, Нервен, порадуй нас песней.

– Никому больше не нужно умирать!

– Это ты так думаешь, – возразил Крошка Певун. – Тебя слушает сам Похититель, поэт, как и должно быть. Над твоей головой занесен меч. Любая усмешка станет для тебя смертным приговором, любой зевок обрекает тебя на гибель. Стоит любому из нас презрительно отвести взгляд, и твоя пустая черепушка покатится, подпрыгивая, по дороге. Ха! Вот так должно выглядеть настоящее выступление! Жизнь висит на волоске!

– А если бы на моем месте был ты? – проворчал Борз во внезапном порыве смелости (или безумия).

– Я не собираюсь впустую тратить время на поэзию, придурок. Любой может складывать слова в таком порядке, как ему заблагорассудится. Вряд ли это так уж сложно. Только поэтов это интересует, а остальным просто все равно. У нас есть занятия получше.

– Насколько я понимаю, – заметил Апто, – наш король не особо покровительствует искусствам.

– Мошка?

– Он арестовал множество поэтов.

– Блоха?

– А потом сварил их живьем в огромном железном котле.

– Ну и вонь же стояла, – заметил Мошка.

– Много дней подряд, – добавил Блоха.

– Давай, поэт. Пой! – Крошка зловеще ухмыльнулся.

Всхлипнув, Борз вцепился в копну своих жирных волос:

– Тогда… «Блажь Готоса», версия в виде колыбельной.

– Что?

– Я не с тобой говорю! Прошу слушать и не перебивать.

                          Спи, усни, малыш мой сладкий,
                          Мертвые восстали из могил,
                          Мертвые восстали из могил!
                          Глазки твои сияют так ярко,
                          Словно свеча на вершине кургана.

                          Плакать не надо, мой сладкий малыш,
                          Мертвые могут услышать тебя,
                          Мертвые могут услышать тебя!
                          Не пробуй бежать, мой сладкий малыш,
                          Высосут досуха кости твои!

                          Мы все равно ведь тебя не хотели…

– Хватит! – рявкнул Тульгорд Виз, разворачивая коня и доставая из ножен меч.

– Ну вот и все! – хихикнул Крошка.

– Заткнись, клятый некромант! Ты… – Тульгорд направил меч на Борза, лицо которого стало бледнее, нежели у Пустеллы (точнее, чем ее лицо выше рта). – Ты просто больной на всю голову – слышишь?

– Творцы обычно не считают это недостатком, – заметил Апто Канавалиан.

Меч дрогнул.

– Хватит, – прохрипел Тульгорд. – Ни слова больше, ясно?

Голова Борза покачивалась, будто кусок дерьма в водовороте.

Оседлав наконец лошадь, я похлопал ее по пыльному крупу и повернулся к Арпо Снисходу:

– Ваш конь ожидает вас, сударь.

– Отлично. Что дальше?

– Ну… можно садиться в седло.

– Прекрасно. Давай так и сделаем.

– Чтобы сесть в седло, нужно подойти сюда, добрый рыцарь.

– Верно.

– Ногу в стремя – нет, другую. Ладно, не важно, и так сойдет. Теперь хватайтесь сзади за седло… вот так. Подтягиваетесь, перекидываете ногу… Да, отлично… Вставляете ногу в другое стремя… есть. Превосходно, сударь.

– А где его голова?

– Сзади вас. Защищает вашу спину, сударь, так, как вы любите.

– Что, правда? Ну да, конечно. Отлично.

– Теперь привяжем поводья к упряжи этого мула – вы не против, господин Муст?

– Нисколько, Блик.

– Хорошо… ну вот и все, сударь.

– Весьма любезно с твоей стороны. Прими же мою благодарность, смертный, ибо прошла тысяча лет с тех пор, когда я кого-то благодарил в последний раз.

– Принимаю, сударь.

– Придется тебе теперь отдуваться весь день, Блик, – сказал Тульгорд.

– Воистину, Смертный Меч.

Должен со всей скромностью заявить, что я не особо склонен к злу. Собственно, будь я настолько злобен, как, возможно, вам кажется, я бы давно уже прикончил критика. В любом случае приходится описывать события так, как они происходили на самом деле, хотя это и может выставить меня в не слишком выгодном свете. Но взгляд творца должен оставаться острым и неумолимым, и каждая подробность должна нести на себе бремя значимости (чего никогда не понять бездарным критикам с их загаженными мозгами – да и нассать на них всех!). Возможно, я выбрал не самый подходящий момент для подобного замечания, но виной тому, вне всякого сомнения, моя врожденная неуклюжесть.

Проскочили мимо этот абзац? Тем лучше для вас. (В любом случае рассчитываю впоследствии на ваши одобрительные отзывы.)

– Как собачка, хо-хо-хо! – заорал Арпо Снисход, когда мы двинулись в путь, а затем раздались специфические звуки, сопровождавшиеся слышимой дрожью и видимым стоном рыцаря Здравия.

Фоном нам служили шарканье поношенных сапог, стук копыт и скрип колес экипажа. Позади остались труп Красавчика Гума и Пустелла, которая теперь вгрызалась ему под подбородок, будто в чудовищном поцелуе.

Следует ли мне перечислить оставшихся? Пожалуй, да. Впереди – Стек Маринд, за ним Тульгорд Виз, дальше Певуны, за коими следовали проводник и Пурси Лоскуток, потом я с Апто слева от меня и Борзом справа, а за нами, естественно, господин Муст и экипаж данток Кальмпозитис, рядом с которым у самого края ехал верхом Апто Снисход.

Все мы были паломниками, день выдался ясный, каркали стервятники, и жужжали в пыли мухи, нещадно палило солнце, и пот грязными потоками стекал по лицам, разъедая как глаза, так и разум. Борз что-то бормотал себе под нос, уставившись куда-то за десять тысяч шагов вперед. Апто тоже шевелил губами, возможно делая мысленные заметки или укладывая в памяти последнюю песню Борза. Услада то и дело без особых причин давала тумака кому-то из братьев, обычно сбоку по голове. Братья с впечатляющей терпимостью сносили выходки сестренки. Пурси шла, погруженная в дурманную дрему, которая вряд ли развеялась бы до полудня, и, учитывая это, я размышлял, какая из двух историй будет в данный момент наиболее уместной. Приняв с некоторым усилием решение, я наконец заговорил:

– Итак, та красавица из племени имассов, теперь уже не девственница, пробудилась глубокой ночью, в ту стражу, что тянется, холодная и унылая, до первых проблесков ложной зари на восточном небосклоне. Вся дрожа, она увидела, что шкуры отброшены, а ее возлюбленного простыл и след. Кутаясь в меха, она вдыхала морозный воздух, и с каждым глубоким вдохом сон уходил все дальше, а вокруг, словно живая, размеренно дышала хижина, и копоть от ее дыхания осаждалась на широко раскрытых глазах женщины. Она чувствовала себя наполненной изнутри, будто кто-то набил ее, словно снятую шкуру, чтобы та лучше растянулась перед выделкой. Ей казалось, будто ее тело не полностью ей принадлежит, готовое уступить очередному касанию мужчины. И она была вполне этим довольна, как свойственно только молодым женщинам, ибо именно в этом возрасте они наиболее щедры и, лишь становясь старше, начинают ревностно охранять личные границы, помня о тщательно нанесенных на карту воспоминаниях о беззаботно вытоптанных дорожках.

Но в ту ночь наша героиня все еще молода, и весь мир за пределами безмолвной неосвещенной хижины укутан покрывалом нетронутого снега, бархатистым, будто шерсть молодого брольда. Время ночной стражи священно для многих, и именно тогда наступает чувство великой и мрачной ответственности. Пагубные духи пытаются проникнуть в спящих вместе с их дыханием, и потому кому-то из племени приходится бодрствовать, шепча охранные заклинания против густой тьмы и множества ее голодных глаз.

Женщина не слышала ничего, кроме собственного ровного дыхания; лишь где-то вдали, за обширными пространствами снега и замерзшей земли, иногда раздавался тихий треск покрытых морозной наледью черных ветвей. Ветра не было, и она каким-то образом ощущала давление звезд, будто их сверкающие копья могли пробить слои шкур на покатой крыше хижины. Женщине подумалось, что предки защищают ее от их немигающего взгляда, и с этой мыслью она снова закрыла глаза…

Но тут же услышала какой-то звук, – помедлив, продолжал я. – Едва заметный шорох, стук капель.

«Любимый?» – прошептала она, и духи сбежали во мрак.

Полог хижины откинулся, и в нее, низко пригнувшись, вошел фенн. Глаза его блестели.

«Да, – сказал он. – Это я. – А затем он издал нечто вроде смешка, хотя тот и показался ей горьким. – Я принес мяса».

Услышав это, она села.

«Ты охотился для нас?»

В ответ он шагнул к ней, и она почувствовала запах жареного, а потом увидела в его руках большой кусок мяса.

«Это дар за тепло, которое ты мне дала, когда я больше всего в нем нуждался, – сказал он. – Я никогда тебя не забуду».

Он протянул ей мясо, и женщина вновь судорожно вздохнула, когда кусок оказался в ее руках, ибо он был все еще горячим, с обугленными краями, и жир сочился между ее пальцев.

Но что-то в словах фенна встревожило ее, и она спросила, чувствуя в горле комок: «С чего бы тебе забывать обо мне, любимый? Я здесь, и ты тоже, а раз ты принес еду, мы все возблагодарим тебя и будем просить остаться с нами, потом же…»

«Тихо, – ответил он. – Этого не будет. На рассвете я должен уйти. Я должен хранить веру, что среди племен феннов, живущих за перевалами, я найду себе новый дом. – На глазах ее выступили слезы, и он наверняка их увидел, потому что продолжил: – Ешь, прошу тебя, набирайся сил».

И она нашла в себе силы спросить: «Ты посидишь со мной, пока я буду есть? Хотя бы это время? Посидишь, да?»

– И все? – удивилась Услада. – Она так легко сдалась? Не верю.

– Слова ее были отважны, – ответил я, – хотя душа несчастной разрывалась от боли.

– И откуда я могла это понять?

– Нужно влезть в ее шкуру, Услада, – как можно мягче пояснил я. – Таков тайный завет всех историй, и песен с поэмами тоже. С помощью наших слов мы, поэты, облачаемся в тысячи шкур, и с помощью наших слов мы призываем вас сделать то же самое. Мы не требуем от вас ни расчетливости, ни цинизма. Мы не спрашиваем вас, насколько мы хороши. Вы либо решаете быть с нами, слово за словом, в каждой сцене, дышать так, как дышим мы, ходить так, как ходим мы, но прежде всего, Услада, мы призываем вас почувствовать то, что чувствуем мы сами.

– Если только на самом деле все не обстоит иначе: может, вы вообще ничего не чувствуете и попросту это скрываете, – предположила Пурси Лоскуток, бросив на меня выразительный взгляд, и я увидел в ее глазах внушающее страх обвинение – от ее оцепенения не осталось и следа, и я понял, что времени у меня совсем мало.

– Вы этого боитесь? Что в действительности мой призыв – обман? Лишь циник способен на подобные подозрения…

– А также тот, чья душа изранена и покрыта шрамами, – добавил Апто Канавалиан. – Или тот, в ком умерла вера.

– Для таких людей невозможен никакой завет, – возразил я. – Может, кто-то из творцов и не чувствует того, о чем просит других, но я не причисляю себя к подобным бесстыдным негодяям.

– Сие более чем заметно, – кивнул Апто.

– Давай уже дальше, – потребовал Крошка Певун. – Она просит его остаться, пока сама ест. И что же, он остался?

– Остался, – ответил я, глядя в спину идущей впереди госпожи Лоскуток. – В хижине было настолько темно, что женщина почти ничего не видела, кроме блеска его глаз, и в мерцании этих двух огоньков воображала все, что только могла вообразить: его любовь к ней, его горе по поводу всего, чего он лишился, то, как он гордился, что принес любимой еду, и то, как радовался при виде того, как она с наслаждением вгрызается в аппетитное мясо. Имасска улыбнулась ему в ответ, но улыбка ее медленно погасла, ибо взгляд фенна казался теперь чересчур холодным или, возможно, в нем было нечто такое, чего ей видеть не следовало. Когда она наконец покончила с едой и слизывала жир с пальцев, он протянул руку и положил ладонь ей на живот.

«Два дара, – прошептал он, – как ты скоро и сама поймешь. Два».

– А как он догадался? – поинтересовалась Услада.

– Догадался о чем? – спросил Борз Нервен.

– Что она беременна, Услада? Он знал об этом, и она тоже, ибо внутри ее звучал новый голос, тихий и нежный, будто звон льдинок в безветренную ночь.

– И что потом? – осведомился Крошка.

– Потерпи чуть-чуть, пожалуйста. Госпожа Лоскуток, вы не против, если я поведаю несколько строк моей истории для вас?

Она хмуро взглянула на меня:

– Прямо сейчас?

– Да, госпожа, сейчас.

Она кивнула.

– Братья действовали быстро, и, прежде чем их вспыхнувшая румянцем сестра успела вздохнуть, тот, кого она любила прошлой ночью, уже лежал мертвый. В душе ее поднялся вихрь, взметнув пепел и угли, и она едва не рухнула наземь, а тоненький голосок зародившегося внутри ее нового существа горько оплакивал отца, которого оно столь жестоко лишилось…

Взревев, Крошка развернулся к Усладе. Та отшатнулась.

– Стой! – крикнул я, и все братья, глухо ворча, повернулись в мою сторону. – Но женщина вдруг обнаружила, что, помимо этого еле слышного плача, в ней нарастает ярость. И она поклялась, что, когда ее дитя родится, она расскажет сыну всю правду. Снова и снова она будет тыкать острым ногтем в сторону проходящих мимо братьев, говоря своему ребенку, глядящему на нее широко раскрытыми глазами: «Вот он! Вот один из тех, кто убил твоего отца! Один из твоих злобных, презренных, вероломных дядюшек! Видишь их? Они говорили, что якобы хотели меня защитить, но им это не удалось, и как же они тогда поступили, дитя мое? Они убили твоего отца!» Нет, у одинокого малыша не будет веселых дядюшек, он не станет кататься у них на закорках или вместе с ними удить рыбу, не будет сражаться с медведями или охотиться с копьем на кабанов. Он возненавидит своих дядьев, и в глубине его души зародится братоубийственная клятва, пророчащая кровь. Кровь!

Все остановились, не сводя с меня взгляда.

– Да, она все расскажет ребенку, – продолжал я голосом, подобным скрежету камней. – Она сможет. Если братья не оставят ее в покое. Если они будут постоянно ее преследовать. Ее девственность теперь в прошлом, и им больше нечего защищать. Разве что, возможно… ее невинное дитя. Но даже тогда она сама должна решить, когда и в какой степени. Теперь ответственность лежит на ней самой, а вовсе не на них. И в это мгновение разум ее внезапно обожгла ошеломляющая мысль: она теперь свободна!

Я замолчал.

Крошка уставился на меня, затем на Усладу:

– Но ты же говорила, что Калап…

– Я солгала, – ответила Услада, скрестив на груди руки. Похоже, она оказалась не столь глупа, как я сперва предполагал.

– Значит, ты уже не…

– Нет.

– И ты…

– Да.

– Тот голос…

– Да.

– И ты ему скажешь…

– Если вы позволите мне жить своей жизнью? Ничего не скажу.

– Но…

Глаза Услады вспыхнули, и она шагнула к брату:

– Однако в противном случае я расскажу все! Правду! Из семян ненависти вырастет могучее древо смерти! Твоей смерти, Крошка! И твоей, Мошка! И твоей, Блоха!

Крошка попятился.

И Мошка попятился.

И Блоха тоже.

– Всем понятно? – спросила Услада.

Все трое молча кивнули.

Развернувшись кругом, она бросила на меня взгляд, полный вечной благодарности или вечного презрения. Я не мог понять, чего именно, – да, собственно, какая разница?

Заметил ли я удивленную улыбку Пурси Лоскуток? Точно не знаю, она быстро отвернулась.

Когда мы двинулись дальше, Апто пробормотал себе под нос:

– Первый удар пришелся в цель. Отлично. Просто отлично.

«Первый, – подумал я. – Но только первый».

Послышавшийся позади голос заставил нас всех обернуться.

– Смотрите все! Я принесла голову Красавчика!

Порой отчаяние способствует мастерству, но поскольку сам я никогда не испытывал отчаяния, то мне об этом ничего не известно. В столь же вопиющем невежестве я пребываю и по поводу жестокой стены, которая, подобно проклятию, встает между творцом и вдохновением, или относительно пытки внезапным сомнением, после которой свитки порой отправляются в огонь. Стрела моих намерений четко нацелена и безошибочно летит в цель, даже если цель эта лежит далеко за грудастой линией горизонта. Не верите? Жаль.

Полагаю, подобные изъяны моей личности в чем-то необычны, может даже достаточно редки, чтобы вызвать определенные размышления, но, если честно, меня это мало волнует, а если мне и приходится проталкиваться сквозь толпу недоверчивых скептиков, пусть поберегутся моей шипастой брони, ибо путь мой всегда прям и в сторону я не сверну. Даже если он приведет меня к краю пропасти, я лишь пошлю вам на прощание последний многозначительный кивок. Ибо только так будет честно.

Утверждаю ли я тем самым, что прожил жизнь без единой ошибки? Вспомните же начало этого повествования, и найдете там мой ответ. Ошибки – соль земли, а сад мой не ухожен, сыр и зарос сорняками, подстерегающими на каждом шагу. Но при всем этом моя непоколебимость безупречна, а тщеславие столь велико, что каждый невольно замечает в клубах пыли за моей спиной искры, которые высекает моя уверенная походка. И уж точно никто не назовет ее неровной.

Сомневаетесь? Тогда услышьте же, если пожелаете, повергающее в страх завершение этой во всех отношениях истинной истории.

– Не вижу, куда мы идем. Кто-то заставил коня идти задом наперед. Новый указ? Где жрецы? Ах эти красногубые извращенцы, шарящие под своими мантиями… Будь я проклят! Теперь-то я знаю, что они замышляли!

Мы снова шагали по Дороге Треснутого Горшка, и где-то вдали нас ждал Великий спуск к реке и паромной пристани – мы должны были добраться туда к заходу солнца, как заявлял наш все более взволнованный проводник. Конец всем кошмарам – в глазах Борза Нервена светилась лихорадочная надежда, и даже походка Апто Канавалиана стала чуть быстрее.

Все так же нещадно палило солнце. Вода у нас почти закончилась, куски Калапа Роуда побулькивали в животе, и мысли о наших низменных деяниях клыками и когтями вгрызались в душу. Не добавляло радости и поведение Пустеллы, которая горстями черпала мозг Красавчика и, смачно причмокивая, отправляла липкую массу себе в рот.

Бросив взгляд назад и заметив эту тошнотворную деталь, Тульгорд Виз развернулся кругом и яростно уставился на Крошку Певуна.

– Во имя Благословенных Курганов, сделай с ней что-нибудь, или это сделаю я.

– Нет. Она начинает мне нравиться. Верно, Блоха?

– Верно. Мошка?

– Вер…

– Да хватит вам!

Трое братьев рассмеялись, и Услада тоже. Мне стало несколько не по себе, особенно от того, как она теперь шагала, смело и отважно, изящно покачивая бедрами и высоко подняв голову, а черные пряди ее волос развевались подобно призрачным змеям, пробующим воздух блестящими язычками. Внезапно я понял, что Услада и в самом деле считает себя беременной. Тому наличествовали все признаки.

Любая мать скажет вам, что беременность и свобода принадлежат к разным мирам, ибо первая означает утрату последней, неся с собой боль и страдания. Но раз сам я матерью не являюсь, то вовсе не собирался разубеждать Усладу Певунью, сколь бы утешительными ни казались ей собственные мысли, – ну разве это не было проявлением благородства с моей стороны?

– Смотрите все! Я Красавчик Гум, знаменитый поэт! – Пустелла засунула руку внутрь мертвой головы и двигала вверх-вниз челюстью, лязгая зубами. – Я творю поэзию! Без устали! У меня есть для всех вас новая поэма. Хотите послушать? Она называется «Кладка яиц»! Ха-ха! Поэма про яйца! Я знаменит и все такое, а мой мозг на вкус как сыр!

– Заткнись, – угрожающе прорычал Тульгорд Виз, нашаривая рукоять меча.

– Я нашел следы, – объявил ехавший впереди Стек Маринд, натягивая поводья; нагнувшись в седле, он прищурился, вглядываясь в землю. – Следы колес экипажа, и довольно глубокие.

Тульгорд нагнал Стека.

– Давно он тут проехал? – спросил он.

– День назад, может, даже меньше.

– Мы настигнем их у парома! Наконец-то!

– Это ведь может оказаться какой угодно экипаж, – заметил Апто Канавалиан, заслужив в ответ злобные взгляды Тульгорда и братьев Певунов. – В смысле, – продолжал он, – это ведь могут быть вовсе не те негемоты? Еще один обоз паломников или…

– Угу, – согласился Стек. – Стоит иметь это в виду. К тому же мы основательно вымотались. Можем прибавить ходу, но не особо. – Он нацелил арбалет на Сардика Фью. – Эй, ты, расскажи нам про тот паром. Как часто он ходит? И сколько времени занимает переправа?

Наш проводник поскреб сморщенный подбородок:

– Раз в день, обычно на закате. Тут есть приливное течение, которое паромщик использует, чтобы добраться до Фаррога. Туда он прибывает на рассвете.

– На закате? – Глаза Стека сузились еще больше. – Успеем, Фью?

– Если поспешим и не будем делать привал на обед… да, думаю, это вполне возможно.

В воздухе ощутимо запахло грозой. Крошка, Мошка, Блоха и Тульгорд Виз зловеще оскалились.

– Что все это значит? – вопросил Арпо Снисход, пинком заставляя лошадь развернуться кругом, чтобы видеть остальных. – Мы что, кого-то преследуем? Кого, демона? Ненавижу демонов. Если мы его поймаем, я изрублю его на куски. На куски! Провозглашаю Гильдию демонов отныне распущенной на веки веков! Эй, кто поджег город? Погасите же огонь! В этом храме есть окна? Проклятье, в дыму ничего не видать! Кто-нибудь, прикончите жреца! Меня это всегда радует. Хо, а это что такое?

– Ваш пенис, – ответил Апто Канавалиан. – И прежде чем кто-нибудь спросит – нет, меня не приводит в особый восторг это слово.

– Но для чего он нужен? А, теперь вспомнил. Гм… весьма мило.

– Мы преследуем вовсе не демона, – сказал Тульгорд Виз, выпрямляясь в седле, как и подобает добродетельному рыцарю. – А некромантов самого худшего сорта. Злобных убийц. Мы поклялись, что они должны умереть во имя добра.

Арпо моргнул, оторвав взгляд от своей измазанной правой руки.

– Некромантов? Ах этих… Жалкие неумехи, ничего не знают, чтоб их. Что ж, буду только рад с ними разделаться. Кто-то тут упоминал Фаррог? Когда-то я жил в городе под названием Фан’аррогал: интересно, они как-то между собой связаны? В устье реки? Кишащий демонами? Ого, видели? Ого! Новая строительная программа. Фонтаны!

Можете облегченно вздохнуть: высказывать замечаний по поводу источника только что исторгнутого фонтана я не стал.

Тульгорд уставился на Арпо широко раскрытыми глазами, что вполне объяснимо, а затем потянул за поводья, вновь разворачивая коня к дороге.

– Веди нас, Маринд. Хочу поскорее с этим покончить.

– Вы сказали – Фан’аррогал? – послышался с козел экипажа голос господина Муста.

Арпо вытирал ладонь о свою голую грудь.

– Мой город. Пока не явились демоны и я не решил, что с меня хватит. – Он нахмурился, и взгляд его подернулся туманом. – Кажется…

– После ночи резни, когда бо`льшая часть города превратилась в дымящиеся руины, – сказал господин Муст, щурясь в дыму своей трубки. – По крайней мере, так рассказывали. Фаррог восстал из его пепла.

– Боги, – прошептал Сардик, вытаращившись на Арпо Снисхода, – так ты – Равнодушный Бог! Наконец-то ты к нам вернулся!

– Это всего лишь человек с треснувшей черепушкой, Фью, – фыркнул Борз Нервен. – Смотрите, у него оттуда до сих пор течет!

– Предпочту не смотреть, – сказал Апто, быстро нагоняя негемотанаев.

Я взглянул на господина Муста:

– Фан’аррогал? Это название встречается лишь в малоизвестных исторических очерках здешних мест.

– В самом деле? – Он поднял кустистые брови. – Но ведь где-то же я об этом слышал?

– Обычное дело для слуг, – кивнул я.

Что-то проворчав, господин Муст дернул поводья, и мулы устремились вперед. Отойдя в сторону, я на мгновение оказался один, остальные уже поспешили следом за негемотанаями. Ну… почти один, если уж быть точным.

– Я Красавчик Гум, и я сделаю все, что она велит!

«Щелк-щелк!» – лязгнули зубы.

Воистину – мечта любой поклонницы.

– Помоги нам убить время, – приказал Крошка Певун, как только я их нагнал.

– Слезы бедной женщины пролились на шкуры, когда, в последний раз мягко обняв ее, фенн вышел из хижины. Серый рассвет словно бы насмехался над всеми красками мира, и она сидела не шевелясь посреди этого мертвого царства, слыша лишь доносившийся снаружи слабый шум ветра. Она ожидала услышать скрип полозьев по снегу, но до нее не донеслось ни звука. Ей хотелось услышать лай охотничьих собак, хруст льда под замотанными в шкуры ногами, радостные крики при виде туши убитого фенном животного. Ей хотелось услышать звуки ее собственной жизни, каковой та была вчера и во все предшествующие дни, насколько хватало памяти, звуки детства, которые остались почти прежними, хотя она уже не была ребенком. Фенн ушел, оставив в ее душе дыру величиной с пещеру. Он принес темные слова и светлые дары, по обычаю чужаков и незваных гостей. Но хижину окружала… лишь тишина.

– Жестокая история, – заметил Стек Маринд. – Тебе следовало позволить ей умереть вместе с Роудом.

– От меня требовали иного, – ответил я ехавшему в нескольких шагах впереди всаднику. – В любом случае финал, как вы прекрасно знаете, уже близок. Наконец женщина встала, тяжелая и невесомая, замерзшая и почти пылающая жаром, и, накинув на себя шкуры, вышла навстречу свету утра. На окровавленном снегу лежали мертвые собаки со сломанной шеей. Слева от хижины вождя догорал костер, заваленный пеплом и костями. Возле него, наводя ужас, лежали замерзшие трупы ее жестоко убитых соплеменников, а чуть ближе – изрубленные останки троих детей.

Сани с их молчаливым грузом стояли там же, где оставил их фенн, хотя шкуры с них были сняты, обнажив почерневший от мороза труп другого фенна, убитого ударом меча. Пронзительный крик сорвался с уст женщины, продираясь сквозь ее онемевшую душу. Шатаясь, она подошла к саням и взглянула на лицо, которое выглядело намного моложе, чем лицо пришедшего к ним фенна, ибо, как всем известно, возраст тартено-тоблакаев определить нелегко. А потом она вспомнила его рассказ о сражении на леднике и в одно мгновение поняла…

– Что? – спросил Мошка. – Что именно она поняла? Худ тебя побери, Блик, да объясни же!

– В судьбоносном сражении со злобным врагом побеждает герой, – с непритворной печалью произнес я. – Так бывает во всех историях с утешительным концом. Но эта история не несет утешения. Увы, как ни прискорбно, герой иногда погибает, потерпев неудачу. Иногда последним в живых остается враг, предатель, братоубийца. Иногда, дорогой Мошка, конец не оказывается утешительным. Ни в коей мере.

