Аннотация

Смерть Плоского мира — не некая абстрактная неприятность, что случается рано или поздно с каждым из нас. О нет! Смерть – это он. Со всеми вытекающими… Он весьма ответственный, ведь всем известно, как это неприятно – умереть не вовремя. У него есть дочь, собственный дом, слуга Альберт (в миру — самый могущественный волшебник Плоского мира и основатель Незримого университета – Альберто Малих) и лошадь Бинки (да, живая, ибо возня со скелетами уже порядком поднадоела). В общем, Смерть Плоского мира — весьма примечательная личность. И из-за этого и начинаются проблемы… Во-первых, Смерть стал дедушкой. Во-вторых, Он снова подался в народ… Который то сходит с ума от новой музыки, то вдруг решил обойтись без Санта-Хрякуса на главном празднике года. В общем, скучать не придется никому. P.S. В эпизодах: Смерть Крыс, преподаватели Незримого Университета (и Библиотекарь) в полном составе, "Рок-Группа", эльф Альберто, Бог похмелья, Зубная фея и проч.

Содержание:

Мор, ученик Смерти (1987)

Мрачный Жнец (1991)

Роковая музыка (1994)

Санта-Хрякус (1996)

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Новые книги Алексея Черкасова (цикл «Тёмные воды»):

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

Напарница Солнца Немезида стремительно приближается. Под действием её гравитации Земля меняет орбиту и начинает удаляться от Солнца. Человечество ждёт бесконечно длинная зима. Но это ещё не всё. Какие-то силы пробуждаются под влиянием приближающейся Немезиды, и эти силы провоцируют цепочку странных событий. Спасающиеся от катастрофы люди в заброшенной деревне Поляны начинают осознавать, что всё то непривычное, с чем они порознь сталкивались, является частью чего-то настолько глобального, что не всегда удаётся осознать. Одновременно древние мифы обретают материальность и вторгаются в действительность…

«Хроники Чёрной Земли»

Страшно маленькому Шере покидать родной дом и отправляться в далёкое путешествие. Страшно, но надо — тяжелобольному отцу нужно лекарство, которое можно получить в далёком городе бога Джехути, а сестру собирается забрать за долги местный харап. Хорошо, что вместе с Шере идёт его подруга — сирота Эй-Нефер, которая знает, как выжить и в городе, и в пустыне. Эй-Нефер уверена, что её мать — богиня Хатхор и ищет её. Но в пути их ждёт разлука — девочку продадут высокопоставленному вельможе, а Шере попадёт в плен к охотникам за сердцами…

Терри Пратчетт
Мрачный Жнец

Мор, ученик Смерти

Посвящается Райенне.

В этой озаренной ярким пламенем свечей комнате хранятся жизнеизмерители. Стеллаж за стеллажом тянутся приземистые песочные часы — по одному стеклянному сосуду на каждого живого человека. Они работают беспрерывно, не требуя завода, все льют и льют свой мелкий песок из будущего в прошлое. Каждая падающая песчинка добавляет неприметный шелковый звук в общий свист, отчего кажется, что помещение полнится звуком морского прилива.

А вот и обладатель этой чудной комнаты, он медленно и величаво шествует вдоль стеллажей. Вид у него озабоченный. Его зовут Смерть.

Но не просто Смерть как некое общее, абстрактное понятие. Сфера деятельности данного должностного лица, говоря по правде, вовсе даже не сфера, а скорее плоскость. Так вот, плоскость его деятельности включает в себя Плоский мир. Этот мир, как следует из названия, совершенно плоский и покоится (точнее, едет верхом) на спинах четырех огромных слонов. Слоны стоят на панцире гигантской звездной черепахи по имени Великий А'Туин. Диск обрамлен водопадом, пенистые каскады которого бесконечной лавиной обрушиваются в космос.

Ученые подсчитали, что шансы реального существования столь откровенно абсурдного мира равняются одному на миллион.

Однако волшебники подсчитали, что шанс «один на миллион» выпадает в девяти случаях из десяти.

Смерть с холодным постукиванием передвигается по выложенному черной и белой плиткой полу. Его костяные пальцы перебирают ряды занятых своей работой песочных часов. При этом он бормочет что-то, но бормотание заглушается плотными складками одеяния и капюшона.

В конце концов он, по-видимому, находит, что искал. Смерть осторожно снимает прибор с полки и подносит к ближайшей свече. Он держит часы таким образом, что свет блещет и играет на пузатых стенках. Он пристально смотрит на маленькую сияющую точку.

Неподвижный взгляд глазниц, в глубинах которых мерцает дымный голубоватый свет звездных туманностей, обволакивает всемирную черепаху, которая плывет сквозь пространство, мерно гребя гигантскими ластами. Ее панцирь изуродован рубцами от врезавшихся в него комет и испещрен ямами от метеоритов. Смерть знает — когда-нибудь настанет день, в который даже Великому А'Туину придется умереть. Ну и работенка предстоит тогда, нечего сказать!

Но сейчас Смерть погружается в сине-зеленое великолепие самого Диска, совершающего медлительные повороты под крохотным, вращающимся вокруг него по орбите солнцем. Взгляд Смерти перемещается в направлении гигантской горной гряды, называемой Овцепикские горы. Эти горы полны укромных долин, неожиданно вздымающихся утесов, и проч. и проч. Вообще, на квадратный метр здесь приходится такое количество разнообразных географических явлений, что сами Овцепики не знают, что с ними делать. Здесь царит своя, присущая именно Овцепикам погода, которая характеризуется остервенелыми ветрами и перманентными грозами. А когда идет не менее перманентный дождь, то создается впечатление, что кто-то на небе в припадке злости обрушивает на землю целые тучи шрапнели. Некоторые утверждают, все это потому, что в Овцепиках нашла себе пристанище древняя неприрученная магия. Но вы сами знаете, чего стоит эта людская болтовня.

Смерть мигает, прищуриваясь, и вглядывается, в поросшие густой травой склоны.

Вот он смотрит на конкретный склон.

На конкретное поле.

На конкретного бегущего по полю мальчика.

Смерть наблюдает.

И затем голосом, подобным удару каменной плиты о гранит, произносит:

— ДА.

* * *

В почве этой холмистой, обрывистой местности присутствовало нечто магическое. Об этом явно свидетельствовал странный оттенок, присущий произрастающим здесь растениям. Именно поэтому местность назвали Краем Октариновой Травы. Другим свидетельством «намагиченности» почвы служил тот факт, что это был один из немногих районов Плоского мира, где произрастают особые виды растений, приносящие обратнолетний урожай.

Плодоносящие обратным образом злаки растут во времени задом наперед. Вы сеете семя в этом году, а оно прорастает в прошлом.

Семейство Мора специализировалось на перегонке вин из обратнолетнего винограда. Эти вина, обладающие необыкновенной силой, пользовались большой популярностью у предсказателей, поскольку давали возможность увидеть будущее. Единственная неувязочка заключалась в том, что похмелье наступало утром накануне. Чтобы преодолеть его, ничего не оставалось, кроме как надраться в доску.

Люди, занимающиеся выращиванием обратнолетних растений, отличаются солидным сложением и серьезным нравом. Значительную часть своего времени они уделяют философским размышлениям о жизни и внимательному изучению календаря.

Крестьянин, по забывчивости не посеявший обычное семя, всего лишь лишается урожая. Однако человек, не посеявший семена урожая, собранного двенадцать месяцев назад, рискует повредить саму ткань причинности, не говоря уже о том, что провинившегося всю жизнь будет терзать раскаяние.

В равной степени неловко чувствовала себя и семья Мора, поскольку младший сын относился к наследственному ремеслу крайне несерьезно, а степень его таланта к выращиванию садовых культур была примерно такой же, как у морской звезды. Не то чтобы от него вовсе не было никакого толку — просто его стремление помогать смутно отдавало жизнерадостной готовностью бодрого недоумка, из кожи вон лезущего, лишь бы помочь «взрослым дядям». В результате серьезные мужчины научились бояться его помощи, как огня.

Казалось, он является источником какой-то заразы, возможно даже смертельной.

Мор был высок, рыжеволос и весь обляпан веснушками. В дополнение к этим особенностям, своим телом он управлял лишь чисто условно. Да и как можно управлять штуковиной, состоящей из одних колен?

В данный конкретный день эта «штуковина» во весь опор неслась по полю, размахивая руками и вопя во всю глотку. Отец и дядя Мора наблюдали сию неутешительную картину, стоя на высокой каменной стене.

— Что у меня не укладывается в голове, — произнес отец (которого звали Лезек), — так это то, что птицы даже не улетают. Я бы непременно улетел, если бы увидел, что в моем направлении движется такой ужас.

— Эх… Удивительная вещь — человеческое тело. Я имею в виду, ноги у него заплетаются, и при всем при том он умудряется набрать порядочные обороты.

Мор достиг границы вспаханной части поля. Обожравшийся до полной невозможности передвигаться голубь, кренясь, лениво уступил ему дорогу.

— Знаешь, с сердцем-то у него все в порядке, — тщательно подбирая слова, произнес Лезек.

— Ага. Неполадки со всем остальным.

— Он очень аккуратен. Всегда убирается в доме. Ест немного, — добавил Лезек.

— Да что там, я и сам это вижу. Лезек скользнул взглядом в сторону брата, который не отрываясь смотрел на небо.

— Слышал, у тебя на ферме освободилось местечко, Хамеш, — сказал Лезек.

— Ага. Так я уже взял подмастерье, разве ты не знаешь?

— А-а-а, — разочарованно протянул Лезек. — И когда?

— Вчера. — Ложь Хамеша была молниеносна, словно гремучая змея. — Все договорено и подписано. Так что извини. Послушай, я ничего не имею против молодого Мора. Хороший паренек, такие нечасто встречаются. Дело лишь в том, что…

— Знаю, знаю, — махнул рукой Лезек, — просто у него не только руки, но и все остальное растет из задницы.

Оба уставились на виднеющуюся в отдалении фигуру. Фигура упала.

Несколько голубей вперевалку подошли к ней с целью выяснения подробностей.

— Знаешь, он ведь не дурак, — нарушил молчание Хамеш. — Ну, то есть, дураком его не назовешь.

— Мозги у него на месте, — подтвердил Лезек. — Правда, иногда он начинает думать так усердно, что приходится колотить его по голове. Только это и помогает. Глядишь — уже очнулся, смотрит на тебя и даже видит что-то.

Бабушка, на беду, научила его читать. Я так считаю, мозги его от этого малость перегрелись.

Мор наконец поднялся на ноги и принялся отряхиваться.

— Тебе нужно пристроить его к какому-нибудь ремеслу, — задумчиво произнес Хамеш. — Он может стать жрецом, например. Или волшебником. Они много читают, волшебники эти…

Братья переглянулись. Обоих охватило одинаково недоброе предчувствие при мысли о том, что может наворочать Мор, попади в его жаждущие добрых дел руки магическая книга.

— Ладно, оставим, — поспешно заявил Хамеш. — Можно придумать что-нибудь другое. На свете столько всего, к чему Мор может приложить свои таланты.

— Он слишком часто думает, в этом вся беда, — отозвался Лезек. — Вот сейчас, посмотри на него. Никто не размышляет о том, как пугать птиц. Их просто пугают. Я имею в виду, нормальные мальчишки.

Хамеш задумчиво поскреб подбородок.

— Ты можешь переложить эту проблему на другие плечи, — наконец произнес он.

Выражение лица Лезека не изменилось, лишь морщинки вокруг его глаз приняли какой-то новый изгиб.

— Это ты о чем? — спросил он.

— На будущей неделе в Овцекряжье состоится ярмарка по найму работников.

Отдашь его в подмастерья, и вся недолга. Пускай новый хозяин выбивает дурь из его башки. Это закон такой. Отдаешь его в ученики, заключаешь контракт, и хозяину уже никуда не деться.

Лезек посмотрел вдаль, на своего сына, погрузившегося в изучение какого-то булыжника.

— Я бы не хотел, чтобы с ним случилось что-то плохое, — с сомнением в голосе пробормотал он. — Мы здорово любим его, мать и я. Привыкаешь как-то к людям…

— Но ведь ради его же собственного блага. Сделай из него мужчину.

— Ага. Да уж. Необработанного сырья тут хоть отбавляй, — вздохнул Лезек.

* * *

Камень попался страшно интересный. К его поверхности приросли изогнутые ракушки, реликтовые останки первых дней мира, когда Создатель по никому не ведомой причине занимался творением существ из камня.

Мора много что интересовало. Почему, например, зубы у людей так точно подогнаны один к другому. Над этой задачей он размышлял долго и упорно. И вот еще головоломка — почему солнце светит днем, а не ночью, когда свет совсем не помешал бы. Он знал стандартное объяснение, но оно его не удовлетворяло.

Короче говоря, Мор относился к категории людей более опасных, чем мешок, набитый гремучими змеями. Он был полон решимости докопаться до логической основы вселенной. План, при всей своей похвальности, вряд ли осуществимый, поскольку логикой здесь и не пахло. Собирая мир, Создатель выдал на-гора массу выдающихся, оригинальных и вообще прекрасных идей.

Однако сделать мир понимаемым в его задачу не входило.

Трагические герои вечно стенают, когда боги проявляют к ним интерес.

Однако круче всех приходится как раз тем, кого боги игнорируют.

Отец, как обычно, принялся драть глотку. Мор бросил камнем в голубя.

Обожравшаяся птица решила было не реагировать, однако в конце концов все-таки убралась с пути Мора. Паренек уныло побрел к дому.

* * *

Вот как случилось, что вскоре, в канун Дня Всех Пустых, погрузив скудные пожитки сына на ослика, отец повел Мора в Овцекряжье. Размеры городка в основном ограничивались размерами центральной, выложенной булыжником площади, по периметру которой выстроились мастерские, обеспечивавшие окрестные фермерские хозяйства всем необходимым.

Не прошло и пяти минут, как Мор вышел из мастерской портного уже в обновке. Она представляла собой болтающееся одеяние коричневого цвета и неопределенного предназначения. Очевидно, предыдущий обладатель, надев новое платье, скинул старое и прямо в мастерской его и оставил, испытывая облегчение и радость — чувства в данном случае более чем понятные.

По-видимому, главной целью приобретения было не лишить Мора возможности вырасти именно в этой одежде. Причем явно исходили из предпосылки, что вырасти ему предстоит в девятнадцатиногого слона. Отец окинул сына критическим взглядом.

— Очень прилично, — хмыкнул он, — тем более за такие деньги.

— У меня все чешется, — ответил Мор, — мне кажется, кроме меня, там есть кто-то еще.

— Тысячи мальчишек в этом мире были бы очень благодарны за такую красивую, теплую… — Лезек сделал паузу и сдался. — Короче, за одежду вроде этой, сынок.

— А не мог бы я поделиться ею с ними? — с надеждой в голосе спросил Мор.

— Тебе надо выглядеть умным, — строго произнес Лезек. — Ты должен производить впечатление, выделяться из толпы.

Тут цель была достигнута на все сто. Что-что, а уж выделяться он будет.

Отец и сын стали пробираться сквозь запрудившую площадь толпу народа. Каждый был погружен в свои собственные размышления. Раньше Мор с удовольствием посещал городишко. Ему нравилась царящая в нем космополитическая атмосфера, приятно было вслушиваться в странные диалекты жителей деревень, находящихся на расстоянии целых пяти, а то и всех десяти миль. Но на этот раз его точило неприятное, тревожное предчувствие — словно он вот-вот вспомнит то, что еще не случилось.

Ярмарка проходила примерно следующим образом: люди, ищущие работу, ломаными линиями выстроились посреди площади. Многие из них прикрепили к шляпам маленькие символы, показывающие миру, в какого рода работе они знают толк. Пастухи носили клочки овечьей шерсти, возчики засовывали за тулью прядку лошадиной гривы, мастера по внутренней отделке помещений — полоску затейливых гессийских обоев, и так далее, и тому подобное. Мальчики, желающие поступить в подмастерья, толпились, словно кучка робких овец, в самой середине этого людского водоворота.

— Ты просто идешь и становишься туда. А потом кто-нибудь подходит и предлагает взять тебя в ученики, — произнес Лезек голосом, из которого не сумел изгнать нотки некоторой неуверенности. — Если ему понравится твой вид, конечно.

— А как они это делают? — спросил Мор. — То есть, как они по виду определяют, подходишь ты или нет?

— Ну… — Лезек сделал паузу. По поводу этой части программы Хамеш не дал ему объяснений. Пришлось поднапрячься и поскрести по сусекам внутреннего склада знаний в области рынка. К сожалению, склад содержал очень ограниченную и сугубо специфическую информацию о продаже скота оптом и в розницу. Осознавая недостаточность и неполную, скажем так, уместность этих сведений, но не имея в своем распоряжении ничего другого, он наконец решился:

— Я думаю, тебе считают зубы и все такое. Удостоверяются, что ты не хрипишь и что с ногами у тебя все в порядке. На твоем месте я не стал бы упоминать о любви к чтению. Это настораживает.

— А что потом? — спросил Мор.

— Потом ты отправляешься с этим человеком и учишься какому-нибудь ремеслу.

— Какому именно?

— Ну… плотник, например, хорошая профессия, — осмелился высказать свою тайную мечту Лезек. — Воровство тоже неплохо. Кому-то ведь надо этим заниматься.

Мор уставился себе под ноги. Он был хорошим сыном и всегда стремился выполнять сыновние обязанности — когда вспоминал о таковых. И если для этого требовалось стать подмастерьем, то он был исполнен решимости стать хорошим подмастерьем. Однако плотницкое ремесло не слишком манило его. Дело в том, что дерево обладает своей собственной, независимой и упорной жизнью и склонно давать трещины. Что касается официальных воров, то они были редкостью в Овцепикских горах. Местные жители были недостаточно богаты, чтобы позволить себе подобную роскошь.

— Ну хорошо, — наконец произнес он. — Я пойду и попробую. Но что будет, если меня никто не возьмет в подмастерья?

— Не знаю, — поскреб в затылке Лезек. — Я считаю, тебе просто надо подождать до самого конца ярмарки. То есть до полуночи. Я так думаю.

* * *

Приближалась полночь.

Булыжники начали покрываться тонкой глазурью изморози, которая, когда на нее наступали, издавала скрип. На главном украшении площади — высокой часовой башне — произошло движение. На циферблате, с двух его сторон, с жужжанием распахнулись дверцы, и пара искусно вырезанных из дерева автоматических человечков молоточками отбили четверть часа.

Пятнадцать минут до полуночи. Мор вздрогнул и зябко поежился. Но стыд и врожденная настырность полыхали в его душе таким раскаленным пламенем, что склоны преисподней показались бы прохладной долиной по сравнению с горизонтами его души, по которым плясали алые языки вышеупомянутых переживаний. Чтобы чем-то занять себя, он принялся дуть на пальцы. Затем уставился на замерзающее небо, стараясь не встречаться взглядом с теми немногими, что еще бродили по опустевшей площади.

Большинство людей, что торговали с прилавков, собрали товар и ушли.

Даже торговец пирогов с мясом перестал выкрикивать свое «с пылу с жару» и, позабыв о личной безопасности, с аппетитом уплетал собственное изделие.

Последний из товарищей Мора по надеждам исчез несколько часов назад.

Это был сутулый юноша с бессмысленным взглядом. В довершение картины у него беспрерывно текло из носа. Этими своими особенностями он привлек лицензированного нищего-попрошайку Овцекряжья. Захлебываясь от восторга, тот заявил, что юноша просто-таки чистое золото, идеальный материал для профессии. Парень, стоявший по другую сторону от Мора, ушел еще раньше. Ему предстояло стать мастером по изготовлению игрушек. Один за одним они расходились — каменщики, кузнецы, убийцы, ткачи, медники, мошенники и пахари. Через несколько минут начнется новый год и новая жизнь для доброй сотни ребят. Исполненные надежд, они сделают первый шаг в своей карьере, перед ними распахнется широкая дорога достойной жизни и полезного служения людям.

Чувствуя себя жалким и подавленным, Мор терялся в догадках, почему же не выбрали его. Он из кожи вон лез, чтобы выглядеть респектабельным. Каждому из потенциальных будущих хозяев он смотрел исключительно в глаза и подкупающим взглядом. Таким образом он надеялся создать впечатление молодого человека, обладающего чрезвычайно, просто редкостно положительными качествами и замечательным характером. Однако это, кажется, не произвело желаемого эффекта.

— Хочешь горячего пирога с мясом? — спросил отец.

— Нет.

— Он их дешево продает.

— Нет. Спасибо.

— О-ох.

Лезек поколебался.

— Я могу узнать у этого продавца, может, ему нужен подмастерье, — стараясь поддержать сына, произнес он. — Очень надежное ремесло — поставщик провизии.

— Не думаю, что ему кто-то нужен.

— Ты прав, наверное, не нужен, — согласился Лезек. — Бизнес вроде как для одного человека, я так думаю. К тому же он все равно уже ушел. Знаешь что, я оставлю тебе кусочек.

— Я и вправду не проголодался, папа.

— Тут, небось, и хрящика ни одного нет, все чистое мясо.

— Нет. Но все равно спасибо.

— О-ох, — Лезек чуть-чуть сник. Он принялся пританцовывать, чтобы вбить в замерзающие ноги немного жизни, затем просвистел несколько лишенных мелодии тактов. Он испытывал чувство, что должен что-то сказать, даже изречь — что-то вроде мудрой тирады или житейского совета. Напомнить, что в жизни есть темные и светлые полосы, положить руку на плечо сына и пространно заговорить о проблемах взросления — короче говоря, показать, что мир — это забавное местечко, в котором человеку, метафорически выражаясь, не следует проявлять излишнюю гордость и отказываться от предложенного ему горячего пирога с мясом.

На площади, кроме них, никого не осталось. Мороз, последний в этом году, все крепче и крепче сжимал своей хваткой булыжники.

Высоко на башне спрятанное за циферблатом зубчатое колесо повернулось, издав звонкое «клонк!», зацепило зубцом рычаг, освободило храповик и позволило упасть тяжелому свинцовому грузу. С жутким металлическим хрипом дверцы на циферблате раздвинулись, и глазам зрителей предстали скромные труженики часов. Дергающимися движениями, словно страдая от острого приступа болезни под названием «артрит роботов», они заколотили молоточками, звоном провозглашая новый день.

— Такие-то дела… — голосом, в котором забрезжила надежда на ночной сон, протянул Лезек.

Им предстояло найти местечко для ночевки. Канун Дня Всех Пустых — не самое подходящее время для прогулок по горам. Может, удастся заночевать в каком-нибудь хлеву…

— Еще не полночь. Полночь наступает с последним ударом, — сдержанно произнес Мор.

Лезек пожал плечами. Сила упорства Мора положила его на обе лопатки.

— Хорошо, — ответил он. — Тогда давай подождем.

И тут они услышали клацанье копыт. Звуки прокатывались по морозной площади, и были они что-то громковаты, гораздо громче, чем предполагают естественные акустические законы. Мор чуть не заткнул уши — повсюду над его головой гремело, скрежетало и дребезжало. Назвать этот звук скромным перестуком копыт было бы поразительной неточностью, ведь перестук предполагает довольно милого, забавного и веселого пони в соломенной шляпе с прорезями для ушей. Характер этого звука явно показывал, что в данном случае о соломенной шляпе речи не идет.

Лошадь вступила на площадь с Пуповой дороги. Пар, клубясь, валил от огромных влажных белых боков. Копыта выбивали из булыжника искры. Лошадь шла горделивой рысью, словно в атаку на противника. Нет, она определенно не носила соломенной шляпы.

Верхом на лошади сидел высокий человек. Защищаясь от холода, он целиком запахнулся в свое одеяние. Его громадная фигура производила грозное впечатление. Когда лошадь достигла центра площади, всадник не торопясь спешился. Затем принялся возиться с чем-то, притороченным к седлу. В конце концов, он (или она) вытащил торбу, закрепил ее за ушами у лошади и ласково похлопал животное по шее.

Воздух приобрел плотность и жирную глицериновую вязкость. Глубокие тени, окружавшие Мора, окаймились голубыми и сиреневыми радугами. Всадник широкими шагами двигался в сторону молодого человека, его черное одеяние вздымалось, а каблуки, касаясь булыжников, издавали легкие щелчки. Эти щелчки были единственными оставшимися в живых звуками — тишина сомкнулась над площадью, закрыла ее всю, словно гигантский ком плотной ваты.

Впечатление подпортилось не вовремя подвернувшимся скользким участком заледенелого булыжника.

— У, ПРОКЛЯТЬЕ.

С голосом, произнесшим эту фразу, было что-то не так. Нет, со словами все было в порядке.

Но они попали в голову Мора, не взяв на себя труд пройти предварительно через уши.

Он ринулся вперед, чтобы помочь упавшему подняться, и обнаружил, что хватается за… руку ли? Это была гладкая, глянцевая кость, слегка желтоватая, подобно старому биллиардному шару. Капюшон откинулся с головы своего владельца. На Морга направлял пустые глазницы голый череп.

Пустые, да не совсем. В самой их глубине, словно в окнах, открытых в бездонные космические бездны, подрагивали две крохотные голубые звездочки.

Мору пришла в голову мысль, что ему полагается испытывать ужас. Так что он был даже слегка шокирован, обнаружив, что не испытывает его. Перед ним на булыжниках сидел не кто иной, как скелет. Он потирал ушибленные колени и недовольно ворчал. Но скелет был живой. Он производил занятное впечатление, но, по некой странной и неведомой причине, впечатление это было не очень-то пугающим.

— СПАСИБО, МАЛЬЧИК, — донеслось из черепа, — КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

— Э-э… — не сразу нашелся Мор. — Мортимер… сэр. Но все называют меня Мор.

— КАКОЕ СОВПАДЕНИЕ, — произнес череп. — ПОМОГИ МНЕ ВСТАТЬ, ПОЖАЛУЙСТА.

Он неуверенно поднялся на ноги и принялся отряхиваться. Теперь Мор разглядел, что его талию опоясывает широкий пояс, с которого свисает меч с белой рукоятью.

— Надеюсь, ты не пострадал, — вежливо произнес Мор.

Череп в ответ оскалился в широкой ухмылке. Конечно, подумал Мор, ассортимент выражений лица у него таков, что выбирать особо не приходится.

— НИКАКОГО ВРЕДА, ПОХОЖЕ, Я СЕБЕ НЕ ПРИЧИНИЛ.

Череп огляделся и, по-видимому, впервые заметил Лезека. Тот примерз к месту, на котором стоял. Мор решил, что настало время дать некоторые разъяснения.

— Мой отец, — произнес он, незаметно, чтобы никого не обидеть, заслоняя спиной замороженный «экспонат номер один». — Прости меня, но ты — Смерть?

— ПРАВИЛЬНО. ВЫСШАЯ ОЦЕНКА ЗА НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТЬ, МАЛЬЧИК. Мор проглотил слюну.

— Мой отец хороший человек, — выдавил наконец он. Подумав некоторое время, он добавил:

— Вполне хороший. Если тебе безразлично, к кому идти, то я бы предпочел, чтобы ты оставил его в покое. Я не знаю, что ты с ним сделал, но мне бы очень хотелось, чтобы ты прекратил это. Не сочти за оскорбление.

Смерть отступил на шаг, склонив череп набок.

— ПРОСТО НА ДАННЫЙ МОМЕНТ Я ВЫВЕЛ НАС ЗА ПРЕДЕЛЫ ВРЕМЕНИ. ОН НЕ УВИДИТ И НЕ УСЛЫШИТ НИЧЕГО ТАКОГО, ЧТО МОЖЕТ ЕГО РАССТРОИТЬ. НЕТ, МАЛЬЧИК, ТЫ ЗАБЛУЖДАЕШЬСЯ. Я ПРИШЕЛ ЗА ТОБОЙ.

— За мной?

— ТЫ ВЕДЬ ЯВИЛСЯ СЮДА В ПОИСКАХ РАБОТЫ?

В голове у Мора забрезжил свет понимания.

— Так ты ищешь себе подмастерьев — не веря своим ушам, уточнил он.

Глазницы с горящими ярким пламенем голубыми звездочками (пылающие булавочные головки) обратились в сторону Мора.

— РАЗУМЕЕТСЯ.

Смерть взмахнул рукой-костью. В воздухе полоснуло пурпурным светом, чем-то вроде зрительной формы взрывного звука, и Лезек разморозился. Над головой у него автоматические человечки циферблата вновь принялись за свою работу, провозглашая наступивший час, — Время получило позволение вновь просочиться в реальность.

Лезек заморгал.

— На минуту потерял вас из виду, — промолвил он. — Простите, видно, мысли бродили где-то в другом месте.

— Я ПРЕДЛАГАЛ ТВОЕМУ МАЛЬЧИКУ РАБОТУ, — сказал Смерть. — ПОЛАГАЮ, ТЫ ОДОБРИШЬ МОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ?

— Если не трудно, не мог бы ты еще раз объяснить, в чем заключается твоя работа? — спросил Лезек, беседуя с облаченным в черное одеяние скелетом и не выказывая при этом даже тени удивления.

— Я ВВОЖУ ДУШИ В МИР ИНОЙ, — сообщил Смерть.

— Ага, — кивнул Лезек. — Конечно, прости, мне следовало бы догадаться по твоей одежде. Очень необходимая работа — и пользующаяся постоянным спросом. Надежный бизнес?

— Я РАБОТАЮ УЖЕ ИЗРЯДНОЕ ВРЕМЯ.

— Хорошо. Хорошо. Знаешь, я никогда не задумывался всерьез о такой профессии для Мора, но работа приличная и, главное, надежная, всегда есть клиенты. Так как, ты сказал, тебя зовут?

— СМЕРТЬ.

— Папа… — поторопился вставить Мор.

— Не знаком с такой фирмой, — как ни в чем не бывало, продолжал беседу Лезек. — Где вы конкретно располагаетесь?

— ОТ ГЛУБОЧАЙШИХ МОРСКИХ БЕЗДН ДО ТАКИХ ВЫСОТ, КУДА ПОРОЙ НЕ ПОД СИЛУ ВЗЛЕТЕТЬ И ОРЛУ, — обрисовал Смерть.

— Достаточно серьезно, — кивнул головой Лезек. — Ну что ж, я…

— Папа! — позвал Мор, потянув отца за рукав.

Смерть положил руку на плечо Мора.

— ТО, ЧТО ВИДИТ И СЛЫШИТ ТВОЙ ОТЕЦ, ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ТОГО, ЧТО ВИДИШЬ И СЛЫШИШЬ ТЫ, — произнес он. — НЕ ТРЕВОЖЬ ЕГО. ТЫ СЧИТАЕШЬ, ЧТО ЕМУ БУДЕТ ПРИЯТНО ЛИЦЕЗРЕТЬ МЕНЯ В НАТУРАЛЬНОМ ВИДЕ — ВО ПЛОТИ, ТАК СКАЗАТЬ?

— Но ты — Смерть! — воскликнул Мор. — Ты занимаешься тем, что ходишь и убиваешь людей!

— Я? УБИВАЮ? — отозвался Смерть, явно оскорбленный до глубины души. ДА КАК ТЕБЕ ТАКОЕ МОГЛО ВЗБРЕСТИ В ГОЛОВУ? ЛЮДЕЙ УБИВАЮТ, НО ЭТО ИХ ЛИЧНОЕ ДЕЛО, ЗДЕСЬ Я НИ ПРИ ЧЕМ. Я ВСТУПАЮ В ИГРУ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЭТО СОБЫТИЕ СОВЕРШИТСЯ. МОЯ ОБЯЗАННОСТЬ — ЗАНИМАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ С МОМЕНТА УБИЙСТВА И ДАЛЬШЕ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ТЫ НЕ НАХОДИШЬ, ЧТО МИР, В КОТОРОМ ЛЮДЕЙ УБИВАЮТ И ОНИ ПОСЛЕ ЭТОГО НЕ УМИРАЮТ, ЗАСЛУЖИВАЕТ НАЗВАНИЯ ЧЕРТОВСКИ ГЛУПОГО МИРА?

— Пожалуй, да, но… — с сомнением произнес Мор.

Мор никогда в жизни не слышал слова «интригующее». Оно как-то не входило в запас слов, которыми его семья пользовалась регулярно. Но какая-то искорка в его душе разгоралась все ярче, словно говоря ему, что во всем этом есть что-то странное, манящее, пленительное, вовсе не ужасное, и что если он упустит момент, то всю оставшуюся жизнь будет сожалеть об этом. Он вспомнил унижения сегодняшнего дня и подумал о долгом тоскливом пути домой, если откажется…

— Я хотел спросить, — начал он, — чтобы получить эту работу, мне ведь не обязательно умирать? Я правильно понял?

— МЕРТВОЕ СОСТОЯНИЕ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО.

— И еще… кости… Как насчет этого?

— НЕТ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЫ САМ НЕ ЗАХОЧЕШЬ.

Мор еще раз облегченно выдохнул. Эти вопросы серьезно его беспокоили, прямо-таки терзали.

— Если отец не станет возражать, я согласен, — сказал он.

Оба посмотрели на Лезека, сосредоточенно скребущего бороду.

— А что ты сам об этом думаешь, сынок? — спросил тот с хрупким энтузиазмом жертвы лихорадочного бреда. — Не всякий так представляет себе свое занятие в жизни. Признаюсь, у меня вовсе не это было на уме. Но среди людей профессия гробовщика пользуется почетом. Тебе выбирать.

— Гробовщика? — переспросил Мор. Смерть кивнул и заговорщически прижал палец к губам.

— Это интересно, — медленно произнес Мор. — Мне кажется, я хотел бы попробовать себя в этом деле.

— Так где расположено твое предприятие? — вновь поинтересовался Лезек.

— Это далеко?

— НАС ОТ НЕГО ОТДЕЛЯЕТ РАССТОЯНИЕ НЕ БОЛЬШЕ ТОЛЩИНЫ ТЕНИ. ГДЕ БЫЛА ПЕРВАЯ ПРИМИТИВНАЯ КЛЕТКА, ТАМ БЫЛ ТАКЖЕ И Я. ГДЕ ЧЕЛОВЕК, ТАМ И Я. И ГДЕ ПОД ОСТЫВАЮЩИМИ ЗВЕЗДАМИ БУДУТ КОПОШИТЬСЯ ПОСЛЕДНИЕ ЖИВЫЕ ОРГАНИЗМЫ, ТАМ БУДУ И Я.

— О! — восхитился Лезек. — Так ваше дело, значит, охватывает порядочную территорию.

Он выглядел озадаченным, как человек, пытающийся припомнить нечто очень важное.

Смерть дружелюбно похлопал его по плечу и обратился к Мору:

— У ТЕБЯ ЕСТЬ КАКОЕ-НИБУДЬ ИМУЩЕСТВО, МАЛЬЧИК?

— Да, — сказал Мор и затем вспомнил:

— Только, боюсь, я оставил свои вещи в магазине. Папа, мы забыли мешок у портного!

— Магазин закрыт, — нахмурился Лезек. — Магазины в День Всех Пустых не открываются. Тебе придется вернуться за вещами послезавтра — нет, теперь уже завтра.

— ЭТО НЕ СУЩЕСТВЕННО, вмещался Смерть. — МЫ ОТПРАВИМСЯ В ПУТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС. А Я НАВЕРНЯКА ВСКОРЕ ЗДЕСЬ ОБЪЯВЛЮСЬ.

— Надеюсь, ты как-нибудь навестишь нас, — обратился Лезек к сыну. У него был такой вид, как будто он борется с собственными мыслями.

— Не уверен, что это хорошая идея, — поморщился Мор.

— Ну что ж, тогда до свиданья, сынок, — ответил Лезек. — Ты должен делать, что тебе скажут, понятно? И, прошу прощения, сэр, у тебя есть сын?

Череп Смерти принял такой вид, словно вопрос застал его врасплох.

— НЕТ, — наконец ответил он. — У МЕНЯ НЕТ СЫНОВЕЙ.

— Если ты не возражаешь, я скажу сыну несколько слов на прощанье.

— ТОГДА Я ПОЙДУ ВЗГЛЯНУ, ЧТО ТАМ С ЛОШАДЬЮ. — Смерть был явно не лишен такта.

Лезек обхватил сына за плечи (жест, давшийся ему не без труда, учитывая разницу в росте) и мягко подтолкнул к противоположной стороне площади.

— Мор, ты знаешь, что мысль отдать тебя в подмастерья подал мне твой дядя Хамеш? — прошептал он.

— Да. И что?

— Ну так вот, он рассказал кое-что еще, — доверительным тоном, словно по секрету, произнес старик. — Он сказал, что подмастерье нередко наследует бизнес своего хозяина. Ну, что ты на это скажешь?

— Угу. Я не уверен, — помотал головой Мор.

— Об этом стоит подумать, — заявил Лезек.

— Я уже думаю об этом, папа.

— Хамеш говорил, многие молодые люди начинают таким способом. Ученик во всем помогает, делается незаменимым, заслуживает доверие своего хозяина и… в общем, если в доме есть дочери… Господин, э-э, господин… ну, он упоминал что-нибудь о дочерях?

— Какой господин?

— Господин… твой новый хозяин.

— А, он. Нет. Нет, вряд ли у него есть дочери. Я вообще не думаю, что он относится к тому типу людей, которые женятся.

— Многие сообразительные юноши обязаны своим продвижением удачному браку.

— В самом деле?

— Мор, мне кажется, ты пропускаешь мои слова мимо ушей.

— Что?

Лезек остановился на покрытых инеем булыжниках и повернул Мора за плечи лицом к себе.

— Тебе надо обратить на это серьезное внимание, — произнес он. Понимаешь, сынок? Если ты хочешь добиться чего-то в этой жизни, то должен научиться слушать. Это говорю тебе я, твой отец.

Мор, глядя сверху вниз, всмотрелся в лицо отца. Ему хотелось сказать многое: как сильно он любит его, как беспокоится за него. Хотелось спросить, что отец в действительности видел и слышал. Хотелось высказать обуревающие его чувства: как будто он наступил на холмик кротовой воры, а та неожиданно обернулась вулканом. Его интересовало, что такое «брак».

Вместо всего этого он лишь сказал:

— Да. Спасибо. Пожалуй, мне пора двигаться. Я постараюсь передать весточку.

— В деревню непременно завернет кто-нибудь, кто сможет прочитать нам твое письмо. До свиданья, Мор. — Лезек высморкался.

— До свиданья, папа. Я приеду в гости, — пообещал Мор.

Смерть тактично кашлянул — звук его кашля напоминал оглушительный треск от внезапно переломившейся балки в каком-нибудь древнем здании. Жучок наконец подточил ее, и она рухнула, увлекая за собой все опоры и перекрытия, поднимая столбы пыли и создавая грохот, подобный камнепаду.

— ПОРА БЫ НАМ ОТПРАВЛЯТЬСЯ, — намекнул он. — ЗАБИРАЙСЯ НА ЛОШАДЬ, МОР.

Пока Мор карабкался, цепляясь за богато украшенное седло, Смерть перегнулся вниз и пожал руку Лезеку.

— СПАСИБО ТЕБЕ, — сказал он.

— По сути он хороший парень, — заговорил Лезек. — Немного мечтательный, правда, но все мы когда-то были такими.

Смерть задумался над его высказыванием.

— НЕТ, — наконец произнес он. — ЛИЧНО Я ТАК НЕ ДУМАЮ.

Натянув поводья, он повернул лошадь на Краевую дорогу. Мор со своего насеста за облаченной в черное фигурой отчаянно махал рукой.

Лезек помахал в ответ. Затем, когда лошадь и два ее всадника скрылись из поля зрения, он опустил руку и посмотрел на нее. Рукопожатие… Оно оставило странное ощущение. Только он не мог сказать точно, в чем именно заключается эта странность.

* * *

Мор прислушивался к грохоту булыжника под лошадиными копытами. Когда они достигли дороги, грохот сменился тихим, глуховатым постукиванием по утрамбованной почве. Затем все звуки исчезли.

Он взглянул вниз. Под ним расстилалась панорама Диска. Контуры Плоского мира блестели, точно вырезанные резцом серебряного лунного света на гравюре ночи. Свались Мор сейчас с лошади, единственное, обо что бы он ударился, был бы воздух.

Он с удвоенной силой вцепился в седло.

Тут Смерть нарушил молчание:

— ТЫ ГОЛОДЕН, МАЛЬЧИК?

— Да, сэр, — слова исходили прямиком из желудка Мора, минуя обычную при речевом общении инстанцию мозга.

Кивнув, Смерть натянул поводья. Лошадь замерла в воздухе. Под ними мерцал огнями гигантский круглый Диск. То там, то здесь виднелся город, окутанный оранжевым маревом; теплые моря ближе к Краю слегка фосфоресцировали. В течение дня свет Диска, медленный и слегка тяжеловатый, скопился в низинах[1]. Теперь он испарялся, подобно серебристому пару.

Но его затмевало сияние, поднимающееся к звездам с самого Края. Из-под Диска били мощные потоки света. Сверкающие и переливающиеся реки струились в ночь, образуя окружающую мир цельную золотую стену.

— Как красиво… — зачарованно вымолвил Мор. — Что это такое?

— СОЛНЦЕ ПОД ДИСКОМ, — пояснил Смерть.

— И это происходит каждую ночь? — ДА. ТАК ЗДЕСЬ УСТРОЕНА ПРИРОДА.

— И что же, совсем никто об этом не знает? Никто этого не видит?

— Я ВИЖУ. ТЫ. БОГИ. КРАСИВО, ПРАВДА?

— Еще бы!

Смерть перегнулся через седло и окинул взором расстилающиеся под ним царства мира.

— НЕ ЗНАЮ, КАК ТЫ, — сказал он, — НО Я СЕЙЧАС МОГ БЫ ПРИКОНЧИТЬ ХОРОШУЮ ПОРЦИЮ КЭРРИ.

* * *

Несмотря на то, что уже порядком перевалило за полночь, двуединый Анк-Морпорк кипел жизнью. Прежде Овцекряжье Мору казался деловым, большим городом, но по сравнению с царящей здесь уличной суматохой там был просто морг.

Поэты не раз предпринимали попытки описать Анк-Морпорк, но все потуги окончились провалом. Возможно, виной этому послужило откровенное, чисто плотское жизнелюбие города. А может быть, дело просто в том, что город с миллионным населением и без единой канализационной трубы слишком уж бьет поэтов по нервам. Поэты ведь существа нежные, любящие, ясное дело, розы и нарциссы с соответствующими ароматами. Ароматов в Анк-Морпорке хватало, да только совсем других. Так что давайте ограничимся тем, что скажем:

Анк-Морпорк полон жизни, как заплесневелый сыр в жаркий день; он громогласен, как проклятие в храме; ярок и блестящ, как пролившееся и играющее на солнце масло; многоцветен, как синяк, и кипит суетой, деловой активностью и всяческого рода бурной деятельностью, как муравейник с дохлым псом посередине.

В городе были храмы с растворенными настежь дверями. Оттуда доносились звуки гонгов, кимвалов и, в случаях более консервативных фундаменталистских религий, краткие вскрики жертв. Были магазинчики, выплевывавшие странный товар прямо на мостовую. Здесь ходило много дружелюбных молодых дам. Они, бедные, слонялись по улицам чуть ли не голышом — по-видимому, не могли себе позволить большого количества одежды. Освещаемые неровным светом уличных огней, выступали фокусники и жонглеры. Шмыгали продавцы, предлагали разнообразнейшие варианты веществ, способствующих мгновенному просветлению (или, наоборот, затемнению, по желанию клиента).

И сквозь эту толкотню, шум и гам с величавым спокойствием шествовал Смерть. Где-то в глубине души Мор ожидал, что тот будет просачиваться сквозь толпу, словно дым. Но это выглядело совсем не так. Простая истина заключалась в том, что куда бы Смерть ни направлял свои стопы, людей словно сметало, отодвигало в сторону.

У Мора дела обстояли совершенно иначе. Толпа мягко расступалась перед его новым хозяином, но тут же смыкалась — как раз вовремя, чтобы перегородить дорогу самому Мору. Пальцы на ногах у него были жестоко оттоптаны, ребра саднило от столкновений. Торговцы то и дело пытались всучить ему неприятно пахнущие специи и овощи, искусственная форма которых порождала нездоровые ассоциации. А довольно пожилая леди заявила, что Мор выглядит молодым человеком, твердо стоящим на ногах, и приятное времяпрепровождение — единственное, чего ему сейчас не хватает.

В ответ он выразил горячую благодарность и надежду, что уже прямо сейчас приятно проводит время.

Смерть дошел до угла улицы. По отполированному куполу его черепа плясали отбрасываемые уличными светильниками яркие блики. Он втянул воздух, принюхиваясь. Валяющийся на земле пьяница поднялся и, спотыкаясь на каждом шагу, бесцельно двинулся вперед. Но вдруг, безо всяких видимых причин и повинуясь лишь непонятному импульсу, он резко свернул в сторону, обходя пустое место.

— ТЕПЕРЬ ТЫ ВИДЕЛ ГОРОД, МАЛЬЧИК, — сказал Смерть. — КАК ОН ТЕБЕ?

— Очень большой, — не зная, с чего начать и как выразить свои впечатления, неуверенно протянул Мор. — Я имею в виду, здесь же яблоку негде упасть. Неужели людям нравится жить спресованными на одном пятачке?

— МНЕ НРАВИТСЯ ГОРОД, — пожал плечами Смерть. — ОН ПОЛОН ЖИЗНИ.

— Сэр?

— ДА?

— Что такое «кэрри»?

В глубинах глазниц Смерти ярко пылало голубое пламя.

— ТЕБЕ КОГДА-НИБУДЬ ПРИХОДИЛОСЬ ОТКУСЫВАТЬ ОТ РАСКАЛЕННОГО ДОКРАСНА ЛЕДЯНОГО КУБА?

— Нет, сэр, — ответил Мор.

— КЭРРИ — ЭТО ЧТО-ТО ВРОДЕ ЭТОГО.

— Сэр?

— ДА?

Мор натужно сглотнул.

— Простите меня, сэр, но мой отец говорил, что если я чего не пойму, то надо задавать вопросы, сэр…

— ЭТО ОЧЕНЬ ПОХВАЛЬНО, — произнес Смерть.

Он свернул в переулок и устремился вперед. Снующая толпа, иллюстрирующая броуновское движение молекул, по-прежнему безропотно расступалась перед ним.

— Ну, в общем, сэр, я не мог не заметить… дело в том… того простого факта, что…

— КОНЧАЙ ХОДИТЬ ВОКРУГ ДА ОКОЛО, МАЛЬЧИК.

— А как ты можешь что-то есть, сэр?

Смерть так резко замедлил шаг, что Мор натолкнулся на него. Когда же мальчик, попытался снова заговорить, Смерть замахал руками, призывая его к молчанию. Он, казалось, к чему-то прислушивался.

— ЗНАЕШЬ, БЫВАЮТ МОМЕНТЫ, — сказал он, — КОГДА Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ РАССТРОЕННЫМ.

Смерть резко повернулся на каблуках и свернул в боковую улочку. Он шел очень быстро, черное одеяние, подобно крыльям, развевалось у него за спиной.

Улочка петляла, стиснутая темными стенами и спящими зданиями. Она напоминала не столько путь сообщения, сколько длинную извилистую щель.

Смерть летел, словно за ним гнались, и затормозил только у замшелой, разваливающейся от дряхлости бочки с водой. По самое плечо погрузив туда руку, он выудил небольшой мешочек с привязанным к нему кирпичом. Извлек меч из ножен. Секундный проблеск голубого пламени во мраке — и шнурок, завязывающий мешочек, оказался перерезанным.

— Я РАССЕРДИЛСЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ, — сообщил Смерть.

Он перевернул мешок, и Мор увидел, как оттуда выскользнули жалкие комочки насквозь промокшего меха. Теперь они лежали на булыжниках, лужа воды вокруг них все расширялась. Белые пальцы Смерти нежно погладили их.

Через какое-то время нечто, напоминающее серый дымок, заклубилось над утонувшими котятами и приняло форму трех облачков котообразной формы.

Помаргивая, облачка смотрели на Мора озадаченными серыми глазами. Когда же он попытался дотронуться до одного из них, то рука прошла прямо сквозь призрачного котенка и раздался легкий звон.

— ЛЮДИ ВЫПОЛНЯЮТ ЭТУ РАБОТУ НЕ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ, — заявил Смерть.

Он легонько подул на котенка, от чего животное потеряло равновесие (если в данной ситуации можно говорить о каком-то равновесии) и закачалось в воздухе. Жалобное «мяу» прозвучало так, словно его источник находится очень далеко и звуку пришлось проделать долгий путь сквозь жестяную трубу.

— Это души, да? — спросил Мор. — А как выглядят души людей?

— ОНИ ИМЕЮТ ФОРМУ ЛЮДЕЙ, — объяснил Смерть. — ЭТО ЗАВИСИТ ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ ОТ ХАРАКТЕРИСТИК МОРФОГЕНЕТИЧЕСКОГО ПОЛЯ.

Он вздохнул, и вздох этот напомнил шелест савана. Взял плавающих в воздухе котят, осторожно спрятал их в одном из темных тайников своего одеяния и встал.

— ВРЕМЯ ДЛЯ КЭРРИ, — произнес он.

* * *

Сады Кэрри, расположенные на углу улицы Богов и Кровавой аллеи, были запружены народом. Правда, здесь вращались исключительно сливки общества во всяком случае, те его компоненты, которые всплывают на поверхность и которые благоразумнее называть сливками. Пространство между столами было усажено кустарником. Своим ароматом ему почти удавалось перекрывать основной, превалирующий над всеми остальными, запах самого города, первозданную мощь которого можно было бы сравнить лишь с обонятельным эквивалентом корабельной сирены.

Мор ел с волчьим аппетитом, обуздав свое любопытство, и не предпринимал попыток проследить, каким образом Смерть может что-нибудь съесть. Так или иначе, вначале еда была, а потом ее уже не было. Так что, предположительно, между этими двумя фазами что-то должно было произойти. У Мора возникло впечатление, что Смерть не очень-то привык к вниманию и чувствует себя не совсем в своей тарелке. Он напоминал престарелого дядюшку-холостяка, которому сплавили на выходные племянника и который страшно боится допустить какую-нибудь промашку.

Прочие посетители не обращали на Смерть особого внимания. Не проявили они интереса и тогда, когда Смерть, откинувшись на спинку кресла, раскурил изящную трубку. Не так-то легко игнорировать личность, у которой из глазниц валит дым. Тем не менее все без исключения успешно справились с этой задачей.

— Это магия? — спросил Мор.

— А КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ, МАЛЬЧИК? Я ЗДЕСЬ ИЛИ МЕНЯ ЗДЕСЬ НЕТ?

— Ты здесь, — задумчиво произнес Мор. — Я… Я наблюдал за людьми. Они смотрят на тебя, но мне кажется, что они тебя не видят. Ты что-то делаешь с их мозгами.

— ВСЕ ЭТО ОНИ ДЕЛАЮТ С СОБОЙ САМИ, — покачал головой Смерть. — ЛЮДИ НЕ МОГУТ ВИДЕТЬ МЕНЯ, ОНИ ПРОСТО-НАПРОСТО НЕ ПОЗВОЛЯЮТ СЕБЕ ЭТОГО. ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ПРОБЬЕТ ИХ ЧАС, РАЗУМЕЕТСЯ. ВОЛШЕБНИКИ МОГУТ ВИДЕТЬ МЕНЯ, И ЕЩЕ КОШКИ. НО ОБЫЧНОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СУЩЕСТВО… НЕТ, НИКОГДА. — Он выдул вверх колечко дыма. — СТРАННО, НО ФАКТ.

Мор наблюдал за колечком, как оно, колыхаясь, уплывает все дальше и дальше в вечернее небо, медленно смещаясь в сторону реки.

— Но я-то тебя вижу, — заявил он.

— ТЫ — ДРУГОЕ ДЕЛО.

Официант-клатчец приблизился со счетом и положил его на стол перед Смертью. Человек был приземистым и смуглым, с прической в стиле «кокосовый орех в стадии превращения в сверхновую звезду». Когда Смерть вежливо кивнул ему, складки на круглом лице клатчца непроизвольно сложились в озадаченную гримасу. Он затряс головой, словно пытался вытрясти мыло из ушей, и удалился.

Из глубин одеяния Смерть достал большой кожаный мешок, полный медных монет самого разного вида, размера и достоинства, по большей части посиневших и позеленевших от древности. Сосредоточенно изучив счет, он отсчитал дюжину монет.

— ПОШЛИ, — поднялся он, — НАМ ПОРА ИДТИ.

Ступая стремительно и в то же время величаво, Смерть вышел из сада на улицу. Едва поспевая, Мор рысью последовал за ним. На улице по-прежнему царила довольно оживленная атмосфера, невзирая на первые, забрезжившие на горизонте признаки рассвета.

— Чем мы займемся сейчас?

— КУПИМ ТЕБЕ КОЕ-КАКУЮ НОВУЮ ОДЕЖДУ.

— Ту, котораю на мне, мы купили сегодня… я хочу сказать — вчера. Она новая.

— В САМОМ ДЕЛЕ?

— Отец сказал, что эта лавка славится дешевой и очень ноской одеждой, — произнес Мор на бегу, стараясь не отставать.

— ЭТО ДОПОЛНЯЕТ ОБРАЗ НИЩЕТЫ ЕЩЕ ОДНИМ КОШМАРОМ.

Они свернули на широкую улицу, ведущую в более респектабельную часть города (факелы здесь попадались чаще, а напоминающие многовековые наслоения кучи отбросов — реже). Здесь отсутствовали уличные лотки, торговцы не продавали товар на каждом углу. Лавки представляли собой приличные здания с наружными вывесками. Это были не простые лавки, в этих торговых империях можно было найти все — от провизии, громогласно рекламируемой оптовыми поставщиками, до стульев и плевательниц. Большая часть была открыта даже в этот ночной час, поскольку среднестатистический анкский торговец не уснет, если знает, что за это время можно сделать еще немного денег.

— Здесь что, никогда не спят? — удивился Мор.

— ЭТО ГОРОД, — ответил Смерть и толчком открыл дверь одной из лавок, торгующей одеждой.

Они вышли оттуда двадцать минут спустя. Мор красовался в идеально подогнанном черном костюме, ворот и обшлага которого украшала тонкая вышивка серебром. Тем временем приказчик ошеломленно пялился на горсть древних медных монет у себя в руке и гадал, как это его угораздило их заиметь.

— Откуда ты берешь эти монеты? — поинтересовался Мор.

— ИЗ КОШЕЛЬКА.

В открытой всю ночь цирюльне Мора подстригли по последней среди аристократической молодежи моде. Во время стрижки Смерть сидел расслабившись в соседнем кресле и тихонько мурлыкал себе под нос. К своему удивлению, он ощутил добродушное желание подшутить.

Фактически через некоторое время он это желание осуществил. Он бросил взгляд на ученика брадобрея. Лицо юноши мгновенно приняло загипнотизированное выражение. Мор уже научился распознавать такие лица.

Ученик обернул полотенце вокруг шеи Смерти, а тот сказал:

— ПОБРЫЗГАЙТЕ ТУАЛЕТНОЙ ВОДОЙ, ЛЮБЕЗНЫЙ, И ОТПОЛИРУЙТЕ.

Сидящий в кресле у противоположной стены престарелый волшебник, которому как раз в этот момент подравнивали бороду, похолодел и замер, распознав мрачные свинцовые нотки. Смерть повернулся — для максимального эффекта, очень медленно — и одарил его характерно-широкой пленительной улыбкой. Волшебник побелел как мел, забормотал заклинания типа «чур меня!» и резко отвернулся в крутящемся кресле.

Несколькими минутами спустя, чувствуя себя немного не в своей тарелке и ощущая непривычную прохладу за ушами, Мор направлялся в сторону конюшни, в которой Смерть расположил на ночлег свою лошадь. Ради эксперимента Мор попробовал пройтись с важным видом. Ему казалось, что новый костюм и модная стрижка этого требуют. Получилось не очень.

* * *

Мор проснулся.

Он лежал, глядя на потолок. Тем временем память производила «ускоренную обратную перемотку» событий вчерашнего дня, которые выкристаллизовывались в его мозгу, подобно крошечным ледяным кубикам.

Не может быть, чтобы он познакомился со Смертью. Не может быть, чтобы он обедал со скелетом, из глаз которого бьет голубой огонь. Наверное, ему просто привиделся странный сон. Он не мог ехать в качестве багажа в седле огромной белой лошади, которая галопом ускакала в небо и затем прибыла…

…Куда?

Ответ просочился в мозг с неотвратимостью требования об уплате налогов.

Сюда.

Пытаясь восстановить связь с действительностью, Мор провел руками по подстриженным волосам, по простыням из какого-то гладкого и скользкого материала. Этот материал был гораздо тоньше и мягче, чем шерсть, к которой он привык у себя дома. Шерсть всегда была грубой и пахла овцами, а эти простыни напоминали теплый и сухой лед.

Он торопливо уселся на постели, свесив ноги на пол, и начал пристально оглядывать комнату.

Комната оказалась большой, больше, чем весь дом, в котором жила его семья. И еще она была сухой, точно старые гробницы в древних пустынях.

Воздух создавал ощущение почти вкусовое, как будто его несколько часов запекали, а затем дали остыть. Ноги тонули в пушистом ковре, толщина которого позволяла надежно укрыться в нем племени пигмеев. Мор прошелся по ковру, исследуя обстановку комнаты. Шаги сопровождались громким электрическим треском. Вся обстановка была выдержана в пурпурных и черных тонах.

Мор оглядел собственное тело, облаченное в длинную белую ночную сорочку. Верхнюю одежду кто-то аккуратно сложил на изящном резном стуле, стоящем в изголовье кровати. И Мор не мог не заметить, что основным мотивом резьбы служили черепа и кости.

Усевшись на край кровати, Мор начал одеваться. Его мысли бешено неслись, причем сразу во всех направлениях.

Одевшись, он с легкостью открыл тяжелую дубовую дверь, испытав странное разочарование, когда она не издала зловещего скрипа.

За дверью открывался пустой облицованный деревом коридор. В подсвечниках, закрепленных вдоль противоположной от двери стены, стояли большие желтые свечи. Мор выскользнул в коридор и бочком двинулся по стене, пока не достиг лестничного пролета. Он успешно преодолел его, причем процесс преодоления не прерывался никакими явлениями призрачного характера. В итоге он прибыл в помещение, напоминавшее прихожую с большим количеством дверей.

Там была масса похоронных драпировок и большие «дедушкины» часы, чье тиканье напоминало сердцебиение гор. Рядом с часами стоял зонтик.

Еще там была коса.

Мор прошелся взглядом по дверям. Выглядели они внушительно. Резьба притолок была выполнена в уже знакомом мотиве костей. Он хотел было открыть ближайшую из дверей и уже приблизился к ней, как голос у него за спиной произнес:

— Тебе туда нельзя, мальчик.

Мор не сразу сообразил, что голос прозвучал не у него в голове; это были реальные человеческие слова, образованные ртом и переданные в его уши удобной и созданной самой природой системой сотрясения воздуха. Природа взяла на себя массу хлопот — и все ради четырех слов, окрашенных легким раздражением.

Он оглянулся на звук. Перед ним стояла девушка примерно его роста и, пожалуй, на несколько лет старше, серебряноволосая и с перламутровыми глазами. Она была одета в изысканное, но непрактично длинное платье того типа, которое обычно носят трагические героини — те самые, которые прижимают к груди одинокую розу, впериваясь прочувствованным взглядом в луну. Мору никогда не приходилось слышать слова «прерафаэлиты» — а жаль, потому что девушка была именно «прерафаэлитского» типа. Во всех подобных ей девушках есть что-то просвечивающее и чахоточное, но вид данной представительницы наводил на мысль о большом количестве поедаемых шоколадок.

Она пристально рассматривала Мора, склонив голову набок и раздраженно постукивая ногой по полу. Вдруг, сделав одно молниеносное движение, она больно ущипнула его за руку.

— Ой!

— Х-м-м. Так ты в самом деле настоящий, — произнесла она. — А как тебя зовут, мальчик?

— Мортимер. Но вообще меня зовут Мор, — ответил он, потирая локоть. Зачем ты это сделала?

— Я буду называть тебя Мальчик, — последовал высокомерный ответ. — И как ты понимаешь, я совершенно не обязана объяснять свои поступки. Но если уж тебе приспичило знать, то, так и быть, скажу — я думала, что ты мертвый. Ты выглядишь мертвым.

Мор не нашелся, что возразить.

— Что, язык проглотил?

На самом деле Мор в это время считал до десяти.

— Я не мертвый, — в конце концов сказал он. — По крайней мере, мне так кажется. А ты кто?

— Можешь называть меня мисс Изабель, — надменно промолвила она. — Отец сообщил, что тебя надо накормить. Следуй за мной.

Она стремительно направилась к одной из дверей. Мор тащился за ней, соблюдая как раз ту дистанцию, которая была необходима, чтобы дать распахиваемой двери возможность треснуть его по другому локтю.

За дверью оказалась кухня — длинная и теплая, с низким потолком. С потолка свисали медные кастрюли и сковородки. Одну из длинных стен целиком занимала огромная чугунная печь. Перед ней стоял старик, поджаривая яичницу с беконом и насвистывая.

Запах привлек внимание вкусовых сосочков Мора. В запахе этом содержался намек, что если они (сосочки) вступят в близкое соприкосновение с его источником, то получат истинное удовольствие. Мор обнаружил, что двигается вперед, даже не потрудившись обсудить этот вопрос со своими ногами.

— Альберт, — слова Изабель звучали, как щелканье бича, — еще один явился за завтраком.

Не произнося ни слова в ответ, мужчина медленно повернул голову и кивнул. Изабель вновь переключилась на Мора.

— Должна сказать, — съязвила она, — учитывая, что выбирать можно было из всего населения Плоского мира, отец мог найти кого-нибудь получше тебя. Тебе придется из кожи вон лезть, чтобы справиться со своими обязанностями.

Засим она стремительно покинула кухню, оглушительно хлопнув дверью.

— С какими-такими обязанностями? — пробормотал Мор, ни к кому конкретно не обращаясь.

В помещении царила тишина, нарушаемая лишь шипением масла на сковороде и звуками рассыпающихся углей в расплавленном сердце печи. Мор обратил внимание на выбитые на дверце для топлива слова:

«Маленький Молох (Частн. комп. с неогранич. ответств.)».

Повар, кажется, не замечал его, так что Мор взял стул и уселся за белый выскобленный стол.

— Грибы? — осведомился старик, не оборачиваясь.

— Х-м-м? Что?

— Я сказал, грибов хочешь?

— А-а. Извини. Нет, спасибо, — ответил Мор.

— И правильно, молодой сэр.

Повар оторвался от печи и направился к столу.

Даже значительно позднее, когда Мор уже пообвыкся на новом месте, при виде шагающего Альберта у него неизменно перехватывало дыхание. Слуга Смерти относился к разряду худых, как палка, красноносых стариков, у которых постоянно такой вид, словно они носят перчатки с обрезанными пальцами причем это впечатление сохраняется и в тех случаях, когда никаких перчаток нет, — а его перемещения сопровождались сложной последовательностью телодвижений. Альберт наклонился вперед и принялся раскачивать левой рукой сначала медленно, но постепенно размах и частота увеличивались, пока не перешли в дергающиеся взмахи. И наконец, совершенно внезапно и приблизительно в тот момент, когда наблюдатель мог смело ожидать окончательного отрыва руки от плеча, волна движений распространилась по всему телу Альберта к его ногам. Очевидно, при этом создался мощный импульс.

Альберта толкнуло вперед, как на скоростных ходулях. Сковородка повторяла весь этот сложный рисунок, следуя по изогнутой воздушной траектории, пока не замерла прямо над тарелкой Мора.

Альберт носил как раз тот тип очков (разделенных напополам полулунной линией), который создает особые удобства для смотрения на собеседника поверх линз.

— А закончить можно овсянкой, — проговорил Альберт и подмигнул.

Подмигивание, очевидно, служило знаком включения Мора в некий всемирный овсяночный заговор.

— Прости, — произнес Мор, — а не мог бы ты точно сказать, куда я попал?

— Ты разве не знаешь? Это дом Смерти, парень. Он привел тебя сюда вчера вечером.

— Да… я вроде как припоминаю. Только…

— Х-м-м?

— Ну… Бекон и яичница… — туманно продолжал Мор. — Эти вещи, как бы это сказать, кажутся здесь не вполне уместными.

— У меня где-то завалялись несколько черных пудингов, — успокоил его Альберт.

— Нет, я имею в виду… — Мор поколебался. — Я просто хочу сказать, что не могу представить себе его за парой ломтиков ветчины и глазуньей.

Альберт усмехнулся.

— А, ты об этом. Конечно, парень, он не ест. То есть, как правило, не ест. В отношении провизии с ним очень легко, с нашим хозяином. Я готовлю только для себя и, — он сделал паузу, — для молодой госпожи, разумеется.

Мор кивнул.

— Для твоей дочери.

— Моей? Ха! — хмыкнул Альберт. — Здесь ты заблуждаешься. Это его дочь.

Мор уставился в ясные очи глазуньи. Та, в свою очередь, уставилась на него из своего озера жира. Альберт слышал о питательной ценности продуктов и прочих диетических делах, но новомодных теорий не придерживался.

— А мы говорим об одном и том же человеке? — осмелился наконец произнести Мор. — Такой высокий, одет во все черное.

Он еще несколько… как бы это сказать… костляв…

— Он ее удочерил, — добродушно объяснил Альберт. — Это довольно длинная история…

Тут громко зазвонил колокольчик, свисающий с потолка на шнурке прямо у слуги над головой.

— …которой придется обождать. Он хочет видеть тебя в своем кабинете.

Я бы на твоем месте кинулся туда со всех ног. Он не любит, когда его заставляют ждать, и это можно понять. Вверх по лестнице, первый поворот налево. Ты его вряд ли пропустишь…

— Там еще дверь в черепах и костях? — спросил Мор, проворно вставая и задвигая стул на место.

— Здесь все двери в черепах и костях, по крайней мере большая их часть, — вздохнул Альберт. — Это его прихоть. Вряд ли он хочет что-то сказать этим…

Оставив завтрак остывать и застывать, Мор заторопился наверх, миновал лестницу, пробежал по коридору и остановился перед первой дверью. Поднял руку, чтобы постучать.

— ВОЙДИТЕ.

Ручка двери самостоятельно повернулась. Дверь распахнулась внутрь.

Смерть сидел, расположившись за письменным столом. Он пристально вглядывался в страницы гигантской книги в кожаном переплете, занимавшей чуть ли не весь стол. Когда Мор вошел, Смерть оторвался от книги, поднял взгляд, удерживая известковобелый палец на нужной строке, и улыбнулся. Во всяком случае, выражение его лица не предполагало множественности толкований.

— А, — произнес он. Затем последовала пауза. Он поскреб подбородок со звуком, который издает длинный ноготь, если им проводят по расческе. — ТЫ КТО, МАЛЬЧИК?

— Мор, сэр, — ответил Мор. — Твой ученик. Помнишь?

Некоторое время Смерть не отрываясь смотрел на него. Затем синие булавочные головки его глаз вновь обратились к книге.

— АХ ДА, МОР. НУ ЧТО Ж, МАЛЬЧИК, ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИСКРЕННЕ ЖЕЛАЕШЬ УЗНАТЬ САМЫЕ СОКРОВЕННЫЕ ТАЙНЫ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА?

— Да, сэр. Думаю, что так, сэр.