Апто Канавалиан уставился на меня обвиняющим взглядом.

– И в чем же, – проговорил он хриплым от ярости голосом, – мораль этой истории, Блик?

– Мораль? Возможно, ее вообще нет, сударь. Возможно, эта история служит иной цели.

– И какой же?

– Она служит предупреждением, – ледяным тоном пояснила Пурси Лоскуток.

– Предупреждением?

– В чем заключается самая серьезная угроза? Она кроется в том, кого ты приглашаешь в свое стойбище. Авас Дидион Блик, тебе следовало бросить эту историю на полпути… Боги, и о чем только думал Роуд?

– Это была единственная история, которую он помнил наизусть! – Борз Нервен развернулся ко мне. – Но ты… ты же знаешь множество историй! Ты мог рассказать нам какую-нибудь другую! Вместо… вместо…

– Он предпочитает нагонять тоску на наши души, – заметила Пурси. – Я сказала, что подожду, Блик. Какое-то время. Похоже, твое время истекло.

– Наше путешествие еще не закончилось, госпожа Лоскуток. Если вы намерены твердо придерживаться договора, у меня есть право поступить точно так же.

– Полагаешь, что я все так же уверена в твоем мастерстве?

Я встретился с ней взглядом, и моя шкатулка с секретами приоткрылась – самую чуточку, но этого хватило, чтобы краска отлила от лица Пурси.

– Пора бы уже в него поверить, госпожа.

Сколько существует миров во Вселенной? Способны ли мы представить иные миры, похожие и вместе с тем непохожие на наш? Можем ли мы увидеть толпы людей, множество человеческих лиц, которые кажутся нам знакомыми, хотя мы никогда их не знали? Какой смысл возводить между нами непробиваемые стены? Не будет ли чрезмерным самомнением отрицать подобную возможность, когда в нашем собственном мире мы можем найти множество миров, скрытых за глазами каждого мужчины, женщины, ребенка или зверя, которых встречаем на своем пути?

Или вы станете утверждать, будто на самом деле все это лишь грани одного и того же мира? Один человек с благоговейным трепетом преклоняет колени перед изваянием или каменным менгиром, в то время как другой мочится на его подножие. Видят ли эти двое одно и то же? Живут ли они вообще в одном и том же мире?

Если же я скажу вам, что был свидетелем и того и другого, что сам я как смиренно кланялся, так и отшатывался в ужасе при виде бессмысленного святотатства, – поверите ли вы моим словам, когда я со всей уверенностью заявляю о существовании бесчисленного множества миров, пребывающих в вечном столкновении друг с другом, и о том, что единственное чудо, которое хоть чего-то стоит, – это наша способность договориться о чем угодно?

Ничто не воняет хуже, чем чужая моча. Если не верите мне, друзья, то попробуйте какое-то время побыть в моей шкуре.

И потому я и поныне с нежностью вспоминаю Равнодушного Бога – если он в самом деле был богом, обитавшим в треснутом горшке головы Арпо Снисхода, – за все то чистое наслаждение, каковое он находил в движениях своей крепко сжатой правой руки. Ибо то, что в итоге извергалось, несло в себе радость, будучи намного предпочтительнее, чем куда менее приятная альтернатива.

Имя Аваса Дидиона Блика не столь уж малоизвестно среди поставщиков развлечений, если не культуры, по всему Семиградью, и, прожив столь долгую жизнь, я пользуюсь определенным, пусть и скромным уважением. Это не принесло мне особого богатства, не считая личного удовлетворения теми канонами словесности, коими были отмечены усилия всей моей жизни, а, как всем известно, удовлетворение – весьма неустойчивое состояние ума, которое угасает столь же быстро, как и вспыхивает. Если бы мне пришлось защищать эти достаточно слабые каноны и их еще более слабую репутацию – вряд ли бы я чувствовал себя слишком уютно.

И в чем значение сего скромного признания? В том-то и вопрос.

Смертный Меч Тульгорд Виз изготовился к бою. Его закованные в броню руки сжимали оружие, а жемчужный блеск доспехов ослеплял своим благородным сиянием. Глаза Тульгорда напоминали яростные наконечники стрел, наложенных на туго натянутую тетиву праведного предвкушения. Борода его вздыбилась, подобно иглам на заднице разъяренного дикобраза. На носу проступила алая паутина вен. Зубы его скрежетали, ноздри раздулись, а позади него тянулось облако странных запахов.

Трое братьев Певунов шагали единым живым щитом, внезапно ощетинившимся алебардами, а также двуручными и даже трехручными мечами. В центре командовал закутанный в медвежью шкуру Крошка, а слева и справа от него шли в моржовых шкурах Мошка и Блоха, образуя этакую звероподобную стену, которой явно не помешало бы хорошенько помыться. Позади них вышагивала Услада с царственным видом беременной королевы, не реагирующей на непристойные сплетни завистников.

Стек Маринд все так же ехал во главе, держа арбалет наготове. В двух тысячах шагов впереди дорога поднималась, образуя неровный гребень, за которым не было ничего, кроме неба. На фоне зловеще близкого горизонта развевались покосившиеся знамена, с которых, подобно крыльям нанизанных на копья птиц, свисали выцветшие на солнце тряпки. Стек то и дело оборачивался в седле, бросая взгляд на Певунов, которые, двигаясь в пешем строю, задавали темп всему мстительному войску. Их медлительность явно вызывала у него зубовный скрежет.

Пурси Лоскуток, удрученная и осунувшаяся, задумчиво поглядывала на меня, как и Сардик Фью, и Апто Канавалиан, но я продолжал хранить молчание. Да, я ощущал растущее напряжение негемотанаев, готовых устремиться вперед, но я также понимал, что и Тульгорд, и Стек не настолько глупы, чтобы отказаться от союза с Певунами на самом пороге битвы. Бошелен и Корбал Брош были смертельно опасными противниками, прекрасно владевшими как магией, так и оружием. Воистину, если правдива была хотя бы малая часть того, что мы слышали во время нашего паломничества, эти некроманты оставили после себя разрушительный след, ведущий через половину известного мира, и теперь их преследовали целые разгневанные армии.

Нет, без Певунов, жестоких и повергающих в страх, тут было никак не обойтись. Да и Арпо Снисход вполне мог быть вместилищем некоего ужасного бога, успевшего пообещать нам помощь.

Однако, несмотря на все это, напряжение не отступало.

– Боги, – прошептал Борз Нервен, вцепившись в собственные волосы, – пусть они уже наконец их найдут! Я не могу этого вынести!

Я устремил безмятежный взгляд в широкую мохнатую спину Крошки Певуна.

– Возможно, враг ближе, чем может показаться, – сказал я, не зная точно, достигнут ли мои слова тяжело ступающей стены из живых щитов. – В конце концов, какими тайнами владел Калап Роуд? Разве он не выбрал свою историю после немалых размышлений? Или, по крайней мере, так мне помнится.

Апто нахмурился:

– Я не…

Крошка Певун развернулся кругом, и оружие в его руках дрогнуло.

– Эй, ты! Блик!

– Госпожа Лоскуток, – с полнейшим спокойствием произнес я, – я еще не закончил свою историю – мой дар вам, предлагающий искупление в этом унылом ужасном мире.

Тульгорд что-то рявкнул Стеку, который натянул поводья и развернул своего коня. Вся группа остановилась. Господин Муст что-то раздраженно проворчал.

Арпо огляделся вокруг:

– Опять дождь? Глаза кошачьи, как же я ненавижу дождь!

– Разве мы не приходим в отчаяние, скрежеща зубами и стиснув зубы, – начал я, не сводя взгляда с Пурси Лоскуток, – от всей несправедливости, которой пронизана наша драгоценная цивилизация? Разве не ранит нашу душу то, чему мы ежедневно становимся свидетелями? Злодеи уходят безнаказанными. Продажные твари прячутся в тени, оставляя за собой лишь эхо издевательского смеха. Убийцы ходят по улицам. Негодяи сбиваются в стаи, делая состояние на купле и продаже. Легионы чиновников с измазанными чернилами языками крадут у нас последнюю монету, в то время как их тайные хозяева расширяют свои хорошо охраняемые сокровищницы. Ростовщики купаются в богатстве, отобранном у бедняков. Справедливость? Как можно верить в справедливость, когда она кровоточит и пресмыкается, когда она носит тысячу масок, каждая из которых умирает у нас на глазах? Но может ли быть искупление без справедливости? Нас вынуждают повернуться спиной к мыслям о праведном возмещении, а если мы повышаем голос в знак протеста, нам отрубают головы и насаживают их на копья в назидание остальным. «Не высовывайтесь, жалкие засранцы, или кончите так же, как и они!» – Поняв, что привлек внимание всех, даже Красавчика, я в праведном гневе взмахнул руками. – Следует ли нам молить богов о справедливости? – Я ткнул пальцем в Арпо Снисхода. – Давайте же, просите! Один из них – среди нас! Но предупреждаю: меч справедливости остер и ваша просьба с легкостью может рассечь надвое вас самих! – Я снова повернулся к Пурси Лоскуток. – Вы верите в справедливость, госпожа?

Она молча покачала головой.

– Потому что вы видели! Собственными глазами!

– Да, – прошептала она. – Видела.

Я собрался с духом, не в силах избавиться от преследовавших меня мыслей.

– Зло прячется – иногда прямо у нас перед носом. Я слышу… нечто. Оно близко. Да, близко. Итак, госпожа, вернемся к нашей истории. Женщина шла в компании паломников и убийц, но по мере того, как все больше тягот обрушивалось на их плечи, она переставала различать своих спутников, даже в глубине души. Кто из них паломник? Кто убийца? Сами их имена слились в некоей кровавой насмешке – как она могла этого прежде не замечать? Как вообще кто-то мог? Жуткая пропасть становилась все ближе, казалось, будто весь мир охватило мрачное смятение. Да, со всех сторон одни убийцы. И как бы ни выглядели их лица, под всеми масками скрывается один и тот же бескровный лик смерти. Где враг? Где? Где-то впереди, за самым горизонтом? Или же намного ближе? Что там опять за предупреждение? Ах да… будь осторожен с тем, кого приглашаешь в свое стойбище. Я что-то слышу. Что это? Смех? Кажется…

Взревев, Крошка Певун ворвался в наши ряды и заколотил по экипажу.

– Всем молчать! – Он приложил ухо к закрытому ставнями окну. – Я слышу… дыхание.

– Да, – сказал господин Муст, не поднимая взгляда, – она дышит.

– Нет! Это… это…

– Отойдите, сударь! – прогремел господин Муст, обнажив сжимавшие глиняный чубук трубки потемневшие зубы. – Предупреждаю. Убирайтесь… немедленно!

– Старуха, да? – ухмыльнулся Крошка. – Жрет столько, что посрамит даже клятого волка!

– Да мало ли у кого какой аппетит – это ее личное дело…

Стек пришпорил коня и подъехал ближе:

– Блик…

– Клянусь моим кровавым алтарем! – вскричал Арпо Снисход. – Только что заметил!

Тульгорд обернулся, подняв меч:

– Что? Что ты только что…

Чубук в зубах господина Муста треснул, и он, сузив глаза, уставился на рыцаря Здравия:

– Я всегда говорил: пусть прошлое продолжает спать. Глубоко в безмолвной земле, глубоко и…

– Я тебя знаю! – взревел Арпо и бросился на господина Муста.

Что-то взорвалось, окутав кучера пламенем. Вытянув руки, Арпо нырнул в бушующий огненный водоворот. Мулы с ревом рванули с места.

Крошка прыгнул сбоку на экипаж, колотя в дверь. Мгновение спустя к нему присоединились Блоха и Мошка, карабкаясь, будто дикие обезьяны. Там, где только что был господин Муст, сцепился в смертельных объятиях с Арпо Снисходом чудовищный демон, и вокруг обоих, подобно змеям, извивались языки пламени.

Мулы изо всех сил тянули экипаж, продолжавший тяжело катиться вперед.

Все разбегались на его пути.

Тульгорд Виз сражался со своим вставшим на дыбы конем. Тот извернулся, пытаясь избежать столкновения с мулами, привязанной в поводу лошадью Арпо и нагруженным экипажем, но в итоге налетел на лохматую кобылу Стека Маринда.

Вылетевшая из арбалета стрела вонзилась в круп коня Тульгорда. Заржав, тот рванулся вперед, столкнувшись с лошадью Стека. Она упала, подмяв охотника, и послышался громкий треск его ломающейся ноги. Тульгорд выронил поводья и теперь опасно раскачивался в седле мчавшегося рядом с экипажем коня.

Разгорающееся пламя охватило переднюю половину бешено катящейся грохочущей кареты.

Конь Тульгорда внезапно свернул, сбросив с седла Смертного Меча, и тот упал, успев перекатиться по земле, прежде чем по нему проехало переднее левое колесо, хрустя эмалью доспехов, а за ним заднее, зацепив кожаный пояс рыцаря, которого поволокло за экипажем, с грохотом несшимся в облаках дыма прямо к краю Великого спуска.

Лошадь вопящего от боли Стека Маринда, пошатываясь, снова поднялась и бездумно устремилась следом. Ее нагоняли кони Тульгорда и Арпо, а за ними с воем бежала Услада с развевающимися в воздухе черными прядями волос.

Мы, спотыкаясь и онемев от ужаса, следовали за ними.

Ни от чьего внимания не ускользнуло то мгновение, когда экипаж, увлекая за собой обезумевших людей, перевалил через гребень и скрылся из виду. Никогда не забуду этот ужасающий миг, отчетливо впечатавшийся в мою память. Затем то же самое произошло и с лошадьми, и в облаках дыма и пыли мы наконец увидели внезапно затормозившую у обрыва Усладу Певунью. Она издала леденящий душу вопль, от которого покатилась по дороге голова Красавчика, выпавшая из рук зажавшей свои прогнившие уши Пустеллы, а потом исчезла за краем склона, и больше мы ее не видели.

Бывают в жизни мгновения, когда человек не в состоянии связно мыслить, когда ни единое слово не может вырваться из сдавленного судорогой горла, каждый вздох становится пыткой, руки и ноги движутся по собственной воле, как у пьяного, а рот разинут в беззвучном крике. Все детали окружающего мира вдруг становятся удивительно четкими и режут взгляд. Камни и мертвая трава, облака и разбросанные на дороге, будто серые кости, ветви – один лишь вид их бьет по глазам, подобно кулакам в кольчужных перчатках. Да, бывают в жизни мгновения, когда все это обрушивается на нас со всех сторон.

Именно такие чувства можно было прочитать на лице Апто Канавалиана, Пурси Лоскуток и даже Борза Нервена (помимо маниакальной радости из-за близящегося спасения). Прижав липкие ладони к липким губам и сверкая глазами, Сардик Фью поспешно повел нас к тому месту, где заканчивалась дорога.

Наконец мы подошли туда и посмотрели вниз.

Экипаж не пережил падения, и его разбитые останки громоздились среди пламени и дыма у далекого подножия, в трехстах шагах по неровной каменистой тропе. К нашему удивлению, мулы каким-то образом сумели избавиться от упряжи и плыли в бурном течении широкой реки, тянувшейся от скопища хижин и каменной пристани. Позади них над водой покачивались головы трех лошадей.

Демон и Арпо Снисход бесследно исчезли, но мы видели тело Блохи, лежавшее среди камней у самого берега, и окровавленного Мошку, распростершегося ничком в двух третях пути вниз по склону. Крошка, однако, куда-то пропал: возможно, остался под горящими обломками, как, вероятно, и Тульгорд Виз, поскольку того тоже нигде не было видно.

Оскальзываясь и спотыкаясь, Услада уже почти добралась до Мошки.

А что же паром?

В пятидесяти с лишним саженях от берега по реке двигалось большое плавучее сооружение с плоской палубой, на которой стояли четыре лошади и высокий экипаж, черный и украшенный, будто катафалк. У кормового ограждения виднелось несколько фигур.

Сардик Фью, наш многоуважаемый проводник, напряженно вглядывался в горящий экипаж.

– Она… она… – Бедняга облизнул губы.

– Мертва? – спросил я. – О да, воистину.

– Вы уверены?

Я кивнул.

Он утер лицо, а затем сунул дрожащую руку за пазуху, достал шелковый мешочек, в котором что-то соблазнительно позвякивало, и вложил его в мою ладонь. Я ощутил заметную тяжесть.

Благодарно склонив голову, я спрятал полученную плату под плащом, а затем, отойдя на полдюжины шагов, взглянул на далекий паром.

За моей спиной послышались голоса.

– Боги! – прошептал Апто Канавалиан. – Данток… старуха…

– В смысле – злобная тварь? – прорычал Сардик Фью. – У моей родни возникли проблемы с финансами. Прежде чем я успел взять их долги на себя, эта похотливая сука потребовала их дочь – для своих грязных притонов. Невинное дитя…

– Хватит! – приказал я, развернувшись кругом. – Ваши мотивы – ваше личное дело, сударь. Вы и так уже сказали больше, чем я хотел бы услышать, ясно? – Смягчив взгляд, я устремил его на Пурси Лоскуток, бледную и дрожащую. – Лишь немногие, госпожа, осмеливаются поверить в справедливость. Спросите нашего проводника, если желаете услышать больше. Что касается меня – прошу понять, что я тот, кто я есть, не более и не менее. Крепок ли мой сон по ночам? Безмятежнее не бывает, госпожа. Да, я многое читаю в вашем взгляде. Ждет ли меня искупление? Вряд ли, но кто может точно сказать, пока оно не придет? Если желаете обрести хоть немного самоуважения – взгляните на того, кто стоит сейчас перед вами. А если так и не найдете в себе ничего достойного – тогда в самом деле можете забрать мою жизнь.

Помедлив, она покачала головой. И более не произнесла ни слова.

Появилась Пустелла:

– Кто-нибудь видел голову Красавчика? Я ее потеряла. Кто-нибудь?

«– Вы верите, что искусство играет в реальном мире хоть какую-то роль?

– Воистину непростой вопрос. Прежде всего – чье искусство?

Я лишь пожал плечами:

– Только не спрашивайте меня, умоляю».

Ножи, гарроты, яды – до чего же примитивно. О, на протяжении своей долгой и прославленной карьеры я пользовался ими всеми, как и подобает человеку моей профессии, но вот что я вам скажу: нет ничего слаще, чем убийство словом, и сладость эта, мои дорогие друзья, и поныне остается столь же свежей, как и много лет назад, на том пыльном гребне, что отмечал собой конец Дороги Треснутого Горшка.

Получил ли я свою награду от Пурси Лоскуток? Что ж, в ночь бурного веселья по случаю присвоения звания Величайшего Творца Столетия Борзу Нервену (до чего же яркой восходящей звезде!) она нашла меня среди улыбающегося людского водоворота, и мы удивительно долго с ней говорили, а потом…

Из чувства скромности не стану продолжать.

С тех пор прошло немало времени (месяцы, годы?), прежде чем мне довелось встретить внушающих ужас негемотов, желанную добычу десятков тысяч охотников с каменным взглядом, и за несколькими кубками вина мы затронули несколько тем, сдувая с них пыль и – признаюсь, весьма осторожно – знакомясь друг с другом. Но даже не будь той интригующей ночи, всем должно быть ясно, что истинный поэт никогда не оставляет историю недосказанной. Разве вы станете отрицать, что необходимо связать воедино все ее нити? Или если не связать, то хотя бы прижечь, сунув в рот пальцы, чтобы унять боль от ожога.

Так что, пока заря будит дремлющих птиц в этом роскошном саду, жены потягиваются в своих гнездышках, а мотыльки ныряют под листья, позвольте мне вновь вернуться в те времена, к последней моей истории, которая, уверяю вас, будет милосердно краткой.

Итак…

– Вот истинная мера самоубийственной спешки цивилизации, – сказал Бошелен. – Даже пустячное промедление в… день, два?.. оказывается столь ужасающим для ее несчастных рабов, что сама смерть становится предпочтительнее. – Он махнул рукой в перчатке в сторону пыльного облака над далеким берегом.

Эмансипор Риз затянулся трубкой и покачал головой:

– Они что, ослепли, хозяин? Вот чего я никак не пойму. Мы были уже тут, и вряд ли старый паромщик собирался поворачивать назад. Они опоздали, только и всего. Это-то меня и озадачивает, сударь.

Бошелен погладил бороду:

– И вас все еще удивляет мое навязчивое желание, скажем так, приспособить превратности цивилизации к потребностям ее наиболее разумных членов? Именно так… – Помолчав, он откашлялся и продолжил: – Корбал Брош говорит, что город, который мы увидим утром, стонет под гнетом некоего Равнодушного Бога, и, признаться, это навело нас на кое-какие мысли.

– Вот как? Что ж, хозяин, – Эмансипор облокотился на ограждение, – лучше уж Равнодушный Бог, чем наоборот, как считаете?

– Не согласен. Бог, выбирающий равнодушие по отношению к своим почитателям, на мой взгляд, нарушает самый ценный из всех заветов, любезный Риз. Соответственно, мы с Корбалом пришли к выводу, что он недостоин того, чтобы жить.

Эмансипор закашлялся, исторгнув облако дыма.

– Что такое, Риз?

– Простите! – выдохнул слуга. – Мне показалось, будто вы только что сказали, что намерены убить бога!

– Так и есть, друг мой. Воистину, в этих клятых тварях недостатка не предвидится. А теперь, пожалуй, вам стоит немного отдохнуть. На рассвете город ждет наша могучая поступь, и даже Равнодушному Богу этого уже не изменить.

Ну что ж, вполне простительно, что они не расслышали бормотания, донесшегося из-под темного капюшона паромщика, который сгорбился над рулем, одной рукой борясь с течением, а другую засунув в штаны:

– Это вам так только кажется…

Изверги Кошмарии

Часть первая
Ночь в Фарроге

Лошадь Жука Прааты рухнула под ним у самой посольской конюшни, так что сойти с седла оказалось даже проще, чем он думал. Отойдя в сторону, Жук Праата посмотрел на упавшее животное и для пробы пнул его по взмыленному крупу, но никакой реакции не последовало.

Из сторожки появился Заморыш Сплур, местный смотритель и конюх, держа в руке мерцающую свечу и моргая слезящимися глазами.

Жук Праата махнул рукой в сторону лошади:

– Вычисти ее и подтащи поближе к копне сена.

Заморыш потер худую руку, будто той не хватало сил удержать свечу. И сказал:

– Так она же сдохла.

Жук нахмурился и пожал плечами:

– Кто ее знает.

Оставив конюха и лошадь в небольшом дворике, имперский курьер Кошмарии направился в здание посольства. Остановившись у тяжелой бронзовой двери, он помедлил и, прищурившись, глянул в ночное небо. Казалось, звезды плавали в огромном океане черной воды, как будто он погрузился на невообразимую глубину, откуда нет возврата. Набрав в легкие очистительного воздуха, Праата взялся за тяжелое железное кольцо, повернул его до щелчка, распахнул массивную дверь и переступил через порог.

Внутри висела вонь разложения, густая и едкая. В нишах на уровне глаз по обе стороны от входа стояли медные, покрытые слизью чаши для подношений, заполненные мхом, из которого росли цветы-паразиты, взбираясь, подобно змеям, на узкие полки. Толстый ковер под ногами хлюпал, издавая влажные звуки, и от него исходил тошнотворный гнилостный запах.

Жук сбросил дорожный плащ из чешуйчатой кожи, стряхнув с него пыль, прежде чем повесить на крюк. Сняв с пояса пару перчаток из шкуры козленка, он надел их, тщательно следя, чтобы каждому пальцу было удобно, после чего с довольным видом двинулся дальше, оказавшись в просторном зале для приемов, где никогда не бывали чужеземные гости. Мягкая обивка диванов по обе стороны от посольского кресла давно сбилась в комья и прогнила, местами в ней зияли дыры, а там, где устроили себе гнезда мелкие зверюшки, ткань то и дело шевелилась. Висевшая над головой люстра из розового хрусталя почти скрылась под зарослями мха и лишайника, а сотню ее свечей давно сожрали мыши и подобные им создания. Где-то неподалеку журчала вода.

Подойдя к стене, Жук Праата осторожно потянул за потрепанную веревку, стараясь ее не порвать. Услышав далекий колокольчик, он кивнул и стал ждать.

Внимание его привлекло какое-то движение под одним из диванов, и он увидел выползшую оттуда змею-медяницу, в пасти которой вполне могла бы поместиться голова небольшой собаки. Подняв слепую морду, она поводила ею из стороны в сторону, а затем скользнула прямо к Жуку.

Где-то неподалеку, в глубине здания, послышался приглушенный шорох, сопровождавшийся негромкими сочными шлепками, и нечто похожее на звук скользящей по влажным плитам чешуи.

Когда змея наконец добралась до Жука, он присел и погладил ее по тупой голове, стараясь не испачкать перчатки. Медяница поползла вокруг его ног, подергивая шишковатым хвостом. Звуки приближались. Выпрямившись, Праата повернулся и увидел сгорбленную фигуру, появившуюся из узкого, скрытого за заплесневелой портьерой коридора.

Одетый в зеленые шелка посол Офал Д’Нит Флатрок немного помедлил, а затем начал ритмично раскачиваться, словно рассерженная кобра. Высокий капюшон плаща обрамлял покрытую блестящей чешуей лысину Офала, его странно вывернутые уши с неровными, возможно обкусанными, острыми концами, мутно-зеленые глаза, бледные брови, щеки цвета змеиного брюха и беззубый рот с тонкими отвисшими губами. В одной руке он держал открытую масляную лампу, мерцающее пламя которой освещало пальцы без ногтей и толстую чешую на тыльной стороне ладони.

Изо рта на мгновение выскользнул узкий язык и тут же скрылся.

– Приветствую, посол, – вежливо поклонился Жук Праата.

– Хиссип свлаа, тлуп?

– Увы, да. Боюсь, как и следовало ожидать.

Имперский курьер достал из-за пазухи деревянную трубку, концы которой были заделаны воском с оттиском королевской печати.

– Пррлл оббел лелл, – вздохнул Офал, ставя масляную лампу на близлежащую полку и беря королевское послание.

Повернув конец трубки, посол сломал печать и, сунув внутрь зеленый палец, извлек пергамент. Развернув его. Офал пробежал глазами текст. Язык его снова высунулся наружу, на этот раз из уголка рта, и опять исчез.

– Ахх, прлл. Фллут вилл ррх на.

Жук поднял брови:

– Сегодня же ночью? Что ж, хорошо. Мне ждать ответа?

Офал кивнул и снова вздохнул:

– Маа юлл телфф хатхом.

Курьер еще раз поклонился.

Посол махнул рукой медянице:

– Ээмле, прлл, идем!

Офал удалился тем же путем, которым пришел. Змея скользнула следом за ним.

Подойдя к одному из диванов, Жук осторожно сел, убедившись, что никого не раздавит. Ночь предстояла долгая. Он посмотрел вслед пауку, преследовавшему по полу мышь.

– Сегодня ночью, – сказала Плакса Хват, склонившись над покрытым пятнами от эля столом, который всегда оставляли для нее на задах «Розовой таверны»; она провела пальцем по лужице эля, глядя, как тот стекает с края стола.

– Эй, – проворчал Барунко, – что-то у меня между ног мокро стало.

Он слегка выпрямился, злобно озираясь вокруг.