— ХОРОШО. КОНЮШНИ СРАЗУ ЗА ДОМОМ. ЛОПАТА ВИСИТ ЗА ДВЕРЬЮ, КАК ВОЙДЕШЬ.

Он посмотрел на книгу. Перевел взгляд на Мора. Тот не двигался с места.

— СУЩЕСТВУЕТ ЛИ КАКАЯ-НИБУДЬ ВЕРОЯТНОСТЬ ТОГО, ЧТО ТЫ НЕ ПОНЯЛ МЕНЯ?

— Да, сэр.

— УДОБРЕНИЕ, МАЛЬЧИК. НАВОЗ. У АЛЬБЕРТА В САДУ ЕСТЬ ЯМА ДЛЯ КОМПОСТА.

ПОЛАГАЮ, ГДЕ-ТО ТАМ ИМЕЕТСЯ ТАЧКА. ТАК ЧТО ЗАЙМИСЬ ДЕЛОМ.

Мор скорбно кивнул.

— Да, сэр. Понимаю, сэр. Сэр?

— ДА?

— Сэр, я только не понял, какое это имеет отношение к сокровенным тайнам времени и пространства.

Смерть не отрываясь изучал книгу.

— ПОЭТОМУ ТЫ ЗДЕСЬ. ЧТОБЫ УЧИТЬСЯ.

* * *

Хотя Смерть Плоского мира является, выражаясь его собственными словами, антропоморфной персонификацией, он давным-давно прекратил пользоваться традиционными лошадьми-скелетами. Ему надоели хлопоты — приходилось без конца останавливаться, чтобы прикручивать проволокой отвалившиеся в процессе езды детали. Теперь его лошади неизменно являлись состоящими из плоти и крови животными, причем самых лучших пород.

И, как вскоре узнал Мор, кормили их от пуза.

Некоторые виды работ указывают на то, что человек продвигается вверх по служебной лестнице. Домашняя работа указывала — как бы помягче выразиться на нечто прямо противоположное. Но свои преимущества были и у нее — по крайней мере, работаешь в тепле, а технологический процесс не отличается сложностью и потому вполне доступен для понимания. Через некоторое время Мор вошел в ритм и начал играть внутри себя в ту игру с измерением количества выполненной работы, в которую в подобных обстоятельствах играет всякий.

«Значит так, — думал он, — я сделал почти четверть, назовем ее третью. Так что когда я покончу с углом, что возле кормушки с сеном, это будет больше половины, назовем ее пять восьмых, что означает еще три полных тачки…» Одним словом, с захватывающим дух великолепием Вселенной гораздо легче иметь дело, если представляешь ее как серию маленьких кусочков.

Лошадь наблюдала за Мором из своего стойла, время от времени пытаясь дружелюбно куснуть его за ухо.

Вскоре он почувствовал, что за ним наблюдает кто-то еще. То была Изабель. Она прислонилась к полуоткрытой двери, положив подбородок на руки.

— Ты что, слуга? — спросила она.

— Нет, — Мор выпрямился. — Я подмастерье.

— Это глупо. Альберт сказал, не может быть, чтобы ты был подмастерьем.

Мор сосредоточился на закидывании полной лопаты навоза в тачку. «Еще две лопаты, назовем их тремя, только хорошо спрессованными, и это означает четыре тачки, так и быть, пусть будет пять, прежде чем я дойду до середины…»

— Он говорит, — теперь голос Изабель звучал громче, — что подмастерья становятся хозяевами, а двух Смертей не бывает. Так что ты просто слуга и должен делать, что я тебе говорю.

«…Еще восемь тачек будут означать, что я дойду до самой двери, что составляет почти две трети всей работы, что означает…»

— Слышал, что я сказала, мальчик?

Мор кивнул. «И затем останется еще четырнадцать тачек, только придется назвать их пятнадцатью, потому что я плохо вычистил в углу, и…»

— Ты язык проглотил?

— Мор, — с кроткой отрешенностью произнес Мор.

Она разъяренно посмотрела на него.

— Что?

— Меня зовут Мор, — продолжал Мор. — Или Мортимер. Люди по большей части называют меня Мором. Ты хотела о чем-то со мной поговорить?

Какое-то мгновение она не находила слов. Вне себя от ярости, она переводила взгляд с его лица на лопату и обратно.

— Мне сказали заняться этим, вот и все, — объяснил Мор.

— Почему ты здесь? — взорвалась она. — Зачем отец привел тебя сюда?

— Он нанял меня на ярмарке работников, — последовал ответ. — Всех ребят наняли. И меня тоже.

— И ты хотел, чтобы тебя наняли? — словно змея метнула раздвоенный язык. — Он ведь Смерть, к твоему сведению. Мрачный Жнец. Важная персона. Он — не кто-то, кем становятся. Он — тот, кем являются.

Мор сделал неопределенный жест в сторону тачки.

— Надеюсь, все обернется к лучшему, — произнес он. — Мой отец всегда говорит, что по большей части все оборачивается к лучшему.

Взяв лопату, он отвернулся, намереваясь вновь приняться за работу, и улыбнулся в спину лошади, услышав, как Изабель фыркнула и зашагала прочь.

Мор равномерно работал, преодолевая свои шестнадцатые и восьмые, четверти и трети, перекатывая тачку через двор и вываливая ее содержимое в растущую кучу под яблоней.

Сад Смерти был большим, аккуратным и ухоженным. И еще он был очень, очень черным. Трава была черной. Цветы были черными. Глянцевитыми боками поблескивали черные яблоки среди черной листвы черной яблони. Даже воздух выглядел каким-то чернильным.

По прошествии некоторого времени Мору стало казаться, что он различает — нет, даже в голове не укладывается, как это можно различать, — разные оттенки черного.

То есть это были не просто темные тона красного, зеленого и прочих цветов. Это были различные оттенки черного, все разные и в то же время никуда от этого не денешься — черные. Он опрокинул под яблоню последнюю порцию, убрал на место тачку и вернулся в дом.

— ВХОДИ.

Смерть стоял за чем-то вроде аналоя, догруженный в изучение географической карты. Он посмотрел на Мора так, как будто частично находился не здесь, а в каком-то другом месте.

— ТЫ, СЛУЧАЙНО, НЕ СЛЫШАЛ О ЗАЛИВЕ МЭЙНТ? — донесся из неведомых далей его голос.

— Нет, сэр.

— ТАМ СЛАВНОЕ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ.

— Было?

— БУДЕТ. ЕСЛИ Я СУМЕЮ РАЗЫСКАТЬ ЭТО ЧЕРТОВО МЕСТО.

Мор зашел за аналой и всмотрелся в карту.

— Ты намерен потопить корабль? — уточнил он.

На лице Смерти отразился ужас.

— РАЗУМЕЕТСЯ, НЕТ. БУДЕТ ИМЕТЬ МЕСТО СОЧЕТАНИЕ НЕУМЕЛОГО УПРАВЛЕНИЯ КОРАБЛЕМ, НИЗКОГО УРОВНЯ ВОДЫ И ПРОТИВНОГО ВЕТРА.

— Ужасно, — едва смог выговорить подавленный Мор. — И что, многие утонут?

— ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ СУДЬБЫ, — ответствовал Смерть, поворачиваясь к расположенной за спиной этажерке и извлекая тяжелый географический справочник. — Я НИЧЕГО НЕ В СИЛАХ ПОДЕЛАТЬ. А ЧТО ЭТО ЗА ЗАПАХ?

— Это от меня, — признался Мор.

— А, КОНЮШНЯ. — Смерть сделал паузу, его рука замерла на корешке книги.

— И ПОЧЕМУ, КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ, Я НАПРАВИЛ ТЕБЯ В КОНЮШНЮ? ПОДУМАЙ ХОРОШЕНЬКО.

Мор колебался. Он думал на эту тему, думал очень серьезно — в промежутках между подсчетами количества тачек. Он гадал, не было ли задание предназначено для того, чтобы развить скоординированную работу рук и глаз?

Или приучить к повиновению? Внушить ему важность — в человеческом масштабе небольших задач? Заставить осознать, что даже великие люди должны начинать с самого дна?

— Я думаю… — начал он.

— ДА?

— Ну, я думаю, ты сделал это потому, что конюшня была по колено в лошадином навозе, если уж говорить начистоту.

Смерть долго, не отрываясь, смотрел на него. Мор неловко переминался с ноги на ногу.

— АБСОЛЮТНО ВЕРНЫЙ ОТВЕТ, — слова Смерти звучали отрывисто. — ЯСНОСТЬ МЫСЛИ. РЕАЛИСТИЧНЫЙ ПОДХОД. ЧТО ОЧЕНЬ ВАЖНО ДЛЯ РАБОТЫ, ПОДОБНОЙ НАШЕЙ.

— Да, сэр. Сэр?

— Х-М-М? — Смерть маялся с именным указателем, пытаясь найти нужное название.

— Люди умирают все время, сэр. Миллионами. У тебя не должно быть ни минуты свободной. Но…

Смерть бросил на Мора взгляд, который мальчик уже начал узнавать.

Изумление в чистом виде быстро переходило в раздражение, как будто он смотрел на досадливую муху. Затем раздражение сменялось гримасой внутреннего усилия, сопровождающей признание печального факта непроходимой тупости подручного. И наконец наступала фаза туманного, относящегося не только к Мору, но и ко всему несовершенному миру долготерпения.

— НО?

— Я считал, что ты, так сказать, немного больше занят делом. Ну, ты понимаешь… Ты бродишь по улицам. В альманахе моей бабушки есть картинка.

Так там ты изображен с косой и все такое.

— А, ПОНЯТНО. БОЮСЬ, МНЕ БУДЕТ ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ ТЕБЕ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЫ НЕ ЗНАКОМ С ТАКИМИ ВЕЩАМИ, КАК НАПРАВЛЕННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ И ФОКУСИРОВКА ОРБИТ, ПО КОТОРЫМ ДВИЖУТСЯ ТЕЛА.

— Думаю, я не знаком с ними.

— КАК ПРАВИЛО, МОЕ НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ОЖИДАЕТСЯ ТОЛЬКО В ОСОБЫХ СЛУЧАЯХ.

— Вроде таких, когда умирает король, я полагаю, — сказал Мор. — Я хочу сказать, король… он ведь всегда правит, даже когда занят чем-то другим.

Даже во сне.

— ДОВОЛЬНО ОБ ЭТОМ. — Смерть скатал карты. — А СЕЙЧАС, МАЛЬЧИК, ЕСЛИ ТЫ ЗАКОНЧИЛ С КОНЮШНЕЙ, МОЖЕШЬ ОТПРАВИТЬСЯ К АЛЬБЕРТУ И УЗНАТЬ. НЕТ ЛИ У НЕГО ДЛЯ ТЕБЯ КАКОЙ-НИБУДЬ РАБОТЫ. А ПОТОМ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ, СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ МОЖЕШЬ ПОЙТИ СО МНОЙ НА ОБХОД.

Мор кивнул. Смерть вернулся к гигантскому тому в кожаном переплете. Он взял ручку, некоторое время взирал на нее, а затем, склонив череп набок, вновь посмотрел на Мора.

— ТЫ УЖЕ ВСТРЕЧАЛСЯ С МОЕЙ ДОЧЕРЬЮ? — поинтересовался он.

— Э-э… Да, сэр. — Мор уже взялся за дверную ручку.

— ОЧЕНЬ ВОСПИТАННАЯ И МИЛАЯ ДЕВУШКА, — продолжал Смерть. — НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ОНА ОЧЕНЬ НУЖДАЕТСЯ В КОМПАНИИ СВОЕГО ВОЗРАСТА. ЧТОБЫ БЫЛО С КЕМ ПОГОВОРИТЬ.

— Сэр?

— И, РАЗУМЕЕТСЯ, В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ ВСЕ ЭТО ПЕРЕЙДЕТ К НЕЙ.

На мгновение в космических безднах его глазниц вспыхнуло что-то вроде крохотной синей сверхновой. До Мора дошло, что таким образом, несколько неловко и абсолютно неумело, Смерть пытался подмигнуть ему.

* * *

В местности, ничем не обязанной ни времени, ни пространству, не зафиксированной ни на одной карте, существующей только в тех дальних далях многократно переплетенного и запутанного космоса, которые открываются лишь немногим астрофизикам, систематически перебарщивающих с ЛСД, Мор мирно коротал дневные часы, помогая Альберту с посадкой брокколи. Капуста была черной, с оттенком багрового.

— Он старается, как может, сам видишь, — произнес Альберт, размахивая тяпкой, словно в подтверждение своих слов. — Вот только когда дело касается цветов, у него воображение вроде как отказывает.

— Я не уверен, что вполне понимаю, — признался Мор. — Ты хочешь сказать, все это — его рук дело?

Сразу за стеной сада местность резко падала, переходя в глубокую низину, затем вскарабкивалась вверх, превращаясь в сумрачную вересковую пустошь, а там победным маршем шла до самых гор, зубастых, точно кошачья пасть.

— Ага, — кивнул Альберт. — Не отвлекайся. Смотри, что делаешь с лейкой.

— А что здесь было раньше?

— Кто его знает, — Альберт начал новый ряд. — Твердь, я полагаю. Довольно забавное название для необработанного ничто. Сказать по правде, сработано довольно слабо. Сад еще ничего, но горы — откровенная халтура.

Стоит подойти ближе, и сразу видно — только дотронься, они разлетятся, как пух. Я как-то сходил туда и посмотрел.

Мор незаметно скосил глаза на ближайшие деревья. Они выглядели похвально плотными и материальными.

— Для чего ему все это? — спросил он.

Альберт издал ворчание, выражающее недовольство.

— Знаешь, что происходит с мальчиками, которые задают чересчур много вопросов?

Мор на мгновение задумался.

— Нет, — в конце концов промолвил он. — Что?

Воцарилось молчание.

— Разрази меня гром, если я знаю, — произнес Альберт, выпрямляясь. Наверное, они получают ответы, а затем используют их для своего блага.

— Он сказал, что сегодня вечером я могу пойти с ним.

— Ну и везунчик ты, а? — неопределенно хмыкнул Альберт, направляясь обратно к коттеджу.

— Он б самом деле создал все это? — удивился Мор, следуя за ним по пятам, словно нитка, вставленная в иголочное ушко.

— Да.

— Зачем?

— Мне кажется, ему хотелось иметь какое-то место, где бы он мог чувствовать себя как дома.

— Альберт, ты мертв?

— Я? Я что, выгляжу мертвым? — Старик фыркнул, заметив, что Мор обводит его медленным критическим взором. — И прекрати это. Я так же жив, как и ты. Пожалуй, еще поживее буду.

— Прости.

— Проехали. — Альберт отворил дверь черного хода, затем обернулся и посмотрел на Мора так доброжелательно, насколько это было в его силах. — Лучше не задавай лишних вопросов, — посоветовал он. — Ими ты огорчаешь людей. А теперь, как насчет того, чтобы поджарить что-нибудь вкусненькое?

* * *

Колокольчик прозвенел, когда они играли в домино. Мор навострил уши.

— Ему понадобится лошадь, — сказал Альберт. — Пошли.

В сгущающихся сумерках они отправились в конюшню. Там Мор внимательно изучил, как старик седлает лошадь Смерти.

— Ее зовут Бинки, — сообщил Альберт, подтягивая подпруги. — Никогда не знаешь, в какой момент ей взбредет в голову показать норов.

Бинки нежно покусывала его шарф. Мору вспомнилась гравюра из бабушкиного альманаха. Гравюра находилась как раз между календарем посадок и страницей, посвященной фазам луны. Она изображала Смерть — Великого Жнеца, Пришедшего в Юдоль Скорби Собирать Свою Мрачную Жатву. Мор рассматривал ее сотни раз, пока учил буквы. Картина не производила бы даже половину своего впечатления, знай неискушенный читатель, что лошадь с огнедышащими ноздрями, на которой восседает ужасный призрак, зовут Бинки.

— Я бы придумал что-нибудь вроде Клык, Сабля или Черный Бриллиант, продолжал Альберт, — но у хозяина свои маленькие причуды. Небось, ждешь не дождешься, когда поедете, а?

— Да, наверное, — несколько неуверенно произнес Мор. — Я никогда своими глазами не видел Смерть за работой.

— Немногим это удавалось, — согласился Альберт. — И уж во всяком случае, никому не сходило с рук дважды.

Мор набрал в легкие побольше воздуха и решился.

— Насчет его дочки… — начал он.

— А, ВЫ ЗДЕСЬ. ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, АЛЬБЕРТ. МАЛЬЧИК.

— Мор, — машинально поправил Мор. Смерть широкими шагами вступил в конюшню, слегка пригибаясь, чтобы не задеть потолок. Альберт приветственно кивнул, причем, как заметил Мор, в его кивке не было ни намека на раболепие слуги. Он просто ответил на приветствие, отдавая дань формальности. Мору пару раз приходилось видеть слуг в тех редких случаях, когда отец брал его с собой в город. Так вот Альберт ничем не напоминал людей этой профессии. Он вел себя так, словно дом на самом деле принадлежит ему, а реальный хозяин это нечто, с чем приходится мириться, вроде лупящейся краски или пауков в уборной. Смерть, похоже, ничего не имел против такой позиции. Выглядело это так, как будто все, что должно быть сказано между ним и Альбертом, было сказано давным-давно. И теперь каждый занимался своим делом с минимумом неудобств в процессе. Мор же чувствовал себя так, словно прогуливался после сильнейшей грозы. Природа отбушевала. Все вокруг чистое и умытое, воздух свеж. Ничего неприятного, но есть чувство, что только что высвободилось колоссальное количество энергии.

К списку, который он вел внутри себя — списку вещей, которые надо сделать, — присовокупился пункт о выяснении причин странного поведения Альберта.

— ПОДЕРЖИ, — Смерть сунул в руку Мору косу, а сам легким движением взлетел в седло.

Коса на вид казалась вполне обычной, нормальной. Если не считать лезвия: оно было таким тонким, что сквозь него можно было смотреть — полоска бледно-голубого мерцания в воздухе, способная резать пламя и колоть звук.

Мор держал косу очень осторожно.

— МОЛОДЕЦ, МАЛЬЧИК, — одобрительно произнес Смерть. — А ТЕПЕРЬ ЗАБИРАЙСЯ СЮДА. АЛЬБЕРТ, НЕ ЖДИ НАС.

Лошадь пошла легкой рысцой — со двора и в небо.

Этот момент должен был сопровождаться вспышкой, на худой конец, потоком звезд.

Воздуху надлежало завернуться спиралью и превратиться в облако вращающихся искр. Такие явления обычно происходят во время заурядного, набившего оскомину гиперскачка из одного измерения в другое. Но в данном случае парадом командовал Смерть, а он, как истинный художник, не нуждался в дешевых эффектах. Он проскальзывал между измерениями бесшумно, без усилий, с таким же изяществом, с каким проходил сквозь запертую дверь. Легким галопом они пересекали облачные каньоны, неслись мимо колеблющихся, точно волны, громад кучевых облаков, пока, наконец, облачные жгуты не расступились и их взорам не открылась панорама нежащегося в лучах солнечного света Диска.

— ВСЕ ПОТОМУ, ЧТО ВРЕМЯ ПОДДАЕТСЯ РЕГУЛИРОВКЕ, — ответил Смерть на удивленный вопрос Мора. — НА САМОМ ДЕЛЕ ОНО ВОВСЕ НЕ ТАК УЖ ВАЖНО.

— Я всегда считал его важным.

— ЛЮДИ ПРИПИСЫВАЮТ ЕМУ ТАКУЮ ВАЖНОСТЬ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ИМЕННО ОНИ ИЗОБРЕЛИ ЕГО, — последовал Пасмурный ответ, показавшийся Мору крайне банальным. Однако юноша решил оставить возражения при себе.

— Что мы будем делать сейчас? — спросил он.

— В КЛАТЧИСТАНЕ ИДЕТ МНОГООБЕЩАЮЩАЯ ВОЙНА, — пояснил Смерть. — ЗАМЕЧЕНО НЕСКОЛЬКО ВСПЫШЕК ЧУМЫ. ИЛИ, ЕСЛИ ТЫ ПРЕДПОЧИТАЕШЬ. МОЖНО ЗАНЯТЬСЯ ОДНИМ ДОВОЛЬНО ИНТЕРЕСНЫМ ПОКУШЕНИЕМ.

— Что, убийство?

— АГА, КОРОЛЯ.

— А, короли, знаю… — произнес Мор таким тоном, как будто речь шла о чем-то хорошо известном и даже вызывающем легкое утомление.

Раз в году в Овцекряжье заходила группа бродячих, или, по крайней мере, легких на подъем, актеров. В представлениях, которые они давали, речь неизменно шла о королях. Они только и делали, что либо убивали друг друга, либо были убиваемы. Плели сложные и запутанные заговоры, в ходе которых одну личность обязательно (невзирая на бросающиеся в глаза различия) принимали за другую, а сыновья надежно и надолго терялись (чтобы затем, в самый драматический момент, найтись). Дежурный набор неминуемо включал в себя призраков, ведьм и, как правило, большое количество с наслаждением пускаемых в ход ядовитых и отравляющих веществ и кинжалов. Все в целом создавало впечатление, что быть королем — не синекура. Тем большее удивление вызывал тот факт, что половина действующих лиц, судя по маниакальному упорству, сгорают от желания таковыми стать. В общем-то, у Мора сложилось довольно противоречивое представление о жизни в королевском дворце. Единственная четкая идея, которую он извлек из этих представлений, состояла в том, что обитатели всяческих замков хронически недосыпают.

— Пожалуй, мне было бы очень даже интересно посмотреть на настоящего короля, — заявил он. — Моя бабушка говорила, они все время носят корону. Даже когда ходят в уборную.

Смерть тщательно обдумал это высказывание.

— ЧИСТО ТЕХНИЧЕСКИ — НЕТ НИКАКИХ ПРИЧИН, ПРОТИВОРЕЧАЩИХ ЭТОМУ, признал он. — ОДНАКО, ЕСЛИ ИСХОДИТЬ ИЗ МОЕГО ОПЫТА, ОБЫЧНО ЭТО НЕ ТАК.

Лошадь повернула, и под ними понеслась гигантская шахматная доска — это молниеносно перемежались темные и светлые участки долины Сто. Это была плодородная местность, изобилующая илистыми наносами, сбегающими с покатых холмов капустными полями и аккуратными крошечными королевствами. Границы извивались, точно змеи в огороде, и были такими же ползучими. Ползучесть объяснялась теми перманентно происходящими изменениями на политической карте местности, которые привносили небольшие, чисто формальные войны, брачные договоры, сложные военные союзы и небрежные исследования очередного придворного картографа.

— Этот король, — спросил Мор, когда под ними, точно застежка-молния, проскользнул лес, — он хороший или плохой?

— Я НИКОГДА НЕ ОЗАБОЧИВАЮСЬ ТАКИМИ ВЕЩАМИ, — последовал ответ. — ДУМАЮ, ОН НИЧЕМ НЕ ХУЖЕ ЛЮБОГО ДРУГОГО КОРОЛЯ.

— А он казнит людей? — произнес Мор и, вспомнив, с кем разговаривает, добавил:

— Не при вашей чести будь сказано, конечно.

— ИНОГДА. ЕСТЬ НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ ПРИХОДИТСЯ ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ТЫ КОРОЛЬ.

Под ними замелькал город. Его постройки скучились вокруг замка, возведенного на торчащем, точно геологический прыщ на ровном месте, скалистом возвышении. Этот гигантский кусок скалы, сообщил Смерть, изначально был частью Овцепикских гор. Сюда его принесли сползающие льдины.

Дело было в те легендарные дни, когда Ледяные Великаны пошли войной на богов и в своей попытке заморозить мир сдвинули льды с места. Ледяная лавина поползла по земле, сметая и замораживая все на своем пути. Однако, в конце концов, Великаны сдались и погнали гигантские, поблескивающие на солнце стада обратно в укрытые островерхими хребтами Земли, что лежат среди гор неподалеку от Пупа. Зачем они заварили эту кашу — для всех обитателей равнины оставалось полнейшей загадкой. Правда, среди молодого поколения Сто Лата (того самого городка, который притулился у замка) широко распространилась теория, что вся затея объясняется обуявшей Великанов жуткой скучищей: посиди-ка лет этак с тыщу среди льдов, за забором из гор поневоле взвоешь волком и пойдешь на кого-нибудь войной!

Бинки рысью снижалась, пока не коснулась копытами плит самой высокой башни замка. Смерть спешился и велел Мору заняться лошадиной торбой.

— А люди не заметят, что здесь, наверху, пасется лошадь? — спросил Мор, когда они зашагали в направлении заключенной в вертикальную шахту винтовой лестницы.

Смерть отрицательно покачал головой.

— А ТЫ БЫ ПОВЕРИЛ, ЧТО НА ВЕРШИНЕ ЭТОЙ БАШНИ МОЖЕТ СТОЯТЬ ЛОШАДЬ?

— Нет. Ее же ни в жизнь не затащить сюда по этой лестнице.

— НУ ТАК?..

— О, понял. Люди никогда не видят то, существование чего им кажется невозможным.

— МОЛОДЕЦ.

Теперь они шагали по просторному коридору, увешанному гобеленами. Из глубин своего одеяния Смерть извлек песочные часы. В тусклом свете коридора он пристально вгляделся в них.

Эти часы отличались особой тонкостью работы. Поблескивающее затейливыми гранями стекло было заключено в витиеватый футляр из благородного дерева, отделанный по краям медью. На деревянной поверхности читалась выгравированная надпись: «Король Олирв — Ублюдок».

Песок внутри часов странно поблескивал. Его оставалась самая малость.

Бормоча что-то под нос, Смерть упрятал часы обратно.

Они завернули за угол и буквально ударились о стену из звуков. Перед ними раскинулся зал, полный людей. Облака табачного дыма вместе с болтовней поднимались вверх, под самую крышу, где в густых до непроницаемости тенях еле-еле различались призрачные очертания знамен. На галерее трио менестрелей выбивалось из сил, чтобы быть услышанным, — и не преуспевало в этом.

Появление Смерти никого особо не взбудоражило. Ливрейный лакей у двери повернулся, открыл было рот — и нахмурился, как будто отвлеченный внезапно пришедшей ему в голову глубокой мыслью. Несколько придворных кинули взоры в их направлении, но взгляды тут же «поплыли», когда здравый смысл победил остальные пять чувств.

— У НАС В ЗАПАСЕ ЕСТЬ НЕСКОЛЬКО МИНУТ, — произнес Смерть, подхватывая с проносимого мимо подноса бокал. — МОЖНО ПОБРОДИТЬ.

— Меня тоже не видно! — воскликнул Мор. — А я настоящий, самый что ни на есть реальный!

— РЕАЛЬНОСТЬ НЕ ВСЕГДА ТАКОВА, КАКОЙ КАЖЕТСЯ. И В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, ЕСЛИ ОНИ НЕ ХОТЯТ ВИДЕТЬ МЕНЯ, ТО ТЕБЯ ТЕМ БОЛЕЕ НЕ ПОЖЕЛАЮТ ЛИЦЕЗРЕТЬ.

АРИСТОКРАТЫ, МАЛЬЧИК. ОНИ СОБАКУ СЪЕЛИ НА ТОМ, ЧТОБЫ НЕ ВИДЕТЬ, НЕ ЗАМЕЧАТЬ ТОГО, ЧТО У НИХ ПОД САМЫМ НОСОМ. СЛУШАЙ, ПАРЕНЬ, А ДЛЯ ЧЕГО. КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТА ВИШНЯ НА СОЛОМИНКЕ?

— Мор, — машинально напомнил Мор.

— ВЕДЬ ДЕЛО НЕ В ТОМ, ЧТО ОНА ЧТО-ТО ПРИБАВЛЯЕТ К ВКУСУ. И КАК ЧЕЛОВЕКУ ПРИШЛО В ГОЛОВУ ВЗЯТЬ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ ИДЕАЛЬНО ПРИГОТОВЛЕННЫЙ НАПИТОК И ВСТАВИТЬ ТУДА ВИШНЮ НА СОЛОМИНКЕ?

— А чего мы ждем? — отсутствующе поинтересовался Мор. В локоть ему врезался какой-то престарелый граф, поглядел куда угодно, только не на него, пожал плечами и пошел своей дорогой.

— ПРИВЫКАЙ, — Смерть указал пальцем на поднос с канапе. — Я ХОЧУ СКАЗАТЬ, ГРИБЫ — ДА, ЦЫПЛЕНОК — ДА, СМЕТАНА — ДА. Я НИЧЕГО НЕ ИМЕЮ ПРОТИВ ЛЮБОГО ИЗ ЭТИХ ВИДОВ ДОБРОЙ, НОРМАЛЬНОЙ ЕДЫ. НО ЗАЧЕМ, ВО ИМЯ ЗДРАВОГО РАССУДКА И ТРЕЗВОЙ ПАМЯТИ, СМЕШИВАТЬ ИХ ВМЕСТЕ И КЛАСТЬ В ЭТИ КРОШЕЧНЫЕ КОРЗИНОЧКИ?

— Не понял? — только и мог ответить Мор.

— ВОТ ОНИ — СМЕРТНЫЕ, — продолжал Смерть. — ВСЕ, ЧТО У НИХ ЕСТЬ, — СОВСЕМ НЕМНОГО ЛЕТ В ЭТОМ МИРЕ. И ОНИ ПРОВОДЯТ ДРАГОЦЕННЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ЗА УСЛОЖНЕНИЕМ ВСЕГО, К ЧЕМУ ПРИКАСАЮТСЯ. ОЧАРОВАТЕЛЬНО. ПОПРОБУЙ КОРНИШОН.

— А где король? — продолжал гнуть свое Мор. Вытягивая шею, он смотрел поверх голов придворных.

— ВОН ТОТ МАЛЫЙ С ЗОЛОТИСТОЙ БОРОДОЙ, — с этими словами Смерть постучал по плечу одного из лакеев и, когда тот, повернувшись, принялся с озадаченным видом оглядываться вокруг, изящным движением взял с его подноса еще один бокал, выписав в воздухе красивую дугу.

Мор бросал вокруг ищущие взгляды. Наконец его поиски увенчались успехом — он увидел окруженную небольшой группкой людей фигуру человека. Тот стоял в самом центре толпы, слегка наклонившись, чтобы лучше слышать произносимые низкорослым придворным слова. Король был высоким и грузным. На его флегаматичном лице застыло выражение терпения такого калибра, которое можно приобрести лишь у наработавшейся на своем веку, всего навидавшейся и ко всему привыкшей лошади.

— Он не похож на плохого короля, — заметил Мор. — Зачем кому-то убивать его?

— ВИДИШЬ ЧЕЛОВЕКА РЯДОМ С НИМ? С УСИКАМИ И УХМЫЛКОЙ, КАК У ЯЩЕРИЦЫ? Смерть указал на человека косой.

— Да?

— ЕГО ДВОЮРОДНЫЙ БРАТ, ГЕРЦОГ СТО ГЕЛИТСКИЙ. НЕ САМЫЙ МИЛЫЙ ИЗ ЛЮДЕЙ, — произнес Смерть. — ИЗ ТЕХ ЛОВКИХ ПРОЙДОХ, ЧТО ВСЕГДА ВЕРТЯТСЯ ПОД РУКОЙ С БУТЫЛКОЙ ЯДА В КАРМАНЕ. В ПРОШЛОМ ГОДУ БЫЛ ПЯТЫМ В ОЧЕРЕДИ ПРЕТЕНДЕНТОВ НА ПРЕСТОЛ. СЕЙЧАС УЖЕ ВТОРОЙ. ВРОДЕ КАК ПРОДВИНУЛСЯ ПО СОЦИАЛЬНОЙ ЛЕСТНИЦЕ.

Покопавшись в глубинах одеяния, Смерть опять извлек песочные часы. Там, в стеклянном сосуде, заключенном в железный решетчатый футляр с шипами, тек согласно положенному курсу черный песок. Смерть произвел пробное потряхивание.

— И ПРОЖИВЕТ ЕЩЕ ЛЕТ ТРИДЦАТЬ-ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ, — вздохнул он.

— Он занимается тем, что убивает людей? — Мор покачал головой. — Нет никакой справедливости.

Смерть ответил вздохом.

— НА-КА, — кивнул он, передавая свой напиток пажу, который с удивлением обнаружил, что откуда ни возьмись в руке у него очутился пустой бокал. — ЕСТЬ ТОЛЬКО Я.

Он извлек из ножен меч. Его лезвие напоминало лезвие официального реквизита ведомства — косы. Такое же тонкое, как тень, и льдисто-голубое, точно крыло стрекозы. Смерть шагнул вперед.

— Я думал, ты пользуешься косой, — прошептал Мор.

— КОРОЛИ УДОСТАИВАЮТСЯ МЕЧА, — последовал ответ. — ПРАВО ЦАРСТВУЮЩИХ ДОМОВ, ПРЕРОГАТИВА.

Его свободная правая рука вновь запустила костяные персты в глубины одеяния и извлекла оттуда часы короля Олирва. В верхней половине, там, где колба переходила в узкий перешеек, сбились в микроскопическую кучку последние несколько песчинок.

— БУДЬ ВНИМАТЕЛЕН, посоветовал Смерть. — НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО ВПОСЛЕДСТВИИ ТЕБЕ БУДУТ ЗАДАВАТЬ ВОПРОСЫ.

— Подожди, — голос вконец растерявшегося Мора звучал очень жалобно. Это несправедливо. Разве ты не можешь помешать убийству?

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ? — удивился Смерть. — А ЧТО. КТО-ТО ГОВОРИЛ О СПРАВЕДЛИВОСТИ?

— Я хочу сказать, если тот, другой, такой…

— ПОСЛУШАЙ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЗДЕСЬ СОВЕРШЕННО НИ ПРИ ЧЕМ. НАМ НЕЛЬЗЯ СТАНОВИТЬСЯ НА ЧЬЮ-ЛИБО СТОРОНУ. ЕСЛИ ВРЕМЯ ПРИХОДИТ, ОНО ПРИХОДИТ. ВОТ И ВСЕ, МАЛЬЧИК.

— Мор, — простонал Мор, не отрывая взгляда от толпы.

И затем он увидел ее. Случайное движение людей в толпе открыло коридор между Мором и стройной рыжеволосой девушкой. Та сидела среди женщин более старшего возраста, расположившихся за спиной короля. Слово «красивая», пожалуй, не вполне к ней подходило, поскольку у девицы имелся явный перебор по части веснушек и, честно говоря, костлявости. Но ее вид вызвал у Мора шок, который раскалил докрасна заднюю часть его мозга и, мерзко хохоча, загнал онемевшее орудие мыслительного процесса под ложечку его обладателя.

— ПОРА. — Смерть слегка подтолкнул Мора острым локтем. — СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ.

Смерть зашагал в направлении короля, слегка подбрасывая в руке меч, словно взвешивая. Мор замигал и двинулся за ним. На какое-то мгновение взгляд девушки пересекся с его взглядом, тут же ушел в сторону, но затем вернулся. Ее глаза поворачивались, точно на шарнирах, и тащили за собой голову: Она чуть не свернула себе шею, рот начал раскрываться, готовый исторгнуть «О!» ужаса.

Позвоночник Мора расплавился. Он бегом бросился к королю.

— Будьте осторожны! — пронзительно закричал он. — Вам угрожает огромная опасность!

В то же мгновение воздух загустел, превратившись в густую патоку. Мир, уподобившийся бреду жертвы солнечного удара, наполнился синими и пурпурными тенями. Звуки становились все тише и тише, замирая, пока шум пира не превратился в отдаленный шелест — так слышна музыка из наушников, когда они надеты на другого человека. Мор увидел Смерть. Тот стоял совсем рядом с королем, точно близкий его товарищ, устремив взгляд наверх, на…

На галерею с менестрелями.

Мор увидел лучника, увидел лук, а затем — выпущенную стрелу. И вот она уже летит, рассекая густой воздух со скоростью больной змеи. Как ни медлителен был ее полет, Мору не удалось обогнать ее. Казалось, прошли часы, прежде чем он смог совладать с налившимися свинцом ногами. Но в конце концов ему удалось добиться того, чтобы обе ноги коснулись пола одновременно. Изо всех сил оттолкнувшись, он придал телу все ускорение, на какое был способен.

И медленно завращался в воздухе.

— ИЗ ЭТОГО ВСЕ РАВНО НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ, — произнес Смерть без тени вражды или осуждения. — ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ ПОПЫТАТЬСЯ ЧТО-ТО ИЗМЕНИТЬ ВПОЛНЕ ЕСТЕСТВЕННО. НО НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

Словно во сне, Мор плыл сквозь молчащий мир…

Стрела попала в цель. Смерть, ухватившись за меч двумя руками, сделал широкий замах. Еле видное лезвие мягко прошло сквозь шею короля, не оставив и следа. Мору, который медленно, вращаясь по спирали, плыл по сумрачному миру, показалось, будто упала призрачная тень.

Этой тенью никак не мог быть король, поскольку он по-прежнему стоял на прежнем месте, его крупная фигура явственно выделялась на фоне толпы. С выражением крайнего удивления он смотрел прямо на Смерть. Возле ног правителя покоилось сумрачное, похожее на темноватый сгусток нечто. На это нечто люди, находящиеся даже далеко от короля, реагировали ошеломленными восклицаниями и воплями.

— ХОРОШАЯ РАБОТА, ЧИСТАЯ, — раздался голос Смерти. — СО ЗНАТЬЮ ВЕЧНО ПРОБЛЕМЫ. ОНИ УПОРНЕЕ ЦЕПЛЯЮТСЯ ЗА ЖИЗНЬ. СРЕДНИЙ КРЕСТЬЯНИН, ТАК ТОТ ПРОСТО ЖДЕТ НЕ ДОЖДЕТСЯ ПОКИНУТЬ ЭТОТ МИР.

— Какого черта, кто вы такой? — воскликнул король. — Что вы здесь делаете? А? Охрана! Я треб…

Тут до него дошло. Сообщение, передаваемое зрением его мозгу, наконец достигло цели. И Мор не мог скрыть глубокого уважения, которое внушила ему реакция короля. Король Олирв держался на престоле в течение многих лет. И даже сейчас, будучи мертвым, сумел повести себя достойно.

— А, — промолвил он, — все понятно. Не ожидал увидеть тебя так скоро.

— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, поклонился Смерть, — МЕНЯ РЕДКО КОГДА ЖДУТ.

Король огляделся. Он находился в озаренном тусклым светом мире теней.

Здесь царила тишина. Но за его пределами ощущались бурное движение и шум.

Сюда, однако, доносились лишь бледные отголоски.

— Это я здесь внизу, да?

— БОЮСЬ, ЧТО ТАК, СИР.

— Чистая работа. Выстрел из лука?

— ДА. А ТЕПЕРЬ, СИР, ЕСЛИ НЕ ВОЗРАЖАЕТЕ…

— Кто это сделал? — вопросил король. Смерть помедлил с ответом.

— НАЕМНЫЙ УБИЙЦА ИЗ АНК-МОРПОРКА, — произнес он.

— Х-мм… Умно. Сто Гелитского можно поздравить. А я тут накачиваюсь противоядиями. Но противоядия против холодной стали не существует, Не правда ли? А?

— ИСТИННАЯ ПРАВДА, СИР.

— Старая добрая веревочная лестница и быстрый скакун, ждущий у подъемного моста?

— ПОХОЖЕ НА ТО, СИР, — согласился Смерть, мягко беря тень короля за руку. — ЕСЛИ ЭТО ПОСЛУЖИТ УТЕШЕНИЕМ, ТО КОНЬ ДОЛЖЕН БУДЕТ ПОСПЕШИТЬ.

— Э-э?

Смерть позволил застывшей улыбке сделаться чуть-чуть шире.

— У МЕНЯ НАЗНАЧЕНА ВСТРЕЧА С ЕГО ВСАДНИКОМ ЗАВТРА УТРОМ В АНКЕ, объяснил он. — ПОНИМАЕТЕ, ГЕРЦОГ СОБРАЛ ЕМУ КОЕ-ЧТО ПОЕСТЬ НА ДОРОЖКУ.

Король, чье выдающееся соответствие занимаемой должности подразумевало отсутствие легкости на подъем, некоторое время размышлял над этой новостью.

Затем отрывисто рассмеялся. Тут он впервые за вое время заметил Мора.

— А это кто? — осведомился он. — Тоже мертвый?

— МОЙ УЧЕНИК, — махнул рукой Смерть. — РАСТЕТ НЕ ПО ДНЯМ, А ПО ЧАСАМ. ИЗ НЕГО ВЫЙДЕТ ХОРОШИЙ СОБЕСЕДНИК, ИЗ ЭТОГО ЗАМОРЫША.

— Мор, — машинально поправил Мор. Звуки разговора создавали завихрения в вязком воздухе. Струи звуков омывали его. Но все внимание было захвачено окружающим — он не мог оторвать взгляд от невероятной сцены. Как зачарованный, он смотрел то на Смерть, выглядевшего весьма плотным и реальным, то на короля, вид которого на удивление соответствовал мертвецу.

Но весь остальной мир представлял собой смутную массу скользящих теней.

Фигуры склонялись над рухнувшим и тяжело осевшим телом, проходили сквозь Мора, точно были не более материальны, чем туман.

Поразившая Мора девушка рыдала, упав на колени.

— Это моя дочь, — объяснил король. — Мне должно быть грустно. Почему я не чувствую ничего подобного?

— ЧУВСТВА ОСТАЛИСЬ ТАМ. ЭТО ВЕДЬ ВОПРОС ЖЕЛЕЗ.

— А. Полагаю, причина именно в этом. Она ведь нас не видит, не так ли?

— НЕТ.

— Полагаю, нет никакой возможности?..

— НИКАКОЙ, — ответствовал Смерть.

— Просто ей предстоит стать королевой, и если бы я только мог…

— СОЖАЛЕЮ.

Девушка посмотрела наверх, ее взгляд прошел сквозь Мора. Он наблюдал, как герцог приблизился к ней и утешающе положил на плечо руку. На губах этого человека блуждала легкая улыбка. Так своими песочными гребешками улыбаются отмели в ожидании неосторожных купальщиков.

— Я не могу сделать так, чтобы ты меня услышала, — сказал Мор. — Но не доверяй ему!

Она воззрилась на Мора, напряженно щуря глаза, так что ее лицо сложилось в гримаску. Он потянулся к ней — только чтобы увидеть, как его рука прошла прямо сквозь ее руку.

— ПОШЛИ, МАЛЬЧИК. НЕКОГДА МЕДЛИТЬ.

Его плечо крепко сжали пальцы Смерти — жест, как ощутил Мор, не лишенный симпатии. С неохотой оторвав взгляд от девушки, он последовал за ним и королем.

Те прошли сквозь стену. Только оказавшись на полпути к препятствию, Мор осознал, что ходить сквозь стены невозможно.

Самоубийственная логичность этого факта едва не погубила его. Он успел ощутить леденящий холод камня, охватившего конечности, прежде чем в ушах у него прозвучал голос:

— СМОТРИ НА ЭТО СЛЕДУЮЩИМ ОБРАЗОМ. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБЫ СТЕНА БЫЛА ЗДЕСЬ. ИНАЧЕ ТЫ БЫ НЕ ПРОШЕЛ СКВОЗЬ НЕЕ. КАК, МОЖЕШЬ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ ЭТО, МАЛЬЧИК?

— Мор, — поправил Мор.

— ЧТО?

— Меня зовут Мор. Или Мортимер, — произнес Мор рассерженно, пропихиваясь вперед.

Холод остался позади.

— ЕСТЬ! НЕ ТАК УЖ ТРУДНО, ВЕРНО?

Мор смерил взглядом коридор. Похлопал ладонью по стене, испытывая ее на твердость. Все говорило о том, что он прошел сквозь нее. Однако сейчас она казалась достаточно монолитной, и вкрапленные в нее крошки слюды поблескивали, подмигивая.

— Как тебе это удается? — произнес он. — Как мне это удалось? Это что, магия?

— МАГИЯ ЗДЕСЬ НИ ПРИ ЧЕМ, МАЛЬЧИК. КОГДА ТЫ СМОЖЕШЬ ПРОДЕЛЫВАТЬ ЭТО САМОСТОЯТЕЛЬНО, МНЕ БОЛЬШЕ НЕЧЕМУ БУДЕТ ТЕБЯ УЧИТЬ.

Король, смотревшийся теперь более размыто (как будто прохождение сквозь стену способствовало рассеиванию частиц, из которых он состоял), произнес:

— Впечатляет. Кстати, мне кажется, я таю.

— ПРОИСХОДИТ ОСЛАБЛЕНИЕ МОРФОГЕНЕТИЧЕСКОГО ПОЛЯ, — последовал ответ.

— И что это такое? — голос короля звучал не громче шепота.

— ЭТО ПРОИСХОДИТ СО ВСЕМИ. ПОСТАРАЙТЕСЬ РАССЛАБИТЬСЯ И ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ.

— Как? — голос скользнул, словно легкая тень в воздухе.

— ПРОСТО БУДЬТЕ САМИМ СОБОЙ.

В этот момент фигура короля начала оседать. Он все уменьшался и уменьшался, пока его поле наконец не сжалось в крохотную сверкающую точку. Все произошло столь стремительно, что Мор едва успел заметить превращение. От призрака до пылинки — и все за полсекунды, с еле слышимым вздохом.

Смерть мягким движением подхватил поблескивающую точку и бережно спрятал в бездонных глубинах своего одеяния.

— Что с ним произошло? — спросил Мор.

— ЭТО ВЕДОМО ТОЛЬКО ЕМУ ОДНОМУ. ПОШЛИ.

— Моя бабушка говорит, что умереть — это вроде как заснуть, — добавил Мор с тенью надежды в голосе.

— НИЧЕГО НЕ МОГУ СКАЗАТЬ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ. НЕ ПРОБОВАЛ НИ ТОГО, НИ ДРУГОГО.

Мор на прощание окинул взглядом обстановку. Через распахнутые настежь двери валом валили придворные. Две женщины постарше предпринимали попытки утешить принцессу, однако та вышагивала так стремительно, что им оставалось лишь подпрыгивать у нее за спиной, подобно паре суетливых воздушных шариков.

Повернув в другой коридор, троица исчезла из поля зрения Мора.

— УЖЕ КОРОЛЕВА, — в голосе Смерти послышались одобрительные нотки.

Стиль всегда ему импонировал.

Только когда они вышли на крышу, он заговорил вновь.

— ТЫ ПЫТАЛСЯ ПРЕДУПРЕДИТЬ ЕГО, — заявил он, отвязывая торбу от морды Бинки.

— Да, сэр. Прошу прощения.

— НЕЛЬЗЯ ВМЕШИВАТЬСЯ В СУДЬБУ. КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ СУДИТЬ, КОМУ ЖИТЬ, А КОМУ УМЕРЕТЬ?

Смерть пристально наблюдал за выражением лица Мора.

— ТОЛЬКО БОГАМ ДОЗВОЛЕНО ЭТО, — добавил он. — «ИСПРАВЛЕНИЕ» СУДЬБЫ ОДНОГО-ЕДИНСТВЕННОГО ЧЕЛОВЕКА МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К УНИЧТОЖЕНИЮ ВСЕГО МИРА.

ПОНИМАЕШЬ?

Мор удрученно кивнул.

— Ты отошлешь меня обратно домой? Наклонившись, Смерть подхватил его и с размаху усадил за седло.

— ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ТЫ ПРОЯВИЛ СОСТРАДАНИЕ? НЕТ. Я МОГ БЫ СДЕЛАТЬ ЭТО, ПРОЯВИ ТЫ УДОВОЛЬСТВИЕ. НО ТЫ ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ СОСТРАДАНИЮ, ПОДОБАЮЩЕМУ НАШЕМУ РЕМЕСЛУ.

— В чем же оно выражается?

— В ОСТРОТЕ ЛЕЗВИЯ.

* * *

Дни проходили один за другим, хотя спроси Мора, сколько их минуло, он не сумел бы дать точный ответ. Сумрачное солнце мира Смерти регулярно откатывало обязательную программу на небосклоне. Однако в своих посещениях пространства смертных, этой юдоли скорби, Смерть, по всей видимости, не придерживался какой-либо определенной системы. Не ограничивался он также королевскими чертогами и полями сражений; большинство личных визитов наносилось вполне обычным людям.

На стол подавал Альберт. Он много улыбался своим мыслям, а говорил мало. Изабель большую часть времени проводила у себя в комнате или каталась на собственном пони по заросшим черным вереском торфяникам, лежащим сразу за домом. Вид девушки со струящимися и развевающимися на ветру волосами, производил бы большее впечатление, будь она более умелой наездницей, будь пони покрупнее или обладай она волосами того сорта, что струятся естественным образом. Одни волосы имеют это свойство, другие — нет. Ее волосы такого свойства не имели.

Когда Мор не сопровождал хозяина в исполнении того, что Смерть называл Обязанностями, то помогал Альберту, находил себе другую работу либо в саду, либо в конюшне или исследовал обширную библиотеку Смерти. Он читал со скоростью и всеядностью, характерной для тех, кто впервые открыл магию написанного слова.

Разумеется, большая часть книг в библиотеке представляла собой биографии.

И все они были необычными. Они писали сами себя. Ясно, что уже умершие люди исписали свои книги от корки до корки, в то время как еще не родившимся лишь предстоит заполнить пустые страницы. А что касается тех, кто посередине… Тут Мор кое-что заметил. Он помещал в книгу закладку, а потом читал появившиеся строки. По его оценке, количество новых абзацев в некоторых книгах возрастало со скоростью четырех-пяти ежедневно. Почерка он не узнавал. Наконец он собрался с духом.

— ЧТО? — ошеломленно, не веря своим ушам, переспросил Смерть, восседающий за огромным резным столом.

В руках он вертел ножик для разрезания страниц. Ножик был в форме косы.

— Выходной день, — повторил Мор. Комната внезапно увеличилась в размерах, став угнетающе большой. А сам Мор показался себе очень уязвимым.

— НО ДЛЯ ЧЕГО? — произнес Смерть. — НЕ ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ ЖЕ БАБУШКИНЫХ ПОХОРОН, — добавил он, — ИНАЧЕ Я БЫЛ БЫ В КУРСЕ.

— Я просто хочу, ну, выйти наружу, пообщаться с людьми… — ответил Мор, пытаясь переглядеть неотступный и пронизывающий синий взгляд.

— НО ТЫ ОБЩАЕШЬСЯ С ЛЮДЬМИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, — возразил Смерть.

— Да, знаю, но только, как бы это сказать, не очень подолгу, попытался объяснить Мор. — Я имею в виду, хотелось бы повстречаться с кем-нибудь, чья вероятная продолжительность жизни превышает несколько минут. Сэр, — прибавил он.

Смерть забарабанил пальцами по столу, издавая звук, сильно смахивающий на чечетку, которую отбивают на чердаке оживляющиеся с приходом ночи мыши.

Одарил Мора еще несколькими секундами пристального взгляда. От его внимания не ускользнуло, что у мальчика теперь торчит гораздо меньше локтей, чем, как он помнил, торчало раньше. Кроме того, он держится более прямо и запросто употребляет слова вроде «вероятная продолжительность». Это все библиотека.

— НУ ХОРОШО, — с неохотой проговорил Смерть. — НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ НАДО, ТЫ МОЖЕШЬ ПОЛУЧИТЬ ПРЯМО ЗДЕСЬ. ОБЯЗАННОСТИ НЕ СЛИШКОМ ОБРЕМЕНИТЕЛЬНЫ ДЛЯ ТЕБЯ?

— Нет, сэр.

— У ТЕБЯ ЕСТЬ ХОРОШАЯ ЕДА, ТЕПЛАЯ ПОСТЕЛЬ И СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ, А ТАКЖЕ ЛЮДИ ТВОЕГО ВОЗРАСТА.

— Прошу прощения, сэр? — не понял Мор, — МОЯ ДОЧЬ, — пояснил Смерть. — ТЫ ЗНАКОМ С НЕЙ, Я ПОЛАГАЮ.

— О! Да, сэр.

— В НЕЙ МНОГО ДУШЕВНОЙ ТЕПЛОТЫ. НАДО ТОЛЬКО УЗНАТЬ ЕЕ ПОБЛИЖЕ.

— Уверен, что это так, сэр.

— И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ТЫ ЖЕЛАЕШЬ ПОЛУЧИТЬ, — Смерть выцеживал слова со скоростью, диктуемой отвращением, — ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ?

— Да, сэр. Если ничего не имеете против, сэр.

— ОЧЕНЬ ХОРОШО. ДА БУДЕТ ТАК. МОЖЕШЬ БЫТЬ СВОБОДНЫМ ДО ЗАХОДА СОЛНЦА.

Раскрыв громадный гроссбух, Смерть вооружился ручкой и принялся писать.

Время от времени он отрывался, чтобы перекинуть костяшки на счетах.

Через минуту он поднял глазницы.

— ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ, — заметил он. — ПРИЧЕМ В СОБСТВЕННОЕ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ, кисло, словно ощущая привкус только что проглоченного лимона, добавил он.

— Э-э, — произнес Мор. — А люди смогут видеть меня, сэр?

— ДУМАЮ, ДА. УВЕРЕН. ЕСТЬ ЕЩЕ ЧТО-НИБУДЬ, ЧЕМ БЫ Я МОГ ПОМОЧЬ ТЕБЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ ОТПРАВИШЬСЯ ПРЕДАВАТЬСЯ РАСПУТСТВУ?

— Да, сэр, есть одна вещь, сэр. Я не знаю, как попасть в мир смертных, сэр, — отчаянно закончил Мор.

Смерть шумно вздохнул и выдвинул ящик письменного стола.

— ПРОСТО ПОЙДИ ТУДА.

Мор с несчастным видом кивнул и отправился в долгий путь к входной двери. Когда он потянул дверь на себя, Смерть кашлянул.

— МАЛЬЧИК! — позвал он и кинул какой-то предмет. Тот пролетел через всю комнату.

Мор машинально подхватил его — как раз в тот момент, когда дверь с громким скрипом распахнулась.

Дверного проема больше не существовало. Толстый ковер, в котором тонули ноги, превратился в грязный булыжник. Белый день обрушился на него Краепадом сверкающего, как ртуть, света.

— Мор, — представился Мор, обращаясь к мирозданию в целом.

— Что? — переспросил оказавшийся поблизости лоточник.

Мор ошарашенно закрутил головой. Он находился на рыночной площади, набитой до отказа людьми и животными. Продавалось все, что только можно продать, — от иголок до спасения души (последнее обеспечивали за разумную цену несколько странствующих пророков). Шум стоял такой, что всякий разговор не на уровне оглушающих воплей становился невозможным.

Мор постучал лоточника по пояснице.

— Ты меня видишь? — требовательно осведомился он.

Лоточник, прищурившись, окинул его критическим взглядом.

— Вроде, да, — подтвердил он. — Или кого-то, очень похожего на тебя.

— Благодарю, — произнес Мор, испытывая огромное облегчение.

— Не за что. Я уйму народа вижу каждый день, причем совершенно бесплатно. Шнурки для ботинок купить не желаешь?

— Думаю, нет, сэр, — ответил Мор. — А что это за место?

— Ты не знаешь?

Люди, стоящие у соседнего лотка, стали бросать на Мора внимательные взгляды. Надо было срочно придумать подходящее объяснение. Голова у Мора заработала на полную катушку.

— Мой хозяин много путешествует, — сообщил он, что было чистой правдой.

— Мы приехали сюда вчера вечером, и я заснул в повозке. А сегодня мне дали выходной.

— А-а, — протянул лоточник. — Тогда понятно. — Он заговорщицки перегнулся через прилавок. — Ищешь, где бы повеселиться? Могу устроить.

— Я бы испытал огромное удовольствие, если бы узнал, где нахожусь, выдал заветную мысль Мор.

Такое неведение до крайности ошеломило его собеседника.

— Это же Анк-Морпорк, — сказал он. — Его любой узнает. Да ты нюхни. По запаху чувствуется.

Мор втянул носом воздух. Городской воздух отдавал чем-то весьма специфическим. У вас сразу возникало чувство, что этот воздух видал виды. С каждым новым вздохом вы все прочнее укоренялись в убеждении, что рядом с вами — прямо под боком — находятся тысячи людей, причем чуть ли не у каждого имеются подмышки.

Лоточник изучал Мора критическим взглядом, отмечая про себя бледность его лица и хорошо скроенную одежду. Довольно странное впечатление складывалось от присутствия этого юноши. Вроде как находишься рядом со сжатой пружиной.

— Слушай, я тебе прямо скажу, — произнес лоточник, сделав свои выводы. — Если хочешь, объясню, как пройти к отличному борделю.

— Я уже обедал, — невпопад отозвался Мор. — Но не мог бы ты сказать, где располагается городок под названием Сто Лат?

— Это миль двадцать в сторону Пупа. Но такому молодому человеку, как ты, там нечего делать, — торговец так и сыпал словами. — Я знаю, ты гуляешь сам по себе, хочешь пережить что-то новое, возбуждающее, жаждешь романтики…

Тем временем Мор развязал мешочек, который кинул ему напоследок Смерть.

Тот оказался набитым золотыми монетами.

В его сознании опять возник образ бледного юного лица под шапкой рыжих волос. Эта девушка каким-то образом поняла, что он был там. Рассеянные чувства, преследовавшие его последние несколько дней, внезапно сфокусировались в острие действия.

— Мне нужна, — твердо произнес он, — очень быстрая лошадь.

* * *

Спустя пять минут Мор заблудился. Он очутился в самом сердце Анк-Морпорка, во внутренней части города, известной под названием «Тени».

Все говорило за то, что территория нуждается в экстренной помощи — со стороны либо властей, либо поджигателя: на выбор. Охарактеризовать место как «грязное» можно было с натяжкой, которую это слово не выдержало бы и порвалось. Состояние выходило за рамки тривиальных убожества и запущенности и там, за этими рамками, посредством некоего эйнштейновского изменения направления движения, достигало таких высот величественной кошмарности, что этим оставалось лишь гордиться, как гордятся удостоившимся государственной премии архитектурным сооружением. И выражение гордости не сходило с лица утопающего в отбросах делового и культурного центра. Шум царил оглушающий, воздух от жары таял, а пахло, как в заваленном коровьим навозом стойле.

В общем и целом это был не столько городской район, сколько экологический объект — что-то вроде стоящего на земле кораллового рифа.

Здесь обитали люди, человекообразные эквиваленты омаров, кальмаров, креветок. И акул.

Утратив всякую надежду сориентироваться, Мор бродил по петляющим улочкам. Любое парящее на высоте крыш существо обязательно заметило бы, что вслед за юношей движется толпа совершенно определенного свойства.

Создавалось отчетливое впечатление, что множество людей стремятся как бы невзначай сойтись в одной точке мишени. И парящее на высоте крыш существо пришло бы к справедливому заключению, что вероятная продолжительность жизни «золотоносного» Мора приблизительно та же, что у трехногого дикобраза на шестирядном автобане.

Для читателя, вероятно, уже стало очевидным, что Тени были не из тех мест, где живут приличные граждане или натурализовавшиеся иностранцы. По большей части здесь обитали натурализовавшиеся в данной среде животные.

Периодически Мор предпринимал попытки завязать разговор с целью выяснить, где можно найти хорошего торговца лошадьми. В ответ представитель местной фауны обычно бормотал что-то неразборчивое и торопился прочь. Эта загадочная на первый взгляд торопливость объяснялась тем, что у любого существа, желающего прожить (точнее, протянуть) в Тенях больше, чем, скажем, часа этак три, развивались очень (ну очень) специфические чувства. При приближении к Мору начинали буквально вопить, и любой натурализовавшийся представитель в здравом уме и трезвой памяти не рискнул бы ошиваться рядом с Мором дольше, чем крестьянин под высоким деревом в грозовую погоду.

Итак, Мор приблизился наконец к реке Анк, величайшей из всех рек. Она медленно тащила отяжелевшие от равнинных наносов и ила воды еще до того, как втекала в город. А уж к тому времени, когда она доползала до Теней, по этой воде прошел бы даже самый закоренелый агностик. Утонуть здесь было трудно, легче умереть от удушья.

Мор с сомнением воззрился на поверхность реки. Она, кажется, двигается.

А вот и пузырьки показались. Да, это наверное, вода.

Он вздохнул и направился прочь.

За спиной у него возникли три человека. Они напоминали булыжники, вынутые из каменной кладки. Выражение их лиц было тяжелым и флегматичным, характерным для профессиональных головорезов. В любом повествовании появление подобных персонажей означает, что герою настало время подвергнуться некоторой опасности, хотя и не слишком серьезной, поскольку дураку ясно, что вскорости головорезам предстоит ужасно удивиться.

Они бросали на него косые злобные взгляды. Это у них получалось классно. На этом они прямо-таки собаку съели.

Один из них вытащил нож и начал выписывать в воздухе небольшие круги.

Он медленно приближался к Мору, в то время как остальные двое держались позади, для аморальной поддержки.

— Гони деньги, — проскрежетал он.

Рука Мора легла на привязанный к поясу мешочек.

— Минутку, — сказал он. — А что произойдет потом?

— Чего?

— Я к тому, что речь идет о моем кошельке или о моей жизни? — уточнил Мор. — Разбойникам полагается выдвигать такое требование. «Кошелек или жизнь». Я читал об этом в одной книге.

— Возможно, возможно, — уступил грабитель. Он чувствовал, что утрачивает инициативу. Однако тут же великолепно сориентировался. — С другой стороны, это ведь могут быть и кошелек, и жизнь. Так сказать, стрельба дуплетом. А? — он посмотрел на стоящих по бокам подельщиков. Те, словно по команде, захихикали.

— В таком случае… — с этими словами Мор принялся подбрасывать мешок в руке, примеряясь к броску. Он намеревался зашвырнуть монеты как можно дальше в Анк, хотя налицо была серьезная вероятность отскакивания.

— Эй, ты что это делаешь?! — воскликнул грабитель. Он рванулся было вперед, но резко затормозил, когда Мор угрожающе замахнулся мешком.

— Я смотрю на это так, — произнес Мор. — Если вы все равно убьете меня, то какой мне тогда толк в деньгах? Я могу совершенно спокойно от них избавиться. Так что решение полностью за вами.

Для пущей наглядности он извлек из мешочка одну монету и щелчком отправил в полет. Вода приняла ее с горестным сосущим звуком. Воры содрогнулись.

Главный вор посмотрел на мешочек. Затем на свой нож. Затем на лицо Мора. Затем на своих товарищей.

— Ты извини… — произнес он, и они сгрудились, чтобы посовещаться.

Мор зрительно оценил расстояние до ближайшего поворота. Нет, не получится. А если даже и получится, эти типы выглядят так, как будто преследование людей было еще одной вещью, на которой они собаку съели. Но непривычная логика привела их в замешательство.

Главный повернулся обратно к Мору. Словно ставя точку, посмотрел на двух других воров. Те с решительным выражением закивали.

— Я так думаю, мы прикончим тебя и попробуем заполучить деньги, сообщил он. — Нельзя допустить, чтобы фокусы вроде этого распространились.

Его подельщики вытащили ножи.

Мор сглотнул.

— Этот шаг может оказаться неразумным, — предупредил он.

— Почему?

— Ну, начать с того, что мне это не нравится.

— А тебе и не должно это нравиться. Твое дело, — разбойник придвинулся ближе, — умереть.

— Не думаю, что пришло мое время, — попятился Мор. — Я уверен, в таком случае меня поставили бы в известность.

— Ну да, — произнес вор, по горло сытый рассуждениями. — Мы же тебя сразу поставили в известность. О, вонючий слоновый навоз!

Дело в том, что Мор отступил еще на шаг. И прошел сквозь стену.

Главный разбойник воззрился испепеляющим взором на непроницаемый камень, поглотивший Мора. Затем отшвырнул нож.

— Ну, … мать, — заявил он. — Это …ный волшебник. Ненавижу …ных волшебников.

— Тогда тебе не стоит … их, — пробормотал под нос один из его приспешников, без усилий произнеся шестиэтажное ругательство.

— Эй, да он прошел сквозь стену! — выдал третий участник трио, туговато соображающий.

— И к тому же мы потратили на него чертову уйму времени, — пробурчал второй. — Ну и умник же ты, Чесночная Сардина. Я предупреждал, что, по-моему, он волшебник, только волшебники разгуливают здесь сами по себе.

Разве я не говорил, что он похож на волшебника? Я говорил…

— Ты сильно много говоришь, — угрожающе пробурчал главный.

— Я видел это, он прошел прямо сквозь стену, вон там…

— Да?

— Да!

— Прямо сквозь нее, разве вы не видели?

— Ну ты остер! Думаешь, сумеешь со мной тягаться?

— Уж потягаюсь!

Главный, одним гибким движением метнувшись к земле, выдернул из нее нож.

— Так же остер, как это перо? Третий разбойник уперся руками в стену и что было силы несколько раз пнул камень, не обращая внимания на звуки потасовки и сдавленное бульканье за спиной.

— Угу, с этой стеной все в порядке, — констатировал он. — Если я хоть раз видел стену, то это самая что ни на есть стена. Как, по-вашему, они это делают, а, ребята?

— Ребята?

Он споткнулся о распростертые тела.

— Ох, — только и сумел произнести он.

Как медленно ни работали его мозги, даже их скорости хватило, чтобы осознать кое-что очень важное, а именно — он находится на задворках Теней, и при этом в полном одиночестве. Поэтому он рванул с места в карьер и остановился только на изрядном расстоянии от места происшествия.

* * *

Смерть неторопливо вышагивал по выложенному плитками полу комнаты с аккуратными рядами жизнеизмерителей на полках. Песочные часы с легким шумом выполняли свою непрекращающуюся работу. Альберт с добросовестным видом следовал за ним, неся открытый гроссбух.

Раздался рев. Ревело и рокотало отовсюду, точно их захватил огромный серый водопад шума.

Его источником были теряющиеся в бесконечности ряды песочных часов, отсчитывающих быстротечные песчинки-секунды жизни смертных. Это был тяжкий звук, сумрачный и глухой. Он изливался, как едкая горчица — на сверкающий взбитыми сливками и политый малиновым вареньем пудинг человеческой души.

— ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, — высказался Смерть. — ПОЛУЧАЕТСЯ ТРОЕ. СПОКОЙНАЯ НОЧЬ.

— Это будут тетушка Хэмстринг, в очередной раз аббат Лобсанг и принцесса Кели, — произнес Альберт.

Смерть посмотрел на три пары песочных часов, которые держал в руке.

— Я ПОДУМЫВАЛ ПОСЛАТЬ ПАРЕНЬКА, — сообщил он.

Альберт сверился с гроссбухом.

— Ну, с тетушкой особых проблем не будет, да и у аббата есть, что называется, опыт. За принцессу обидно. Всего пятнадцать лет. Могут возникнуть сложности.

— ДА. ЖАЛЬ.

— Хозяин?

Смерть стоял с третьими часами в руке, задумчиво уставившись на игру света на поверхности стекла. Он вздохнул.

— ТАКАЯ ЮНАЯ…

— Ты хорошо себя чувствуешь, хозяин? — искренне забеспокоился Альберт.

— ВРЕМЯ ПОДОБНО ВЕЧНОМУ ПОТОКУ, КОТОРЫЙ НЕСЕТ ВСЕХ СВОИХ…

— Хозяин!

— ЧТО? — Смерть резко очнулся от дурманящего сна.

— Ты переработал, хозяин, от этого-то все и…

— ПОСЛУШАЙ-КА, ЧТО ЗА ВЗДОР ТЫ ТУТ НЕСЕШЬ?

Пожав плечами, Альберт уткнулся носом в книгу.

— Хэмстринг — ведьма, — сообщил он. — Она может выказать раздражение, если ты пошлешь Мора.

Все практикующие магию обладали одинаковым правом. Когда их время истекало, а вместе с ним «истекал» песок в индивидуальных часах, они могли потребовать, чтобы их забрал Смерть собственной персоной, а не мелкие должностные лица из его ведомства.

Смерть, казалось, не слышал Альберта. Он вновь не отрываясь смотрел на часы принцессы Кели.

— ЧТО ЭТО ЗА ОЩУЩЕНИЕ ВНУТРИ ГОЛОВЫ, ОЩУЩЕНИЕ ТОСКЛИВОГО СОЖАЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ВСЕ УСТРОЕНО ТАК, КАК, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, УСТРОЕНО?

— Печаль, хозяин. Мне так кажется. Насчет…

— Я ЕСТЬ ПЕЧАЛЬ.

Альберт как говорил, так и замер с открытым ртом. В конце концов, он овладел собой на время, достаточно длительное, чтобы выпалить:

— Хозяин, мы говорили о Море!

— О КАКОМ МОРЕ?

— Твоем ученике, хозяин, — терпеливо, словно разговаривая с малым ребенком, напомнил Альберт. — Высокий такой паренек.

— РАЗУМЕЕТСЯ. ЕГО МЫ И ПОШЛЕМ.

— Он готов исполнять соло, хозяин? — с сомнением в голосе спросил Альберт.

Смерть задумался.

— ОН СПРАВИТСЯ, — наконец произнес он. — ОН СООБРАЗИТЕЛЕН, БЫСТРО СХВАТЫВАЕТ. И В КОНЦЕ-ТО КОНЦОВ, — добавил он, — НЕ ДУМАЮТ ЖЕ ЛЮДИ, ЧТО МНЕ БОЛЬШЕ ДЕЛАТЬ НЕЧЕГО, КРОМЕ КАК ДЕНЬ И НОЧЬ БЕГАТЬ ЗА НИМИ.

* * *

Мор стоял, тупо уставившись на бархатные портьеры в нескольких дюймах от его глаз.

«Я прошел сквозь стену, — думал он. — А это невозможно».

Он осторожно раздвинул занавески, чтобы посмотреть, не проглянет ли где-нибудь дверь. Однако увидел лишь облезлую штукатурку. В некоторых местах она окончательно растрескалась и отвалилась, открывая взору слезящуюся влагой, но подчеркнуто прочную каменную кладку.

Он потыкал в нее пальцем и окончательно убедился, что еще раз ему такого фокуса не проделать.

— Ну, — обратился он к стене, — и что дальше?

Чей-то голос у него за спиной произнес:

— Хм-м. Я извиняюсь?

Мор медленно повернулся к говорящему.

Сгрудившись вокруг занимающего середину комнаты стола, сидела клатчская семья. Она состояла из отца, матери и полудюжины чахлых детишек. На Мора устремились восемь пар округлившихся глаз. Чего нельзя сказать о девятой, принадлежащей ветхому прародителю неопределенного пола. Ее обладатель воспользовался внезапным появлением незнакомца, чтобы вволю пообщаться с большой чашкой из-под риса, из которой ела вся семья. Очевидно, он придерживался той точки зрения, что вареная рыба в руке значительно превосходит по своим достоинствам любое количество необъяснимых явлений. Так что молчание прерывали звуки решительного и самозабвенного чавканья.

В одном углу тесной комнатенки расположилось святилище шестирукого Бога-Крокодила Оффлера, покровителя Клатча. Он ухмылялся точь-в-точь как Смерть, с той только разницей, что у Смерти, разумеется, не было в подчинении стаи святых птиц, чтобы приносить добрые вести от верных поклонников, а заодно чистить зубы.

Клатчцы ставят гостеприимство превыше остальных достоинств. Пока Мор неотрывно глядел на открывшееся его взору зрелище, женщина сняла с полки еще одну тарелку и принялась молча наполнять ее, вырвав из рук предприимчивой древности лучший кусок сома, причем она (древность) оказала сопротивление, но после короткой схватки сдалась. Хозяйка не сводила с Мора жирно подведенных краской из морской капусты глаз.

Мора окликнул отец. Юноша, очнувшись, нервно поклонился.

— Простите, сказал он. — Я… э-э-э… видимо, я прошел сквозь стену.

Оставалось признать, что представился он не слишком удачно.

— Не угодно ли? — предложил мужчина.

Женщина, на запястьях которой позвякивали браслеты, любовно разложила на тарелке несколько тонких ломтиков перца и сбрызнула кушанье темно-зеленым соусом, который Мор вроде узнал. Он пробовал его несколько недель назад, и хотя рецепт приготовления отличался сложностью, одного вкуса было достаточно, чтобы определить: основным компонентом соуса являются рыбьи внутренности, несколько лет подвергавшиеся маринованию в кадушке с акульей желчью. Смерть утверждал, что вкус — дело наживное. Мор решил, что игра не стоит свеч, и не стал себя насиловать.

Он бочком двинулся в сторону украшенного бисерными занавесками дверного проема. Все головы, как по команде, повернулись вслед его движению. Он вымученно улыбнулся.

— Почему этот демон показывает зубы, муж моей жизни? — произнесла женщина.

— Может быть, дело в голоде, луна моего желания, — ответствовал глава семейства. — Добавь еще рыбы!

— Это был мой кусок, скверное чадо, — пробурчал предок. — Я ел его.

Горе миру, который не ведает уважения к возрасту!

До Мора внезапно дошла одна любопытная деталь. Он слушал разговорный клатчский, со всеми затейливыми поворотами и тончайшими дифтонгами изысканного и древнего языка. Пока остальной мир только свыкался с незатейливой по своей свежести идеей сваливания недруга ударом камня по голове, в этом языке уже существовало пятнадцать слов для обозначения насильственного убийства. В уши Мора влетали звуки древней, неведомой речи, однако мозга они достигали не менее ясными и понятными, чем слова его родного языка.

— Я не демон! Я человек! — воскликнул он и замер, ошеломленный, услышав собственную фразу на чистейшем клатчском.

— Так ты вор? — нахмурился отец семейства. — А может, убийца? Если на то пошло, уж не сборщик ли ты налогов?

Его рука скользнула под стол и появилась вновь со здоровенным секачом для разделки мяса, отточенным так, что нижняя часть его лезвия походила на папиросную бумагу. Громко вскрикнув, женщина уронила тарелку и прижала к себе младших из детей.

Последив за пируэтами лезвия в воздухе, Мор сдался.

— Я принес вам приветствия из самых отдаленных кругов преисподней, рискнул он.

Перемена была разительной. Мясной нож перестал летать у него перед носом, а все семейство расплылось в широких улыбках.

— Посещение демонов приносит нам большую удачу, — просиял отец. Каково твое желание, о мерзкое отродье чресл Оффлера?

— Не понял?

— Демон приносит благословение и удачу человеку, который помогает ему, — ответил мужчина. — Чем мы можем помочь тебе, о вонючая собачья отрыжка подземных гнездилищ?

— Я не очень голоден, — объяснил Мор, — но если вы знаете, где можно достать быстроногую лошадь, я смог бы попасть в Сто Лат еще до захода солнца.

Мужчина вновь просиял и отвесил поклон.

— Я знаю то место, которое тебе надо, о гнусное извержение кишок. И приведу тебя туда, если ты будешь так любезен последовать за мной.

Мор заторопился вслед за хозяином на выход. Древний предок следил за их передвижениями, скептически склонив набок голову и ритмично двигая челюстями.

— Так вот что здесь называют демоном? — фыркнул он. — Оффлер окончательно сгноил эту сырую державу. Даже демоны тут третьесортные, в подметки не годятся демонам, что были у нас, в Старой стране.

Женщина поместила маленькую чашку с рисом в сложенные ладони средней пары рук статуи Оффлера (к утру рис исчезнет) и выпрямилась.

— Муж говорил, что в прошлом месяце в Садах Кэрри обслуживал существо, которого там не было, — сказала она. — Он явился домой под большим впечатлением.

Десять минут спустя мужчина вернулся и в торжественном молчании выложил на стол маленькую кучку золотых монет. Они представляли собой богатство, достаточное, чтобы купить изрядную часть города.

— И таких у него был целый мешок, — произнес он.

Некоторое время семейство ошарашенно пялилось на деньги. Затем жена вздохнула.

— Богатство несет с собой много проблем, — посетовала она. — Что нам с ним делать?

— Вернемся в Клатч, — твердо заявил муж, — чтобы наши дети выросли в нормальной стране, где уважаются славные традиции древней расы, где мужчины не работают официантами и не прислуживают злым господам, а ходят с высоко поднятой головой. Мы должны уходить сейчас же, благоуханный цветок финиковой пальмы.

— Но почему так скоро, о трудолюбивый сын пустыни?

— Я только что продал лучшего скакуна из конюшен патриция, — объяснил муж.

* * *

Лошадь была не такой душкой, как Бинки, да и скакала не так быстро.

Однако она без усилий отметала копытами милю за милей и вскорости оставила далеко позади стражников, по непонятной причине жаждущих побеседовать с Мором. А скоро за спиной остались и лачужные предместья Анк-Морпорка.

Дорога, вырвавшись на волю, побежала по плодородному черноземью долины Сто. Тысячелетиями великий неторопливый Анк периодически разливался. И именно ему прилегающие области были обязаны самим своим существованием, процветанием, безопасностью и хроническими артритами.

Было, кроме всего прочего, чрезвычайно скучно. Свет перегонялся из серебряного в золотой, а Мор все галопировал по однообразной остывающей равнине. Монотонность ландшафта подчеркивалась простирающимися от края до края капустными полями. Много можно сказать о капусте. Можно пуститься в подробные рассуждении о высоком содержании в ней витаминов, о том, как она обогащает организм жизненно необходимым железом и ценной клетчаткой, обладая при этом похвально низкой калорийностью. В своей массе, однако, капуста лишена некоей «изюминки». Несмотря на ее притязания на огромное питательное и моральное превосходство над, скажем, нарциссами, она не являет собой зрелище, способное вдохновить музу поэта. Разве что поэт вконец изголодается. До Сто Лата было не больше двадцати миль, но если судить по количеству приобретенного Мором бессмысленного человеческого опыта, то они вполне сошли бы за две тысячи.

Ворота Сто Лата охранялись стражниками, хотя по сравнению со своими коллегами, патрулирующими Анк, эти выглядели простодушными и глуповатыми дилетантами. Мор на рысях влетел в ворота, и один из стражей, чувствуя себя несколько по-идиотски, вопросил его: «Стой, кто идет?»

— Боюсь, я не смогу остановиться, — отозвался Мор.

Стражник лишь недавно приступил к своей работе. К тому же он был из молодых да ранний. Охрана ворот — нет, не эту мечту в нем воспитали. Стоять весь день напролет в кольчуге и с топором на длинном древке? Ради этого, что ли, он пошел добровольцем? Он пошел ради жара битв, чтобы испытать себя, а также ради арбалета и кольчуги, которая не будет ржаветь от дождя.

Он решительно шагнул вперед, готовый защитить город от посягательств людей, которые не уважают приказов, отданных законно уполномоченными их отдавать гражданскими служащими. Мор подумал о лезвии на пике, плавающем в нескольких дюймах от его лица. Последнее время плотность лезвий на квадратный метр его жизни непропорционально возросла.

— С другой стороны, — успокаивающе произнес он, — как бы ты отнесся к подарку в виде отличной скаковой лошади?

Найти вход в замок не составило особых проблем. Там тоже стояли стражники, тоже с арбалетами, но со значительно более неприязненным взглядом на жизнь. Да и лошади у Мора все вышли. Он послонялся немного у ворот, пока стражники не начали щедро одаривать его своим драгоценным вниманием, после чего безутешно побрел в глубь улиц внутреннего города, чувствуя себя глупее некуда. После всего пережитого, после миль тряски, от которой в спине у него точно кол застрял, он даже не знал, зачем приехал сюда. Ну, видела она его, когда он был невидимым для всех… Что с того? Разумеется, ничего. Только его продолжал неотступно преследовать ее образ, когда в глазах у нее промелькнула надежда. Он хотел сказать ей, что все будет хорошо. Хотел рассказать о себе и о том, кем собирается стать. Он хотел выяснить, какая из комнат дворца принадлежит ей, а затем смотреть весь вечер на ее окно, пока в нем не погаснет свет. И так далее.

Немного позже кузнец, чья мастерская располагалась на одной из узких улочек, выходящих на городские стены, заметил высокого, долговязого парня.

Раскрасневшись от усилий, тот упорно пытался пройти сквозь стену.

Существенно позже этот молодой человек с поверхностными ушибами головы и синяками на лбу заглянул в одну из городских таверн и спросил, где можно найти ближайшего волшебника.

И уже совсем под вечер Мор оказался у покрытого облезающей штукатуркой дома, который посредством почернелой медной доски провозглашал себя обителью Огниуса Кувыркса, доктора медицины (Незримый Университет), Магистра Безграничного, Иллюминартуса, Хранителя Священных Порталов, Волшебника Принцев, Если Нет Дома, Оставьте Записку У Миссис Сварливиуз, Что По Соседству.

Должным образом впечатленный, с колотящимся от волнения сердцем Мор взялся за тяжелый дверной молоток, выполненный в форме жуткой горгульи с железным кольцом в пасти, и дважды постучал.

Изнутри донеслась целая серия торопливых шорохов, сопутствующих краткому домашнему переполоху. Упомянутые звуки (в случае менее благородного дома) могут быть издаваемы нечеловеком, сгребающим тарелки со стола в раковину и упрятывающим с глаз долой грязное белье.

Наконец дверь распахнулась — медленно и таинственно.

— Мог бы фделать вид, что это проиффодит на тебя глубокое впечатление, — проговорила горгулья-придверница. Она явно была не прочь поболтать, но этому несколько препятствовало кольцо. — Он это делает фапрофто, вфего-то и нуфно — блок и куфочек фнурка. Что, не филен в открываюфих факлятиях?

Мор взглянул в глаза улыбающейся железной физиономии. «Я работаю на скелет, который умеет ходить сквозь стены, — сказал он сам себе. — Кто я такой, чтобы удивляться чему бы то ни было?»

— Благодарю вас, — произнес он вслух.

— Не фа что. Вытирай ноги о коврик, у фкобы для фчифания гряфи фегодня выходной.

Внутри оказалась большая комната с низким потолком. В ней было темно и бродили тени. Пахло главным образом ладаном, но вместе с тем слегка отдавало вареной капустой, давно не стиранным бельем и человеком, который обычно бросает носки в стенку и надевает те, которые не прилипли. Присутствовали: большой надтреснутый хрустальный шар, астролябия с несколькими недостающими деталями, изображение октагона на полу (изрядно потертое) и свисающее с потолка чучело аллигатора. Чучело аллигатора входит в набор стандартного оборудования любого приличного магического заведения. Данный аллигатор смотрел не больно-то весело: судя по всему, он не приходил в восторг от положения, в котором находился.

Бисерная занавеска на противоположной от входа стене раздвинулась, точно театральный занавес. Взору охваченного благоговением гостя предстала фигура в капюшоне.

— Благоприятные созвездия озаряют час нашей встречи! — пророкотала фигура.

— Какие? — не понял Мор. Воцарилось внезапное встревоженное молчание.

— Пардон?

— О каких именно созвездиях идет речь? — уточнил Мор.

— О благоприятных, — с некоторой неуверенностью в голосе произнесла фигура. Затем собралась с мыслями. — Зачем ты нарушил покой Огниуса Кувыркса, Хранителя Восьми Ключей, Странника по Подземельным Измерениям, Верховного Мага…

— Прошу прощения, — прервал его Мор, — но это в самом деле ты?

— В самом деле что?

— Магистр всех этих вещей, Хозяин этих — забыл, как их, что на небесах — Священных Темниц?

Утомленным жестом привыкшей к поклонению примадонны Кувыркс откинул капюшон. Вместо лика седобородого мистика, которого ожидал Мор, юноша увидел круглое, довольно пухлое лицо, розовое с белым, как пирог со свининой, который оно (лицо) напоминало во всех отношениях. Например, как и у большинства пирогов со свининой, у него отсутствовала борода, и, подобно большинству пирогов со свининой, оно выглядело довольно добродушным.

— В переносном смысле, — пояснил волшебник.

— Что это значит?

— Это значит, что нет.

— Но ты говорил…

— Это была реклама, — объяснил волшебник. — Такой вид магии, над которой я работаю. Так что тебе нужно? — Он бросил на юношу косой заговорщический взгляд. — Тебе потребовалось приворотное зелье, да? Что-нибудь, возбуждающее в юных дамах интерес к тебе?

— А можно научиться ходить сквозь стены? — отчаянно, словно бросаясь головой в омут, выпалил Мор.

Рука Кувыркса, почти добравшаяся до здоровенной бутыли с липкой жидкостью, замерла на полпути.

— С помощью магии?

— Без, — ответил Мор, — просто так. Это возможно?

— Ну, тогда надо выбирать очень тонкие стены, — посоветовал Кувыркс. А еще лучше, пользоваться дверью. Вон та как раз подойдет, если ты пришел понапрасну отнимать у меня драгоценное время.

Поколебавшись, Мор выложил на стол мешочек с золотом. Волшебник воззрился на монеты, издал задней частью горла тонкий постанывающий звук и протянул руку к деньгам. Мор резко пресек попытку, ухватив волшебника за запястье.

— Я проходил сквозь стены, — произнес он медленно и внушительно.

— Конечно, проходил, конечно, проходил, — невнятно забормотал Кувыркс, не в силах оторвать взгляд от мешочка.

Он выдернул пробку из бутылки с синей жидкостью и рассеянно, словно не замечая, что делает, отпил из нее.

— Только раньше я не знал, что могу это делать. И когда делал это, я не знал, что делаю. А теперь, хотя я уже делал это, я не могу вспомнить, как это делается. Но очень хочу повторить.

— Зачем?

— Затем, — принялся объяснять Мор, — что, научившись ходить сквозь стены, я смогу делать вообще что угодно.

— Очень глубокая мысль, — согласился Кувыркс. — Я бы даже сказал, философская. И как зовут ту юную даму, что по другую сторону стены?..

— Она… — Мор сглотнул. — Я не знаю ее имени. Даже если бы это имело отношение к девушке, — надменно добавил он, — а я не говорил, что это так.

— Ясно, — произнес Кувыркс. Он вторично отпил из бутыли и пожал плечами. — Отлично. Как проходить сквозь стены. Я займусь исследованием данного вопроса. Однако это будет стоить недешево.

Мор бережно взял в руки мешочек и вытащил одну золотую монету.

— Первоначальный взнос, — предупредил он и положил ее на стол.

Кувыркс взял монетку таким жестом, как будто ждал, что она вот-вот взорвется или испарится, и тщательно обследовал ее.

— Никогда раньше не видел таких монет, — в голосе его прозвучали осуждающие нотки. — Что это за надписи с завитушками?

— От этого золото не перестает быть таковым, — прервал Мор ненужные размышления. — Я хочу сказать, ты вовсе не обязан принимать монету…

— Разумеется, разумеется, золото, — поспешно подтвердил Кувыркс. Самое настоящее золото. Мне просто стало интересно, откуда берутся такие монеты, вот и все.

— Если бы я тебе сказал, ты бы все равно не поверил, — ответил Мор. — В котором часу здесь бывает заход солнца?

— Обычно нам удается воткнуть его между днем и ночью, — говоря, Кувыркс по-прежнему пристально вглядывался в монету и потягивал маленькими глоточками из синей бутылки. — Примерно в тот промежуток, который вот-вот наступит.

Мор бросил взгляд за окно. Он увидел улицу, уже закутанную в вуаль сгущающихся сумерек.

— Я еще вернусь, — пробормотал он и кинулся к двери.

Мор услышал, как волшебник что-то выкрикнул, вслед. Но он уже со всех ног мчался по улице. Со стороны можно было подумать, что за ним по пятам гонится враг.

Он начал паниковать. Смерть ждет его в сорока милях отсюда. Он получит нагоняй. Поднимется страшный…

— А, ЭТО ТЫ, МАЛЬЧИК.

Знакомая фигура выступила из сияния, окружающего стоящее на подставке блюдо с угриным студнем. В руках Смерть держал тарелку с устрицами.

— УКСУС ПРИДАЕТ ОСОБУЮ ПИКАНТНОСТЬ. УГОЩАЙСЯ, ВОТ ЕЩЕ ОДНА ПАЛОЧКА.

Ну конечно же, то, что он находится в сорока милях отсюда, вовсе не означает, что он одновременно не может находиться здесь…

А тем временем Кувыркс, оставшийся один в неубранной комнате, крутил монету, бормотал себе под нос «стены» и осушал бутылку.

Опомнился он только тогда, когда показалось донышко. Сфокусировав взгляд на бутылке, сквозь поднимающийся розовый туман волшебник прочел этикетку: «Овцепикское втирание матушки Ветровоск. Общиукрепляющее и как любовнае зелие. Адну сталовую ложку толька перед сном и не больше».

* * *

— Я?

— БЕЗУСЛОВНО. Я АБСОЛЮТНО УВЕРЕН В ТЕБЕ.

— Вот так да!

Предложение мигом вымело из головы Мора остальные мысли, и он изрядно удивился, обнаружив, что не испытывает особой тошноты. За последнюю неделю или что-то около того он повидал изрядное число смертей. Ситуация лишается всякого ужаса, когда знаешь, что впоследствии еще побеседуешь с жертвой.

Большинство испытывало облегчение, изредка кое-кто гневался, но все без исключения были рады услышать пару теплых слов напоследок.

— НУ ЧТО, СПРАВИШЬСЯ?

— Пожалуй, сэр. Да. Мне так кажется.

— ВОТ ЭТО ПРАВИЛЬНЫЙ НАСТРОЙ. Я ОСТАВИЛ БИНКИ У КОРМУШКИ, ЗА УГЛОМ.

КОГДА ЗАКОНЧИШЬ, ВЕДИ ЕЕ СРАЗУ ДОМОЙ.

— А ты останешься здесь?

Смерть смерил глазами улицу. В его глазницах вспыхнуло пламя.

— Я ПОДУМАЛ, НЕ ПРОГУЛЯТЬСЯ ЛИ МНЕ ПО ОКРУГЕ? — загадочно произнес он.

— Я НЕ ВПОЛНЕ ХОРОШО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ. МОЖЕТ, СВЕЖИЙ ВОЗДУХ ПОМОЖЕТ.

Словно припомнив что-то, он извлек из таинственных теней своего одеяния три пары песочных часов.

— ВПЕРЕД И ТОЛЬКО ВПЕРЕД, — напутствовал он Мора. — ЖЕЛАЮ ХОРОШО ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ.

Развернувшись, он, тихонько мурлыча под нос какую-то мелодию, зашагал прочь.

— Да уж. Спасибо, — сказал вслед ему Мор.

Он поднял часы к свету. Ему бросилось в глаза, что в одних часах песок уже совсем на исходе. Через горловину просачивались последние песчинки.

— Значит, я теперь за все отвечаю? — позвал он, но безответно.

Смерть уже скрылся за углом.

Бинки приветствовала его приглушенным сердечным ржанием. Мор взгромоздился в седло. От тревоги и сознания ответственности сердце у него бухало, словно молот. Пальцы действовали автоматически. Он вытащил из ножен косу, приладил и закрепил лезвие (в ночи оно заполыхало синим пламенем, отсекая от звездного света тончайшие ломтики, точно от салями). Садясь верхом, он проявлял особую осторожность, кривясь и передергиваясь, когда задевал натертые седлом места. Но потом он почувствовал, как мягко ступает Бинки. Ехать на ней было все равно что сидеть на подушке. Уже пустившись в путь, он вспомнил еще кое о чем. Опьяневший от врученной ему власти, Мор вытащил из седельного мешка дорожный плащ Смерти, завернулся в него и закрепил на шее серебряной брошью.

Еще раз взглянув на первые часы, он слегка ударил коленями в бока Бинки. Лошадь втянула ноздрями холодный ночной воздух и пошла рысью.

У них за спиной из дома вырвался ополоумевший Кувыркс и, набирая скорость, помчался по морозной улице. Он несся, не разбирая дороги, а полы его плаща развевались по ветру, точно два крыла.

Лошадь перешла в легкий галоп, постепенно увеличивая расстояние между своими копытами и булыжниками мостовой. Свистящими взмахами хвоста она задела несколько крыш. Вот лошадь и ее всадник плавно взмыли в ледяной простор ночного неба.

Все это прошло мимо сознания Кувыркса. Его заботили более злободневные проблемы. Совершив прыжок, которому позавидовали бы прыгуны как в длину, так и в высоту, он приземлился прямо в лошадиную кормушку-поилку с начавшей подмерзать водой и тут же благодарно вылетел обратно, окруженный, точно планета — астероидами, мелкими осколками льда. Через некоторое время от воды повалил пар.

Мор держался на небольшой высоте, опьяненный и охваченный восторгом от скорости полета. Под ним с беззвучным ревом проносились спящие окрестности.

Бинки шла легким галопом, скольжение ее мощных мышц под лоснящейся шкурой видимым отсутствием усилий напоминало соскальзывание аллигаторов с песчаного берега в воду. Грива лошади хлестала Мора по лицу. Ночь, точно воды перед носом летящего на всех парусах корабля, вспенивалась и, закрученная водоворотом, уносилась прочь, когда стремительное лезвие косы рассекало ее на две сворачивающиеся половинки.

Так они неслись — озаренные лунным сиянием, молчаливые, точно тени, видимые только кошкам да тем из людей, которые вечно суют носы в дела, о которых смертным задумываться не положено.

Впоследствии Мору так и не удалось вспомнить точно, но весьма вероятно, что он смеялся.

Вскоре заиндевевшие равнины сменились растрескавшейся почвой предгорий.

А вот уже и горные цепи самих Овцепиков, точно армия в стремительном марш-броске, летят им навстречу. Бинки пригнула голову и понеслась большими скачками, держа курс на расселину между двумя горами. Горы были такими же острыми, как зубы гоблина. Где-то завыл волк.

Мор еще раз посмотрел на часы. Резьба оправы изображала дубовые листья и корни мандрагоры, а песок внутри, несмотря на сумрачный лунный свет, отливал бледным золотом. Поворачивая часы туда и сюда, он сумел разобрать выгравированное тончайшими линиями имя: «Амелина Хэмстринг».

Бинки замедлила ход, перейдя на легкий галоп. Мор посмотрел вниз, на верхушки леса, припорошенного снегом — или ранним, или очень, очень поздним.

Могло быть и то и другое, поскольку Овцепики имели привычку запасаться погодой, а затем выдавать ее на-гора, вопреки всяким временам года.

Под ними разверзлось широкое ущелье. Бинки пошла еще медленнее, затем развернулась и принялась снижаться на белую от нанесенного снега площадку.

На площадке, точно посередине, стояла крохотная хижина. Не будь земля вокруг припорошена снегом, Мор непременно заметил бы, что здесь не видно ни единого пенька. Деревья не вырубили: им просто не хотелось тут расти. Или они переехали.

Из одного из окошек нижнего этажа лился свет свечи, образуя оранжевую лужицу на снегу.

Бинки неощутимо коснулась земли и пошла рысью по затвердевающей от мороза корке, не оставляя ни единого следа.

Спешившись, Мор зашагал к двери, бормоча что-то себе под нос и делая пробные взмахи косой.

Крыша домика была снабжена широкими водостоками-навесами для отвода снега и защиты поленниц. Ни одному обитателю Овцепиков даже в страшном сне не привидится начать зиму, не запасшись предварительно как минимум тремя поленницами. Но здесь дровами даже не пахло, несмотря на то, что до весны еще было ждать и ждать.

Зато рядом с входом висела охапка сена в сетке. К охапке была приложена записка. Чувствовалось, что эти крупные буквы вывела чуть дрожащая рука.

Записка гласила:

«ЭТО ТИБЕ, ЛОШАТЬ».

Если бы Мор допустил в свой разум хоть каплю сомнения, то обязательно встревожился бы. Записка означала, что его ждут. Однако в ходе недавних приключений он усвоил, что, чем погружаться в темные воды неуверенности, лучше сразу вынырнуть на поверхность и оказаться на озаренной светом глади.

Так или иначе, Бинки, не обремененная моральными вопросами и не страдающая приступами чрезмерной щепетильности, без обиняков погрузила морду в сено и принялась с хрустом жевать.

Впрочем, это не решило проблему, стучать или нет. Почему-то казалось, что стук в данном случае неуместен. Что если никто не ответит? Или того хуже — пошлет куда подальше? В итоге Мор повернул защелку и толкнул дверь. Она легко, без скрипа, распахнулась.

За дверью оказалась кухня с низким потолком. Для Мора с его ростом балки располагались так низко, что на какое-то мгновение он почувствовал себя в западне. Свет одной-единственной свечки отбрасывал бледные дрожащие блики на посуду на длинном кухонном столе и на надраенные и отполированные до радужного сияния кафельные плитки. Огонь, горящий в похожем на пещеру камине, не сильно добавлял к освещению, поскольку от поленьев осталось лишь кучка белой золы. Откуда-то Мор знал, хотя никто ему об этом не говорил, что недавно в камин было брошено последнее полено.

За кухонным столом сидела пожилая дама. Низко склонившись над бумагой, едва не скребя по листу крючковатым носом, она что-то остервенело писала.

Серая кошка, свернувшаяся клубком на столе рядом с ней, спокойно моргнула при виде Мора.

Коса ударилась о притолоку и пружинно отскочила от нее. Женщина подняла глаза.

— Сейчас, еще минутку, — произнесла она и нахмурилась, глядя на бумагу.

— Я не успела написать о здравом уме и твердой памяти. Хотя это все равно идиотизм, человек в здравом уме и твердой памяти не может быть мертвым. Выпить хочешь?

— Прости? — сказал Мор. Тут он вспомнил, в качестве кого сейчас выступает, и повторил:

— ПРОСТИ?

— Я предложила выпить, если ты вообще пьешь, только и всего. У меня есть малиновый портвейн. Бутылка на столе с посудой. Если хочешь, можешь допить ее.

Мор с подозрением оглядел посудный стол. Он чувствовал, что на каком-то этапе бесповоротно утратил инициативу. Вытащив часы, он пристально всмотрелся в них. В верхней колбе оставалась лишь крохотная кучка песка.

— Несколько минут у меня еще есть, — произнесла ведьма, не поднимая глаз.

— Как, я имею в виду, ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?

Не удостоив его ответом, она высушила написанный чернилами документ над пламенем свечи, положила в конверт, который запечатала каплей воска и засунула под подсвечник. Затем взяла на руки кошку.

— Матушка Бидль явится завтра, чтобы навести здесь порядок, и ты должен отправиться с ней, понятно? И проследи, чтобы она отдала Гаммер Натли умывальник из розового мрамора, та давно положила на него глаз.

Кошка всезнающе зевнула.

— Я что, кхе-кхе, Я ЧТО, ЦЕЛУЮ НОЧЬ НА ТЕБЯ ТРАТИТЬ ДОЛЖЕН? — произнес Мор укоризненно.

— Должен, не должен, чего орать-то? — хмыкнула ведьма.

Она соскользнула со стула, и только тут Мор заметил, насколько она скрючена. Ее фигура напоминала дугу. Повозившись, она сняла с вбитого в стену гвоздя высокую остроконечную шляпу и при помощи целой батареи шпилек укрепила ее с кокетливым перекосом на своих убеленных сединами волосах, после чего схватила в обе руки по клюке.

Опираясь на палки, она мелкими шажками подошла к Мору и снизу вверх уставилась на него глазками маленькими и блестящими, точно ягодки черной смородины.

— А понадобится ли мне шаль? Как считаешь, шаль захватить стоит? Нет, думаю, нет. Мне кажется, там, куда я иду, довольно тепло.

Она опять воззрилась на Мора и нахмурилась.

— А ты несколько моложе, чем я предполагала, — сообщила она. Мор не отвечал. Тогда тетушка Хэмстринг тихо добавила:

— Знаешь, сдается мне, ты совсем не тот, кого я ожидала.

Мор прочистил горло.

— И кого же именно ты ожидала? — спросил он.

— Смерть, — последовал простой ответ. — Видишь ли, это часть договоренности. Ты узнаешь время своей смерти заранее, и тебе гарантировано… персональное внимание.

— Оно самое я и есть.

— Оно самое?

— Персональное внимание. Он послал меня. Я работаю у него. Иначе откуда мне здесь взяться?

Мор сделал паузу. Все шло наперекосяк. Его с позором отправят обратно.

Впервые на него была возложена какая-то ответственность, и он провалил дело.

В его ушах уже звучал хохот, это люди смеялись над ним.

В бездне его замешательства родился вопль. Он наливался силой, звучал внутри все громче и громче и, наконец, набрав силу корабельной сирены, вырвался наружу.

— Только это моя первая действительно самостоятельная работа, и вот, я все запорол!

Коса с легким стуком упала на пол, попутно сняв тонкую стружку с ножки стола и разрезав напополам кафельную плитку. Склонив голову набок, тетушка некоторое время изучающе смотрела на него.

— Так как же тебя зовут, молодой человек? — наконец произнесла она.

— Мор, — всхлипнул Мор. — Сокращенное от Мортимер.

— Ну что ж, Мор, полагаю, где-то в твоей области должны обретаться некие песочные часы.

Мор уклончиво кивнул. Затем потянулся к поясу и вытащил закрепленные на цепочке часы. Ведьма с критическим выражением лица исследовала их.

— Еще осталась минута или около того, — определила она. — Нет времени рассусоливать. Позволь мне только запереть дом.

— Но ты не понимаешь! — возопил Мор. — Я все испорчу! Я никогда не делал этого раньше!

Она похлопала его по руке.

— Я тоже, — промолвила она. — Будем учиться вместе. А теперь бери косу и постарайся вести себя, как подобает молодому человеку твоего возраста. Вот молодец, хороший мальчик.

Невзирая на протесты, она вытолкала его на заснеженный двор и сама последовала за ним. Захлопнув дверь и заперев тяжелый железный замок, она повесила ключ на вбитый рядом гвоздь.

Мороз все сильнее сжимал своей хваткой лес, сдавливая его, пока корни не затрещали. Вышла луна, но небо было усыпано белыми твердыми звездами, отчего зимняя ночь казалась еще холоднее. Тетушка Хэмстринг вздрогнула и поежилась.

— Вон там, — оживленно произнесла ведьма, — лежит отличное старое бревно. С него открывается хороший вид на долину. Летом, конечно. Мне хотелось бы посидеть там, — несколько неуверенно добавила она.

Мор помог ей пробраться сквозь сугробы и тщательно очистил дерево от снега. Оба уселись. Песочные часы теперь стояли между ними. Какой бы вид ни открывался отсюда летом, сейчас он состоял из черных скал на фоне неба, с которого падали крохотные снежинки.

— Не могу поверить, — покачал головой Мор. — Ты говоришь так, будто сама хочешь умереть.

— Кое-чего мне будет недоставать, — отозвалась тетушка Хэмстринг. — Но она истончается. Жизнь, я имею в виду. Уже нельзя положиться на свое тело. Пора двигаться дальше. Я считаю, пришла пора попробовать что-нибудь новенькое. Он говорил тебе, что волшебники видят его?

— Нет, — погрешил против истины Мор.

— Ну так мы его видим.

— Он не очень любит волшебников и ведьм, — выдал на свой страх и риск Мор.

— Умники никому не нравятся, — ответила она с толикой удовлетворения в голосе. — От нас ему хлопоты, понимаешь. Жрецы — другое дело, поэтому священнослужителей он любит.

— Он ни разу не упоминал об этом.

— А! Жрецы только и делают, что убеждают людей, насколько лучше им станет, когда они умрут. А мы говорим, что и здесь может быть очень даже неплохо, если приложить мозги.

Мор колебался. Он хотел сказать: «Вы не правы, он совсем не такой, его не волнует, хорошие люди или плохие, лишь бы только были пунктуальными. А еще он добр к кошкам», — хотелось добавить ему.

Но он передумал. Ему пришло в голову, что людям надо во что-то верить.

Волк завыл опять, уже настолько близко, что Мор принялся с тревогой озираться по сторонам. Волку ответил напарник, откуда-то с другого конца долины. К тоскливому хору присоединилась еще пара — из глубины лесной чащи.

Мору никогда не приходилось слышать звуков столь скорбных.

Он взглянул на неподвижную фигуру тетушки Хэмстринг, а затем, с нарастающей паникой, на песочные часы. Подскочив, он схватил обеими руками косу и, широко размахнувшись, совершил положенное.

Ведьма встала, оставив позади свое тело.

— Отличная работа, — кивнула она. — Честно сказать, я опасалась, что ты промахнешься.

Мор, тяжело дыша, прислонился к дереву. Оттуда он наблюдал, как тетушка Хэмстринг обошла вокруг бревна посмотреть на саму себя.

— Мм-да, — критическим тоном произнесла она. — Времени можно предъявить массу претензий.

Она подняла руку и рассмеялась, увидев сквозь нее звезды.

Затем она стала меняться. Мору и прежде приходилось быть свидетелем процесса, когда душа осознает, что она больше не связана формирующим определенный облик полем. Но обычно роль души была скорее пассивная. А тут она сохраняла полный контроль над происходящим, и такое Мор видел впервые.

Волосы ведьмы, меняя цвет и удлиняясь, стали сами собой расплетаться из тугого пучка, в который были закручены. Стан распрямился. Морщины утончались и укорачивались, пока совсем не исчезли. Серое шерстяное платье заколыхалось, словно поверхность моря, и в конце концов приобрело совершенно иные, странно будоражащие очертания.

Тетушка посмотрела вниз, хихикнула и превратила платье во что-то ярко-зеленое и клейкое, точно только что распустившийся листок.

— Что скажешь, Мор? — осведомилась она.

Прежде ее голос был дрожащим и скрипучим. Теперь его звук пробуждал воспоминания о мускусе, кленовом сиропе и других вещах, при мысли о которых адамово яблоко Мора запрыгало, как резиновый мячик в эластичном мешке.

— … попытался выдавить он, сжимая косу так, что костяшки пальцев побелели.

Она шла к нему, похожая на изящную змейку.

— Я не расслышала, что ты сказал, — промурлыкала она.

— Оч-ч-чень мило, — произнес он. — Так это… то, какой ты была раньше?

— Такой я была всегда.

— Ох. — Мор уставился себе под ноги. — Мне полагается забрать тебя отсюда, — сообщил он.

— Знаю, — отозвалась она. — Но я намерена остаться здесь.

— Нельзя! Я имею в виду… — Он замялся, подыскивая слова. — Понимаешь, оставшись здесь, ты начнешь вроде как размазываться и становиться все тоньше и прозрачнее, пока наконец…

— Мне понравится это, — твердо заявила она.

Наклонившись, она одарила его поцелуем таким же невещественным и неощутимым, как вздох майской мушки. Целуя, она таяла, пока не исчезла совсем, оставив только поцелуй. Совсем как улыбка Чеширского кота, только гораздо более эротично.

— Будь осторожен, Мор, — прожурчал у него в голове ее голос. — Тебе скорее всего понравится эта работа, и ты захочешь сохранить ее. Но найдешь ли ты в себе силы когда-нибудь оставить ее?

Мор стоял, идиотски держась за щеку. Легонько и мимолетно затрепетали деревья, окружающие полянку. Ветер донес звук смешка, а затем вокруг Мора вновь сомкнулось леденящее молчание.

Долг воззвал к нему сквозь розовые туманы, заполнившие его голову. Он схватил вторые часы и вгляделся в стекло. Песок был почти на исходе.

По поверхности стекла шли узоры в виде лепестков лотоса. Когда Мор слегка ударил по нему пальцем, оно откликнулось тягучим «Оммм».

По ломающейся под ногами ледяной корке он опрометью кинулся к Бинки и одним махом очутился в седле. Лошадь встряхнула головой, встала на дыбы и устремилась к звездам.

* * *

Величественные молчаливые потоки синего и зеленого пламени стекали с крыши мира… Их движение не воспринималось глазом, поэтому казалось, что они свисают, точно сверкающая бахрома роскошного платья. Вуали октаринового сияния исполняли над Диском медленный и величественный танец, в то время как огни Центрального Сияния, испускаемого неподвижным магическим полем Диска, заземлялись в зеленых льдах Пупа Плоского мира.

Пуповый пик Кори Челести, обиталище богов, представлял собой десятимильный столб холодного блистающего пламени.

Немногие люди могли похвастаться, что им довелось стать свидетелями этого зрелища. И Мор не принадлежал к их числу, поскольку, пригнувшись к шее Бинки, он изо всех сил вцепился в гриву. Тяжелые копыта лошади выбивали искры из пространства. Мор и Бинки скакали по ночному небу, оставляя за собой похожий на комету светящийся след пара.

Были и другие горы, теснившиеся вокруг Кори Челести. По сравнению с пиком они казались не выше термитных кучек, хотя в реальности каждая из них могла похвастаться столь величественным ассортиментом лавин, кряжей, подземных туннелей, забоев, обрывов, каменистых осыпей и ледников, что любой нормальный горный массив был бы счастлив иметь с данной представительницей что-то общее.

Среди самых высоких из гор, в воронкообразной долине, обитали Слушатели.

Они представляли собой одну из древнейших религиозных сект Диска, хотя даже сами боги расходились во мнениях по поводу того, является ли Слушание приличной и соответствующей обстановке религией. Были даже разговоры на тему, а не стереть ли храм с лица земли посредством нескольких точно нацеленных лавин. Единственное, что спасало Слушателей, — это божественное любопытство: что же такое эти людишки могут якобы Услышать? Если и есть на свете что-то, действительно раздражающее богов, так это незнание.

Чтобы прибыть на место, Мору потребовалось не больше нескольких минут.

Тут автор не прочь был бы украсить страницу рядом точек, ведь это так чудно заполняет время (и главное, пространство). Однако читатель уже, вероятно, заметил странную форму храма, — тот свернулся в самом конце долины, подобно большому белому уху, — и, вероятно, потребует объяснений.

Факт состоит в том, что Слушатели пытаются выяснить в точности, что именно сказал Создатель, сотворив эту Вселенную.

Теория довольно незамысловата.

Ясно, что ничто, сотворенное Создателем, никогда и ни при каких условиях не может быть уничтожено. Из чего вытекает, что эхо первых слогов и слов по-прежнему должно блуждать где-то, отдаваясь и резонируя во всем материальном космосе, но оставаясь различимым для настоящего Слушателя.

Много веков назад Слушатели обнаружили, что лед и случай сформировали эту единственную в своем роде долину, превратив ее в идеальный акустический инструмент, расположенный непосредственно напротив другой долины, по которой эхо так и разгуливает. Они возвели напичканный кельями храм и расположили его, в точности повторив очертания комфортабельного кресла в обиталище неистового фанатика-радиолюбителя. Хитроумные приборы улавливали и усиливали звук, который затем направлялся все глубже и глубже в прохладу воронки, пока не достигал центральной кельи. В ней, в любой час дня и ночи, всегда сидели три монаха.

И слушали.

Не обходилось, правда, без некоторых сложностей. Дело в том, что они слышали не только нежное эхо Первых Слов, но и вообще любой, издаваемый на Плоском мире звук. Чтобы распознать Слова, им надо было научиться идентифицировать все остальные шумы. Это требовало известного таланта, так что неофита принимали на обучение только в том случае, если он мог, ориентируясь на один только звук, определить на расстоянии в тысячу ярдов, какой стороной выпала подброшенная монета. И все равно — даже в этом случае он не считался принятым до тех пор, пока слух его не обострялся до такой степени, что он мог определить, какого цвета была монета.

Несмотря на удаленность Святых Слушателей от мира, многие люди предпринимали продолжительнейшие и опаснейшие паломничества в их храм, преодолевая замерзшие земли, рискуя подвергнуться нападению троллей, переходя вброд быстрые, холодные, как лед, реки, взбираясь на грозные, внушающие ужас горы, пересекая негостеприимную тундру, — все ради того, чтобы взобраться по узкой лестнице, ведущей в скрытую от глаз долину, и с открытым сердцем искать там ответ на извечную загадку существования.

А монахи орали на них: «Потише, вы, негодяи!»

Бинки размытым пятном пересекла горные вершины. Ее копыта коснулись земли лишь на заснеженном пустынном дворе, ровная поверхность которого, благодаря льющемуся с неба свету Плоского мира, отливала всеми цветами радуги. Мор соскочил с седла и побежал под пустынными сводами в келью, где, окруженный преданными последователями, лежал на последнем издыхании восемьдесят восьмой аббат.

Шаги Мора отдавались гулким эхом, пока он несся по облицованному искусной мозаикой полу. Сами монахи носили поверх обычной обуви специальные шерстяные тапочки.

Добежав до кровати, он на минуту остановился, опираясь на косу и пережидая, пока восстановится дыхание.

Аббат, маленький, абсолютно лысый и обладающий большим количеством морщин, чем целый мешок чернослива, открыл глаза.

— Опаздываешь… прошептал он и испустил дух.

Мор сглотнул, стараясь дышать ровно и медленно, плавной дугой привел косу в движение. Несмотря ни на что, удар был нанесен точно; аббат сел, оставив свой труп за спиной.

— С точностью до секунды, — произнес он голосом, который мог слышать только Мор. — А я уж было забеспокоился.

— Все в порядке? — осведомился Мор. — Тогда мне пора бежать…

Решительным движением свесив ноги с кровати, аббат бодро вскочил и двинулся в направлении Мора сквозь ряды своих скорбящих приверженцев.

— Не исчезай так быстро, — позвал он. — Я всегда с нетерпением жду этих бесед. А что случилось с обычным парнем?

— Обычным парнем? — переспросил вконец растерявшийся Мор.

— Высокий такой детина. Черный плащ. Судя по виду, недоедает, объяснил аббат.

— Обычный парень? Ты имеешь в виду Смерть? — дошло наконец до Мора.

— Его самого, — жизнерадостно кивнул аббат.

У Мора отвалилась челюсть.

— Ты что, уже не в первый раз умираешь? — с трудом совладав с непослушным языком, сумел выговорить он.

— И не в последний, — продолжил аббат. — Как только улавливаешь, в чем тут дело, дальше вопрос практики.

— Неужели?

— Нам пора отчаливать, — поторопил его аббат.

Челюсть Мора со стуком захлопнулась.

— Именно это я и пытался сказать.

— Было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты просто подбросил меня до долины, — безмятежно сообщил монах.

Он пулей метнулся мимо Мора во двор. Какое-то мгновение Мор ошарашенно пялился на пол, на то самое место, где за секунду до этого стоял аббат, а затем кинулся следом. Он бежал и стыдился сам себя: до такой степени непрофессионально и недостойно занимаемой должности он, как ему показалось, выглядел.

— Значит, так… — начал он.

— Помнится, у другого была лошадь по имени Бинки, — любезно, словно ведя светскую беседу, произнес аббат. — Ты что, купил у него один обход?

— Обход? — повторил Мор, уже окончательно запутавшись.

— Или как там это называется. Не суть важно. Прости меня, парень, сказал аббат, — я ведь не знаю, как эти вещи организуются.

— Мор, — отрешенно поправил Мор. — И я думаю, что тебе положено возвращаться вместе со мной. Если не возражаешь, — добавил он как можно более твердым и авторитетным тоном.

Монах посмотрел на него и ласково улыбнулся.

— Жаль, но на это я пойти не могу, — ответил он. — Может, когда-нибудь.

А сейчас, не подбросишь ли ты меня до ближайшей деревни? А то, по-моему, вот-вот должно свершиться мое зачатие.

— Зачатие? Но ты только что умер! — воскликнул Мор.

— Да, но, понимаешь ли, у меня, что называется, сезонный билет, объяснил аббат.

Хоть и очень медленно, но свет понимания начал доходить до Мора.

— Ах вот оно что, — протянул он. — Я читал об этом. Реинкарнация, да?

— Ага, это самое слово. Вот уже пятьдесят три раза подряд. Или пятьдесят четыре.

Бинки при их приближении подняла голову и легонько заржала, узнавая старого знакомого, когда аббат ласково потрепал ее по морде. Мор сел верхом и помог аббату устроиться за спиной.

— Должно быть, это очень интересно, — произнес он, когда Бинки начала свой подъем от храма ввысь. Даже по меркам (по абсолютной шкале) обычного поверхностного разговора рейтинг этого замечания был бы сильно отрицательным. Но в данный момент ничего лучше не пришло Мору в голову.

— Нет, не должно быть, — хмыкнул аббат. — Ты думаешь, что это интересно, поскольку считаешь, что я помню все предыдущие жизни. Но, разумеется, я их не помню. Во всяком случае, пока живу.

— Об этом я не задумывался, — признал авторитет знатока Мор.

— Только вообрази, тебя пятьдесят раз приучают к горшку!

— Да уж, тут особо оглядываться не на что.

— Ты прав. Если бы я мог начать все сначала, то ни в коем случае не стал бы перевоплощаться. Но как раз в тот момент, когда начинаешь понимать, что к чему, ребята из храма спускаются в деревню. В поисках мальчика, зачатого в тот час, когда умер старый аббат. Какая узость воображения.

Останови здесь, пожалуйста. На секундочку.

Мор взглянул вниз.

— Мы в воздухе, — с сомнением в голосе предупредил он.

— Я не задержу тебя.

Аббат соскользнул со спины Бинки, сделал несколько шагов по разреженному воздуху и изо всех сил заорал.

Казалось, его вопль будет звучать вечно. Наконец аббат забрался обратно.

— Ты представить себе не можешь, как долго я этого ждал, — признался он.

В нескольких милях от храма располагалась деревушка. Она играла роль некоей инфраструктуры, а ее жители были заняты в подобии обслуживающей индустрии. С воздуха деревня выглядела беспорядочной россыпью маленьких, но снабженных хорошей звукоизоляцией хижин.

— Подойдет любая, — сказал аббат. Мор высадил его в нескольких футах над поверхностью снега, посреди самого тесного скопления домишек.

— Надеюсь, следующая жизнь изменит что-нибудь к лучшему, — напутствовал он аббата.

Тот лишь пожал плечами.

— Надежда умирает последней, — отозвался он. — На худой конец, хоть отдохну. В моем распоряжении перерыв на целых девять месяцев. Обзор, конечно, не очень, но по крайней мере тепло.

— Тогда прощай, — помахал рукой Мор. — Я должен торопиться.

— Оревуар, — печально ответил аббат и двинулся прочь.

Огни Центрального Сияния все еще отбрасывали на поверхность Диска неровные мерцающие отблески. Мор вздохнул и потянулся за третьими часами.

Футляр был серебряным, украшенным орнаментом из маленьких корон. Едва ли там осталась хоть одна песчинка.

Мор, понимая, что хуже быть не может, осторожно повернул футляр, пытаясь различить имя…

Принцесса Кели пробудилась ото сна.

Она услышала какой-то звук — такой звук обычно производит тип, бесшумно крадущийся по вашей спальне. Какие там перины и горошины — выбросьте из головы. В течение многих лет естественный отбор в чистом виде установил, что выживают лишь те королевские династии, чьи члены способны определить присутствие ночного убийцы по шороху, которым тот, будучи достаточно умелым, никогда не сопровождает свои движения. Навык диктует необходимость. В придворных кругах всегда найдется желающий перерезать наследнику — или наследнице — горло.

Она лежала не шелохнувшись, соображая, что делать дальше. Под подушкой был спрятан кинжал. Она тихонько заскользила рукой вверх по простыням, из-под ресниц оглядывая комнату в поисках незнакомых теней. Принцесса прекрасно отдавала себе отчет: если она каким-то образом выдаст, что не спит, ей уже никогда не проснуться.

Сквозь большое окно напротив просочился свет. Однако доспехи, гобелены и прочие разнообразные предметы убранства могли послужить отличным укрытием для целой армии наемных убийц.

Раздался звук от упавшего за изголовьем ножа. Да и вряд ли она сумела бы использовать его по назначению…

Визжать и звать охрану, решила она, не стоит. Если кто-то сумел проникнуть в комнату, значит, этот кто-то оказался сильнее стражников. Или с помощью большой суммы денег ввел их в прострацию.

На облицованной плитками каминной полке лежала грелка. Попробовать использовать ее как оружие?

Послышался слабый металлический звук.

Пожалуй, закричать — это не такая уж плохая идея…

Окно взорвалось. Какое-то мгновение Кели смотрела в оконный проем, за которым бушевал адский огонь. Там, обрамленная синими и пурпурными языками адского пламени, фигура в странном одеянии и капюшоне прижималась к холке самой большой лошади, которую принцесса когда-либо видела…

Рядом с кроватью стоял кто-то с воздетым в руке ножом.

Кели зачарованно наблюдала, как рука шевельнулась, а конь со скоростью сползающего с горы ледника перемахнул через раму и приземлился у противоположной стены. Нож завис прямо над Кели, затем начал опускаться.

Лошадь поднялась на дыбы. Всадник стоял в стременах, размахивая каким-то непонятным оружием. Со звуком, который издает скользнувший по краю влажного стакана палец, лезвие рассекло застывший густым, прозрачным желе воздух.

Свет померк.

Раздался глухой удар от падения тяжелого тела, затем — металлическое лязганье. Кели набрала в рот побольше воздуха. Неведомая рука быстро зажала ей рот ладонью. Встревоженный голос произнес:

— Если ты закричишь, мне придется горько раскаяться. Помолчи, ладно? Пожалуйста. У меня и без того хватает неприятностей.

Всякий, способный вложить в голос такое количество умоляющей растерянности, или искренен, или является настолько хорошим актером, что ему вряд ли потребуется зарабатывать на жизнь ремеслом наемного убийцы.

— Кто ты? — произнесла она.

— Не знаю, вправе ли я открыться, ответил голос. — Главное, ты жива, не правда ли?

Она собралась было ответить саркастическим замечанием, но вовремя прикусила язычок. Что-то в тоне вопроса обеспокоило ее.

— Почему ты не назовешься? — поинтересовалась она.

— Это нелегко… — Последовала пауза. Принцесса напряженно вглядывалась в темноту, пытаясь облечь голос лицом. — Быть может, я ужасно навредил тебе, — добавил голос.

— Разве ты только что не спас мне жизнь?

— По правде сказать, я и сам не знаю, что я спас. Можно тут чем-нибудь посветить?

— Фрейлина иногда оставляет спички на каминной полке, — сказала Кели.

Она ощутила, как некто рядом с ней переместился. Последовало несколько неуверенных шагов, пара ударов и, наконец, громкое лязганье. Хотя вряд ли это слово адекватно отражает ту поистине созревшую, дождавшуюся своего часа какофонию от летящего на пол металла, звуки которой наполнили комнату. Шум завершился традиционным легким позвякиванием — через пару секунд после того, как вы подумали, что все уже закончилось.

— Я под доспехами, — довольно невнятно произнес голос (Кели пришлось поднапрячься, чтобы разобрать слова). — Где бы это могло быть?

Тихонько соскользнув с постели, Кели ощупью двинулась к камину, в бледном свете затухающих углей нашарила связку спичек, чиркнула одной (та разразилась взрывом едкого серного дыма), зажгла свечу, нашла груду расчлененных доспехов, вытащила из ножен меч… И чуть не проглотила язык.

Кто-то горячо и влажно дохнул ей в ухо.

— Это Бинки, — произнесла груда. — Она так показывает, что ты ей нравишься. Она пытается проявить дружелюбие. Думаю, она сейчас не отказалась бы от охапки сена, если таковая здесь найдется.

С поистине царственным самообладанием Кели промолвила:

— Это четвертый этаж. Спальня дамы. Ты был бы поражен, если бы узнал, сколько лошадей так и не побывало здесь.

— О! Пожалуйста, не могла бы ты помочь мне?

Она положила меч и оттащила в сторону нагрудник. Из темноты на нее воззрилось тонкое бледное лицо.

— Во-первых, настоятельно рекомендую объяснить, почему мне не следует послать за стражей, — сказала принцесса. — Одно то, что ты очутился в моей спальне, по закону карается мучительной смертью.

Она смотрела на него испепеляющим взором.

— Прости, но не могла бы ты высвободить мне руку, если не трудно? наконец выговорил он. — Благодарю, Во-первых, стража скорее всего меня не заметит, во-вторых, в этом случае ты так и не узнаешь, почему я здесь, а судя по твоему виду тебе страсть как хочется это узнать, и в-третьих…

— В-третьих — что?

Его рот открылся и тут же захлопнулся. Мор хотел сказать: «В-третьих, ты так красива, по крайней мере, очень привлекательна или гораздо более привлекательна, чем любая девушка из всех, кого я встречал, хотя должен признать, что я девушек встречал не очень много». Стать поэтом Мору всегда мешала врожденная честность; если бы Мор когда-нибудь стал сравнивать девушку с летним днем, то за сравнением обязательно последовало бы вдумчивое объяснение насчет того, какой именно день имеется в виду и было ли тогда дождливо или, наоборот, ясно. Так что в данных обстоятельствах даже хорошо, что язык его не слушался.

Кели подняла свечу, осветив окно.

Оно было целым. Ни единой щербины на каменных рамах. Стекло с цветными вставками, изображающими герб Сто Лата, тоже ничуть не пострадало. Она оглянулась на Мора.

— Забудем о третьем, — сказала она. — Вернемся к первому.

Через час над городом забрезжил рассвет. Дневной свет на Плоском мире не столько летит, сколько течет, поскольку его тормозит неподвижное магическое поле Диска. Лучи солнца покатились по земле, подобно волнам золотистого моря. Какое-то мгновение расположенный на насыпи город возвышался над его поверхностью, точно омываемый волнами прилива песочный замок. С каждой новой волной свет все уплотнялся, пока наконец не закружился вокруг города, образовав световорот, и не просочился внутрь.

Мор и Кели сидели рядышком на кровати. Песочные часы лежали между ними.

В верхней колбе не осталось ни песчинки.

Снаружи донеслись звуки пробуждающегося замка.

— Все равно не понимаю, — произнесла он. — Мертва я или нет?

— Ты должна быть мертвой, — признался он, — в соответствии с судьбой или чем там еще. Я довольно слаб в теории.

— И ты должен был убить меня?

— Нет! Я имею в виду, нет, убить тебя должен был не я, а убийца. Я же уже пытался объяснить все это.

— Так почему же ты помешал ему это сделать?

Мор ответил ей взглядом, полным ужаса.

— Ты что, хотела умереть?

— Разумеется нет. Но похоже на то, что здесь человеческие желания в расчет не берутся. Я просто стараюсь подойти к этому вопросу с позиций здравого смысла.

Мор уткнулся взглядом в колени. Затем встал.

— Я думаю, мне лучше уйти, — холодно отчеканил он.

Сложив косу, он засунул ее в укрепленные за седлом ножны и посмотрел на окно.

— Ты вошел через него, — пришла на помощь Кели. — Слушай, когда я сказала…

— Оно открывается?

— Нет. За дверью коридор, он выходит на балкон. Но люди увидят тебя!

Проигнорировав это восклицание, Мор отворил дверь и вывел Бинки в коридор. Кели кинулась вслед за ним. Фрейлина, как раз собиравшаяся постучать, остановилась, сделала реверанс и слегка нахмурилась, когда ее мозг мудро отогнал от себя зрелище ступающей по ковру очень большой лошади.

Балкон выходил в один из внутренних двориков. Мор бросил взгляд за парапет, и вскочил в седло.

— Остерегайся герцога, — посоветовал он. — Это все он.

— Отец всегда предупреждал меня о нем, — согласилась принцесса. — Я никогда не ем, пока еду не попробует специальный придворный.

— Кроме того, тебе следует завести телохранителя, — продолжал Мор. Мне пора уходить. Неотложные дела. Прощай, — добавил он тоном, который, как Мор надеялся, должным образом выразил задетую гордость.

— Я еще увижу тебя? — спросила Кели. — Есть много такого, о чем я хотела бы…

— Не уверен, что тебе стоит забивать этим голову, — надменно ответил Мор.

Он прищелкнул языком, и Бинки скакнула в воздух. Скользнув хвостом по парапету, она легким галопом углубилась в голубое утреннее небо.

— Я хотела сказать спасибо! — прокричала вслед Кели.

Фрейлина, которая никак не могла отделаться от ощущения какой-то не правильности и шла за принцессой по пятам, озабоченно справилась:

— Вы хорошо себя чувствуете, мэм? Кели рассеянно посмотрела на нее.

— Что? — повелительным тоном переспросила она.

— Я только хотела узнать, вы хорошо провели ночь?

Плечи Кели опустились.

— Нет, — буркнула она. — Плохо. В моей спальне мертвый убийца. Он покушался на мою жизнь. Не могла бы ты что-нибудь сделать с этим? И, — она подняла руку и задержала ее в воздухе, — я не хочу, чтобы ты кудахтала «Мертвый, мэм? Убийца, мэм?» или вопила. Просто разберись с ним, и все. Тихо и спокойно. По-моему, у меня страшно разболелась голова. Так что кивни, но ничего не говори.

Фрейлина кивнула, сделала неопределенное приседающее движение и пятясь покинула помещение.

* * *

Мор сам не понял, каким образом вернулся обратно. Небо просто изменило свой цвет, став из льдисто-голубого угрюмым и серым, когда Бинки окунулась в провал между измерениями. Лошадь не опускалась на темную почву поместья Смерти. В какой-то момент эта почва просто оказалась там, прямо под ними, подобно авианосцу, который, осторожно маневрируя, подводит посадочную площадку под реактивный истребитель, избавляя пилота от связанных с приземлением хлопот.

Гигантская лошадь протрусила во двор конюшни и остановилась возле двойной двери, помахивая хвостом. Соскользнув с седла, Мор побежал к дому.

И остановился, и побежал обратно, и наполнил кормушку сеном, и побежал к дому, и пробормотал что-то себе под нос, и побежал обратно, и почистил лошадь, и проверил, достаточно ли воды в ведре, и побежал к дому, и побежал обратно, и снял с крючка на стене попону, и накрыл ею лошадь. Бинки, с благодарным достоинством принимая заслуженную заботу, несколько раз приложилась мордой к его плечу, словно кивая.

Проскользнув через черный ход и пробравшись в библиотеку, Мор нашел помещение совершенно пустынным. Даже в эти ранние часы воздух здесь казался сотканным из горячей сухой пыли. Мору почудилось, что на поиски биографии принцессы Кели ушли года, но в конце концов он нашел ее. Ею оказалась удручающе тонкая книжица. Она стояла на полке, дотянуться до которой оказалось возможным только с помощью библиотечной лестницы, шаткого сооружения на колесиках, сильно напоминающего древнюю осадную машину.

Дрожащими пальцами он открыл последнюю страницу и застонал.

«За убийством принцессы, происшедшим, когда ей было пятнадцать лет, последовало объединение Сто Лата со Сто Гелитом. Это косвенным образом повлекло за собой падение городов-государств центральной равнины и подъем…»

Он читал все дальше и дальше, не в силах остановиться. Время от времени издавал стон.

Наконец Мор поставил томик на место, но потом, поколебавшись, запихал его за несколько других томов. И все равно он чувствовал, что книга там, пока слезал по лестнице, предательски громко выскрипывающей миру о своем существовании.

В водах Плоского мира океанические суда были редкостью. Никому из капитанов не нравилось выходить за пределы видимости прибрежной линии.

Печально, но факт: корабли, которые на расстоянии выглядели так, как будто отправляются за край мира, исчезали вовсе не за горизонтом — они и в самом деле падали с Края света.

Каждое или примерно каждое поколение находило несколько исследователей энтузиастов, которые сомневались в этом и — с целью опровергнуть сии «домыслы» — отважно отправлялись в путешествие. Как ни странно, ни один из этих путешественников так и не вернулся, чтобы огласить результаты своих исследований.

Поэтому нижеследующая аналогия с точки зрения Мора была лишенной смысла.

Он чувствовал себя так, как будто очутился в идущем ко дну «Титанике», но еще чуть-чуть — и он будет спасен. «Лузитанией».

Он чувствовал себя так, как будто, поддавшись секундному импульсу, бросил снежок и теперь наблюдает, как вызванная им лавина поглощает три лыжных курорта.

Он чувствовал, как вокруг него расплетаются нити истории.

Он чувствовал, что ему нужно с кем-нибудь поговорить, и побыстрее.

Это означало, что придется довольствоваться или Альбертом, или Изабель, поскольку мысль о необходимости объяснять происшедшее крохотным синим булавочным головкам была не из тех, которые ему хотелось обдумывать после долгой ночи. В редких случаях, когда Изабель с высоты своего величия соизволяла бросить взгляд в его направлении, она с предельной ясностью демонстрировала, что различие между Мором и дохлой жабой заключается только в цвете. Что касается Альберта…

Ну, он, конечно, не идеальное доверенное лицо, но в приборе из одного предмета, определенно, лучший.

Мор, стараясь не скрипеть слишком громко, спустился с лестницы и вышел из лабиринта книжных полок тем же путем, что и вошел в него. Не помешало бы и поспать несколько часов.

Затем он услышал прерывистое дыхание, краткую череду топающих звуков, производимых быстро бегущими ногами, и хлопок двери. Заглянув за ближайшую этажерку, он не увидел ничего, кроме табуретки с парой книг на ней. Он взял одну, посмотрел на имя, затем прочел несколько страниц. Рядом с книгой лежал мокрый шелковый носовой платок.

* * *

Проснулся Мор поздно. Встав, он тут же заторопился на кухню. Он ожидал, что Альберт начнет ворчать, но ничего подобного не случилось.

Альберт стоял около каменной раковины, погруженный в глубокую задумчивость. Глядя на сковородку, он, вероятно, решал, не пора ли налить на нее нового жира или оставить прежний еще этак на годик. Когда Мор, стараясь не создавать лишнего шума, проскользнул за стол, он обернулся.

— Тебе пришлось здорово повозиться, — произнес он. — Я слышал, как ты полночи шатался по дому. Могу сварить тебе яйцо. Еще есть овсянка.

— Яйцо, пожалуйста, — ответил Мор. Он так и не набрался мужества попробовать альбертову овсянку, которая вела свою собственную, частную жизнь в глубинах кастрюли и ела ложки.

— Хозяин сказал, что после завтрака хочет тебя видеть, — добавил Альберт. — Но можешь особо не торопиться.

— О, — Мор уставился в стол. — А больше он ничего не говорил?

— Он сказал, что свободного вечера у него не выдавалось тысячу лет, ответил Альберт. — Он напевал себе под нос. Не нравится мне это. Никогда не видел его таким.

— О! — Мор, наконец, решился:

— Альберт, а ты давно здесь работаешь?

Альберт посмотрел на него поверх пенсне.

— Может, и давно. Трудно следить за внешним временем, парень. Я здесь с тех самых пор, как умер старый король.

— Какой король, Альберт?

— Арторолло, вроде его так звали. Маленький такой и жирный. Голос скрипучий, как несмазанная телега. Хоть я и видел-то его всего один раз.

— А где это было?

— В Анке, конечно.

— Что? — воскликнул Мор. — В Анк-Морпорке нет королей, это всякому известно!

— Я же сказал, это было некоторое время тому назад, — напомнил Альберт, наливая себе чашку чая из личного заварочного чайника Смерти.

Он уселся, мечтательно прикрыв глаза огрубевшими морщинистыми веками.

Мор ждал.