– Ты всегда так говоришь, – заметил Симонденалиан Никсос, известный многим под прозвищем Нож. Он забавлялся с одним из своих кинжалов, вертя его в усеянной шрамами и порезами руке. Лезвие чуть соскользнуло, и лицо Никсоса исказила гримаса, но он продолжал свои манипуляции. – Значит, сегодня ночью? Я готов. Я уже неделю как готов.

– Ее арестовали всего две ночи назад, идиот, – хмуро бросила Плакса. – И хватит уже, ты опять весь стол кровью забрызгал.

Она посмотрела на остальных. Помимо Барунко – их мускульной силы – и Симонденалиана Никсоса, который не помнил ни одной спины, в которую ему не хотелось бы вонзить нож, здесь присутствовала также Лурма Спилибус, ни разу не встречавшая замкá, который ей не удалось бы открыть, или кошелька, который ей не удалось бы стащить. Ее рыжие кудри высились беспорядочной копной, одна щека выпирала от комка пережеванного праззна, а взгляд постоянно косящих глаз был устремлен на кружку, которую она сжимала в руках.

Рядом с Лурмой жались друг к другу Мортари и Ле Грутт, непревзойденные мастера грабежей, которым пока еще не попалось ни единой стены, которую они не сумели бы одолеть. Мортари был меньше ростом, с вытянутой физиономией и безумным взглядом терьера, которому не терпится отлить. Чувствовалось, что в спертом воздухе таверны ему тяжело дышать. К его левому плечу тяжело привалился Ле Грутт, смуглый и с неровными желтыми зубами. Широко и чуть глуповато улыбаясь, он то и дело озирался вокруг, по привычке оценивая стены, перила, уступы и прочее, по чему можно было бы вскарабкаться.

Окинув всех изучающим взглядом, Плакса кивнула:

– Итак, мы снова вместе.

– Знаменитая Пятерка, – ухмыльнулся Ле Грутт.

– Печально знаменитая, – процедил Симон Нож.

Он нервно вздрогнул, и нож со стуком упал на стол. Сунув в рот большой палец, он яростно уставился на Плаксу, но ничего больше не сказал.

– Королевский дворец, – задумчиво проговорила Лурма. – Это будет непросто. Кто знает, что выпустил на свободу в его подземельях тот некромант? – Она резко подняла взгляд, переложила комок во рту, так что теперь тот выпирал из-под другой щеки, и спросила: – Барунко, ты готов? Там могут быть демоны. Восставшие из мертвых. Гигантские змеи.

– Это всего лишь безосновательные слухи, – возразила Плакса. – Он узурпатор. И не более того. А новый Великий епископ – просто слюнявый дурачок. Все эти разговоры про колдовство и некромантию – всего лишь пропаганда, чтобы отпугнуть таких, как мы.

– Я что, обмочился? – спросил Барунко.

– Он арестовал главу Гильдии воров, – продолжала Плакса. – Нашу Госпожу. Может, мы уже несколько лет как и не работали вместе, но никто из нас не утратил своих умений. В Фарроге нет никого лучше нас, а узурпатор теперь объявил войну нашей Гильдии. Мы вытащим Госпожу Громкий Слух, сегодня же ночью. Мы снова станем самой выдающейся воровской бандой, какую только видел мир. Итак, – она откинулась назад, оскалив зубы, – все готовы?

– Я уже неделю как готов, – сказал Симон Нож; взяв со стола кинжал, он начал крутить его одной рукой, пока тот не выскользнул из его пальцев, воткнувшись в мясистое бедро Барунко.

Великан выпрямился, озираясь кругом:

– Мы что, деремся? Это драка? А ну-ка, пустите меня!

Широкое румяное лицо гранд-генерала Пина Растрёпа, командующего королевским войском Фаррога, лучилось от радости.

– Что бы ни говорили о нашем новом короле, – произнес Растрёп (голосу командующего следовало быть низким и горловым, возможно даже походить на рык, однако на самом деле голос, как ни странно, оказался тонким и слабым), он понимает всю важность защиты государственных границ.

Сенешаль Шарториал Инфеланс расхаживала перед генералом в захламленном Стратегическом зале, то и дело взмахивая полами шелкового одеяния.

– Пожалуй, вам стоит еще раз все мне объяснить, Растрёп. Каким образом набеги за пределами границ Фаррога могут считаться оборонительными действиями? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить. Ваши войска нападают на имперские караваны Кошмарии. Да, мы мало что знаем об этих извергах, но то, что мы слышали, не сулит ничего хорошего. Вряд ли стоит ворошить их гнездо.

– Чушь, – заявил Пин Растрёп. – Слишком долго мы позволяли этому нечеловеческому отродью сидеть в покое и уюте в своих горных крепостях, наблюдая с высоты за каждым нашим шагом. Старый король дрожал при виде собственной тени. Все пытался их умиротворить, шел на уступки, когда дело касалось пошлин и налогов, и в результате товары идут мимо несчастного Фаррога, отчего изверги безмерно богатеют, а нам приходится тратить последнее из казны, и так год за годом! – Его маленькие глазки пристально следили за каждым движением Шарториал Инфеланс. – Но теперь у нас новый король, и это уже не прежний бесхребетный мямля. Великий епископ сегодня вечером подписал указ об объявлении священной войны извергам Кошмарии. – Сжав кулак, он стукнул им по другой ладони. – Выкурим этих тварей из их пещер! Поджарим ящеров на вертеле!

– Они никогда не нарушали наших границ, генерал, – вздохнула Шарториал, – и тщательно скрывали свой уродливый облик, пользуясь услугами посредников…

– Не считая этого их склизкого посла! – Пин Растрёп вздрогнул и скривился. – У меня от него аж мороз по коже. Ладно, хватит об этом. У нас теперь настоящий король, и мне все равно, как он оказался на троне. Вот скажите, только честно: вы оплакиваете старого короля?

Нахмурившись, женщина покачала головой:

– Признаюсь, не особо. Но… – она остановилась, повернувшись к Пину Растрёпу, – что-то мне в этом новом…

– Дайте ему немного времени. К тому же, – генерал потер отвисшие щеки, – у него очень красивая борода. В самом деле, очень.

Шарториал нахмурилась еще больше, пристально глядя на генерала.

– Что ж, – бесстрастно заметила она, – есть такое.

– Именно. Так или иначе, войску уже не терпится. Отправим в бой весь личный состав. Пять легионов, четыре тысячи солдат, которых готовили к этому много месяцев. – Пин изобразил пальцами шаги. – В горы, убивая каждого клятого изверга, который встретится на нашем пути! Вторгаясь в крепости, сжигая их дотла, а если не сработает – моря голодом! Я всю жизнь этого ждал! В бой!

Шарториал откашлялась.

– Наша оборонительная стратегия…

– Когда речь идет о безопасности, – заявил Пин Растрёп, помахивая пальцем, – оправданны любые меры. Изверги прячутся в кустах. Это недопустимо. Вы ведь не станете терпеть змеиное гнездо у себя на заднем дворе? Нет, вы сожжете его дотла, сделав этот мир лучше.

– Горожане наверняка в восторге, – предположила Шарториал.

– Точно так. Когда еще мы чувствовали себя настолько единым целым? Не забывайте, всего три месяца назад мы оказались на грани гражданской войны! Если бы новый король не навел порядок, этот город превратился бы в руины – и, клянусь самим Равнодушным Богом, изверги наверняка бы на нас напали!

– Генерал, – сказала Шарториал Инфеланс, – вряд ли можно назвать раздоры из-за того, кто должен стать в этом году Творцом Столетия, гражданской войной.

– Анархия на улицах, сенешаль! Уже первый указ нового короля сыграл решающую роль.

– Он арестовал всех творцов.

– Выдающийся ход! Хватит с нас дурацких Фестивалей и всех этих сопливых поэтов! Корчась на пиках на городской стене, не особо-то попоешь, ха-ха!

Шарториал снова вздохнула:

– Время уже позднее. Когда вы выступаете?

– Скоро, – пообещал Пин Растрёп. – Пусть изверги дрожат и трясутся в своих склизких норах!

– Воистину, – ответила она и вышла.

Генерал продолжал сидеть за столом с расстеленной на нем картой, ритмично ударяя кулаком в ладонь.

– До чего же несправедлив мир! – простонал Борз Нервен, пытаясь расслабить плечи, но натянутые веревки на дыбе не позволяли ему этого сделать. – Который час? – проскулил он. – Где этот королевский палач? Опаздывает! Почему он всегда опаздывает? Он про меня забыл! Как он мог? Чья сейчас очередь? Кто следующий? Наверняка кто-то подкупил эту сволочь! Кто из вас, засранцы вонючие? Ох, как больно!

– Ты пробыл там меньше половины колокола, – заметил Апто Канавалиан.

– Это все ты виноват! – Борз извернулся на дыбе, пытаясь бросить яростный взгляд на прикованного к стене справа от него, но лицо его тут же исказилось от мучительной боли. – Ах ты, сволочь!

– Свое мнение я менять не стану, – усмехнулся Апто, звеня цепями. – Потому я и жив до сих пор. Я слишком здраво мыслю, чтобы меня убивать. Несмотря на все недостатки здешнего узурпатора, он способен оценить разумного соотечественника…

– Заткнись! – прорычал Крошка Певун. – В негемотах нет ничего разумного. Крошка знает, что есть разумное, и ни к ним, ни к тебе это не относится. Так, Мошка?

– Так, – согласился Мошка.

– Блоха?

– Угу. Так.

– Так что заткнись, хорек проклятый! К тому же тебе известно, что ты следующий в очереди на дыбу, так что бесстрастным уж точно быть не можешь. Я знаю, что ты следующий, потому что я иду сразу за тобой…

– Нет, не ты, – возразил Мошка, – а я.

– Что? Нет, братишка. Точно я. Долбаный поэт, потом долбаный критик, а потом Крошка Певун.

– Я иду на дыбу после Апто, – упрямо произнес Мошка. – Потом ты, Крошка, а потом Тульгорд Виз…

– А я? – спросил Блоха.

– Ты, Блоха, после Стека Маринда, который вряд ли там долго пробудет, ведь у него сломана нога и никто не выдержит его воплей, а потом снова Величайший Творец Столетия.

– Это не звание, а проклятие! – прошипел Борз Нервен. – Неужели такова участь творца? Слышишь, критик? Страдания, мучения, пытки! Горе, боль и агония – и все это от рук тех, кто слишком глуп, чтобы оценить талант, а уж тем более понять, на какие жертвы приходится идти нам, поэтам…

– Он пока тебя не убил, потому что ему нравится эта шутка, – прервал его Апто Канавалиан.

– Какая еще шутка? – завопил Борз. – Ох, даже кричать больно! Ой!

– Шутка, – объяснил критик, недолго пробывший приглашенным судьей на Фестивале цветов и солнечных дней, – состоит в том, что в конкурсе из всех претендентов победил именно ты. Похититель талантов, самозванец и шарлатан. Таково проклятие наград, присущая им бессмысленность, содержащийся в них потенциал абсурда, идиотизма и откровенного кумовства…

– Кто бы говорил! – усмехнулся Борз Нервен. – Да ты на свои взятки уже виллу на берегу реки купил!

– Верно. Я принял взятки абсолютно от всех, что, в свою очередь, лишило подкуп какого-либо смысла и позволило мне оценить участников исключительно по достоинству…

– Тебя арестовали еще до голосования! До того, как тот некромант убил короля и завладел троном!

– Только вообрази все их лицемерие! – парировал Апто. – Моей головы требовали те же самые люди, которые до этого меня подкупили! – Он шумно выдохнул. – Естественно, избежать хотя бы дня на дыбе мне помогло мое новообретенное богатство. Зато ты, поэт, получил вдвойне. Как ты сам говорил, творцам положено страдать. Да вы все – пиявки на заднице общества!

– Так я и знал! Только послушайте его! Сволочь! Завистник!

– Продолжай в том же духе, и я заплачý, чтобы тебя еще сильнее растянули, Нервен.

– Ах ты, вонючий кусок дерьма! Смерть критику! Смерть всем критикам!

– Эй, вы, там, – проскрежетал из другого угла Стек Маринд, – нельзя ли потише? Я тут пытаюсь заснуть.

Тульгорд Виз выругался себе под нос.

– Вы все меня предали! Лучше бы не ссорились, а строили планы, как отсюда сбежать. На троне этого города теперь сидит негемот, упиваясь собственным злом. Нужно думать о мести!

– У Крошки есть план, – сказал Крошка. – Крошка покорно идет на дыбу. Королевскому палачу нравится Крошка Певун. Это все часть плана Крошки.

– Крошка – дурак, – бросил Апто Канавалиан.

– Когда Крошка сбежит, – прорычал Певун, – он оставит критика тут.

– Правильно! – воскликнул Борз Нервен.

– И поэта тоже.

– Но почему? Что я тебе такого сделал, Крошка? Это нечестно!

– Нам следовало сожрать тебя первым там, на дороге, – ответил Крошка Певун, лязгнув цепями. – Вместо тех остальных. Но теперь мы просто закрутим колесо до упора, и тебя разорвет пополам. Хрусть, хрусть! Ха-ха! Верно, Мошка?

– Ха-ха, – рассмеялся Мошка.

– Блоха?

– Почему это я перед поэтом? Я думал, я последний!

Эмансипор Риз увидел, как в тронный зал, шаркая ногами, входит безголовый труп, неся позолоченный разорванный круг, символизировавший Священную Церковь Равнодушного Бога. Мгновение спустя следом за ним вошел Великий епископ в тяжелой парчовой мантии цвета киновари и розы. Он остановился, нахмурившись, будто его вдруг осенила внезапная мысль.

Бошелен, сидевший на троне, откашлялся.

– Тирания, как я уже говорил, любезный Риз, есть утонченный баланс между неизбежным насилием и всеобщей апатией, несущей обещание безопасного убежища от жестокости. Короче говоря: не высовывайся и молчи и тогда тебе ничего не грозит. Подобным образом можно умиротворить все население.

Что-то проворчав, Великий епископ развернулся и вышел. За ним последовал его безголовый носитель символа.

Из полной миски, стоявшей рядом с его табуретом, Эмансипор взял виноградину, слегка надкусил ее и высосал сок, после чего бросил сморщенную мякоть в плевательницу у своих ног.

– Я все это понимаю, хозяин. Я просто хотел сказать, что с тех пор, как не стало поэтов, певцов, музыкантов и танцоров, здесь слишком тихо и даже скучно.

– Искусство, достойное называться таковым, призывает к бунту, Риз. Конечно, в идеальной цивилизации всегда найдется место его низшим проявлениям, каковые являются источником бездумного развлечения и желанного бегства от действительности. Танцуй и пой, пока все вокруг рушится, и тому подобное. Вы когда-нибудь всматривались с надлежащим тщанием в лица самозабвенно танцующих или пребывающих в иной разновидности экстаза? На некоторых из них можно увидеть все признаки блаженного транса, но в глазах большинства мелькает страх. Шумное веселье на самом деле есть не что иное, как лихорадочное бегство от невзгод повседневности. И потому вконец отчаявшиеся ищут помощи, находя ее в алкоголе и наркотиках.

Эмансипор, прищурившись, взглянул на Бошелена.

– В самом деле? – спросил он, поспешно беря кубок с вином.

– Естественно, подобное состояние тоскливого страха можно поддерживать лишь до определенного предела, – продолжал новый король Фаррога. – Отсюда и создание образа внешней угрозы с последующей ее демонизацией. По сути, Риз, разделение на «мы» и «они» – необходимая составляющая контроля над обществом.

Осушив кубок, Эмансипор взял трубку и начал набивать ее смесью ржаволиста и д’баянга.

– Изверги, – сказал он.

– Именно. Не правда ли, до чего же удобно, что наше королевство граничит с ненавидящей чужаков, но богатой горной империей нечеловеческого народа ящеров? Подобный враг избавляет от необходимости изобретать замысловатую логику, что требуется для демонизации соседей, которые, по сути, мало чем отличаются от нас. Цвет волос? Оттенок кожи? Религиозные верования? Голубые глаза? Желтые штаны? Все это, естественно, полная чушь. Но совершенно непохожие на людей ящеры? Разве может быть что-то проще?

Эмансипор зажег трубку и глубоко затянулся.

– Нет, хозяин. Полагаю, не может. – Он выпустил облако дыма. – Имейте в виду, сударь, у меня есть некоторый опыт разглядывания карт и тому подобного.

– В смысле?

– Ну, в общем, хозяин… белые пятна на картах действуют мне на нервы. Неизведанные территории и все такое. Я плавал по многим морям, не раз натыкался на подобные пятна, и… обычно их оставляют белыми не без причины. Не в том дело, что они не изведаны, – нет ничего в этом мире, чего не видел бы какой-нибудь искатель приключений, жаждущий узнать, что же там такое скрывается. Суть в том, сударь, что белые пятна обычно таковы потому, что те, кто туда отправился, так и не вернулись обратно.

– Под воздействием д’баянга вы определенно становитесь чересчур многословным, любезный Риз. Похоже, он прочищает ваши мозги. Что ж, пожалуй, вы правы.

Эмансипор снова взглянул на Бошелена:

– Да? В самом деле?

– Не хотелось бы, чтобы кто-то считал, будто мне несвойственно здравомыслие. Мы уже достаточно долго путешествуем вместе и определенно успели прекрасно узнать друг друга.

– Угу, хозяин, – кивнул Эмансипор, поспешно беря графин с вином и опять наполняя кубок; сделав три быстрых глотка, он снова начал попыхивать трубкой. – Воистину… гм… прекрасно.

– Похоже, генерал Пин Растрёп, будучи уроженцем Фаррога, не так уж мало знает об извергах.

– Угу, хозяин, у него сложилось о них вполне определенное мнение.

Сидевший на троне Бошелен улыбнулся:

– Не чувствую ли я в ваших словах некое недовольство, любезный Риз? Из-за того, что Пин Растрёп настолько втерся ко мне в доверие? И вы считаете, будто он вам угрожает?

– Хозяин, я всего лишь разделяю осторожность сенешаля.

– Ах, прекрасная Шарториал Инфеланс… Естественно, осторожность – крайне необходимое для нее качество, учитывая занимаемый ею пост.

– Осторожность, – повторил Эмансипор. – Угу.

– Да будет вам известно, Риз, королевская казна почти пуста.

– Потому что мы ее разграбили, сударь.

– Верно. И налоговые поступления снизились.

– Угу, мы выжали все досуха.

– Правильно. Отсюда следует настоятельная потребность в притоке капитала. Тирания обходится дорого, если, конечно, исходить из предположения, что главная цель короля-тирана – накопление огромных богатств за счет простого народа, не говоря уже об испытывающей немалые трудности знати, если можно так выразиться.

– Я думал, речь идет о власти, хозяин. И о возможности запугать любого, чтобы его подчинить.

– И это тоже, – согласился Бошелен. – Но это лишь средства для достижения цели, каковой является личное богатство. Да, есть некое удовольствие в том, чтобы терроризировать низшие слои общества, обрушив на него потоки страха, страданий и невзгод. И я вовсе не отказываюсь от подобных удовольствий.

– Конечно нет, хозяин. Кто мог бы такое сказать?

– Именно так. Собственно, я готов утверждать, что подобная кровожадность есть могущественный символ присущей мне человечности.

– Что ж, хозяин, будем надеяться, что тем ящерам несвойственна такая черта.

Вернулся безголовый носитель символа власти, а за ним и Великий епископ.

– Бошелен, – промолвил писклявым голосом Корбал Брош, – я только что вспомнил, о чем хотел тебе сообщить.

– Превосходно, Корбал. Говори же.

– Тот паромщик, Бошелен, которого мы бросили в самую глубокую темницу.

– Наш одержимый пленник? И что с ним?

– Он мертв.

Бошелен нахмурился:

– Мертв? Что случилось?

– Мне кажется, – сказал Корбал Брош, – он умер от мастурбации.

Эмансипор потер лицо:

– Что ж, из всех возможных способов умереть…

– Понятно, – проговорил Бошелен. – И конечно же…

Корбал Брош кивнул:

– Он больше не одержим, Бошелен.

– Иными словами, друг мой, Равнодушный Бог сбежал из своей смертной тюрьмы и теперь гуляет на свободе.

Корбал Брош снова кивнул:

– Это плохо.

– Воистину очень плохо. Гм… – Бошелен внезапно поднялся на ноги. – Вот что, Риз, идемте со мной. Нам нужно вернуться в мой Зал заклинаний. Похоже, в эту приятную во всех отношениях ночь нам придется вызвать и отправить в мир целую армию демонов. Корбал Брош, ты чувствуешь присутствие бога в подземельях?

– Кажется, да. Он там бродит.

– В таком случае нас ждет славная охота, о да! Идемте же, Риз.

Дрожа, Эмансипор выбил трубку.

– Хозяин, вы хотите, чтобы я помог вам вызывать демонов? Вы никогда раньше меня об этом не просили. Думаю…

– Согласен, любезный Риз: возможно, я был неосмотрителен, не включив данную возможность в наш контракт. Однако обстоятельства крайне необычны, и вряд ли вы станете против этого возражать. Не бойтесь – если вдруг вам не повезет и вы окажетесь разорваны на куски, могу вас заверить, что смерть ваша будет быстрой.

– Гм… спасибо, хозяин. Это…

– В какой-то степени утешает? Рад, что смог, как всегда, вас успокоить.

– Я подниму остальных моих неупокоенных, Бошелен, – сказал Корбал Брош.

Бошелен пристально посмотрел на своего старого друга:

– А что, если кто-то из них подкуплен?

– Нет, Бошелен. Ни у кого из них нет головы.

– Что ж, хорошо. Чем больше охотников, тем веселее. Ну же, любезный Риз, не будем терять время!

Мортари присел в тени у выхода из переулка рядом с Ле Груттом, глядя на высокую стену королевского дворца.

– Вижу, за что ухватиться, – прошептал он.

– И на что опереться ногами, – прошептал в ответ Ле Грутт.

– Значит, есть опора для рук и ног.

– Для рук и ног.

– Ничего не выйдет.

– Без шансов.

И они осторожно вернулись туда, где ждали остальные. Подойдя к Плаксе Хват, Мортари потер свою похожую на морду терьера физиономию, почесал за ухом, облизал губы и наконец сказал:

– Ничего не выйдет.

– Ничего не выйдет, – повторил Ле Грутт, блеснув большими зубами.

– Если только Барунко не сумеет подбросить нас повыше, к одной из тех пик, – уточнил Мортари.

– Ухватить труп за ногу и надеяться, что она не оторвется, – добавил Ле Грутт.

– Мимо всех тех…

– Опор для рук и ног.

Вздохнув, Плакса Хват повернулась к Барунко:

– Ну?

– Подбросить? Я могу. Только дай, что именно.

– Тебе нужно подбросить Мортари, – объяснила Плакса. – К одной из тех пик.

– Пик?

– Которые на стене.

– На стене?

– Вон там, – показала она.

Барунко огляделся вокруг.

– Стена? – проворчал он. – Покажи.

Симон Нож сплюнул на засаленные булыжники.

– Есть одна проблема, – заметил он.

– В чем проблема, Симон? – прошипела Плакса. – Он же сказал, что сумеет.

Вытащив кинжал, Симон ткнул им в сторону Барунко.

– В те времена, когда Пятерка наводила ужас на городских богачей, – проговорил он, – наш силач еще мог видеть дальше собственного носа. Но теперь…

– Не важно, – возразила Плакса. – Просто покажем ему нужное направление. Как в прошлый раз…

– Ага, – усмехнулась Лурма Спилибус, – в прошлый.

– Мы остались живы! – бросила Плакса; схватив Барунко за руку, она потащила его к выходу из переулка. – Смотри, – сказала она. – Хватаешь Мортари и бросаешь его как можно выше, понял?

– Бросить Мортари, – кивнул Барунко. – А где он?

– Я тут…

Развернувшись, великан схватил Мортари и швырнул его через улицу. Тот с сочным шлепком ударился о дворцовую стену и безвольно свалился на булыжники.

– Нет, – сказала Плакса, – слишком рано. Ле Грутт, иди сюда. Барунко, пусть Ле Грутт возьмет тебя за руку… вот так. Он поведет тебя к стене. Когда ты окажешься там, подбросишь его вверх. Прямо вверх. Понял?

– Понял. Покажи мне стену. Где Ле Грутт?

– Он держит тебя за руку, – ответила Плакса. – Давай, Ле Грутт, веди его туда, и побыстрее.

К ней подошла Лурма, глядя, как Ле Грутт тащит Барунко к стене, у которой лежало неподвижное тело Мортари.

– Плакса?

– Что?

– Пойду разведаю, что там слева. Кажется, я что-то видела.

– Давай, только незаметно.

– Не стоит меня опекать, Плакса, – нахмурилась Лурма, бросив на нее косой взгляд.

Пожав плечами, Плакса посмотрела вслед скользнувшей через улицу Лурме, а затем вновь переключила внимание на Ле Грутта и Барунко.

Симонденалиан подобрался поближе к ней, играя одной рукой с ножом.

– У Барунко не только зрение плохое, – заметил он.

Плакса Хват повернулась к нему:

– Только и умеешь, что критиковать других, Симон. Терпеть этого не могу.

– Что? Да он башкой двери разбивает!

– И не было ни одной двери, которую не смогла бы разбить его башка!

Подойдя к стене, Ле Грутт расположил Барунко под одной из пик, в высохшей луже того, что натекло из насаженного на нее трупа, и что-то прошептал силачу на ухо. Кивнув, Барунко крепко схватил Ле Грутта и рывком швырнул его вверх.

Ле Грутт пролетел мимо пики, отчаянно пытаясь уцепиться за стену, а затем соскользнул вниз. Пика пронзила его левое бедро, остановив падение, и он начал судорожно корчиться рядом с полуразложившимся трупом.

– Идем, – прошипела Плакса, и они с Симоном поспешили к Барунко.

Силач присел в воинственной позе.

– Я сделал все как надо? – спросил он. – Я слышал крик! Он держится?

– Можно и так сказать, Барунко, – ответил Симон.

Мортари внезапно застонал и медленно сел. Голова его настолько распухла сбоку, что казалось, будто из его щеки и виска пытается пробиться наружу еще одна голова.

– Что это на меня капает? – осведомился Барунко.

– Наверняка Ле Грутт, – сказал Симон. Он выронил нож, и тот воткнулся в его правую ступню, пробив кожу ботинка и все прочее, пока не застрял в подошве. Симон уставился на свое подрагивающее оружие. – Проклятье, до чего же больно!

– Хватит дурачиться, Симон, – прошипела Плакса. – Барунко, это был хороший бросок. Честно. Он просто повис на пике. – Прищурившись, она взглянула вверх. – Похоже, теперь пытается освободиться.

Мортари встал, опираясь на стену.

– Щенки, – сказал он. – Никогда не думал, что она ощенится. Следовало догадаться по тому, как она постоянно крутилась под ногами.

К ним присоединилась Лурма Спилибус.

– Я нашла старые боковые ворота, – сообщила она. – И вскрыла замок. Путь свободен.

– Отлично! – Плакса снова повернулась к Барунко. – Барунко, теперь забрось туда Мортари, чтобы он мог помочь Ле Грутту слезть с той пики.

– Забросить Мортари, – кивнул великан.

Плакса толкнула Мортари в огромные руки Барунко:

– Вот он…

Барунко швырнул его вверх.

Послышался глухой удар, скребущий звук, а затем вскрик.

Отойдя чуть дальше от стены, Плакса взглянула вверх, затем уперла руки в бока и сказала:

– Что ж, хороший бросок. Симон, вытащи нож из ноги, ты следующий.