— В те времена правили настоящие короли, я тебе скажу, не то, что сейчас. Те были монархами, — продолжал Альберт, осторожно наливая чай в блюдечко и чопорно обмахивая его концом шарфа. — То есть они были мудрыми и справедливыми… ну, довольно мудрыми. И они не стали бы долго раздумывать, отрубить тебе голову или нет. Решали все на месте. Им достаточно было одного взгляда, — одобрительно добавил он. — А все королевы были высокими, бледными и носили такие штуки вроде шлема…

— Как платы у монахинь?

— Ну да, а принцессы были так же прекрасны, как день — долог, и настолько благородны, что могли огорошить всех, прописав дюжину матрасов…

— Что?

Альберт поколебался.

— По-моему, был такой случай, не важно, — уклончиво ответил он. — И были тогда балы, и турниры, и казни. Великие дни. — Он мечтательно улыбнулся воспоминаниям. — Не то что сейчас… — произнес он, неохотно пробуждаясь от благоговейного полузабытья.

— А у тебя есть другие имена, Альберт? — спросил Мор.

Но чары уже рассеялись. Старик быстро усек, что происходит.

— Ага, понимаю, — отпарировал он, — узнаешь, как зовут Альберта, и прямиком в библиотеку — что, не так? Рыться, совать свой нос в чужие дела. Я тебя раскусил, вечно ты там прячешься, читаешь исподтишка жизни молоденьких женщин…

Очевидно, где-то в глубинах глаз Мора провозвестники вины протрубили в потускневшие трубы, потому что Альберт крякнул и ткнул в него костлявым пальцем.

— По крайней мере, мог бы ставить книги на место, — добродушно пробурчал он. — Не оставлять там целые груды, предоставляя Альберту убирать их. Все равно, не правильно это, строить глазки бедным покойницам. Так и ослепнуть недолго.

— Но я всего лишь… — начал оправдываться Мор, но вспомнил о мокром шелковом носовом платке в кармане и закрыл рот.

Покинув бормочущего себе под нос и моющего посуду Альберта, Мор проскользнул в библиотеку. Сквозь высокие окна лился бледный солнечный свет, нежными ласковыми прикосновениями обесцвечивая обложки терпеливых, древних томов. Время от времени пылинка, проплывая сквозь золотистый столб, загоралась и сверкала, словно миниатюрная сверхновая.

Мор знал, что если хорошенько прислушаться, то услышишь поскрипывание, подобное тому, которое издают некоторые насекомые: это книги пишут сами себя.

Когда-то, давным-давно, Мор нашел бы это странным. Теперь это… обнадеживало. Служило наглядной демонстрацией факта, что механизм Вселенной работает слаженно, ее колеса и колесики все еще крутятся. Его совесть, выискивающая любую лазейку, лишь бы пролезть и вякнуть свое, напомнила ему, радостно блестя глазками, что-таки да, они, может, и крутятся, да только не в ту сторону. И мироздание, это уж точно, движется не туда, куда надо.

Пробравшись через лабиринт стеллажей к таинственной кипе книг, он обнаружил, что она исчезла. Альберт на кухне. И Мор ни разу не видел, чтобы Смерть собственной персоной заходил в библиотеку. Что же в таком случае понадобилось здесь Изабель?

Он глянул вверх, на возвышающуюся скалу из книжних полок… и обомлел.

В животе у него похолодело при мысли о том, что вот-вот произойдет, уже начало происходить…

Ему одному не справиться с этим. Придется кому-то рассказать.

* * *

Кели тем временем жизнь медом не казалась.

А все потому, что причинность обладает колоссальной инерцией. Мор, движимый гневом, отчаянием и зарождающейся любовью, ворвался в нее и сместил, задав новое направление. Но причинность этого еще не заметила. Он дернул за хвост динозавра, но пройдет некоторое время, прежде чем на другом конце сообразят, что пора воскликнуть «ох!».

Короче говоря, мироздание знало, что Кели умерла. Поэтому оно было порядком удивлено, что она до сих пор не перестала ходить и дышать.

Свои чувства мироздание проявляло в мелочах. Придворные, все утро украдкой посматривающие на принцессу, сами не могли сказать, почему от ее вида им делается как-то не по себе. К своему острому замешательству и ее раздражению, они то и дело либо не замечали ее, либо говорили приглушенными голосами.

Старший камергер обнаружил, что отдал приказ приспустить королевский флаг. Никакие силы в мире не заставили бы его объяснить, почему он это сделал. После того как он безо всякой видимой причины заказал тысячу ярдов черного сукна, его в состоянии легкого нервного потрясения мягко увели и уложили в постель.

Неосязаемое в своей странности чувство ирреальности происходящего распространялось по замку со скоростью эпидемии гриппа. Старший кучер приказал достать и начистить до блеска роскошный траурный катафалк. А потом он стоял во дворе конюшни и рукой в замшевой перчатке утирал непонятно откуда взявшиеся слезы. Он плакал и не помнил, почему. Слуги крадучись пробирались по коридорам. Повару пришлось бороться с непреодолимым желанием готовить холодное мясо. Псы принимались выть, но сразу останавливались, чувствуя себя довольно глупо. Пара черных жеребцов, которых в Сто Лате по традиции запрягали в катафалк, внезапно впала в беспокойство и едва не залягала насмерть конюха.

В замке Сто Гелита герцог тщетно дожидался гонца. А тот отправился в дорогу, но остановился посреди улицы. У него как будто вышибло из головы, что же ему полагается сделать.

Кели проплывала сквозь все это, как материальный и с каждой минутой все более раздражающийся призрак.

Напряжение достигло апогея перед самым обедом. Разъяренной фурией ворвавшись в огромный обеденный зал, она не обнаружила на столе перед королевским креслом накрытого прибора. Разговаривая с дворецким громко и отчетливо, она добилась исправления оплошности. Но затем обнаружила, что все блюда проносят мимо нее, не давая ей возможности воткнуть в них вилку. С мрачным недоверием она наблюдала, как внесли вино и налили его в первую очередь лорду-хранителю кабинета.

Такой поступок противоречил ее королевскому статусу и протоколу, однако на этот раз она не стала утруждать себя доказательствами, а просто высунула ногу из-под стола и подставила подножку разносившему вино официанту. Он запнулся, пробормотал что-то себе под нос и уставился на плитки пола.

Наклонившись в другую сторону, она проорала в ухо управляющему поставками:

— Эй, ты меня видишь? Почему наше меню урезано до холодной свинины и окорока?

Оторвавшись от приглушенного разговора с дамой маленькой шестиугольной комнаты северной башенки, он уставился на принцессу долгим взглядом, в котором шок переходил во что-то вроде расплывчатой озадаченности.

— Почему же, да… Я вижу… Э-э….

— Ваше королевское высочество, — подтолкнула его Кели.

— Но… да… Высочество, — пробормотал он.

Нависла тяжелая пауза.

Затем, как будто внутри него сработал какой-то переключатель, он повернулся к своей собеседнице и возобновил прерванный разговор.

Некоторое время Кели сидела, побелев от потрясения и ярости, затем оттолкнула кресло и ринулась в свои покои.

Пару слуг, столкнувшихся на бегу в одном из коридоров, припечатало к стенам. Чем — они не разглядели.

Вбежав в свою комнату, Кели принялась дергать за шнурок.

Предполагалось, что звон колокольчика заставит дежурную фрейлину прибежать с другого конца коридора, где она сидела в ожидании. Некоторое время ничего не происходило. Затем дверь медленно отворилась, и на принцессу воззрилось лицо.

На этот раз она узнала этот взгляд, она была готова к нему. Схватив фрейлину за плечи, Кели втащила ее в комнату и захлопнула дверь у нее за спиной. Когда испуганная женщина начала смотреть куда угодно, только не на нее, Кели разжала хватку и оглоушила фрейлину такой пощечиной, что щека у той загорелась.

— Ты почувствовала это? Ты почувствовала? — провизжала она.

— Но… Вы… Я… — захныкала фрейлина, пятясь назад, пока не уперлась в кровать и не рухнула на нее.

— Смотри на меня! На меня смотри, когда я с тобой разговариваю! орала, надвигаясь на нее, Кели. — Ты же видишь меня! Скажи, что ты видишь меня, или я прикажу тебя казнить!

В глазах фрейлины застыло выражение ужаса.

— Я вижу вас, — пролепетала она, — но…

— Но что? Что «но»?

— Я точно знаю, что вы… Я слышала… Я думала…

— Что ты думала? — отрезала Кели. Она уже не кричала. Слова слетали с ее уст, подобно жгучим ударам хлыста.

Фрейлина сжалась во всхлипывающий комок. Некоторое время Кели стояла, постукивая ногой об пол, затем мягко потрясла женщину.

— В городе есть волшебник? — спросила она. — На меня смотри, на меня. Есть? Вы, девчонки, вечно тайком бегаете поговорить с волшебниками! Где он живет?

Фрейлина повернулась к ней заплаканным лицом. Все инстинкты ее существа кричали, что принцессы не существует, и бедной женщине пришлось подавлять их.

— Ах… волшебник, да… Кувыркс, на Стенной улице…

Губы Кели сжались в тонкую, как нитка, улыбку. Она понятия не имела, где хранится ее одежда. Но холодный рассудок подсказывал, что будет в тысячу раз легче найти платья самой, чем добиваться от фрейлины, чтобы та почувствовала ее присутствие. Принцесса подождала, внимательно наблюдая, как всхлипывания женщины постепенно смолкают. Затем фрейлина в растерянности огляделась вокруг себя и поторопилась прочь из комнаты.

«Она уже забыла меня», — подумала Кели. Посмотрев на свои руки, она нашла их вполне материальными.

Тут, должно быть, замешана магия.

Проблуждав некоторое время, она нашла гардеробную. Принцесса принялась открывать один шкаф за другим и рыться в них, пока не нашла черный плащ с капюшоном. Он оказался достаточно просторным, чтобы можно было с легкостью набросить его поверх одежды. Покинув комнату, она помчалась стрелой сначала по коридору, затем вниз по черной лестнице, предназначенной для слуг.

Последний раз нечто подобное она испытывала в детстве. То был мир шкафов с постельным бельем и голых полов, по которым беззвучно ступали официанты.

Кели двигалась по нему, подобно привидению, которое все никак не может распрощаться с землей. Она, разумеется, имела представление о помещениях для слуг. Представление это было такого же характера, какое большинство людей имеют о водоснабжении или канализации: так, где-то на задворках сознания валяется запылившаяся картинка. И принцесса была вполне готова снизойти до признания того факта, что, несмотря на довольно сильное внешнее сходство (по ее мнению), слуги, должно быть, обладают какими-то отличающими их друг от друга чертами, по которым самые близкие и дорогие люди могут их, предположительно, узнать. Но она никак не была готова к зрелищам, которые открылись ее взору сейчас. К примеру, Могхедрон, управляющий винными погребами, который прежде походил на рассекающий волны корабль, проплывающий по обеденному залу, сидел в своей кладовке в расстегнутой ливрее и курил трубку.

Пара горничных с хихиканьем пробежали мимо, не одарив ее ни единым взглядом.

Она прибавила шагу, осознавая, что каким-то непонятным образом находится на территории своего замка незаконно.

И это потому, невольно подумалось ей, что замок-то вовсе и не ее. Мир вокруг нее, шумный, со всеми заполненными клубами пара прачечными и прохладными кладовыми, жил сам по себе. Он ей не принадлежал и в ней не нуждался. Скорее, она принадлежала ему.

В самой большой кухне со стола она стащила куриную ножку. Кухня напоминала пещеру, и в ней было такое количество выстроившихся в ряды горшков и кастрюль, что все вместе, озаренные красными огнями печи, они напоминали броню гигантской черепахи. Кели внезапно пробила дрожь.

Воровство! Она стала воровкой! В своем собственном королевстве! А повар тем временем глазами такими же глянцевыми, как копченый окорок, смотрел прямо сквозь нее.

Миновав конюшни, Кели выбежала к задним воротам. По сурово-неподвижным взглядам часовых можно было понять, что ее появление ускользнуло от их внимания.

Когда она оказалась вне замка, на улице, ее дрожь поутихла. Но Кели по-прежнему испытывала странное чувство, как будто она нагая. Это нервировало — быть в самой гуще людей, которые спешат по своим делам и не берут на себя труд даже посмотреть на тебя, тогда как весь твой предыдущий жизненный опыт говорит о том, что мир вокруг тебя вращается. Прохожие натыкаются на тебя и отскакивают в сторону, не понимая, во что же это они врезались. Не говоря уже о том, что приходится уворачиваться от экипажей.

Куриная ножка недалеко продвинулась в заполнении пустоты, объясняющейся отсутствием завтрака. Пришлось стянуть пару яблок с прилавка. При этом Кели сделала внутреннюю заметку: приказать камергеру узнать стоимость яблок и послать деньги торговцу.

Растрепанная, порядком перепачкавшаяся и слегка отдающая лошадиным навозом Кели наконец достигла дверей дома Кувыркса. С горгульей в роли дверного молотка пришлось повозиться — до сих пор двери сами открывались перед ней: специальные люди занимались этим.

Принцесса пребывала в таком расстройстве ума и чувств, что даже не заметила, как горгулья подмигнула ей.

Она предприняла еще одну попытку постучать, после чего ей показалось, что она слышит отдаленное громыханье. Через некоторое время дверь на несколько дюймов приоткрылась. Сквозь щель ей удалось разглядеть круглое возбужденное лицо человека с кудрявыми взлохмаченными волосами. Правая нога изрядно удивила ее, находчиво втиснувшись в щель.

— Я требую волшебника, — объявила она. — Молю принять меня незамедлительно.

— В данный момент он несколько занят, — произнесло лицо. — Ты за любовным элексиром?

— За чем?

— У меня… у нас имеется Особая Мазь Кувыркса — Щит Против Страсти Предоставляет возможность сеять, гарантируя отсутствие урожая. Если понимаешь, о чем я.

Кели обуздала вздымающуюся в ней волну чувств.

— Нет, — холодно ответила она. — Не понимаю.

— Овечье втирание? Новое патентованное средство «Девственность надолго»? Глазные капли из белладонны?

— Я требую…

— Сожалею, но мы закрыты, — отрезало лицо и захлопнуло дверь.

Кели едва успела выдернуть ногу. Она пробормотала несколько слов, которые весьма удивили бы и шокировали ее учителей, и заколотила кулаком по деревянной двери.

Она била и колотила, что было сил. Но внезапно пришедшая ей в голову мысль заставила ее снизить темп. До нее вдруг дошло, что…

Он видел ее! Он слышал ее!

Она накинулась на дверь с новыми силами, при этом крича во всю мощь своих легких.

Голос поблизости произнес:

— Не помофет. Он очень упрямый.

В поисках того, кому могут принадлежать эти слова, она медленно огляделась. Ее глаза встретились с нахальным взглядом горгульи. Глядя на Кели и кривя металлические брови, горгулья издавала неразборчивые (из-за железного кольца во рту), шепелявые фразы.

— Я принцесса Кели, наследница престола Сто Лата, — надменно ответила она, изо всех сил прижимая крышку к котлу готового выплеснуться наружу ужаса. — И я не разговариваю с дверными молотками.

— Ну что ф, фато я вфего лиф дверной молоток и могу рафговаривать, ф кем пофелаю, — вежливо произнесла горгулья. — И я могу фообфить тебе, что у хофяина тяфелый день и он не хочет, чтобы его бефпокоили. Но ты мофеф попробовать прибегнуть к волфебному флову, — добавила она. — Волфебное флово, ифходяфее из уфт привлекательной фенфины, фрабатывает в девяти флучаях иф дефяти.

— Волшебное слово? Что за волшебное слово?

Горгулья заметно оскалилась:

— Тебя что, ничему не учили, мифф?

Кели выпрямилась во весь рост и приосанилась. Она чувствовала, что у нее сегодня тоже выдался тяжелый день.

Ее отец собственноручно зарубил на поле брани не меньше сотни врагов. Так неужели она не справится с каким-то жалким дверным молотком?

— Я получила образование, с ледяной точностью проинформировала она, и меня учили самые выдающиеся ученые страны.

На горгулью эти слова, казалось, не произвели особого впечатления.

— Ефли они не научили тебя волфебному флову, — спокойно сказала она, фначит, они не такие уф и выдаюфиефя.

Кели ухватилась за тяжелое кольцо и с новой силой заколотила им о дверь. Горгулья хитро покосилась на нее.

— Обрафайся со мной грубо, — прошепелявила она. — Именно так мне и нравитфя!

— Ты отвратительна!

— О да-а… Ооо, это было прекрафно, фделай так ефе раф…

Дверь приоткрылась, в маленькой щелочке опять мелькнула неясная тень курчавых волос.

— Мадам, я же сказал, мы зак…

Кели овладела внезапная слабость.

— Пожалуйста, помогите мне, — взмолилась она. — Пожалуйста!

— Видиф? — победоносно промолвила горгулья. — Рано или пофдно вфе вфпоминают волфебное флово!

* * *

Кели приходилось иногда бывать на официальных торжествах в Анк-Морпорке. На них она встречалась с главными волшебниками Незримого Университета, основного учебного заведения Плоского мира, в котором преподавалась магия. Некоторые из волшебников были высокими, большинство из них были жирными, и почти все они богато одевались — или, по крайней мере, считали, что одеваются богато.

В волшебстве, так же как и в других, более светских искусствах, существует мода. И тенденция выглядеть подобно престарелому члену городской управы была лишь временной. У предыдущих поколений волшебников в моде были то интересная бледность, то друидоподобная замызганность, то таинственная мрачность. Но в привычном для Кели представлении волшебник представлял собой нечто вроде маленькой горы с меховой оторочкой и хриплым, с астматическим присвистом, голосом. И Кувыркс Огниус не вполне вписывался в рамки этого представления.

Он был молод. И с этим ничего нельзя было поделать; даже волшебникам приходится начинать свою карьеру молодыми. Он не носил бороды, и единственным, что как-то спасало положение, была его изрядно засаленная мантия с потрепанными краями.

— Не угодно ли выпить? Или, возможно, ты хочешь чего-то еще? — вежливо осведомился он, незаметным пинком отправляя под стол засаленный жилет.

Кели осмотрелась в поисках места, куда можно было бы присесть и которое не было бы занято грязной одеждой или использованной посудой. Не найдя такового, она покачала головой. От внимания Кувыркса не ускользнуло выражение ее лица.

— Боюсь, здесь неприбрано, — торопливо добавил он, локтем спихивая на пол остатки чесночной колбасы. — Миссис Сварливиуз обычно приходит дважды в неделю и наводит порядок. Но сейчас она отправилась навестить сестру, у которой случился очередной задвиг. Ты уверена, что ничего не хочешь? Это не составит абсолютно никаких хлопот, я только вчера видел непользованную чашку.

— У меня проблема, господин Кувыркс, — произнесла Кели.

— Секундочку! — потянувшись к крючку над камином, он снял остроконечную шляпу.

Та явно видала лучшие дни, хотя, судя по ее виду, те дни были не существенно лучше. Надев ее, он произнес:

— Так. Теперь можно начинать. Выкладывай свою проблему!

— А что такого важного в этой шляпе?

— О, ее наличие очень важно. Для волшебства необходимо иметь совершенно определенную шляпу. И не всякая подойдет. Мы, волшебники, знаем толк в таких вещах.

— Как угодно. Послушай, а ты меня видишь?

Он воззрился на нее.

— Да. Да, я со всей определенностью утверждаю, что вижу тебя.

— И слышишь? Ты ведь слышишь меня, не правда ли?

— Твой голос звучит громко и отчетливо. Да. Каждый слог вклеивается точно на свое место. Никаких проблем.

— В таком случае, ты крайне удивишься, узнав, что больше в этом городе меня не видит и не слышит никто.

— Кроме меня?

Кели фыркнула:

— И твоего дверного молотка. Кувыркс выволок на середину комнаты кресло и уселся в него. Немножко поерзал. По его лицу скользнула тень задумчивого удивления. Встав, он отцепил от сиденья плоскую красноватую массу, которая некогда могла бы быть половинкой пиццы[2]. Он скорбно воззрился на нее.

— Веришь ли, я обыскался ее сегодня утром! — воскликнул он. — В ней было все, включая дополнительный перец.

Он печально ковырнул бесформенную размазню и внезапно вспомнил о Кели.

— Ух, прости, — опомнился он, — где мои хорошие манеры? Какое мнение у тебя сложится? Вот. Угостись анчоусом. Пожалуйста.

— Ты вообще слушаешь меня? — огрызнулась Кели.

— Ощущаешь ли ты себя невидимой? То есть я хочу сказать, воспринимаешь ли ты себя так сама? — неразборчиво пробормотал Кувыркс.

— Разумеется нет. Я чувствую себя только сердитой. Поэтому я хочу, чтобы ты предсказал мне будущее.

— Ну, я не очень разбираюсь в таких вопросах, по-моему, твой случай чисто медицинский и…

— Я могу заплатить.

— Пойми, это незаконно, — сокрушенно ответил Кувыркс. — Старый король строгонастрого запретил гадать в Сто Лате. Он не очень любил волшебников.

— Я могу заплатить много.

— Миссис Сварливиуз предупреждала меня. Она говорила, новая королева будет еще хуже. Надменная такая, говорила она. Не из тех, кто относится со снисхождением к скромным мастерам тонких искусств.

Кели улыбнулась. Те из придворных, которые видели эту улыбку раньше, поторопились бы уволочь Кувыркса с глаз принцессы долой и спрятать его в каком-нибудь безопасном месте, например, на соседнем континенте. Но ничего не подозревающий Кувыркс отковыривал от мантии прилипшие куски грибов.

— Насколько я понимаю, у нее просто случаются приступы скверного настроения, — произнесла Кели. — Но я бы не удивилась, если бы она оставила тебя в городе.

— О, неужели? Ты действительно так думаешь?

— Послушай, — взяла быка за рога Кели, — тебе не нужно рассказывать мне мое будущее. Расскажи только настоящее. Даже королева не станет возражать против этого. Я побеседую с ней на эту тему, если хочешь, — великодушно добавила она.

— О, так ты знаешь ее? — просиял Кувыркс.

— Да. Но иногда, как мне кажется, не очень хорошо.

Вздохнув, Кувыркс принялся рыться в свалке на столе, двигая горы престарелых тарелок и впавших в мумифицированное состояние объедков. В конце концов он раскопал прилипший к куску сыра толстый кожаный кошелек.

— Вот, — с сомнением в голосе произнес он. — Это карты Каро. Вобравшие в себя сконцентрированную мудрость древних и все такое. Есть еще травы Чин Алин, это из Пупземелья. Кофейной гущей я не пользуюсь.

— Пожалуй, я выберу Чин Алин.

— Тогда, пожалуйста, подбрось в воздух эти корешки тысячелистника.

Она подбросила. Оба уставились на расклад (или, точнее, раскид).

— Хм-м, — через некоторое время глубокомысленно провозгласил Кувыркс. Так, один на камине, один в кружке из-под какао, один на улице (стыдно за окно), один на столе и один, нет, два — за кухонным столом. Надеюсь, миссис Сварливиуз сумеет найти остальные.

— Ты не сказал, с какой силой надо подбросить. Может, я брошу еще раз?

— Н-н-нет, вряд ли в этом есть необходимость. — Кувыркс послюнявил большой палец и принялся листать страницы пожелтевшей книги, которая прежде подпирала ножку стола. — Расклад вроде ясный. Точно, вот она, октограмма 8, 887: Незаконность, Неискупительный Гусь. Здесь есть ссылка… подожди-ка… подожди… Вот оно! Нашел.

— Ну?

— Не впадая в вертикальность, мудро выступает кошенильный император во время чая; вечером безмолвствует моллюск в цветке миндаля.

— Да? — уважительно произнесла Кели. — И что это означает?

— Если ты не моллюск, то, наверное, ничего особенного, — успокоил Кувыркс. — По-моему, в переводе текст что-то утратил.

— Ты уверен, что знаешь, как это делается?

— Давай попробуем карты, — поторопился уклониться от нежелательных потребностей Кувыркс, тасуя колоду. — Выбери карту. Любую.

— Это Смерть, — назвала Кели.

— Ах. М-да. Разумеется, карта под названием «Смерть» не всегда обозначает настоящую смерть, — быстро произнес Кувыркс.

— То есть она не обозначает смерть в обстоятельствах, когда объект гадания перевозбужден, а ты чувствуешь себя слишком неловко, чтобы сказать правду, мм-м?

— Послушай, выбери еще одну карту.

— Эта тоже Смерть, — сообщила Кели.

— Ты что, положила на место первую?

— Нет. Взять еще одну?

— Почему бы и нет?

— Ах, какое удивительное совпадение!

— Что такое? Смерть номер три?

— Точно. Это что, специальная колода для фокусов? — Кели старалась говорить сдержанно. Но даже она сама расслышала легкий истерический звон, прозвучавший в ее голосе.

Кувыркс посмотрел на нее, нахмурился, тщательно сложил карты обратно в колоду, вновь перетасовал их и разложил на столе. В колоде была только одна Смерть.

— О, дорогая, — промолвил он. — Похоже, тут пахнет чем-то серьезным. Ты позволишь взглянуть на твою ладонь?

Он погрузился в изучение ладони. Спустя некоторое время он направился к кухонному столу, извлек из ящика монокль, каким пользуются ювелиры, краем рукава стер с линзы овсянку и провел еще несколько минут, в мельчайших деталях изучая руку принцессы. Наконец он откинулся на спинку стула, вынул из глаза монокль и воззрился на девушку.

— Ты мертва, — сказал он.

Кели ждала. Она просто не могла придумать подходящего ответа. Фразе «Нет, я жива» не достает известного стиля, в то время как «Ты это серьезно?» кажется слишком легкомысленным.

— Я говорил тебе, что здесь пахнет чем-то серьезным?

— По-моему, да, — совершенно ровным тоном, взвешивая каждое слово, промолвила Кели.

— Я был прав.

— Ох.

— Исход может быть фатальным.

— Неужели есть что-то фатальнее собственной смерти?

— Я имел в виду не тебя.

— Ох.

— Понимаешь, похоже, нарушилось что-то очень фундаментальное. Ты мертва во всех смыслах, кроме, э-э, фактического. Карты думают, что ты умерла. Твоя линия жизни думает, что ты умерла. Все и вся думают, что ты мертва.

— Я так не думаю, — не вполне уверенно возразила Кели.

— Боюсь, твое мнение в расчет не принимается.

— Но люди могут видеть и слышать меня!

— Боюсь, первое, что узнаешь, поступая в Незримый Университет, это то, что люди не слишком обращают внимание на подобного рода мелочи. Для них важнее то, что говорит их собственное сознание.

— Ты хочешь сказать, люди не видят меня потому, что их сознание советует им не делать этого?

— Боюсь, что да. Это называется предопределение или нечто в том же духе. — Кувыркс удрученно взглянул на нее. — Я волшебник. Мы знаем толк в таких вещах.

— И если быть до конца точным, то это не первое, что узнаешь при поступлении, — добавил он. — Я хочу сказать, сначала узнаешь, где расположены уборные и все такое. Но после технической части это — первое обретаемое тобой знание.

— Но ведь ты видишь меня.

— А, это… Да. Волшебников специально обучают видеть то, что есть, и не видеть того, чего нет. Выполняешь специальные упражнения…

Кели забарабанила пальцами по столу — или, по крайней мере, предприняла попытку. Это оказалось нелегко. Она уставилась вниз, охваченная ужасом без имени и формы.

Кувыркс рванулся вперед и вытер стол рукавом.

— Простите, — пробормотал он, — вчера на ужин у меня были бутерброды с патокой.

— И что мне теперь делать?

— Ничего.

— Ничего?

— Ну, ты, безусловно, можешь стать весьма преуспевающей взломщицей… Прости. Это был дурной тон с моей стороны.

— Я так и подумала.

Кувыркс неловко похлопал ее по руке. Но Кели была слишком захвачена своими мыслями, чтобы заметить эту вопиющую фривольность.

— Понимаешь, все уже решено и подписано. История вся расписана от начала и до конца. Каковы факты в действительности — никого не волнует; история знай себе катит прямо по ним. Ты ничего не можешь изменить, поскольку изменения уже являются ее частью. Ты умерла. Это судьба. Тебе придется просто принять это.

Он улыбнулся извиняющейся улыбкой.

— Если ты взглянешь на это объективно, то увидишь, что тебе повезло гораздо больше, чем большинству мертвых людей, — сказал он. — Ты жива и можешь вдосталь насладиться своим… мм-м… необычным состоянием.

— С какой стати мне принимать это? Не я во всем виновата!

— Ты не понимаешь. История движется вперед. Ты больше не можешь принимать в ней участия. Для тебя больше нет в ней места. Лучше предоставить всему идти, как идет.

Он опять похлопал ее по руке. Она взглянула на него. Он убрал руку.

— Так что же, в таком случае, мне полагается делать? — поинтересовалась она. — Не есть, потому что пище не предназначено быть съеденной мной? Идти и жить в каком-нибудь склепе?

— Задача не из легких, не правда ли? — согласился Кувыркс. — Боюсь, такова твоя судьба. Если мир тебя не ощущает, значит, ты не существуешь. Я волшебник. Мы знаем…

— Не говори этого.

Кели встала.

Пять поколений назад один из ее предков, предводитель банды бродячих головорезов, устроил привал в нескольких милях от холма Сто Лат. Тогда он смотрел на спящий город с характерно решительным выражением на лице, которое расшифровывалось так:

«Это я сделаю. То, что ты родился в седле, вовсе не означает, что ты должен там же и сдохнуть».

Как ни странно, многие из его характерных черт передались, по прихоти наследственности, его пра-правнучке[3]. И именно им следовало приписать ее довольно специфический тип привлекательности. Никогда эти черты не проявлялись так ярко, как в данную минуту. Даже на Кувыркса ее лицо произвело впечатление. Когда дело доходило до решимости, ее челюстями можно было колоть орехи.

Тем же голосом, каким ее предок обращался перед боем к своим изнуренным, истекающим потом последователям[4], она произнесла:

— Нет. Нет, с этим я соглашаться не намерена. Я не собираюсь медленно растворяться, пока не превращусь в какой-то призрак. И ты поможешь мне, волшебник.

Подсознание Кувыркса распознало этот тон. В нем звучали струны, которые заставляли даже жучков-древоточцев становиться по стойке «смирно». Это было не высказывание мнения, но констатация факта: все будет именно так, и не иначе.

— Я, мадам? — пролепетал он дрожащим голосом. — Но право же, я просто не знаю, в чем может заключаться моя возможная…

Его сдернуло с кресла и выволокло на улицу. Полы его плаща развевались, как крылья. Кели, решительно выпятив подбородок, шагала по направлению к дворцу, таща за собой Кувыркса, точно упирающегося щенка на веревочке.

Именно с таким видом мамаши в прежние времена устремлялись в местную школу, когда их малыш являлся домой с подбитым глазом; это было неостановимо; это было как Ход Самого Времени.

— Что ты намерена делать? — стуча зубами, спросил Кувыркс, к ужасу своему осознавая, что воспротивиться он все равно не сможет.

— Это твой зведный час, волшебник.

— А-а… Хорошо, — слабо откликнулся он.

— Ты только что был назначен на должность Королевского Узнавателя.

— Ох… И что это влечет за собой?

— Будешь напоминать всем, что я жива. За это тебя трижды в день будут плотно кормить и стирать твое белье. Ну-ка, пошевеливайся.

— Королевского, говоришь?

— Ты же волшебник. Думаю, кое о чем ты мог бы догадаться с первого взгляда, — отрезала принцесса.

* * *

— КОЕ О ЧЕМ? — переспросил Смерть.

(Это был кинематографический прием, перенесенный в печатное произведение. Смерть обращался не к принцессе. Фактически, он находился в своем кабинете и беседовал с Мором. Но это было очень впечатляюще, не правда ли? Это называется или быстрый наплыв, или взаимопересечение/приближение.

Или еще как-то. Индустрия, в которой камеры плавают и пересекаются, может назвать это как угодно).

— И О ЧЕМ ЖЕ? — добавил он, накручивая обрезок черного шелка на грозного вида крючок в закрепленных на столе тисочках.

Мор заколебался. Преимущественно из-за владевших им страха и замешательства, но также и потому, что вид призрака в капюшоне, мирно нанизывающего на крючки сухих мух, кого угодно может заставить сделать паузу.

Кроме того, у противоположной стены сидела Изабель. Она якобы шила, но на самом деле сквозь облако мрачного неодобрения следила за ним. Мор почти физически ощущал, как взгляд ее опухших красных глаз сверлит ему шею.

Смерть всунул в тисочки несколько вороньих перьев и деловито присвистнул сквозь зубы, за неимением чего-либо другого, через что можно было бы свистеть. Он поднял взгляд.

— ММ-М?

— Они… в общем, все прошло не так гладко, как я думал, — заявил Мор.

Нервно переминаясь с ноги на ногу, он стоял на ковре перед столом.

— У ТЕБЯ ВОЗНИКЛИ ПРОБЛЕМЫ? — осведомился Смерть, отрезая пару кусочков от пера.

— Понимаешь, ведьма не пожелала уходить, а монах, как бы это сказать, в общем, он начал все сначала.

— ЗДЕСЬ НЕ О ЧЕМ БЕСПОКОИТЬСЯ, ЮНОША…

— Мор…

— ТЕБЕ УЖЕ СЛЕДОВАЛО БЫ ПОНЯТЬ: КАЖДЫЙ ПОЛУЧАЕТ ТО, ЧТО, КАК ОН СЧИТАЕТ, ЕГО ЖДЕТ. ТАК ОНО ГОРАЗДО АККУРАТНЕЕ ВЫХОДИТ.

— Знаю, сэр. Но это означает, что плохие люди, которые думают, что они отправятся во что-то вроде рая, на самом деле попадают туда. А хорошие люди, которые боятся, что попадут в какое-то ужасное место, по-настоящему страдают. Это не похоже на справедливость.

— КОГДА ТЫ ОТПРАВЛЯЛСЯ НА ДЕЖУРСТВО, ЧТО, Я ТЕБЕ СКАЗАЛ, ТЫ ДОЛЖЕН ВСЕГДА ПОМНИТЬ?

— Ну, ты…

— ХМ-М?

Мор запнулся и замолчал.

— НЕТ НИКАКОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ. ЕСТЬ ТОЛЬКО ТЫ.

— Понятно, я…

— ТЫ ДОЛЖЕН ПОМНИТЬ ОБ ЭТОМ.

— Да, но…

— Я ПОЛАГАЮ, В КОНЦЕ КОНЦОВ ВСЕ ОБРАЗУЕТСЯ. Я ЛИЧНО НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЛ СОЗДАТЕЛЯ, НО МНЕ ГОВОРИЛИ, ЧТО ОН НАСТРОЕН К ЛЮДЯМ ДОВОЛЬНО ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНО.

Смерть оборвал нитку и принялся откручивать тиски.

— ТАК ЧТО ВЫБРОСИ ЭТИ МЫСЛИ ИЗ ГОЛОВЫ, — добавил он. — ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА НЕ ДОЛЖНА БЫЛА ДОСТАВИТЬ ТЕБЕ НИКАКИХ ХЛОПОТ.

Вот он, настал момент. Тот самый момент, которого он ждал, о котором много думал. Не было смысла скрывать правду. Он нарушил весь ход будущей истории. Такие вещи имеют тенденцию привлекать к себе внимание людей. Лучше снять камень с сердца. Быть мужчиной, признать свою вину. Принять горькое лекарство. Карты на стол. Никакого хождения вокруг да около. Милость, сдаться на нее.

Пронизывающий взгляд обратился в его сторону.

Он решил не отводить глаз, почувствовав себя ночным кроликом, пытающимся пересмотреть фары шестнадцатиколесного гоночного автомобиля, водитель которого — наркоман кофеина длительного действия, выводящий из строя тахометры самой преисподней.

Но все-таки Мор дал слабину.

— Никаких хлопот и не было, сэр, — ответил он.

— ХОРОШО. ОТЛИЧНО СРАБОТАНО. НУ ТАК ЧТО ТЫ ОБО ВСЕМ ЭТОМ ДУМАЕШЬ?

Рыболовы считают, что хорошая искусственная муха искусно подменяет собой настоящую. Есть мухи для утра. Есть другие, подходящие для вечернего клева. И так далее.

Но вещь, которую Смерть гордо держал в своих костлявых пальцах, была архимухой, мухой, пришедшей из начала времен. Она была мухой первобытного органического бульона. Она выросла на навозе мамонтов. Это была муха не из тех, что бьются об оконные стекла. Это была муха, способная просверлить стену. Насекомое, которое в промежутках между тяжелейшими ударами продолжало бы ползти, капая ядом и ища возмездия. Она топорщилась странными крыльями и свисающими жалами. По-видимому, у нее было много зубов.

— Как это называется? — произнес Мор.

— Я НАЗОВУ ЕЕ… СЛАВА СМЕРТИ. — Погладив свое приобретение последним восхищенным взглядом, Смерть приколол крючок с мухой на капюшон. — СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ Я НАСТРОЕН ПОСМОТРЕТЬ НА ЖИЗНЬ. ТЫ МОЖЕШЬ ПРИНЯТЬ ОБЯЗАННОСТИ ТЕПЕРЬ, КОГДА ТЫ УЛОВИЛ СУТЬ ДЕЛА. КАК ОКАЗАЛОСЬ.

— Да, сэр, — удрученно откликнулся Мор. Его жизнь представилась ему в виде бесконечного черного туннеля.

Смерть забарабанил пальцами по столу, бормоча себе под нос.

— АХ ДА, — сказал он. — АЛЬБЕРТ ГОВОРИТ, ЧТО КТО-ТО ПЕРЕВОРОШИЛ БИБЛИОТЕКУ.

— Прошу прощения, сэр?

— КТО-ТО ВЫТАСКИВАЕТ КНИГИ, ОСТАВЛЯЕТ ИХ ВАЛЯТЬСЯ ВОКРУГ. КНИГИ О МОЛОДЫХ ЖЕНЩИНАХ. ПО-ВИДИМОМУ, ЭТО ЕГО ЗАБАВЛЯЕТ.

Как уже было отмечено, Слушатели обладают таким высокоразвитым слухом, что достаточно одного хорошего заката, чтобы оглушить их. На какие-то несколько секунд Мору показалось, что кожа у него на затылке приобретает те же странные способности: он буквально видел, как Изабель замерла посреди стежка. Кроме того, он услышал приглушенный вздох, который слышал прежде, блуждая между стеллажами. Вспомнился шелковый носовой платок.

— Да, сэр, — кивнул он. — Этого больше не повторится, сэр.

Кожа у него на затылке бешено зазудела.

— ВЕЛИКОЛЕПНО. А ТЕПЕРЬ ВЫ ОБА МОЖЕТЕ БЕЖАТЬ. СКАЖИТЕ АЛЬБЕРТУ, ЧТОБЫ ПРИГОТОВИЛ ВАМ ЛАНЧ ДЛЯ ПИКНИКА ИЛИ ЧТО-НИБУДЬ В ЭТОМ РОДЕ. ПОДЫШИТЕ СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ. Я ЗАМЕТИЛ, ВЫ ДВОЕ ИЗБЕГАЕТЕ ДРУГ ДРУГА… — Он заговорщицки пихнул Мора — это напоминало тычок палкой, — и добавил:

— АЛЬБЕРТ ОБЪЯСНИЛ МНЕ, ЧТО ЭТО ОЗНАЧАЕТ.

— В самом деле? — мрачно произнес Мор.

Он заблуждался, в конце туннеля все-таки был свет. И его источником являлся огнемет.

Смерть опять подмигнул ему своим особым подмигом, напоминающим взрыв сверхновой.

Мор не стал подмигивать в ответ. Вместо этого он повернулся и побрел к двери. Он едва волок ноги. Он двигался такой походкой и с такой скоростью, что Великий А'Туин по сравнению с ним выглядел ошалевшим от весны ягненком.

Он прошел коридор наполовину, когда услышал легкий шорох быстрых шагов.

Кто-то схватил его за руку.

— Мор?

Обернувшись, он сквозь туманы депрессии воззрился на Изабель.

— Почему ты не сказал ему правду? Почему позволил считать, что это был ты в библиотеке?

— Не знаю.

— Это было очень… очень… мило с твоей стороны, — осторожно промолвила она.

— Действительно? Не знаю, что это на меня нашло. — Нащупав в кармане платок, он вытащил его. — Это, наверное, твое.

— Спасибо. — Она шумно высморкалась.

Мор уже изрядно продвинулся по коридору. Его плечи висели, как крылья стервятника. Она побежала за ним.

— Послушай, — окликнула она.

— Что?

— Я хотела поблагодарить тебя.

— Неважно, — пробормотал он. — Лучше всего будет, если ты больше не станешь вытаскивать книги. Это вроде как огорчает их. — Он издал то, что в его представлении было безрадостным смешком. — Ха!

— Что «ха»?

— Просто ха!

Он достиг конца коридора. Здесь была дверь в кухню. Сейчас Альберт будет понимающе на него коситься. Мор решил, что не в состоянии вынести этого, и остановился.

— Но я брала книги, чтобы заняться хоть чем-нибудь, — раздался у него за спиной голос Изабель.

Он уступил.

— Мы могли бы прогуляться по саду, — в отчаянии произнес он. Затем, когда ему удалось немного ожесточить свое сердце, добавил:

— То есть я, конечно, не обязан…

— Не хочешь ли ты сказать, что не собираешься жениться на мне? — спросила она. Мора охватил ужас.

— Жениться?

— Разве не для этого отец взял тебя сюда? — удивилась она. — В ком-ком, а в ученике он точно не нуждается.

— Ты имеешь в виду все эти намеки, подмигивания и замечания насчет того, что когда-нибудь, сын мой, все это будет твое? — взорвался Мор. — Я старался не обращать на них внимания. Пока я не хочу ни на ком жениться, — сообщил он, прогоняя из сознания мимолетный образ принцессы. — На тебе-то уж точно, ты, конечно, не обижайся.

— Я не вышла бы за тебя, будь ты последним оставшимся в живых мужчиной на Диске, — голосом ласковой змеи проворковала она.

Мор был задет. Одно дело не хотеть жениться на ком-то, и совсем другое — слышать, что выходить не хотят за тебя.

— По крайней мере, я не выгляжу так, как будто сто лет подряд ел пончики в гардеробе, — нашелся он, когда они вышли на черный газон Смерти.

— А я, по крайней мере, не хожу так, как будто мои ноги имеют по несколько колен каждая, — парировала она.

— Мои глаза не похожи на два слякучих яйца всмятку.

Изабель кивнула.

— С другой стороны, мои уши не похожи на нарост на мертвом дереве. А что значит «слякучих»?

— Ну, ты знаешь, это когда Альберт их готовит.

— Когда белок лезет и течет, и все такое скользкое?

— Да.

— Хорошее слово, — подумав, признала она. — Но мои волосы, хочу подчеркнуть, не смахивают на ершик для чистки уборной.

— Безусловно, зато мои не наводят на мысли о мокром дикобразе.

— Прошу заметить, моя грудь не кажется шампуром в намокшем бумажном пакете.

Мор скользнул взглядом по верхней части платья Изабель, содержавшей в себе столько щенячьей пухлости, что ее хватило бы на пару литров ротвейлеров, и воздержался от комментариев.

— Мои брови не похожи на спаривающихся гусениц, — рискнул он.

— Верно. Но мои ноги могут, по крайней мере, остановить свинью, если она попадается навстречу.

— Не понял?

— Они не кривые, — объяснила она.

— А-а.

Они прошли клумбы с лилиями, временно не находя слов. В конце концов Изабель повернулась к Мору и протянула руку. Он пожал ее в благодарном молчании.

— Закончим? — предложила она.

— Пожалуй.

— Хорошо. Очевидно, нам не надо жениться. Если только ради детей.

Мор кивнул.

Они уселись на каменную скамью между деревьями, тщательно подстриженными до кубической формы и служившими живой изгородью. В этом углу сада Смерть устроил пруд, питаемый ледяным источником, которым, по-видимому, рвало возвышающегося над водой каменного льва. В глубине мелькал жирный белый карп. Время от времени он всплывал к поверхности и елозил носом среди черных бархатистых кувшинок.

— Надо было принести крошек, — галантно произнес Мор, делая выбор в пользу заведомо бесспорного предмета разговора.

— Знаешь, сам он сюда никогда не ходит, — фыркнула Изабель, глядя на рыбу. — Он затеял это, чтобы развлечь меня.

— И как, не помогает?

— Это не настоящее, — пояснила она. — Здесь нет ничего настоящего. Ничего по-настоящему настоящего. Просто он любит вести себя, как человек.

Сейчас он из кожи вон лезет, если ты обратил внимание. Мне кажется, это ты влияешь на него. Однажды он даже пробовал научиться играть на банджо.

— По-моему, его типу больше подходит орган.

— У него ничего не получилось, — продолжала Изабель, игнорируя замечание Мора. — Видишь ли, он не умеет создавать.

— Ты же сказала, что он создал этот пруд.

— Он всего лишь скопировал другой, который где-то видел. Здесь одни копии.

Мор неловко поерзал. По его ноге взбиралось какое-то мелкое насекомое.

— Все это довольно печально, — согласился Мор, надеясь, что отреагировал примерно в том ключе, в котором уместно реагировать в подобных случаях.

— Да.

Наклонившись, она сгребла с дорожки немного гравия и стало рассеянно бросать камешки в пруд.

— А что, у меня с бровями действительно так худо? — сказала она. Мор слегка запнулся.

— Боюсь, что да.

— Ох…

Шлеп, шлеп. Карп презрительно следил за ее действиями.

— А у меня — с ногами?

— Да. Прости.

Мор судорожно зашарил по своему скудному репертуару светской беседы и, не найдя там подходящей реплики, сдался.

— Ерунда, — галантно произнес он. — Зато ты, по крайней мере, можешь воспользоваться пинцетом.

— Он очень добр, — сказала Изабель, проигнориров это замечание. По-своему. Рассеянно добр.

— Он ведь не твой настоящий отец, я правильно понимаю?

— Мои родители погибли, пересекая Великий Неф. Это было давно. Я думаю, они попали в бурю. Он нашел меня и взял к себе. Я не знаю, почему он это сделал.

— Наверное, почувствовал жалость к тебе?

— Он никогда ничего не чувствует. Я говорю это вовсе не со зла. Ему просто нечем чувствовать. У него нет этих, как-их-там-называют, желез. Наверное, он подумал жалость ко мне.

Она обратила бледное круглое лицо к Мору.

— Я никому не позволю говорить о нем плохо. Он старается, как может. Просто у него так много забот. Так много того, о чем надо думать.

— Мой отец был немного такой. То есть, я хочу сказать, он есть немного такой.

— Однако, полагаю, у него имеются железы.

— Думаю, да, — кивнул Мор, опять неловко поелозив. — Не то чтобы я когда-нибудь серьезно о них задумывался, о железах.

Сидя бок о бок, они задумчиво пялились на карпа. Карп пялился на них.

— Я только что нарушил весь ход истории, — высказал Мор то, что камнем лежало у него на сердце.

— Да?

— Понимаешь, когда он попытался убить ее, я убил его. Но загвоздка-то вся в том, что согласно истории она должна была умереть, а герцог — стать королем. И худшее во всем этом, самое худшее, это то, что хотя он прогнил насквозь, но в итоге он сумел бы объединить города, превратив их в федерацию. И книги говорят, что вслед за этим настанет столетие мира и изобилия. Я хочу сказать, по всем признакам должно настать царство террора или что-то в этом духе, но истории, очевидно, время от времени нужны люди такого типа. А принцесса была бы просто очередным монархом. То есть неплохим монархом, на самом деле довольно хорошим, но не тем. А теперь всего этого не произойдет, история крутится вхолостую, и во всем виноват я.

Он умолк в тревожном ожидании ответа.

— Знаешь, ты был прав.

— Прав?

— Нам действительно надо было принести крошек, — сказала она. — Думаю, они ищут себе еду в воде. Жучков всяких…

— Ты слышала, что я говорил?

— О чем?

— О-о… Так, ни о чем. Ничего важного. Извини.

Изабель вздохнула и поднялась со скамьи.

— Наверное, тебе нужно идти, — промолвила она. — Рада, что мы уладили недоразумение с браком. Было довольно приятно побеседовать с тобой.

— Мы могли бы установить взаимоотношения типа «ненависть-ненависть».

— Я обычно не вожу компанию с сотрудниками отца. — Она как будто не могла найти в себе силы уйти, точно ждала от Мора еще каких-то слов.

— А, не водишь… — это было все, что он смог придумать.

— Полагаю, сейчас тебе пора приступать к работе.

— Более-менее.

Мор поколебался. Он чувствовал, что разговор каким-то неуловимым образом сместился. Раньше они скользили по поверхности, а теперь углубились в сферы, не совсем понятные ему.

Послышался звук, подобный…

Он вызвал в Море одно яркое воспоминание. Тоска по дому резанула ему сердце, когда он как наяву увидел двор своего старенького дома. Во время суровых Овцепикских зим семья держала выносливых горных торгов во дворе. Им подстилали солому, и всю зиму они кудахтали в ней. Время от времени двор засыпали свежей соломой. Ко времени весенней оттепели толщина «культурного слоя» достигала уже нескольких футов, а сам двор был покрыт коркой довольно прочного льда. При достаточной осторожности можно было пересечь двор по льду. При недостаточной вы погружались по колено в концентрированное гуано.

Затем, когда вы вытаскивали ногу, ваш ботинок, зеленый и дымящийся, издавал характерный звук. И для Мора этот звук был таким же провозвестником наступающей весны, как птичье пение или жужжание пчел.

Это был тот же самый звук. Мор инстинктивно проверил состояние своих ботинок.

Изабель плакала. Но не легкими, подобающими девушке всхлипами. Она рыдала в голос и захлебывалась, разевая рот во всю ширину. Это было как пузыри, исторгаемые подводным вулканом. Они борются друг с другом, каждый рвется попасть на поверхность первым. Это были рыдания, долго подавляемые и наконец вырвавшиеся, созревшие за бесконечно однообразные и унылые дни.

— Э-э-э? — произнес Мор.

Ее тело сотрясалось, подобно водяному матрасу в зоне землетрясения. Она отчаянно зашарила в рукавах в поисках носового платка, но в данных обстоятельствах от него было не больше пользы, чем от бумажной пилотки во время грозы. Она попыталась произнести что-то, но сумела издать лишь поток согласных, прерываемых рыданиями.

— Что-что? — уточнил Мор.

— Я сказала, как ты думаешь, сколько мне лет?

— Пятнадцать? — рискнул он.

— Мне шестнадцать, — возопила она. — И как ты думаешь, в течение какого времени мне шестнадцать?

— Прости, я не пони…

— И не поймешь. Никто не поймет. Она еще раз высморкалась. Несмотря на трясущиеся руки, она очень тщательно засунула изрядно намокший платок в рукав.

— Тебе позволено выходить отсюда, — сказала она. — Ты пробыл здесь достаточно долго, чтобы заметить. Время здесь стоит на месте, разве ты не видишь? Что-то проходит, но это не реальное время. Он не может создать реальное время.

— О! — только и мог выдавить он. Она заговорила вновь — тонким, звенящим, сдержанным и смелым голосом человека, который, несмотря на подавляющий перевес противника, все же овладел собой. Но в любой момент может приняться за старое.

— Мне шестнадцать в течение тридцати пяти лет.

— О?

— Это было достаточно плохо уже в первый год.

Мор мысленно оглянулся на последние несколько недель и сочувствующе кивнул.

— Так вот почему ты читаешь эти книги? — догадался он.

Опустив глаза, словно внезапно застеснявшись, Изабель принялась ковырять в гравии носком сандалии.

— Они очень романтичны, — проговорила она. — Некоторые истории просто чудесны. Например, одна девушка выпила яд, когда ее молодой человек умер. А другая бросилась с обрыва, потому что отец настаивал, чтобы она вышла замуж за старика. Еще одна утопилась, потому что не захотела подчиняться…

Мор слушал, точно громом ударенный. Судя по сведениям, содержавшимся в подборке излюбленного чтива Изабель, выживание женщин на Плоском мире стояло под большим вопросом. Лишь редкие, самые выдающиеся особи умудрялись пережить подростковый период и протянуть достаточно долго, чтобы износить пару чулок.

— …Потом она подумала, что он умер, и покончила с собой, а он проснулся и на этот раз действительно покончил с собой, но там была еще девушка…

Здравый смысл подразумевал, что по крайней мере несколько женщин должны дотягивать до своего третьего десятка, не покончив с собой из-за любви. Но по всему выходило, что здравому смыслу в этих жутких драмах не доставалось даже роли обыкновенного статиста[5]. Мор уже знал, что от любви человека бросает то в жар, то в холод, что любовь делает человека жестоким и слабым. Но что она делает тебя еще и глупым — это ему было в новинку.

— …Переплывал реку каждую ночь, но однажды разразилась буря, и когда он не появился, она…

Мор инстинктивно чувствовал, что есть на свете молодые пары, которые знакомятся, скажем, на деревенских танцах. Они обнаруживают, что могут поладить, живут вместе годик-другой, при этом ссорятся и мирятся, потом женятся, но даже не думают кончать с собой.

Внезапно он осознал, что уже несколько секунд как наступила тишина.

Изабель закруглилась со своим скорбным славословием неземной, отмеченной печатью рока любви.

— О, — слабым голосом произнес он. — Неужели никто, ну совсем никто из них не прожил хоть чуть-чуть подольше?

— Любить значит страдать, — в ответе Изабель звучала мрачная уверенность осведомленного профессионала. — В любви должно быть много мрачной страсти.

— Это обязательно?

— Абсолютно. И еще муки.

У Изабель стал такой вид, как будто она что-то припомнила.

— Ты говорил что-то о чем-то, что крутится вхолостую? — спросила она напряженным голосом человека, изо всех сил старающегося держать себя в руках.

Мор задумался.

— Нет, — сказал он.

— Боюсь, я была не очень внимательна.

— Это неважно.

Шагая к дому, они хранили молчание.

Вернувшись в кабинет, Мор обнаружил, что Смерти там уже нет. Он исчез, оставив на столе две пары песочных часов. Большая книга в кожаном переплете лежала, надежно запертая, на пюпитре-аналое.

Под очки была засунута записка.

Мору казалось, что почерк Смерти должен быть либо готическим, либо корявым, похожим на самодельные надписи на надгробных камнях. На самом же деле Смерть, прежде чем выбрать себе почерк, изучил от корки до корки классический труд по графологии. И усвоенное им написание характеризовало обладающего им человека как уравновешенного и хорошо приспособленного к реальности.

Записка гласила:

«Ушел лавить рыбу. Будит казнь в Псевдополисе, истественная в Крулле, падение с фатальным исходом в Каррикских г-рах, ссора в Эль-Кайнте. Остаток дня в твоем распоряжении».

* * *

По представлению Мора, история теперь напоминала соскочивший с лебедки стальной трос — она болтается по реальности, сметая все, что попадается ей на пути.

Однако он заблуждался. История подобна старому свитеру. Он ведь медленно распускается. Так и она — распутывает свои узлы не торопясь.

Полотно истории пестрит заплатами, его многократно штопали и перевязывали, чтобы подогнать под разных людей, засовывали в кромсалку-сушилку цензуры, чтобы превратить в удобную для запудривания мозгов пропагандистскую пыль. И тем не менее история неизменно ухитряется выпутаться отовсюду и принять старую знакомую форму. История имеет привычку менять людей, которые воображают, что это они меняют ее. В ее истрепанном рукаве всегда находится пара запасных фокусов. Она ведь давно здесь сшивается.

Так вот что происходило на самом деле.

Смещенный удар косы Мора рассек историю на две отдельных реальности. В городе Сто Лате продолжала царствовать принцесса Кели. Правление шло через пень-колоду и нуждалось в постоянной поддержке со стороны Королевского Узнавателя. Тот работал полный рабочий день. Его внесли в список придворных, получающих зарплату. В обязанность ему вменялось помнить (и напоминать другим), что принцесса существует. Однако на внешних территориях — за равниной, в Овцепикских горах, в прибрежной полосе Круглого моря и далее, до самого Края — традиционная реальность устояла. Принцессу считали безоговорочно мертвой, а за короля принимали герцога. Короче, мир безмятежно двигался вперед. В соответствии с планом — каким бы этот план ни был.

Проблема заключалась в том, что обе реальности были настоящими.

На данном этапе горизонт исторических событий находился от города примерно в двадцати милях и пока еще не бросался в глаза. По этой причине величина определенной характеристики — назовем ее разницей исторических давлений — пока что не достигла критической отметки. Но она неуклонно росла.

Воздух над сырыми капустными полями таил в себе напряжение, он поблескивал И издавал легкий пузырчатый треск, точно там жарили кузнечиков.

Люди не более способны изменить ход истории, чем птицы — небо. Все, что они могут, — это воспользоваться моментом и вставить свой небольшой узор.

Мало-помалу неумолимая, как ледник, и гораздо более холодная настоящая реальность таранила себе путь обратно в Сто Лат.

* * *

Первым, кто это заметил, был Мор. Рабочий день, казалось, никогда не кончится. Подопечные попались не из легких. Скалолаз до последнего момента цеплялся за оледенелый выступ. Чиновник обозвал Мора лакеем монархистского государства. И только старая дама ста трех лет, которая отбывала к месту своего назначения в окружении скорбящих родственников, улыбнулась ему и сказала, что он выглядит несколько бледным.

Солнце Плоского мира уже приближалось к горизонту, когда Бинки утомленным галопом промчалась над Сто Латом. В какой-то момент Мор посмотрел вниз и увидел границу, отделяющую одну реальность от другой. Эта была изгибающаяся полукругом легкая серебристая дымка. Сверху она напоминала медленно полощущуюся в воздухе огромную полупрозрачную простыню. Он не знал, что это такое. Но у него возникло отвратительное предчувствие, что в данном явлении виноват именно он.

Он отпустил поводья, позволив лошади легкой трусцой спускаться к земле, пока ее копыта не коснулись земли в нескольких ярдах от стены лучащегося воздуха. Стена перемещалась чуть медленнее пешехода и издавала легкий свист, проплывая, словно призрак, по окоченевшим капустным полям и замерзшим канавам.

Это была холодная ночь, из тех, во время которых меряются силами мороз и туман. Каждый звук был приглушен. Дыхание Бинки вырывалось облачными фонтанами в неподвижном воздухе. Лошадь тихонько заржала, как будто извиняясь, и забила копытом в землю.

Мор спешился и осторожно приблизился к стене. Она слегка потрескивала.

В ее глубине мерцали загадочные поблескивающие образы. Они плыли, смещались и исчезали.

После недолгих поисков он нашел палку и ткнул ею в стену. От места тычка разошлась странная рябь, похожая на круги от брошенного в воду камня.

Постепенно она превратилась в легкое подрагивание и наконец затихла совсем.

Над головой мелькнула какая-то тень. Мор посмотрел вверх. Это была черная сова, патрулирующая канавы в поисках чего-нибудь маленького и пищащего.

Она врезалась в стену на лету. Всплеск искрящейся дымки — и рябь на поверхности образовала совиный силуэт. Он все рос и распространялся, пока не присоединился к бурлящей игре внутри стены.

А затем исчез. Мор видел все, что происходит за прозрачной стеной.

Можно было со всей уверенностью утверждать, что на той стороне сова не появилась. Пока он стоял, ломая голову над только что увиденным, посверкивающую гладь нарушил еще один беззвучный всплеск. В нескольких футах от него птица вновь ворвалась в поле видимости. Происшедшее, кажется, нисколько не взволновало ее. Она возобновила свой бреющий полет над полями.

Собравшись с духом, Мор шагнул через барьер, который вовсе не был барьером. Тот ответил легким звоном.

Мгновение спустя вслед за ним прорвалась Бинки. Лошадь отчаянно вращала глазами, за копытами тянулись прилипшие нитеобразные обрывки нутра стены.

Бинки встала на дыбы, по-собачьи помотала гривой, стряхивая льнущие волокна тумана, и устремила на Мора умоляюще-вопросительный взгляд.

Ухватив Бинки за уздечку, Мор успокаивающе похлопал лошадь по морде.

Покопавшись, он выудил из кармана изрядно испачканный кусок сахара. Он чувствовал, что находится в присутствии чего-то очень важного, но пока не мог понять, что это такое.

Здесь была дорога. Она бежала между двумя рядами намокших и сумрачных ив. Вновь сев верхом, Мор шпорами направил Бинки в сочащийся каплями мрак под опахалами веток.

На некотором расстоянии различались огни Сто Гелита. С виду он не сильно отличался от маленького провинциального городка. А это туманное сияние на самой границе видимости, должно быть, Сто Лат. Мор с томлением посмотрел на него.

Барьер беспокоил его. Сквозь ветки деревьев было видно, как он ползет над полем.

Мор уже хотел направить Бинки обратно в небо, когда увидел прямо перед собой свет. Свет был теплым и зовущим. Он лился из окон большого здания, стоящего на обочине дороги. Пожалуй, это был свет того сорта, который всегда радует человеку сердце, но в данной обстановке и в контрасте с настроением Мора он казался просто экстатическим.

Подъехав ближе, Мор узрел движущиеся силуэты. Ему удалось даже уловить несколько обрывков песни. Это был постоялый двор, и люди внутри проводили время за весельем — или за тем, что сходит за веселье, если вы крестьянин и большую часть времени проводите, тщательно ухаживая за капустой. После капусты что угодно покажется забавой.

Внутри находились человеческие существа, предававшиеся немудреным человеческим развлечениям, вроде — напиться и забыть слова песни.

Покинув родные края, Мор ни разу по-настоящему не тосковал по дому.

Возможно, это объяснялось тем, что его голова была забита другими вещами. Но сейчас он впервые ощутил ноющую боль, тоску — не по месту, а по состоянию души. Ему вновь захотелось стать обычным человечком с незамысловатыми тревогами о простых вещах, вроде денег и болезней других людей…

«Надо выпить, — подумал он. — От этого должно полегчать».

Сбоку от главного здания располагалась открытая конюшня, и он завел Бинки в теплую темноту, уже давшую приют трем лошадям. Развязывая котомку с кормом, Мор гадал, чувствует ли Бинки по отношению к обычным лошадям, ведущим менее сверхъестественный образ жизни, то же, что он испытывает по отношению к другим людям.

Безусловно, по сравнению с остальными скакунами, настороженно разглядывающими ее, она выглядела внушительно. Бинки была настоящей лошадью — об этом свидетельствовали волдыри от ручки лопаты на руках Мора — и, по сравнению с другими, она казалась более реальной, чем когда бы то ни было раньше. Более материальной. Более лошадной. Чем-то слегка большим, чем жизнь.

Фактически Мор находился на грани того, чтобы вывести важное умозаключение. И очень жаль, что по пути к низкой двери постоялого двора он отвлекся. Его заинтересовала вывеска. Художник, нарисовавший ее, не был особенно одаренным. Однако в линии рта и массе огненно-рыжих волос портрета «Галавы Принцесы» безошибочно узнавалась Кели.

Он вздохнул и взялся за ручку двери. Дверь открылась. Собрание мгновенно умолкло. Все, как один, уставились на него тем честным деревенским взглядом, который гласит, что здесь ни за кем не заржавеет прихлопнуть вас лопатой и зарыть ваше бренное тело под кучей компоста в полнолунье.

Пожалуй, сейчас стоит приглядеться к Мору еще раз, поскольку за последние несколько глав он существенно изменился. Хотя коленей и локтей у него по-прежнему было более чем достаточно, они, кажется, переместились на свои нормальные места. Он уже не двигался так, как будто его суставы удерживаются вместе лишь благодаря эластичным лентам. Прежде вид у него был такой, как будто он не знает вообще ничего; теперь он выглядит так, словно знает слишком много. Что-то в его глазах заставляет думать, что он видел то, чего обычные люди никогда не увидят — или, по крайней мере, никогда не увидят больше одного раза.

Появились и другие изменения. Во всем его облике есть теперь нечто, заставляющее стороннего наблюдателя подумать: причинить этому юноше неудобство будет примерно так же умно, как пнуть осиное гнездо. Себе дороже.

Короче, он теперь не похож на то, что кот притащил в дом и от чего его потом стошнило.

Хозяин постоялого двора расслабил руку, которой сжимал под стойкой толстую, топорщащуюся шипами дубинку — орудие примирения. При этом он сложил лицо в гримасу, долженствующую выражать нечто вроде радостного гостеприимства, хотя получилось у него не очень похоже.

— Добрый вечер, ваша светлость, — изрек он. — Что вам угодно в эту холодную и морозную ночь?

— Что? — переспросил Мор, моргая от яркого света.

— Он хочет сказать, что ты будешь пить? — разъяснил сидящий у камина коротышка с кротиной физиономией. При этом он стрельнул в Мора взглядом, напоминающим тот, который мясник бросает на поле, где стадами бродят наивные ягнята.

— А-а. Не знаю, — ответил Мор. — У вас продаются звездные капли?

— Ни разу не слыхал о таких, светлость. Мор огляделся, рассматривая окружающие его лица, освещенные отблесками пламени. Это были те самые люди, которых принято называть солью земли. То есть суровые, квадратные и вредные для вашего здоровья. Но Мор был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить это.

— В таком случае, что предпочитают пить ваши гости?

Хозяин скосил глаза на своих клиентов — ловкий трюк, учитывая, что клиенты находились прямо напротив него.

— Укипаловку, ваша светлость, они по большей части пьют укипаловку.

— Укипаловку? — изумился Мор, не замечая сдавленного хихиканья.

— Да, ваша светлость. Из яблок. Ну, по большей части из яблок.

Мору этот напиток показался достаточно здоровым.

— Отлично, — сказал он. — Кружку укипаловки, пожалуйста.

Потянувшись к карману, он извлек мешочек с золотом, которым снабдил его Смерть. Там еще оставалось прилично золота. Во внезапно воцарившейся мертвой тишине звяканье монет звучало как громоподобный звон легендарных Медных Гонгов Лешпа, который разносится по морю в штормовые ночи, когда течения тревожат их в башнях, покоящихся в трехстах безднах от поверхности.

— И пожалуйста, обслужите джентльменов. Подайте им, что они пожелают, — добавил Мор.

Последовавший за этой фразой поток благодарностей настолько захлестнул его, что он не обратил внимания на один факт: его новым друзьям напиток подавался в крохотных, размером с наперсток рюмочках, и только перед ним одним стояла большая деревянная кружка.

Много баек рассказывается об укипаловке и о том, как ее приготовляют на сырых болотах по древнему, передающемуся (впрочем, довольно нерегулярно и с искажениями) из поколение в поколение, от отца к сыну, рецепту. Что касается крыс, змеиных голов и свинцовой дроби — так это все неправда. А россказни о дохлых овцах и вовсе откровенная фабрикация. Из множества вариантов стоит остановиться на вариации на тему брючной пуговицы. Но то, что не следует допускать контакта окончательного продукта с металлом, — чистая правда. Это подтверждается тем, что когда хозяин, откровенно обсчитав Мора, бросил горстку меди в лужицу на стойке, укипаловка немедленно вспенилась.

Мор понюхал напиток, затем сделал маленький глоток. Укипаловка слегка отдавала яблоками, чуть-чуть — осенним утром, и очень сильно — вязанкой дров. Не желая, однако, проявить неуважение, Мор приложился к кружке по-настоящему.

Толпа наблюдала, затаив дыхание и тихонько считая глотки.

Мор почувствовал, что от него ждут каких-то слов.

— Хорошо, — сказал он. — Очень освежающе. — Он отхлебнул еще раз. Вкус слегка вторичен, — добавил он, — но это дело стоит добить, я уверен.