Посол Офал Д’Нит Флатрок крадучись вышел через задние ворота посольства в переулок. Было темно – именно так, как ему нравилось. Сгорбившись в своем черном плаще из змеиной кожи, он бросил взгляд вдоль переулка. Из кучи мусора на него смотрела тощая кошка, шерсть на спине которой медленно вставала дыбом. Встретившись с взглядом ее горящих глаз, Офал высунул язык и моргнул.

Кошка бросилась наутек, разбрасывая сухие листья и шелуху.

Офал углубился в тень, прижавшись к стене и тихо ступая по грязным булыжникам широкими, лишенными ногтей босыми ногами. К королевскому дворцу имелся один путь, целиком состоявший из переулков и неосвещенных участков улицы, которым Флатрок за десять с небольшим лет – именно столько времени он пребывал в качестве посла в городе Фарроге – много раз пользовался. Он рассчитывал, что никого не встретит, но могло случиться всякое. Впрочем, Офал давно привык к тому, что один лишь его вид внушает страх местным жителям. Репутация, которой пользовался единственный посол Кошмарии, имела свои преимущества.

Его посольство действительно было единственным, исключительно вследствие близости Фаррога к Горному королевству. Как правило, его народ избегал контактов с соседними владениями. Подобная близость часто порождала презрение, и история знала множество примеров, когда гостеприимные королевства в конечном счете приходили в культурный упадок и моральное разложение, что неизбежно заканчивалось потерей самоидентичности.

Любая торговля строго запрещалась. Ни один чужеземец не мог проникнуть в королевство за пределами факторий, расположенных вдоль границ на одной из семи горных дорог. Земли по обе стороны от горных дорог представляли собой лабиринт ущелий, отвесных утесов и расселин, и даже там стояли на страже бдительные часовые, не позволявшие ни одному отважному искателю приключений или шпиону проскользнуть на горные плато, где в прекрасном уединении процветали города Кошмарии.

Как же Офал Д’Нит Флатрок тосковал по дому! И тем не менее он прекрасно понимал, что на нем лежало бремя ответственности, да и к тому же на родине никто его особо не любил.

Вздохнув, Офал пошел дальше, пробираясь в тени переулков и узких улочек, вдоль извилистых вонючих сточных канав, где компанию ему составляли лишь местные крысы, черви-килаптры и трехглазые змейки-дротики. Он старался избегать только змеек-дротиков, которые обычно пытались гнездиться в щелях и складках плоти, каковые могли иметься на теле. Несмотря на все свои эксцентричные черты, Офал был рад, что тучность не относится к их числу. Если хорошенько подумать, он не помнил, когда в последний раз встречал жителя Фаррога, страдающего избыточным весом. По большей части, судя по тому, что он мог видеть из высоких узких окон посольской башни, все кишащие внизу человеческие фигурки в той или иной степени страдали от истощения. Так что оставалось тайной, где же устраивают себе гнезда змейки-дротики.

Вопрос этот не переставал его занимать. Пожалуй, данная проблема заслуживала более тщательного изучения: возможно, хватило бы материала на трактат или, по крайней мере, монографию. Но тут требовалось располагать свободным временем – а на это, учитывая обстоятельства, в ближайшем будущем рассчитывать не стоило.

Новый, воинственный и совершенно безрассудный король Фаррога даже не пытался скрывать своих корыстных стремлений, и сие никак нельзя было оставить без ответа. Посол Кошмарии шел этой ночью в королевский дворец, чтобы вручить ноту об официальном объявлении войны между Кошмарией и Фаррогом.

Так что с исследованием мест гнездования трехглазых змеек-дротиков, увы, придется подождать.

Пробираясь по колено в вонючих отбросах вдоль сточной канавы, Офал увидел слева от себя бегущего по узкой дорожке котенка. Выбросив руку, он схватил чешуйчатыми пальцами маленькое тельце. Котенок пискнул, но писк его тут же оборвался: посол быстро сломал ему шею и, выдвинув из суставов нижнюю челюсть, начал заталкивать изуродованный пушистый трупик в рот.

Позади него на безопасном расстоянии скользил целый ковер из змеек-дротиков, как будто охваченных неким подобием религиозного экстаза.

– Давай! – прошипела Плакса Хват, яростно глядя на Лурму Спилибус, которая хмуро уставилась на нее в ответ.

Все они прижались к стене возле зияющей дыры бокового входа. Булыжники позади Мортари и Ле Грутта были измазаны кровью, а Симонденалиан Никсос стащил тонкий кожаный мокасин и перевернул его, давая крови стечь. Барунко только что врезал кулаком по своей собственной тени, приняв ее за стражника, и сломал костяшки двух пальцев о стену.

– Но мы еще даже не внутри! – возразила Лурма.

– Войти – всегда самое сложное, – ответила Плакса. – Мы это сделали, а теперь некоторым требуется лечение. Ле Грутт не может идти, а Мортари… у Мортари, похоже, не все дома.

– Никто из них не был похож на меня, – произнес Мортари, склонив набок распухшую голову. – Что бы кто ни говорил. – Он слизнул сочащуюся из носа жидкость. – К тому же я всю неделю пил, а у нее были такие симпатичные ушки.

– Лурма, доставай уже свое снадобье.

Ворча, Лурма, известная многим как Щипачка, пошарила в своей сумке и извлекла золоченый флакон.

– Вообще-то, он у меня один-единственный, – пояснила она. – На самый крайний случай. А нам предстоит пробраться в королевский дворец, кишащий демонами и кто знает, чем еще. Говорю тебе, Плакса, это не самая лучшая идея.

– Давай сюда.

Лурма протянула подруге флакон. Нижняя губа ее обиженно дрожала. Какое-то время их руки не могли встретиться – флакон метался из стороны в сторону.

– Да бери же!

– Пытаюсь! Стой спокойно!

Завладев наконец флаконом, Плакса присела рядом с Ле Груттом.

– Хватит одного глотка, – сказала она. – Мощнейшее средство.

– Само собой, – фыркнула Лурма. – У Щипачки все только самое лучшее. А теперь пропадет впустую.

– У него дыра в ноге, Лурма, – возразила Плакса, – через которую твоя рука пролезет.

– Лично я видала и хуже, – парировала Лурма, скрестив руки. – С такой царапиной я могла бы полдня бегать.

Ле Грутт проглотил свою порцию и, вздохнув, снова лег.

Плакса повернулась к Мортари:

– Теперь ты, Мортари.

– Она выла у меня под окном не знаю сколько ночей.

– Не сомневаюсь. Вот, выпей. Один глоток!

Мортари сделал глоток и вернул флакон.

– Пика воткнулась мне в плечо, – сказал он. – Плохо! – Он нахмурился. – И моя голова… что с моей головой? Мама всегда говорила: «Не буди спящую собаку», но разве я ее слушал? А надо было. Щенки вовсе не были на меня похожи, нисколько.

– Раны зажили, но мозги все равно набекрень, – проворчал Ле Грутт.

– Не так уж и плохо, когда мозги набекрень, – моргая, объявил Мортари. – У нее потом был такой дикий взгляд, что меня аж в дрожь кинуло. Так уж это заведено: сперва сделаешь, а потом жалеешь. В любом случае она, после того как родила щенков, страшно опустилась – понимаете, о чем я? Сиськи болтаются и все такое. Но я был все еще молод. У меня было будущее!

Плакса отдала флакон Лурме.

– Вот видишь, – сказала она, – еще кое-что осталось.

– Эй, – прошипел Симон Нож, – а я?

– Не так уж и много крови вылилось из твоего мокасина, – ответила Плакса. – Переживешь.

– Но я же боец на ножах! Мне нужны быстрые ноги, чтобы танцевать, уворачиваться, скользить и раскачиваться, подобно смертоносной тени, сверкая клинками в лунном свете…

– Да ты просто швыряешь эту свою хрень и бежишь, – пробормотала Лурма. – Каждый раз.

Симон развернулся к ней:

– В каком смысле?

Плакса Хват, известная многим как Прикрытчица, подняла руки:

– Хватит ссориться! Ле Грутт, ты готов?

– Готов, угу. У меня глаза как у кошки. Хватаюсь руками и упираюсь ногами. – Он достал из сумки моток веревки и, увидев, как нахмурилась Плакса, пояснил: – Там могут быть ловушки.

– Ловушки? Это не какая-то гробница яггутов, Ле Грутт, а всего лишь долбаный дворец.

Лицо Ле Грутта приобрело упрямое выражение.

– Я никуда не хожу без веревки. И без своего воскового шара. И без плаща-невидимки…

– Чего-чего? – усмехнулся Симон. – Ах, ты про свое пыльное пончо. Ну да, извини.

– Пыль, угу, – проворчал Ле Грутт. – Помогает сливаться со стенами и все такое.

– Давай, пошел, – поторопила Плакса. – Затем ты, Симон, за тобой Мортари, дальше Лурма, а потом я. Барунко идет последним.

– Последним, – повторил Барунко. – Ура!

Пол испещряли выгравированные пентаграммы всевозможных размеров, среди которых извивалась лишь узкая дорожка. Эмансипор остановился в дверях, облизывая казавшиеся невероятно сухими губы еще более сухим языком. Дыхание слуги участилось, его била дрожь, а на лбу выступил холодный пот.

– Эй, Риз? Что-то не так?

Прищурившись, слуга взглянул на Бошелена, который стоял возле длинного узкого стола, заставленного склянками, стаканами, запечатанными урнами, изящно украшенными маленькими шкатулками, глиняными сосудами, красками, кистями и угольными палочками. На полке над столом располагался ряд приподнятых над ее поверхностью дисков, в каждом из которых содержался крошечный демон. Большинство их неподвижно сидело на корточках в центре своих скромных тюрем, сверкая глазами, хотя некоторые расхаживали туда-сюда, будто посаженные в клетку крысы. На всех виднелись смазанные следы яркой краски.

– Риз?

– А? Нет, хозяин, со мной все в порядке. Более или менее. Наверное, съел что-то не то.

– Тогда идемте со мной и помните, что необходимо держаться между кругами на полу. Вызов демонов – весьма деликатное искусство. Любой неверный шаг может привести к катастрофе. Итак, – он хлопнул в ладоши, – начнем с самой сложной задачи – вызова анделенского высокородного демона, возможно даже королевской крови. Как только мы подчиним себе этого достойного слугу, мы добавим к нему несколько десятков демонов попроще, каждый из которых станет приманкой для Равнодушного Бога, обладающего ненасытным аппетитом. Должен сказать вам, любезный Риз, прошло немало лет с тех пор, как я в последний раз чувствовал себя столь… воодушевленным.

– Угу, хозяин, я обратил внимание, в каком волнении вы пребываете.

Бошелен помедлил, подняв бровь.

– В самом деле? Это настолько очевидно?

– У вас борода дернулась.

– Правда?

– Один раз.

– Что ж, замечу, что вы весьма наблюдательны. Однако я крайне ценю невозмутимость и хладнокровие, как и подобает мастеру некромантии и вызова демонов, не говоря уже о короле-тиране. О нет, я вовсе не намерен становиться одним из тех тиранов-самодуров – их идиотские выходки лишь внушают мне отвращение и, скажем так, приводят в замешательство.

– Угу, хозяин, невнятица, которую несут с трона, есть признак дурного вкуса, как вы сами говорили.

Бошелен поднял длинный палец:

– Самое главное, Риз, – постоянно создавать иллюзию, будто вся власть в твоих руках. А теперь идемте. Вы понадобитесь мне для вызова демонов.

Эмансипор осторожно подошел к нему:

– Что я должен делать, хозяин? Вы что-то говорили про принца демонов?

– Да. Который явится в дурном настроении, недовольный и, возможно, даже разъяренный.

– А… гм… я?

– Вы встанете… здесь, как можно ближе к краю круга, естественно не касаясь его. Давайте, не бойтесь… Да, вот так. А теперь не шевелитесь.

– Хозяин?

– Да, Риз?

– Что мне делать дальше?

– Ничего. Демон, увидев вас, естественно, потянется к вам, пытаясь обречь на смерть в страшных муках. Если пентаграмма лишена невидимых изъянов, таких как, скажем, лежащий поперек внешнего кольца кошачий волос, демон не сумеет вас схватить.

– Кошачий волос? – Эмансипор повернулся к другой полке напротив той, где томились крошечные демоны; там, молчаливо наблюдая за ними, лежали, подергивая хвостом, около десятка кошек.

– Или что-то в этом роде, – пробормотал Бошелен. – Что ж, тогда…

– Сударь, но если единственный кошачий волос может разрушить магический круг, то не следует ли прогнать отсюда этих тварей? Вполне разумная предосторожность.

– Может, вам так и кажется. – Бошелен слегка нахмурился, недовольный тем, что его прервали. – Но есть, однако, другая проблема. Мыши.

– Мыши?

– Множество мышей, любезный Риз. С длинными хвостами, что типично для мышей в частности и для всех грызунов вообще. Мышь, случайно оказавшаяся в пентаграмме или на ее краю в момент вызова демона, часто становится им одержимой. Собственно, где-то тут все еще бегает пара мышей, которые на самом деле демоны.

– Мыши-демоны?

– Да, увы. Именно поэтому все кошки и забрались на ту высокую полку.

– Ах вот как…

– По крайней мере, я уверен, что ни один кошачий волос не нарушит очертаний внешнего круга.

– Что ж… верно.

– Рад, что вы удовлетворены моей логикой, любезный Риз. А теперь – позволите мне начать? Спасибо. Да, и не делайте и не говорите ничего такого, что могло бы меня отвлечь.

– Боюсь, хозяин, что я могу закричать.

– Полагаю, повод для подобной бестактности появится у вас лишь после появления демона, когда от меня уже не будет требоваться крайняя сосредоточенность, так что, если вам так захочется, можете кричать сколько угодно.

– Возможно, захочется, хозяин.

Бошелен вздохнул. Не став больше ничего добавлять, он отошел в сторону и повернулся лицом к пентаграмме, подняв руки. Сузив глаза, чародей начал бормотать заклинание.

Так продолжалось некоторое время. Эмансипор беспокойно переминался с ноги на ногу, почесывая зад, который вдруг по неизвестной причине начал зудеть. Ему также крайне хотелось опорожнить мочевой пузырь: вероятно, виной тому было выпитое вино. Потом у него зачесался нос и запершило в горле. Он попытался сдержать приступ кашля, но это ему не удалось.

– Риз! Я же вас просил!

– Простите, хозяин. Стараюсь!

– Просто… молчите!

Кивнув, Эмансипор попытался успокоиться, но задница зудела все сильнее. Поморщившись, он сунул руку в штаны и провел туда-сюда пальцем. Потом защипало в левом ухе. Вытащив руку, он сунул в ухо тот же палец…

Оглушительный грохот заставил Риза подпрыгнуть.

Внутри круга, полностью его заняв, внезапно появился демон ростом вдвое выше Эмансипора, застывший в странной позе, будто за мгновение до этого он сидел за столом. Колени его подогнулись, и он едва не опрокинулся назад, но тут же выпрямился. От его гладкой голубой шкуры валил дым, с огромных железных обручей на плечах сыпались искры. В одной лапе демон держал истекающую жиром ногу, а в другой – гигантский золотой кубок, из которого выплескивалось темно-красное вино.

Демон повернул большую безволосую голову, и глаза его вспыхнули изумрудным светом, уставившись на Эмансипора.

– Ах ты, маленький засранец…

В это мгновение Бошелен деликатно откашлялся.

Демон развернулся кругом:

– Чтоб тебя пожрали Семь огней Келланведского лабиринта! Опять! И снова за ужином… проклятье! Когда напротив меня сидела прекрасная Великая конкубина Вседайна! Опять! Ароматные свечи, сладкое вино, жрец Дэссембрей на вертеле! Опять! Будь ты проклят, Бошелен, и еще раз будь ты проклят! Аарргх!

– Спокойнее, принц Костолом. Откуда мне знать, чем ты занят, когда я тебя вызываю? Ты меня обижаешь. Делаешь мне больно.

– Когда-нибудь я всерьез сделаю тебе больно, чародей. В одну из ночей…

– Ты утомил меня своими угрозами, принц Костолом.

Демон отшвырнул ляжку несчастного жреца, которая покатилась по полу, а затем зашипела и зашкварчала, наткнувшись на невидимую преграду пентаграммы, опрокинул в пасть остатки вина и раздавил кубок всмятку в огромной когтистой лапе.

– Если ты опять вызвал меня не по делу… Уж охотиться на долбаных мышей я точно не собираюсь!

Бошелен улыбнулся, похоже, что-то вспомнив.

– Я просто преподал тебе урок, показав, кто из нас на самом деле является хозяином положения. Уверен, повторять его не потребуется.

– Будь ты проклят, Бошелен! И не оставляй меня в обществе своего жуткого приятеля.

– Не буду, хотя в подземельях ты можешь встретить нескольких его подопечных.

– Долбаные мертвяки. Как я их опознаю?

– По отсутствию голов.

Демон слегка смягчился:

– Что ж, и то ладно.

– Принц Костолом, в подземельях этого дворца обитает Равнодушный Бог. Он сбежал из своей последней смертной тюрьмы и теперь ищет новое вместилище.

– Пусть только попробует со мной связаться, – проворчал демон. – Я сожру этого урода, начиная с мизинца на левой ноге и заканчивая мизинцем на правой. Я размолочу его в столь мягкую кашу, что даже младенец сочтет ее сладким молоком матери. Я сдеру с него шкуру…

– Да-да, и наверняка сделаешь многое другое, – перебил его Бошелен. – А пока что позволь мне собрать для тебя небольшую армию слуг…

– Только не этих мелких засранцев ростом по щиколотку, которых ты любишь мазать краской.

– Нет, уверяю тебя, твои слуги будут выглядеть куда более впечатляюще.

– Они забрались мне под одежду, – продолжал рычать принц демонов. – Один даже пытался залезть мне в задницу, чтоб его разорвало…

Вздрогнув, Эмансипор выпрямился и снова быстро сунул руку сзади в штаны.

Королевский палач Бинфун, сын Бинфуна, забавлялся с едой на стоявшей перед ним тарелке, гоняя туда-сюда острием ножа кусок пережаренного мяса. Ткнув мясо двузубой вилкой, он наклонился ближе, пытаясь разглядеть, выходит ли сок из крошечных отверстий. Ничего не увидев, Бинфун вздохнул и откинулся назад.

– Сплошное разочарование, – сказал палач, обращаясь к висевшей на крюке напротив него высохшей голове. – Конечно же, повариха делает так специально. Отчего она выбрала именно меня? Женщины – загадочные существа. Они ненавидят без причин. Вообще без причин. – На самом деле это, естественно, была неправда. Причина у поварихи имелась. И все же по большому счету разве он не был полностью безупречен? Бинфун снова потыкал мясо. – Нервные окончания, сир, есть источник всех удовольствий. Таков простой факт. Мертвая плоть не ведает ни радости, ни наслаждения, ни страстного внимания. Она просто… лежит. А там, где нет удовольствия, нет и боли. И тем не менее разве история не открывает нам самую низменную истину – что мы поколение за поколением становимся все более бесчувственными, уподобляясь мертвецам?

Отрубленная голова старого короля не ответила, но монарх и не мог ничего сказать: он был мертв. Воистину, старый король стал мрачным символом, напоминавшим Бинфуну, что смерть означает неудачу палача, несмотря на все его искусство. Впрочем, возможности пытать старого короля ему все равно бы не представилось. Меч узурпатора был крайне остер, и столь чистого разреза Бинфун не видел ни разу в жизни. Хватило одного удара – как же он жалел, что не мог быть тому свидетелем!

Воткнув вилку в кусок мяса, палач так ее и оставил.

– Я теряю в весе. Это недопустимо. Нужно пригласить к себе повариху по какому-нибудь безобидному поводу, исключив всякие подозрения. Предложить ей вина, подмешав в кубок надлежащего снадобья. А потом, когда она проснется связанная и с кляпом во рту, полностью беспомощная… нет-нет, нельзя думать о таком. Дурные мысли, дурное воображение. Мне не мешает попоститься, как говорят очистители из круга травников. Желудок сжимается, выбрасывая нечистоты: их вполне можно назвать нечистотами, учитывая исходящий от них омерзительный запах. А потом наступает чудесная легкость мыслей, подобная истинному просветлению!

Заметив отразившееся в потускневших глазах старого короля мерцание фонаря, он развернулся в кресле и, увидев входящую в покои Шарториал Инфеланс с украшенной драгоценными камнями масляной лампой в руке, быстро встал:

– Добрый вечер, сенешаль!

– Как вы себя сегодня чувствуете, сударь Бинфун?

Королевский палач поклонился:

– Боюсь, мне приходится страдать, госпожа.

Высокая, царственного вида женщина взглянула на столик, где стояла оловянная тарелка с одиноким куском серого мяса, и поставила лампу.

– Что, опять повариха? Напомните, чтобы я еще раз с ней поговорила.

Бинфун пожал плечами:

– Полагаю, это ни к чему не приведет, госпожа, но я ценю ваши усилия.

– Что ж, вижу, в прошлый раз я была с ней недостаточно строгой. Подобная мстительность явно ей не к лицу. Пожалуй, скажу поварихе, что, если она не возьмется за ум, мне придется поговорить с королем…

– Прошу вас, госпожа, не делайте этого!

Шарториал подняла изящные брови:

– Уверяю вас, сударь, это лишь пустая угроза. Я еще не сошла с ума, чтобы привлекать к подобным вопросам внимание нашего властелина. Однако, если у поварихи есть хоть доля здравого смысла, ей хватит простого намека.

Подойдя к отрубленной голове, Бинфун слегка толкнул ее, и та качнулась туда-сюда.

– Это все из-за ее любимого актера, – объяснил он, – которого я имел удовольствие пытать. Во всяком случае, я так предполагаю, потому что сразу же после этого все изменилось в худшую сторону. Но что мне было делать? Я королевский палач и подчиняюсь приказам своего властелина!

Похоже, этим признанием Бинфун снял с души тяжкое бремя, ощутив ни с чем не сравнимое облегчение.

– Воистину. И что это был за актер?

– Сорпонс Эгол, обладатель идеального профиля. Естественно, когда я с ним закончил, профиль у него был уже не столь идеальным. Хотя, признаюсь, возможно, я слегка переборщил, заставив беднягу съесть свой собственный нос.

– Гм… как долго он протянул?

– Это-то как раз и есть самое любопытное. Несмотря на все мои усилия, Сорпонс Эгол не терял желания жить, какие бы орудия пыток я ни применял. Зная, как этот тип любил покрасоваться, я поставил перед ним тонко отполированное зеркало во весь рост, чтобы он мог разглядывать себя днем и ночью в ярком свете десятка фонарей, которые я оставил зажженными. Полагаю, именно это в конце концов и сломило его волю к жизни. Роковое тщеславие!

– Полагаю, вы правы, Бинфун. Кстати, это была самая изощренная пытка из всех.

– В самом деле? – просиял палач. – Спасибо, госпожа! Ваши слова для меня – истинное благословение! – Он сплел перед собой пальцы и улыбнулся. – А теперь, полагаю, вам хотелось бы еще раз посетить того, кто больше всего вас восхищает?

Шарториал искоса взглянула на Бинфуна:

– Вы не трогали его лицо?

– Ни разу, госпожа. Собственно, он цел и невредим, не считая последствий пребывания на дыбе. В соответствии с вашими пожеланиями.

– Превосходно.

– Мне проводить вас к тайному глазку?

– Чуть позже.

– Конечно, – улыбнулся палач. – Разве предвкушение не подобно сладчайшему нектару?

– Когда вы должны доложить королю? – спросила Шарториал.

Бинфун слегка помрачнел:

– Если честно, я слишком долго откладывал, учитывая ваши пожелания. Увы, госпожа, вскоре для наших встреч не останется времени, что есть подлинная трагедия для всех заинтересованных сторон. Я должен сломить всех узников самым омерзительным образом и проследить, чтобы поцелуй смерти коснулся каждого. Таков приказ короля.

Шагнув к столу, Шарториал взяла лежавший возле тарелки нож и стала бездумно с ним забавляться.

Глядя, как она поглаживает нож, Бинфун почувствовал дрожь в промежности.

– Я буду тосковать по вашим визитам, госпожа, – хрипло проговорил он.

– Бинфун, вы так добры ко мне. Я тронута.

– Сожалею о том, что ждет того, кто вас так восхищает, – продолжал палач. – Я приберегу этого человека напоследок и необычайно быстро лишу его жизни. Я сделаю это ради вас, госпожа, и даже приказ короля меня не поколеблет.

– Весьма любезно с вашей стороны, – сказала она, разворачиваясь кругом и вонзая нож ему в грудь.

Бинфун отшатнулся, тщетно пытаясь схватиться за торчащую из груди роговую рукоятку, после чего с грохотом рухнул в кресло. Он уставился на Шарториал, раскрыв рот, а затем нахмурился.

– Не туда попали, госпожа, – выдохнул палач. – Так что… не сразу. Под… кхррр… под сердце… было бы лучше…

Она взглянула на него:

– Быстрее? Вряд ли. Будь проклята повариха с ее мелочной мстительностью! Какой смысл в яде, если ты ничего не жрешь, чтоб тебя?

– Я… кхррр… съел… чуть-чуть.

– Ты утопаешь в собственной крови.

Бинфун кивнул:

– По-своему… изящно. Кхррр, кхррр! Крикнуть и поднять тревогу я не могу. Кхррр, кхррр, кхррр! Стражники ничего не услышат, к тому же они… кхррр… никогда сюда не спускаются. Кхррр, кхррр, кхррр, кхррр! Умно, госпожа. Но, увы, недостаточно больно.

– Мне это доставляет мало удовольствия.

– Ах… очень жаль.

Палач захрипел, вздрогнул и обмяк в кресле, опустив голову на грудь. Несколько мгновений изо рта у него шла кровавая пена, а затем ее поток прекратился.

Шарториал подошла ближе и наступила острым каблуком на его левую ногу.

– Ай…

– Проклятье, да сдохни ты уже!

– С-скажите поварихе…

– Что? Что ей сказать?

– Передайте ей… кхррр! В следующий раз… пусть не пережаривает мясо.

– Ничего не могу поделать с тем, что меня находит привлекательным абсолютно каждая женщина, – вещал Апто Канавалиан. – Есть во мне что-то бесовское: так, по крайней мере, мне говорили. Если честно, дамы просто кидаются мне на шею, так что приходится от них отбиваться. Я лично считаю, все дело в том, что я критик, своего рода арбитр хорошего вкуса. Подобный талант требует немалого интеллекта, что, полагаю, становится вполне очевидным даже после самой короткой беседы…

– Боги милостивые, – простонал Борз Нервен, слабо корчась на дыбе, – убейте его, кто-нибудь! Пожалуйста!

– Я просто объясняю, почему меня приглашают на все вечеринки и празднества и почему на меня моментально клюют все симпатичные женщины. Знаете, если хорошенько подумать, оно того почти стоит.

– Крошка уложит его на дыбу, – сказал Крошка Певун. – И растянет, пока не повиснут его потроха.

– У меня есть еще кое-что в загашнике, и я собираюсь дать самую крупную взятку, – заявил Апто, улыбаясь Крошке. – Когда в следующий раз придет королевский палач, я предложу ему свою виллу. В награду за то, чтобы он позволил мне ускользнуть. Что касается остальных, то вы все равно покойники, а посему вряд ли кто-то что-то узнает, а я в ту же ночь сбегу из Фаррога. Я слышал, будто бы на побережье, в Прилапе, ищут судей для какого-то фестиваля.

– У Крошки есть взятка получше, – сказал Певун, блеснув во мраке маленькими глазками. – Крошка пообещает не отрывать палачу голову. Куда лучше виллы, верно, Мошка?

– Однозначно лучше.

– Блоха?

– Неоторванная голова всяко лучше виллы, – изрек Блоха.

– Ты в заколдованных кандалах, Крошка, – заметил Апто. – И никакое оборотничество тебе не поможет. Твой заклятый враг-некромант все предусмотрел.

– Палачу придется освободить Крошку, чтобы уложить его на дыбу.

– На этот раз я его предупрежу. К тому же на тебя сперва наденут ошейник, а он тоже заколдованный.

– Крошка перегрызет палачу глотку, когда он подойдет ближе.

– Ну да, – бросил Апто. – А потом ты будешь угрожать оторвать ему голову?

– Точно. Крошка все обдумал.

Апто взглянул на Мошку и Блоху:

– И вы еще позволяете этому безмозглому болвану вами командовать? Неудивительно, что вы в кандалах и скоро умрете. Ваша сестра правильно поступила, сбежав с тем наемным убийцей и послав вас подальше.

Крошка напрягся в кандалах, яростно глядя на Апто:

– О ней мы не говорим!

– Зато я говорю! Слушай! Услада Певунья – самая умная из всех Певунов! Достаточно умная, чтобы сбросить мертвый груз в виде своих братцев! Услада, Услада, Услада! Она спала со мной, знаешь? Набросилась на меня прямо тут, в Фарроге, прежде чем сбежать с Бликом. Настоящая дикая кошка! Мне потребовался целитель после того, что ваша сестричка со мной сотворила!

– Врешь! – взревел Крошка Певун. – Врешь, врешь и еще раз врешь!

Мошка плакал. Блоха яростно сверкал глазами в наступившей смертельной тишине. Апто Канавалиана внезапно пробрала дрожь, и он решил, что сказал уже достаточно. Может, даже слишком много. Он слабо махнул рукой, превозмогая тяжесть кандалов:

– Я пошутил. Соврал. Просто хотел вас поддразнить. Услада вовсе на меня не набрасывалась, и, насколько мне известно, ее похитил наемный убийца…

– Конечно, кто же еще! – прорычал Крошка.

– К тому же, – добавил Апто, – я подумал, что этой клятой виллы должно вполне хватить, чтобы вытащить отсюда нас всех.

При этих его словах Тульгорд выпрямился в оковах.

– Не стоит над нами издеваться, критик, – глухо проворчал он.

– Я вовсе не издеваюсь, – заверил его Апто. – В конечном счете все мы пережили путешествие сюда. Мы даже пережили предательство убийцы. Нравится это вам или нет, но случившееся сплотило нас, как это всегда бывает с уцелевшими. Пережитое неразрывно связало нас между собой, и на случай, если вы забыли, – путешествие стало для нас одним долгим кошмаром.

– Не так уж было и плохо, – буркнул Крошка.

– Ну, для тех, кому грозило быть съеденным…

Борз Нервен поднял голову:

– Но ведь ты не входил в их число, Апто, продажный критик и низкий предатель? Нет! Это были мы, творцы! Наделенные талантом! Но не ты! Ты сумел выкрутиться, как и подобает обманщику!

– Возможно, – кивнул Апто, – но зато нам приходилось страдать, слушая твое пение, Борз. Поверь, даже королевский палач не смог бы причинить подобных мук.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Крошка и яростно уставился на братьев, которые послушно последовали его примеру:

– Ха!

– Ха-ха!

В коридоре за запертой дверью внезапно блеснул свет фонаря.

Апто выпрямился.

– Ладно, друзья, – прошептал он. – Похоже, палач сегодня явился раньше обычного, но это не важно. Настал решающий момент. Пожелайте же мне поцелуя Госпожи Удачи ради всех нас!

Свет стал ярче, а затем вдруг потускнел. В зарешеченном окне в двери появилось закрытое капюшоном лицо.

Однако это оказался не королевский палач. Интуиция подсказывала Апто, что это была женщина, прекрасная женщина, которая следила за ним из непроницаемой тени капюшона. Он сумел поклониться. И тихо прошептал:

– Госпожа.

– Я за всеми вами наблюдала, – последовал столь же тихий ответ.

– Ах вот как, – улыбнулся Апто. – Признаюсь, иногда я ощущал на себе чей-то скрытый взгляд, внимательный и ласкающий…

– Я смотрела на того, со сломанной ногой.

– Что, простите?

В замке заскрежетал ключ, и дверь со скрипом открылась.

На грубом непривлекательном лице сидевшего у задней стены камеры Стека Маринда возникло некое подобие любопытства. Апто окинул простака из лесной глуши взглядом, полным жгучего яда.

В камеру легко скользнула одетая в роскошные шелка женщина, которая сразу же направилась к Стеку Маринду.

– Ваша нога уже зажила, сударь?

– Похоже на то, – ответил он. – Вполне терпимо. По крайней мере, пока я вновь не окажусь на дыбе.

– О, это было крайне жестоко. Но королевский палач больше не будет вас мучить. Собственно, его труп уже стынет. Я пришла освободить вас, сударь.

Стек с трудом поднялся на ноги:

– Весьма любезно с вашей стороны, госпожа. Пожалуй, вам стоит начать с того несчастного на дыбе.

Она слегка наклонила голову:

– Я сказала «вас», сударь, и не имела в виду никого иного.

Нахмурившись, Стек скрестил руки на груди:

– Боюсь, мне придется отказаться от вашего предложения, госпожа. В конце концов, это мои товарищи. Если вы избавите меня от оков, ничто не помешает мне поступить так же и с ними тоже.

– Понимаю. Что ж, я нисколько не удивлена. Я сразу заметила ваше врожденное благородство и выдающееся достоинство, каковым является ваша преданность. И тем не менее все эти пленники постоянно высказывались о вас с насмешкой, сударь.

– Их дружба весьма неприветлива, госпожа.

– Крошка любит Стека, – сказал Крошка Певун и тут же нахмурился. – Нет, не так. Крошка любит баб, много баб, больше, чем Крошка может сосчитать. Верно, Мошка?

– Получается семь баб, – подытожил Мошка. – Дальше шести ты считать не умеешь.

– Блоха тоже любит Стека, – вставил Блоха. – Блоха любит Стека больше, чем своих братьев. Больше, чем он любит баб. Даже больше, чем он любит Усладу, свою сестру. Даже больше, чем…

– Умоляю вас, замолчите, – попросил Апто.

Вздохнув, женщина подняла связку ключей:

– Что ж, сударь, ваше желание будет исполнено.

– Госпожа, вы уже спланировали наш побег? Наверху над нами полно стражников.

– Там необъяснимым образом никого не оказалось, – ответила она.

– Неужели никого? – нахмурился Стек. – Но…

В это мгновение по коридорам пронесся нечеловеческий вой, завершившись сдавленным рычанием. Кто-то вскрикнул, и крик его тут же оборвался.

– Боги, – простонал Борз Нервен, – что это было?

Дрожащими руками женщина сняла со Стека оковы.

– Нужно отсюда убираться!

– Крошка не боится, – еле слышно проговорил Крошка.

– А Мошка боится, – сказал Мошка.

Побледневший Блоха кивнул:

– Боится. Ой!

Заброшенные боковые ворота были проделаны во внешней стене дворца, но за дверями слева и справа в самой стене находились узкие ниши с ведущими вниз ступенями. Поскольку главные ворота дворца были справа, Плакса Хват решила, что левый проход, вероятно, и есть тот самый, который им нужен. Они начали спускаться. Впереди шел Ле Грутт, с толстой свечой в одной руке и мотком веревки в другой.

– Проход просто тянется вокруг внешней стены, – прошипел Симонденалиан Никсос. – Нужно спуститься глубже, Плакса, и пройти через угольный подвал или, может, через колодец во дворе.

– Я когда-то плавал в папашином колодце, – сказал Мортари. – Именно там я и нашел всех утонувших кошек. Похоже, это были самые неуклюжие кошки в мире, и все они утонули за одну ночь. Видимо, одна свалилась в колодец, а остальные пытались ей помочь. Так или иначе, хуже всего было на них натыкаться или когда в рот попадала мокрая шерсть. Да и вкус у воды еще много недель был соответствующий…

– Мортари, – прошептала Плакса, – может, прибережешь свои истории для другого раза? Как-то не хочется, чтобы кто-нибудь нас услышал.

– Папаша терпеть не мог кошек. Он любил ящериц, а кошки их убивали или съедали их хвосты, так что папаша пинками отгонял кошек и спасал их. В смысле, ящериц, даже тех, что без хвостов.

– Симон, – сказала Плакса, – мы вовсе не ходим кругами. Мы сейчас глубоко под фундаментом стены и спускаемся все ниже. Не забывай: когда-то вся эта клятая вершина холма была цитаделью. Смотри! Ле Грутт нашел боковой проход, который ведет как раз туда, куда нужно.

Протолкнувшись мимо Лурмы, Мортари и Симона Ножа, она положила руку на плечо Ле Грутта, и они вдвоем вгляделись в узкую щель, тянувшуюся в сторону от грубой лестницы.

– Разведай, что там, – велела Плакса Ле Грутту. – Двадцать шагов и обратно.

– Двадцать шагов, – кивнул он. – Десять туда и десять назад. Понял.

– Нет. Двадцать туда и двадцать назад.

– Получается сорок шагов, Плакса. А ты сказала, двадцать.

– Я имела в виду двадцать туда. Мне все равно, сколько будет обратно.

– Разве не те же двадцать? Если только я не пройду назад лишь полпути или не стану двигаться прыжками. Тогда может получиться сколько угодно, в смысле, от одного до двадцати. Или, если семенить, как маленький ребенок, может выйти и пятьдесят!

– Все это очень хорошо, Ле Грутт, но давай все же не будем усложнять. Пройди двадцать шагов, посмотри, ведет ли этот ход дальше, а потом возвращайся.

– Я не смогу увидеть, ведет ли он дальше двадцати шагов, Плакса, если не схожу и не выясню.

– Ладно, на двадцатом шаге остановись, а потом пройди еще десять. Если там будет то же самое, что и на первых двадцати, возвращайся.

– Теперь уже речь идет о шестидесяти шагах, если считать в обе стороны, а потом еще о тридцати, если мы решим туда пойти.

– На что ты намекаешь?

Ле Грутт оскалился:

– За то, что мне придется шагать больше любого из вас, я должен получить долю побольше.

– Долю? Какую еще долю? Мы пытаемся освободить главу Гильдии воров!

– Верно, – нахмурился Ле Грутт и тут же просиял. – Но там наверняка ведь спрятано какое-то сокровище. Королевская сокровищница! Мы можем ее обчистить, как только вытащим ту старую ведьму…

– Старую ведьму? Речь идет о госпоже Громкий Слух!

– Она меня не любит, – заявил Ле Грутт. – Я пришел сюда только ради добычи.

– Не будет никакой добычи!

– И ты все еще рассчитываешь, что я пройду лишние девятьсот шагов?

– Девятьсот? Да ты о чем вообще толкуешь? Просто разведай тот клятый проход!

– Я вор-домушник, Плакса, а не разведчик.

– Значит, не пойдешь?

Ле Грутт скрестил на груди руки:

– Нет. Не пойду.

Вздохнув, Плакса повернулась и взяла за руку Симона:

– Возьми свечу и разведай тот проход.

– Еще десять процентов к моей доле.

– Хорошо! Давай иди!

Проскользнув мимо Ле Грутта, Симон выхватил у него свечу и нырнул в проход.

– Это нечестно! – прошипел Ле Грутт. – Я собирался попросить только пять процентов!

– Впредь меньше будешь спорить, – отрезала Плакса. – Нож теперь получит десять процентов от твоей доли.

– Что?!

– Тсс!

– Когда-нибудь пробовали суп из ящеричных хвостов? – спросил Мортари. – Мамаша готовила лучший в мире суп из ящеричных хвостов. Варила его в воде из-под кошек. Даже папаша не мог пожаловаться.

Послышалось какое-то царапанье, затем раздался негромкий вскрик, и слабое пламя свечи в проходе, мигнув, погасло.

Ле Грутт хотел что-то сказать, но Плакса подняла руку и прислушалась.

– Плохо дело, – она покачала головой, – я ничего не слышу.

– Естественно, не слышишь, – кивнул Ле Грутт. – Сама же велела мне заткнуться.

– Да не тебя, – ответила она. – Симона.

– Где он?

– Пошел по тому проходу, забыл?

– Это был колодец, – вещал позади них Мортари. – Полный утонувших кошек, которые плавали и воняли. Именно тогда я нашел бабулю.

– Не вижу никакого прохода, – заметил Ле Грутт.

– Зажги другую свечу, – посоветовала Плакса.

Ле Грутт пошарил в своей сумке, после чего объявил:

– Я взял только одну.

Плакса развернулась кругом:

– Кто-нибудь еще прихватил свечу?

– Я знаю, что она была у Ле Грутта, – сказала Лурма.

– У нас была только одна свеча? – осведомилась Плакса.

– У меня была свеча, – ответил Барунко. – А потом я взял ее в руку и раздавил, будто расплавленный воск. Ха!

– Где она сейчас, Барунко? – спросила Плакса.

На мгновение наступила тишина.

– Не помню, – промолвил великан. – Это было много лет назад.

– Ле Грутт, – объявила Плакса, – придется тебе лезть туда в темноте. Ты должен найти Симона и ту свечу.

– Где?

– В том проходе.

– Возьми конец веревки, – произнес Ле Грутт.

Плакса взяла веревку и протянула ее Мортари, который подошел ближе и наклонился к Ле Грутту. Они о чем-то пошептались, а затем Ле Грутт, ворча, полез в проход.

Вскоре послышался крик, звук падающих камней, а затем воцарилась тишина.

– Мортари, – вздохнула Плакса, – дай мне конец веревки.

Мортари поднял обе руки:

– Который?

– Что? Он и другой конец тоже отдал тебе?

– Сказал, для надежности, – объяснил Мортари.

– Лурма, – обратилась к подруге Плакса, – у тебя чувствительные пальцы. Лезь в проход на ощупь и будь осторожнее!

– Надо было сразу меня посылать, – заявила Лурма. – Я бы взяла всего четыре процента, но ведь никому не пришло в голову меня спросить. Вечно только и слышишь: «Вскрой тот замок, Лурма!», или «Послушай, что за той дверью, Лурма!», или «Сними связку ключей с его пояса, Лурма!».

– Ладно-ладно, – кивнула Плакса. – Извини.

Лурма пробралась мимо нее и скользнула в трещину в стене.

Все ждали.

– Она мне заодно трипак подарила, – сказал Мортари. – Та сука.

– Кто? – спросил Барунко.

– Я же сказал – та сука.

– Какая именно? – уточнил великан.

– Я же сказал!

– Нет, не сказал!

– Заткнитесь оба! Я что-то слышу! – Плакса шагнула в проход. – Голоса. Слабые. Тихо… я почти могу их различить.

– Что они говорят? – поинтересовался Мортари.

– Они спорят… спорят о том, у кого конец веревки. Погодите! Симон нашел свечу! Идемте! Они обнаружили настоящий туннель!

– Туннель? – воскликнул Барунко. – Здесь? Под землей?

– Плакса? – позвал Мортари.

– Чего?

– Что мне делать с этим веревочными концами?

– Сколько их у тебя?

– Два.

– Возьми с собой оба, – посоветовала она. – Могут пригодиться.

Проход был узкий, под ногами скользило, но внезапно появившееся впереди пламя свечи помогло им добраться до остальных. Под уступом высотой в половину человеческого роста на полу туннеля сидели Симон, Ле Грутт и Лурма.

Плакса спрыгнула с уступа. За ней последовали Мортари и Барунко.

Туннель был широкий, с низким потолком, который образовывали сходившиеся друг с другом каменные блоки. Стены по обеим сторонам покрывали ярко раскрашенные фрески, а пол был выложен блестящей мраморной плиткой. Взяв у Симона свечу, Плакса поднесла источник света ближе к одному из изображений:

– Ничего знакомого – им, вероятно, много тысяч лет. Нет, погодите… Уж не новый ли это король? – Она провела пальцем по фреске. – Краска еще не высохла!

Барунко принюхался:

– Дерьмом несет.

Лурма закатила один глаз:

– Вечно тебе что-то кажется, Барунко.

– Нет, – сказал Симон Нож, – он прав! Вонь идет оттуда.

Он двинулся по туннелю.

– Мы что, теперь идем на запах дерьма? – спросила Лурма.

Симон скрылся за поворотом, и тут же послышался его негромкий крик. Все во главе с Плаксой поспешили туда.

На полу у ног Симона лежали два тела.

– Быстро сработал, Симон! – сказала Лурма, жуя свой комок праззна. – Да эти художники вообще рисовать не умели!

Симон Нож развернулся кругом:

– Это не я! Только взгляните на них! Их кто-то на куски разорвал!

– К тому же, – заметила Плакса, – если бы вы посмотрели столь же внимательно, как и я, то поняли бы, что эти художники просто закрашивали некоего древнего короля, заменяя его лицо на лицо узурпатора. Оскверняя историческое наследие! Фальсифицируя достояние веков и сбивая с толку поколения будущих историков! Я же вам говорила, что он – истинное зло!

– Фальси… фальфи… что? – переспросил Симон, доставая нож. – Слушайте! В этих туннелях рыщет какая-то дикая тварь. Взгляните на эту кучу дерьма: оно ведь еще свежее! Мы тут не одни.

– Симон прав, – кивнул Ле Грутт. – Здесь я, Мортари, Плакса, Лурма и…

Лурма попыталась врезать ему по голове, но промахнулась.

– Он имеет в виду, что тут бродит какой-то долбаный демон. Вот что он имеет в виду, Ле Грутт!

– Демон? Где?

– Где-то рядом, – прошипел Симон, перебрасывая нож из руки в руку; мгновение спустя тот с лязгом упал на пол.

Все напряглись, но, к счастью, нож разминулся с кучей дерьма.

– Подними его, Симон, – вздохнула Плакса. – Он может тебе понадобиться. Ты пойдешь впереди…

– Я? Почему не Барунко?

– Да, – сказал Барунко, – почему не Барунко? И где он, кстати?

– Он здесь, – ответила Плакса. – Это ты сам и есть, Барунко.

– Верно! Пойду впереди! Где у нас перед?

Плакса подтолкнула его в нужную сторону.

– Пойдем туда, – сказала она.

– Почему туда? – спросил Симон.

Плакса схватила Барунко и развернула его кругом:

– Ладно, тогда сюда!

– Вот так-то лучше, – проворчал Симон. – Если только не лучше было туда.

– Нет, – огрызнулась Плакса. – Мы ищем подземелья.

– Откуда ты знаешь, что они там? – спросил Симон, вытирая кровь с рук.

– Да ничего я не знаю.

Они двинулись вперед. Барунко первым, выставив вперед руки, чтобы не налететь на стену. Позади него Лурма со свечой, по своему обычаю виляя от одной стены туннеля к другой. За ней шел Мортари, склонив набок распухшую голову и опираясь торчащими из нее странными шишками о левое плечо. За ним шагал Ле Грутт, держа в руке смотанную веревку, а затем Плакса и сразу же за ней Симон Нож.

– Поглядывай за спину, – прошептала Плакса Симону.

– Пытаюсь, – ответил он, – только там темно, и, клянусь, эта тьма следует за нами! Словно какая-то ползучая смерть!

– Просто будь готов на случай, если какая-нибудь тварь на нас набросится. Где, кстати, твой второй нож? Я его не видела.

– Я его потерял. Еще на прошлой неделе.

– Какая жалость. И как же это случилось?

– Нож застрял в ухе мула, а мул убежал.

– Ты пытался убить мула?

– Думал легко заработать двадцать брошей. Мул был упрямый, и хозяину надоело каждый день самому таскать тюки на рынок.

– То есть мул не хотел возить их на себе?

– Я же уже сказал: он был упрямый и своенравный.

– Но если мул ничего не возил, зачем хозяин таскал его с собой на рынок?

– Я что, сказал, что хозяин мула отличался особым умом? – фыркнул Симон. – Двадцать брошей!

– Но ты не справился.

– Он все равно мне заплатил, за потерянный нож.

– Умно, Симон, – улыбнувшись, кивнула Плакса. – Похоже, ты все же кое-чему у меня научился. Другой вопрос: сколько лет на это потребовалось?

– Не особо выгодная сделка. Нож стоил пятьдесят.

– Лучше уж получить двадцать брошей, чем копытом по голове.

– Собственно, от удара копытом я и промахнулся.

– Ах вот как…

Ле Грутт развернулся кругом, злобно глядя на них обоих:

– Вы когда-нибудь заткнетесь? Сколько можно нести чушь!

– Надо же как-то скоротать время, – прошипел Симон Нож. – В чем проблема, Ле Грутт?

– Ты забрал десять процентов от моей доли! Вот в чем проблема!

Впереди послышался глухой удар: это Барунко наткнулся на дверь. Все столпились за спиной у великана, пока тот шарил в поисках засова. Наконец Лурма, недовольно ворча, протиснулась мимо него:

– Дай-ка мне.

После нескольких попыток она сумела ухватиться за засов, отодвинула его, открыла дверь и торжествующе взглянула на Плаксу.

Однако на нее никто не обращал внимания, ибо по другую сторону двери сидел на корточках обезьяноподобный демон, обеими руками яростно насилуя свой набухший пенис. Подняв взгляд, он моргнул и оскалился, показав острые клыки.

В воздухе просвистел нож Симона, но все, наученные горьким опытом, уже успели пригнуться, даже Барунко. Нож пролетел мимо демона и приземлился далеко в коридоре.

Не обращая внимания на демона, не прекращавшего своего занятия, Мортари бросился за ножом.

– Бей его, Барунко! – крикнула Плакса. – Он прямо перед тобой! Бей!

Барунко устремился вперед, но в то же мгновение демон содрогнулся и исторг мощную струю, залив великана с ног до головы. Тот отшатнулся:

– А-а-а! Мои глаза!

Завизжав, демон бросился бежать по коридору, сбив с ног Мортари, который успел подобрать нож. Снова вскочив, тот поспешил к Симону.

– Нож у меня! – крикнул Мортари. – Кинь его еще раз!

– Хватит вам! – бросила Плакса. – Лурма, будь так любезна, помоги Барунко привести себя в порядок.

– Что? Ты с ума сошла?

– Просто возьми ту фляжку с водой и хотя бы промой ему глаза.

– А если я забеременею?

– Такое может случиться, – объяснила Плакса, – только если ты вытрешь ему лицо тем, что у тебя между ног.

– Между ног! – пробормотал Барунко, шаря руками в воздухе. – Лицо! Скорее!

Нахмурившись, Лурма достала фляжку.

– Это моя особенная вода, – сказала она.

– С чего бы вдруг? – спросила Плакса. – Что в ней такого особенного?

– Из этой фляжки я пью, – ответила Лурма. – А теперь мне придется впустую тратить воду на рожу Барунко. Надеюсь, все слышали? Буду требовать компенсации за все, что я тут израсходовала.

– Надеюсь, ты забеременеешь, – сказал Ле Грутт.

– Что?

– Будешь вся светиться изнутри. Станешь еще красивее.

– Да пошел ты, Ле Грутт!

– Эй, я же хотел сделать тебе комплимент! Худов дух, чего ты такая мрачная? Вот что бывает, когда не светишься изнутри.

– Давайте побыстрее, ладно? – попросила Плакса. – Нужно идти дальше. Не торчать же нам тут всю ночь.

– Почему бы и нет? – нахмурился Симон. – Вся ночь наша. О чем вообще разговор, Плакса?

– Просто давайте побыстрее, – ответила она, устало потирая лицо.

– У тебя очень мокро между ног, – заметил Барунко после того, как Лурма сбрызнула его глаза из фляжки. – Ты что, описалась? Могла бы мне сказать. Я бы открыл рот.

За годы пребывания на дипломатической службе Кошмарии у Офала Д’Нита Флатрока появилось чересчур много свободного времени, что наводило его на более или менее постоянные размышления о природе политической власти в современную эпоху. Он пока что не был готов изложить некое подобие теоремы, поскольку все еще собирал длинный перечень наблюдений, характеристик и прочего, без чего нельзя было сформулировать какие-либо конкретные принципиальные положения.

В частности, тому препятствовал недостаток опыта, ведь единственные его контакты с правящими особами сводились к общению с предыдущим – ныне покойным – королем Н’Гормом (Младшим) и нынешним узурпатором Бошеленом Первым. Тем не менее в его распоряжении имелись исторические труды, доступные в Большой Фаррогской библиотеке искусств, алхимии, естествознания и пророчеств, небольшом здании неподалеку от Портовой площади. Впечатляющих размеров стол архивариуса отделял публику от библиотечного собрания, состоявшего из двенадцати переплетенных книг, восемнадцати свитков и семи каменных табличек. Сколь бы внушителен ни был стол, главным препятствием на пути к королевскому собранию письменных источников являлся сам архивариус. К счастью, бедняга панически боялся змей, ящериц, жаб, лягушек, а также прочих покрытых слизью, чешуей или тем и другим одновременно существ, под каковое описание вполне подходил и сам Офал.

Так или иначе, посол и архивариус достигли определенного соглашения, позволившего Офалу получить доступ к собранию в промежуток времени между полуночным колоколом и рассветом. Накопленная за века мудрость жителей Фаррога, как оказалось, содержала в себе немало полезного, несмотря на всю свою повергающую в уныние ограниченность.

До короля Н’Горма в Фарроге властвовали один за другим в основном слабые правители. Впрочем, подобная, хоть и довольно жестокая оценка выглядела мелочью по сравнению с тем мнением, которое сложилось у Офала о самом Н’Горме. Хладнокровно рассуждая, вполне можно было сделать вывод о его исключительной бесполезности для общества, а также о том, что позорное убийство упомянутого монарха стало, по сути, благом для всех (включая, возможно, и самого Н’Горма).

И все же сидевший сейчас в приемной за дверями тронного зала Офал считал правление короля Н’Горма полезным противовесом в возможной полемике по поводу искусства политического правления, где на другом конце спектра пребывал король Бошелен Первый.

Естественно, с политической точки зрения и с учетом нынешних обстоятельств Офал бы предпочел, чтобы Н’Горм сохранил как голову, так и трон, что позволило бы избежать предстоящей роковой встречи.

Услышав негромкие шаги, посол Кошмарии поднял взгляд и вздрогнул, увидев перед собой Великого епископа Корбала Броша, бесстрастно смотревшего на него маленькими глазками.

Откашлявшись, Офал приветственно кивнул:

– Пррллл ффллап…

– Только без этого, – прервал его Корбал Брош.

– Профтите. Добрый вещер, Великий епифкоп.

– Я объявил священную войну, посол.

– Да, но пощему?

Корбал Брош нахмурился:

– Потому что… мне так захотелось?

– Ахха.

Великий епископ задержал на нем взгляд. Офал неловко поерзал.

– Я не поклоняюсь никаким богам, – продолжал Корбал Брош.

– Даже… пррллл… Равнодуфному Богу?

– О нет. Собственно, мы пытаемся его убить. Но убить его нелегко.

– Да. Не фомневаюфь.

– Он помешан на сексе.

– Прррллл… разве вфе мы не таковы?

Корбал Брош моргнул:

– Нет.

Если хорошенько подумать, то, пожалуй, любому тирану требовался компаньон вроде этого Корбала Броша. Можно сказать, Офал почти сформулировал трюизм, в соответствии с которым безумие является необходимой предпосылкой для тирании. Отсутствие совести, поверхностное мышление и холодный прагматизм вели к оправданию любых форм порочности, кровожадности и бесчеловечности. Подобные личности крайне полезны для тиранов, при условии, что те готовы при каждом случае внимать их безумным речам.