Откуда-то из задних рядов послышалось недовольное бормотание:

— Что я говорил, он разводит укипаловку.

— Не-ет, ты же знаешь, что бывает, если в настойку попадет хоть капля воды. Хозяин сделал вид, что не слышит.

— Вам понравилось? — он задал этот вопрос примерно таким тоном, каким люди в прежние времена обращались к Святому Георгию: «Кого-кого вы убили?»

— Довольно густая, — заметил Мор, — и вроде как ореховая.

— Простите, пожалуйста, — с этими словами хозяин мягко принял кружку из руки Мора.

Сунув в нее нос, он втянул запах и протер глаза.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Настойка самая что ни на есть правильная.

Он посмотрел на юношу с выражением, граничащим с восхищением. Его поразило не то, что Мор не поперхнувшись выпил чуть ли не пинту настойки. Но он был буквально сражен тем, что тот все еще сохраняет вертикальное положение и, судя по всему, жив. Он передал баклагу обратно: это выглядело так, как будто он вручает Мору приз за победу в каком-то невероятном конкурсе. Когда юноша отхлебнул еще раз, нескольких зрителей передернуло.

Хозяин гадал, из чего у Мора сделаны зубы, и пришел к заключению, что, должно быть, из того же материала, что и желудок.

— А вы случайно не волшебник? — осведомился он, просто на всякий пожарный.

— К сожалению, нет. А что, мне следует им быть?

«На вид не скажешь, — подумал хозяин, — у него походка, не как у волшебников, да и не курит он». Он вновь перевел взгляд на баклагу с укипаловкой.

Что-то здесь не так. Что-то не так с этим парнем. Он выглядит подозрительно. Он выглядит…

…более материально, чем полагается.

Это было нелепо, конечно. Стойка была материальна, пол был материален, и клиенты были настолько материальны, насколько можно желать. И все же от Мора, сидящего с довольно смущенным выражением на лице и небрежно потягивающего жидкость, которой можно чистить ложки, словно исходил особо мощный поток материальности. Как будто в нем присутствовал дополнительный слой или, скорее, дополнительное измерение реальности. Его волосы были более волосяными, одежда — более одежной. Ботинки служили миниатюрным воплощением всей ботинкости на свете. От одного взгляда на него начинала болеть голова.

Однако Мор все-таки продемонстрировал, что он человеческое существо.

Кружка выпала из его одеревеневших пальцев и застучала по плиткам пола, сквозь которые струйки укипаловки тут же принялись проедать себе дорогу.

Палец Мора указывал на противоположную стену, рот беззвучно открывался и вновь захлопывался.

Завсегдатаи вернулись к своим разговорам и желудочным развлечениям, убежденные, что все идет, как и должно идти. Теперь поведение Мора стало совершенно нормальным. У хозяина отлегло от сердца. Его варево реабилитировано. Перегнувшись через стойку, он дружелюбно похлопал Мора по плечу.

— Все в порядке, — посочувствовал он. — На людей это часто так действует. У вас несколько недель поболит голова, но не беспокойтесь об этом. Капля укипаловки — и все как рукой снимет.

Всем известно, что против похмелья от болотной укипаловки нет средства более эффективного, чем собачья шерсть, хотя, если быть более точным, это следует назвать зубом акулы, а может, и гусеницей бульдозера.

Но Мор, продолжая тыкать пальцем, произнес дрожащим голосом:

— Разве вы не видите? Это проходит сквозь стену! Это проходит прямо сквозь стену!

— Мало ли что лезет сквозь стену после первого глотка настойки. Обычно всякие зеленые волосатые штуки.

— Это туман! Разве вы не слышите шипения?

— Шипящий туман, говорите? Хозяин посмотрел на голую стену, полностью лишенную чего бы то ни было таинственного, если не считать паутины в углах.

Однако неподдельная тревога, звучащая в голосе Мора, вывела его из равновесия. На его вкус, лучше бы это были нормальные чешуйчатые чудовища.

Имея дело с ними, мужчина не утрачивает ориентировки.

— Оно движется прямо через комнату! Неужели вы не чувствуете?

Клиенты переглянулись. Мор заставлял их испытывать неловкость. Один-два позже признались, что действительно что-то почувствовали — легкий звон ледяного колокольчика. Но это вполне можно было приписать несварению желудка.

Мор откинулся и ухватился за стойку бара. Его затрясло, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы справиться с дрожью.

— Послушайте, — сказал хозяин, — шутки шутками, но…

— До этого на тебе была зеленая рубаха!

Хозяин опустил глаза. Теперь в его голосе зазвучали явственные нотки ужаса.

— До чего? — затрясшись, спросил он. К его изумлению, прежде чем длань успела завершить свое скрытое от посторонних глаз путешествие к шипастой дубинке, Мор рванулся через стойку и схватил его за руку.

— У тебя ведь есть зеленая рубаха? — крикнул он. — Я видел ее, у нее еще такие маленькие желтые пуговицы!

— Ну, есть. У меня есть две рубашки. — Хозяин попытался слегка набить себе цену. — Я человек со средствами, — добавил он. — Просто сегодня я эту рубашку не надел.

Ему не хотелось спрашивать, откуда Мор узнал про пуговицы.

Отпустив его, Мор повернулся на сто восемьдесят градусов.

— Они все сидят на других местах! Где тот человек, что сидел у печки?

Все изменилось!

Он опрометью выбежал на улицу, откуда через секунду донесся его сдавленный крик. Он ворвался обратно, безумные глаза горят, и обратился к испуганной толпе:

— Кто изменил вывеску? Кто-то поменял вывеску!

Хозяин нервно провел языком по губам.

— После того как умер старый король? Вы об этом?

Взгляд Мора заставил его похолодеть. Глаза юноши походили на два черных пруда, наполненных ужасом.

— Я о названии!

— У нас… Там всегда было одно и то же название, — произнес хозяин, отчаянно глядя на посетителей в поисках поддержки. — Разве я не прав, ребята? «Голова Герцога».

Толпа ответила подтверждающим бормотанием.

Мор переводил взгляд с одного на другого. Его заметно трясло. Затем он развернулся и вновь выбежал на улицу.

Собравшаяся публика услышала топот копыт во дворе. Цоканье становилось все слабее и слабее, пока не затихло совсем, точно лошадь просто исчезла с лица Диска.

Ни звука не нарушало воцарившуюся в таверне мертвую тишину. Мужчины старались избегать взглядов друг друга. Никто не хотел первым признаваться, что видел то, что, как ему казалось, он только что видел.

Одним словом, хозяину было предоставлено право неровными шагами преодолеть комнату, протянуть руку и пробежаться пальцами по знакомой, успокаивающей деревянной поверхности двери. Она была цела, не сломана. Во всех отношениях дверь как дверь.

Все видели, как Мор трижды пробежал через нее. Только не открывая.

* * *

Бинки выбивалась из сил, набирая высоту. Она поднималась почти вертикально, ее копыта били воздух, а дыхание вырывалось из ноздрей клубами пара и кудрявым следом оставалось сзади. Мор держался коленями, руками и, преимущественно, силой воли, зарывшись лицом в лошадиную гриву. Он не смотрел вниз до тех пор, пока окружающий воздух не стал настолько же морозным и разреженным, насколько исправительный дом — уныл.

Над головой Пуповые Огни молчаливо вспыхивали на зимнем небе и вновь гасли. Внизу…

…перевернутое блюдце, много миль в диаметре, серебряное в звездном свете. Сквозь него он видел огни. Облака проплывали сквозь него.

Нет. Он вгляделся пристальнее. Облака определенно вплывали в него, и облака были внутри, но эти облака являлись более клочковатыми и двигались в несколько ином направлении. Фактически, они уже мало напоминали облака, оставшиеся снаружи. И было что-то еще… ах да, Пуповые Огни. Они придавали ночи вне призрачной полусферы легкий зеленоватый оттенок. Но под самим куполом даже признаков их не было.

Все обстояло так, как если бы Мор заглянул в другой мир, почти идентичный Плоскому. Там, внутри, погода была немного иная, и Огни в эту ночь не сверкали.

А Диск негодовал. Охватывая со всех сторон незваного гостя, он выталкивал его обратно, в не-существование. Отсюда, с высоты, Мор не мог видеть, как купол становился все меньше. Но внутренним слухом он слышал цикадное гудение барьера, как он прокладывает себе путь по земле, возвращая вещи в прежнее, положенное им состояние. Реальность сама себя исцеляла.

Мор знал, и ему не надо было даже задумываться над тем, кто находится в центре купола. Даже с этой высоты было видно, что купол зацентрован строго на Сто Лате.

Он постарался изгнать из головы мысли о том, что случится, когда купол ужмется до размеров комнаты, затем до размеров человека, до размеров яйца…

У него не получилось.

Простая логика подсказала бы Мору, что пришло его спасение. Через пару дней проблема разрешит сама себя; книги в библиотеке еще раз окажутся правы; мир опять, подобно эластичному бинту, примет прежнюю форму. Логика подсказала бы ему, что вторичное вмешательство лишь усугубит положение вещей. Логика подсказала бы ему все это. Да только в эту ночь Логика взяла выходной.

* * *

Свет в Плоском мире движется довольно медленно, что объясняется тормозящим эффектом колоссального магического поля. На данный момент та часть Края, которая несла на себе остров Крулл, находилась непосредственно под маленьким солнцем. Поэтому там все еще стоял ранний вечер. Было также довольно тепло, поскольку Край набирает тепло про запас и отдает его постепенно, чем и объясняется мягкость приморского климата.

Практически Круллу, вкупе со значительной частью того, что за неимением лучшего слова следует назвать прибрежной полосой, выпирающей за пределы Края, крупно повезло. Те немногие коренные жители Крулла, которые не ценят этого, — полные придурки или такие, кто не смотрит себе под ноги. Но благодаря естественному отбору их осталось совсем немного. В любом обществе содержится какой-то процент отщепенцев, тех, кто выпадает из общих рамок. По на Крулле у них нет шансов впасть обратно.

Терпсик Мимс не был отщепенцем. Он был рыболовом. Тут есть разница: рыболовство дороже обходится. И Терпсик был счастлив. Он следил за легким покачиванием перышка на мягких, испещренных красными стрелками водорослей водах реки Хакрулл. Его сознание было почти пустым. Единственное, что могло выбить его из равновесия, — это если бы он по-настоящему поймал рыбу. Момент улова был единственным моментом в процессе ловли рыбы, который вызывал в нем неподдельный ужас. Рыбы были холодными и скользкими. Они паниковали и действовали ему на нервы, а нервы у Терпсика и без того были не в лучшем состоянии.

До тех пор пока у Терпсика Мимса ничего не ловилось, он был одним из счастливейших рыболовов Плоского мира, поскольку реку Хакрулл отделяло пять миль от его дома и, следовательно, от миссис Гвлэдис Мимс, с которой он насладился шестью месяцами счастливой супружеской жизни. Что имело место быть около двадцати лет назад.

Если какой-нибудь другой рыбак устраивался выше по течению, Терпсик не уделял этому событию особого внимания. Разумеется, некоторые рыбаки стали бы возражать против такого вопиющего нарушения этикета. Но у Терпсика был свой подход, согласно которому все, уменьшающее его шансы поймать проклятую рыбину, полностью устраивало. В этот раз, краем глаза наблюдая за коллегой, он заметил, что тот ловит на мушку. Интересный способ проводить время, который Терпсик отверг, потому что несообразно много времени приходится проводить дома, готовя оснастку.

До сих пор он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так ловил рыбу на мушку. Бывают мокрые мухи, бывают сухие, но эта муха вгрызалась в воду с воем циркулярной пилы и возвращалась обратно, волоча рыбу за собой.

Под впечатлением этой пугающей картины Терпсик зачарованно наблюдал, как едва различимая на таком расстоянии фигура забрасывает удочку снова и снова. Вода закипела — вся речная популяция рыбы выбивалась из сил, лишь бы убраться с дороги жужжащего ужаса. При этом, к несчастью, крупная и совершенно обезумевшая щука из чистого смятения клюнула на крючок Терпсика.

Какое-то мгновение он стоял на берегу, а в следующее уже оказался в зеленом обволакивающем сумраке. Его дыхание вырывалось крупными пузырями и уносилось прочь. Перед глазами вспыхнуло; замелькали образы прошедшей жизни.

И, даже утопая, он с ужасом ждал, когда пойдет прокручиваться отрезок между днем свадьбы и настоящим периодом. Ему пришло в голову, что Гвлэдис скоро станет вдовой. Эта мысль немного развеселила его. Фактически Терпсик во всем старался видеть лучшую сторону. И, пока он благодарно погружался в ил, Терпсика поразила мысль, что впереди его ждет только хорошее…

Но чья-то рука сгребла его за волосы и вытащила на поверхность. Мир неожиданно заполнился болью. Перед глазами поплыли призрачные синие и черные пятна. Легкие горели. Глотка превратилась в трубку, терзаемую нестерпимой мукой.

Руки — холодные руки, от прикосновения которых стыла кровь в жилах и которые походили на перчатки с игральными костями внутри, — протащили его по воде и бросили на берег, где после нескольких чисто символических попыток Терпсика продолжить собственное утопление его силой заставили вернуться к тому, что сходит за жизнь.

Терпсик нечасто сердился, потому что Гвлэдис этого не терпела. Но он чувствовал себя обманутым. Его родили, не спросив, женили, потому что Гвлэдис со своим папашей поставили себе такую цель, а единственное крупное человеческое достижение, которое принадлежало ему и только ему, сейчас было грубо вырвано у него из рук. Несколько секунд назад все было так просто. А сейчас опять стало сложным.

Не то чтобы он хотел умереть. Разумеется нет. К вопросу самоубийства боги подходили очень жестко. Он просто не хотел, чтобы его спасали.

Красными глазами, сквозь щелки в маске из ряски и слизи, он воззрился на возвышающуюся над ним туманную фигуру и закричал:

— Чего ради тебе понадобилось спасать меня?

Ответ встревожил его. Терпсик обдумывал услышанное, пока ковылял домой.

Этот ответ сидел в уголке Терпсикова сознания, пока Гвлэдис ругалась на чем свет стоит из-за состояния его одежды. Он белкой скакал у него в голове, пока Терпсик сидел у огня, виновато чихая, поскольку вторая вещь, которую Гвлэдис не терпела, — это когда он болеет. Он лежал, скорчившись и часто вздрагивая, в холодной постели, и загадочный ответ заполонил его сны, точно айсберг. В бреду и жару он то и дело бормотал: «Что он хотел сказать этим „ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ ЕЩЕ РАЗ“?»

* * *

В городе Сто Лате ярко пылали факелы. На целые взводы была возложена обязанность постоянно обновлять их. Улицы сияли. Шипящие огни загоняли в углы ни в чем не повинные тени, которые столетиями каждую ночь тихо занимались своим делом. Факелы освещали древние замшелые закоулки, откуда из глубины своих нор поблескивали глазками растерявшиеся крысы. Вынуждали попрошаек воздерживаться от ежевечернего обхода и оставаться в своих каморках. Полыхали в ночном тумане ореолами желтого света, который затмевал бьющие из Пупа потоки холодного сияния. Но главное, что они освещали, было лицо принцессы Кели.

Оно было повсюду. Его изображением залепили каждый сантиметр любой плоской поверхности. Бинки галопировала по сияющим улицам, между принцессами Кели на дверях, стенах и фронтонах. Мор изумленно взирал на плакаты с изображением своей любимой: она смотрела на него со всех поверхностей, до которых только сумели добраться слуги со своим клеем.

Что еще более странно, никто, похоже, не обращал на портреты особого внимания.

Хотя ночная жизнь Сто Лата не могла похвастаться такой колоритностью и событийностью, как жизнь Анк-Морпорка (разве заурядная корзина для использованной бумаги может соперничать с муниципальной свалкой?), улицы, тем не менее, кишели людьми. Стены сотрясались от пронзительных зазывных воплей торговцев, игроков, продавцов сладостей, наперсточников, карманников и — изредка — бледного восклицания честного продавца, который забрел сюда по ошибке и теперь не мог заработать на жизнь. Пока Мор ехал сквозь это, в его уши вплывали обрывки разговоров на полдюжине различных языков; он осознал и принял, как данность, тот факт, что все они для него понятны.

Наконец, спешившись, он повел лошадь по Стенной улице в тщетных поисках дома Кувыркса. Он нашел здание только потому, что выпирающий гигантским волдырем кусок стены под ближайшим плакатом издавал приглушенные ругательства.

Осторожно протянув руку, Мор оторвал полоску бумаги.

— Больфое фпафибо, — раздался голос горгульи-придверницы. — Как тебе это нравитфя? В одну минуту ты фивефь нормально, а в следуюфую минуту у тебя полон рот клея.

— Где Кувыркс?

— Отправилфя во двореф. — Горгулья покосилась на Мора и подмигнула отлитым из железа глазом. — Какие-то люди прифли и унефли вфе его вефи.

Потом прифли другие и залепили вфе фотографиями его подруфки. Фволочи, добавила она.

Мор залился краской.

— Его подружки?

Придверница, ведущая свое происхождение от демонов, в ответ захихикала.

Ее смех звучал так, как будто ногтями провели по стопке бумаги.

— Да, — сказала она. — Ефли тебе хочетфя фнать, они вроде как немного торопилифь.

Мор снова очутился на спине Бинки.

— Эй, пафан! — прокричала горгулья вслед его удаляющейся спине. Пофлуфай! Не мог бы ты отклеить от меня эту дрянь, а, мальчик?

Мор натянул поводья так резко, что лошадь встала на дыбы и, пятясь, исполнила несколько безумных па на булыжной мостовой. Не спешиваясь, Мор протянул руку к кольцу. Горгулья взглянула в его лицо и внезапно почувствовала себя очень испуганным дверным молотком. Глаза Мора сверкали, как два горнила; выражение его лица наводило на мысль о раскаленной печи, а в голосе содержалось достаточно жара, чтобы растопить железо. Горгулья не знала, на что он способен, и предпочла бы этого никогда не знать.

— Как ты меня назвала? — прошипел Мор.

Горгулья соображала быстро.

— Фэр? — вопросила она.

— Что ты попросила меня сделать?

— Рафклеить меня?

— Я не намерен этого делать.

— Прекрафно, — сказала горгулья. — Фамечательно. По мне так вфе отлично. Фначит, будет продолжать вифеть вокруг.

Она проводила скачущего Мора взглядом и облегченно передернулась, нервно постукивая себя кольцом.

— Хо-о-ро-шо пого-во-о-рили! — проскрипела одна из петель.

— Фаткнифь!

* * *

Мор миновал нескольких ночных сторожей. Похоже, круг их обязанностей теперь изменился. Они звонили в колокольчики и время от времени выкрикивали имя принцессы, но как-то неуверенно, точно с трудом припоминая его. Он не обратил на них внимания, поскольку прислушивался к голосам в собственной голове. Они вели следующий разговор:

Дурак, она и видела-то тебя всего один раз. С какой стати ей о тебе вспоминать?

Да, но я все-таки спас ей жизнь…

Это значит, что ее жизнь принадлежит ей, Не тебе. Кроме того, он волшебник.

Ну и что с того? Волшебникам не полагается… гулять с девушками, они цел… умудренные…

Умудренные?

Им не полагается того… ну, сам понимаешь.

Что, вообще никогда никаких «сам понимаешь»? — спросил внутренний голос, и Мору показалось, что он ухмыляется.

Считается, им нельзя, поскольку это вредно для волшебства, — горестно подумал Мор.

Поскольку? А может, постольку? Ух, какие мы умные! Какие слова знаем. А может, в постельку? Забавное местечко для занятий волшебством.

Мор чуть не подпрыгнул, настолько он был шокирован.

Кто ты? — осведомился он. Я — ты, Мор. Твое внутреннее я. Да, в таком случае жаль, что я не могу избавиться от головы, что-то в ней тесновато от меня.

Пожалуй, ты прав, — сказал голос, — но я только хотел помочь. И помни, если тебе когда-нибудь понадобишься ты, то ты всегда рядом, только позови.

Голос постепенно затих.

«Вот, — с горечью подумал Мор, — это, должно быть, точно был я. Я единственный, кто называет меня Мором».

Потрясение от осознания присутствия я затмило собой тот факт, что, пока Мор был вовлечен в монолог, он успел проехать прямиком сквозь дворцовые ворота. Разумеется, люди ежедневно проезжают через дворцовые ворота. Но большинство нуждается в том, чтобы створки сначала отворили.

Стражники по другую сторону ворот застыли от ужаса, полагая, что перед ними призрак. Они испугались бы еще больше, если бы знали, что этот призрак есть то самое, чего никто из них в своей жизни еще не видел.

Стражник, охраняющий вход в большой зал, тоже увидел ворвавшегося в замок всадника. Однако у него было время собраться с мыслями или, по крайней мере, с теми из них, что еще остались. Когда Бинки затрусила по внутреннему двору, он воздел копье.

— Стой, — прокаркал он. — Стой. Кто идет куда?

Только тут Мор обратил на него внимание.

— Что? — переспросил он, еще погруженный в свои мысли.

Стражник облизал пересохшие губы и подался назад. Мор соскочил с Бинки и шагнул к нему.

— Я хочу сказать, кто идет туда? — сделал еще один заход стражник с той смесью настырности и самоубийственной глупости, которая отличала его с самого начала службы и которая на ранних этапах способствовала его продвижению в военной карьере.

Мор легким движением перехватил копье и отбросил в сторону. На лицо ему упал свет факела.

— Мор, — тихо произнес он.

Любому нормальному солдату этого хватило бы за глаза и за уши, но этот стражник был материальным воплощением служебного рвения.

— Я хочу сказать, друг или враг? — запинаясь продолжал он, стараясь избегать взгляда Мора.

— А что бы ты предпочел? — усмехнулся тот в ответ.

Это была еще не совсем та усмешка, которой усмехался его хозяин. Но она подействовала вполне эффективно.

Стражник облегченно всхлипнул и отошел в сторону.

— Проходи, друг, — пробормотал он.

Через зал Мор широкими шагами направился к лестнице, ведущей в королевские аппартаменты. С тех пор как Мор последний раз побывал здесь, зал претерпел существенные изменения. Повсюду висели портреты Кели; они заменили даже древние, рассыпающиеся боевые знамена в сумрачных высотах под крышей.

Всякий проходящий через дворец нашел бы для себя абсолютно невозможным сделать больше двух шагов без того, чтобы не упереться взглядом в очередной портрет. Часть сознания Мора терялась в догадках о смысле портретов, в то время как другую тревожил мерцающий купол, смыкающийся над городом. Но большая часть его сознания представляла собой горячий, клубящийся сгусток гнева, растерянности и ревности.

— Мальчик-который-ходит-сквозь-стены!

Он вздрогнул и поднял голову. На верху лестницы стоял Кувыркс.

Волшебник тоже сильно изменился, с горечью отметил про себя Мор. Хоть и не так сильно, как все остальное. Кое-какие свои особенности он сохранил.

Да, он носил теперь черно-белое, расшитое блестками одеяние. Да, его остроконечная шляпа достигала метра в высоту, и ее украшало большее количество мистических символов, чем имеется на стоматологической карте больного. Да, его красные бархатные туфли скрепляли серебряные пряжки, а носки туфлей закручивались, точно змеи. Но несмотря на все это на его воротничке, как и прежде, виднелось несколько пятен. И вид у него был такой, как будто он что-то жует.

Он наблюдал за Мором, пока тот поднимался по лестнице.

— Ты чем-то рассержен? — произнес он. — Я начал работать над твоей проблемой, но тут возникла куча других дел. Очень трудно проходить сквозь… Почему ты так на меня смотришь?

— Что ты здесь делаешь?

— Мог бы задать тебе тот же самый вопрос. Хочешь клубники?

Мор бросил взгляд на маленькую плетеную корзинку в руках волшебника.

— Посреди зимы?

— На самом деле это капуста плюс капелька чар.

— А вкус как у клубники? — Кувыркс вздохнул.

— Нет, как у капусты. Заклинание действует не до конца. Я думал развеселить этим принцессу, но она швырнула ягодами в меня. Стыдно их так разбазаривать. Угощайся.

— Она швырнула ими в тебя? — задохнулся Мор.

— И боюсь, попала точно в цель. Очень волевая юная дама.

Привет, произнес голос из дальнего уголка сознания Мора, это опять ты, обращаешь свое внимание на один моментик: шансы того, что принцесса хотя бы задумается над возможностью сам понимаешь чего с этим парнем, более чем зыбкие.

Убирайся, подумал Мор. Его подсознание начинало беспокоить его. Похоже, у него налажена прямая связь с теми частями тела, которые в данный момент он предпочитал игнорировать. А вслух он сказал:

— А почему ты здесь? Это как-то связано со всеми этими портретами?

— Хорошая идея, правда? — просиял Кувыркс. — Я прямо горжусь собой.

— Прости меня, — слабым голосом ответил Мор. — У меня был напряженный день. По-моему, мне надо присесть.

— А вон, в Тронном зале можно. В это время там никого не бывает. Все спят.

Мор кивнул, затем с подозрением посмотрел на волшебника.

— Но ты почему здесь? Чем ты тут занимаешься?

Кувыркс чуть не подавился.

— Ну, как бы это сказать… — замялся он, — в общем, я решил взглянуть, не найдется ли чего-нибудь в кладовке.

Он пожал плечами[6].

Теперь настало время сообщить читателю, что Кувыркс тоже заметил, что Мор — пусть утомленный ездой и недосыпанием, — излучает некое внутреннее сияние и (что странным образом не гармонировало с его неизменившимися физическими размерами) стал чем-то большим, чем эта жизнь. Разница между Кувырксом и обычными людьми заключается в том, что он, благодаря магическому образованию, прекрасно знает: в оккультных вопросах очевидный ответ, как правило, неверен.

Мор может рассеянно ходить сквозь стены, пить неразбавленную укипаловку, после употребления которой мужьями жены часто становятся вдовами, и при этом оставаться трезвым вовсе не потому, что превращается в призрак. Он способен на все это потому, что становится опасно реальным.

Если юноша оступается во время пути по безмолвным коридорам и, сам того не замечая, махом проходит сквозь мраморную колонну, сразу ясно: с его точки зрения, мир превращается в довольно-таки невещественное место.

— Ты только что прошел сквозь мраморную колонну, — прокомментировал Кувыркс. — Как тебе это удалось?

— В самом деле?

Мор очнулся и посмотрел на колонну. Она выглядела достаточно прочной.

Он ткнул в нее локтем. Стало больно. Позже на этом месте появился легкий синяк.

— Могу поклясться, что ты прошел сквозь нее, — подтвердил Кувыркс. Волшебники замечают такие вещи. — С этими словами он потянулся к карману балахона.

— В таком случае ты, наверное, заметил и купол над страной?

Кувыркс издал странный пищащий звук. Кувшин, который он держал в руке, упал и разбился о плиты; в воздухе запахло слегка прогорклым майонезом.

— Уже?

— Не знаю, как насчет уже, — пожал плечами Мор, — но по стране скользит нечто вроде потрескивающей стены. И похоже, никого это не волнует, а…

— Как быстро она движется?

— …она изменяет вещи!

— Ты сам это видел? Насколько далеко она сейчас? Как быстро движется?

— Разумеется, видел. Я дважды проскакал сквозь нее. Это было как…

— Но ты же не волшебник. С какой стати…

— А чем ты здесь вообще занимаешься, если уж на то пошло…

Кувыркс набрал в легкие побольше воздуха.

— Все заткнулись! — пронзительно крикнул он.

Воцарилось молчание. Затем волшебник схватил Мора за руку.

— Пошли, — приказал он, таща его по коридору. — Я не знаю, что ты собой в точности представляешь. И надеюсь, когда-нибудь у меня будет время это выяснить. Но сейчас не до того. Очень скоро произойдет нечто действительно ужасное, и я думаю, ты имеешь к происходящему какое-то отношение.

— Нечто ужасное? Когда?

— Зависит от того, где находится стена и с какой скоростью движется, ответил Кувыркс, затаскивая Мора в боковой коридор.

Когда они уперлись в маленькую дубовую дверь, он отпустил руку юноши и вновь принялся рыться в кармане. Наконец он вытащил оттуда маленький, твердый, как камень, кусочек сыра и неприятно размякший помидор.

— Подержи, ладно? Спасибо. Опять зарывшись в карман, он извлек ключ и отпер дверь.

— Эта штука убьет принцессу, да? — спросил Мор.

— Да, — буркнул Кувыркс. — И опять же, нет. — Он сделал паузу, держась за ручку двери. — Это было довольно проницательно с твоей стороны. Как ты догадался?

— Я… — Мор заколебался.

— Она поведала мне очень странную историю.

— Полагаю, да, — согласился Мор. — Если в ее историю невозможно было поверить, значит, она рассказала правду.

— Ты — это он, да? Помощник Смерти?

— Да. Однако сейчас я не на работе.

— Приятно слышать.

Кувыркс захлопнул дверь и завозился, ища огарок. Раздался хлопок, как будто пробка вылетела из бутылки. Последовали вспышка синего пламени и хныкающие звуки.

— Извиняюсь. — Кувыркс пососал обожженные пальцы. — Отличное заклинание. Никогда не удавалось по-настоящему овладеть им.

Волшебник грузно уселся на останки сэндвича с беконом.

— Я не вполне уверен, — произнес он. — Будет интересно понаблюдать. Но лучше это делать снаружи. Вероятно, все станет так, как будто прошедшей недели никогда не существовало.

— Она внезапно умрет?

— Ты не понял. Она уже неделю как мертва. Всего этого, — он неопределенно взмахнул руками в воздухе, — не произойдет. Убийца сделает свое дело. Ты сделаешь свое. История излечит сама себя. Все будет в порядке.

С точки зрения Истории, разумеется. По сути, никакой другой точки зрения не существует.

Мор уставился в узкое окошко. Из него был виден дворцовый двор, открывающийся на залитые огнем улицы. Там, улыбаясь, смотрел в небо один из портретов принцессы.

— Расскажи мне о портретах, — вымолвил он. — Похоже, это дело рук некоего волшебника, — Я не уверен, действуют они или нет. Видишь ли, люди начинали расстраиваться, сами не понимая отчего. Это только усугубляло положение.

Умом они жили в одной реальности, а телом — в другой. Очень неприятно. Они никак не могли привыкнуть к мысли, что принцесса все еще жива. Мне показалось, что картины могут оказаться неплохой идеей. Но дело в том, что люди просто не видят того, чего, как говорит им ум, здесь нет.

— Я мог бы подтвердить это, — с горечью отозвался Мор.

— И это была моя задумка, чтобы в дневное время по городу ходила стража и выкрикивала имя принцессы, — продолжал Кувыркс. — Мне казалось, что, если люди все-таки поверят в нее, тогда новая реальность действительно станет настоящей.

— Мм-м-м? — Мор оторвался от окна. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, в общем… Я рассчитывал, что достаточно большое количество уверовавших людей смогут изменить реальность. В отношении богов это срабатывает. Как только люди перестают верить в какого-нибудь бога, он умирает. А если в него верит много народа, то он становится сильнее.

— Не знал. Я думал, боги — это боги, и все.

— Они не любят, когда эта тема обсуждается, — пояснил Кувыркс, роясь в грудах книг и пергаментов, заваливших его рабочий стол.

— Что ж, возможно, это срабатывает в отношении богов, потому что они особенные, — ответил Мор. — Люди, они… более вещественны. С людьми это не пройдет.

— Неверно. Предположим, ты выйдешь отсюда и начнешь слоняться по дворцу. Один из стражников, скорее всего, заметит тебя, подумает, что ты вор, и выстрелит из арбалета. Я хочу сказать, в его реальности ты будешь вором. Хотя на самом деле это не так. Но мертв ты будешь так же, как если бы это было чистой правдой. Вера — мощная штука. Я волшебник. Мы знаем толк в таких вещах. Погляди-ка сюда.

Он выудил из мусорного завала книгу и открыл ее на куске колбасы, которым пользовался в качестве закладки. Глядя через его плечо, Мор нахмурился при виде витиеватого магического письма. Строки двигались по странице, крутились и изгибались. Они делали это, стараясь избежать возможности быть прочитанными не-волшебником. И общее впечатление создавалось неприятное.

— Что это такое? — спросил он.

— Это Книга Магики Альберто Малиха — Великого Мага, — растолковал волшебник. — Что-то вроде теории магии. Не стоит слишком внимательно вглядываться в слова, их это возмущает. Смотри, здесь сказано…

Его губы беззвучно задвигались. На лбу волшебника распустились маленькие почки пота, решили объединиться, вместе отправиться вниз и посмотреть, чем там занимается нос. Глаза Кувыркса увлажнились.

Некоторые люди любят посидеть, уютно расположившись в кресле с хорошей книжкой. Однако ни один человек с полным набором шариков в голове не захочет посидеть таким образом с магической книгой. Даже отдельные слова в ней ведут самостоятельную жизнь и обладают мстительным характером. Короче, чтение такой книги здорово смахивает на ментальный арм-рестлинг. Немало начинающих волшебников положили свои жизни, пытаясь прочесть гримуар, который был им не по зубам. Люди, услышавшие их вопли, находили лишь остроконечные туфли, испускающие классический свистящий дымок, да книгу, ставшую чуть-чуть толще.

С любителями побродить по магической библиотеке случаются разные вещи. Такие вещи, что по сравнению с ними перспектива быть схваченным за лицо щупальцами Тварей из Подземельных Измерений покажется легким массажем.

По счастью, Кувыркс оказался обладателем сокращенного издания, в котором наиболее вредные страницы были скреплены специальными защелками (хотя в тихие ночи он слышал, как заключенные слова раздраженно скребутся внутри своей темницы, точно паук в спичечном коробке; любой, кому когда-либо приходилось сидеть рядом с человеком, слушающим плейер, сможет в точности представить себе этот звук).

— Вот это место, — указал Кувыркс. — В нем говорится, что даже боги…

— Я видел его раньше!

— Что?

Трясущимся пальцем Мор ткнул в книгу.

— Его!

Кувыркс странно посмотрел на юношу и исследовал левую страницу. На ней была картинка с изображением пожилого волшебника. Волшебник держал книгу и подсвечник. В его позе ощущалось такое достоинство, что дальше некуда.

— Это не имеет отношения к волшебству, — вспылил он. — Это просто портрет автора.

— А что написано под картинкой?

— Э-э. Здесь сказано: «Эсли вы с удавольствием прочитали сею Книгу, то ваможно, заинтересуетесь и другими праизвидениями, вышыдшыми из-под пера…»

— Нет, что написано под картинкой?

— Это легко. Это сам старик Малих. Любой волшебник знает его. То есть он основал Университет. — Кувыркс хихикнул. — В Главном зале стоит одна его известная статуя. Как-то во время Развеселой Недели я забрался на нее и приделал…

Мор не отрываясь смотрел на изображение.

— Слушай, — тихо произнес он, — у этой статуи с носа случайно не свисает капля?

— Я бы не сказал, — ответил Кувыркс. — Статуя была мраморная. Но я не могу взять в толк, с чего ты так завелся. Множество людей знает, как он выглядел. Он знаменитость.

— Он ведь жил очень давно?

— Где-то две тысячи лет назад. Я никак не пойму, почему…

— Но я готов держать пари, что он не умер, — заявил Мор. — Бьюсь об заклад, однажды он просто исчез. Я прав?

Какое-то мгновение Кувыркс сохранял молчание.

— Забавно, что ты заговорил об этом, — медленно пробормотал он. — Я слышал такую легенду. Говорят, он творил очень странные вещи. Говорят, во время попытки провести Обряд АшкЭнте задом наперед, его втянуло в Подземельные Измерения. Все, что от него осталось, это шляпа. Трагично, очень трагично. Да и шляпа-то была так себе; ее прожгло в нескольких местах.

— Альберто Малих… — произнес Мор, наполовину обращаясь к самому себе. — Хорошо. Мне это нравится.

Он забарабанил пальцами по столу. Звук получился странно приглушенным.

— Извиняюсь, — промямлил Кувыркс. — С сэндвичами с патокой у меня тоже пока осложнения.

— По моим расчетам, стена движется со скоростью медленно идущего человека, — сказал Мор, рассеянно облизывая пальцы. — А ты не можешь остановить ее силой магии?

Кувыркс покачал головой.

— Только не я. Меня расплющит в лепешку! — весело воскликнул он.

— В таком случае, что произойдет с тобой, когда стена придет?

— О, я вернусь к своей прежней жизни на Стенной улице. Как будто я никогда не покидал ее, И всего этого не происходило. Жалко, однако. Готовят здесь очень прилично и белье стирают бесплатно. Кстати, как далеко, ты сказал, она находится?

— Полагаю, милях в двадцати отсюда. Кувыркс закатил глаза к небу и зашевелил губами. В конце концов он подвел итог:

— Это значит, что стена прибудет сюда примерно завтра в полночь, как раз ко времени коронации.

— Чьей коронации?

— Ее.

— Но ведь она уже королева!

— В каком-то смысле. Но официально не является ею до тех пор, пока не будет коронована. — Кувыркс усмехнулся. Озаренное пламенем свечи, его лицо казалось покрытым пляшущим тенистым узором, вздрагивающим и меняющим очертания при каждом движении щек. — Если хочешь, могу предложить следующее сравнение: это похоже на разницу между тем, чтобы перестать жить, и тем, чтобы стать мертвым.

Двадцать минут назад Мор чувствовал себя таким утомленным, что считал: позволь он себе расслабиться и он тут же уснет на месте, пустив для надежности корни. Сейчас кровь у него кипела. Эта была бешеная энергия, которая обычно просыпается поздним вечером и за которую вы бы много отдали завтра днем. Но сейчас он чувствовал, что ему просто необходимо предпринять какие-то действия, иначе его мышцы лопнут от распирающей их жизненной силы.

— Я хочу увидеть ее, — заявил он. — Если ты не можешь ничего сделать, может, у меня что-то получится.

— Ее комнату охраняет стража, — предупредил Кувыркс. — Я упомянул об этом просто так, на всякий случай. Ни на йоту не сомневаюсь, что это ровным счетом ничего не меняет.

* * *

В Анк-Морпорке была полночь. Но в раскинувшемся по обе стороны реки городе-гиганте единственная разница между ночью и днем заключалась в том, что ночью было темно. Магазины гудели от нахлынувших волн народа; зрители по-прежнему густо теснились вокруг арен с раздевающимися проститутками; производственные отходы бесконечной и древней войны между противоборствующими бандами тихонько плыли в ледяных водах реки с привязанными к ногам свинцовыми грузилами; торговцы разнообразными незаконными и даже нелогичными развлечениями усердно занимались своим подпольным бизнесом; попрошайки попрошайничали; в переулках, разбрызгивая вспышки отраженного лезвиями звездного света, кипела дежурная поножовщина; астрологи начинали рабочий день, а в Тенях заблудившийся ночной сторож зазвонил в колокол и завопил: «Двенадцать часов и все тих-хр-р-р…»

Однако в Коммерческой Палате Анк-Морпорка не вызвало бы восторга предположение, что единственное реальное различие между их городом и болотом заключается в количестве ног у аллигаторов. И в самом деле, в городе имеются свои районы для избранных. Они преимущественно располагаются на холмах, где есть надежда на дуновение ветерка. В этих районах ночи мягки и благоуханны, воздух насыщен ароматом цветущих цециллий и врудиолусов.

В данную конкретную ночь город был насыщен еще и селитрой, поскольку отмечалась десятая годовщина вступления в должность патриция[7]. На торжества подобного рода глава города обычно приглашал нескольких друзей — в данном случае на приглашение откликнулись пятьсот из них — и устраивал фейерверки.

В дворцовых садах звучал смех и, время от времени, утробное, порождаемое страстью урчание. Вечер как раз вступил в ту интересную фазу, когда все уже выпили слишком много, но все же недостаточно, чтобы свалиться замертво. Это была та самая стадия, во время которой человек творит вещи, о которых позже вспоминает с алой краской стыда — например дует в бумажную пищалку и смеется до тошноты.

Фактически, около двух сотен гостей патриция сейчас были заняты тем, что спотыкались и пинались, претворяя в жизнь Танец Змеи, образчик своеобразного морпоркского фольклора. Исполнителям надлежало надраться, ухватить за талию впереди стоящего и, образовав таким образом длинного суставчатого крокодила, проскакать, заливаясь оглушительным гоготом и совершая непредсказуемые повороты, сквозь как можно большее количество помещений, желательно содержащих бьющиеся предметы. При этом обязательно нужно вскидывать ноги в неопределенном направлении в такт ритму танца (или, на худой конец, в такт хоть какому-то ритму). Танцевали уже добрых полчаса, «змея» проползла по всем комнатам во дворце и вобрала в себя двух троллей, повара, главного патрицианского мучителя, трех официантов, случайно подвернувшегося нищего попрошайку и ручного болотного дракончика.

Где-то в середине «змеи» плясал жирный лорд Дубиноуз Щеботанский, наследник прославленных Щеботанских поместий. На данный момент его внимание было целиком поглощено тонкими, вцепившимися ему в пояс, пальцами.

Погруженный в алькогольную ванну мозг упорно выбулькивал сигналы тревоги.

— Послушай, — позвал он через плечо, когда они в десятый развеселый раз пошли огибать огромную кухню, — не так крепко, пожалуйста.

— О, ПРОСТИ, РАДИ ВСЕХ БОГОВ.

— Проехали, старина. Я тебя знаю? — осведомился лорд Дубиноуз, делая энергичный мах ногой в такт ухающему на весь дворец ритму.

— ДУМАЮ, ВРЯД ЛИ. ОБЪЯСНИ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА, В ЧЕМ СМЫСЛ ЭТОГО ЗАНЯТИЯ?

— Что? — прокричал лорд Дубиноуз, перекрывая звон брызнувших осколков, — это кто-то под веселые возгласы всеобщего одобрения пнул кабинет со стеклянными дверцами.

— ЧТО МЫ ТАКОЕ ДЕЛАЕМ? — повторил вопрос голос с ровной интонацией железного терпения.

— Ты что, никогда раньше не бывал на вечеринках? Кстати, осторожно, здесь стекло.

— БОЮСЬ, Я НЕ РАЗОБРАЛСЯ В ВОПРОСЕ ДОСКОНАЛЬНО, КАК МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ. ЭТО ИМЕЕТ КАКОЕ-ТО ОТНОШЕНИЕ К СЕКСУ?

— Нет, если только мы не начнем забирать покруче, старина. Если ты понимаешь, о чем я… — Его светлость игриво подпихнула невидимого гостя локтем. — У-у-х, — восторженно произнес он.

Оглушительный грохот впереди ознаменовал собой уход в небытие буфета для холодных закусок.

— НЕТ.

— Что?

— НЕ ПОНИМАЮ.

— Осторожно, крем, он скользкий. Слушай, это просто танец, ясно? Ты делаешь это для веселья.

— ДЛЯ ВЕСЕЛЬЯ.

— Правильно. Дада, дада, да — брык!

Воцарилась пауза. Мгновение тишины, казалось, можно было пощупать.

— КТО ТАКОЙ ЭТОТ ВЕСЕЛЬЕ?

— Нет, веселье — это не кто, веселье — это то, что ты испытываешь.

— ТАК МЫ ВСЕ ИСПЫТЫВАЕМ ВЕСЕЛЬЕ?

— Мне казалось, что я испытывал, — в тоне его светлости чувствовалась неуверенность. Голос у его уха вызывал смутное беспокойство; казалось, слова поступают прямо в мозг лорда.

— В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ВЕСЕЛЬЕ?

— Вот в этом!

— ТАК ВЕСЕЛЬЕ — ЭТО КОГДА ТЫ ВЗБРЫКИВАЕШЬ НОГАМИ ЧТО ЕСТЬ СИЛ?

— Частично и в этом. Брык!

— И СЛУШАТЬ ГРОМКУЮ МУЗЫКУ В ЖАРКО НАТОПЛЕННЫХ КОМНАТАХ — ВЕСЕЛЬЕ?

— Наверное.

— А КАК ПРОЯВЛЯЕТСЯ ВЕСЕЛЬЕ?

— В том, что… Слушай, или тебе весело, или тебе невесело. Ты просто знаешь это, и вовсе ни к чему спрашивать меня, усек? И вообще, откуда ты такой взялся? Ты из друзей патриция?

— СКАЖЕМ ТАК, Я ЧУВСТВУЮ В НЕМ РОДСТВЕННУЮ ДУШУ. У МЕНЯ ВОЗНИКЛА ПОТРЕБНОСТЬ УЗНАТЬ ЧТО-ТО О ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ УДОВОЛЬСТВИЯХ.

— Похоже, тебе много чего доведется узнать.

— ДОГАДЫВАЮСЬ. ПОЖАЛУЙСТА, ИЗВИНИ МЕНЯ ЗА МОЕ ПЛАЧЕВНОЕ НЕВЕЖЕСТВО. ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧЕГО Я ЖЕЛАЮ, ЭТО ЗНАТЬ. ВСЕ ЭТИ ЛЮДИ — ПОЖАЛУЙСТА, СКАЖИ, ОНИ ЧТО, ВЕСЕЛЯТСЯ?

— Да!

— В ТАКОМ СЛУЧАЕ, ЭТО ВЕСЕЛЬЕ.

— Рад, что мы наконец-то разобрались. Осторожно, кресло, — как-то невесело отрезал неприятно протрезвевший лорд Дубиноуз.

Голос у него за спиной тихо произнес:

— ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ВЕСЕЛЬЕМ. ПИТЬ СЛИШКОМ МНОГО — ЭТО ВЕСЕЛО. МЫ ВЕСЕЛИМСЯ. ОН ВЕСЕЛИТСЯ. ЭТО ВЕСЕЛЬЕ.

— КАК ВЕСЕЛО.

Следующий в цепочке ручной болотный дракончик патриция мрачно держался за костлявые бедра и думал: «Стражники, не стражники, но когда мы снова будем проходить мимо открытого окна, я, б…, так рвану, только меня и видели…»

* * *

Кели выпрямилась, сидя на кровати.

— Ни шагу больше! — крикнула она. — Стража!

— Мы не смогли остановить его, — произнес первый стражник, пристыженно просовывая голову в проем между дверью и косяком.

— Он просто толкнул дверь… — раздался голос второго, стоявшего с другой стороны косяка.

— К тому же волшебник сказал, что так и надо, а нам было велено слушаться его, потому что…

— Хорошо, просто прекрасно. Пусть люди гибнут, это никого не волнует, раздраженно воскликнула Кели и положила арбалет на место, на столик у кровати, забыв, к сожалению, вытащить из него стрелу.

Раздались щелчок, звук удара натянутой жилы о металл, свист воздуха и стон. Стон исходил от Кувыркса. Мор крутнулся вокруг своей оси.

— Ты в порядке? — спросил он. — Стрела попала в тебя?

— Нет, — слабым голосом ответил Кувыркс. — Нет, не попала. Как ты себя чувствуешь?

— Немного усталым. А почему ты спрашиваешь?

— О, просто так. Пустяки. Сквозняков нет? Может, небольшая утечка чувств?

— Да нет, ничего такого. Почему ты спрашиваешь об этом?

— О, ничего, ничего… — Кувыркс принялся рассматривать стену за спиной Мора.

— Даже мертвым покоя нет! — с горечью произнесла Кели. — Я думала, когда умираешь, в одном можно быть уверенной: тебе дадут выспаться ночью.

Вид у нее был такой, как будто она вот-вот заплачет. С проницательностью, удивившей его самого, Мор понял, что она сама это знает, а посему сердится еще больше.

— Честно говоря, это не вполне справедливо, — хмыкнул он. — Я пришел, чтобы помочь. Разве не так, Кувыркс?

— Хм-м? — отозвался Кувыркс, обнаруживший, что стрела застряла в штукатурке, и разглядывающий ее с глубоким подозрением. — Ах да. Он действительно пришел именно за этим. Хоть номер и не пройдет. Простите, у кого-нибудь найдется шнурок?

— Помочь? — едко парировала Кели. — Помочь? Да если бы не ты…

— Ты была бы по-прежнему мертва, — закончил Мор.

Она смотрела на него, открыв рот.

— Зато я не знала бы об этом, — наконец опомнилась она. — Знать — это самое страшное.

— По-моему, вам обоим лучше выйти, — произнес Кувыркс, обращаясь к стражникам, которые старались не отсвечивать. — Но это копье, будьте любезны подать его сюда. Благодарю.

— Послушай, — сказал Мор. — Там, во дворе, меня ждет лошадь. Ты поразишься, какая она. Я могу отвезти тебя куда угодно.

— Похоже, ты не очень хорошо разбираешься в монархии, — фыркнула Кели.

Мор запнулся.

— В каком смысле?

— Она имеет в виду, что лучше быть мертвой королевой в собственном дворце, чем живой простолюдинкой в любом другом месте, — растолковал Кувыркс. Воткнув копье в стену рядом со стрелой, он внимательно смотрел вдоль древка, словно примериваясь. — Это тоже не получится. Центр купола приходится не на дворец, а на нее.

— На кого? — голос Кели способен был сохранить молоко свежим в течение месяца.

— На ее высочество, — автоматически поправился Кувыркс.

Он продолжал смотреть вдоль древка, так что глаза у него сошлись в кучку.

— Смотри же, не забывайся.

— Я-то не забудусь, но дело не в этом, — сказал волшебник. Он выдернул стрелу из штукатурки и попробовал пальцем острие.

— Но если ты останешься здесь, то умрешь! — воскликнул Мор.

— В таком случае я покажу Плоскому миру, как способна умирать королева, — произнесла Кели, при этом вид у нее был такой гордый, какой только может быть, когда на вас надета розовая пижама.

Мор присел на край кровати, упершись локтями в колени и обхватив голову руками.

— Я знаю, как способна умирать королева, — пробормотал он. — Королевы умирают так же, как и все остальные. И некоторые из нас предпочли бы, чтобы этого не случилось.

— Прошу прощения, я только хотел взглянуть на арбалет, — любезно прервал его Кувыркс. Он потянулся через них, чтобы достать оружие. — Не обращайте на меня внимания.

— Я встречу свою участь гордо, — продолжала твердить Кели, но сейчас в ее голосе слышалась легчайшая, едва уловимая тень неуверенности.

— Нет, не встретишь. Я знаю, о чем говорю. В этом нет ничего гордого. Ты просто умрешь.

— Да, но сделать это можно по-разному. Я умру гордо, подобно королеве Изириэль.

Мор наморщил лоб. История была для него закрытой книгой.

— Это кто такая?

— Она жила в Клатче, у нее была куча любовников, и она села на змею, — вставил Кувыркс, натягивавший в это время тетиву арбалета.

— Она сделала это нарочно! Запутавшись в сетях любви!

— Все, что я помню, это то, что она любила принимать ванны из ослиного молока. Забавная вещь — история, — задумчиво произнес Кувыркс. — Вы становитесь королевой, правите тридцать лет, издаете законы, объявляете войны народам, а в итоге вас вспоминают только потому, что от вас за версту несло кефиром и вас укусили в…

— Она мой отдаленный предок, — отрезала Кели. — Я не желаю выслушивать о ней подобные вещи.

— Не замолчать ли вам обоим и не послушать ли меня! — заорал Мор.

Безмолвие опустилось, как саван. Затем Кувыркс тщательно прицелился и выстрелил Мору в спину.

* * *

Ночь, отряхнувшись от первых жертв, двинулась дальше. Даже самые разгульные кутежи закончились. Их участники нетвердой походкой разбредались по домам, мечтая о своей (или о чьей-то) постели. Это были простые люди, основная жизнедеятельность которых приходится на дневное время суток и которые лишь на краткий миг сбросили с себя бремя мирских забот. Но вместе с ними на улицы вышли истинные ночные жители.

Они приступили к серьезной коммерции, взялись за дела, которыми можно ворочать только под покровом мрака.

В общем и целом ночная атмосфера в Анк-Морпорке не сильно отличается от дневной. Разве что ножи сверкают чаще и откровеннее, да люди улыбаются реже.

В Тенях царило безмолвие, нарушаемое периодическим свистом подающих друг другу сигналы воров да бархатистым шорохом — это десятки людей, усердно соблюдая тишину, вели свою частную жизнь.

А в Ветчинном переулке только-только начинала разгораться знаменитая игра Калеки Ва, игра в плавучие деньги. Несколько десятков облаченных в длинные плащи с капюшонами фигур сгрудились, стоя на коленях или сидя на корточках, вокруг пятачка утрамбованной земли. На нем подпрыгивали три принадлежащих Ва восьмигранных кости, своими отскоками и вращениями создавая у прилежных зрителей искаженное представление о статистической вероятности.

— Три!

— Глаза Ту фала, клянусь Ио!

— Тут он тебя взял за задницу, Торос! Этот парень знает, как катать кости!

— СНОРОВКА…

Торос М'Гук, коротышка с плоским лицом, родом из варваров Пупземелья, обитатели которого прославились мастерством игры в кости (достаточно было двоих, чтобы ободрать, как липку, третьего), взял с земли кости и посверлил их взглядом. Он послал мысленное проклятие в адрес Ва, пользовавшегося среди сведущих игроков не менее широкой и дурной, такой же, как у Тороса, известностью за свое умение подменять кости, пожелал мучительной и безвременной кончины окутанному тенями игроку напротив и швырнул кости в грязь.

— Двадцать один! Трудненько побить!

Ва собрал кости и передал их неизвестному. Когда тот повернулся вполоборота к Торосу, МТук увидел, как Ва слегка, ну совсем едва заметно, подмигивает. Торос испытал к Ва невольное уважение — даже он чуть было не пропустил смазанное движение обманчиво обгрызенных пальцев Ва — а уж ом-то следил во все глаза.

Вызывало некоторое смущение то, как кости загрохотали в руке незнакомца. Вылетев из нее, они выписали медленную дугу и раскинулись по земле. Двадцать четыре точки смотрели на звезды.

Некоторые из зрителей, более сведущие в неписаных законах уличной игры в кости, отодвинулись от незнакомца. Такая удача, когда имееешь дело с Калекой Ва, может обернуться большой непрухой.

Рука Ва сомкнулась вокруг костей со звуком, напоминающим щелчок затвора.

— Все восьмерки, — выдохнул он. — Такая удача противоестественна.

Толпу как рукой смело, остались только те ящикообразные мускулистые типы с не внушающими симпатии физиономиями, которые, если бы Ва платил налоги, фигурировали бы в его налоговой декларации в качестве Необходимого Производственного Оборудования или Оргтехники.

— А может, это и не удача вовсе, — добавил он. — Может, это волшебство.

— Я САМЫМ РЕШИТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ ВОЗРАЖАЮ ПРОТИВ ПОДОБНЫХ ВОЗМУТИТЕЛЬНЫХ ЗАЯВЛЕНИЙ.

— У нас тут однажды был волшебник. Хотел разбогатеть, — продолжал Ва. Вылетело из головы, что с ним случилось. Ребята?

— Мы с ним поговорили по душам…

— …И оставили в Свином переулке…

— …И еще на Медовой аллее…

— …Ив паре других мест, которые я не помню.

Незнакомец поднялся. «Ребята» сомкнули вокруг него кольцо.

— ЭТОГО НЕ ТРЕБУЕТСЯ. Я ИЩУ ТОЛЬКО ЗНАНИЙ. КАКОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ МОГУТ ИЗВЛЕКАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА ИЗ МНОГОКРАТНОГО ПОВТОРЕНИЯ СЛУЧАЙНОСТИ?

— Случай тут ни при чем. Давайте-ка познакомимся с ним поближе, ребята.

Единственная живая душа, в чьей памяти запечатлелись последующие события, принадлежала бродячей кошке, одной из тысяч в городе. Она как раз пересекала переулок, следуя на свидание.

«Ребята» застыли. Траектория движения ножей оборвалась на полпути.

Вокруг замерцал вызывающий мучительную боль в глазах фиолетовый свет.

Незнакомец откинул капюшон, собрал кости и запихал их в не оказывающую никакого сопротивления руку Ва. Тот открывал и закрывал рот, его глаза безуспешно пытались не видеть того, что находилось перед ним. Оно… усмехалось.

— БРОСАЙ.

Ва удалось посмотреть на свою руку.

— Каковы ставки? — прошептал он.

— ЕСЛИ ТЫ ПОБЕДИШЬ. ТО В ДАЛЬНЕЙШЕМ ВОЗДЕРЖИШЬСЯ ОТ СВОИХ НЕЛЕПЫХ ПОПЫТОК ПРЕДПОЛАГАТЬ САМОМУ И ВНУШАТЬ ДРУГИМ, БУДТО ДЕЛАМИ ЛЮДЕЙ УПРАВЛЯЕТ СЛУЧАЙ.

— Да. Да. А если… если проиграю?

— ТОГДА ТЫ ОЧЕНЬ ПОЖАЛЕЕШЬ, ЧТО НЕ ВЫИГРАЛ.

Ва попробовал сглотнуть, но горло у него пересохло.

— Я знаю, с моей подачи было убито много людей…

— ДВАДЦАТЬ ТРИ, ЕСЛИ БЫТЬ ТОЧНЫМ.

— Сейчас уже слишком поздно говорить, что я сожалею о содеянном?

— ЭТИ ВЕЩИ МЕНЯ НЕ КАСАЮТСЯ. БРОСАЙ КОСТИ.

Ва закрыл глаза и уронил кости на землю. Нервы его были на таком взводе, что он даже не задействовал свой фирменный бросок. Он ждал, не размыкая век.

— ВСЕ ВОСЬМЕРКИ. КАК ВИДИШЬ, ЭТО БЫЛО НЕ ТАК УЖ И СЛОЖНО. НЕ ПРАВДА ЛИ?

Ва потерял сознание.

Смерть пожал плечами и двинулся прочь. Он остановился только, чтобы почесать за ушками у подвернувшейся случайно кошки. Он напевал себе под нос.

Он не вполне понимал, что такое на него нашло. Но ему происшедшее доставило удовольствие.

* * *

— Но ты же не мог быть полностью уверен, что у тебя получится!

Кувыркс раскинул руки в жесте миротворца.

— Пожалуй, нет, — признал он. — Но я подумал, а что мне терять? Он попятился.

— Что тебе терять? — обрушился на него Мор.

Резко потянув, он выдернул стрелу из одной из подпорок, удерживающих балдахин над кроватью принцессы.

— Ты же не станешь утверждать, что это прошло сквозь меня?

— Я специально смотрел, — ответил Кувыркс.

— Я тоже видела, — встряла Кели. — Это было ужасно. Стрела вышла прямо из того места, где у тебя сердце.

— А я присутствовал при том, как ты прошел сквозь каменную колонну, добавил Кувыркс.

— А я присутствовала при том, как ты проскакал сквозь окно.

— Согласен, но тогда я был на работе, — заявил Мор, сопровождая слова как можно более убедительной жестикуляцией. — Это другое, каждый день такого не бывает. И к тому же…

Он сделал паузу.

— Что вы на меня так смотрите? — промолвил он. — Точно так же на меня таращились на постоялом дворе. В чем дело?

— Просто, когда ты взмахнул рукой, она прошла сквозь подпорку, упавшим голосом произнесла Кели.

Мор уставился на свою руку, затем легонько ударил ей по дереву.

— Видели? — воскликнул он. — Не проходит. Материальная рука, материальное дерево.

— Ты говоришь, народ на постоялом дворе тоже смотрел на тебя так? заинтересованно осведомился Кувыркс. — Что же ты там сделал? Прошел сквозь стену?

— Нет! То есть я не сделал ничего особенного, я всего-навсего выпил их напиток, он назывался, кажется, убегаловкой…

— Укипаловкой?

— Да. Отдает гнилыми яблоками. По их взглядам можно было подумать, это какая-то отрава.

— И сколько ты выпил?

— С пинту, наверное, я не обращал особого внимания…

— А известно ли тебе, что укипаловка — самое крепкое зелье отсюда и до самых Овцепиков? — потребовал ответа волшебник.

— Нет. Мне никто не сказал, — пожал плечами Мор. — Но какое это имеет отношение к…

— Значит, нет, — медленно повторил Кувыркс. — Ты, значит, не знал.

Хм-м. А тебе не кажется, что тут-то собака и зарыта?

— Имеет ли это какое-нибудь отношение к спасению принцессы?

— Вероятно, нет. Однако мне хотелось бы заглянуть в книги.

— Тогда это неважно, — твердо заявил Мор.

Он повернулся к Кели, в глазах которой затеплился легкий намек на восхищение.

— Думаю, я смогу помочь, — продолжал он. — Сумею применить кое-какую могущественную магию. Магия заставит купол исчезнуть, правильно, Кувыркс?

— Моя магия не заставит. Средство тут требуется весьма сильное. И все равно Я не уверен. Реальность менее податлива, чем…

— Я пошел, — заявил Мор. — До завтра, прощайте!

— Сейчас уже завтра, — указала Кели. Мор слегка сбавил свой героический тон.

— Ну ладно, в таком случае до вечера, — сказал он, слегка раздраженный прозаичностью ее замечания. — Я удаляюсь!

— Он что?

— Так говорят герои, — добродушно объяснил Кувыркс. — Он не может удержаться.

Мор бросил на волшебника свирепый взгляд, мужественно улыбнулся Кели и вышел из комнаты.

— Уж дверь-то мог бы открыть, — произнесла Кели, когда они остались вдвоем.

— По-моему, он немного смутился, — растолковал Кувыркс. — Мы все проходим через эту стадию.

— Через какую? Хождения сквозь предметы?

— Если это можно так назвать. Во всяком случае, вхождения в них.

— Я собираюсь вздремнуть, — сказала Кели. — Даже мертвые нуждаются в отдыхе. Кувыркс, хватит возиться попусту с арбалетом, очень прошу. Тебе как волшебнику не подобает находиться одному с дамой в будуаре.

— Хм-м? Но я ведь не один? Здесь есть ты.

— Вот в этом-то, — она выговаривала каждое слово подчеркнуто четко, все и дело.

— Ах, ты об этом. Разумеется. Сожалею. — Он замялся. — Увидимся утром.

— Доброй ночи, Кувыркс. И не забудь хорошенько захлопнуть за собой дверь.

* * *

Солнце выползло из-за горизонта, затем, видимо решив компенсировать свою медлительность пробежкой, начало быстро всходить.

Однако пройдет еще некоторое время, прежде чем его неторопливый свет прокатится по Диску, гоня перед собой ночь. И сейчас власть в городе все еще принадлежала ночным теням.

На данный момент они сгрудились вокруг самого известного из всех городских трактиров, вокруг «Залатанного Барабана», что на Филигранной улице. Трактир этот прославился не столько своим пивом, которое смахивало на чистую, не тронутую дрожжами воду, а вкусом напоминало соляную кислоту, сколько своей клиентурой. Поговаривали, что если просидеть в «Барабане» достаточно долго, то рано или поздно ваша лошадь будет по очереди украдена каждым из крупных героев Плоского мира.

Атмосфера внутри все еще была шумной от разговоров и тяжелой от табачного дыма, хотя трактирщик делал все те вещи, которые делают хозяева, когда считают, что заведение пора закрывать, как-то: гасят часть ламп, заводят часы, набрасывают тряпку на насос с краном и, на всякий пожарный, проверяют местонахождение своей дубинки с вбитыми в нее гвоздями. Не то чтобы посетители обращали на эти телодвижения хоть какое-то внимание.

Большинством клиентов «Барабана» даже дубинка с гвоздями воспринималась как ну очень тонкий намек.

Однако все они были достаточно наблюдательными, чтобы обеспокоиться при виде высокой темной фигуры. Фигура стояла возле стойки и методично опрокидывала стопки. Она явно намеревалась выпить все содержимое бара.

Одинокие заядлые алкоголики всегда создают вокруг себя некое ментальное поле, обеспечивающее им полную независимость от окружающей среды и изолированность от оной. Но от данного экземпляра исходил мрачный фатализм, медленно опустошающий бар.

Впрочем, это ничуть не беспокоило трактирщика, поскольку одинокая фигура участвовала в очень дорогостоящем эксперименте.

В любом питейном заведении, в любой точке многомерного творения есть они — замшелые полки с липкими бутылками чудной формы, которые кроме жидкости с экзотическим названием (чаще всего зеленого или синего цвета) содержат еще и всякий хлам, до которого бутылки настоящих вин никогда не опустятся, например, целые фрукты, куски прутьев и, в особо острых случаях, маленьких затонувших ящерок. Никому не ведомо, зачем трактирщики хранят такое их количество. Вкус у подобных напитков, как у разбавленной олифой патоки. Подумывают, что за этим стоит голубая мечта любого трактирщика — что внезапно с улицы нежданно-негаданно войдет посетитель и попросит бокал Корнихского Персикового С Капелькой Мяты, за одну ночь превратив заведение в место, Где Надо Показываться.

Неизвестный добрался уже и до этой полки и занимался теперь ей.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ ЗЕЛЕНОЕ?

Хозяин вперился взглядом в этикетку.

— Здесь написано, что это дынное бренди, — с сомнением в голосе сказал он. — Еще сказано, что оно приготовлено и разлито по бутылкам монахами, по древнему рецепту.

— Я ПОПРОБУЮ.

Трактирщик бросил взгляд на заставленный пустыми бокалами и стопками прилавок. В некоторых еще болтались остатки фруктового салата, из других торчали вишенки на соломинках, а третьи украшали маленькие бумажные зонтики.

— А может, уже хватит? — осторожно спросил он.

Какую-то смутную тревогу вызывал в нем тот факт, что он не может разглядеть лица незнакомца.

Бокал, вместе с напитком, кристаллизирующимся на стекле, исчез в капюшоне и появился уже пустым.

— НЕТ. А ЭТО ЧТО ТАКОЕ, С ЖЕЛТЫМИ ОСАМИ ВНУТРИ?

— Написано «Весеннее Согревающее». Да?

— ДА. И ПОТОМ ГОЛУБУЮ С ЗОЛОТЫМИ КРАПИНКАМИ.

— Э-э… «Старое Пальто»?

— ДА. И ДАЛЬШЕ ВТОРОЙ РЯД.

— Какое именно из вин желаете попробовать в нем?

— ВСЕ.

Незнакомец по-прежнему держался совершенно прямо. Бокалы с нагрузкой в виде сиропа и разнообразной растительности исчезали в капюшоне с регулярностью производственной линии.

«Вот оно, — подумал трактирщик. — Это настоящий стиль. Теперь я обзаведусь красным жакетом, положу на стойку обезьяньих орешков и огурчиков, развешу зеркала и заменю опилки». Взяв насквозь пропитанную пивом тряпку, он несколько раз с энтузиазмом протер деревянную стойку. При этом брызги от «Весеннего Согревающего» образовали радужный мазок, который вмиг уничтожил лак. Последний из постоянных клиентов нахлобучил шляпу и, бормоча что-то себе под нос, нетвердым шагом покинул заведение.

— НЕ ВИЖУ, В ЧЕМ ТУТ СОЛЬ, — произнес незнакомец.

— Простите?

— ЧТО ДОЛЖНО ПРИ ЭТОМ ПРОИСХОДИТЬ?

— Сколько порций ты выпил?

— СОРОК СЕМЬ.

— В таком случае может произойти практически что угодно, — ответил трактирщик и, поскольку он знал свое дело и знал, что от него требуется, когда люди напиваются в одиночку в поздний час, принялся полировать стопку грязной от помоев тряпкой. — Что, жена из дому вышвырнула? Такие дела? — осведомился он.

— ПАРДОН?

— Топишь горе в вине, верно?

— У МЕНЯ НЕТ НИКАКОГО ГОРЯ.