– Я убил всех своих жрецов, – сказал Корбал Брош.

– Аахх… вефьма тщательно с вафей фтороны.

– Они слишком много говорили.

– Хм…

Корбал Брош снова задержал на нем взгляд, а затем вышел.

Офал позволил себе расслабиться. В животе бурчало, он то и дело отрыгивал кошачью шерсть. Возможно, тот котенок был заражен глистами или еще чем-нибудь. Незапланированные перекусы порой бывали рискованны, особенно в переулках Фаррога. К горлу подступала тошнота.

В дверях появился королевский слуга:

– Посол? Король сейчас вас примет.

Офал поднялся:

– Прррлл, фллапп, отлищно!

– Легко вам говорить, – проворчал старик; поколебавшись, он оглянулся через плечо и быстро шагнул в приемную. – Слушайте, вам просто не повезло, что вы… э-э-э… ящеры. В смысле, вы ведь в этом не виноваты? Просто такие уж вы есть, верно? Но знаете, назвать свое королевство Кошмарией… может, старому королю Н’Горму это и сходило с рук, но для моего хозяина это более чем… гм… повод.

Офал возбужденно кивнул:

– Да! Я тоже прифел к такому же выводу! Отлищно! Продолжайте, пожалуйфта!

– И называть себя извергами…

– Аахх! Пррлл! Нафщет этого…

Какой-то звук заставил слугу обернуться к двери.

– О, нам пора, посол. Прошу за мной… ну, вы знаете ритуал. И не забывайте: король любит коленопреклонение и подобострастие. Еще лучше – падение ниц. Больше всего его радует униженное отчаяние – я превратил это в настоящее искусство, и… впрочем, не важно. Идемте.

Безголовый труп сидел верхом на Борзе Нервене, раз за разом шлепая творца по щекам бледными ладонями.

– А-а-а! – заорал Борз. – Уберите его от меня! Пожалуйста!

Остальные, однако, были заняты тем, что отбивались от десятка других безголовых неупокоенных, которые толпились в узком коридоре – не считая Апто Канавалиана, нашедшего нишу, где когда-то, вероятно, стояла статуя или нечто подобное, поскольку он оказался на пьедестале. Чтобы оставаться полностью неподвижным, требовалась немалая выдержка, но, похоже, ему это удавалось, потому что жуткие безголовые фигуры его словно бы не замечали.

В промежутках между приступами бескрайнего ужаса он размышлял о том, как эти проклятые создания вообще способны что-либо видеть. Пути колдовства и некромантии воистину были неисповедимы.

В схватку, громко хохоча, вступили Певуны, которые пинали мертвяков по ногам, ломая кости, так что те падали и какое-то время корчились на полу, прежде чем вновь подняться и возобновить преследование. Апто видел, что бо`льшая их часть сосредоточилась на несчастном Борзе Нервене, окружив его толпой.

Чуть поодаль Стек Маринд защищал Шарториал Инфеланс в обычной для него мужественной манере. Апто знал, что все это наверняка лишь игра. Вряд ли самоотверженность способствовала выживанию – скорее наоборот.

– Своекорыстие, – прошептал он, пытаясь не шевелить губами, ибо статуи не имели привычки что-либо комментировать, – самое разумное, что только может быть. Всегда и везде. Есть ли хоть что-то важнее собственной персоны?

Тульгорд Виз оттаскивал трупы от Борза Нервена, поднимая их и ломая им хребты о бедро, будто сборщик дров, а затем отбрасывал в сторону, где уже образовался ровный штабель из тел.

– Сборщик дров без топора, – пробормотал Апто. – И, учитывая, насколько он глуп, вряд ли это для него внове. Дрова? Используй топор. Нет топора? Найди кого-нибудь другого, кто сделает это за тебя. Вроде Тульгорда Виза.

Он едва не рассмеялся, что наверняка бы привлекло внимание ближайшего безголового трупа.

В конце концов большинство неупокоенных превратились в мешки из мяса с переломанными костями, и Борз Нервен сумел наконец подняться, безудержно рыдая. Щеки его побагровели.

– Почему? – всхлипнул он. – Почему они со мной так поступили?

Решив, что ему ничто больше не угрожает, Апто сошел с пьедестала, разминая затекшие от долгого стояния в одной позе ноги.

– Я узнаю кое-кого из этих трупов, – сказал он. – Это бывшие судьи.

Борз уставился на него, и его опухшее лицо исказила гримаса.

– Считаешь, это смешно? Вовсе нет. Кто придумал воспользоваться той нишей и тем пьедесталом? Чья идея была изобразить статую? Моя! А потом ты стащил меня оттуда и швырнул наземь!

Апто пожал плечами:

– Хорошая идея всегда пригодится.

– Я куда лучше смотрелся бы на том пьедестале! Как Величайший Творец Столетия!

– Слава мимолетна. Мы, критики, возносим вас на пьедестал лишь для того, чтобы оттуда сбросить.

К ним, хромая, подошел Стек.

– Ничего еще не кончено, – сказал он. – Этих тварей тут наверняка больше, не говоря уже о демонах. Нам необходимо оружие. – Он повернулся к Шарториал, которая не сводила с него благоговейного взгляда. – Нужно найти арсенал стражи, госпожа. Там хранится наше оружие. Можете нас туда проводить?

Она кивнула.

– Крошке не нужно оружие, – заявил Крошка, поднимая ободранные кулаки. – Крошка ломает кости. С треском.

– С хрустом, – добавил Мошка.

– С хряском, – сказал Блоха и нахмурился.

– Нет! – прогремел Тульгорд Виз. – Смертному Мечу нужен его меч. Иначе он всего лишь…

– Простой смертный? – предположил Апто.

– Ты начинаешь меня утомлять, критик, – злобно проворчал Тульгорд. – Я Смертный Меч, благословленный богиней и поклявшийся отомстить негемотам! – Он сжал кулак. – И они где-то совсем рядом! Другой возможности не будет!

– Согласен, – кивнул Стек Маринд. – Пришло время их убить. Избавить наконец мир от Бошелена и Корбала Броша.

Шарториал махнула рукой:

– Я проведу вас к вашему оружию! Идемте!

Они осторожно двинулись вперед, уворачиваясь от тянущихся к ним рук.

– В общем, – заметил Апто, пока они поспешно шагали по коридору, – от этих мертвяков, похоже, никакой пользы.

– Угу, – буркнул Стек. – Отвлекающий маневр, не более того. В тех подземельях таится нечто иное. Я его чувствую. Нечто поистине мерзкое.

– Мы слышали крики, – произнес Апто. – Похоже, ты прав, Стек Маринд, и чем скорее вы все вооружитесь, тем безопаснее будет для меня… в смысле, для нас.

– Крошке и так безопасно, – заявил Крошка. – Мошка?

– Безопасно, – подтвердил Мошка.

– Блоха?

– Хряск, – сказал Блоха. – Кости ломаются. С хряском. Ха!

Борз Нервен повернулся и злобно уставился на Апто:

– Вставлю тебя в мою следующую эпическую поэму. В которой ты умрешь самой жуткой смертью, может даже не однажды!

– Будучи проницательным знатоком искусства, Борз, я уже тысячу раз умирал, слушая каждую спетую тобой песню, каждую сочиненную тобой историю, каждое издевательство над языком, которое ты именуешь поэзией.

Борз сжал кулаки, беззвучно шевеля пухлыми губами, словно не в силах от ярости найти подходящие слова. В конце концов он просто потряс кулаком перед лицом Апто.

– Боги, – проговорил Апто. – Творец ждет, когда на него снизойдет вдохновение… Разбуди меня, когда будешь готов, ладно?

Тульгорд Виз бросил взгляд на них обоих:

– Хватит уже измываться над несчастным поэтом, критик.

– Он угрожал подвергнуть сомнению мое имя и репутацию!

– Вовсе нет. Впрочем, о тебе в любом случае никто не слышал.

– Я за счет этого живу!

– Если не заткнешь пасть, скоро перестанешь, – неприятно усмехнулся Крошка. – Ясно?

– Пасть, – сказал Мошка.

– Ясно? – сказал Блоха.

– Я напишу эпическую поэму про всех вас, – заявил Борз Нервен. – Про негемотанаев, про то, как они преодолели полмира, преследуя злобных некромантов Бошелена и Корбала Броша, и как наконец убили их в проклятом городе Фарроге! Я уже представляю по крайней мере двадцать тысяч строф…

– Наверняка всего лишь в качестве пролога, – предположил Апто Канавалиан.

– Все герои нуждаются в поэтах, – не обращая на него внимания, продолжал Борз, – в ком-то, кто засвидетельствует их… гм… героизм и кто сможет спеть о них песню, сделав знаменитыми, чтобы их имена остались жить в веках.

– Крошке не нужен поэт. Крошка сам останется жить в веках.

– Не важно, – не уступал Борз Нервен. – Я придам всем вашим деяниям больший вес, сделаю их увлекательнее и так далее.

– Все деяния Крошки уже достаточно весомы и увлекательны. Например, когда Крошка хватает поэта за шею и сворачивает ему голову.

– Подобное воистину достойно поэмы, – проговорил Апто.

– А потом заставляет критика сожрать голову поэта, и тот давится словами поэта и его волосами.

– Знаешь, Крошка, – заметил Апто, – над этой остротой следует чуть поработать. Предлагаю убрать пассаж про волосы.

– Крошка уберет критика.

– Волосы, – сказал Блоха.

Шарториал и Стек подошли к ведущей наверх узкой лестнице и остановились. Стек поднял руку.

– На этих ступенях кровь, – прошептал он. – Лучше помолчите.

– Крошка не внимает ничьим приказам.

– Ничьим, – согласился Мошка.

Стек потер лицо:

– Слушайте, это всего лишь мера предосторожности. Не забывайте: как только мы заполучим наше оружие, мы снова станем грозными и опасными и сможем прорубить себе дорогу во дворец.

– Крошка ничего не боится.

– Что ж, прекрасно, – прорычал Стек. – Тогда иди первым. Готов?

– Ты не можешь приказывать Крошке. Крошка приказывает тебе, и тебе, и тебе, и тебе, и тебе! – Он протиснулся мимо Стека и Шарториал. – Крошка пойдет первым. Вы все пойдете следом и будете молчать, иначе Крошка заткнет вам рты, возможно навсегда.

– Да ты совсем озверел, – заметил Тульгорд Виз.

– Верно. Озверевший Крошка сам убивает зверей голыми руками. Крошка озверел еще до того, как родились вы сами и ваши мамочки.

– Крошка оторвал ноги мулу, когда ему было шесть лет, – сказал Мошка.

– Мы теряем слишком много времени, – прошипела Шарториал.

Крошка послал женщине воздушный поцелуй, забрызгав ее лицо слюной. Стек Маринд предупреждающе рыкнул, но Крошка уже был на лестнице, и Шарториал одной рукой удержала Стека, вытирая другой лицо.

– Госпожа, – услышал Апто шепот Маринда, – за подобное оскорбление он умрет. Клянусь.

– Не важно, – ответила она. – Но в любом случае убейте его при первой возможности.

– Обязательно.

Апто посмотрел на Мошку и Блоху, встретившись с их каменными взглядами. Улыбнувшись, он помахал им рукой.

Взяв женщину под руку, Стек повел ее вверх по лестнице следом за Крошкой. Оттолкнув Борза, Апто пристроился позади Шарториал. Выругавшись, поэт попытался врезать ему по левому уху, но споткнулся и ободрал голень на первой ступеньке. На творца тут же наступил Мошка, а за ним Блоха.

Тульгорд Виз помог Нервену подняться:

– До чего же ты нескладный, поэт.

– Не дайте им меня убить, – проскулил Борз.

– Пока я жив, можешь не бояться, – сказал Смертный Меч. – В конце концов, мир без поэтов был бы… гм… куда менее нескладным.

– Но…

– Шагай и веди себя как подобает мужчине, иначе я сам тебя убью.

– Вы все настоящие чудовища, – прошипел Борз Нервен, карабкаясь по лестнице. – В моей эпической поэме не будет ни слова лжи ни о ком из вас! К тому времени, когда я закончу «Негемотанаев», слушатели будут аплодировать долбаным некромантам!

При этих его словах Апто развернулся кругом:

– Наконец-то я услышал от тебя нечто интересное!

Осторожно повернув засов, Лурма Спилибус приоткрыла тяжелую дверь. В коридор упала полоска света, заставив всех напрячься. Прищурившись, она заглянула в щель и тут же отпрянула, потирая глаз.

– Что там? – прошептала Плакса.

– Очень тесное караульное помещение. Стен не видно, но я разглядела, что там пусто. Только клочья мяса, костей, волос и разорванной одежды.

– Кто-нибудь тебя видел? – спросил Ле Грутт.

– Нет, – ответила Лурма. – Я же только что сказала: там пусто.

– Клочья мяса, костей, волос и разорванной одежды, – кивнула Плакса.

– Ну да. Клочья…

– Кто-то неплохо повеселился, – заметил Симон Нож.

– На бабулиных поминках мы отлично повеселились, – вставил Мортари. – Хотя она просто пропала невесть куда, но прошло уже несколько недель, а вряд ли кому-то требуется столько времени, чтобы набрать воды из колодца на заднем дворе. Так что мы решили, что она умерла, – вполне разумно, верно? А потом, через пару месяцев, я наткнулся прямо на нее – в смысле, в колодце. И у всех тех кошек были связаны вместе хвосты.

– Иди, Лурма, проверь, что там, – махнула рукой Плакса.

Лурма поколебалась:

– Там могут быть ловушки.

– Какого рода?

– Если бы я знала, какой от них был бы толк? Ладно, кому же еще идти, как не мне? А вы оставайтесь здесь и ведите себя тихо.

– Хорошая мысль, – одобрила Плакса.

Они присели на корточки в коридоре. Лурма Спилибус приоткрыла дверь чуть шире, а затем проскользнула в караулку. Мгновение спустя она снова высунула голову:

– Комната просторнее, чем казалось раньше.

– Что-нибудь еще? – спросила Плакса.

– Погоди! – Голова снова исчезла, а затем послышалось: – В стене напротив две двери. Обе одинаковые, и обе приоткрыты.

– Мы все там поместимся? – осведомилась Плакса.

Появилась рука и поманила их внутрь.

Быстро войдя в караулку, они тут же остановились, увидев опрокинутый деревянный стол, сломанные стулья, разбитые тарелки, смятые кружки, погнутые ножи и покореженные мечи, а также множество кусков порубленного мяса и костей с остатками окровавленной одежды. У стены лежали сложенные в кучу шесть расколотых голов, а рядом с ними – около дюжины отрубленных ног в разнообразной дешевой обуви.

Симон вытащил нож.

– Проверить, остался ли кто-то в живых? – предложил он.

– Нет, – ответила Плакса. – Полагаю, уже слишком поздно.

– Что, по-твоему, тут случилось? – слегка испуганно поинтересовался Ле Грутт.

– Это все тот демон, – сказала Плакса.

– Который на нас кончил? – Симон покачал головой. – Вряд ли. Та тварь от нас трусливо сбежала. Да и ростом она была немногим выше Мортари.

– Если только я в самом деле Мортари, – изрек тот.

– Кем же еще ты можешь быть?

– Не знаю. Это загадка.

– Лурма, – попросил Барунко, – пописай еще, пожалуйста.

– Слушайте, – Плакса подняла руку, привлекая всеобщее внимание, – тут что-то не так.

– В каком смысле? – не понял Ле Грутт.

– Ну… сперва тот демон, а теперь комната, полная растерзанных стражников. Не нравится мне это. Вы же знаете, что моей интуиции стоит доверять, и я считаю… – она покачала головой, – что чем скорее мы отыщем главу Гильдии воров и уберемся отсюда, тем лучше.

– И где же она, по-твоему? – спросила Лурма. – Плакса?

– Плакса здесь, – сказал Ле Грутт. – Собственно, я сейчас на нее смотрю.

– Лурма имела в виду нашу госпожу, – объяснила Плакса. – Думаю, она в какой-то из камер дальше по коридору, за дверью.

– За которой именно? – уточнила Лурма.

– Но тут всего одна дверь, – возразила Плакса.

– Что? Я же видела… смотри-ка! И впрямь только одна дверь! Другая исчезла! Я же тебе говорила, что здесь могут быть ловушки!

– Что это за ловушка – исчезающая дверь? – удивился Симон. – В чем смысл?

– Естественно, она заманивает тебя в другую. Лучше я сперва проверю.

– Симон, – попросил Мортари, – одолжи мне свой нож.

– Что? Прямо сейчас?

– Всего на минутку, обещаю.

Симон протянул нож. Мортари взял его и вскрыл массивную опухоль у себя на виске, из которой потекла розовая клейкая жидкость.

– Вот так-то лучше, – сказал он и, вернув нож, благодарно улыбнулся Симону.

Лурма уставилась на быстро собиравшуюся у ног липкую лужицу.

– Намерен прибраться за собой, Мортари?

– Конечно! Хотя, думаю, лучше на обратном пути. А пока – не найдется у кого-нибудь платка, чтобы ее прикрыть? Не хотелось бы, чтобы в ней утонул какой-нибудь котенок или еще кто-нибудь.

– С тебя до сих пор течет! – поморщилась Лурма. – Отвратительно!

– Со всех течет, кроме меня, – сказал Барунко; губы его обиженно дрогнули.

Плакса придвинулась ближе к силачу:

– Все в порядке, Барунко. Дойдет и до тебя очередь.

– Правда?

– Обещаю, – ответила Плакса и, повернувшись к Лурме, показала ей на дверь.

Кивнув, Лурма подошла сбоку к двери, а потом метнулась на другую ее сторону и какое-то время ощупывала забрызганные кровью камни стены, прежде чем пальцы ее нашарили край двери. Схватившись за него, Лурма приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Коридор, – прошептала она. – По обеим сторонам двери в камеры, все открыты настежь.

– А в другом конце? – спросила Плакса.

Лурма взглянула еще раз:

– Еще две двери.

– Две?

Она посмотрела снова:

– Одна.

– Только одна? Ты уверена?

– Погоди… да, другая исчезла, как и в той комнате!

– Та дверь тоже взломана? – осведомилась Плакса.

– Сейчас погляжу… Нет. Но она висит на одной петле.

– Значит, взломана, – буркнул Симон. – неужели не ясно?

– Просто ты не видишь того, что вижу я, – огрызнулась Лурма. – Я вижу засовы. Их два, и они, похоже, в прекрасном рабочем состоянии. Мне пришлось бы вскрыть их оба, если бы дверь не висела на единственной погнутой петле. Так что не учи меня, Симонденалиан!

– Извини, Лурма, – сказал Симон. – Я просто нервничаю, что вполне объяснимо, я ведь тут единственный с оружием, и всем вам придется положиться на меня, если вдруг кто-то на нас набросится. И это мое дело, Лурма, так что лучше помолчи и не зли меня понапрасну!

– Все наши таланты отлично дополняют друг друга, – успокоила их Плакса. – Ладно, Лурма. Отличная работа. Пойдем проверим, что в тех открытых камерах.

– В камерах? Кто меня арестовал? Я никуда не пойду… Пожалуйста, не надо меня арестовывать! – разрыдался Барунко.

Офал взглянул на королевского слугу, который отошел в сторону, чтобы налить себе внушительную кружку вина. Быстро сделав три больших глотка, он моргнул, крепко сжав губы, и, внезапно пошатнувшись, оперся рукой о стену, а затем улыбнулся, словно бы вспомнил некую понятную лишь ему одному шутку.

Король Бошелен Первый сидел на троне.

– Посол, – спросил он вместо приветствия, – как ваше самочувствие? Очень рад. Итак, мы вновь встречаемся поздней ночью. К счастью, у меня вошло в привычку бодрствовать по ночам, хотя в данном случае – после вызова демонов, их обуздания и прочего, – признаюсь, я несколько утомился. Учитывая все вышесказанное, нельзя ли побыстрее?

Офал решил, что тираны обожают слушать собственные речи.

– Прррллл, приветфтвую, сир. – Он достал послание имперских властей и начал читать: – «Королю Бофелену и гражданам прекрафного Фаррога-над-Рекой! Пофле нефконщаемых провокаций в отнофении нафей мирной торговли, караванов и караван-фараев, пофле вопиющего объявления священной войны против королевства Кофмарии, после множества офкорблений и инфинуаций, да будет известно о фофтоянии войны между Кофмарией и Фаррогом…»

– Ну просто очаровательно, – прервал его король. – Нам давно уже было интересно, когда вы наконец это сделаете. Должен вам сообщить, что гранд-генерал Пин Растрёп собрал элитные войска из внушающих страх легионов и уже сейчас готов двинуться маршем в ваше Горное королевство, чтобы истребить его население и превратить в пепел вашу цивилизацию.

– Да, – кивнул Офал. – Позвольте, однако, фообщить вам, щто нафи фпионы прекрафно офведомлены о вафих приготовлениях и щто Кофмария в ожидании неминуемого… хссп тхвлаа… конфликта не только фобрала Южную имперфкую армию, но та уже находитфя на марфе. Фллапп прррлл тхлуп!

– Что ж, тогда нам не придется маршировать слишком далеко, чтобы стереть с лица земли вашу жалкую орду чешуйчатых ящеров.

Офал нахмурился:

– Щефуйчатых ящеров?

– Или эпитет «изверги» кажется вам более подходящим?

– Ахх, прррл. Не «изверги», фир. «Иззаварги».

На этот раз нахмурился Бошелен:

– Прошу прощения?

– Иззаварги. Так называетфя народ Кофмарии.

Стоявший у стены слуга, похоже, поперхнулся вином. Он закашлялся, и лицо его побагровело.

Чуть помедлив, Бошелен махнул рукой:

– Изверги или иззаварги… в любом случае нелюди.

– Увы, нет, фир, – покачал головой Офал, с некоторым замешательством показывая на себя. – К нефщафтью, я фтрадаю кожным заболеванием, которое фделало меня фтоль отталкивающим для фограждан, щто меня отправили как можно дальфе, выделив мне единфтвенного флугу и единфтвенного имперфкого курьера.

Слуга закашлялся еще сильнее. Бросив взгляд в его сторону, Офал увидел, что старик бессильно сползает по стене.

Пожав плечами, Офал снова посмотрел на короля:

– Нефщафтный Офал родилфя уродом. Рафщепленное нёбо, вывихнутая щелюфть, щрезмерная щувфтвительнофть к фвету и фухофти, из-за щего ему требуютфя фырофть и полумрак. – Посол снова пожал плечами. – Фамая больфая трагедия в том, щто я люблю животных, но вынужден обходитьфя общефтвом жаб, змей, щервей и им подобных. Прррл, нефщафтному Офалу приходитфя миритьфя с одинощефтфом.

Король Бошелен откинулся на спинку трона, поглаживая ухоженную бороду.

– Понятно, – пробормотал он. – Итак. – Он выпрямился. – Эта ваша Южная имперская армия…

– Двадцать щетыре легиона, вофемьдефят тыфящ тяжелой пехоты, двенадцать тыфящ кавалерии, двенадцать офадных мафин, вофемнадцать катапульт, два легиона имперфких фаперов, королевфкий отряд выффых магов и щародеев девятого уровня. Это войско, фофтавляющее Южную армию Кофмарии, уже фейчаф перефекает вафу границу и через два дня будет у вафих фтен. Прррл, фллп!

– Как я понимаю, – сказал король Бошелен, – о возвращении к мирным переговорам не может быть и речи?

– Увы, флифком поздно, фир. Крайне пещально.

Бошелен поднял длинный худой палец:

– Один вопрос, сударь, чисто из личного любопытства. Название вашего королевства, Кошмария…

– Да, но разфе найдется лущфее имя, чтобы держать подальфе от нафей территории незваных чужаков?

– То есть вы извлекали пользу из своей внушающей страх репутации и, надо полагать, не спешите отречься от прозвища «изверги»?

Офал в третий раз пожал плечами:

– Фтоит ли об этом жалеть?

– Гм… ясно, – кивнул король Бошелен. – Риз?

Слуга начал шлепать себя по щекам.

– Понял, хозяин. Приготовить экипаж. Сейчас займусь.

Крошка Певун свернул за угол и наткнулся на верзилу ростом почти с него самого. Тот взревел и замахнулся кулаком. Кулак с хрустом врезался в выдающихся размеров челюсть Крошки, вышибая ему зубы и рассекая губу. Брызнула кровь. Крошка закатил глаза, будто стараясь разглядеть собственные мозги, и рухнул на пол.

Продолжая реветь, великан устремился вниз по лестнице, размахивая кулаками. Послышался треск ломающегося носа Шарториал. Стек Маринд бросился вперед, пытаясь сцепиться с противником, но удар коленом под подбородок свалил его с ног. Падая навзничь, он приземлился на Апто Канавалиана, избавив тем самым критика от излишнего внимания здоровяка, который перепрыгнул через четыре корчащихся тела и врезался в Мошку с Блохой. Все трое покатились по лестнице, кусаясь, пинаясь и отчаянно молотя друг друга.

Завопив, Борз Нервен высоко подпрыгнул, оказавшись над клубком переплетенных тел, но при этом стукнулся макушкой о потолок. Зубы его громко лязгнули, перекусив надвое язык.

Тем временем троица дерущихся докатилась до Тульгорда Виза, который наблюдал за происходящим с отвисшей челюстью. Удар пришелся ему в ноги, сломав обе голени. Взвыв, он свалился на остальных, хотя участие в драке в данный момент интересовало его меньше всего.

Оттолкнув бесчувственное тело Стека Маринда, Апто поднялся на ноги, и в тот же миг рядом с его лицом просвистел нож, глубоко вонзившись в правое плечо падающего с потолка Борза Нервена. Изо рта его вырвалось горловое бульканье, сопровождавшееся облаком красных брызг.

Мгновение спустя по лестнице сбежали еще несколько незнакомцев во главе с косоглазой женщиной, которую постоянно бросало от стены к стене. Промчавшись прямо по лежащим на полу, они скрылись вдали. Апто в замешательстве проводил их взглядом.

Не переставая реветь, великан поднялся над безжизненными телами Мошки, Блохи и Тульгорда Виза, а затем, всхлипывая и рыдая, бросился следом за своими дружками.

Тяжело дыша, Апто опустился на ступени.

Шарториал Инфеланс присела напротив него, зажимая расквашенный нос.

– Вам больно? – спросил Апто. – Будь у меня носовой платок, госпожа…

Она осторожно покачала головой:

– Весьма любезно с вашей стороны, сударь.

– Это были… стражники?

– Вряд ли. Но некоторые из них мне… гм… знакомы. Это воры.

– Воры? Здесь? Что им тут нужно?

– Король арестовал госпожу Громкий Слух, главу Гильдии воров. Подозреваю, они явились ее спасать.

– Гм… но тут же никого нет. В смысле, в подземельях.

Шарториал молча кивнула.

Послышался стон распростертого на ступенях Стека Маринда. Чуть дальше Борз Нервен нашел свой язык и, всхлипывая, сжимал его в ладонях. Кто-то вытащил нож из его плеча, но раз уж никого в сознании рядом не было, критик предположил, что нож забрал тот же, кто его и бросил.

– Смотрите-ка, госпожа, – показал в ту сторону Апто. – По крайней мере, хоть что-то изменилось к лучшему.

– Прошу прощения?

– Впредь этот поэт никогда больше не станет петь.

Она нахмурилась, прижимая к носу окровавленную ладонь:

– Вы крайне жестоки, сударь.

– Я жесток? Да вы слышали его пение?

С верха лестницы донесся дрожащий голос:

– Крошка умер? Крошке кажется, что он труп. Это что, Крошкины зубы? Похоже на то.