— Нет, конечно нет. Забудь мои слова. — Он еще несколько раз протер стопку. — Я просто подумал, что если с кем-нибудь поговорить, то станет легче.

Некоторое время незнакомец молчал, погруженный в размышления.

— ТЫ ХОЧЕШЬ ПОГОВОРИТЬ СО МНОЙ? — наконец изрек он.

— Да. Конечно. Я хорошо умею слушать.

— ДО СИХ ПОР НИКТО НИ РАЗУ НЕ ВЫРАЖАЛ ЖЕЛАНИЯ ПОГОВОРИТЬ СО МНОЙ.

— Стыд им и позор.

— ЗНАЕШЬ, МЕНЯ НИКОГДА НЕ ПРИГЛАШАЮТ НА ВЕЧЕРИНКИ.

Трактирщик издал неопределенный шипящий звук, долженствующий выражать сочувствие.

— ОНИ ВСЕ НЕНАВИДЯТ МЕНЯ. ЛЮБОЙ, КОГО НИ ВОЗЬМИ, НЕНАВИДИТ МЕНЯ. У МЕНЯ НЕТ НИ ОДНОГО ДРУГА.

— У каждого должен быть друг, — глубокомысленно заметил трактирщик.

— МНЕ КАЖЕТСЯ…

— Да?

— МНЕ КАЖЕТСЯ… Я ДУМАЮ, ЧТО МОГ БЫ ПОДРУЖИТЬСЯ С ЭТОЙ ЗЕЛЕНОЙ БУТЫЛКОЙ.

Хозяин слегка подтолкнул восьмигранную бутылку, и та заскользила по стойке. Смерть взял ее и наклонил над бокалом. Ударившись о стекло, жидкость издала легкий звон.

— ДУМАЕШЬ, Я ПЬЯН, ДА?

— Я обслуживаю всякого, кто сохраняет вертикальное положение, — сообщил хозяин.

— АББСОРРЮДНО ПРАВ. НО Я… Незнакомец сделал паузу, театральным жестом указывая пальцем в воздух.

— НА ЧЕМ Я ОСТАНОВИЛСЯ?

— Ты сказал, что я думаю, что ты пьян.

— А-А. ДА, НО Я МОГУ ПРОТРЕЗВЕТЬ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ, КАК ТОЛЬКО ЗАХОЧУ. ЭТО ЭКСПРРИММЕНТ. А ТЕПЕРЬ Я ЖЕЛАЛ БЫ ЭКССПРИМЕНТНУТЬ ЕЩЕ РЗОК С АПЕЛЬСИНОВЫМ БРЕНДИ.

Хозяин со вздохом посмотрел на часы. Бесспорно, в данный момент он делал хорошие деньги — особенно учитывая, что незнакомец, похоже, был не из тех, кто трясется над каждой монетой, боясь, как бы не обсчитали или недодали сдачи. Но становилось по-настоящему поздно; то есть до такой степени поздно, что уже даже рано. Кроме того, что-то в этом одиноком посетителе беспокоило его, вселяло тревогу. Народ в «Залатанном Барабане» сплошь да рядом пьет так, как будто завтрашнего дня не будет. Однако сегодня он впервые почувствовал, что его клиенты, быть может, не так уж далеки от истины.

— Я ХОЧУ СКАЗАТЬ, ЧТО ЖДЕТ МЕНЯ ВПЕРЕДИ? ГДЕ СМЫСЛ ВСЕГО ЭТОГО? ВОКРУГ ЧЕГО ВРАЩАЕТСЯ ЭТА САМАЯ РЕАЛЬНОСТЬ?

— Не могу сказать, друг. Думаю, твое настроение улучшится, когда ты хорошенько выспишься.

— ВЫСПАТЬСЯ? СОН? Я НИКОГДА НЕ СПЛЮ. Я ЭТИМ ПРОСЛАВИЛСЯ, ЗА ЭТО МОЕ ИМЯ СТАЛО НАРИЦАТЕЛЬНЫМ.

— Каждый нуждается во сне. Даже я, — намекнул трактирщик.

— ЗНАЕШЬ, ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДЯТ.

— Да, ты говорил. Но сейчас уже без четверти три.

Незнакомец повернулся, неуверенно сохраняя равновесие, и оглядел затихший зал.

— ЗДЕСЬ НЕ ОСТАЛОСЬ НИКОГО, КРОМЕ ТЕБЯ И МЕНЯ, — заметил он.

Хозяин поднял откидную доску и вышел из-за стойки. Затем помог незнакомцу спуститься с высокого табурета.

— У МЕНЯ НЕТ НИ ЕДИНОГО ДРУГА. ДАЖЕ КОШКИ НАХОДЯТ МЕНЯ ЗАБАВНЫМ.

Молниеносным движением рука выбросилась из рукава и ухватила бутылку «Аманитской Настойки», прежде чем трактирщику удалось дотолкать ее обладателя до двери. На всем пути хозяин «Барабана» не переставал гадать, как такой худой человек может быть таким тяжелым.

— Я ГОВОРИЛ, ЧТО НЕ НУЖДАЮСЬ В ТОМ, ЧТОБЫ ПЬЯНЕТЬ? ПОЧЕМУ ЛЮДЯМ НРАВИТСЯ БЫТЬ ПЬЯНЫМИ? ЭТО ЧТО, ВЕСЕЛО?

— Вино помогает им забыть о жизни, дружище. А теперь прислонись-ка сюда на секундочку, пока я отворю дверь…

— ЗАБЫТЬ О ЖИЗНИ. ХА. ХА.

— Приходи еще, в любое время, когда захочется, слышь?

— ТЕБЕ В САМОМ ДЕЛЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ УВИДЕТЬ МЕНЯ ЕЩЕ РАЗ?

Оглянувшись, хозяин оценил взглядом кучку монет на стойке бара. Ради этого можно потерпеть небольшие причуды. Этот, по крайней мере, не шумит. Да и на вид он безвредный.

— О да! — воскликнул он, выталкивая незнакомца на улицу и хорошо отработанным движением возвращая себе бутылку. — Заглядывай в любое время.

— ЭТО САМАЯ ПРИЯТНАЯ ВЕЩЬ…

Остальное заглушил звук захлопнувшейся двери.

* * *

Изабель уселась в постели.

Стук повторился вновь, тихий и настойчивый. Она натянула одеяло до подбородка.

— Кто там? — шепотом спросила она.

— Это я, Мор, — прошипело из-за двери. — Впусти меня, пожалуйста!

— Сейчас, обожди минутку!

Изабель лихорадочно зашарила по ночному столику в поисках спичек, свернув в процессе поисков флакон с туалетной водой и сдвинув коробку шоколадных конфет (заполненную по преимуществу пустыми обертками). Когда ей удалось зажечь свечу, Изабель установила подсвечник таким образом, чтобы создать максимальный эффект. После этого подобрала край сорочки, тем самым превратив свое одеяние в более откровенное, и произнесла:

— Входи, не заперто!

Мор, пошатываясь, ввалился в комнату. От него несло лошадьми, морозом и укипаловкой.

— Надеюсь, — лукаво произнесла Изабель, — что ты ворвался сюда не для того, чтобы воспользоваться своим положением в доме.

Мор осмотрелся. Изабель была явно помешана на оборочках. Даже у туалетного столика был такой вид, как будто он носит детскую юбочку. И вообще, комната была не столько меблирована, сколько завешана и заложена всевозможными шитыми и вышитыми накидками, накидочками, салфеточками и чехольчиками.

— Слушай, у меня нет времени тут копаться, — сказал он. — Принеси свечу в библиотеку. И, ради всего святого, одень что-нибудь приличное, ты переливаешься через край.

Изабель посмотрела вниз, на свои ноги, затем гордо вздернула голову.

— Хорошо!

Мор вновь всунул голову в дверь.

— Это вопрос жизни и смерти, — добавил он и исчез.

Изабель проследила, как дверь со скрипом закрылась, открывая взору висящий на крючке голубой ночной халат с кисточками. Смерть придумал подарить ей его на прошлое страшдество. У нее не хватало мужества выбросить подарок, несмотря на то, что он ей был мал, а на кармане красовался маленький кролик.

В конце концов она свесила ноги с постели, влезла в позорный халат и, утопая в ковре, вышла в коридор. Мор поджидал ее.

— А отец не услышит нас? — спросила она.

— Он еще не вернулся. Пошли.

— Откуда ты знаешь?

— Когда он здесь, это чувствуется. Возникает другое ощущение. Это как… как разница между одеждой, когда ее надевают и когда она висит на крючке. Разве ты не замечала?

— Чем таким важным мы собираемся заняться?

Мор отворил дверь библиотеки. В лица им ударил порыв сухого теплого воздуха, а дверные петли протестующе заскрипели.

— Мы собираемся спасти жизнь одного человека, — ответил он. — Вообще-то, это принцесса.

В то же мгновение у Изабель заблестели глаза. Она была очарована.

— Настоящая принцесса? Я хочу сказать, такая, которая может почувствовать горошину через дюжину матрацев?

— Горо… — Мор осознал, как одна из проблем, беспокоивших его, разрешилась. — Ох. Да. Я подозревал, что Альберт что-то не правильно понял.

— Ты в нее влюблен?

Мор замер между стеллажами, как вкопанный. Слышно было лишь доносившееся из-под обложек деловитое поскребывание.

— Трудно сказать с уверенностью, — отозвался наконец он. — А что, по моему виду похоже?

— Вид у тебя немного возбужденный. А как она к тебе относится?

— Не знаю.

— Ах, — произнесла Изабель тоном крупной специалистки. — Безответная любовь — это самое худшее. Однако, пожалуй, не стоит идти травиться или как-то по-другому кончать с собой, — задумчиво добавила она. — Так что мы делаем здесь? Ты хочешь найти ее книгу и выяснить, выйдет она за тебя или нет?

— Я читал книгу, и там написано, что она умерла, — пояснил Мор. — Но чисто технически. То есть она не по-настоящему умерла.

— Хорошо, иначе это было бы уже некрофилией. Что мы ищем?

— Биографию Альберта.

— Чего ради? Не думаю, что таковая имеется.

— Биография имеется у всех.

— Знаешь, Альберт не любит, когда к нему пристают с личными вопросами. Я однажды искала его книгу, но не смогла найти. Альберт не больно-то важная птица. Почему он тебя так интересует?

Изабель зажгла еще пару свечей от той, которую держала в руке.

Библиотека заполнилась плящущими тенями.

— Мне нужен могущественный волшебник. И я думаю, что он им является.

— Кто, Альберт?

— Да. Только мы разыскиваем Альберто Малиха. Я думаю, ему больше двух тысяч лет.

— Кому, Альберту?

— Да. Альберту.

— Но у него даже нет шляпы, которую обычно носят волшебники, усомнилась Изабель.

— Потерял. И все равно, шляпа не обязательна. Где мы начнем искать?

— Ну, если ты так уверен… в Хранилищах, я думаю. Туда отец складывает все биографии, которым более пятисот лет. Это сюда.

Она шла, мимо шепчущих полок, пока не подвела Мора к тупику. Дальше хода не было, зато была дверь. Она отворилась с некоторым усилием и с таким стоном петель, что по всей библиотеке прокатился тоскливый звук. Горячее воображение Мора мигом нарисовало картину: все книги в библиотеке одновременно сделали паузу в своей работе — только для того, чтобы послушать.

За дверью открылась лестница. Ступени уводили вниз и вглубь, в бархатный сумрак. Там были паутина, пыль и воздух, пахнущий так, как будто его тысячу лет продержали в пирамиде.

— Люди не очень часто спускаются сюда, — нарушила молчание Изабель. — Я покажу дорогу.

Мор почувствовал, что должен как-то отблагодарить ее.

— Должен сказать, — произнес он, — ты молоток.

— Ты хочешь сказать — тяжелая и блестящая? Умеешь ты все-таки разговаривать с девушками, мой мальчик.

— Мор, — машинально поправил Мор. В Хранилищах царили такой же непроглядный мрак и ничем не нарушаемое молчание, как в глубокой подземной пещере. Стеллажи располагались так близко друг к другу, что между ними с трудом мог протиснуться один человек. И полки уходили вверх, на неопределенную высоту. Их силуэты нависали над головами, как грозные башни, выходя далеко за пределы зыбкого светового купола, образованного свечкой. И книги здесь казались особенно странными, потому что молчали. Не было больше жизней, которые можно было бы писать; книги спали. Но Мор чувствовал, что они спят, как кошки, приоткрыв один глаз. Они оставались настороже.

— Я однажды спускалась сюда, — сказала Изабель, понижая голос до шепота. — Если пройти подальше, то книги заканчиваются и начинаются глиняные таблички, каменные глыбы и шкуры животных, а всех героев зовут Уг или Зог.

Безмолвие было таким густым, что казалось, его можно пощупать. Мор спиной ощущал, как книги провожают их взглядами, следя, как они идут по жарким безмолвным переходам. В тишине шаги звучали громким топаньем. Здесь были все, когда-либо жившие, вплоть до самых первых людей, которых из грязи или чего-то еще испекли боги. Не то чтобы книги возмущало его появление. Они просто хотели знать, зачем он здесь.

— А ты заходила дальше Уга и Зога? — свистящим шепотом спросил Мор. Есть много людей, которым бы очень хотелось знать, что там, за ними.

— Я побоялась. Туда далеко идти, а я не взяла с собой запасных свечей.

— Жалко.

Изабель остановилась так резко, что Мор врезался ей в спину.

— Примерно здесь, — указала она. — Что дальше?

Мор, напрягая зрение, принялся читать потершиеся имена на корешках.

— Да они стоят как попало! Тут нет никакого порядка, — простонал он.

Они взглянули вверх. Слегка углубились в пару боковых ответвлений.

Вздымая столбы пыли, вытащили несколько томов с самых нижних полок.

— Глупо, — сдался наконец Мор. — Здесь миллионы жизней. Шансы найти именно его ниже, чем…

Изабель закрыла ему рот ладонью.

— Слушай!

Мор некоторое время продолжал бубнить сквозь ее пальцы, потом до него дошло. Он напряг слух, пытаясь уловить что-нибудь, кроме тяжелого свиста абсолютного безмолвия.

И затем он услышал. Легкое раздраженное поскребывание. Высоко-высоко над головой, где-то в непроницаемом мраке книжного утеса, жизнь продолжала записываться.

Они переглянулись. Глаза у них стали как чайные блюдца. Затем Изабель произнесла:

— Мы прошли мимо лестницы. На колесиках.

Маленькие колесики скрипели, пока Мор катил лестницу к нужной полке.

Верхняя перекладина тоже двигалась, как будто была прикреплена к другому набору колес где-то там, в вышине и во мраке.

— Порядок, — сказал он. — Подай свечу и…

— Если свеча отправляется наверх, то и я тоже, — произнесла Изабель не терпящим возражений тоном. — Ты стой здесь и двигай лестницу, когда я скажу.

И не возражай.

— Там, наверху, может быть опасно, — галантно заметил Мор.

— Здесь, внизу, тоже может быть опасно, — указала Изабель. — Так что благодарю, но я уж лучше побуду наверху, со свечкой.

Она поставила ногу на нижнюю перекладину. Вскоре Изабель превратилась в топорщащуюся оборками тень в ореоле сияния свечи. С каждым ее шагом ореол все сужался.

Мор установил лестницу и постарался отогнать мысли о жизнях, которые давят на него со всех сторон. Время от времени метеор расплавленного воска с глухим стуком падал на пол рядом с ним и вырывал в пыли кратер. От Изабель остался бледный сгусток света. Мор ощущал каждый ее шаг — вибрация отдавалась по всей длине лестницы.

Она замерла и довольно долго стояла на одном месте.

Затем ее голос приплыл вниз, приглушаемый весом навалившейся, словно шарф на заварочный чайник, тишины.

— Мор, я нашла.

— Хорошо. Тащи сюда.

— Мор, ты был прав.

— Отлично, благодарю. Теперь принеси книгу сюда.

— Хорошо, Мор, но которую?

— Не копайся, свечи надолго не хватит.

— Мор!

— Что?

— Мор, здесь целая полка!

* * *

Теперь действительно наступил рассвет. Сейчас мыс идущего по Диску дня не принадлежал никому, кроме как морским чайкам в Морпоркских доках приливу, гнавшему речные волны к берегу, и теплому противовращательному ветру.

Последний добавлял к сложному благоуханию города аромат весны.

Смерть сидел на кнехте и смотрел на море. Он решил перестать быть пьяным. Это вызвало у него головную боль.

Он попробовал рыбную ловлю, танцы, азартные игры и пьянство. По отзывам, эти четыре удовольствия принадлежали к числу самых популярных жизненных удовольствий. И что же? Он не был уверен, что уловил, в чем здесь суть. Едой он был доволен — Смерть не меньше любого другого любил хорошо покушать. Больше он не мог придумать наслаждений для плоти. Или, вернее, мог, но все они были именно плотскими. И он не представлял, как к ним подступиться, не производя серьезной перестройки организма. А эту идею он даже рассматривать не собирался. Кроме того, он сделал одно наблюдение: старея, люди отказываются от этих наслаждений. Так что, предположительно, привлекательность здесь лишь поверхностная.

У Смерти возникло чувство, что людей ему не понять никогда.

Солнце накалило булыжники так, что от них пошел пар. Смерть ощутил чуть заметное покалывание — так отозвалось в нем легкое весеннее возбуждение, лихорадка, способная, как насос, протолкнуть тысячи тонн жизненного сока по пятидесятифутовой древесной массе в лесу.

Вокруг резко снижались и ныряли в воду за рыбешкой морские чайки.

Одноглазая кошка на исходе восьмой жизни и последнего уха появилась из своего лежбища в куче выброшенных коробок из-под рыбы, потянулась, зевнула и почесалась задней лапой. Утренний бриз, пробившись сквозь прославленный запах Анка, принес легкий аромат специй и свежего хлеба.

Смерть пребывал в растерянности. Он не мог противиться этому. Он и в самом деле радовался, что живет. И ему очень не хотелось быть Смертью.

«НАВЕРНОЕ, Я ЗАБОЛЕВАЮ, — подумал он. — ТОСКОЙ ПО ЧЕМУ-ТО.»

* * *

Мор пристроился на перекладине рядом с Изабель. Лестницу слегка качало, но, в общем, она казалась довольно надежной. По крайней мере, высота его не тревожила: внизу была только темнота.

Некоторые из первых томов Альбертовой жизни чуть ли не рассыпались.

Чувствуя, как лестница подрагивает в такт движениям, Мор потянулся и наугад вытащил один. Затем открыл книгу где-то в середине.

— Передвинь свечу сюда, — попросил он.

— Ты можешь это читать?

— Вроде как…

— «…Пратянул длань. Но сильна разгневался, што Смерть наканец спустился сюда, в юдоль скорби, за ним. И в сваей гардыне дал обед искать Бессмертия. „Тогда, — обратился он ко младым волшебникам, — мы аблачимся в влияния Богов“. На следующий день, когда дождь все лил и лил, Альберто…»

— Написано на Старом языке, — объяснил Мор. — Еще до изобретения правописания. Давай-ка заглянем в самую последнюю.

Это был Альберт в натуральном виде, Альберт чистой воды. Мор заметил даже несколько ссылок на жареные тосты.

— Давай посмотрим, чем он занимается сейчас, — предложила Изабель.

— Думаешь, это следует делать? Немного напоминает подглядывание.

— Так что? Испугался?

— Ладно.

Он быстро перелистал страницы, пока не дошел до еще не заполненных, и вернулся обратно. Там он и обнаружил повествование о нынешней жизни Альберта. Учитывая, что дело было среди ночи, строки ползли по странице с поразительной скоростью. Большая часть биографий мало что имеют сказать по поводу ночного времени, если только сны не оказываются особенно яркими и живыми.

— Держи свечу как следует, ладно? Я не хочу обкапать его жизнь жиром.

— А почему бы и нет? Ему нравится жир.

— Хватит хихикать, иначе мы оба свалимся. Посмотри-ка на этот отрывок…

— «Он крался через пыльный мрак Хранилищ, — прочла Изабель, — взгляд его был устремлен в одну точку, на крохотное пятнышко света в высоте. Суют нос в чужие дела, тычут пальцами в вещи, которые их не касаются, демонята…»

— Мор! Он…

— Заткнись! Я читаю!

— «…Вскоре этому придет конец. Альберт тихонько подкрался к подножью лестницы, поплевал на руки и приготовился толкать. Хозяин никогда не проведает об этом; в последние дни он стал странно себя вести, все из-за этого мальчишки, и…»

Подняв глаза, Мор встретился взглядом с расширенными от ужаса глазами Изабель.

Внезапно девушка вырвала книгу у Мора, подержала ее на расстоянии вытянутой руки, по-прежнему не отводя застывшего взгляда от глаз юноши, и разжала пальцы.

Мор наблюдал за шевелением ее губ. Затем до него дошло, что и он тоже считает про себя.

Три, четыре…

Раздались глухой удар и приглушенный крик. И вновь спустилась тишина.

— Как ты думаешь, ты убила его? — после некоторой паузы спросил Мор.

— Что, здесь? Не знаю, во всяком случае, я не заметила, чтобы от тебя поступали предложения получше.

— Нет, но… Он ведь старик, в конце концов.

— Тоже мне старик… — отрезала Изабель, начиная спускаться по лестнице.

— Две тысячи лет — это не старик?

— Ему шестьдесят семь, и ни днем больше.

— Книги говорят, что…

— Напоминаю тебе, здесь время не действует. То есть — настоящее время. Ты что, не слушаешь, мальчик?

— Мор, — поправил Мор.

— И хватит наступать мне на пальцы. Я спускаюсь так быстро, как только могу.

— Извини.

— И не распускай нюни. Имеешь ли ты хоть какое-то представление о том, как тоскливо и скучно здесь жить?

— Наверное, нет, — признался Мор и добавил с искренним чувством:

— Я слышал о скуке, но никогда не имел возможности попробовать, что это такое.

— Это кошмарно.

— Если уж на то пошло, радость тоже вовсе не то, что из нее раздувают.

— Все что угодно лучше скуки. Снизу донесся стон, за которым последовал поток проклятий.

Изабель вгляделась в темноту.

— Очевидно, проклинающие мускулы я ему не повредила, — съязвила она. Я не обязана выслушивать подобные выражения. Это может плохо сказаться на моем моральном облике.

Альберта они обнаружили привалившимся к подножию лестницы, бормочущим нечто нечленораздельное и держащимся за руку.

— И вовсе ни к чему поднимать такую суматоху, — отрезала Изабель. — Ты не ранен. Отец просто не допустит, чтобы случалось нечто вроде этого.

— Для чего вам понадобилось приходить сюда? — простонал он. — Я никому не хотел причинить вреда.

— Ты собирался спихнуть нас, — ответил Мор, пытаясь помочь ему подняться. — Я прочел это. Меня удивляет, что ты не прибег к магии.

Альберт сверкнул на него глазами.

— Ах, так ты и до этого докопался, да? — спокойно произнес он. — В таком случае желаю, чтобы эта информация принесла тебе массу пользы. Ты не имеешь никакого права совать свой нос в чужие дела.

С трудом поднявшись на ноги, он сбросил руку Мора и тяжело затопал обратно, мимо притихших полок.

— Что ты, обожди! — крикнул ему вдогонку Мор. — Мне нужна твоя помощь!

— Ну разумеется, — бросил через плечо Альберт. — Вполне резонно, не правда ли? Ты подумал, я, мол, пойду, исподтишка суну нос в частную жизнь человека, потом как бы невзначай уроню на него огромную книженцию, а после всего попрошу его помочь мне.

— Я только хотел выяснить, действительно ли ты — это ты, — объяснил Мор, который бежал вслед за Альбертом.

— Я — это я. Любой человек есть то, что он есть.

— Но если ты не поможешь мне, произойдет нечто ужасное! Есть одна принцесса, и она…

— Ужасные вещи происходят на каждом шагу, мой мальчик…

— …Мор…

— И никто не ждет от меня, что я в связи с этим стану что-то предпринимать.

— Но ты был самым великим! Альберт на мгновение замер, но не оглянулся.

— Был самым великим, в том-то и дело, что был. И не пытайся меня умаслить. Я не умасливаемый.

— Там кругом твои статуи и все такое, — сказал Мор, прилагая все усилия, чтобы не зевнуть.

— Тем большие они дураки, в таком случае.

Альберт достиг верхней ступени хранилищной лестницы. Его фигура четко вырисовывалась на фоне света.

— Ты хочешь сказать, что не станешь помогать? — упавшим голосом произнес Мор. — Несмотря даже на то, что можешь помочь?

— Дайте этому мальчику приз за догадливость, — пробурчал Альберт. — И ты напрасно полагаешь, что можно обращаться к лучшей части меня, скрытой под загрубевшей наружной оболочкой, потому что моя внутренняя часть тоже чертовски загрубевшая.

Они услышали, как он протопал по полу библиотеки так, как будто точил на половицы зуб, и с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Да… — неуверенно протянул Мор.

— А ты чего ждал? — парировала Изабель. — Ему наплевать на всех, кроме отца.

— Просто мне казалось, что кто-то вроде него поможет, если я все хорошенько объясню— Мора совсем оставили силы. Тот бешеный прилив энергии, который толкал его всю ночь, испарился, как дым. В голову словно налили свинца. — Знаешь, он ведь был знаменитым волшебником…

— Это ничего не означает, волшебники совсем не обязательно милые и добрые люди. «Не вмешивайся в дела волшебников, потому что отказ часто обижает», — прочла я где-то. — Изабель придвинулась к Мору и внимательно посмотрела на него. Ее взгляд выразил озабоченность. — Ты выглядишь так, как будто тебя долго ели, но не доели и оставили на тарелке.

— …Мня все в порядке, — отозвался Мор, тяжело поднимаясь по ступенькам и вступая в полную скребущихся теней библиотеку.

— Нет, не в порядке. Тебе надо хорошенько выспаться, мой друг.

— …Мр… — пробормотал Мор. Он почувствовал, как Изабель положила его руку себе на плечо. Стены мягко двигались, даже звук его собственного голоса, казалось, доносится откуда-то издалека. Он смутно подумал, как хорошо было бы растянуться на доброй каменной плите и спать вечно.

Смерть скоро вернется, сказал он себе, чувствуя, как его безвольному телу помогают преодолевать коридоры. Ничего страшного, он расскажет все Смерти. Тот не такой уж старый тупица. Смерть поможет; надо лишь хорошо все объяснить. Тогда он сможет перестать беспокоиться и засн…

* * *

— И какую должность ты занимал раньше?

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Чем зарабатывал себе на жизнь? — осведомился молодой человек за конторкой. Фигура напротив него неловко заерзала.

— Я ВВОДИЛ ДУШИ В МИР ИНОЙ. БЫЛ ГРОБОМ ВСЯКОЙ НАДЕЖДЫ. БЫЛ ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ. БЫЛ УБИЙЦЕЙ, ПРОТИВ КОТОРОГО ЛЮБОЙ ЗАМОК БЕССИЛЕН.

— Так, это понятно, но владеешь ли ты какими-нибудь практическими навыками и умениями?

Смерть призадумался.

— ПОЛАГАЮ, ОПРЕДЕЛЕННЫЙ УРОВЕНЬ ЗНАКОМСТВА С СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫМИ ОРУДИЯМИ? — через некоторое время рискнул предложить он.

Молодой человек покачал головой с выражением, которое можно было расшифровать как «твердый отказ».

— НЕТ?

— Это город, господин… — он глянул вниз и вновь испытал ощущение легкой неловкости, какой-то смутной тревоги, которой не мог дать объяснение.

— …Господин… господин, у нас тут явная нехватка полей.

Он отложил ручку и улыбнулся улыбкой, предполагавшей, что он усвоил ее из книг.

Анк-Морпорк не был передовым городом, чтобы страдать от проблемы текучки кадров. Люди получали работу по наследству от отцов или благодаря какому-то врожденному таланту, который «пробивал себе дорогу». Или потому, что кто-то «замолвил за них словечко». Однако существовал спрос на слуг и лакеев, а в связи с начавшимся бурным ростом коммерческих районов города этот худой молодой человек — господин Лиона Хвиляга — стал первооткрывателем профессии инспектора по трудоустройству, которую в этот самый момент он находил весьма нелегкой.

— Мой дорогой господин… — он опять посмотрел на стол, — господин, к нам обращается много людей, которые приходят из других мест, потому что, увы, считают, что жизнь здесь богаче. Сожалею, но вынужден сказать «нет».

Хотя ты производишь на меня впечатление человека, попавшего в полосу неудач.

Я бы подумал, что ты предпочтешь что-нибудь менее грязное, нежели… — он опять опустил глаза и нахмурился, — в общем, какую-нибудь чистую работу, вроде ухаживания за кошками или цветами.

— ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. ПРОСТО МНЕ КАЗАЛОСЬ, ЧТО ПОРА ЧТО-ТО МЕНЯТЬ.

— Играешь ли ты на музыкальных инструментах?

— НЕТ.

— А как насчет столярных или плотницких работ?

— НЕ ЗНАЮ, НИ РАЗУ НЕ ПРОБОВАЛ. — Смерть уставился на пол. Ему становилось все более не по себе.

Хвиляга сдвинул стопку бумаг на столе и вздохнул.

— Я УМЕЮ ХОДИТЬ СКВОЗЬ СТЕНЫ, — вызвался Смерть, осознавая, что беседа зашла в тупик.

Хвиляга поднял на него просветлевший взгляд.

— Я бы хотел посмотреть, — сказал он. — Это может оказаться очень полезным умением.

— ХОРОШО.

Смерть отодвинул стул и с величавой уверенностью шагнул в направлении ближайшей стены.

— О-О-Х.

Хвиляга предвкушающе наблюдал.

— Ну, давай же, — подбодрил он. Смерть прикусил язык (в переносном смысле, разумеется).

— ЭТО ОБЫКОВЕННАЯ СТЕНА?

— Полагаю, что да. Я не специалист.

— ПОХОЖЕ НА ТО, ЧТО ЕЕ ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ДЛЯ МЕНЯ ИЗВЕСТНУЮ ТРУДНОСТЬ.

— Это заметно.

— КАК БЫ ТЫ ОПРЕДЕЛИЛ ЧУВСТВО, КОГДА ТЫ КАЖЕШЬСЯ СЕБЕ ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКИМ И ГОРЯЧИМ?

Хвиляга покрутил в руках карандаш.

— Как будто ты пигмей?

— НАЧИНАЕТСЯ С "О".

— Отчаяние?

— Да, — кивнул Смерть и тут же поправился:

— ТО ЕСТЬ ДА.

— Похоже на то, что ты не обладаешь абсолютно никаками полезными навыками или талантами, — заявил Хвиляга. — А ты никогда не задумывался над тем, чтобы заняться преподаванием?

Лицо Смерти превратилось в маску ужаса. То есть оно всегда было маской ужаса, но на этот раз он скорчил рожу специально.

— Понимаешь, — дружелюбно произнес Хвиляга, кладя ручку на стол и складывая руки в замок, — в моей практике очень редко бывает, чтобы удавалось подыскать новую карьеру для… будь любезен, повтори еще раз?

— АНТРОПОМОРФНАЯ ПЕРСОНИФИКАЦИЯ.

— Ах, да. А что именно это значит?

Смерть был сыт по горло.

— ВОТ ЧТО, — продемонстрировал он. На какое-то мгновение, всего лишь на мгновение, Хвиляга узрел истинный облик своего собеседника. Его лицо стало почти таким же бледным, как лик Смерти. Руки конвульсивно затряслись. Сердце забилось с перебоями.

Смерть наблюдал за телодвижениями Хвиляги с вялым интересом, затем извлек из глубин одеяния песочные часы, установил их против света и подверг критическому осмотру.

— УСПОКОЙСЯ, — промолвил он. — У ТЕБЯ ВПЕРЕДИ ЕЩЕ ИЗРЯДНОЕ КОЛИЧЕСТВО ЛЕТ.

— Бббббббббб…

— ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, Я МОГУ ТОЧНО СКАЗАТЬ, СКОЛЬКО ИМЕННО.

Хвиляга, едва дыша, с усилием покачал головой.

— МОЖЕТ, ПОДАТЬ СТАКАН ВОДЫ?

— ннН… ннН…

В этот момент колокольчик у входной двери залился оглушающим звоном.

Глаза Хвиляги закатились. Смерть решил, что обязан этому человеку. Нельзя допустить, чтобы тот потерял клиентуру. Очевидно, клиентура — это нечто, чем люди чрезвычайно дорожат.

Раздвинув бисерную занавеску, он прошествовал во внешнюю часть конторы — что-то вроде комнаты ожидания. Там маленькая жирная женщина, сильно смахивающая на рассерженный каравай, что было мочи колотила по стойке твердой, как камень, рыбиной.

— Я насчет этой работы поварихой в Университете, — заявила она. — Вы сказали мне, что это хорошее место. А там творится форменное безобразие, все эти фокусы, которые проделывают студенты, я требую… Я хочу, чтобы… Я не…

Ее голос постепенно стих.

— Это самое… — произнесла она, но мысли ее пребывали явно в другом месте. — Ты не Хвиляга, да?

Смерть воззрился на нее. До сих пор ему ни разу не доводилось сталкиваться с таким явлением, как неудовлетворенный клиент. Он растерялся.

И в конце концов сдался.

— УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ, СТАРАЯ КАРГА, — гаркнул он.

— … О-о, говоришь, это кочерга? — осуждающе произнесла она и еще раз шарахнула рыбиной по стойке. — Только взгляни, — продолжала она, — вчера вечером это была грелка, а наутро стала рыбой. Я спрашиваю…

— ПУСТЬ ВСЕ ДЕМОНЫ АДА РАСТЕРЗАЮТ В КЛОЧКИ ТВОЮ ДУШУ, ЕСЛИ ТЫ СИЮ ЖЕ МИНУТУ НЕ УБЕРЕШЬСЯ ИЗ КОНТОРЫ, — попытался Смерть еще раз.

— Насчет этого я не знаю, а вот что насчет моей грелки? — не унималась повариха. — Там не место порядочной женщине, они пытались…

— ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ ТАК ЛЮБЕЗНА УЙТИ, — в отчаянии изрек Смерть, — Я ДАМ ТЕБЕ ДЕНЕГ.

— Сколько? — спросила повариха. По скорости реакции она могла бы обставить разозленную гремучую змею и повергнуть в пренеприятнейший шок молнию.

Вытащив мешочек, Смерть высыпал на стойку кучку медных позеленевших и потемневших от времени монет. Клиентка воззрилась на них с чрезвычайным недоверием.

— А ТЕПЕРЬ — ЧТОБЫ ЧЕРЕЗ СЕКУНДУ ДУХУ ТВОЕГО ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО. — произнес Смерть и добавил:

— ПОКА ЖГУЧИЕ ВЕТРЫ БЕСПРЕДЕЛЬНОГО НЕ ИСПЕПЕЛИЛИ ТВОЙ НИЧЕГО НЕ СТОЯЩИЙ ТРУП.

— Мой муж будет поставлен в известность, — расплывчато пригрозила повариха, покидая контору.

Смерти показалось, что никакие его угрозы не сравнятся по своей мрачности с этой.

Прежней величественной походкой он прошел обратно за занавеску. Из горла Хвиляги, раскинувшегося на стуле, вырвалось нечто вроде придушенного бульканья.

— Так это было правдой! — выдавил он. — Я подумал, что задремал и увидел тебя в кошмарном сне!

— Я МОГ БЫ ВОСПРИНЯТЬ ЭТО КАК ОСКОРБЛЕНИЕ.

— Ты действительно Смерть? — уточнил Хвиляга.

— ДА.

— Что ж ты сразу не сказал?

— ЛЮДИ ОБЫЧНО ПРЕДПОЧИТАЮТ, ЧТОБЫ Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ.

Хвиляга, истерически хихикая, принялся рыться в бумагах.

— Желаешь поработать кем-нибудь еще? — лихорадочным тоном сумасшедшего осведомился он. — Могу предложить вакансии. Что тебя больше устраивает? Зубная фея? Водяной дух? Песочный человек?

— ХВАТИТ ПРИДУРИВАТЬСЯ. Я ПРОСТО… ОЩУТИЛ НЕОБХОДИМОСТЬ ПЕРЕМЕНЫ.

Лихорадочное копанье Хвиляги наконец завершилось позитивным результатом — он нашел бумагу, которую искал. Маниакально заржав, он сунул ее в руки Смерти.

Смерть прочел.

— ЭТО РАБОТА? ЛЮДЯМ ПЛАТЯТ, ЧТОБЫ ОНИ ЭТО ДЕЛАЛИ?

— Да, да, иди и повидайся с ним, ты именно тот тип, который там нужен. Только не говори, что это я послал тебя.

* * *

Бинки стремительным галопом преодолевала ночь. Далеко внизу, под ее копытами, разворачивался, подобно географической карте, Плоский мир. Мор выяснил для себя кое-что новое: оказывается, мечом можно дотянуться аж до самых звезд. Размахнувшись и прорезав космические бездны, он погрузил острие в самую сердцевину желтого карлика и был чрезвычайно доволен произведенным эффектом, поскольку малютка тут же превратилась в сверхновую. Стоя в седле, он бешено вращал лезвием у себя над головой. Он хохотал при виде порожденного опахала сверкающего синего пламени. Оно спиралеобразно разворачивалось и оставляло за собой кометный след испепеленного пространства и мрака, поблескивающий бисером тлеющих угольков.

И на этом он не остановился. Мор с трудом удержался в седле, когда меч рассек горизонт, подрывая горы, иссушая моря, превращая цветущие зеленые леса в кладбища гниющей древесины и золы. Он слышал голоса у себя за спиной.

Охваченный отчаянием, он оглянулся вдруг увидел друзей и родственников, услышал их горестные, взывающие вопли. Когда же он попытался выпустить меч, с мертвой земли взвились пыльные смерчи, а меч словно примерз к его руке, обжигая ледяным холодом, затягивая все дальше в этот танец, который не закончится до тех пор, пока не исчезнут на Диске последние остатки жизни.

И этот миг настал. Теперь Мор стоял один, и не было больше никого и ничего, кроме Смерти, который одобрительно произнес:

«Отличная работа, мой мальчик».

И Мор поправил его: «МОР».

— Мор! Мор! Проснись!

Мор всплывал из глубин сна на поверхность реальности медленно, точно утопленник в пруду. Он противился всплытию, цепляясь за подушку и за ужасы сна, но кто-то настойчиво дергал его за ухо.

— Ммммммх? — промычал он.

— Мор!

— Мшшшт?

— Мор, отец!..

Он разлепил глаза и непонимающим взором уставился на Изабель. Затем события прошедшей ночи ударили его прямо по темечку, точно набитый мокрым песком носок.

Мор подскочил и свесил ноги с постели. Остатки сна, как лианы, все еще опутывали его.

— Н-да, отлично, — проговорил он, — я пойду к нему прямо сейчас.

— Его нигде нет! Альберт сходит с ума! — Изабель мяла и время от времени дергала носовой платок. — Мор, как ты думаешь, с ним случилось что-то совсем скверное?

Он ответил тупым взглядом.

— Не дури, — отреагировал он, — он же Смерть.

Мор почесался. Кожа казалась горячей, сухой и зудела.

— Но он никогда не отсутствовал так долго! Даже во время эпидемии чумы в Пеевдополисе он и то вернулся раньше! То есть ему обязательно надо возвращаться по утрам — чтобы проверить книги, разобраться с точками пересечения и…

Мор сгреб ее руки в свои.

— Ну хорошо, хорошо, — говоря, он старался придать словам как можно более успокоительную окраску. — Я уверен, что все в порядке. Только успокойся. Я отправлюсь и проверю… А почему у тебя глаза закрыты?

— Мор, пожалуйста, надень что-нибудь, — произнесла Изабель натянутым, точно струнка, голоском.

Мор бегло оглядел себя.

— Извиняюсь, — кротко сказал он, — я не заметил… Кто уложил меня в постель?

— Я, — последовал ответ. — Но все это время я смотрела в другую сторону.

Мор натянул бриджи, с трудом втиснулся в рубашку и поспешил в кабинет Смерти. Изабель чуть не наступала ему на пятки. Альберт был там и занимался тем, что прыгал с одной ноги на другую, точно утка на сковородке. При появлении Мора на лице старика появилось выражение, которое можно было интерпретировать как почти благодарность.

Мор с изумлением увидел в его глазах слезы.

— В его кресле никто не сидел, — прохныкал Альберт.

— Прости, может, я чего-то не понимаю, но что в этом такого? — удивился Мор. — Мой дедушка, если торговля шла хорошо, днями не показывался дома.

— Но он всегда здесь, — возразил Альберт. — Каждое утро, с тех пор как я его знаю, он проводит здесь, за своим столом, определяя точки пересечения. Это его работа. Он никогда не прогуливал ее.

— Я думаю, пару дней точки пересечения могут сами о себе позаботиться.

Температура в комнате так резко упала, что он сразу осознал свою ошибку. Мор вгляделся в их лица.

— Что, не могут? — робко полюбопытствовал он.

Ответом было синхронное отрицательное покачивание двух голов.

— Если точки пересечения не сфокусированы, как положено, равновесие нарушается, — объяснила Изабель. — Может произойти что угодно.

— Разве он не объяснял тебе? — спросил Альберт.

— В детали он не вдавался. В действительности, я имел дело только с практической стороной. Он сказал, что теоретическую базу даст мне позже, признался Мор.

Изабель разразилась слезами.

Взяв Мора за руку, Альберт драматически зашевелил бровями. Шевелил он довольно долго, давая Мору понять, что им надо «выйти поговорить». Мор неохотно последовал за ним.

Когда они отошли, старик принялся рыться в карманах, пока, после долгих и мучительных поисков, не извлек, наконец, измятый бумажный пакетик.

— Перечной мяты? — предложил он. Мор покачал головой.

— Он никогда не рассказывал тебе о точках пересечения? — уточнил Альберт.

Мор снова покачал головой. Альберт втянул немного мяты; звуковое сопровождение способствовало появлению мысленного образа ванны Создателя, из которой только что выдернули затычку.

— Сколько тебе лет, парень?

— Мор. Мне шестнадцать.

— Есть некоторые вещи, о которых юноша должен узнать до того, как ему исполнится шестнадцать, — Альберт оглянулся через плечо на самозабвенно оплакивающую кресло Смерти Изабель.

— О, если ты об этом, то я знаю. Отец рассказывал мне об этом, когда мы, бывало, отводили таргов на спаривание. Когда мужчина и женщина…

— О Вселенной, вот о чем я говорю, — торопливо перебил его Альберт. — Я хочу спросить, ты когда-нибудь задумывался о том, как она устроена?

— Я знаю, что Плоский мир покоится на спинах четырех слонов, которые стоят на панцире Великого А'Туина. Тот несет на себе наш мир сквозь пространство, — изложил свои познания Мор.

— Это только часть Вселенной. А я имею в виду всю ее — со всем ее пространством, временем, жизнью, смертью, днем, ночью и прочим.

— Не могу похвастаться, что когда-либо серьезно задумывался над данными вопросами.

— А жаль. Очень даже следовало бы. Дело в том, что точки пересечения их еще называют узловыми точками — тоже являются частью Вселенной. Видишь ли, они держат смерть под контролем. Я не о нем, не о Смерти. Я имею в виду смерть саму по себе, как явление. Это все равно как… — Альберт замялся, подбирая слова. — В общем, смерть должна прийти точно в конце жизни, а не до и не после, и узловые точки должны быть сфокусированы таким образом, чтобы ключевые фигуры… Не улавливаешь, да?

— К сожалению.

— Они должны быть сфокусированы. — бесстрастно произнес Альберт. — И затем забираются именно те жизни, которые должны быть забраны. Это уже показывают песочные часы, как ты их называешь. А ты думал, все так просто: посмотрел на часы и пошел на дело? Э-э, милый! Это уже финал. Фактическая реализация — исполнение Обязанностей — самая легкая работа.

— Ты можешь сфокусировать точки?

— Нет. А ты?

— Нет!

Альберт, охваченный лихорадкой размышлений, втянул вторую порцию мяты.

— Это значит, что весь мир вляпался в большое дерьмо, — заключил он.

— Послушай, я не вполне понимаю, почему ты так беспокоишься. Я думаю, что он просто где-то задержался…

Мор сам ощущал, как жалко звучат его доводы. Смерть был не из тех, кого хватают за пуговицу, чтобы поведать еще одну (всего одну!) историю. Его не хлопали по спине и не говорили вещей вроде: «У тебя найдется время, чтобы быстро опрокинуть по стопочке, зачем тебе бежать, как на пожар?» Его не приглашали на кегельные матчи («у нас как раз не хватает игрока!»). Не звали пойти купить парочку продающихся в разнос клатчских способов вхождения в мир иной, не… Внезапно Мора резанула по сердцу некая ужасная мысль: а ведь Смерть, должно быть, самое одинокое существо во всей Вселенной. На великой вечеринке Вселенной он все время проводит на кухне.

— Одно я точно знаю — понятия не имею, что на хозяина нашло в последнее время, — промямлил Альберт. — Вон из кресла, милая девушка. Давай-ка взглянем на эти узловые точки.

Они открыли гроссбух.

Они долго смотрели в него.

Затем Мор произнес:

— Что означают все эти символы?

— Содоми нон сапиенс, — пробормотал себе под нос Альберт.

— А это что значит?

— Значит, если я хоть что-нибудь понимаю, то я педераст.

— Это выражения волшебников, да? — полюбопытствовал Мор.

— Заткнись со своими выражениями волшебников. Я знать не знаю, как выражаются волшебники. Лучше примени свои мозги к тому, что видишь здесь.

Мор опять уставился на переплетение линий. Оно выглядело так, как будто паук плел паутину прямо на странице, на каждом перекрестке делая привал, чтобы записать впечатления. В тщетном ожидании озарения Мор смотрел, пока у него не заболели глаза. Ни одно озарение не вызвалось. Похоже, дело слишком рисковое, чтобы озарениям хотелось идти добровольцами.

— Ну как? Понял что-нибудь?

— Все это для меня клатчская грамота, — сдался Мор. — Я даже не знаю, положено читать это сверху вниз или слево направо.

— Спиралью, начиная от центра и двигаясь наружу, — надменно фыркнула Изабель из своего угла.

Оба уставились на нее. Она пожала плечами.

— Отец учил меня читать карту узловых точек, — объяснила она, — пока я сидела здесь и шила. Он еще зачитывал некоторые отрывки вслух.

— Ты можешь помочь? — спросил Мор.

— Нет, — заявила Изабель и высморкалась.

— Что значит «нет»? — модуляциями голос Альберта напоминал закипающий чайник. — Это слишком важно, чтобы всякие ветреные…

— Это значит, — ответила Изабель (ее голос модуляциями напоминал бритву), — что я могу разобраться с ними, а вы можете помочь.

* * *

Гильдия Купцов Анк-Морпорка нанимала целые банды людей с ушами, как кулаки, и с кулаками, как большие мешки, набитые грецкими орехами. Их работа заключалась в переобучении впавших в заблуждение и пошедших по дурной дорожке людей, которые отказывались признавать многочисленные привлекательные стороны этого замечательного города. К примеру, философа Отчехвоста нашли плывущим по реке лицом вниз уже через несколько часов после изречения им прославленных, вошедших в народный фольклор строк: «Если вы устали от Анк-Морпорка, значит, вас достало бродить по колено в дерьме».

Следовательно, предусмотрительным будет придерживаться одного — среди многих других, разумеется, — объекта описания, который и в самом деле делает АнкМорпорк одним из самых прославленных городов в многомерной Вселенной.

Этот объект — пища.

Торговые пути половины Плоского мира проходят непосредственно по самому городу или по довольно вялым водам его реки. На раскинувшейся на многие акры территории обитают представители более половины всех племен и рас Диска. В Анк-Морпорке сталкиваются кухни всего мира: его меню включает в себя тысячу видов овощей, пятьсот сыров, две тысячи специй, триста типов мяса, двести дичи, пятьсот различных видов рыбы, сто вариаций на тему макарон, семьдесят типов яиц той или иной категории, пятьдесят насекомых, тридцать моллюсков, двадцать разнообразных змей и других рептилий, и в придачу — нечто бледно-коричневое и бородавчатое, известное как бродячий клатчский болотный трюфель.

Городские заведения для поглощения пищи варьируются в широком диапазоне — от роскошных, где порции крошечные, зато тарелки серебряные, — до укрытых завесой тайны, где, по слухам, наиболее экзотичные обитатели Плоского мира поглощают любой предмет, который лучше из первых трех попавшихся под руку пропихивается в глотку.

«Реберный Дом Харги», что около доков, вряд ли входит в число ведущих заведений общественного питания. Он, как может, удовлетворяет запросы мускулистой и не любящей церемоний клиентуры того типа, которая предпочитает количество и разбивает в щепки столы, если не получает оного. Они приходят сюда не ради изысков или экзотики и придерживаются традиционной пищи, как то: зародыши нелетающей птицы, рубленые органы в оболочке из кишок, куски свиной плоти и горелые семена сорной травы, погруженные в животные жиры.

Или, как эти блюда называются на местном диалекте, яйца, сосиски, бекон и отбивные.

Это заведение было из тех, которые не нуждаются в меню. Вам просто нужно посмотреть на жилет Харги.

И все же, он должен был признать, его новый повар оказался той еще штучкой. Сам Харга, дорогостоящая и распространяющаяся вширь реклама своей насыщенной углеводами пищи, сиял посреди зала, битком набитого удовлетворенными посетителями. И новичок работает так быстро. Сказать по правде, эта скорость заставляла Харгу испытывать некоторое замешательство.

Он постучал по заслонке.

— Двойная глазунья, чипсы, фасоль и тролльбургер без лука, — проскрежетал он.

— ПРИНЯТО.

Несколькими секундами спустя заслонка отодвинулась, и в открывшееся окошко были просунуты две тарелки. Харга лишь покачал головой, полный благодарного изумления.

И так шло весь вечер. Глазуньи сияли, как солнышки, фасоль блестела рубиновым блеском, а чипсы были похожи на покрытые ровным золотистым загаром тела на дорогих курортах. Последний повар Харги превращал чипсы во что-то похожее на бумажные пакетики с гноем.

Харга оглядел наполненный паром зал. Никто за ним не наблюдал. Он докопается, поймет, где тут собака зарыта. Он вновь постучал по заслонке.

— Сэндвич с аллигатором, — потребовал он. — И чтобы с оскал…

Заслонка захлопнулась со скоростью (и звуком) минивзрыва. Через несколько секунд, потребовавшихся ему, чтобы собраться с духом, Харга заглянул под верхний слой длинного, напоминающего небольшую подводную лодку предмета: Он не утверждал, что это аллигатор, но и обратного доказать не мог. Он опять постучал по заслонке.

— Ладно, — изрек он. — Я не говорю, что чем-то недоволен. Я просто хочу знать, как тебе удается делать это с такой скоростью.

— ВРЕМЯ НЕ СУЩЕСТВЕННО.

— Ты сказал…?

— ИМЕННО.

Харга решил не спорить.

— Слушай, ты чертовски хорошо работаешь, парень, — похвалил он.

— КАК ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ, КОГДА У ТЕБЯ ВНУТРИ ТЕПЛО, ТЫ ВСЕМ ДОВОЛЕН И ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ВСЕ ОСТАВАЛОСЬ ТАК, КАК ЕСТЬ?

— Полагаю, это называется счастьем, — ответил Харга.

На крошечной, тесной до предела кухне, покрытой слоями десятилетнего жира, крутился и вертелся Смерть. Он летал, как пушинка, резал, крошил и жарил. В зловонном пару его скелет так и мелькал.

Он отворил дверь, и в кухню ворвался холодный ночной воздух. Дюжина соседских котов и кошек величаво, как на прием, вошла внутрь, привлеченная мисками с молоком и мясом — из лучших запасов Харги. Миски Смерть заботливо и стратегически верно расставил по полу. Время от времени Смерть отрывался от работы, чтобы почесать за ушком кого-нибудь из своих гостей.

— Счастье, — промолвил он и замер, озадаченный звучанием собственного голоса.

* * *

Кувыркс, волшебник по призванию и образованию, и Королевский Узнаватель по должности, задыхаясь дотащился до последней из башенных ступеней, преодолел ее и привалился к стене, дожидаясь, пока сердце успокоится и перестанет бить молотом.

Фактически, она не так уж и высока, эта башня. Она была высокой лишь по масштабам Сто Лата. По архитектурным линиям и планировке она смотрелась в точности так, как положено смотреться стандартной башне для заточенных принцесс; в основном, в ней хранили старую мебель.

Однако с нее открывался несравненный вид на город и долину Сто, что в переводе означало возможность лицезреть капусту, много капусты, прямо-таки углядеться на капусту.

Кувыркс добрался до осыпающихся зубцов и выглянул в утреннюю дымку.

Было, может, несколько туманнее обычного. Поднапрягшись, он мог представить себе легкое мерцание в небе. Хорошенько взнуздав воображение, он мог уловить жужжание над капустными полями, скорее даже потрескивание, как будто там жарили кузнечиков. По спине у него прошел озноб.

Сейчас, как всегда в нелегкие жизненные минуты, он чисто инстинктивно начал похлопывать по карманам. Там обнаружилось лишь полпакетика слипшихся мармеладок да огрызок яблока. Ни то, ни другое не могло служить серьезным утешением.

Чего Кувырксу сейчас действительно хотелось (и чего хотелось бы любому нормальному волшебнику в подобную минуту), так это покурить. Он убил бы за сигару, а ради раздавленного бычка не остановился бы перед нанесением ближнему тяжких телесных повреждений. Он собрался. Решимость полезна для морального облика; единственная проблема, что моральный облик ни во что не ставит жертв, которые Кувыркс ради него приносит. Говорят, по-настоящему великий волшебник должен пребывать в постоянном напряжении. В таком случае Кувыркс был истинным корифеем, потому что его впору было натягивать на лук, вместо тетивы.

Он повернулся спиной к укочерыженному ландшафту и направился обратно, к винтовой лестнице, ведущей в основную часть дворца.

Все же, сказал он сам себе, задуманная им кампания, судя по всему, достаточна эффективна. Население не проявляет заметного недовольства намечающейся коронацией, хоть и не вполне отдает себе отчет в том, кого, собственно, собираются короновать. Улицы будут украшены флагами, и Кувыркс устроил так, что из главного фонтана на центральной площади заструится если не вино, то по крайней мере приличное пиво из брокколи. Намечались также народные танцы, если понадобится — на острие меча. Для детей устроят бег наперегонки. Не обойдется и без угощения — огромного жареного быка.

Королевский экипаж заново позолотили, и, по твердому убеждению Кувыркса, людей можно убедить заметить его, когда карета будет проезжать мимо.

А вот с первосвященником Храма Слепого Ио возникнут проблемы. Кувыркс давно заприметил его — этот милый добрый старичок настолько неумело обращался с ножом, что половине жертв просто надоедало дожидаться, и они сматывались. В последний раз, когда он должен был принести в жертву козла, тот успел принести двойню. К этому времени жрец сосредоточился, но было поздно, поскольку на сцену вышла извечная отвага материнства. Последняя преследовала жрецов, гнала их как класс, пока полностью не очистила от них храм.

Шансы возложения первосвященником короны на того, кого надо, и в нормальныхто обстоятельствах можно было охарактеризовать как средние:

Кувыркс специально подсчитал. Ему самому придется стоять бок о бок со старым мальчиком и тактично направлять его трясущиеся руки.

И все же, серьезную проблему представлял не он. Серьезная проблема была значительно серьезнее. По-настоящему Кувыркса озадачил королевский советник, застав волшебника врасплох и выведя его из душевного равновесия.

— Фейерверки? — переспросил не сразу понявший Кувыркс.

— Ведь вы, волшебники, в таких штуках считаетесь мастерами? — спросил советник, покрытый такими глубокими морщинами, что казался потрескавшимся, как батон недельной давности. — Вспышки, взрывы и чего там только нет. Помню, один волшебник, я тогда был еще юношей…

— Боюсь, что совершенно не разбираюсь в фейерверках, — ответствовал Кувыркс тоном, долженствующим передать, что он ценит, холит и лелеет свое невежество в этой области.

— Много ракет, — продолжал предаваться блаженным воспоминаниям советник. — Анкские свечи. Салюты. И еще такие штуковины, которые можно держать в руках. Ни одна приличная коронация не обходится без фейерверков.

— Да, но понимаешь…

— Мой добрый друг, — проворно опередил его советник, — я всегда знал, что могу на тебя положиться. Множество ракет, а под занавес — какой-нибудь гвоздь программы, нечто действительно захватывающее, вроде портрета… портрета… — глаза советника подернулись туманной дымкой, потускнели, приобретя выражение, слишком хорошо знакомое, угнетающе знакомое Кувырксу.

— Принцессы Кели, — утомленно подсказал он.

— Ах, да. Ее самой, — продолжил советник. — Портрет… вот кого вы сказали… на небе, сверкающий огнями фейерверка. Разумеется, для вас, волшебников, все это, наверное, очень просто. Но люди фейерверки любят. Всегда говорил и говорю сейчас: ничто так не способствует поддержанию верноподданических чувств, как хороший взрыв. Особенно, если он раскачает какой-нибудь балкон. Проследи за этим. И чтобы были ракеты. С начертанными на них рунами.

Час назад Кувыркс, перелистав исслюнявленным пальцем именной указатель к «Гримуару по чудовищному веселию», осторожно собрал те ингредиенты, которые можно добыть в обычных домашних условиях, и поднес к ним спичку.

«Забавная штука эти ресницы, — размышлял он после окончания эксперимента. — Ты их не замечаешь — пока не лишишься».

С глазами, обведенным красной каймой и слегка попахивая дымом, Кувыркс мелкой иноходью двигался в направлении королевских апартаментов — мимо стаек служанок, занятых какой там работой положено заниматься служанкам, причем всегда оказывалось, что на любую работу их требуется никак не меньше трех.

Завидев Кувыркса, они обычно умолкали, скромно склонив головы, а затем разражались сдавленным хихиканьем, слышным по всему коридору. Это досаждало Кувырксу. Не потому — торопился он убедить себя, — что его хоть как-то затрагивает их отношение лично к нему. Просто волшебникам должно оказываться большее уважение. Кроме того, некоторые служанки возымели привычку бросать на него взгляды, вызывавшие в нем ярко выраженные неволшебнические мысли.

«Воистину, — подумал он, — путь озарения подобен полумиле битого стекла.»

Он постучал в дверь покоев Кели. Отворила служанка.

— Твоя госпожа здесь? — осведомился он как можно более высокомерным тоном.

Служанка прикрыла рот рукой. Ее плечи затряслись. Из глаз посыпались искры. Между пальцев просочился звук, какой бывает, когда слегка приоткрывают кастрюлю и тонкая струйка раскаленного пара вырывается наружу.

«Ничего не могу с этим поделать, — подумал Кувыркс. — Такое уж поразительное воздействие я оказываю на женщин.»

— Это мужчина? — послышался изнутри голос Кели.

Взгляд служанки остекленел, и девушка слегка склонила голову набок, как будто была не вполне уверена в смысле только что услышанного.

— Это я, Кувыркс, — произнес Кувыркс.

— О, в таком случае все в порядке. Можешь войти.

Кувыркс рванулся мимо девушки, усиленно пытаясь игнорировать сдавленный смех поспешно выбежавшей служанки. Разумеется, всякому известно, что во время посещений волшебника царствующая особа не нуждается в охранительном присутствии пожилой фрейлины. Но сам тон принцессы, которым она произнесла свое «О, в таком случае все в порядке…» заставил его внутренне поежиться.

Кели сидела за туалетным столиком и расчесывала волосы. Очень немногим мужчинам в мире доводится узнать, что носят под платьями принцессы. Кувыркс присоединился к этим немногим с крайней неохотой и выдающимся самообладанием. Только бешеные прыжки адамова яблока выдавали его. Сторонний наблюдатель сделал бы однозначный вывод: волшебник серьезно выбит из колеи, ни о каких занятиях магией не может быть и речи в течение, как минимум, нескольких дней.

Она полуобернулась, и его обволокло дуновением пудры. Нет, тут уже пахнет неделями, черт побери, неделями.

— Ты выглядишь немного разгоряченным, Кувыркс. Что-нибудь случилось?

— П-пу-устяки.

— Прости?

Он попытался отряхнуться от чар. Концентрируйся на расческе, дружище, на расческе.

— О, всего лишь небольшой магический эксперимент, мэ-эм. Обошлось поверхностными ожогами.

— Оно продолжает двигаться?

— Боюсь, что да.

Кели вновь повернулась к зеркалу. Ее лицо было совершенно неподвижно.

— У нас есть время?

Это был тот самый вопрос, которого он боялся до потери пульса. Он сделал все, что мог. Он настолько вернул к реальности королевского астролога, что тот теперь настойчиво твердил: завтра — единственно возможный день для проведения церемонии. Кувыркс спланировал начало ровно через секунду после полуночи. Он безжалостно урезал количество приветственных аккордов королевских фанфар. Взывание первосвященника к богам было уложено в жесткие временные рамки, а сам текст взывания — сильно отредактирован. Когда до богов дойдет, что случилось, поднимется жуткий скандал. Церемонию помазания священными маслами он свел к быстрому мазку за ушами. Разве что по пути следования к месту коронации Кели предстояло ехать не на скейтборде да и то только потому, что в Плоском мире еще не додумались до этого изобретения. Иначе ее путешествие по запруженным восторженными толпами улицам было бы неконституционно быстрым. И даже всего этого было недостаточно. Он чувствовал себя взвинченным до предела.

— Пожалуй, нет. Не исключено, что эта штука близко.

Зеркало отразило сверкающий взгляд Кели.

— Насколько близко? Кувыркс замялся.

— Очень.

— Ты хочешь сказать, что она может добраться до нас во время церемонии?

Кувыркс опять замялся.

— Больше смахивает на то, что еще до нее, — удрученно признался он.

Воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь барабанным постукиванием пальцев Кели по краю стола. Кувыркс гадал, что она сделает: даст слабину и разрыдается или разобьет зеркало. Вместо этого она произнесла:

— Откуда ты знаешь?

Он подумал, не отделаться ли какой-нибудь дежурной фразой типа «Я волшебник. И мы, волшебники, знаем толк в этих вещах», но решил воздержаться. В последний раз, когда он произнес ее, принцесса пригрозила ему топором.

— Я расспросил одного из стражников насчет того постоялого двора, о котором рассказывал Мор, — сказал он. — Затем высчитал приблизительное расстояние, которое предстоит преодолеть барьеру. Мор говорил, что он движется со скоростью медленно идущего человека, то есть…

— Так просто? И ты не прибегал к волшебству?

— Единственное, к чему я прибегал, — так это к здравому смыслу. В конечном итоге всегда оказывается, что он гораздо более надежен.

Она легонько похлопала его по руке.

— Бедный старый Кувыркс, — посочувствовала она.

— Мне всего двадцать, мэ-эм.

Она встала и перешла в будуар. Одна из вещей, которой вас учит положение принцессы, — это как всегда быть старше любого человека рангом ниже вашего.

— Да, полагаю, должно существовать такое явление, как молодые волшебники, — она полуобернулась. — Просто люди всегда представляют их себе стариками. Интересно, почему так?

— Из-за суровых ограничений, которые влечет за собой призвание волшебника.

— Что же подтолкнуло тебя к решению стать волшебником? — голос принцессы звучал приглушенно, как будто голова у нее была чем-то закрыта.

— Работа чистая, в тепле, тяжестей поднимать не надо, — объяснил Кувыркс. — И еще, мне кажется, я хотел узнать, как устроен мир.

— И ты преуспел в этом?

— Нет.

Кувыркс был не большим мастером вести светскую беседу. Иначе он бы никогда не позволил себе забыться настолько, чтобы ответить вопросом на вопрос:

— А что подтолкнуло тебя к решению стать принцессой?

После непродолжительного задумчивого молчания она произнесла:

— Знаешь, это было решено за меня.

— Прости, я…

— Быть монархом — своего рода семейная традиция. Мне кажется, с волшебством то же самое; твой отец наверняка был волшебником?

Кувыркс скрипнул зубами.

— Нет, — наконец выговорил он. — Не совсем. Я бы даже сказал, он не имел к волшебству абсолютно никакого отношения.

Он знал, что последует за этим, и вот оно пришло, точное, как закат, произнесенное тоном, окрашенным легкой насмешливостью и беспредельным любопытством.

— О? Так это правда, что волшебникам не позволено…

— Ну, если это все, мне действительно пора уходить, — громко произнес Кувыркс. — Если я кому-то понадоблюсь, пусть идет на звук взрывов. Я ухожж-уу-у-!

Кели выплыла из туалетной комнаты. Нельзя сказать, что женская одежда относилась к числу вопросов, которыми Кувыркс был сильно озабочен, по правде сказать, когда он размышлял о женщинах, нарисованные его воображением картины вообще не включали в себя такую деталь, как одежда. Но от зрелища, которое предстало перед ним в эту минуту, у него перехватило дух. Кто бы ни был создателем этого платья, чувства меры он был лишен начисто. Он положил кружево поверх шелка, отделал все это черным дурностаем, перевил жемчужными нитями все места, через которые проглядывало обнаженное тело, взбил и накрахмалил рукава, добавил серебряной филиграни, а потом опять взялся за шелк.

И в самом деле казалось совершенно невероятным, что такое можно сотворить всего лишь из нескольких унций тяжелого металла, десятка раздраженных моллюсков, пары-тройки дохлых грызунов и большого количества нитей, извлеченных из брюха насекомых. Принцесса не столько надела платье, сколько заняла его; если нижние оборки не поддерживались колесиками, то Кели была значительно сильнее, чем Кувыркс привык считать.

— Что скажешь? — осведомилась она, медленно поворачиваясь. — Это платье носила моя мать, бабушка и ее мать.

— Что, все вместе? — Услышь Кувыркс положительный ответ, он с готовностью поверил бы.

«Как ей удалось туда влезть? — гадал он. — Там, сзади, наверное, есть дверь…»

— Это фамильная драгоценность. Корсаж отделан настоящими бриллиантами.

— А это какая деталь — корсаж?

— Вот эта деталь.

Кувыркс содрогнулся.

— Очень впечатляет, — проговорил он, овладев собой в достаточной степени, чтобы рискнуть заговорить. — А тебе не кажется, что она выглядит чересчур зрелой?

— Она выглядит по-королевски.

— Да, но, наверное, платье не позволяет тебе двигаться быстро?

— Я совершенно не намерена бегать. Надо блюсти свое достоинство.

Еще раз в складках губ принцессы проявилась жесткая линия, происхождение которой прослеживалось до того самого предка-завоевателя, который предпочитал двигаться быстро, а о королевском достоинстве знал ровно столько, сколько умещалось на кончике копья.

Кувыркс развел руками.

— Хорошо, — сдался он. — Отлично. Мы делаем все, что можем. Остается лишь надеяться, что у Мора появятся свежие идеи.

— Трудно доверять призраку, — ответила Кели. — Он ходит сквозь стены!

— Я думал об этом, — поддержал тему Кувыркс. — Любопытная деталь, не правда ли? Он проходит сквозь предметы только в том случае, если не знает, что делает это. Мне кажется, это профессиональное заболевание.

— Что?

— Вчера вечером я почти пришел к некоему заключению. Он становится реальным.

— Но мы все реальны! По крайней мере, ты и, полагаю, я тоже.

— Но он становится более реальным. Чрезвычайно реальным. Почти таким же реальным, как Смерть, а дальше уже некуда.

* * *

— Ты уверена? — недоверчиво переспросил Альберт.

— Разумеется, — кивнула Изабель. — Рассчитай сам, если хочешь.

Альберт вновь углубился в гроссбух, его лицо являло собой портрет неуверенности.

— Ну, вполне возможно, здесь почти все сделано, — неохотно снизошел до ответа он и переписал два имени на клочок бумаги. — Все равно, есть только один способ проверить это.

Выдвинув верхний ящик стола Смерти, он извлек оттуда большое кольцо для ключей. На нем висел только один ключ.

— ЧТО ПРОИСХОДИТ? — осведомился Мор.

— Нужно достать жизнеизмерители, — объяснил Альберт. — Ты должен пойти со мной.

— Мор! — с придыханием воскликнула Изабель.

— Что?

— То, как ты произнес… — она умолкла, словно внезапно обессилев. — О, ничего. Просто это прозвучало… чудно.

— Я всего лишь хотел знать, что сейчас происходит.

— Да, но… ах, не обращай внимания.

Бесцеремонный Альберт протиснулся между ними и вывалился в коридор.

Боком, подобно двуногому пауку, он передвигался до самой двери. До той самой двери, которая всегда была заперта. Ключ подошел идеально. Дверь отворилась.

Петли даже не скрипнули. Шелест глубокого безмолвия.

И рев песка.

Мор и Изабель замерли в проеме, как вкопанные, наблюдая за Альбертом, который переходил от одного часового острова к другому. Звук проникал в тело не только через уши. Он входил в ноги, поднимался до самого черепа и заполнял мозг. Вы не могли думать ни о чем другом, кроме как об этом шипящем сером шуме бесконечно падающего песка, звуке миллионов жизней, которые проживались в эту минуту. И низвергались в направлении своей неминуемой участи.

Они переводили взгляды с одного бесконечного ряда жизнеизмерителей на другой. Каждый прибор индивидуален, каждый имеет имя. Свет факелов, укрепленных на стенах через равные интервалы, бросал на стекло отблески, и казалось, что внутри каждых часов живет звезда. Дальние стены помещения не были видны. Их затмила целая галактика отраженного света.

Мор чувствовал, как пальцы Изабель все крепче и крепче впиваются ему в руку. Когда она заговорила, в ее голосе звучало напряжение:

— Мор, некоторые из них такие маленькие.

— Я ЗНАЮ.

Ее хватка стала ослабевать — очень медленно. Как если бы кто-нибудь водрузил туза на верхушку карточного домика и принялся отводить руки, очень осторожно, чтобы не обрушить все сооружение.

— Скажи еще раз? — тихонько произнесла она.

— Я сказал, что знаю об этом. Ничего не могу поделать. Разве ты не бывала здесь раньше?

— Нет, — слегка отстранившись, она смотрела ему прямо в глаза.

— Здесь ничем не хуже библиотеки, — заявил Мор и почти поверил себе. — Разница лишь в том, что в библиотеке ты читаешь про это, тогда как здесь можешь своими глазами наблюдать, как все происходит. Почему ты так смотришь на меня?

— Я просто пыталась вспомнить, какого цвета у тебя были глаза, ответила она, — потому что…

— Эй, надеюсь, вы достаточно наобщались друг с другом! — рев Альберта перекрыл рев песка. — Сюда!

— Карие, — сказал Мор Изабель. — Они карие. Почему ты спрашиваешь?

— Пошевеливайтесь!

— Тебе лучше пойти и помочь ему, — нашла удачный выход Изабель. — Похоже, он здорово вышел из себя.

Мор покинул ее, чувствуя себя так, словно он внезапно оступился и погрузился в болото неловкости. По выложенному плитками полу он прошествовал к тому месту, где стоял Альберт, нетерпеливо постукивающий ногой по полу.

— Что я должен делать? — спросил Мор.

— Просто следуй за мной.

Помещение разветвлялось на целую серию коридоров, вдоль каждого из которых рядами стояли песочные часы. То там, то здесь полки разделялись каменными колоннами с выбитыми на них угловатыми отметками. Время от времени Альберт бросал на них взгляд, но, в основном, уверенно вышагивал по песочному лабиринту, точно знал каждый поворот наизусть.

— Для каждого человека существуют свои часы, Альберт?

— Да.

— В таком случае, эта комната не кажется достаточно вместительной.

— Тебе известно что-нибудь о многомерной топографии?

— Пожалуй, нет.

— В таком случае, на твоем месте я бы не стал придерживаться какого-либо мнения, — отрезал Альберт.

Перед одной из полок он остановился, сверился с листком, пробежал рукой по ряду часов и внезапно выхватил одни из них. Верхняя колба была почти пуста.

— Держи, — он протянул часы Мору. — Если с этими мы не ошиблись, вторые должны быть где-то поблизости. А, вот они. Тут.

Мор повращал оба прибора, изучая их. Первые часы несли на себе все приметы важной жизни, в то время как вторые были приземистыми и на вид ничем не выделялись.

Он прочел имена. Первое, по-видимому, имело отношение к высокопоставленному лицу из регионов Агатовой империи. Второе представляло собой целую коллекцию картинок-символов, берущих своих происхождение, как он определил, из клатчского.

— Теперь дело за тобой, — усмехнулся Альберт. — Чем раньше ты начнешь, тем быстрее закончишь. Я подведу Бинки прямо к входной двери.

— Как на твой взгляд, у меня с глазами все в порядке? — тревожно спросил его Мор.

— Насколько я могу судить, они выглядят нормально, — пожал плечами Альберт. — Уголки немножко покраснели, да радужка чуть синее обычного. Ничего особенного.

Мор последовал за ним обратно вдоль полок с часами. Вид у юноши был задумчивый. Изабель увидела, как он извлек из стойки у стены меч и испытал его на остроту, несколько раз со свистом разрезав воздух. Он действовал в точности, как Смерть. И потом улыбнулся улыбкой без радости, удовлетворенный звуком, вполне сошедшим за порядочный раскат грома.

Наконец она поняла, что ее так тревожит. Она узнала эту походку. Он шествовал.

— Мор? — шепнула он.

— ДА?

— С тобой что-то происходит.

— Я ЗНАЮ. Но мне кажется, я могу контролировать себя.

Со двора донесся цокот копыт, и в открывшейся двери появился потирающий руки Альберт.

— Довольно, парень, нет времени…

Мор сделал полный замах. Лезвие, как коса, рассекло воздух. Раздался звук, словно от разрываемого шелка. Меч вонзился в косяк, у самого уха Альберта.

— НА КОЛЕНИ, АЛЬБЕРТО МАЛИХ.

Челюсть у Альберта отвисла. Он скосил глаза на поблескивающий клинок в нескольких дюймах от его головы, затем сузил их до двух маленьких щелочек.

— Ты не осмелишься, мой мальчик.

— МОР. — Слог стегнул, как молниеносный удар бича, и нес в себе вдвое больший заряд жестокости.

— Существует соглашение, — произнес Альберт, но в его голосе звучали тонкие, как комариная песня, нотки сомнения. — Была договоренность.

— Не со мной.

— Но договоренность была! Где мы все окажемся, если не будем выполнять условия договоров?

— Не знаю, где окажусь я, — последовал тихий ответ. — НО Я ЗНАЮ, КУДА ОТПРАВИШЬСЯ ТЫ.

— Это несправедливо! — на этот раз слова Альберта прозвучали хныканьем маленького ребенка.

— СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ. ЕСТЬ ТОЛЬКО Я.

— Прекрати, — вмешалась Изабель. — Мор, ты ведешь себя глупо. Ты не имеешь никакого права убивать кого-либо здесь. II вообще, на самом деле ты ведь не хочешь убивать Альберта.

— Не здесь. Но я могу отослать его обратно в мир.

Альберт побелел.

— Ты не сделаешь этого!

— Нет? Я могу вернуть тебя обратно и оставить там. Не думаю, что у тебя осталось в запасе много времени. НЕ ПРАВДА ЛИ?

— Не разговаривай так, — не в состоянии выдержать взгляд Мора, Альберт всячески избегал его. — Когда ты разговариваешь так, это звучит, как будто говорит хозяин.

— Я могу быть гораздо хуже хозяина, — бесстрастно произнес Мор. — Изабель, будь любезна, пойди и принеси книгу Альберта.

— Мор, мне серьезно кажется, что ты…

— МНЕ ЕЩЕ РАЗ ПОВТОРИТЬ СВОЮ ПРОСЬБУ?

С белым как мел лицом она выбежала из комнаты.

Прищурившись, Альберт смерил глазами Мора и улыбнулся кривой, лишенной всякой веселости улыбкой.

— Тебе не удастся властвовать вечно, — сказал он.

— А я и не намерен. Я всего лишь хочу властвовать достаточно долго.

— Видишь, каким восприимчивым ты стал. Чем дольше хозяин будет отсутствовать, тем больше ты будешь напоминать его. Только от этого хуже будет тебе: ты начнешь вспоминать, каково это — быть обычным человеком…

— Ну а как насчет тебя? — парировал Мор. — Что ты помнишь о том, каково быть обычным человеком? Только подумай, если ты вернешься обратно, сколько жизни тебе еще осталось?

— Девяносто один день, три часа и пять минут, — с готовностью ответил Альберт. — Я знал, что он идет за мной по пятам, понятно? Но здесь я в безопасности, и он не такой уж скверный хозяин. Иногда я задаюсь вопросом, что бы он без меня делал.

— Да, в собственных владениях Смерти не умирает никто. И ты доволен этим?

— Мне больше двух тысяч лет, вот. Я прожил дольше любого другого человека в мире.

— Ты не жил, — покачал головой Мор. — Ты просто растянул процесс. Здесь не живут по-настоящему. Здесь бутафорское время. Не реальное. Ничто не меняется. Я бы предпочел умереть и посмотреть, что будет дальше, чем провести вечность здесь.

Альберт задумчиво ущипнул себя за нос.

— Ну, не исключаю, что для тебя это так, — согласился он, — но знаешь, я ведь был волшебником. У меня неплохо получалось. Тебе, наверное, известно, что в Университете даже поставили мою статую. Но невозможно прожить долгую жизнь волшебника и при этом не нажить врагов, тех, которые будут… поджидать тебя на Другой Стороне.

Он презрительно фыркнул.

— И не все они ходят на двух ногах. Некоторые вообще обходятся без ног. Или без лиц. Я страшусь не смерти. Я страшусь того, что настанет после.

— Тогда помоги мне.

— И что мне с того будет?

— Когда-нибудь тебе понадобятся друзья на Другой Стороне, — намекнул Мор. Подумав несколько секунд, он добавил:

— Будь я на твоем месте, то посчитал бы, что моей душе не повредит небольшая предотъездная чистка. Ее результаты могут прийтись не по вкусу некоторым из ожидающих тебя.

Альберт содрогнулся и закрыл глаза.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — промолвил он с чувством более глубоким, чем могут выразить слова. — Иначе никогда не сказал бы этого. Чего ты хочешь?

Мор объяснил. Альберт крякнул.

— И только-то? Всего лишь изменить Реальность? Невозможно. Магии, способной справиться с этим, больше не существует. Вероятно, Великие Заклинания могли бы помочь тебе. Но больше ничего. В общем, ты можешь поступать, как тебе угодно, и всяческих удач.

Вернулась слегка запыхавшаяся Изабель, крепко сжимая в руке последний том Альбертовой жизни. Альберт снова фыркнул. Крошечная капля на конце его носа поражала Мора. Вечно на грани падения, но мужества, чтобы действительно упасть, не хватает. Точно как он сам, подумал Мор.

— Эта книга тебе не поможет, — утомленно произнес старый волшебник.

— Ну и ладно. Но меня поражает вот что: похоже, если всегда говорить правду, ни за что не станешь могущественным волшебником. Изабель, читай вслух, что там сейчас пишется.

— «Альберт неуверенно посмотрел на него», — начала Изабель.

— Нельзя верить всему, что там пишется…

— «Взорвался он, в потаенном уголке сердца зная, что верить можно и нужно», — прочла Изабель.

— Прекрати!

— «…Прокричал он, пытаясь вытеснить из мыслей знание того, что хотя Реальность и нельзя остановить, но слегка замедлить ее ход вполне возможно».

— КАК?

— «Медленно, свинцовым голосом Смерти осведомился Мор», — захваченная энтузиазмом добросовестности, начала Изабель.

— Ладно, ладно, обо мне читать не трудись, — раздраженно бросил Мор.

— Может, мне еще извиниться за то, что я вообще живу?

— ЗА ЭТО ИЗВИНЯТЬСЯ БЕСПОЛЕЗНО.

— И не разговаривай со мной так. Меня ты этим не испугаешь, — она взглянула на страницу, где бегущая строчка как раз обзывала ее лгуньей.

— Скажи мне, как это сделать, волшебник, — повелительно произнес Мор.

— Моя магия — это единственное, что у меня осталось! — возопил Альберт.

— Ты больше не нуждаешься в ней, старый скряга.

— Тебе не испугать меня, мальчишка…

— ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА И ПОВТОРИ ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО.

Мор повелительно щелкнул пальцами. Изабель вновь склонила голову над книгой.

— «Альберт посмотрел в ослепительно-синие бездны глаз, и его голос окончательно лишился своих вызывающих интонаций, — читала она, — поскольку он увидел не просто Смерть, а Смерть, приправленную всеми человеческими качествами в виде мстительности, жестокости и мерзости. С ужасающей определенностью он осознал, что это его последний шанс, что Мор действительно отошлет его обратно во Время, загонит там в западню, как зверя, возьмет его и доставит в мрачные Подземельные Измерения, где Твари, порождения ужаса, будут точка, точка, точка, точка», — закончила она. Полстраницы точек.

— Это потому, что даже книга не осмеливается назвать эти ужасы, — прошептал Альберт.

Закрыв глаза, он попытался спрятаться от образов мрака, но под веками те предстали с такой живостью и яркостью, что Альберт решил: уж лучше на Мора смотреть…

— Хорошо, — сказал он, — есть одно заклинание. Оно замедляет течение времени в отдельно взятой небольшой области. Я напишу руны, но тебе придется найти волшебника, который произнесет его.

— Я сам могу это сделать.

Языком, похожим на большой увядший лепесток, Альберт облизал пересохшие губы.

— Однако всему есть цена, — добавил он. — Сначала тебе придется исполнить Обязанности.

— Изабель? — произнес Мор. Она заглянула в раскрытую перед ней книгу.

— Он говорит серьезно, — ответила она. — Если ты не исполнишь этого, то все пойдет наперекосяк, и он все равно выпадет обратно во Время.

Все трое обратили взгляды на огромные часы, нависающие над дверным проемом, подобно гигантской сове, раскинувшей грозные крылья. Острый маятник медленно раскачивался, распиливая время на мелкие кусочки.

Мор застонал:

— Времени не хватает! Я просто не успею.

— Старый хозяин нашел бы время, — прокомментировал Альберт.

Мор выдернул лезвие из косяка и бешено, но бесплодно потряс им перед носом Альберта. Тот отклонился.

— Тогда давай, пиши заклинание! — закричал Мор. — Да поторапливайся!

Резко развернувшись на каблуках, он величественно прошествовал в кабинет Смерти. В углу располагался большой бронзовый диск мира, выполненный во всех деталях, вплоть до отлитых из серебра слонов на спине Великого А'Туина. Главные реки были представлены нефритовыми венами, пустыни бриллиантовой крошкой, а самые выдающиеся города помечены драгоценными камнями; Анк-Морпорк, к примеру, обозначался карбункулом.

Резким движением поставив часы на места приблизительного местонахождения их хозяев, он рухнул в кресло Смерти и сверкающим взором воззрился на жизнеизмерители, словно подталкивая их друг к другу. Кресло тихонько поскрипывало, пока он ворочался из стороны в сторону, сердито взирая на крошечный Плоский мир.

Через некоторое время, негромко ступая, вошла Изабель.

— Альберт записал заклинание, — тихо сообщила она. — Я сверилась с книгой. Он не обманывает. Сейчас он ушел и заперся в своей комнате…

— Посмотри-ка на эту парочку! Нет, ты только посмотри на них!

— Мне кажется, тебе надо немного успокоиться, Мор.

— Как я могу успокоиться, когда, смотри, первый находится чуть ли не в самом Великом Нефе, а этот — в Бес Пеларгике. И я еще должен успеть вернуться в Сто Лат. Как ни крути, это путешествие в десять тысяч миль. Нет, ничего не выйдет.

— Уверена, ты найдешь решение. И я помогу тебе.

В первый раз за все время беседы он посмотрел на нее: она была одета в несуразное выходное пальто с большим меховым воротником.

— Ты? Что ты можешь сделать?

— Бинки с легкостью понесет двоих, — кротко произнесла Изабель.

Неопределенным жестом она помахала в воздухе бумажным пакетом. — Я упаковала нам кое-какую еду. Я могла бы… держать двери открытыми и все такое.

Мор невесело рассмеялся.

— ЭТО НЕ ПОНАДОБИТСЯ.

— Прекрати говорить таким тоном.

— Я не принимаю пассажиров. Ты задержишь меня.

Изабель вздохнула.

— Слушай, давай посмотрим на это следующим образом. Притворимся, что мы с тобой поспорили и я выиграла. А вообще, вдруг ты обнаружишь, что Бинки не так уж и рвется отправляться без меня? Ты не представляешь, сколько сахара я ей скормила за долгие годы. Ну как, мы идем?

* * *

Альберт сидел на своей узкой кровати, гневно уставившись в стену.

Услышав цокот копыт, резко оборвавшийся, когда Бинки взмыла в воздух, он пробурчал что-то себе под нос.

Прошло двадцать минут. Сменяя одно другое, выражения скользили по лицу старого волшебника, как тени облаков по склону холма. Время от времени он шептал про себя что-нибудь вроде «Я говорил им», «Никогда не стал бы участвовать в подобной авантюре» или «Надо поставить в известность хозяина».

В конце концов он, по-видимому, пришел к некому согласию с самим собой, осторожно опустился на колени и выдвинул из-под кровати старый, видавший виды сундук. С трудом подняв крышку, он развернул насквозь пропылившуюся серую мантию, с которой на пол посыпались яйца моли и потускневшие блестки.

Вытащив мантию, он стряхнул самые тяжелые наслоения пыли и вновь заполз под кровать. Некоторое время оттуда доносились сдавленные, но с чувством произносимые проклятия, да время от времени — стук фарфора. Наконец Альберт появился снова, держа в руке посох, рукоять которого торчала где-то у него над макушкой.

Это волшебное орудие было толще всякого нормального посоха — главным образом из-за затейливой резьбы, покрывавшей его сверху донизу. Фактически линии казались довольно неразборчивыми, но производили впечатление, что если вы разглядите их лучше, то сильно пожалеете.

Альберт еще раз отряхнулся и принялся критически изучать собственное отражение в зеркале умывальника.

Затем произнес:

— Шляпа. Нет шляпы. Для волшебства нужна шляпа. Проклятие.

Громко топая, он покинул комнату и вернулся через пятнадцать насыщенных минут. Результаты бешеной деятельности, которую он развил в течение этого сравнительно небольшого промежутка времени, включали в себя круглую дыру, вырезанную в ковре в спальне Мора, серебряную бумагу, извлеченную из-за зеркала в комнате Изабель, нитку и иголку из ящика под кухонной раковиной и несколько блесток, завалявшихся на дне сундука для плаща. Конечный результат был не так хорош, как Альберту того хотелось бы, к тому же имел явную тенденцию сползать на один глаз, но был черного цвета, сверкал звездами и луной и провозглашал своего обладателя, без каких-либо сомнений, волшебником — хотя, возможно, впавшим в отчаяние.

Впервые за две тысячи лет Альберт чувствовал себя должным образом одетым. Это чувство привело его в замешательство и заставило задуматься еще на секунду, прежде чем отпихнуть ногой истрепанный коврик у кровати и нарисовать посохом окружность на полу.

Скользя над поверхностью пола, наконечник посоха оставлял сияющий след октарина, восьмого цвета спектра, цвета магии, пигмента воображения.

Обозначив на окружности восемь точек, Альберт соединил их, образовав октограмму. Комната начала наполняться низким пульсирующим звуком.

Альберто Малих шагнул в центр октограммы и вознес посох над головой. Он чувствовал, как магический посох просыпается, ощущал покалывание медленно воскресающей силы. Так, неторопливо и осмотрительно, встает пробудившийся ото сна тигр. Всколыхнулись и ветром пронеслись по опутанным паутиной чердакам памяти Альберто старые воспоминания о могуществе и волшебстве.

Впервые за много веков он ощущал себя живым.

Он облизал губы. Пульсация постепенно замолкла, уступив место странному, чего-то ожидающему молчанию.

Вздернув голову, Малих прокричал один-единственный слог.

Сине-зеленое пламя вырвалось из обоих концов посоха. Из восьми точек октограммы заструились потоки октаринового огня и охватили волшебника, образовав вокруг него кокон. Фактически, для успеха заклинания все это было не нужно. Но волшебники очень серьезно относятся к появлениям…

А также к исчезновениям. Малих исчез.

* * *

Стратополусферные ветра хлестали плащ Мора.

— Куда мы летим в первую очередь? — прокричала Изабель ему в ухо.

— В Бес Пеларгик, — крикнул в ответ Мор. Бешеный ветер закрутил его слова и унес прочь.

— Где это?

— Агатовая империя! Противовесный Континент!

Он указал вниз.

Он не подгонял Бинки, поскольку знал, сколько миль еще предстоит ей преодолеть. Большая белая лошадь шла легким галопом над океаном. Изабель глянула на ревущие зеленые волны, обрамленные пеной, и прильнула ближе к Мору.

Мор пристально всматривался в облачный берег, обозначавший контуры отдаленного континента. Он подавил острый порыв поторопить Бинки, слегка ударив ее плашмя мечом. До сих пор он ни разу не ударил лошадь и пребывал в сильной неуверенности относительно того, что произойдет, попытайся он это сделать. Так что оставалось только ждать.

Из-за спины Мора показалась рука, протягивающая сэндвич.

— Здесь ветчина или сыр с пряной приправой, — произнесла Изабель. — Ты вполне можешь поесть, делать все равно больше нечего.

Мор глянул на размокший треугольник и попытался припомнить, когда он в последний раз ел. Какое-то время назад, но с помощью часов это уже не вычислишь, требуется календарь. Он принял сэндвич.

— Спасибо, — он постарался вложить в ответ как можно больше любезности.

Крошечное солнце скатывалось к горизонту, таща за собой, как на буксире, ленивый дневной свет. Облака впереди выросли, окаймились розовым и оранжевым. Прошло еще какое-то время, и Мор различил темные, размытые очертания лежащей под ними земли с поблескивающими то там, то здесь огнями городов.

Полчаса спустя он мог с уверенностью сказать, что различает отдельные здания. Агатовая архитектура характерна своими приземистыми пирамидами.

Бинки теряла высоту, и вот ее копыта оказались едва ли в нескольких футах над поверхностью моря. Еще раз проверив состояние песочных часов, Мор мягко натянул поводья, направляя лошадь к морскому порту, лежащему в сторону Края от их нынешнего курса.

На якоре стояло немного судов, в основном это были суденышки прибрежных торговцев. Империя не поощряла далекие путешествия своих подданных. В бесконечной заботе об их благе она пыталась уберечь людей от лицезрения вещей, которые могут вывести их из душевного равновесия. По той же самой причине она возвела вокруг всей области стену, патрулируемую Небесной Стражей, чья основная функция заключалась в отдавливании пальцев любого жителя, пожелавшего хоть на пять минут покинуть благословенные пределы, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Однако это случалось нечасто, поскольку большинство жителей Империи вполне удовлетворялись существованием в пределах Стены. Факт жизни: каждый находится либо по одну сторону стены, либо по другую, так что остается или забыть об этом, или качать пальцы.

— Кто управляет этим местом? — полюбопытствовала Изабель, когда они пролетали над гаванью.

— Есть какой-то император, но он мальчик, — отвечал Мор. — Так что фактически, я думаю, страной правит великий визирь.

— Никогда не доверяй великому визирю, — мудро заметила Изабель.

На самом деле, Император-Солнце и не доверял ему. Визирь, чье имя было Девять Вращающихся Зеркал, имел несколько очень четких идей по поводу того, кто именно должен управлять страной — естественно, этим человеком должен быть визирь. И теперь, когда мальчик повзрослел достаточно и стал задавать вопросы типа: «Тебе не кажется, что стена выглядела бы лучше, будь в ней несколько ворот?» или «Да, но как там, по другую сторону?», визирь пришел к выводу, что для блага самого же императора его следует мучительно отравить и засыпать негашеной известью.

Бинки приземлилась на выровненной граблями дорожке неподалеку от приземистого, набитого многочисленными комнатами дворца. Тем самым она существенно нарушила вселенскую гармонию[8]. Мор соскользнул со спины лошади и помог спешиться Изабель.

— Только не путайся под ногами, ладно? — настойчиво произнес он. — И вопросов тоже не задавай.

Миновав несколько лакированных ступеней, он поспешно двинулся через молчащие комнаты, время от времени останавливаясь, чтобы снять показания с приборов, то есть с песочных часов. Наконец, бочком прокравшись по коридору, он через затейливую литую решетку увидел длинную комнату, где как раз совершал свою вечернюю трапезу Двор.

Юный Император-Солнце, скрестив ноги, сидел во главе ковра. Крылья коротенькой мантии из дурностая и перьев топорщились у него за спиной. По всем признакам, император заметно вырос из своего одеяния. Остальные представители двора сидели на ковре в соответствии со строгим и необычайно сложным порядком старшинства. Но невозможно было не узнать визиря, с чрезвычайно подозрительным видом ковыряющегося в содержимом своей чаши со сквиши и вареными водорослями. Ни один из присутствующих не производил впечатления человека, находящегося на грани скоропостижной смерти.

Утопая ногами в ковре, Мор тихонько прошел по коридору, повернул за угол и едва не столкнулся нос к носу с несколькими крупными особями из Небесной Стражи. Те сгрудились вокруг проделанной в бумажной стене дырки для подглядывания и передавали из рук в руки сигарету тем характерным, свойственным солдатам в карауле способом, когда ладонь складывается чашечкой.

Мор на цыпочках вернулся к решетке и подслушал следующую беседу:

— Я несчастливейший из смертных, о Непреходящее Присутствие, если нашел такое, как это в моем во всех остальных отношениях превосходном сквиши, — проскрипел визирь, выставляя палочки на всеобщее обозрение.

Высокопоставленные особы повытягивали шеи, чтобы посмотреть. Как, впрочем, и Мор. Мор не мог не согласиться с высказыванием, ибо это было нечто вроде синезеленого сгустка со свисающими резиноподобными трубочками.

— Приготавливатель пищи будет наказан, Благородное Воплощение Учености, — ответствовал император. — У кого-нибудь есть лишняя порция ребрышек?

— Нет, о Чуткий Отец Своего Народа, я скорее имел в виду тот факт, что мочевой пузырь и селезенка глубоководного раздутого угря, как всем известно, — кусочки столь лакомые, что могут быть съедены лишь возлюбленными богами (или, по крайней мере, так сказано в книгах), к избранному кругу которых свою ничтожную личность я, разумеется, не отношу.

Он перекинул сокровище в чашу императора. Приземлившись с глухим стуком, оно слегка поизвивалось и замерло. Юноша некоторое время смотрел на него. Затем ковырнул палочкой.

— Ах, — произнес он, — но разве великий философ Лай Тинь Видль не писал, что ученого можно приравнять к принцам? Я припоминаю, однажды ты дал мне прочесть этот отрывок, о Верный и Неутомимый Искатель Знаний.

Деликатес проделал еще одну краткую дугу в воздухе и робко, словно извиняясь, шлепнулся в чашу визиря. Быстрым движением ухватив его, визирь уравновесил раздутого угря на палочке, приготовив таким образом для второго захода.

— Может быть, в обычных случаях это и так, о Нефритовая Река Мудрости, но я, именно я конкретно, не могу поставить себя на один уровень с императором, которого люблю как собственного сына с того самого момента, как безвременная смерть его покойного отца постигла. Посему кладу сие скромное приношение к твоим ногам.

Глаза присутствующих проследили за третьим полетом злосчастного органа над ковром. Но император выхватил опахало и с великолепной точностью отбил нападение, так что деликатес с силой противотанковой гранаты влетел обратно в чашу визиря, окатив близсидящих фонтаном вареных водорослей.

— Кто-нибудь съешьте это, а? — прокричал Мор, никем не слышимый. — Я тороплюсь!

— Ты воистину самый внимательный из слуг, о Преданный И Воистину Единственный, Сопровождавший Моего Покойного Отца, А Также Дедушку Во Время Перехода. Посему я повелеваю, чтобы наградой тебе стало это редчайшее и вкуснейшее из лакомств.

Визирь неуверенно потыкал палочкой блюдо, затем посмотрел на лицо императора. Тот улыбался. Весело и ужасно. Визирь замялся, придумывая подходящий повод.

— Увы, похоже, я уже съел слишком много… — начал было он, но император замахал руками, заставив его замолчать.

— Бесспорно, блюдо нуждается в подходящей приправе, — произнес он и хлопнул в ладоши.

Стена у него за спиной распоролась сверху донизу, и сквозь нее прошла четверка Небесных Стражей. При этом трое из них воинственно размахивали мечами кандо, а четвертый торопливо пытался проглотить горящий бычок.

Чаша выпала из рук визиря.

— Вернейший из моих слуг считает, что у него в желудке не осталось места для последнего глотка, — произнес император. — Бесспорно, можно исследовать его желудок и проверить, правда ли это. Почему у этого человека идет дым из ушей?

— Жаждет действий, о Небесная Высота, — поспешил объяснить сержант. Боюсь, остановить его невозможно.

— В таком случает пускай возьмет нож и… У визиря, видимо, все-таки проснулся аппетит. Прекрасно.

Воцарилось абсолютное молчание. Щеки визиря ритмично вздувались и опадали. Затем, давясь, он сделал глоток.

— Очень вкусно, — вымолвил он. — Превыше всяких похвал. Воистину это пища богов, а сейчас прошу прощения…

Распрямив сложенные ноги, он сделал движение, как будто собираясь встать. На лбу у него заблестели маленькие бисеринки пота.

— Ты желаешь оставить нас? — вопросительно поднял брови император.

— Неотложные государственные дела, о Воплощение Проницательности…

— Оставайся на месте. Слишком быстрое движение после еды вредит пищеварению, — произнес император, на что стражи ответили дружными кивками согласия. — Кроме того, сейчас нет никаких не терпящих отлагательств государственных дел, если только ты не ведешь речь о тех, что в красном пузырьке с надписью «Противоядие», что в черном лакированном шкафчике, что на циновке в твоих покоях, о Светильник Полуночного Масла.

В ушах у визиря зазвенело. Его лицо начало синеть.

— Вот видите? — сказал император. — Активная деятельность на тяжелый желудок всегда приводит к неприятным последствиям. Пусть известие о случившемся быстро облетит страну, достигнет самых отдаленных ее уголков. Пусть люди извлекут урок из твоего горького опыта.

— Я… должен… поздравить тебя… Воплощение Такой… Заботливости, с этими словами визирь обрушился на чашу с вареными мягкопанцирными раками.

— У меня был отличный учитель..

— ВЫ ПОЧТИ УЛОЖИЛИСЬ, — произнес Мор и взмахнул мечом.

Секундой спустя душа визиря встала с ковра и смерила Мора взглядом.

— Кто ты такой, варвар? — резко спросил он.

— СМЕРТЬ.

— Но не моя, — с твердой уверенностью в голосе возразил визирь. — Где Черный Небесный Дракон Огня?

— ОН НЕ СМОГ ПРИЙТИ, — объяснил Мор.

Сзади, за душой визиря, в воздухе формировались неясные тени. Некоторые из них были облачены в императорские одежды, но было много других, теснившихся сзади и напиравших. И у всех теней был такой вид, как будто они ждут не дождутся поприветствовать новоприбывшего в стране мертвых.

— По-моему, тут несколько человек хотят с тобой пообщаться… — с этими словами Мор заторопился прочь.

Дойдя до коридора, он услышал дикий вопль визиря…

Изабель терпеливо стояла возле Бинки, которая как раз вкушала поздний обед, состоящий из пятисотлетнего дерева банзай.

— Один готов, — сообщил Мор, взбираясь в седло. — Поехали. У меня плохое предчувствие насчет следующего, и у нас не так уж много времени.

* * *

Альберт материализовался в самом центре Незримого Университета фактически, в той же самой точке пространства, в которой покинул этот мир почти две тысячи лет назад.

Издав удовлетворенное бурчание, он стряхнул с плаща несколько пылинок.

Внезапно он ощутил, что за ним наблюдают, и, подняв взгляд, обнаружил, что ворвался в существование под строгим каменным взором себя самого.

Поправив пенсне, он неодобрительно воззрился на прикрученную шурупами к пьедесталу бронзовую табличку, гласившую:

«Альберто Малих, Основатель Этого Университета. 1222–1289 гг. Нам Больше Не Увидеть Его Светлый Лик».

«С предсказаниями вы сели в лужу», — подумал он. И если уж они так высоко его ставят, то могли бы, по крайней мере, нанять приличного скульптора. Этот сляпал подлинное безобразие. Нос вообще не похож. А это, надо полагать, следует называть ногой? Кроме того, студенты повырезали на ней свои имена. Не говоря уже о том, что такую шляпу он не одел бы даже через свой труп. Разумеется, если бы это зависело только от него, дело вообще не дошло бы до трупа.

Альберт направил на мерзкую штуковину удар октариновой молнии и злобно ухмыльнулся, когда статуя, взорвавшись, разлетелась в пыль.

— Вот так, — обратился он к Плоскому миру в целом. — Я вернулся.

Легкое покалывание ожившей магии ручейком протекло по руке и зажгло теплое сияние в его сознании. Как он тосковал по ней все эти годы…

Звук взрыва встревожил волшебников. Торопясь, они набежали через большие двойные двери и с самого начала пришли к неверному выводу.

Перед ними стоял опустевший пьедестал. Надо всем витало облако мраморной пыли. И прямо из него, бормоча себе под нос, широким шагом выступил Альберт.

Волшебники в задних рядах начали как можно быстрее и бесшумнее покидать помещение. Среди них не было ни одного, кто бы за свою веселую юность не надел на голову старого Альберта предмет общественного пользования спальни, не вырезал свое имя на какой-нибудь из холодных анатомических деталей статуи или не пролил пиво на пьедестал. Хуже того, во время Развеселой Недели, когда вино лилось рекой, дорога до уборной казалась слишком долгой. Чем ползти туда спотыкаясь, лучше… В те времена эти шутки выглядели весьма забавно. Внезапно они перестали казаться таковыми.

Только двое остались, чтобы принять на себя удар. Один — потому что запутался мантией в двери, а второй — потому что был, вообще-то, человекообразой обезьяной и человеческие дела его особо не напрягали.

Альберт сгреб за шиворот пытающегося уйти сквозь стену волшебника. Тот пронзительно завопил.

— Хорошо, хорошо, я все признаю! Я был пьян тогда, поверь мне, я не знал, что делаю, ох, сожалею, всей душой каюсь…

— Слушай, о чем ты тут болтаешь? — полюбопытствовал искренне озадаченный Альберт.

— … так сожалею, если бы я только мог объяснить тебе, как я сожалею, мы бы…

— Прекрати молоть чушь! — Альберт бросил взгляд на маленького орангутанга, который ответил ему теплой дружелюбной улыбкой. — Как тебя зовут?

— Да, сэр, я перестану, сэр, прямо сейчас, больше никакой чепухи, сэр… Ринсвинд, сэр. Помощник библиотекаря, если не возражаете.

Альберт смерил его взглядом с ног до головы. Человечек выглядел несчастным и потрепанным. Он походил на приготовленный для стирки предмет одежды. Вот до какого плачевного состояния дошло волшебство, решил Альберт, с этим надо что-то делать.

— И что же это за библиотекарь, который взял тебя в помощники? раздраженно осведомился он.

— У-ук.

Что-то, похожее на теплую мягкую кожаную перчатку, попыталось взять его за руку.

— Обезьяна! В моем Университете!

— Орангутанг, сэр. Прежде он был волшебником, но попался в ловушку какой-то магии, сэр, теперь он не позволяет нам себя уволить, к тому же он единственный, кто знает расположение всех книг, — принялся с жаром объяснять Ринсвинд. — Я слежу, чтобы ему вовремя поставляли бананы, — добавил он, чувствуя, что требуются какие-то дополнительные объяснения.

Альберт посмотрел на него испепеляющим взором.

— Заткнись.

— Затыкаюсь прямо сейчас, сэр.

— И скажи мне, где Смерть.

— Смерть, сэр? — переспросил Ринсвинд, прислоняясь к стенке.

— Высокий, похож на скелет, синие глаза, шествует, ГОВОРИТ ВОТ ТАК… Смерть? Не видел его в последнее время?

Ринсвинд сглотнул.

— В последнее время нет, сэр.

— Ну а мне он нужен. Этой чепухе надо положить конец. Я намерен положить ей конец сейчас, понятно? Я хочу, чтобы восемь старших волшебников собрались здесь, на этом самом месте. Чтобы через полчаса они были здесь, со всем оборудованием, необходимым для проведения Обряда АшкЭнте, надеюсь, это понятно? Не скажу, чтобы твой вид внушал мне большую уверенность. Жалкая кучка протирателей штанов — вот вы кто. И хватит цепляться за мою руку!

— У-ук.

— А я сейчас направляюсь в пивную, — отрезал Альберт. — В ваше время где-нибудь продается мало-мальски приличная ослиная моча?

— Есть «Барабан», сэр.

— «Порванный Барабан?» На Филигранной улице? Все еще стоит?

— Ну, время от времени у него меняют название и до основания перестраивают, но место, само место, э-э, на этом самом месте уже много лет. Я так думаю, в горле у вас порядком пересохло, а, сэр? — полюбопытствовал Ринсвинд с чуть заметным оттенком товарищеского понимания.

— Что ты можешь об этом знать? — резко произнес Альберт.

— Абсолютно ничего, сэр, — с готовностью согласился Ринсвинд.

— Ну так я отправляюсь в «Барабан». Полчаса, не забывай. И если, когда я вернусь, они не будут ждать меня здесь… короче, им лучше быть здесь!

Окруженный облаком мраморной пыли, он покинул помещение, подобный разъяренному шторму.

Ринсвинд проследил за его отбытием. Библиотекарь взял волшебника за руку.

— И знаешь, что во всем этом самое худшее? — произнес Ринсвинд.

— У-ук?

— Я ведь тоже мог на него наорать.

* * *

А тем временем Альберт сидел в «Залатанном Барабане» и остервенело спорил с хозяином по поводу содержания пожелтевшей таблички, тщательно передававшейся от отца к сыну, пережившей одно цареубийство, три гражданских войны, шестьдесят один крупный пожар, четыреста девяносто ограблений и более пяти тысяч кабацких драк и по-прежнему гласившей, что Альберто Малих должен заведению три медных монеты плюс процент. На данный момент общая сумма достигла астрономической цифры, равной стоимости содержимого крупнейших сокровищниц Плоского мира. Это лишний раз доказывает, что анкский торговец с неоплаченным счетом обладает памятью, способной заставить заморгать даже слона…

А тем временем Бинки неслась над огромным, таинственным континентом под названием Клатч.

Барабанный бой сотрясал зловонные, тенистые джунгли, и колонны завивающегося барашками тумана поднимались от невидимых миру рек, под поверхностью которых прятались безымянные существа, высматривая, не пробежит ли мимо потенциальный ужин.

— С сыром больше не осталось, тебе придется есть с ветчиной, — сообщила Изабель. — Что это там за свет?

— Световые Дамбы, — ответил Мор. — Мы приближаемся. — Вытащив из кармана песочные часы, он оценил уровень песка. — Но все еще недостаточно близки, черт побери!

Световые Дамбы лежали в сторону Пупа по отношению к направлению движения Бинки. Они походили на водоемы света и именно таковыми и являлись.

Некоторые из населяющих местность племен соорудили в пустынных горах зеркальные стены с целью накапливания дневного, медленного и немного тяжелого света Плоского мира. Собранный свет использовался в качестве валюты.

Бинки скользила над кострами кочевников и безмолвными болотами реки Цорт. Впереди, окаймленные лунным сиянием, начали вырисовываться знакомые очертания.

— Пирамиды Цорта в лунном свете! — чуть не задохнувшись от восторга, воскликнула Изабель. — Как романтично!

— ПОСТРОЕННЫЕ НА КРОВИ ТЫСЯЧ РАБОВ, — заметил Мор.

— Пожалуйста, не надо.

— Я извиняюсь, но практическая сторона дела такова, что эти…

— Хорошо, хорошо, ты все мне доказал, — раздраженно фыркнула Изабель.

— Требуется масса усилий, чтобы похоронить мертвого короля, — сказал Мор, когда они описывали круг над одной из менее высоких пирамид. — Их нашпиговывают консервантами, чтобы тела дотянули до следующего мира.

— И как, срабатывает?

— Не заметно, чтобы срабатывало. — Мор перегнулся через шею Бинки. Там внизу факелы, — добавил он. — Держись.

От состоящей из пирамид улицы вилась процессия, во главе которой сотня истекающих потом рабов несла гигантскую статую Оффлера, Бога-Крокодила.

Бинки, никем не замеченная, проскакала над процессией и совершила идеальное приземление на четыре копыта на утрамбованном песке поблизости от входа в пирамиду.

— Еще одного замариновали, — заметил Мор.

Он опять внимательно рассмотрел в лунном свете песочные часы. Они были довольно простыми, без каких-либо изысков, обычно указывающих на принадлежность обладателя к сильным мира сего.

— Не может быть, чтобы это был он, — произнесла Изабель. — Не живьем же их маринуют?

— Надеюсь, что нет, потому что я читал, что прежде чем забальзамировать умершего, его вскрывают и удаляют…

— Я не хочу этого слышать.

— Все мягкие куски, — как-то неубедительно завершил Мор. — На тот случай, если маринад не сработает. Только представь, каково это расхаживать без…

— Короче, это не тот, кого ты должен забрать, — громко прервала его Изабель. — В таком случае, кто нам нужен?

Мор повернулся к темному входу. Пирамиду не запечатают до рассвета, чтобы дать возможность душе умершего короля покинуть ее. Она выглядела глубокой и не предвещающей ничего хорошего пещерой, предназначенной для целей значительно более ужасных, нежели поддержание лезвия бритвы в остром состоянии.

— Давай выясним, — предложил он.

* * *

— Тревога! Он возвращается!

Восемь самых старых волшебников Незримого Университета выстроились в ломаную линию. Они то и дело ерзали, разглаживали бороды — в общем, предпринимали безуспешные попытки придать себе более презентабельный вид.

Задача была не из легких. Их выдернули из рабочих кабинетов, оторвали от послеобеденного бренди у теплого камелька или тихих размышлений под шалью где-нибудь в уютном кресле. Потому всех их терзали чувства крайней обеспокоенности и растерянности. То и дело волшебники поглядывали на опустевший пьедестал.

Только одно существо способно было бы повторить выражение их лиц. И таким существом мог бы стать голубь, не только услышавший о том, что лорд Нельсон сошел со своего постамента, но еще и ошарашенный известием, что лорда видели покупающим двенадцатизарядный револьвер и к нему ящик патронов.

— Он идет по коридору! — прокричал Ринсвинд и нырнул за колонну.

Собравшиеся маги как завороженные смотрели на большие двойные двери, точно ожидая, что те вот-вот взорвутся. И это показывает, насколько развита была в них способность к предвидению, потому что двери действительно взорвались. На волшебников пролился дождь дубовых щепок размером со спичку.

Невысокая тонкая фигура стояла, четко выделяясь на фоне света. В одной руке фигура держала дымящийся посох. В другой — маленькую желтую жабу.

— Ринсвинд! — грозно воззвал Альберт.

— Сэр!

— Возьми эту штуку и избавься от нее. Жаба переползла на руку Ринсвинда. Ее блестящие круглые глаза горестно посмотрели на него.

— Это был последний раз, когда чертов хозяин таверны осмелился покатить бочку на волшебника, — с гордым удовлетворением произнес Альберт. — Похоже, стоит отлучиться на несколько сотен лет, и люди в этом городе внезапно начинают воображать, что можно перечить волшебникам, а?

Один из старших волшебников что-то промямлил.

— Что там за вяканье? Кто это был, говори громко!

— Как казначей Университета, я должен сказать, мы всегда проводили политику добрососедства и уважения к общественности города, — промямлил волшебник, избегая буравящего взгляда Альберта. На совести у него лежал вскрытый горшок с общественными деньгами и, в качестве отягощающего обстоятельства, три сундука порнографических гравюр.

Альберт не стал противиться естественной реакции на это утверждение. У него отвисла челюсть.

— Почему? — спросил он.

— Ну, э-э, чувство гражданской ответственности… мы считаем жизненно важным являть собою пример-а-ааа!

Волшебник заколотил ладонями по внезапно воспламенившейся бороде, отчаянно пытаясь потушить огонь. Альберт опустил посох и медленно прошелся взглядом по ряду волшебников.

— Кто-нибудь еще хочет продемонстрировать чувство гражданской ответственности? — осведомился он. — Добрые соседи тут есть еще? — Набрав в грудь воздух, он выпрямился в полный рост. — Бесхребетные червяки, вот вы кто! Я основал этот Университет не для того, чтобы вы одалживали всем подряд газонокосилки! Какой вам смысл обладать силой, если вы не используете ее как орудие власти? Человек не проявляет к вам уважения — вы не оставляете от его чертового постоялого двора камня на камне! Чтоб ему и каштанов было не на чем зажарить! Вот как надо действовать! Понятно?

Что-то вроде тихого вздоха пронеслось по собранию волшебников. Они печально уставились на жабу на руке Ринсвинда. Большинство из них во времена юности прекрасно владели искусством пьянства. Они не раз надирались в «Барабане» до полной потери сознания. Конечно, все это давно прошло, но светлые воспоминания до сих пор согревали их сердца, а завтра вечером на втором этаже «Барабана» должен был состояться ежегодный официальный банкет (с ножами и вилками) Гильдии Купцов. Каждый из волшебников восьмого уровня получил по пригласительному билету. Будут поданы жареный лебедь и два вида винных бисквитов с кремом, а также будет произнесена масса братских тостов «в честь наших уважаемых, нет, выдающихся гостей», и все это продлится до тех пор, пока не придет время для добровольных носильщиков — университетских коллег — появиться с тачками и отвезти лучших представителей магии под родные своды.

Альберт напыщенно вышагивал вдоль ряда, время от времени тыкая в кого-нибудь посохом. Его душа пела и плясала. Вернуться обратно? Да никогда!

Вот она — власть, вот она — жизнь; он бросил вызов старому трактирщику и плюнул ему в пустой глаз!

— Клянусь Курящимся Зеркалом Гризма, здесь будут перемены!

Те из волшебников, которые изучали историю, неловко кивнули. Все опять вернется на круги своя — к каменным полам, к подъемам до рассвета, к «ни капли алкоголя ни при каких обстоятельствах» и к вызубриванию истинных имен, пока мозги не заскрипят.

— Что делает этот человек!

Волшебник, рассеянно потянувшийся за кисетом, выронил из дрожащих пальцев наполовину скрученную сигарету. Упав, она пару раз подпрыгнула и покатилась, сопровождаемая жаждущими взорами волшебников. Это длилось до тех пор, пока предусмотрительный Альберт не наступил на нее и не раздавил — смачно.

Альберт повернулся на сто восемьдесят градусов. Ринсвинд, который следовал за ним по пятам, точно неофициальный адъютант, едва не наскочил на него.

— Ты! Ринсвинд! А ты куришь?

— Нет, сэр! Это грязная привычка! — произнося эти слова, Ринсвинд избегал взглядов своих непосредственных начальников.

Внезапно он осознал, что нажил себе врагов до гроба. И факт, что, вероятно, это «до гроба» продлится не так уж долго, служил слабым утешением.

— Правильно! Ну-ка, подержи посох. А теперь, кучка жалких клеветников, знайте: этому пришел конец! Понятно? Первое, что вы сделаете завтра, это встанете на рассвете, затем пробежка во дворе — три круга — и интенсивная зарядка! Сбалансированное питание! Усердные занятия! Здоровые упражнения!

Да, и эта чертова обезьяна отправляется в цирк!

— У-ук?

Некоторые из более пожилых волшебников закрыли глаза.

— Но сначала, — произнес Альберт, понижая голос, — я буду весьма обязан вам, если вы приготовите все для Обряда АшкЭнте. А у меня есть кое-какие незавершенные дела…

* * *

Мор вышагивал сквозь непроницаемый мрак коридоров пирамиды, вслед за ним торопилась Изабель. Легкое сияние, источаемое мечом Мора, освещало предметы не самого приятного свойства; по сравнению с некоторыми вещами, которым поклонялись обитатели Цорта, Бог-Крокодил Оффлер был просто рекламой косметической фирмы. Ниши вдоль стен содержали в себе статуи, сделанные, очевидно, из всех кусков и лишних деталей, которые Создатель посчитал ненужными и выбросил.

— Зачем они здесь? — прошептала Изабель.

— Цортские жрецы утверждают, что когда пирамиду запечатывают, статуи оживают и бродят по коридорам, охраняя тело короля от разорителей могил, объяснил Мор.

— Какое жуткое суеверие.

— А кто говорил о суеверии? — рассеянно удивился Мор.

— Они в самом деле оживают?

— Я только знаю, что когда цортцы накладывают на какое-то место проклятие, обычно все происходит как надо.

Мор завернул за угол, и на какое-то мгновение, в течение которого сердце у нее едва не оборвалось, Изабель потеряла его из вида. В ужасе, не разбирая дороги, она ринулась сквозь мрак и с силой выпущенного из пушки снаряда врезалась в Мора. Он изучал птицу с собачей головой.

— Э-э-э… произнесла она. — Разве от этих морд у тебя не идет мороз по коже?

— Нет, — бесстрастно ответил Мор.

— Почему нет?

— ПОТОМУ, ЧТО Я МОР.

Он повернулся к ней, и она увидела, как его глаза сверкнули подобно синим булавочным головкам.

— Прекрати!

— Я… НЕ МОГУ.

Она попыталась рассмеяться. Не получилось.

— Но ты не Смерть, — заявила она. — Ты только выполняешь его работу.

— СМЕРТЬ — ЕСТЬ ТОТ, КТО ВЫПОЛНЯЕТ РАБОТУ СМЕРТИ.

Последовавшая за этим пауза крайнего потрясения была нарушена стоном, донесшимся из глубин мрачного коридора. Мор повернулся на каблуках и торопливо пошел на звук.

«Он прав, — подумала Изабель. — Даже то, как он двигается…»

Но страх перед мраком, который обступал ее по мере отдаления Мора и, следовательно, света, превозмог сомнения, и она крадучись двинулась за юношей. Еще один поворот — и ее взору открылось помещение, в судорожном сиянии меча выглядевшее чемто средним между сокровищницей и до предела забитым чердаком.

— Что это за место? — прошептала она. — Я никогда не видела такого количества предметов!

— КОРОЛЬ ЗАБИРАЕТ ИХ С СОБОЙ В СЛЕДУЮЩИЙ МИР.

— Уж конечно, а в передвижение по световому лучу он не верит? Смотри, здесь целая лодка! И золотая ванна!

— ПРИБЫВ ТУДА, ОН НАВЕРНЯКА ЗАХОЧЕТ ПОМЫТЬСЯ.

— И все эти статуи!

— ЭТИ СТАТУИ, ВЫНУЖДЕН СООБЩИТЬ, КОГДА-ТО БЫЛИ ЛЮДЬМИ. СЛУГАМИ КОРОЛЯ, КАК ТЫ ПОНИМАЕШЬ.

Лицо Изабель приняло мрачное выражение.

— ЖРЕЦЫ ДАЮТ ИМ ЯД.

Из угла забитой предметами комнаты снова донесся стон. Мор проследовал к его источнику, неуклюже перешагивая через скатанные ковры, связки фиников, кратеры посуды и груды драгоценных камней. Король, очевидно, никак не мог решить, что брать, а что оставлять, так что решил сыграть в беспроигрышную игру и взять все.

— ТОЛЬКО ОН НЕ ВСЕГДА ДЕЙСТВУЕТ БЫСТРО, — с печальной торжественностью добавил Мор.

Проворно вскарабкавшись вслед за ним, Изабель перегнулась через каноэ.

Она увидела совсем юную девушку, распростертую на груде тряпья. Одежду девушки составляли шаровары из дымчатого газа, жилет, скроенный так, как будто материю экономили, и браслеты в количестве достаточном, чтобы слегка притопить приличного размера судно. Вокруг рта девушки расползлось зеленое пятно.

— Это больно? — спросила Изабель.

— НЕТ. ОНИ ДУМАЮТ, ЭТО ПРИВОДИТ ИХ В РАЙ.

— Правда?

— МОЖЕТ БЫТЬ. КТО ЗНАЕТ?

Из внутреннего кармана Мор извлек часы и в бледном поблескивании меча принялся рассматривать их. Казалось, он считает про себя. Затем резким движением он швырнул часы за плечо, а другой рукой занес меч.

Тень девушки села и потянулась. Раздался легкий звон призрачных украшений. Заметив Мора, она склонила голову.

— Мой господин!

— НИКАКОЙ Я НЕ ГОСПОДИН, — буркнул Мор. — А ТЕПЕРЬ БЕГИ ТУДА, КУДА, КАК СЧИТАЕШЬ, ДОЛЖНА ОТПРАВИТЬСЯ.

— Я стану наложницей при небесном дворе короля Зитесфута, который будет вечно обитать среди звезд, — твердо произнесла девушка.

— Ты вовсе не обязана ею становиться, — встряла Изабель.

Девушка повернулась к ней. Ее глаза широко раскрылись.

— О, но я должна. Меня обучали этому, — пояснила она, при этом словно тая. — До сих пор мне удалось подняться только до служанки.

Она исчезла. Изабель с мрачным неодобрением воззрилась на место, которое та только что занимала.

— Так! — наконец выговорила она. — Ты обратил внимание, как она одета?

— ПОЙДЕМ ОТСЮДА.

— Враки это все про короля Кто-он-там-озиса, обитающего среди звезд, бурчала она себе под нос, пока они выбирались из забитого вещами помещения.

— Нет там ничего, кроме пустого пространства.

— ЭТО ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ. В СОБСТВЕННОМ СОЗНАНИИ ОН БУДЕТ ОБИТАТЬ СРЕДИ ЗВЕЗД.

— В окружении рабов?

— ЕСЛИ ОНИ СЧИТАЮТ СЕБЯ ТАКОВЫМИ.

— Но это несправедливо.

— СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ, — парировал Мор. — ЕСТЬ ТОЛЬКО МЫ.

— Но я думала, ты хочешь спасти принцессу!

— У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА. ВЫБОРА ВООБЩЕ НЕТ.

Он двинулся по направлению к ожидающей его Бинки. Бросившись вперед, Изабель схватила его за руку. Он мягко высвободился.

— МОЕ УЧЕНИЧЕСТВО ЗАКОНЧИЛОСЬ.

— Это все в твоем собственном сознании! — закричала Изабель. — Ты тот, кем себя считаешь!

Ее голос внезапно пресекся. Песок вокруг ног Мора начал вздыматься маленькими струйками и завиваться злыми воронками.

Воздух затрещал и стал маслянистым. Мор выглядел смущенным.

— КТО-ТО ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ОБРЯД АШКЭНТЕ…

Неведомая сила ударила с неба, словно молотом, и вырыла в песке кратер.

Затем раздался низкий жужжащий звук. Запахло плавящимся оловом.

Мор оглянулся на бурю взбесившегося песка. Он поворачивался, словно во сне, один в неподвижном центре водоворота. В крутящемся облаке полыхнула молния. Где-то в глубине своего сознания он силился освободиться, но что-то ухватило его мертвой хваткой, и теперь в нем осталось не больше сил, чем в стрелке компаса, всегда показывающей на Пуп.

Наконец он нашел, что искал. В октариновом свете вырисовывался вход в короткий туннель. На другом конце мелькали фигуры, делающие ему знаки.

— Я ИДУ, — изрек он.

Неожиданный вскрик у него за спиной заставил его повернуться. Семьдесят килограммов юной женственности ударили ему прямо в грудь, оторвав от земли.

Когда Мор приземлился, на нем, обхватив его коленями, сидела Изабель.

Она крепко сжимала его руки в своих.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — знакомыми свинцовыми интонациями проговорил он. МЕНЯ ПРИЗВАЛИ.

— Не тебя, идиот!

Она заглянула в синие, беззрачковые водоемы его глаз. Это было все равно, что заглянуть в несущийся навстречу туннель.

Выгнув спину, Мор исторг ругательство столь древнее и исполненное такой злобы, что в сильном магическом поле Диска оно обрело физическую форму, взмахнуло кожистыми крыльями и незаметно улетело прочь. Вокруг, на песочных дюнах, бушевала небольшая буря.

Его глаза опять втянули в себя ее взгляд. Она посмотрела в сторону ровно за секунду до того, как упасть камнем в сделанный из синего света колодец.

— Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ. — Голос Мора мог буравить дырки в скалах.

— Отец пробовал разговаривать со мной таким тоном, — спокойно ответствовала она. — Когда хотел, чтобы я убралась у себя в спальне. У него тоже ничего не получалось.

Мор издал еще одно ругательство. Оно появилось из воздуха, хлопая крыльями, и сделало попытку зарыться в песок.

— ЭТА БОЛЬ…

— Все это только у тебя в голове, — сказала Изабель, всем телом сопротивляясь той силе, которая хотела затянуть их в мерцающий вход. — Ты не Смерть. Ты всего-навсего Мор. Ты тот, кем себя считаешь.

В центре затуманенных синих глаз образовались и со скоростью света начали расти две крошечные коричневые точки.

Буря вокруг взвыла еще раз и затихла. Мор пронзительно закричал.

* * *

Обряд АшкЭнте, попросту говоря, призывает и связывает Смерть. Изучающие оккультные науки скажут вам, что для его проведения достаточно немудрящего заклинания, трех кусочков дерева и четырех унции мышиной крови. Но ни одному достойному остроконечной шляпы волшебнику и в голову не придет ограничиться чем-то столь маловнушительным; в глубине души он знает, что если заклинание не сопровождается зажиганием желтых свечей и курением большого количества редкостных фимиамов, если во время Обряда на полу не рисуются круги мелками восьми различных цветов, а в районе священнодействия не бурлят варевом парочка-троечка зловещего вида котлов, то о таком заклинании просто не стоит задумываться.

Восемь волшебников, каждый на своем боевом посту на одной из восьми вершин огромной церемониальной октограммы, раскачивались и монотонно распевали, раскинув руки и касаясь кончиками пальцев магов по обеим сторонам от себя.

Но что-то не клеилось. Правда, в самом центре живой октограммы образовался сгусток тумана, но он извивался и крутился вокруг своей оси, отказываясь фокусироваться.

— Еще энергии! — воззвал Альберт. — Подбавьте еще энергии!

На какое-то мгновение в дыму появилась фигура, одетая в черное и сжимающая в руке посверкивающий меч. Альберт выругался, вглядевшись в бледное лицо под капюшоном: оно было недостаточно бледно.

— Нет! — возопил Альберт, ныряя внутрь октограммы и ощупывая цепкими руками мерцающую фигуру. — Не ты, не ты…

А в это самое время, в далеком-далеком Цорте, Изабель забыла, что она дама, сжала кулак, разъяренно прищурилась и врезала Мору в челюсть. Мир вокруг нее взорвался…

А на кухне «Реберного Дома Харги», брызгая шипящим маслом и распугивая котов, с оглушительным грохотом полетела на пол раскаленная сковородка…

В огромном зале Незримого Университета произошло все сразу[9].

Колоссальная сила, прикладываемая волшебниками к царству теней, внезапно нашла нужную точку и сконцентрировалась на ней. Подобный застрявшей в горлышке и не желающей выниматься пробке, похожий на сгусток яростного кетчупа, выскочивший из перевернутой бутылки вечности, в центре октограммы приземлился Смерть и выругался.

Лишь на долю секунды Альберт опоздал осознать, что находится внутри заколдованного кольца. Он сделал было движение к краю, но пальцы скелета ухватили его за край мантии…

Волшебники, то есть те из них, которые удержались на ногах и не потеряли сознания, с удивлением заметили, что Смерть в фартуке и держит в руках котенка.

— Зачем тебе понадобилось ВСЕ ИСПОРТИТЬ?

— Все испортить? А ты видел, что натворил мальчишка? — огрызнулся Альберт, еще пытаясь дотянуться до периметра кольца.

Смерть вздернул череп и принюхался.

Звук прорезался сквозь все остальные звуки в зале и заставил их утихнуть.

Это был звук того рода, который раздается в сумрачных закоулках снов и от которого вы просыпаетесь в холодном поту, охваченные смертным страхом.

Это было гнусавое сопение, слышимое из-под двери, за которой скрываются неописуемые ужасы. Оно походило на сопение ежа, но в таком случае этот еж в буквальном смысле срезает углы домов и расплющивает в лепешку грузовики. Это был звук, который вам не захотелось бы услышать дважды; вам и однажды не захотелось бы его услышать.

Смерть медленно выпрямился.

— ТАК ОН ПРЕЗЛЫМ ЗАПЛАТИЛ ЗА ПРЕДОБРЕЙШЕЕ? УКРАСТЬ МОЮ ДОЧЬ, ОСКОРБИТЬ СЛУГ И РАДИ ЛИЧНОГО КАПРИЗА ПОСТАВИТЬ ПОД УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТЬ ТКАНИ САМОЙ РЕАЛЬНОСТИ? О, БЕЗРАССУДНЫЙ, ДОВЕРЧИВЫЙ ДУРАК, Я БЫЛ БЕЗРАССУДНЫМ СЛИШКОМ ДОЛГО!

— Хозяин, будь добр, отпусти мою мантию… — начал Альберт. И уловил в собственном голосе молящие нотки, которых там раньше не было.

Смерть пропустил мимо ушей его жалостный призыв. Он щелкнул пальцами. В воздухе точно щелкнули кастаньеты, и завязанный вокруг его талии фартук занялся множеством свирепых язычков пламени, которые тут же съели его.

Котенка, однако, Смерть бережно поставил на пол и мягко оттолкнул ногой.

— РАЗВЕ Я НЕ ОТКРЫЛ ПЕРЕД НИМ ВЕЛИЧАЙШУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ?

— В точности так, хозяин, и теперь, когда ты узрел все в истинном свете…

— РАЗВЕ НЕ ДАЛ ЕМУ НАВЫКИ? УМЕНИЯ? ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ КАРЬЕРЫ? ПЕРСПЕКТИВЫ? РАБОТУ, КОТОРОЙ НЕ ЛИШИШЬСЯ НИКОГДА?

— Правда ваша, вот если бы еще ты отпустил меня…

Перемена в голосе Альберта стала разительной. Трубные аккорды приказов уступили место умоляющим пикколо. Фактически он говорил с неприкрытым ужасом. Но тут ему удалось поймать взгляд Ринсвинда и прошипеть:

— Мой посох! Кинь мне мой посох! Пока он внутри круга, он уязвим! Дай мне мой посох, и я вырвусь!

— Чего-чего? — не понял Ринсвинд.

— О, МОЯ ОШИБКА, ЧТО Я УСТУПИЛ ТОЙ СЛАБОСТИ, КОТОРУЮ ЗА НЕИМЕНИЕМ ЛУЧШЕГО СЛОВА НАЗОВУ ПЛОТЬЮ!

— Мой посох, идиот, мой посох! — скороговоркой выпалил Альберт.

— Извини, не расслышал?

— БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ, МОЙ ВЕРНЫЙ СЛУГА, ЗА ТО, ЧТО ПРИВЕЛ МЕНЯ В ЧУВСТВО, с мрачной торжественностью заключил Смерть. — НЕ БУДЕМ ЖЕ ТЕРЯТЬ ВРЕМЕНИ.

— Мой пос…!

Раздался взрыв. Воздух рванулся внутрь круга. На какое-то мгновение огоньки свечей вытянулись, образовав линии, и угасли.

Прошло какое-то время.

Затем голос казначея откуда-то с поверхности пола произнес:

— Это было очень нелюбезно с твоей стороны, Ринсвинд, потерять его посох. Напомни мне на днях, чтобы я сурово наказал тебя. У кого-нибудь есть свет?

— Я понятия не имею, что с ним произошло! Я просто прислонил его к колонне, и вот теперь его…

— У-ук.

— Ох, — только и смог выдавить Ринсвинд.

— Дополнительная порция бананов этому человекообразному, — спокойным, ровным голосом произнес казначей.

Кто-то чиркнул спичкой и ухитрился зажечь свечу. Волшебники принялись собирать себя с пола.

— Ну что ж, пусть это послужит уроком всем нам, — хмыкнул казначей, отряхивая с мантии пыль и застывшие капли воска.

Он поднял взгляд, ожидая увидеть статую Альберто Малиха вернувшейся на пьедестал.

— Очевидно, даже у статуй есть чувства, — сказал он. — Я лично вспоминаю, когда я учился здесь первый год, то вырезал свое имя у него на… в общем, неважно. Смысл в том, что я предлагаю незамедлительно заменить статую.

Предложение приветствовала мертвая тишина.

— Скажем, точной копией, но отлитой в золоте. Должным образом украшенную драгоценностями, как подобает нашему великому основателю, — бодро продолжил он. — А чтобы полностью исключить возможность ее осквернения кем-либо из студентов, предлагаю возвести ее в самом глубоком подвале. И затем запереть подвал.

Несколько волшебников воспряли духом.

— И выбросить ключ? — уточнил Ринсвинд.

— И заварить дверь, — поправил казначей.

Ему только что пришел на память «Залатанный Барабан». Он некоторое время подумал и вспомнил также о здоровом режиме.

— А дверной проем заложить кирпичной кладкой, — заключил он.

Разразился взрыв аплодисментов.

— И послать подальше каменщика! — вырвалось у Ринсвинда. Ему показалось, что он уловил, что здесь происходит.

— Ни к чему так увлекаться, — сердито нахмурился казначей.

* * *

Тишина. Песчаная дюна, размером чуть больше обычной, вздыбливается, идет буграми. Несколько неловких тычков — и дюна обрушивается, являя Бинки, выдувающую песок из ноздрей и трясущую гривой.

Мор открыл глаза.

Должно быть специальное слово для краткого промежутка сразу после пробуждения, когда сознание заполняет теплое розовое ничто. Вы лежите совершенно без мыслей, за исключением растущего подозрения, что на вас неотвратимо, как набитый мокрым песком чулок в ночном переулке, надвигаются воспоминания, без которых вы предпочли бы обойтись. И единственным утешительным элементом вашего ужасного будущего является то, что будущее будет весьма непродолжительным.

Мор уселся и положил руки на макушку, чтобы перестать развинчиваться.

Песок у него за спиной вздыбился горкой — это приняла сидячее положение Изабель. Волосы у нее были полны песка, а лицо перепачкано пирамидной пылью.

Часть волос завивалась на кончиках. Она апатично посмотрела на Мора.

— Ты ударила меня, — заявил он, осторожно ощупывая челюсть.

— Да.

— Ох.

Он поднял глаза на небо, как будто ожидая оттуда подсказок. Необходимо где-то быть — и поскорее, вспомнил он. Затем он припомнил кое-что еще.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— О, не за что.