– Хорошо, что ты шел первым, Крошка! – крикнул Апто. – Иначе кто знает, что могло бы случиться?

– Крошка ненавидит критиков.

Оказавшись в каком-то помещении, они без сил опустились на пол. Барунко перестал рыдать и теперь сидел, утирая глаза и нос. Руки его блестели в слабом свете факела.

Постепенно переводя дух, Плакса прислонилась к каменной стене.

– Отличная работа, Барунко, – наконец сумела выговорить она.

– Они меня напугали, – сказал великан, продолжая тереть глаза. – Появились из ниоткуда, прямо передо мной, и я тоже оказался прямо перед ними, лицом к лицу. Там был… такой урод! Я не мог ему не врезать, просто не мог!

Лурма неожиданно толкнула Плаксу в бок.

– Тсс! – прошипела она. – Мы не одни!

– Что? – Плакса подняла взгляд и увидела высокого толстяка в парчовой мантии, который стоял возле шкафа по другую сторону комнаты; хмурясь, он разглядывал их пятерку.

– Мортари, чтоб тебя, отдай мне мой нож! – прошипел Симон Нож.

– Вот он, – ответил Мортари, подползая ближе. – Я выдернул его из плеча того мужика! Видел? Брось-ка его еще разок!

– Худ тебя побери, Симон, – буркнула Лурма, – будь у тебя два ножа, ты бы смог разделаться с обоими!

– Нож только один, – сказал Ле Грутт.

– Что? Правда? Куда же подевался второй?

– Это же долбаный Великий епископ! – ахнул Ле Грутт.

Симон взвесил в руке нож и швырнул его. Клинок ударился о стену под потолком и упал на пол, расколовшись надвое.

– Вот дерьмо! – выругался Симон.

– На, возьми, – произнес Ле Грутт, суя в руки Ножа моток веревки. – Свяжи его или еще что-нибудь!

Великий епископ вдруг заговорил тонким писклявым голосом:

– Кто вы? Что вам нужно?

Плакса поднялась на ноги:

– Мы та самая Пятерка, вот кто мы такие!

– Но вас шестеро.

– Что? – Плакса взглянула на остальных. – Нет, нас пятеро. Ты что, считать не умеешь?

– Верно, – кивнул Ле Грутт. – Пятеро. Этот долбаный жрец совсем неграмотный.

– Нет, – заявила Лурма, – нас десять. Мне всегда это казалось странным…

– Вы в хранилище моих собраний, – сказал Великий епископ. – Я вас сюда не приглашал.

– Не важно, – бросила Плакса. – Мы пришли за главой Гильдии воров, и без нее мы не уйдем!

Круглое лицо епископа слегка сморщилось. Пожав плечами, он открыл шкаф, взял с полки одну из десятка отрубленных голов и, схватив ее за волосы, протянул незваным гостям:

– Тогда забирайте.

Плакса судорожно вздохнула:

– Но это… это…

– Голова Гильдии воров, – пояснил Великий епископ. – Разве не она вам была нужна?

– Эй, – крикнул Ле Грутт, – а где остальное?

– Она ниже, чем я ее помню, – прищурившись, добавил Барунко. – Кажется. На самом деле я вообще ее не помню. Это точно она?

Епископ нахмурился:

– Так она вам нужна или нет? Кстати, вам, случайно, не встретился принц демонов? Мы его где-то потеряли. Его и Равнодушного Бога. И у нас мало времени. – Он поставил голову на стол и потер пухлые белые руки. – Мне нужно идти.

Плакса облизала пересохшие губы и быстро огляделась вокруг:

– Ле Грутт, забери эту голову, хорошо? Мы уходим.

Великий епископ удалился через потайную дверь за своей спиной.

Лурма вскочила на ноги.

– Идемте, – сказала она, – выйдем через другую дверь!

Метнувшись вперед, она врезалась в стену и без чувств осела на пол.

– Барунко, забери Лурму, – нахмурившись, велела Плакса. – Мы не можем тут больше торчать, когда где-то рядом бродит принц демонов!

Барунко поднялся:

– Забрать Лурму. Где она?

– Мортари, покажи ему, хорошо?

Ворча, Мортари подошел к Барунко, который внезапно схватил его и швырнул о стену.

– Он дотянулся до крюка?

– Нет, – сказала Плакса, – это было раньше, Барунко. Теперь тебе всего лишь придется нести Лурму и Мортари.

– А что с ними такое? Они умерли?

– Без сознания, – объяснила Плакса. – Ле Грутт тебя к ним проводит.

– Ладно, – сказал Барунко. – Нести их. Понял. Ле Грутт? Кто схватил меня за руку? Отпусти!

– Нет! – воскликнула Плакса. – Не надо…

Но было уже слишком поздно. Барунко врезал Ле Грутту кулаком, и тот безжизненной грудой рухнул на пол.

– Хорошо, – вздохнула Плакса. – Барунко, просто стой здесь, а Симон подтащит их к тебе, хорошо?

– Хорошо. Понял. Подтащит кого?

– Лурму, Мортари и… гм… Ле Грутта. Сумеешь нести всех троих?

– Нести? Не уверен, – ответил Барунко. – В смысле, будь здесь Барунко, он точно бы смог!

– Так ты и есть Барунко, Барунко, – сказала Плакса.

– Ладно… эй, вокруг меня чьи-то тела!

– Это Симон подтаскивает их поближе, – пояснила она, – так что тебе остается лишь поднять их, одного за другим.

Симон повернулся к Плаксе:

– Ле Грутт больше не может нести ту голову. Кто ее возьмет?

– Ну, – ответила Плакса, – раз уж ты потерял свой нож, почему бы ее не взять тебе?

– Проклятье, – проговорил Симон. – Никогда не думал, что нож сломается.

– Так оно всегда и бывает, – вздохнула Плакса. – Кажется, будто все идет не по плану, а потом – раз, и миссия выполнена! Теперь нам остается только ускользнуть от принца демонов и Равнодушного Бога, а также от всех прочих демонов и тех безголовых.

– У меня тут три тела, – объявил Барунко. – Что мне с ними делать?

– Просто бери их и неси, – ответила Плакса. – Симон, ты взял голову?

– Взял, и раз у нее длинные волосы, я могу использовать ее как оружие, к примеру раскрутить и швырнуть. Знаешь, это может оказаться лучше любого ножа! Симонденалиан Голова Никсос!

– Весьма умно, Симон, – одобрила Плакса. – Ладно, забирай голову, хорошо? Барунко пойдет сразу за тобой, а я сзади.

– Будь осторожна с темнотой за твоей спиной, Плакса, – предупредил Симон. – Она всю ночь нас преследует!

– Спасибо, что напомнил, Симон. Пошли!

Выйдя через боковые ворота, Офал Д’Нит Флатрок остановился, разглаживая свои зеленые шелка. Если хорошенько подумать, решил он, аудиенция прошла вполне удачно: война формально объявлена, а у него самого голова осталась на плечах. У посла вдруг возникла мысль, что, возможно, стоит пересмотреть свои представления о маньяках-тиранах, поскольку король Бошелен оказался удивительно вежлив и вовсе не склонен был метать громы и молнии или выносить крайне несправедливый, но вполне ожидаемый приговор бедняге-гонцу, доставившему нежелательное известие.

К несчастью для жителей Фаррога, приближающееся войско Кошмарии интересовало исключительно разграбление города, истребление его скромной армии, а также низвержение как культа Равнодушного Бога, так и новой династии короля Бошелена, причем низвержение как можно более кровавое.

Естественно, к тому времени, когда будет прорвана оборона и разъяренные иззаварги наводнят улицы, ни короля, ни его Великого епископа в городе уже, скорее всего, не окажется. По крайней мере, это вполне соответствовало мнению Офала о тиранах. Когда все рушится, почти всегда выясняется, что виновники всех невзгод и страданий успели слинять от греха подальше.

Вполне типичная ситуация. Интересно, размышлял Офал по пути назад в посольство, есть ли какая-нибудь высокая неприступная крепость на горе или на уединенном острове в кишащем дикими тварями море, куда сбегают все тираны после того, как случится неизбежное? Если так, то не стоило бы что-то предпринять: ну, скажем, сбросить на них другую гору, раздавив в кашу всех до единого?

Скользя по сырым переулкам вдоль поросших мхом стен и через вонючие канавы, Флатрок наконец добрался до здания посольства. Достав ключ, он вошел через хорошо замаскированную заднюю дверь и направился туда, где ждал королевский курьер.

Тот дремал на диване, весь покрытый паутиной.

Офал откашлялся, хотя из горла его вырвалось лишь странное шипение. Но этого оказалось достаточно: Жук Праата судорожно сел, сонно моргая в полумраке, и начал смахивать с лица пряди паутины.

– Посол! Как я рад снова вас видеть!

– Прррлл, да, фпафибо. А теперь, друг мой, нам нужно готовитьфя к отъезду, ибо мефтные наверняка будут на наф крайне злы.

Жук кивнул:

– Скажу конюху, чтобы приготовил нам лошадей.

– Прррлл, флип тхвлаа! Ощень хорофо. А пока я унищтожу документы и прощее.

– Воистину жаль, посол, что вам приходится покинуть этот город. Прошу вас, сударь, не вините себя ни в чем: Совет и император хотели бы ясно дать понять, что вы сделали все возможное.

– Фпафибо, фударь. Вефьма любезно с вафей фтороны. Рад слыфать!

Жук Праата поклонился и вышел.

Во дворе королевский курьер обнаружил Заморыша Сплура, прижавшегося к трупу лошади. Тот рыдал, слабо и тщетно колотя кулачками по ухоженному боку мертвого животного. Возле рта лошади стояло ведро с водой и лежало несколько охапок сена.

Нахмурившись, Жук взглянул на конюха:

– Давно бы пора понять, что нет смысла пытаться кормить и поить дохлого коня. Нам придется бежать из города, Заморыш. Приготовь оставшихся лошадей и оседлай трех. Посол скоро будет.

Моргнув, Заморыш Сплур посмотрел на Жука, а затем, завопив, набросился на курьера, стискивая пальцы на его горле.

– Крошка может отрастить столько новых зубов, сколько захочет, – сказал Крошка, все так же сидя на каменных ступенях. – На Крошку уже раньше нападали демоны.

– Это был не демон, – возразил сидевший двумя ступенями ниже Стек Маринд, сжимая руками виски и уставившись на лужу блевотины между ног.

– Крошка говорит – демон, значит демон. Верно, Мошка?

– Демон, – подтвердил Мошка, пытаясь вправить на место правый глаз, который все время выскакивал наружу. – Мошка может заглянуть себе в нос.

Блоха придвинулся ближе к брату:

– А в мой можешь, Мошка?

– В твой я всегда мог, Блоха.

– Но теперь, наверно, все стало по-другому?

– По-другому, – кивнул Мошка.

– Лучше?

– Может быть.

Блоха улыбнулся.

Оторвав от своей грязной рубашки полосу ткани, Апто протянул ее Шарториал, чтобы помочь остановить кровь, хлеставшую из сломанного носа.

– Вопрос в том, что делать со сломанными ногами Смертного Меча, – промолвил он. – Если его понесут Крошка или Блоха, ему нужно наложить шины или хотя бы перевязать его.

– Крошке на всех плевать, – заявил Крошка. – И Мошке с Блохой тоже. Пусть этот дурак ползет сам. Крошке на него плевать.

– Фуб баб биб, – проговорил Борз Нервен и снова разрыдался.

– Тут есть кабинет лекаря, – сказала Шарториал Инфеланс, – и в нем королевская аптека. Целительные снадобья, мази и кое-какие эликсиры магического Пути Денул. Это недалеко.

Борз вскочил на ноги, и в глазах его вспыхнула внезапная надежда. В руках он все еще держал откушенный язык.

– Ладно, – вздохнул Апто, – думаю, придется отправиться туда. Но Тульгорду в любом случае требуется помощь, а у меня болит спина и все такое. Хроническое, так сказать… с рождения.

Стек Маринд со стоном выпрямился:

– Тогда я его понесу. Если повезет, он потеряет сознание от боли.

– Потеряю сознание? – Тульгорд яростно уставился на Стека. – Скорее уж я умру!

– Молитесь своей богине о спасении, сударь, – посоветовал Стек, спускаясь по лестнице. – Постараюсь быть с вами понежнее, но ничего не обещаю.

– Душа ваша полна милосердия, сударь, – неохотно проговорил Тульгорд Виз.

– Крошка может отрастить столько новых зубов, сколько захочет. На Крошку уже раньше нападали демоны.

– Ты это уже только что говорил, – заметил Апто. – Хватит повторять одно и то же.

– Крошка никогда не повторяется. Никогда.

– Похоже, у тебя крыша поехала.

– У Крошки не поехала крыша. Это у мира поехала крыша. Оттого и стены протекают, и ногти жужжат.

Кряхтя и ворча, Стек Маринд взвалил Тульгорда Виза на спину, схватив его за мощные запястья. Ноги Смертного Меча болтались, ударяясь о ступени, и несколько мгновений спустя Тульгорд Виз лишился чувств.

– Ведите, госпожа, – прохрипел Стек Маринд.

Кивнув, Шарториал Инфеланс начала подниматься по лестнице. Апто шел сразу после нее, за ним Певуны, потом Борз Нервен, а последним – Стек с Тульгордом.

– Может, сумеешь вернуть себе язык, Нервен, – сказал Апто, – доказав тем самым, что во всей вселенной нет места справедливости.

– А поов уы, – ответил поэт.

Они добрались до площадки, и Шарториал повела их через дверь по другому коридору, затем через еще одну дверь, после чего все свернули налево, оказавшись наконец перед последней дверью.

– Пришли, – объявила сенешаль, поднимая засов и распахивая дверь.

Внутри толпились тридцать два демона. На вошедших уставились шестьдесят три глаза, а затем демоны, рыча, бросились в атаку.

Схватив Шарториал, Апто оттащил ее за дверь, прежде чем демоны с ревом вырвались наружу.

Певуны скрылись под грудой корчащихся, плюющихся, рычащих, кусающихся и царапающихся тварей. Чуть дальше по коридору Стек оттаскивал Тульгорда в боковой проход. Борз Нервен пытался протиснуться мимо них.

Апто рискнул заглянуть в помещение.

– Все чисто! – прошипел он, затаскивая Шарториал внутрь и захлопывая дверь. – Еще бы немного – и конец!

– Но Стек…

– Уверяю вас, госпожа, он сумел сбежать! Я собственными глазами видел! – Критик помедлил. – Но если демоны бросились следом – с ним все кончено. Он мертв. И поэт тоже. Собственно, госпожа, мы, вероятно, последние оставшиеся в живых.

Из-за двери доносились вопли Певунов и рев демонов. Тела ударялись о стены, пол, потолок и саму дверь. Сотрясались толстые доски, с треском вылетали бронзовые заклепки.

– Похоже, там весьма оживленно, – скромно улыбнулся Апто, глядя на Шарториал. – Но полагаю, нам ничто не угрожает, по крайней мере на какое-то время.

Дверь распахнулась, и ввалился Крошка вместе с вцепившимися в него тремя демонами. Еще несколько спешили следом.

Завопив, Апто схватил Шарториал Инфеланс и толкнул ее вперед:

– Это все она виновата! Не я! Не я!

– Ах вот ты где, – сказал Бошелен, поправляя мантию. – Корбал Брош, друг мой, с тобой все хорошо?

Великий епископ шагнул во внутренний двор и огляделся.

– Кажется, скоро пойдет дождь, – сказал он, глядя в ночное небо и принюхиваясь.

– Вполне возможно, – согласился Бошелен.

– Твой принц демонов сбежал.

– Что ж, бывает. А что с твоим богом?

– Тоже куда-то пропал.

– Не важно. Как видишь, Риз уже все подготовил, и вскоре мы оставим позади этот неблагодарный город и его лишенных чувства юмора соседей. Наш экипаж ждет.

– Сюда идет войско, – произнес Корбал Брош. – Я их чую. Со множеством могущественных чародеев. И все они очень злятся. Почему они злятся, Бошелен?

– Увы, это всего лишь недоразумение, вину за которое я решил возложить на гранд-генерала Пина Растрёпа.

– Мне убить его? – спросил Корбал Брош.

– К несчастью, он уже вывел свою армию из города и вскоре угодит прямо в пасть карательным войскам иззаваргов. Сомневаюсь, что он переживет это столкновение.

– Вот как? Хорошо.

– Воистину. – Бошелен натянул кожаные перчатки. – Когда вершится справедливость, можно только порадоваться. Эй, Риз?

Эмансипор стоял, опираясь о высокое переднее колесо экипажа.

– Да, хозяин?

– Что там с королевской казной?

– Она вместе со всей остальной добычей, хозяин, в том хитроумном тайнике, который вы устроили под полом. Знаете, – добавил он, – я уже много лет его пополняю.

– Гм… да? И что?

– Мне просто было интересно, хозяин, когда вы сочтете, что уже хватит?

Бошелен повернулся к нему, изогнув тонкую бровь:

– Дорогой мой Риз… Что ж, позвольте объяснить. В идеале человек – в данном случае ваш покорный слуга – представляет себе мир с единой, по сути глобальной, экономикой, где богатство течет непрерывным потоком из всех его частей… или несколькими потоками, которые все собираются в одном определенном месте, каковым, естественно, является моя сокровищница.

– Гм… – пробормотал Эмансипор Риз.

– Примерно как массивное тело со множеством мелких ран, кровь из которых течет в один и тот же желоб.

– А вы… гм… значит, этот самый желоб?

– Именно.

– Но как насчет всех остальных, хозяин? Тех, кто пытается заработать на пристойную жизнь или хотя бы стремится не жить впроголодь и, возможно, содержать семью?

– Не тратьте на них своего сочувствия, любезный Риз. В конце концов, они сами творцы своей судьбы, и если по причине собственной некомпетентности, лени или глупости вынуждены жить в страданиях и нищете, то никто и не говорил, будто мир справедлив. Тем временем, – с легким вздохом добавил Бошелен, – на долю таких одаренных личностей, как я, выпадает высасывать этих неудачников досуха. А потом убеждать их – что, кстати, довольно легко, учитывая их прирожденную глупость, – в том, насколько им повезло, что ими правлю именно я.

– Угу, сударь, вы уж точно хитры, словно лис.

– Не уверен, что мне нравится подобное сравнение, любезный Риз. Лисы часто становятся добычей разъяренных собачьих свор, которых спускают с поводков представители дегенерировавших классов. Не могу вообразить себя объектом подобной охоты.

– Гм… охоты? Угу, хозяин. В таком случае прошу прощения.

– Думаю, любезный Риз, нам пора отправляться в дорогу. Корбал, дражайший, обеспечишь нам беспрепятственный путь до самых Южных ворот?

– Ладно.

Эмансипор уже приготовился забраться на место кучера, однако бросил еще один взгляд на Бошелена:

– Хозяин, и все-таки меня кое-что удивляет.

– Да? И что же?

– Вся та награбленная добыча, сударь. Похоже, вы ни разу ею не воспользовались.

– Конечно же нет, любезный Риз. Я просто желаю обладать богатством и потому не даю воспользоваться им кому-либо еще, применяя все свое могущество. Собственно, мой особый тайник спроектирован таким образом, что из него нет выхода. Что туда попадает, там и остается – если только я не решу иначе. Упоминаю об этом лишь затем, чтобы вам не пришло в голову обмануть меня или обокрасть, хотя я по-прежнему не сомневаюсь в вашей преданности.

– Гм… Спасибо, хозяин. У меня и в мыслях ничего такого не было.

– Вот и замечательно, Риз. Полагаю, Корбал Брош уже готов?

Тот кивнул:

– Да, Бошелен. Все, кого я убил и обработал с тех пор, как мы сюда прибыли, сейчас на улицах.

– Что ж, отлично… да, похоже, я уже слышу крики. Ну что, Риз?

Эмансипор взял поводья. Четверка черных лошадей, от шкур которых, как обычно, валил пар, подняла голову и закусила удила. Глаза их вспыхнули мертвенно-бледным янтарным огнем.

– Вперед! – воскликнул слуга, причмокнув языком.

Голова Мортари распухла уже с другой стороны, но он улыбался, чему Плакса Хват была только рада. Удар Барунко вывихнул челюсть Ле Грутту, у которого в результате основательно перекосило физиономию, и он теперь мог закрыть рот, даже не лязгнув зубами, что вызывало невольный смешок даже у Барунко.

Лурма Спилибус тоже пришла в себя и пробиралась к боковой двери, через которую они до этого прошли. Глядя, как Лурма скользит от стены к стене в узком коридоре, Плакса вдруг ощутила почти непреложную уверенность, что ничего плохого с ними уже не случится.

– Еще одна успешная миссия Пятерки. – Плакса бросила взгляд на Симона Никсоса, сменившего оружие с ножа на голову покойной госпожи Громкий Слух. – Мы проникли в сам дворец и выбрались обратно! Мы стали поводом для очередной легенды, друзья мои. Не понимаю, с чего мы вообще расстались.

– Разные понятия об искусстве, – пояснил Симон. – Чрезмерное самолюбие, а также злоупотребление наркотиками и крепкими напитками.

– Нет, – нахмурилась Плакса, – это погубило Семерку воров из Чертовой дюжины и Бесподобных мародеров.

– И масонов тоже, – добавил Барунко.

– Каких еще масонов? – нахмурился Симон.

– Великий Орден Восковых Масонов, – сказал Барунко, закатывая рукав и показывая татуировку в виде пчелы на предплечье. – Я был главным хранителем запахов Лавандового улья Полной луны.

– Ты поклонялся Медовому Месяцу? – спросил Симон, широко раскрыв глаза. – Не знал!

– Раз в месяц, в третий колокол до полуночи, – продолжал Барунко, – я съедал целую корзину цветов лаванды, а потом поворачивался голой задницей к небу, испуская ароматные ветры, – никто другой не мог пердеть столько, сколько я! Именно тогда мне начали завидовать, а Борбос стал тайком обжираться фасолью и капустой, пытаясь меня превзойти, и мне пришлось его убить, потому что он жульничал, к тому же от его пердежа дохли пчелы!

– Да у тебя была целая тайная жизнь! – укоризненно заметил Симон. – И ты ничего нам не рассказывал!

Барунко сонно моргнул:

– Все, что делают масоны, – тайна. В этом весь смысл. Хранить тайну. Я каждый день выпивал бутылку д’баянгового масла, чтобы забыть свои собственные тайны! Похоже, – добавил он, – оно постепенно выветривается.

– Откуда ты знаешь? – спросил Симон.

– Ну, во-первых, я стал лучше видеть…

Со стороны двери послышалось нетерпеливое шипение Лурмы. Она помахала им рукой.

– Бабуля обычно держала котенка в своем…

– Не сейчас, Мортари! – нахмурившись, осадила его Лурма. – Я слышу снаружи шум толпы! На улице! Народ не то веселится, не то еще что, – может, мы пропустили какой-то праздник? В любом случае нам нужно отсюда неслышно выскользнуть, чтобы никто нас не заметил, и смешаться с толпой, дабы не попасться стражникам.

– Это последняя наша задача, – сказала Плакса. – Справимся! Пятерка все-таки вытащила из темницы главу Гильдии воров! Только представьте!

– Собственно, – заметил Барунко, – нас шестеро, если ты считаешь и себя тоже.

– Что? – Плакса уставилась на Барунко.

– Не важно. Нужно отсюда убираться. Меня уже трясет.

Нашарив засов, Лурма приоткрыла дверь. Плакса толкнула вперед Ле Грутта, а за ним Мортари.

– Симон, держи эту голову на всякий случай наготове, – прошептала она, подталкивая его перед собой. – Барунко, обеспечивай тылы.

Барунко громко пустил ветры и пожал плечами:

– Извини, рефлекс сработал. Похоже, все возвращается.

Плакса отшатнулась к стене:

– Худов дух, Барунко, что ты такое ел?

– Это все д’баянговое масло, Плакса. Его нельзя пить просто так. Сперва напускаешь в бутылку слизняков и даешь им хорошенько пропитаться, а потом глотаешь их.

– Именно этим и пахнет, – кивнула Плакса. – Слизнячий пердеж! То-то мне это показалось знакомым. А теперь держись позади меня, пока мы будем пробираться сквозь толпу.

Барунко кивнул.

С отчаянно бьющимся от волнения сердцем Плакса выскользнула следом за остальными на улицу.

Перед ее взглядом промелькнул Симон, который, беззвучно крича, сражался с безголовым мертвяком. Оба вцепились в голову госпожи Громкий Слух. А потом Плакса увидела, что почти вся толпа состоит из неупокоенных, по большей части безголовых, хотя у некоторых имелось по две и даже три головы, безыскусно пришитых к плечам. Другие размахивали множеством рук и ног, торчавших из изуродованных тел. Посреди этой бурлящей толпы в ужасе кричали горожане и дворцовые стражники, с которых сдирали доспехи и которым отрывали уши и выколупывали глаза. То тут, то там взмахи мечей перемежались сочными ударами или дикими воплями. В воздух взмывали копья, кулаки и вилы. Барунко протолкнулся мимо нее.

– Праздник! – заорал он, шагая в толпу.

– Нет, Барунко! Подожди!

К ее крайнему удивлению, Барунко повернулся.

– Нужно собрать остальных! Найти укрытие! Где угодно! Нужно убираться отсюда!

Нахмурившись, он кивнул:

– Ладно. За мной!

Повсюду валялись мертвые демоны. Посреди них, яростно сверкая глазами, стоял Крошка, весь в крови и синяках. Слева и справа от него расположились Блоха и одноглазый Мошка, который перебирал на ладони с десяток глазных яблок, вероятно в поисках наиболее подходящего.

В дверях наконец появился Стек Маринд с Тульгордом Визом на закорках, и Шарториал, оставшаяся почти голой после схватки с несколькими демонами, поспешила к нему. Проскользнув за их спиной, Борз Нервен ввалился в аптеку, направившись прямо к полкам в задней ее части, где виднелись ряды флаконов, пузырьков, бутылок и банок.

Апто поправил остатки своей тюремной робы.

– Что ж, нам пришлось нелегко, – проговорил он. – Если бы не моя больная спина, я бы обязательно к вам присоединился. Наверняка вы все понимаете…

Шарториал что-то сказала – вероятно, нечто нелестное по отношению к Апто, – и Стек Маринд, осторожно положив Тульгорда Виза на пол, выпрямился и направился к критику.

Тот попятился:

– Что не так, сударь? Сами же видите: мы все остались живы! Ничего не… эта женщина лжет! Все, что она говорит, – ложь!

– Не убивай критика, – сказал Крошка. – Крошка сам убьет критика.

Стек оглянулся:

– Не в этот раз. На этот раз Стек Маринд сам вынесет справедливый приговор…

– Нет! Это Крошка вынесет приговор! Справедливый!

Стоявший возле полок Борз Нервен сунул в рот кусок серой плоти, когда-то бывший передней половиной его языка, и начал осушать одну бутылку за другой. Закашлявшись, он выплюнул кусок, но тут же запихнул его обратно и продолжил пить.

– Только взгляните на поэта! – крикнул Апто.

Все повернулись.

Промчавшись мимо них, критик выскочил в коридор и бросился бежать, слыша за спиной гневные крики. Найдя другой коридор, он стрелой пронесся по нему, а затем обнаружил в конце короткого бокового прохода еще одну лестницу и остановился. Вверх? Нет! Они наверняка только этого и ждали! Вниз! И он побежал вниз.

Откуда-то сверху до него донесся голос Блохи:

– А я думал, у него больная спина.

Зловеще рассмеявшись, Апто внезапно споткнулся, упал и покатился по ступеням, оказавшись наконец на площадке или, возможно, на самом нижнем уровне. Лежа в темноте и тяжело дыша от мучительной боли, он услышал приближающиеся шаркающие шаги, и его охватила паника.

– Что это? Кто там? Не трогай меня! Я всегда отличаюсь объективностью и говорю правду. Не моя вина, если я разрушил твою любовь к искусству или что-то еще! Разве это я отрубил тебе голову? Нет! Слушай, у меня есть вилла, и она будет твоей! Обещаю!

Послышался негромкий смешок, а затем над Апто Канавалианом нависло лицо демона, серое и осунувшееся. Демон оскалился в улыбке.

– Я помню тебя, – сказал он. – Ты был на Дороге Треснутого Горшка.

– Нет! Не может быть! Мы прежде никогда не встречались, клянусь!

Улыбка демона стала шире.

– Ты привлек внимание Равнодушного Бога. Наша нынешняя встреча – редкий дар, воистину редкий! – Демон показал длинный обвисший кусок узловатой плоти, с обоих концов которого текло. – Смотри, я настолько с ним переусердствовал, что он отвалился. Мама меня предупреждала, но разве я ее слушал?

– Прошу прощения… что?

– Но могу поспорить, у тебя есть такой же. На пару недель мне вполне хватит.

Апто внезапно рассмеялся:

– Ошибаешься! Я только что сломал себе хребет! И ничего не чувствую ниже шеи! Ха-ха-ха! Ты проиграл!

– Правда? – нахмурился одержимый демон.

– Правда! Собственно, я никогда еще не был столь бесхребетным, как сейчас!

– Врешь!

– Ладно, – согласился Апто, – возможно, я преувеличил. Но это ничего не меняет. Я сломал себе спину и, вероятно, умру здесь, брошенный и покинутый всеми друзьями. Жуткая смерть. Знаешь, будь ты милосердным богом, ты мог бы…

– Убить тебя? Но я ведь не милосердный бог!

– Нет? Проклятье. Значит, я обречен.

Демон снова широко улыбнулся:

– Да, обречен. У тебя больше не осталось слушателей! Ты совсем один! Забыт! Брошен! – Демон, шаркая, направился прочь. – Нужно найти другого, – прошептал он. – Другого… до чего же права была мама! Почему я ее не слушал? Я никогда никого не слушаю… Ну почему? Почему?

Апто прислушался к его удаляющимся шагам. Наконец наступила тишина.

– Проклятье, – пробормотал он, садясь. – Еще бы немного – и все.

– Получилось! – крикнул Борз Нервен. – Получилось! Я снова могу говорить! И петь! О-ля-ля-ля!

– Крошка снова вырвет ему язык, – проворчал Крошка. – И все будут аплодировать стоя.

Борз Нервен захлопнул рот и спрятался за полки.

– Мы забываем, из-за кого вообще оказались здесь, – сказал Стек Маринд. – Из-за негемотов! – Он повернулся к Шарториал Инфеланс. – Госпожа? Можете провести нас в тронный зал?

– Да, конечно, но, боюсь, там будет много, очень много стражников…

– А если вы воспользуетесь вашей властью?

Немного подумав, женщина кивнула:

– Да, можно убедить их, что речь идет о некоей особой аудиенции. Но для этого мне придется переодеться.

– Советую так и сделать, – ответил Стек. – А потом вернетесь сюда, когда будете готовы. – Он взглянул на Тульгорда Виза. – Мазь действует, но костям все еще нужно время, чтобы как следует срастись.

– Уже скоро, – пообещал Смертный Меч. – Я чувствую, как теплеют мои ноги. Они и в самом деле заживают!

– Хорошо, – кивнула Шарториал.

Наклонившись, она поцеловала Стека Маринда и поспешно вышла.

Борз Нервен подошел на несколько шагов ближе:

– Я спою об этом, Стек Маринд. О любви, которой нипочем оковы, решетки и запертые двери, а также непременно упомяну, что ты уже несколько недель не мылся, да и на вид весьма невзрачен.

– Это не его язык, – сказал Мошка. – Чей-то чужой.

Борз Нервен пожал плечами:

– Даже если и так – то что с того? Их тут валялось множество. Да и сам хорош: посмотри на свой новый глаз!

– А что с ним такое? – нахмурился Мошка.

– Интересно, где ты сумел отыскать дохлого козла?

– Это глаз демона! – заявил Мошка. – И я вижу им всякое демоническое!

– Какое еще демоническое? – спросил Борз.

Мошка обвел вокруг рукой:

– Естественно, то, что видят демоны. Вон тот стол, те стулья…

– Я тоже их вижу.

– Но я вижу их так, как видят демоны!

– Разве что одним глазом.

Мошка сжал кулак:

– Ничего, я вырву себе второй глаз и найду еще один глаз демона!

– Возможно, – кивнул Борз и пожал плечами. – Хотя я в этом вовсе не уверен.

– Смотри, Крошка, у Мошки козлиный глаз! – засмеялся Блоха, показывая пальцем. – Ха-ха!

– Это не козел! Это демон!

– Он хоть работает? – спросил Борз Нервен.

Мошка уныло потупился:

– Будет. Скоро.

– Крошка завтракает козлами и обедает демонами. Крошка ужинает драконами.

– А потом всю ночь восседает на толчке, – добавил Борз Нервен.

Стек Маринд фыркнул и с любопытством взглянул на поэта:

– Весьма своеобразно. Интересно, что за снадобье ты проглотил помимо того, которое чудесным образом излечило твой язык?

– Снадобье, которое заставит Крошку убить поэта, – сказал Крошка.

– Именно таков творец, который знает себе цену, Крошка Певун, – ухмыльнулся Борз Нервен. – Нет оружия острее таланта, нет взгляда острее, чем у творца, освобожденного от оков. Попробуй только еще раз меня оскорбить или мне угрожать, и я позабочусь, чтобы с тебя живьем содрали кожу, чтобы тебя высмеяли в тысяче песен, чтобы тебя передразнивали десять тысяч мимов и двадцать тысяч клоунов. Я позабочусь, чтобы…

– Пожалуй, тебе стоит остановиться, – посоветовал Стек Маринд, – пока этот безмозглый головорез не поступил так, как поступают все безмозглые головорезы.

– Как именно? – заинтересовался Борз Нервен.

– Да, – спросил Крошка, – как именно?

– Естественно, они убивают творца.

– Да, как раз это и намерен сделать Крошка.

– В самом деле? – рассмеялся Борз. – Значит, Крошка Певун, ты всего лишь безмозглый головорез?

– Крошка не безмозглый. И Крошка не головорез. Крошка не безмозглый головорез.

– Значит, ты все-таки не станешь меня убивать?

Нахмурившись, Крошка взглянул на Мошку, но Мошка был занят тем, что мелко семенил ногами, прикрыв одной рукой здоровый глаз и выставив другую вперед, чтобы ни на что не наткнуться. Крошка посмотрел на Блоху, но тот лишь улыбнулся и махнул рукой.

Тульгорд Виз застонал и, морщась от боли, медленно поднялся на ноги, затем выпрямился и тяжело выдохнул.

– Я почти готов, – объявил он.

Вбежала Шарториал Инфеланс в новом сверкающем платье из кремового шелка с вышитым узором в виде розовых лепестков до самого подола, изящно опускавшегося на ее маленькие ступни. Волосы женщины были аккуратно уложены и причесаны.

– Просто… потрясающе, – проговорил Борз Нервен.

– У нас есть шанс! – тяжело дыша, проговорила она; щеки ее раскраснелись, глаза блестели. – Нигде никаких стражников!

– Похоже, некроманты не пользуются особой преданностью, – улыбнулся Стек Маринд. – Как и следовало ожидать. К оружию, друзья! Пора с этим кончать!

Все выбежали за дверь. Посмотрев им вслед, Борз Нервен вернулся к полке и принялся рассовывать по карманам флаконы и бутылочки, напевая себе под нос, причем весьма мелодично.

Когда толпа начала напирать на бок экипажа, Эмансипор выругался и наклонился к переговорной трубке:

– Плохо дело, хозяин! Весь клятый город вышел на улицы! Они растерзали на куски всех чудовищ!

Боковая дверца открылась, и оттуда вышел Бошелен. Хватило одного его жеста, чтобы расчистить свободное пространство, разметав вокруг тела. Забравшись на кóзлы рядом со слугой, он взглянул на забитую народом улицу впереди:

– Вижу. Весьма прискорбно. Вы не знаете, где Корбал Брош?

– Он обернулся вороном и улетел, хозяин.

– В самом деле? Что ж, этого стоило ожидать, он ведь нисколько не сомневается в моей способности выкарабкаться из данной ситуации самостоятельно.

– Рад слышать, – сказал Эмансипор. – Гм… и как, кстати, вы собираетесь это сделать?

– Первым делом я воспламеню лошадей.

– Ой…

– Не бойтесь, любезный Риз, они к этому привыкли.

– Тогда ладно. И что дальше?

– Что ж, хоть это и оскорбляет мою тонкую душевную организацию, мне придется пойти вперед и расчистить нам дорогу. Прикройте как следует глаза, любезный Риз, ибо зрелище предстоит не из приятных. – Он извлек откуда-то синий двуручный меч, который вспыхнул мерцающим голубым огнем. – В этом клинке заключена тысяча голодных демонов, и сегодня они насытятся до отвала.

– Ну… можно сказать, им повезло. Главное, побыстрее отсюда выбраться!

– Мне крайне интересно, Риз, – улыбнулся Бошелен, – откуда в вас столько эгоизма?

– Да, хозяин, эгоизм – самая выдающаяся моя черта.

Бошелен поднял меч, из которого вырвались извивающиеся языки голубого пламени. Этого вполне хватило, чтобы привлечь внимание: со всех сторон послышались вопли ужаса.

– А теперь немного подвиньтесь, Риз, и не отпускайте поводья.

– Да, хозяин, можете на меня рассчитывать.

Бошелен спрыгнул вниз.

И началась кошмарная резня.

Исцарапанная, покусанная и потрепанная Пятерка добралась до задней части огромного черного экипажа. Лурма Спилибус пошарила в поисках засова, запиравшего крышку багажника, и наконец нашла его. Подергав засов, она повернулась к Плаксе, устремив на нее косой взгляд:

– Заперто!

– Тогда вскрой его, и побыстрее!

Пока Лурма трудилась, Барунко и Симон отгоняли охваченных паникой горожан, большинство из которых, похоже, пребывали в странном экстазе, лишившись способности здраво рассуждать. Ле Грутт отпугивал народ своей перекошенной челюстью, а Мортари тыкал в свою распухшую голову осколком стекла, брызжа гноем на любого, кто оказывался поблизости.

– Заклинило! – крикнула Лурма. – И я сломала отмычку!

Взревев, будто медведь, Барунко отошел на шаг, развернулся и рывком оторвал крышку. Плакса заглянула внутрь.

– Вы не поверите! – прошептала она. – Тут полно золотых монет, драгоценных камней, изумрудов, свитков шелка и…

– Вперед! – крикнула Лурма, забираясь в багажник.

Остальные поспешно последовали за ней. Когда Барунко последним втиснулся в узкое пространство, крышка захлопнулась, оставив их в полной темноте.

Плакса напрягла слух, но услышала лишь хриплое дыхание и шорох монет под ногами.

– Все здесь? – спросила она. – Посчитайтесь!

– Я! – сказал Мортари.

– Ы! – сказал Ле Грутт.

– Я тут, – сказал Барунко.

– Я тоже, – прошипела Лурма Спилибус.

– Значит, все на месте! – заключила Плакса Хват. – Вся Пятерка!

– Нет, – возразил Симон, – вы забыли про меня!

– Что? Погоди… так мы что, в самом деле Шестерка?

– Ты неверно посчитала, – сказал Барунко, – хотя ты права. В смысле, вместе с Симоном нас шестеро, но только если считать тебя, Плакса. Или, в моем случае, меня.

– С чего бы вдруг не считать меня? – удивилась Плакса. – Или тебя? Так или иначе, пока Симон не подал голос, я насчитала пятерых, так что мы точно Шестерка!

– Если только, – заметил Мортари, – с нами нет кого-то еще!

Плакса Хват напряглась:

– Боги, мы не одни!

– Нет, – сказал Мортари. – Здесь я, Ле Грутт, Лурма и…

– Не могу найти ту клятую крышку, – объявил Барунко. – Клянусь, она была прямо у меня за спиной!

– Всем разделиться и искать крышку, – велела Плакса.

– Всем? – спросил Мортари.

– Всем!

– Даже тому, кто прячется тут вместе с нами?

– Да, – ответила Плакса, борясь с паникой; она не любила замкнутых пространств. – И ему тоже!

– Значит, – произнес Мортари, – мы на самом деле Семерка!

– Нет, нас шестеро, – возразила Плакса, которую пока не убедил аргумент Барунко.

– Одиннадцать человек, – сказала Лурма Спилибус.

– Семеро, – произнес незнакомый голос.

По пустым коридорам и через разграбленные комнаты с пятнами крови на полу Шарториал Инфеланс наконец привела их к двустворчатым дверям, за которыми находился тронный зал.

Негемотанаи начали проверять оружие, ремни и застежки.

– Поэт сбежал, – сказал Крошка.

– Я не удивлен, – проворчал Стек Маринд. – Остается лишь надеяться, что действие снадобья, которое добавило ему ума, скоро закончится.

– Почему? – спросил Тульгорд Виз, разглядывая подобранный меч.

– Некто достаточно сообразительный наверняка сумеет спастись в эту кошмарную ночь, – ответил Стек. – Но глупец наподобие Борза Нервена, вероятнее всего, погибнет, причем самой ужасной смертью.

– Ты крайне жесток, – заметил Тульгорд Виз.

Стек Маринд пожал плечами:

– Уверен, эту ночь он переживет. Но что потом? Какая польза от творца с острым взглядом и не менее острым языком, умеющего говорить правду? Он может стать символом бунта, центром притяжения для лишенных права голоса революционеров, сентиментальным любимцем льстивых поклонников, прихлебателей и прочих негодяев.

Он замолчал, увидев, что все уставились на него. Крошка хмурился. Мошка сверкал своим демоническим глазом, Блоха широко улыбался, Тульгорд Виз взирал на Маринда с задумчивостью, а Шарториал Инфеланс – с обожанием.

– Когда-то у меня было желание стать творцом эпосов, – продолжал Стек, внезапно почувствовав себя неуютно. – Говорят ведь, будто в каждом из нас есть основа для эпоса. Все сводится к тому, чтобы его записать, и лишь немногие счастливчики находят для этого время, свободное от зарабатывания на жизнь, светского общения и мечтаний о несбыточном. – Поморщившись, Маринд уставился в стену. – Впрочем, вряд ли это так уж сложно, – пробормотал он. – Взгляните хотя бы на Борза Нервена, во имя Худа! – Нахмурившись, он покачал головой и подобрал свой арбалет. – Ладно, забудем про все это дерьмо. Пришла пора убить некромантов!

Шарториал Инфеланс бросилась Стеку на шею.

– Я знала! – воскликнула она, осыпая его лицо влажными поцелуями. – Ты вполне мог бы стать Величайшим Творцом Столетия! Нисколько не сомневаюсь!

– Крошку тошнит.

Ругаясь себе под нос, Тульгорд Виз шагнул вперед и пинком распахнул двустворчатые двери тронного зала.

Одна из створок с хрустом обо что-то ударилась. Послышались приглушенные ругательства, а мгновение спустя в дверях появился огромный демон, облаченный в густые меха, промасленную кольчугу, железные обручи и прочие подобные украшения. Он зажимал нос, из которого лилась кровь.

– Сволочь! – простонал демон; в его сверкающих глазах стояли слезы.

– Отойди, если тебе жизнь дорога! – взревел Тульгорд Виз.

Моргая, демон отошел в сторону, а затем, когда негемотанаи ворвались в зал, сообщил:

– Если вы явились за Бошеленом и Корбалом Брошем, то уже слишком поздно.

– Только не это! – вскрикнул Тульгорд Виз.

– Смотрите-ка! – рассмеялся Крошка. – Крошка видит трон, который можно занять, ха-ха-ха!

– Даже не думай, – сказал демон. – Я пробовал. Без толку.

Крошка хмуро взглянул на чудовище:

– Ты не знаешь Крошку Певуна.

– Верно, не знаю. А кто это?

– Вот Крошка Певун, – объявил Крошка, ударяя себя в грудь. – Высший маг! Д’иверс! Король города Побора в Стратеме! Предводитель негемотанаев! А теперь еще и король Фаррога, ха!

– Предводитель негемотанаев? – фыркнул Тульгорд Виз. – Я не собираюсь подчиняться твоим приказам, безмозглый болван!

Демон показал на трон:

– Нас всех провели. Бошелен оставил наследника, и горе тому глупцу, кто осмелится бросить ему вызов!

Крошка, прищурившись, взглянул на трон:

– Но Крошка никого не видит!

– Тогда подойди ближе, – усмехнулся демон.

Крошка осторожно шагнул вперед, вслушиваясь в каждый звук, слева или справа, реальный или воображаемый. В какой-то момент он обернулся, и Блоха, улыбнувшись, помахал брату рукой.

В шести шагах от трона Певун остановился и медленно выпрямился.

– Я вижу мышь на подушке! – Крошка снова посмотрел на демона. – Ха-ха-ха! Ха!

– Это мышь-демон, – пояснил гигант. – Воистину, берегись чувства юмора Бошелена. Соль каждой его шутки состоит в потоках крови, выпущенных кишках и ужасной смерти! – Он пренебрежительно махнул рукой. – По крайней мере, я вас предупредил. Да, кстати, скоро этот город сокрушит войско. Я здесь надолго не задержусь.

Демон выбежал из тронного зала.

Крошка продолжал разглядывать мышь, которая в свою очередь подняла головку, подергивая симпатичным носиком и столь же симпатичными усиками.

– Крошка может с нею справиться, – дрожащим голосом проговорил Певун.

– До чего же она симпатичная и маленькая! – сказал Блоха.

– Не забывайте о словах демона, – посоветовал Стек Маринд. – Госпожа, а вам лучше бы отойти. – Он поднял арбалет. – Зрелище может быть не из приятных. Но разве не наш долг – избавить мир от приспешников негемотов, где бы те нам ни встретились?

– В таком случае нам стоит атаковать всем вместе, – предложил Тульгорд Виз, поднимая меч.

– Как только я выпущу стрелу – да, – кивнул Стек Маринд. – Слышишь, Крошка?

– Крошка слышит, – сказал Крошка. – У нее глаза светятся. Это нормально для мышей? Крошка не уверен. Крошка ни в чем уже не уверен!

Блоха разрыдался.

Двустворчатые двери позади них внезапно захлопнулись. Звук был столь неожиданным, что палец Стека инстинктивно дернулся, выпустив стрелу.

Прямо в мышь.

Все вокруг взорвалось. Начался сущий хаос.

Шедший по усеянным трупами улицам Борз Нервен вздрогнул от страшного грохота. Обернувшись, он увидел, как внезапно и необъяснимо рушится дворец.

К небу поднялось облако пыли, к которому тут же присоединились языки пламени. Впрочем, поэта они быстро перестали интересовать. Мысли его были заняты «Эпической балладой Борза Нервена» в десяти томах из десяти миллионов слов, которую он намеревался написать классическим ямбическим гекзаметром в стиле Забытых певцов Ипскалона.

В его мозгу уже возникали заманчивые картины грядущей славы.

Еще через двадцать четыре шага действие снадобья неотвратимой гениальности закончилось. Оглядевшись вокруг, поэт вскрикнул и бросился к ближайшей сточной канаве.

Часть вторая
На следующий день за пределами Фаррога

В ярких лучах рассветного солнца гранд-генерал Пин Растрёп выругался и, выехав перед своими легионами, развернул коня.

– Наш миг настал! – крикнул он своим тонким девчачьим голосом. – Пусть не обманывает вас численность войска за моей спиной! Это всего лишь рекруты! Простые крестьяне, несмотря на все их сверкающие доспехи и большие щиты! Мы разобьем их вдребезги, подобно удару молота! И они с воплем бросятся врассыпную!

– Разобьем вдребезги! – взревела его армия.

– Да! – крикнул в ответ Пин Растрёп.

– С воплем бросятся врассыпную!

– Именно! А теперь – за мной! Сегодняшняя битва войдет в легенду!

Снова развернув коня, генерал вонзил шпоры в его бока и возглавил бешеную атаку против многочисленных организованных легионов врага.

То был момент его славы, захватывающей дух отваги. Пин знал, что это сражение войдет не только в легенду, но и в древние мифы, передающиеся из поколения в поколение на протяжении всей истории.

Его конь споткнулся о барсучью нору, выбросив гранд-генерала из седла. Приземлившись, он перекатился через плечо и ловко вскочил на ноги, вытаскивая меч.

Прямо перед ним тридцать тысяч лучников наложили стрелы на тетивы.

Бесстрашно смеясь, Пин Растрёп оглянулся…

И увидел, что легионы его разбиты вдребезги, а солдаты бросают оружие и с воплем кидаются врассыпную.

Генерал снова развернулся кругом, и в то же мгновение тридцать тысяч стрел по дуге устремились в небо – все до единой прямо к Пину Растрёпу.

Он пригнулся.

Прячась под тяжелым мокрым плащом, Офал Д’Нит Флатрок сгорбился в высоком седле, поглаживая свою медяницу, которую он скрывал от чужих глаз, чтобы та не напугала кого-нибудь из многочисленных беженцев по обочинам узкой дороги.

По прошествии некоторого времени он вздохнул и повернулся в седле:

– Может, перефтанете наконец ффоритьфя? Это было вфего лифь недоразумение, да?

– Он пытался меня задушить! – огрызнулся Жук Праата.

– Зато он заставлял меня чистить, поить и кормить дохлую лошадь! – возразил Заморыш Сплур.

– Да хватит уже вам! Курьер Жук, найдите нам какую-нибудь фырую пещеру для нощлега, хорофо? А ты, Заморыф Фплур, рафщифти нам дорогу щерез эту толпу беженцев!

– Что, правда? И как же мне это сделать?

– Если щефтно, не знаю, за щто я тебе вообще плачу.

– За то, что я единственный человек в мире, который не блюет при виде вас за едой, неудавшийся посол пылающего города Фаррога!

Что ж, решил Офал, в чем-то конюх был прав. Он махнул рукой в перчатке:

– Ладно, фделай вфе, щто можефь. А вы, курьер, пощему еще здесь? Я же фказал – найти пещеру!

– Угу, – проворчал Жук, натягивая поводья. – Очередную долбаную пещеру. Ладно. Понял.

Он ускакал вперед.

Офал снова вздохнул. По крайней мере, его медяница Ээмле никогда ни на что не жаловалась. Он снова погладил ее, а затем, опустив взгляд, обнаружил, что змея мертва.

– Заморыф Фплур, лущфе отвернифь, а то я проголодалфя.

Прошел целый день с тех пор, как Фаррог остался позади, но Эмансипор все еще мог увидеть, оглянувшись, столб черного дыма. Утерев слезящиеся глаза, он посмотрел на сидевшего рядом на кóзлах хозяина:

– Признаюсь, сударь, я рад, что вам не пришлось убить и искалечить слишком многих горожан, прежде чем остальные разбежались.

– Любезный Риз, ваше милосердие по-прежнему кажется мне странным, порой даже утомительным. Что касается меня – должен признаться, я слегка разочарован. Демоны же, заключенные в моем мече, крайне недовольны. Нам придется найти другой подходящий город или еще какое-то место, где я смог бы выполнить свои обязательства перед ними.

– В самом деле? И когда же это произойдет?

– Уверяю вас, не в ближайшее время. – Он показал рукой вперед. – Видите Корбала? Согласитесь, он великолепно парит в восходящих потоках?

– Мне кажется, он предпочитает быть вороном, а не человеком.

– Иногда, любезный Риз, я разделяю эту его склонность.

– Не замечал, хозяин. Во всяком случае, в последнее время.

– Что ж, мне проще составлять вам компанию в этом обличье, чем балансировать в облике ворона на вашем довольно-таки тощем плече.

– Все ради меня? Гм… я польщен.

– Вполне справедливо. Но вам следует понять, что разочарование, увы, продолжает преследовать нас. О да, награбленное нами бескрайнее богатство согревает душу. Но насколько же мимолетны мгновения истинной власти!

– Прошу прощения за дерзость и все такое, хозяин, но вам обоим нужна какая-нибудь крепость. Неприступная, недосягаемая, отталкивающая и в достаточной степени населенная привидениями.

– Гм… любопытная мысль, Риз. Вспомните, однако, про крепость Аспид. Да, все началось прекрасно, и мы отлично там перезимовали, пока о нас не пронюхали подлые негемотанаи. Признаюсь, меня утомляет постоянно опережать их на шаг, особенно ту армию и загадочную даму, которая ею командует.

– Если крепость будет достаточно укрепленной, – рискнул предположить Эмансипор, – то вам не о чем беспокоиться.

– Похоже, наше нескончаемое путешествие утомило вас не меньше меня.

– Если честно, то мне все равно, хозяин.

– Возможно, если бы Корбал Брош собрал войско неупокоенных…

– Прекрасная мысль, хозяин. Вот только если бы они еще не были столь… гм… бесполезны…

– Согласен, хотя предупреждаю: не рискуйте высказывать подобные мнения в присутствии моего старого товарища.

– Никогда, сударь. Ни за что.

– Вижу, Риз, вы и в самом деле устали. Идите в экипаж и немного поспите. Уверяю вас, с поводьями я прекрасно справлюсь и сам.

– Спасибо, сударь, – сказал Эмансипор, передавая поводья хозяину; он потянулся, разминая спину. – Только сперва выкурю трубочку, чтобы расслабиться и все такое.

– Лучше поторопитесь, – посоветовал Бошелен. – У меня есть мысль направить экипаж по магическому пути, сквозь яростное пламя нижнего мира – просто чтобы запутать следы.

Эмансипор спрятал трубку обратно в кисет и направился к двери экипажа.

– Могу покурить и позже, – поспешно сказал он.

– Как пожелаете, любезный Риз. Если вдруг услышите ржание лошадей – не обращайте внимания. Они к такому привыкли.

Эмансипор помедлил, берясь за ручку дверцы.

– Угу, хозяин. Я тоже.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Новые книги Алексея Черкасова (цикл «Тёмные воды»):

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

Напарница Солнца Немезида стремительно приближается. Под действием её гравитации Земля меняет орбиту и начинает удаляться от Солнца. Человечество ждёт бесконечно длинная зима. Но это ещё не всё. Какие-то силы пробуждаются под влиянием приближающейся Немезиды, и эти силы провоцируют цепочку странных событий. Спасающиеся от катастрофы люди в заброшенной деревне Поляны начинают осознавать, что всё то непривычное, с чем они порознь сталкивались, является частью чего-то настолько глобального, что не всегда удаётся осознать. Одновременно древние мифы обретают материальность и вторгаются в действительность…

«Хроники Чёрной Земли»

Страшно маленькому Шере покидать родной дом и отправляться в далёкое путешествие. Страшно, но надо — тяжелобольному отцу нужно лекарство, которое можно получить в далёком городе бога Джехути, а сестру собирается забрать за долги местный харап. Хорошо, что вместе с Шере идёт его подруга — сирота Эй-Нефер, которая знает, как выжить и в городе, и в пустыне. Эй-Нефер уверена, что её мать — богиня Хатхор и ищет её. Но в пути их ждёт разлука — девочку продадут высокопоставленному вельможе, а Шере попадёт в плен к охотникам за сердцами…