С усилием поднявшись на ноги, Изабель попыталась вытряхнуть из волос грязь и паутину.

— Так что, мы будем спасать эту твою принцессу? — неуверенно спросила она.

Внутренняя реальность Мора вошла наконец в резонанс с ним самим. Он вскочил на ноги, издал сдавленный вопль, увидел перед глазами звезды взрывающегося синего фейерверка и рухнул обратно. Изабель подхватила его и рывком поставила на ноги.

— Пошли к реке, — предложила она. — Думаю, напиться нам не помешает.

— Что со мной случилось?

Она пожала плечами — насколько это было возможно, учитывая, что она держала на себе его вес.

— Кто-то произвел Обряд АшкЭнте. Отец ненавидит его, говорит, что его неизменно Призывают в самый неподходящий момент… Эта… часть тебя, которая была Смертью, откликнулась на зов и ушла, а ты остался здесь. Я так себе это представляю. По крайней мере, к тебе вернулся твой голос.

— А который сейчас час?

— Когда, ты сказал, жрецы закрывают пирамиду?

Сощурив слезящиеся глаза, Мор присмотрелся к королевской усыпальнице.

Даже отсюда были видны озаренные светом факелов пальцы — они что-то делали с дверью. Вскоре, как гласит легенда, стражники оживут и начнут свое нескончаемое патрулирование.

Он знал, что это правда. Он вспомнил, как его сознание было холодно, точно лед, и безгранично, как ночное небо. Вспомнил, как его против воли вызвали к существованию. Это случилось в тот самый момент, когда появилось первое живое существо. Уже тогда он с уверенностью знал, что ему предстоит пережить эту жизнь, присутствовать в ней до тех пор, пока последнее живое существо не перейдет в мир иной. И тогда он положит перевернутые стулья на столы и выключит свет.

Он вспомнил это одиночество.

— Не оставляй меня, — с жаром попросил он.

— Я здесь, — ответила она. — Я буду с тобой столько, сколько понадобится.

— Сейчас полночь, — безо всякого выражения пробормотал он.

Обессиленно опустившись на прибрежный песок Цорта, он окунул больную голову в воду. Неподалеку раздался звук — такой издает вода в ванне, когда затычку выдергивают и воду начинает затягивать в отверстие. Это Бинки тоже сделала глоток.

— Это значит, мы уже опоздали?

— Да.

— Мне очень жаль. Я честно хотела помочь.

— Ничего.

— По крайней мере, ты сдержал обещание, которое дал Альберту.

— Да, — горько кивнул Мор. — По крайней мере, я сделал это.

Почти на всем расстоянии, которое отделяет один край Плоского мира от другого…

Должно же существовать специальное слово для микроскопической искорки надежды, которую вы опасаетесь лелеять, боясь спугнуть одним признанием факта ее существования. Это все равно что смотреть на фотон. Можно лишь бочком-бочком подобраться к ней, смотря мимо нее, проходя мимо нее, и дождаться, пока она станет достаточно большой, чтобы смело взглянуть в лицо этому миру.

Подняв голову, он посмотрел в направлении закатного горизонта. Он пытался вызвать в памяти образ большой модели Плоского мира в кабинете Смерти и при этом не дать Вселенной разгадать свои тайные помыслы.

В подобные моменты кажется, что событийность настолько точно взвешена и сбалансирована, что достаточно просто подумать чересчур громко — и все будет испорчено.

Он сориентировался по тонким потокам танцующих на фоне звезд Пуповых Огней. Охваченный догадкой-озарением, он подумал, что Сто Лат находится… вон там…

— Полночь, — вслух сказал он.

— Теперь уже прошедшая полночь, — отозвалась Изабель.

Мор поднялся, стараясь не позволить лучам восторга прорваться наружу и выдать его, и схватил Бинки за уздечку.

— Пошли, — махнул рукой он. — У нас не так много времени.

— Ты о чем?

Мор поднял ее и усадил у себя за спиной. Идея была неплоха, но практически она воплотилась в том, что его едва не выдернуло из седла. Мягко оттолкнув его, Изабель забралась сама. Ощущая лихорадочное возбуждение Мора, Бинки нервно переступала копытами, бросалась из стороны в сторону, хрипела и рыла копытом песок.

— Я спросила, о чем ты говоришь?

Мор развернул лошадь в направлении отдаленного закатного сияния.

— О скорости ночи, — пояснил он.

* * *

Просунув голову между зубцами дворцовой башни, Кувыркс выглянул наружу и застонал. До стены оставалось не больше улицы, она была ясно видна в октариновом свете, и ему не приходилось напрягать воображение, чтобы услышать шипение. Мерзкий звук, такой издает зубец пилы, если его задеть пальцем. Он складывался из случайных ударов частиц вероятности о барьер, которые при столкновении отдавают свою энергию в виде шума. Прокладывая себе дорогу и медленно, но неотвратимо двигаясь по улице, отливающая перламутром стена поглощала знамена, факелы и восторженные толпы, оставляя позади лишь темные улицы. «Где-то там, на этих улицах, — подумал Кувыркс, — я крепко сплю в своей постели, и ничего этого не случалось. Везучий я.»

Он нырнул, бросился вниз по лестнице, выскочил в выложенный булыжником внутренний двор и со всех ног кинулся в главный зал. Края длинной мантии хлопали его по лодыжкам. Проскользнув через маленькую дверцу, проделанную в нижней части огромной входной двери, он отдал приказание стражникам запереть ее. Затем опять подхватил полы своего балахона и затопал по боковому проходу, избегая попадаться на глаза гостям.

Зал озарялся тысячами свечей. Его заполняла знать долины Сто, практически все придворные были слегка неуверенны, а что, собственно, привело их сюда. И разумеется, в зале был слон.

Именно этот самый слон убедил Кувыркса, что поезд его сознания окончательно сошел с рельсов здравого рассудка. Однако всего несколько часов назад задумка казалась весьма удачной. Именно тогда раздражение Кувыркса по поводу слабого зрения первосвященника перешло в припоминание факта, что на лесопилке на окраине города имеется вышеупомянутое животное, где его используют в качестве тягловой силы для перевозки грузов. Слон был престарелым, страдал артритом и непредсказуемым темпераментом. Зато он обладал одним важным преимуществом, делавшим его идеальным объектом ритуального жертвоприношения. Не заметить слона крайне сложно.

Полдюжины стражников осторожно пытались удержать животное, в чьем медленно работающем мозгу забрезжило осознание, что ему следовало бы сейчас находиться в привычном стойле, перед большим стогом сена и огромной поилкой и что сейчас самое время подремать, увидеть во сне раскаленную, цвета детского поноса почву родных клатчских равнин. Животное начинало беспокоиться.

Вскоре выяснилось, что дополнительной причиной возрастающей дерганности животного является тот факт, что в ходе предцеремониальной суматохи его хобот нашел кубок с галлоном крепкого вина и слон здорово приложился к нему.

Странные, порожденные горячечным воображением образы вспучивались перед прикрытыми морщинистыми веками глазками и подталкивали к действию. Слону чудились то выдернутые с корнем баобабы, то борьба с другим слоном за обладание особью женского пола. А в следующий момент он видел славную пробежку по населенной аборигенами деревушке и самих аборигенов, в панике рассыпающихся в стороны. Все полузабытые удовольствия прежней жизни всколыхнулись в его мозгу. Короче, он допился почти до розовых людей.

К счастью, обо всем этом не знал Кувыркс, который как раз поймал взгляд помощника первосвященника — молодого человека самоуверенного вида, который оказался достаточно предусмотрительным, чтобы облачиться в длинный резиновый фартук и болотные сапоги, — и подал тому знак, что пора начинать церемонию.

Метнувшись в гардеробную, он не без труда натянул специальное церемониальное облачение, изобретенное для него дворцовой портнихой. Та порядком опустошила свою рабочую корзину, доставая оттуда обрывки тесьмы, блестки и золотую нить, чтобы в итоге произвести на свет наряд столь ослепительный по своей безвкусице, что даже сам аркканцлер Незримого Университета не постыдился бы надеть его. Кувыркс позволил себе полюбоваться на свое отражение в зеркале, после чего утрамбовал на голове остроконечную шляпу и бегом кинулся к двери, затормозив как раз вовремя, чтобы предстать перед взорами собравшихся идущим величавой поступью, как подобает важной персоне.

Он дошел до первосвященника как раз в тот момент, когда Кели двинулась по центральному проходу, сопровождаемая по бокам служанками. Те суетились вокруг нее, точно буксиры вокруг океанского лайнера.

Невзирая на издержки наследственного платья, Кувыркс нашел, что она выглядит прекрасно. Было в ней что-то такое, от чего у него…

Скрипнув зубами, он попытался сконцентрироваться на обеспечении безопасности церемонии. В различных удобных для наблюдения точках зала он расставил стражей — на тот случай, если герцог Сто Гелитский попытается в последнюю минуту внести какие-либо изменения в порядок наследования королевской власти. Кувыркс также напомнил себе о необходимости наблюдения за самим герцогом, который сидел в переднем ряду со странно спокойной улыбкой на лице. Взгляд герцога остановился на Кувырксе, и тот поспешно отвел глаза.

Первосвященник воздел руки, призывая к молчанию. Когда старик обратился лицом к Пупу и принялся надтреснуто взывать к богам, Кувыркс бочком двинулся к жрецу.

Кувыркс позволил себе вновь скользнуть взглядом по герцогу.

— Услышьте меня, м-м, о боги… Смотрит ли Сто Гелитский наверх, в сумрак стропил, где колышутся, как призраки, знамена?

— …Услышь меня, о Слепой Ио Стоглазый; услышь меня, о Великий Оффлер, Меж Чьих Зубов Вьются Птицы; услышь меня, о Милосердный Рок; услышь меня, о Золотая, м-м, Участь; услышь меня, о Семирукий Сек; услышь меня, о Лесной Хоки; услышь меня, о…

С тупым ужасом Кувыркс осознал, что старый хрен, вопреки всем инструкциям, намерен перечислить всех. На Плоском мире имелось более девятисот известных богов, и богословы-исследователи ежегодно открывали новых. Это могло занять многие часы. Собрание уже начинало ерзать и беспокойно елозить ногами.

Кели стояла перед алтарем. Ее лицо выражало ярость. Кувыркс пихнул первосвященника под ребра, что, однако, не возымело какого-либо видимого эффекта. Тогда он принялся подавать знаки молодому служке, яростно поднимая и кривя брови.

— Останови его! — прошипел он. — У нас нет времени!

— Боги будут недовольны…

— Не так недовольны, как я, а я — здесь. Служка мгновение вглядывался в лицо Кувыркса, после чего решил, что с богами лучше объясниться позже.

Похлопав первосвященника по плечу, он зашептал ему что-то на ухо.

— О Стейкхегель, Бог, м-м, Коровьих Хлевов На Отшибе; услышь меня, о…

Да-да? Что такое?

«Шу-шу-шу-шу.»

— Это, мой друг, серьезное нарушение. Ну хорошо, перейдем сразу к, м-м, Перечислению Родословной.

«Шу-шу-шу-шу.»

Первосвященник, нахмурившись, воззрился на Кувыркса или, по крайней мере, на то место, где, как он считал, тот находился.

— Ох, ну ладно. Приготовь, м-м, фимиам и благовония для Исповедания Четырехкратной Тропы.

«Шу-шу-шу-шу.»

Лицо первосвященника омрачилось.

— Я полагаю, м-м, о краткой молитве не может быть и речи? — ядовито произнес он.

— Если некоторые здесь не пошевелятся, — сдержанно заявила Кели, — то будут неприятности.

«Шу-шу-шу.»

— Не знаю, — ответил первосвященник. — В таком случае стоит ли вообще затрудняться религиозной, м-м, церемонией. В общем, ведите сюда этого проклятого слона.

Служка, стрельнув в Кувыркса яростным взглядом, помахал стражникам.

Пока они толкали вверенного их заботам слегка покачивающегося клиента, подгоняя его криками и заостренными палками, молодой жрец незаметно приблизился к Кувырксу и сунул ему в руку какой-то предмет.

Тот посмотрел. Предмет оказался водонепроницаемой шляпой.

— Это обязательно?

— Он очень набожный, — объяснил служка. — Нам могут понадобиться трубки для дыхания под водой.

Слон достиг алтаря. Его заставили, преклонить колени. Он икнул.

— Ну, где он, наконец? — рыкнул первосвященник. — Давайте же покончим с этим, м-м, фарсом!

Знакомое «шу-шу» донеслось со стороны служки. Первосвященник прислушался, мрачно кивнул, взял нож для жертвоприношений с белой ручкой и обеими руками вознес его над головой. Зал, затаив дыхание, наблюдал. Затем он снова опустил нож.

— Где прямо передо мной?

«Шу-шу…»

— Разумеется, я не нуждаюсь в твоей помощи, юноша! Я приносил в жертву мужчину и мальчика… м-м, женщин и животных. Я занимаюсь этим семьдесят лет, и, если когда-нибудь я не смогу удержать в руках, м-м, нож, можешь уложить меня в земляную постель!

И, широко размахнувшись, он опустил лезвие, которое, по чистой случайности, нанесло слону поверхностную рану на брюхе.

Бедное животное вышло из приятного задумчивого ступора и издало пронзительный рев. Служка в ужасе поднял голову, встретил взгляд пары крошечных налитых кровью глазок, щурившихся на него с высоты разъяренного туловища, и одним прыжком очистил алтарь.

Слон был в ярости. Туманные путаные воспоминания затопили его больную голову: воспоминания о факелах и криках, о людях с сетями, клетками и копьями, о долгих, долгих годах, проведенных за тяганием тяжелых стволов.

Опустившись на камень алтаря, слон, к собственному удивлению, раскроил его надвое, клыками, точно рычагами, поднял обе части в воздух и затем, предприняв безуспешную попытку выдернуть с корнем каменную колонну и ощутив внезапную потребность в глотке свежего воздуха, ринулся прочь из зала, скрипя артритными суставами.

Не разбирая дороги, слон врезался в дверь. В крови животного пел зов стаи и искрился алкоголь. Он сорвал дверь с петель и кренясь понесся дальше, пересек внутренний двор, разнес в щепки внешние ворота, рыгнул, громоподобно протопал по спящему городу и все еще набирал скорость, когда вдруг уловил в ночном бризе запах далекого темного континента — Клатча. Подняв хвост, он последовал древнему зову родины.

А в зале тем временем творилось черт знает что. Пыль, крики, сумятица.

Кувыркс затолкал шляпу подальше и опустился на четвереньки.

— Спасибо огромное, — произнесла Кели, которая лежала прямо под ним. — И зачем ты прыгнул на меня?

— Первым инстинктивным движением моей души было защитить вас, ваше величество.

— Да, к инстинкту это, возможно, имело отношение, но…

Она хотела было сказать, что даже слон весит меньше, но при виде большого, серьезного и довольно разгоряченного лица волшебника передумала.

— Мы обсудим это позже, — сказала она, садясь и отряхиваясь от пыли. — Итак, полагаю, мы обойдемся без жертвоприношений. Я пока еще не ваше величество, только ваше высочество, так что если кто-нибудь принесет корону…

Сзади раздался щелчок взводимой тетивы.

— Эй, волшебник, а ну-ка, держи руки на виду, — процедил герцог.

Кувыркс медленно встал и повернулся. За спиной у герцога стояло полдюжины больших серьезных мужчин, мужчин того типа, чья основная жизненная функция — маячить за спиной кого-нибудь вроде герцога. У них была дюжина больших серьезных арбалетов, чье главное предназначение — выглядеть так, как будто они вот-вот выстрелят.

Принцесса вскочила на ноги и бросилась было к своему дяде, но Кувыркс схватил ее и остановил.

— Нет, — тихо промолвил он. — Герцог ведь не станет бросать людей в клетку, а потом ждать, что случится раньше: мыши перегрызут путы или темницу затопит. Нет, он просто убьет — прямо сейчас и не сходя с места.

Герцог раскланялся.

— Воистину можно сказать, что это слова богов, — согласился он. — Что ж, принцесса трагически погибла под ногами сорвавшегося с цепи слона. Народ огорчится. Я лично издам указ о неделе траура.

— Ты не сможешь, все гости видели!.. — начала было принцесса, пребывающая на грани слез.

Кувыркс покачал головой. Он заметил. что через толпу растерянных гостей прокладывают дорогу стражники.

— Они не видели, — сказал он. — Ты будешь удивлена, сколького они не видели. Особенно когда узнали, что трагической гибелью под ногами сорвавшегося с цепи слона можно заразиться. Смерть может настигнуть тебя даже в собственной постели.

Герцог любезно рассмеялся.

— А ты и вправду довольно умен для волшебника, — фыркнул он. — Итак, я предлагаю изгнание…

— Тебе не выйти сухим из воды, — оборвал его Кувыркс. И, немного подумав, добавил:

— Хотя ты-то, может, и выйдешь, но еще пожалеешь об этом на своем смертном одре и захочешь тогда…

Он внезапно умолк. Челюсть у него отвисла.

Следуя направлению его взгляда, герцог обернулся.

— Что, волшебник, ты там увидел?

— Тебе не выйти сухим из воды! — истерически воскликнул Кувыркс. — Тебя здесь вообще не будет. Сейчас все станет так, словно этой коронации никогда не было, понятно?

— Следите за его руками, — приказал герцог. — Если он хоть пальцами шевельнет, отстрелите их.

Он еще раз озадаченно оглянулся. Волшебник, похоже, не притворялся.

Говорят, волшебники видят вещи, которых на самом деле нет…

— Даже если ты убьешь меня, это тоже ничего не изменит, — захлебывался Кувыркс, — потому что завтра я проснусь в своей собственной постели. Оно уже прошло сквозь стену!

* * *

Ночь катилась по Диску, от краев к центру. Разумеется, она присутствовала всегда, была на своем посту, скрываясь, как в засаде, в тенях, норах и подвалах. Но по мере того как медленный дневной свет перемещался вслед за солнцем, лужицы и озерца тьмы расширялись, встречались и сливались.

Причина такой неторопливости света в Плоском мире объясняется воздействием на солнечные лучи колоссального магического поля. Свет Плоского мира не таков, как везде. Он немного более взрослый и солидный, он стреляный воробей и не видит необходимости кидаться куда-то сломя голову. Он знает: как быстро не мчись, темнота все равно придет к финишу первой. Так что он и не напрягается.

Полночь скользила по ландшафту, подобно бархатной летучей мыши. И, обгоняя полночь, крошечной искоркой на фоне темного мира Диска галопом неслась Бинки. За копытами тянулись языки ревущего пламени. Мускулы перекатывались под лоснящейся кожей, как змеи — в масле.

Они летели в молчании. Изабель обеими руками обнимала Мора за пояс.

Сейчас, отняв одну руку, она вглядывалась в ореол пляшущих искорок вокруг своих пальцев. Искорки были восьми цветов радуги. Потрескивающие ленты света отлетали от ее руки и заставляли вспыхивать кончики волос.

Мор забрал немного вниз, оставив кипящий облачный след, который потом растянулся на многие мили.

— Видно, у меня уже совсем крыша едет, — пробормотал он.

— Почему?

— Только что внизу я видел слона. Ух ты! Смотри, там, впереди, Сто Лат.

Изабель через плечо Мора вгляделась в отдаленное сияние света.

— Сколько нам еще осталось? — обеспокоенно спросила она.

— Не знаю. Наверное, несколько минут.

— Мор, я не спрашивала тебя раньше…

— Да?

— А что ты собираешься предпринять, когда мы попадем туда?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Я вроде как надеялся, что к тому времени события сами подскажут.

— И как, подсказали?

— Нет. Но и время еще не пришло. Может быть, чем-то поможет заклинание Альберта. И я…

Купол реальности опустился на дворец, подобно расползающейся медузе.

Голос Мора, затихнув, перешел в полное ужаса молчание.

— Ну что ж, время почти настало. Что мы собираемся делать? поинтересовалась Изабель.

— Держаться покрепче!

Бинки спланировала над остатками наружных ворот двора, оставляя за собой облако искр, проскользила над булыжником и одним скачком преодолела разнесенный в щепки дверной проем, ведущий в зал. Впереди грозно замаячил отливающий перламутром барьер — и ледяным душем прошел сквозь них.

Словно через искажающее стекло, Мор увидел Кели, Кувыркса и группу здоровяков, отчаянно бросающихся на пол. Он узнал герцога и извлек из ножен меч. Как только лошадь замедлила скорость и остановилась, он соскочил с седла.

— Не смей даже дотрагиваться до нее! — пронзительно закричал он. — Я отрублю тебе голову!

— Весьма впечатляюще, — хмыкнул герцог, обнажая свой меч. — И кроме того, очень глупо. Я…

Он осекся. Его глаза бессмысленно заскользили по поверхностям предметов. Он опрокинулся навзничь. Кувыркс поставил на пол большой серебряный подсвечник, который держал в руках, и смущенно улыбнулся Мору.

Мор повернулся к стражникам, синее пламя меча Смерти рассекло воздух с гудением реактивного двигателя.

— Кто-нибудь еще желает? — оскалился он.

Они попятились, затем повернулись и со всех ног бросились наутек.

Проходя сквозь барьер, они исчезли. В настоящей реальности зал был пуст и темен.

Лишь они четверо остались под быстро уменьшающейся полусферой.

Мор бочком приблизился к Кувырксу.

— Есть предложения? — спросил он. — Где-то тут у меня завалялось заклинание…

— Выбрось из головы. Если здесь и сейчас я попробую применить хоть какую-нибудь магию, она снесет нам головы. Эта реальность слишком мала, чтобы выдержать ее.

Мор обессиленно привалился к останкам алтаря. Внезапно он почувствовал себя опустошенным, высосанным до дна. Какое-то мгновение он пассивно наблюдал, как шипящая стена приближается, подобная неторопливой вертикальной волне. Скорее всего, он переживет это — так же как и Изабель. Кувыркс не переживет, но какой-то Кувыркс в итоге останется. Только Кели…

— Так я буду коронована или нет? — ледяным тоном изрекла она. — Я должна умереть королевой! Это ужасно — быть и мертвой, и обыкновенной!

Мор посмотрел на нее. Перед глазами у него плыло, он пытался припомнить, о чем вообще она тут толкует. Изабель порыскала в обломках за алтарем и вынырнула с довольно побитым золотым венцом, усаженным маленькими бриллиантами.

— Это она? — показала она.

— Да, это корона, — Кели чуть не рыдала. — Но здесь нет ни жреца, ничего.

Мор глубоко вздохнул.

— Кувыркс, если это наша собственная реальность, то мы можем перекраивать ее по своему вкусу?

— Что у тебя на уме?

— Сейчас ты жрец. Назови своего бога. Кувыркс сделал реверанс и принял из рук Изабель корону.

— Вы все насмехаетесь надо мной! — вскрикнула Кели.

— Прости, — устало ответил Мор. — День был довольно долгим.

— Надеюсь, у меня все получится правильно, — торжественно промолвил Кувыркс. — До сих пор мне ни разу не приходилось короновать.

— А мне ни разу не приходилось короноваться!

— Хорошо, — голос Кувыркса звучал успокоительно. — Мы будем учиться вместе.

Он забормотал впечатляюще звучащие слова на странном языке. Сказать по правде, это было простое заклинание для избавления одежды от блох, но он подумал, а какая, собственно, разница. И потом сказал себе: «Черт возьми, в этой реальности я самый могущественный из всех когда-либо живших волшебников, будет что порассказать вну… — Он скрипнул зубами. — Бьюсь об заклад, кое-какие правила в этой реальности изменятся».

Изабель села рядом с Мором. Ее рука скользнула ему в пальцы.

— Ну? — тихо спросила она. — Время уже пришло. События подсказали тебе что-нибудь?

— Нет.

Барьер преодолел половину зала. Он слегка замедлил ход, безжалостно вбуравливаясь в самозваную реальность.

В ухо Мору подуло чем-то влажным и теплым. Протянув руку, он коснулся морды Бинки.

— Милая старая лошадка… произнес он. — А у меня, как назло, кончился весь сахар. Тебе придется самой найти дорогу домой…

Не закончив похлопывание, его рука замерла.

— Мы все можем отправиться домой! — воскликнул он.

— Не думаю, что отец придет от этого в восторг, — заявила Изабель, но Мор пропустил ее замечание мимо ушей.

— Кувыркс!

— Да?

— Мы отправляемся. Ты едешь с нами? Когда барьер сомкнется, ты по-прежнему будешь существовать.

— Часть меня, — уточнил волшебник.

— Именно это я и имел в виду, — ответил Мор, одним махом взлетая на спину Бинки.

— Но, говоря от лица той части, которая не будет существовать, я бы хотел присоединиться к вам, — поторопился сказать Кувыркс.

— Я намерена остаться здесь и умереть в собственном королевстве, раздался голос Кели.

— Что ты намерена, не играет никакой роли, — перебил Мор. — Я мчался через весь Диск, чтобы спасти тебя, и тебе предстоит быть спасенной.

— Но я королева! — воскликнула Кели. В ее глазах набухала неуверенность. Она повернулась на сто восемьдесят градусов, к Кувырксу. Тот виновато опустил подсвечник. — Я слышала, как ты произносил слова! Я ведь королева, не так ли?

— О да! — мгновенно сориентировался Кувыркс, а затем, поскольку слово волшебника должно быть тверже литого железа, виртуозно добавил:

— И совершенно свободна от насекомых-паразитов.

— Кувыркс! — рявкнул Мор. Волшебник кивнул, обхватил Кели за талию и собственноручно закинул ее на спину Бинки. Сражаясь с собственным балахоном, он вскарабкался за спину Мору, протянул руку, мощным рывком поднял Изабель, и усадил ее за собой. Лошадь сделала несколько протестующих па, недовольная перегрузкой, но Мор твердой рукой направил ее в сломанную дверь.

Пока они скакали по залу, по двору, барьер неотступно следовал за ними.

До перламутрового тумана оставалось не больше нескольких ярдов, и он зримо, дюйм за дюймом, сжимал вокруг них свою хватку.

— Извините, — обратился Кувыркс к Изабель, приподнимая шляпу. — Огниус Кувыркс, Волшебник Первой Степени (Незримый Университет), бывший Королевский Узнаватель, в ближайшем будущем, не исключено, подлежащий казни через обезглавливание. Вы случайно не в курсе, куда мы направляемся?

— Во владения моего отца, — прокричала Изабель, перекрывая ветер, поднятый движением.

— Я когда-нибудь встречался с ним?

— Не думаю. Иначе запомнил бы. Копыта Бинки царапнули по верху дворцовой стены. Затем, напрягая мускулы, она стала подниматься все выше и выше. Придерживая руками шляпу, Кувыркс опять наклонился назад.

— Кто этот господин, о котором мы говорим? — прокричал он.

— Смерть, — коротко ответила Изабель.

— Нет…

— Да.

— Ох. — Некоторое время Кувыркс взирал на ставшие игрушечными крыши домов, затем криво улыбнулся. — Можеть быть, мне проще слезть прямо сейчас?

— Он вполне хороший, если познакомиться с ним поближе, — нахмурилась Изабель, моментально занимая оборонительную позицию.

— В самом деле? Значит, у нас есть надежда?

— Держитесь! — предупредил Мор. — Сейчас мы, должно быть, пройдем сквозь…

Дыра, полная непроницаемой черноты, ринулась с неба и поглотила их.

Барьер, словно сомневаясь сам в себе, подпрыгнул. Он был пуст, как карман нищего, но продолжал сжиматься.

* * *

Входная дверь отворилась. Изабель высунула голову наружу.

— В доме никого, — сообщила она. — Вам лучше зайти.

Остальные гуськом проследовали в прихожую. Кувыркс добросовестно вытер ноги.

— Дом немного маловат, — критически заметила Кели.

— Внутри он гораздо больше, — ответил Мор и обратился к Изабель:

— А ты везде посмотрела?

— Я даже Альберта не смогла найти, — пожала плечами она. — На моей памяти он ни разу не отлучался.

Она кашлянула, вспомнив о своих обязанностях хозяйки.

— Не желаете выпить? — спросила она. Кели ее проигнорировала.

— Я ожидала увидеть по крайней мере замок, — заявила она. — Большой и черный, с большими черными башнями. А не подставку для зонтиков.

— Зато на подставке стоит коса, — указал Кувыркс.

— Давайте пойдем в кабинет и сядем. Я уверена, тогда мы все почувствуем себя лучше, — поторопилась сказать Изабель и толкнула обитую черным сукном дверь.

Кувыркс и Кели, пререкаясь, шагнули через порог. Изабель взяла Мора за руку.

— Что мы будем делать теперь? — пробормотала она. — Отец, обнаружив их здесь, очень рассердится.

— Я что-нибудь придумаю, — попытался успокоить ее Мор. — Перепишу биографии или что-нибудь в этом духе. — Он слабо улыбнулся. — Не тревожься.

Я придумаю что-нибудь.

Дверь у него за спиной оглушительно хлопнула. Мор обернулся. И увидел ухмыляющееся лицо Альберта.

Большое кожаное кресло у стола медленно повернулось. Положив подбородок на сложенные домиком костяные пальцы, на Мора смотрел Смерть.

Удостоверившись, что полное ужаса внимание безраздельно отдано ему, Смерть проговорил:

— СОВЕТУЮ НАЧАТЬ ПРИДУМЫВАТЬ ПРЯМО СЕЙЧАС.

Он встал, в комнате потемнело, и от этого он показался еще выше ростом.

— НЕ ТРАТЬ ВРЕМЯ НА ИЗВИНЕНИЯ, — добавил он.

Кели спрятала голову на хлипкой груди Кувыркса.

— Я ВЕРНУЛСЯ. И Я РАССЕРЖЕН.

— Хозяин, я… — начал Мор.

— ЗАТКНИСЬ, — оборвал его Смерть. Своим известково-белым пальцем он подал знак Кели. Она повернулась и взглянула на него. Ее тело не смело противиться.

Протянув руку, Смерть коснулся ее подбородка. Рука Мора рванулась к мечу.

— ЭТО ТО САМОЕ ЛИЦО, КОТОРОЕ СПУСТИЛО НА ВОДУ ТЫСЯЧУ КОРАБЛЕЙ И СОЖГЛО ДОТЛА УПИРАЮЩИЕСЯ В САМОЕ НЕБО БАШНИ ПСЕВДОПОЛИСА? — полюбопытствовал Смерть.

Кели, словно загипнотизированная, смотрела на красные булавочные головки. Те, словно с расстояния в много-много миль, буравили ее из глубины темных глазниц.

— Э-э, прошу прощения, — вклинился Кувыркс, уважительно прикладывая руку к шляпе.

— ДА? — на мгновение отвлекся Смерть.

— Это не то лицо, сэр. Вы, наверное, думаете о каком-то другом лице.

— КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

— Кувыркс, сэр. Я волшебник, сэр.

— Я ВОЛШЕБНИК, СЭР, — осклабился Смерть. — МОЛЧИ, ВОЛШЕБНИК.

— Сэр, — Кувыркс сделал шаг назад. Смерть повернулся к Изабель.

— ДОЧЬ, ОБЪЯСНИ СВОЕ ПОВЕДЕНИЕ. ПОЧЕМУ ТЫ ПОМОГАЛА ЭТОМУ ДУРАКУ?

Изабель нервно присела в реверансе.

— Я… люблю его, отец. Думаю, поэтому.

— Да? — ошеломленно переспросил Мор. — Ты ни разу не говорила!

— Как-то все не ко времени было, — ответила Изабель. — Отец, он не хотел…

— МОЛЧИ.

Взгляд Изабель упал.

— Да, отец.

Прошествовав вокруг стола, Смерть встал прямо напротив Мора. Долгое время он в упор смотрел на юношу.

Затем движением столь молниеносным, что создалось впечатление мазка в воздухе, он влепил Мору пощечину и сбил его с ног.

— Я ПРИГЛАШАЮ ТЕБЯ В СВОЙ ДОМ, — начал он, — ОБУЧАЮ ТЕБЯ, КОРМЛЮ ТЕБЯ, ОДЕВАЮ ТЕБЯ, ОТКРЫВАЮ ПЕРЕД ТОБОЙ ВОЗМОЖНОСТИ, О КОТОРЫХ ИНАЧЕ ТЫ НЕ МОГ БЫ И МЕЧТАТЬ. И ВОТ КАК ТЫ ОТПЛАТИЛ МНЕ ЗА ЭТО. ТЫ СОБЛАЗНЯЕШЬ И УВОДИШЬ ОТ МЕНЯ МОЮ ДОЧЬ, ПРЕНЕБРЕГАЕШЬ ДОЛГОМ, СОЗДАЕШЬ НА ТКАНИ РЕАЛЬНОСТИ РАЗРЫВЫ, НА ЗАЖИВЛЕНИЕ КОТОРЫХ УЙДУТ ВЕКА. НЕСВОЕВРЕМЕННЫМИ ДЕЙСТВИЯМИ ТЫ ПРИГОВОРИЛ СВОИХ ТОВАРИЩЕЙ К ЗАБВЕНИЮ. ВРЯД ЛИ БОГИ ТЕПЕРЬ УДОВЛЕТВОРЯТСЯ ЧЕМ-ТО МЕНЬШИМ.

В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ, ЮНОША, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШЕЕ НАЧАЛО КАРЬЕРЫ.

Держась за подбородок, Мор силился подняться на ноги. Подбородок горел от ледяного ожога, точно от прикосновения кометного льда.

— Мор, — поправил он.

— ОНО ЕЩЕ РАЗГОВАРИВАЕТ! ЧТО ОНО ГОВОРИТ?

— Ты мог бы отпустить их, — сказал Мор. — Они ни при чем, это я втянул их. Ты мог бы перестроить реальность, так чтобы…

— С КАКОЙ СТАТИ МНЕ ЭТО ДЕЛАТЬ? ТЕПЕРЬ ОНИ ПРИНАДЛЕЖАТ МНЕ.

— Я буду бороться за них, — предупредил Мор.

— ОЧЕНЬ БЛАГОРОДНО. СМЕРТНЫЕ ТОЛЬКО И ДЕЛАЮТ, ЧТО СРАЖАЮТСЯ СО МНОЙ. ТЫ СВОБОДЕН.

Мор поднялся на ноги. Он вспомнил, каково это — быть Смертью. Он пропустил это чувство через сердце, пускай теперь оно выйдет на поверхность…

— НЕТ, — произнес он.

— АХ, ТАК. ЗНАЧИТ, ТЫ ХОЧЕШЬ ПОБОРОТЬСЯ СО МНОЙ НА РАВНЫХ?

Мор сглотнул. По крайней мере, ситуация обрела ясность. Когда делаешь шаг с обрыва, жизнь моментально принимает очень четкое направление.

— Если это необходимо, я готов. И если победа останется за мной…

— ЕСЛИ ПОБЕДА ОСТАНЕТСЯ ЗА ТОБОЙ, ТЫ СМОЖЕШЬ ПОСТУПАТЬ, КАК ТЕБЕ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ, — пообещал Смерть. — ПОШЛИ.

Прошествовав мимо Мора, он вышел в коридор.

Остальные четверо смотрели на Мора.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — осведомился Кувыркс.

— Нет.

— Тебе не победить хозяина, — вставил Альберт. Он вздохнул. — Поверь моему слову.

— А что случится, если ты проиграешь? — осведомилась Кели.

— Я не проиграю, — ответил Мор. — В этом-то и беда.

— Отец хочет, чтобы он победил, — в голосе Изабель звучала горечь.

— Ты хочешь сказать, он позволит Мору победить? — не поверил Кувыркс.

— О, нет, он не позволит Мору победить. Он просто хочет, чтобы тот победил.

Мор кивнул. Пока они шли, следуя за темной тенью Смерти, он размышлял о нескончаемом будущем, которое проведет, служа таинственной цели Создателя, живя вне времени. Он не мог винить Смерть за желание оставить эту работу.

Смерть сказал, что кости и череп — не обязательные атрибуты. Но, возможно, тогда должность потеряет свое значение. Покажется ли вечность долгой? Или, с персональной точки зрения, жизнь любой продолжительности воспринимается одинаково?

Приветик, произнес голос у него в голове. Помнишь меня? Я — это ты. Ты сам втянул себя в это дело.

— Благодарю, — горько произнес Мор. Остальные удивленно посмотрели на него.

А ты ведь можешь пройти через это, продолжал голос. У тебя есть существенное преимущество. Ты был им, а он — он никогда не был тобой.

Смерть мрачным смерчем пронесся по коридору. Длинная Комната встретила его огоньками свечей, послушно разгоревшимися в высокие языки пламени.

— АЛЬБЕРТ.

— Хозяин?

— ПРИНЕСИ ЧАСЫ.

— Да, хозяин.

Кувыркс схватил старика за руку.

— Ты же волшебник, — прошипел он. — Ты не обязан делать, что он говорит!

— Сколько тебе лет, парень? — доброжелательно спросил Альберт.

— Двадцать.

— Когда ты достигнешь моего возраста, вопрос выбора предстанет перед тобой в несколько ином свете. — Он повернулся к Мору. — Ты извини…

Мор извлек меч. В ярком свете свечей его лезвие стало почти невидимым.

Смерть повернулся и встал прямо напротив него, тонкий силуэт на фоне громадного, как башня, стеллажа с часами.

Он вытянул вперед руки. Сопровождаемая негромким раскатом грома, в них появилась коса.

Из глубин переходов с выстроившимися рядами песочных часов появился Альберт, неся в руках два жизнеизмерителя. Не произнося ни слова, он установил их на выступе колонны.

Первые часы своими размерами в несколько раз превышали обычные. Футляр — черный, тонкий и украшенный сложным орнаментом, главным мотивом которого были череп и кости.

Но не это было самое неприятное.

Мор внутренне застонал. Он не увидел внутри ни песчинки.

Стоящие рядом часы меньшего размера были довольно просты и никакими узорами не украшены. Мор протянул руку.

— Можно? — спросил он.

— ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА.

На верхней колбе было выгравировано имя: Мор.

Он подержал часы против света, без особого удивления отметив, что песка вверху почти не осталось. Приложил часы к уху, и ему показалось, что в реве бесконечно низвергающегося песочного водопада миллионов окружающих его жизнеизмерителей он различает тонкое пение собственной утекающей жизни.

Очень осторожно он поставил часы на место.

Смерть обратился к Кувырксу:

— ГОСПОДИН ВОЛШЕБНИК, НЕ БУДЕШЬ ЛИ ТЫ ТАК ЛЮБЕЗЕН ДОСЧИТАТЬ ДЛЯ НАС ДО ТРЕХ.

Кувыркс угрюмо кивнул.

— Вы уверены, что этот вопрос нельзя решить, мирно сев за стол и… начал он.

— НЕТ.

— Нет.

Мор и Смерть начали осторожное кружение. Отражения их фигур поблескивали и множились в горах песочных часов.

— Раз, — сказал Кувыркс.

Смерть угрожающе завращал косой.

— Два.

Лезвия скрестились в воздухе со звуком, который издает сползающий по оконному стеклу кот.

— Оба схитрили, — прокомментировала Кели.

— Само собой, — кивнула Изабель. Отпрыгнув, Мор занес меч, но слишком медленно. Смерть с легкостью заставил его отклониться. Затем он уже не парировал удар, а нападал сам — коса прошла низко и очень опасно. Только неуклюже подпрыгнув на месте, Мор ушел от лезвия.

Хотя коса и не принадлежит к числу наиболее выдающихся орудий войны, любой человек, побывавший в заварухе крестьянского восстания, скажет: в умелых руках она может быть весьма опасной. Стоит только начать размахивать ею (а еще лучше — хорошенько ее раскрутить), и уже никто — включая самого размахивающего — не сможет с уверенностью определить, где она сейчас и где будет в следующую секунду.

Смерть, ухмыляясь, наступал. Мор увернулся от косы, просвистевшей над самой его головой, нырнул вбок и услышал сзади легкий звон — это коса задела часы на ближайшей полке…

…В одном из темных закоулков Анк-Морпорка припозднившийся развозчик сена схватился за грудь и опрокинулся с повозки…

Мор перекатился и мгновенно вскочил. Держа меч обеими руками, он размахивал им над головой. Его охватил прилив мрачного восторга, когда Смерть стремительно попятился по плитам выложенного в шахматном порядке пола. Меч с неимоверной силой врезался в полку и прошел сквозь нее, как сквозь масло. Часы — одни за другими — начали сползать на пол. Краешком сознания Мор уловил, как мимо него торопливо пробежала Изабель и принялась ловить их.

…Четыре человека в разных точках Диска чудесным образом избежали смерти от падения…

…И затем он ринулся вперед, стремительно атакуя. Руки Смерти слились в одно туманное пятно, пока тот отбивал удары и выпады. Затем скелет перехватил косу и широко размахнулся. Смертоносное орудие со свистом выписало дугу, — но Мор ушел от удара, неловко шагнув в сторону. При этом рукояткой меча он задел футляр часов, которые полетели через всю комнату…

…В Овцепикских горах пастух таргов, при свете фонаря разыскивающий заблудившуюся корову, оступился и полетел в бездну больше тысячи футов глубиной…

…Кувыркс пригнулся и бросился вперед. Изо всех сил вытянув руку, он в последнюю секунду успел подхватить часы, ударился об пол и заскользил на животе…

…Шишковатый платан таинственным образом появился под отчаянно вопящим пастухом и прервал его падение, при этом устранив крупные проблемы — смерть, суд богов, неуверенность в Рае и так далее — и заменив их одной, сравнительно простой: как в непроницаемом мраке вскарабкаться по обледеневшему вертикальному обрыву в сто футов высотой.

Последовала короткая пауза, во время которой противники отступили друг от друга и опять возобновили осторожное кружение. Оба выжидали, ища возможность броситься в атаку.

— Должен же быть какой-то выход? — воскликнула Кели.

— Мор все равно проиграет, — ответила, покачав головой, Изабель.

Кувыркс вытряс из мешковатого рукава балахона серебряный подсвечник и принялся задумчиво перебрасывать его из руки в руку.

Смерть угрожающе приподнял косу, словно взвешивая ее, и случайно разбил стоящие у самого его плеча часы…

…В Бес Пеларгике главный императорский мучитель опрокинулся в собственную яму с кислотой…

…И сделал еще один выпад, от которого Мор ушел благодаря чистой случайности. Но это лишь оттянуло развязку. Он уже чувствовал жгучую боль в мышцах. Под действием ядов слабеющего организма мозг онемел, подернулся серым туманом. Тогда как Смерть не знал, что такое усталость.

Смерть заметил его состояние.

— СДАВАЙСЯ, — предложил он. — МОЖЕТ БЫТЬ, Я ПОМИЛУЮ ТЕБЯ.

Для пущей наглядности он с размаху хлестнул косой. Мор неуклюже отбил выпад краем меча, отбросив лезвие косы вверх. Часы разлетелись на тысячу осколков…

…Герцог Сто Гелитский схватился за сердце, почувствовал ледяной кинжальный удар боли, беззвучно закричал и упал с лошади…

Мор продолжал отступать, пока не ощутил кожей шеи прикосновение грубой поверхности каменной колонны. Часы Смерти с устрашающе пустыми колбами находились в нескольких дюймах от его головы.

Сам Смерть не обратил на это особого внимания. Он задумчиво смотрел на пол, на зазубренные остатки жизни герцога.

Мор завопил и занес меч над головой под робкие аплодисменты зрителей, ожидавших от него именно этого. Даже Альберт захлопал в морщинистые ладоши.

Но вместо ожидаемого звона стекла не раздалось… ничего.

Он сделал еще один заход. Лезвие прошло прямо сквозь стекло, ничуть не повредив его.

Едва ощутимое изменение качества воздуха заставило его развернуть меч как раз вовремя, чтобы отбить злобный и хлесткий выпад, направленный сверху вниз. Смерть отскочил в сторону и успел увернуться от контрвыпада Мора, который был весьма слаб.

— ЭТО КОНЕЦ, ЮНОША.

— Мор, — прохрипел Мор и поднял глаза. — Мор, — повторил он, что было мочи размахнулся и рассек напополам древко косы. Внутри него кипел гнев.

Если ему предстоит умереть, то, по крайней мере, он умрет с правильным именем на устах.

— Я Мор, понял, гад! — пронзительно закричал он и ринулся прямо на ухмыляющийся череп.

Меч танцевал замысловатый танец, крутился ураганом синего света.

Смерть, хохоча и оступаясь, попятился назад, пригибаясь под дождем неистовых ударов, расщеплявших рукоятку косы в щепки.

Мор обошел его, рубя и делая выпады. Даже сквозь багровый туман ярости он смутно осознавал, что Смерть следует за каждым его движением, держа осиротевшее лезвие в руке, как меч. Возможности для нападения не было, и мотор ярости скоро выдохнется. «Тебе никогда не победить его, — сказал Мор самому себе. — Самое большее, что мы можем сделать, — это некоторое время держать его на расстоянии. И проигрыш, вероятно, лучше победы. В конце концов, кому нужна эта вечность?»

Сквозь густую пелену утомления он увидел, как Смерть распрямился в полный рост, показав все свои кости, и занес лезвие, заставив его выписать медленную, ленивую дугу. Казалось, коса движется сквозь патоку.

— Отец! — пронзительно крикнула Изабель.

Смерть повернул голову.

Возможно, сознание Мора и приветствовало перспективу грядущей смерти.

Но его тело, по-видимому, ощущавшее, что оно на этом деле теряет больше всех, возражало. Оно заставило его поднять меч и одним неотразимым ударом выбить лезвие из руки Смерти, а затем пригвоздить костлявую длань к ближайшей колонне.

Во внезапной наступившей тишине Мор осознал, что настойчивое тонкое пение, которое он краем уха слышал последние десять минут, смолкло. Он стрельнул взглядом вбок, в сторону часов.

Вниз перетекали последние песчинки.

— БЕЙ.

Мор поднял меч и всмотрелся в пару синих огней.

Он опустил меч.

— Нет.

Смерть выбросил ногу на уровне паха со скоростью, от которой Кувыркса даже передернуло.

Мор молча скорчился в комок и покатился по полу. Сквозь слезы он увидел, как Смерть с лезвием косы в одной руке и часами в другой надвигается на него. Увидел Кели и Изабель, презрительно отброшенных, каждая в свою сторону, при попытке схватить Смерть за плащ. Увидел, как Кувыркс получил удар локтем под ребра и выронил подсвечник. Подсвечник, постукивая, покатился по плиткам.

Смерть навис над Мором. Какое-то мгновение острие лезвия парило у него перед глазами, затем метнулось вверх.

— Ты прав. Справедливости нет. Есть только ты.

Поколебавшись, Смерть медленно опустил лезвие. Обернувшись, он посмотрел в лицо Изабель. Она тряслась от гнева.

— ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ?

Разъяренно глядя прямо в лицо Смерти, она размахнулась и… ее рука пошла назад, пошла вбок, пошла вперед и завершила движение звуком, которое издает коробка для игральных костей, когда ее трясут.

Не было ничего более оглушительного, чем последовавшее за этим молчание.

Кели закрыла глаза. Кувыркс отвернулся и обхватил голову руками.

Смерть медленно поднял руку к скуле черепа.

Грудь Изабель вздымалась и опускалась так, что заметь это Кувыркс, он навсегда оставил бы занятия магией.

Наконец, голосом еще более пустым, чем обычно, Смерть произнес:

— ЗА ЧТО?

— Ты говорил, что изменение судьбы одного-единственного человека может разрушить целый мир, — ответила Изабель.

— ДА?

— Ты вмешался в его судьбу. И в мою. — Дрожащим пальцем она указала на осколки стекла на полу. — И в их тоже.

— И ЧТО?

— Что боги потребуют за это?

— ОТ МЕНЯ?

— Да!

Лицо Смерти приняло удивленное выражение.

— ОТ МЕНЯ БОГИ НИЧЕГО НЕ МОГУТ ПОТРЕБОВАТЬ. В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ ДАЖЕ БОГИ ОТВЕЧАЮТ ПЕРЕДО МНОЙ.

— Выглядит не слишком справедливо, не правда ли? Разве не боги заботятся о справедливости и милосердии? — парировала Изабель. Никто не успел заметить, как она подобрала с пола меч.

Смерть усмехнулся.

— Я ВОСХИЩЕН ТВОИМИ УСИЛИЯМИ, — сказал он. — НО ОНИ ТЩЕТНЫ. ОТОЙДИ.

— Нет.

— ТЕБЕ СЛЕДУЕТ ЗНАТЬ, ДАЖЕ ЛЮБОВЬ НЕ МОЖЕТ ЗАЩИТИТЬ ОТ МЕНЯ. ИЗВИНИ.

Изабель подняла меч.

— Извинить?

— ОТОЙДИ, Я СКАЗАЛ.

— Нет. Ты просто хочешь отомстить. Это несправедливо!

Смерть на секунду склонил череп, затем опять посмотрел на нее. Его глаза полыхали яростным пламенем.

— ТЫ СДЕЛАЕШЬ ТАК, КАК ТЕБЕ СКАЗАНО.

— Не сделаю!

— ТЫ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОСЛОЖНЯЕШЬ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ.

— Отлично.

Пальцы Смерти нетерпеливо забарабанили по лезвию косы, точно мышка выбивала чечетку на консервной банке. Казалось, он размышляет. Он посмотрел на Изабель, стоящую над Мором. Затем повернулся и посмотрел на остальных, прижавшихся к полкам.

— НЕТ, — в конце концов произнес он. — МНЕ НЕЛЬЗЯ ПРИКАЗАТЬ. МЕНЯ НЕЛЬЗЯ ЗАСТАВИТЬ. Я БУДУ ДЕЛАТЬ ТОЛЬКО ТО, ЧТО СЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ.

Он взмахнул рукой, и меч, крутясь, вырвался из руки Изабель. Он сделал еще один сложный жест, и сама девушка оказалась мягко прижатой к ближайшей колонне.

Мор увидел, как Мрачный Жнец опять надвигается на него с занесенным лезвием, чтобы нанести последний удар. Он стоял над юношей.

— ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, КАК МНЕ ЖАЛЬ, ЧТО ПРИХОДИТСЯ ЭТО ДЕЛАТЬ.

Мор подтянулся на локтях.

— Может, и имею, — сказал он. Несколько секунд Смерть удивленно смотрел на него. Затем начал смеяться. Сверхъестественный звук вибрировал, громом катился по комнате, заставлял звенеть полки. А тем временем Смерть, все еще хохоча, точно землетрясение на кладбище, поднес часы Мора к глазам их хозяина.

Мор сделал попытку сфокусировать взгляд. Он увидел, как по глянцевитой поверхности скользнула последняя песчинка, заколебалась на краю и начала медленное падение ко дну. Сияние свечей отражалось от ее крошечных силиконовых граней, пока она, мягко вращаясь, падала вниз. Она приземлилась бесшумно, вырыв крохотный кратер.

Свет в глазах Смерти разгорался все ярче и ярче, пока не заполнил зрение Мора. Смех сотрясал мироздание.

А затем Смерть перевернул часы.

* * *

И опять в огромном зале Сто Лата горели свечи и гремела музыка.

Пока гости спускались по ступенькам и кучковались вокруг буфета с холодными закусками, церемониймейстер без устали представлял тех, кто, по причине важности собственной персоны или просто рассеянности, явились позже.

Как, например:

— Королевский Узнаватель, Камергер Королевы, Его Несссравненноззабавноссть Огниус Кувыркс, Волшебник Первой Степени (Незримый Университет).

Кувыркс надвигался на новобрачных, улыбаясь и зажав в руке большую сигару.

— Могу я поцеловать невесту? — осведомился он.

— Если волшебникам это дозволяется, — ответила Изабель, подставляя щеку.

— Мы считаем, что фейерверк получился изумительным, — встрял Мор. — И полагаю, что внешнюю стену удастся отстроить. Дорогу к закускам ты сам найдешь.

— В последнее время он стал выглядеть гораздо лучше, — пробормотала Изабель, не меняя выражения лица (на нем застыла неподвижная улыбка), когда Кувыркс исчез в толпе.

— Уж конечно, многое можно сказать о единственном человеке, имеющим право не повиноваться королеве, — шепнул Мор, обмениваясь приветственными кивками с проходящими придворными.

— Говорят, он представляет собой реальную власть, стоящую за троном, хмыкнула Изабель. — Важная… как это там, рыба?

— Птица, — рассеянно поправил Мор. — Заметила, он теперь совсем забросил магию?

— Молчивононаидет.

— Ее Несравненное Величество, Королева Келирехенна Первая, Госпожа Сто Лата, Защитница Восьми Протекторатов и Императрица Длинной Узкой Спорной Полосы К Пупу От Сто Лата.

Изабель подпрыгнула. Мор поклонился. Кели просияла при виде обоих. Они не могли не заметить, что она подпала под влияние кого-то, склоняющего ее носить одежду, хотя бы приблизительно повторяющую форму ее тела, и отказаться от причесок, напоминающих результат скрещивания ананаса с красным перцем.

Она клюнула Изабель в щеку, затем отступила на шаг и с ног до головы оглядела Мора.

— Как Сто Гелит? — поинтересовалась она.

— Отлично, отлично, — успокоил Мор. — Однако надо что-то делать с темницами. Твой покойный дядюшка имел необычные… увлечения и…

— Она имеет в виду тебя, — прошептала Изабель. — Это твое официальное имя.

— Я всегда предпочитал зваться Мором, — огрызнулся Мор.

— И какой необычный герб, — продолжала королева. — Скрещенные косы на песочных часах на черном поле. Королевский Колледж изрядно потрудился…

— Не то чтобы я возражал быть герцогом, — признался Мор. — Женитьба на герцогине, вот что потрясает.

— Ты привыкнешь.

— Надеюсь, нет.

— Хорошо. А теперь, Изабель, — сказала Кели, сжимая зубы, — если ты хочешь вращаться в королевских кругах, то есть некоторые люди, с которыми ты просто обязана познакомиться…

Изабель, непреодолимой силой увлекаемая в толпу, бросила на Мора отчаянный взгляд и вскоре исчезла из поля зрения.

Мор пробежался пальцем по внутренней поверхности воротничка, посмотрел направо-налево и метнулся в завешанный папоротником уголок у самого краешка буфета, где он мог посидеть и слегка отдышаться.

У него за спиной прочистил горло церемониймейстер. Его взгляд принял отсутствующее выражение, точно подернулся дымкой.

— Похититель Душ, — произнес он тоном человека, чьи уши не слышат, что говорят уста, — Разрушитель Империй, Поглотитель Океанов, Вор Всех Времен, Наивысшая Реальность, Жнец Рода Человеческого…

— ХОРОШО, ХОРОШО. Я МОГУ САМ СЕБЯ ПРЕДСТАВИТЬ.

Мор замер с холодной индюшачьей ножкой на полпути ко рту. Он не повернулся. Он не нуждался в этом. Этот голос, скорее ощущаемый, чем слышимый, узнавался безошибочно. И это потемнение, похолодание воздуха тоже невозможно было спутать ни с чем. Болтовня и музыка брачного пира замедлились и постепенно затихли.

— Мы не думали, что ты придешь, — буркнул он, обращаясь к горшку с папоротником.

— НА СВАДЬБУ СОБСТВЕННОЙ ДОЧЕРИ? ДА И ПОТОМ, Я ВПЕРВЫЕ ПОЛУЧИЛ ПРИГЛАШЕНИЕ КУДА-ЛИБО. ОНО С ЗОЛОТЫМ ОБРЕЗОМ, С «БРАКОСОЧЕТАНИЕ СОСТОИТСЯ» И СО ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ, ЧТО ПОЛАГАЕТСЯ.

— Да, но когда ты не пришел на службу…

— МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ЭТО, ВЕРОЯТНО, БУДЕТ НЕ СОВСЕМ УМЕСТНО.

— Полагаю, что так…

— ЕСЛИ УЖ ГОВОРИТЬ НАЧИСТОТУ, Я ДУМАЛ, ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ЖЕНИТЬСЯ НА ПРИНЦЕССЕ.

— Мы обсуждали это, — вспыхнул Мор. — И пришли к выводу, что, если ты спасаешь принцессу, это вовсе не означает, что надо сломя голову бросаться в воду.

— ОЧЕНЬ БЛАГОРАЗУМНО. СЛИШКОМ МНОГИЕ ДЕВУШКИ ПРЫГАЮТ В ОБЪЯТИЯ ПЕРВОМУ ЖЕ МОЛОДОМУ ЧЕЛОВЕКУ, ПРОБУДИВШЕМУ ИХ, К ПРИМЕРУ, ОТ СТОЛЕТНЕГО СНА.

— И вот, еще мы подумали, что, в общем и целом, раз уж я действительно хорошо узнал Изабель…

— ДА, ДА, Я УВЕРЕН. ОТЛИЧНОЕ РЕШЕНИЕ. ОДНАКО ЛИЧНО ДЛЯ СЕБЯ Я РЕШИЛ БОЛЬШЕ НЕ ИНТЕРЕСОВАТЬСЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ ДЕЛАМИ.

— В самом деле?

— ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТЕХ СЛУЧАЕВ, КОГДА ЭТОГО ТРЕБУЕТ РАБОТА, РАЗУМЕЕТСЯ. ЭТО ЗАТУМАНИВАЛО МОЮ СПОСОБНОСТЬ К ТРЕЗВОМУ СУЖДЕНИЮ.

Уголком глаза Мор заметил высунувшуюся из рукава костяную руку, мастерски наколовшую на палец фаршированное яйцо. Мор развернулся.

— Что произошло? — воскликнул он. — Я должен знать! В одно мгновение мы находились в Длинной Комнате, и вдруг — бац! Мы в поле за городом и при этом остались прежними нами! Я хочу сказать, изменились не мы, а реальность, которая была подогнана, чтобы вместить нас! Кто это сделал?

— Я ПЕРЕМОЛВИЛСЯ СЛОВЕЧКОМ С БОГАМИ, — неловко, словно смущаясь, признался Смерть.

— О. Неужели ты это сделал? — воскликнул Мор.

Смерть упорно избегал его взгляда.

— ДА.

— Вряд ли они были очень довольны.

— БОГИ СПРАВЕДЛИВЫ. КРОМЕ ТОГО, ОНИ СЕНТИМЕНТАЛЬНЫ. МНЕ ЛИЧНО ТАК И НЕ УДАЛОСЬ ПОНЯТЬ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ. НО ТЫ ПОКА ЕЩЕ НЕ СВОБОДЕН. ТЫ ДОЛЖЕН ПРОСЛЕДИТЬ ЗА ТЕМ, ЧТОБЫ ИСТОРИЯ ШЛА ПО ПРЕДНАЗНАЧЕННОМУ ЕЙ ПУТИ.

— Знаю, — кивнул Мор. — Объединение королевств и прочее.

— НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО В ИТОГЕ ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ, ЧТО НЕ ОСТАЛСЯ СО МНОЙ.

— Я, конечно, многому научился, — признал Мор. Приложив руку к лицу, он рассеянно погладил четыре тонких белых шрама, идущих поперек щеки. — Однако не думаю, что я скроен для работы вроде этой. Послушай, мне действительно очень жаль…

— У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЕСТЬ ПОДАРОК.

Смерть поставил тарелку с закусками и принялся рыться в таинственных складках своего одеяния. Когда костяная рука появилась вновь, между большим и указательным пальцами был зажат маленький глобус.

Он достигал приблизительно трех дюймов в диаметре. Можно было подумать, что это самая большая во всем мире жемчужина, если бы не поверхность: она представляла собой беспрерывно движущийся водоворот сложных серебристых теней, которые вы вроде бы где-то видели, но никак не могли понять, где.

Шар, положенный в протянутую ладонь Мора, оказался на удивление тяжелым и слегка теплым.

— ДЛЯ ТЕБЯ И ТВОЕЙ ЖЕНЫ. СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК. ПРИДАНОЕ.

— Это прекрасно! А мы-то думали, что от тебя был серебряный тостер.

— ЭТО ОТ АЛЬБЕРТА. БОЮСЬ, У НЕГО НЕ СЛИШКОМ РАЗВИТО ВООБРАЖЕНИЕ.

Мор поворачивал в руке шар. Кипящие внутри тени, казалось, отвечали на прикосновение, посылая маленькие потоки света, которые, описав дугу, завершали свой путь у его пальцев.

— Это жемчужина? — спросил он.

— ДА. КОГДА ЧТО-ТО РАЗДРАЖАЕТ УСТРИЦУ И ЭТО «ЧТО-ТО» НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВЫНУТО, БЕДНОЕ СОЗДАНИЕ ОБВОЛАКИВАЕТ ПРЕДМЕТ СЛИЗЬЮ И ПРЕВРАЩАЕТ ЕГО В ЖЕМЧУГ. ЭТО ЖЕМЧУЖИНА ДРУГОГО ВИДА. ЖЕМЧУЖИНА РЕАЛЬНОСТИ. ТЫ ДОЛЖЕН УЗНАТЬ ЕЕ-В КОНЦЕ КОНЦОВ, ВЕДЬ ИМЕННО ТЫ ЕЕ СОЗДАЛ.

Мор осторожно перебрасывал вещицу из одной руки в другую.

— Мы присоединим ее к фамильным драгоценностям, — пообещал он. — У нас их не так уж много.

— В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ ОНА СТАНЕТ СЕМЕНЕМ НОВОЙ РЕАЛЬНОСТИ.

От неожиданности Мор не сумел в очередной раз подхватить шар, но молниеносно отреагировал и поймал его прежде, чем тот успел удариться о плитки пола.

— Что?

— ДАВЛЕНИЕ ЭТОЙ РЕАЛЬНОСТИ УДЕРЖИВАЕТ ЕЕ В СЖАТОМ СОСТОЯНИИ. МОЖЕТ НАСТАТЬ ДЕНЬ, КОГДА ВСЕЛЕННОЙ ПРИДЕТ КОНЕЦ. РЕАЛЬНОСТЬ УМРЕТ. ТОГДА ЭТА РЕАЛЬНОСТЬ ВЗОРВЕТСЯ И… КТО ЗНАЕТ? БЕРЕГИ ЕЕ. ЭТО БУДУЩЕЕ, ТАК ЖЕ КАК И НАСТОЯЩЕЕ.

Смерть склонил череп набок.

— ЭТО МЕЛОЧЬ, — сказал он. — В ТВОЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ МОГЛА БЫ БЫТЬ ВЕЧНОСТЬ.

— Знаю. Мне очень повезло.

— И ЕСТЬ ЕЩЕ ОДНА ВЕЩЬ, — добавил Смерть.

Опять сунув руку в складки одеяния, он вытащил предмет продолговатой формы, неумело завернутый в бумагу и перевязанный шнурком.

— ЭТО ТЕБЕ, ТЕБЕ ЛИЧНО. ТЫ НИКОГДА НЕ ПРОЯВЛЯЛ К НЕЙ ИНТЕРЕСА. УЖ НЕ ДУМАЛ ЛИ ТЫ, ЧТО ЕЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ?

Мор развернул упаковку. В руках он держал маленькую книжицу в кожаном переплете. На корешке сияющими золотом витыми буквами было выбито одно-единственное слово: «Мор».

В обратном порядке он перелистал незаполненные листы, пока не увидел тоненький чернильный след, терпеливо вьющийся по странице, и не прочел:

* * *

Мор захлопнул книгу с легким щелчком, который прозвучал в царящей вокруг тишине, как взрыв сотворяемого мира. Юноша неловко улыбнулся.

— Здесь еще много страниц, — заметил он. — Сколько песка осталось в моих часах? Изабель говорит, что раз ты перевернул их, значит, я умру, когда…

— ЕЩЕ ДОСТАТОЧНО, — холодно перебил Смерть. — НАЗНАЧЕНИЕ ЭТОЙ КНИГИ НЕ ОГРАНИЧИВАЕТСЯ ТЕМ, ЧТОБЫ ПОДТОЛКНУТЬ ТЕБЯ К МАТЕМАТИЧЕСКИМ РАСЧЕТАМ.

— Как бы ты отнесся к приглашению на крестины?

— ДУМАЮ, НЕТ. Я НЕ УМЕЮ БЫТЬ ОТЦОМ, А УЖ В ДЕДУШКИ И ВОВСЕ НЕ ГОЖУСЬ. ДЛЯ ЭТОГО У МЕНЯ КОЛЕНИ НЕ ПОДХОДЯТ.

Поставив бокал, он кивнул Мору.

— НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ТВОЕЙ ЖЕНУШКЕ, А СЕЙЧАС МНЕ ПОРА УХОДИТЬ.

— Ты уверен? Оставайся, мы действительно рады тебе.

— ОЧЕНЬ МИЛО С ТВОЕЙ СТОРОНЫ, НО ДОЛГ ЗОВЕТ. — Он протянул Мору костлявую руку. — ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО БЫВАЕТ…

Схватив руку, Мор с жаром затряс ее, игнорируя источаемый ею ледяной холод.

— Послушай, — воскликнул он, — если когда-нибудь тебе понадобится пара выходных, ну, или захочется устроить себе отпуск…

— ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПРИЗНАТЕЛЕН ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ, — любезно кивнул Смерть. — Я ОБДУМАЮ ЕГО САМЫМ СЕРЬЕЗНЫМ ОБРАЗОМ. А СЕЙЧАС…

— До свиданья, — сказал Мор, с удивлением ощущая комок в горле. — Такое неприятное слово, правда?

— ВПОЛНЕ С ТОБОЙ СОГЛАСЕН.

Как уже неоднократно отмечалось, лик Смерти не отличается большой подвижностью, поэтому на прощанье скелет как всегда ухмыльнулся. Хотя возможно, на этот раз Смерть и в самом деле хотел ухмыльнуться.

— Я ПРЕДПОЧИТАЮ ОРЕВУАР, — сообщил он.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Мрачный Жнец

Народные танцы широко распространены во всех обитаемых мирах всей множественной вселенной. Они танцуются под синим небом, чтобы отпраздновать оживление почвы, и под холодными звездами, потому что наступила весна и, если повезет, углекислый газ снова растает. Настоятельную необходимость в танцах ощущают как глубоководные существа, никогда не видевшие солнечного света, так и городские жители, чья единственная связь с природой заключается в том, что когда-то они переехали на своей «вольво» овцу.

Народные танцы исполняются бородатыми математиками, невинно веселящимися под фальшивые звуки аккордеона, и безжалостными танцовщиками-ниндзя из Нью-Анка, которые при помощи простого носового платка и колокольчика способны творить самые невообразимые, ужасные вещи.

Но везде эти танцы танцуются неправильно. За исключением, конечно, Плоского мира, который действительно является плоским и покоится на спинах четырех слонов, путешествующих по космосу на панцире Великого А'Туина, всемирной черепахи. Однако даже здесь настоящие народные танцы можно увидеть лишь в маленькой деревушке, затерявшейся высоко в Овцепикских горах. Строго хранимая и крайне простая тайна народного танца передается из поколения в поколение.

В первый день весны в Овцепиках происходят народные гулянья. Привязав к коленям колокольчики и размахивая полами рубах, местные жители исполняют знаменитый народный танец. Многие люди приходят посмотреть на это зрелище. После танца зажаривают быка, и весь праздник считается неплохим семейным времяпрепровождением.

Но секрет заключается вовсе не в этом. Есть еще один, тайный танец. Который будет исполнен спустя какое-то время. Что-то тикало, почти как часы. Впрочем, в небе действительно висели часы, мерно отсчитывая свежеотчеканенные секунды. По крайней мере, это выглядело как часы, хотя на самом деле представляло собой их прямую противоположность. На этом циферблате большая стрелка совершала только один оборот.

Под мрачным небом простирается равнина. Невысокие волны-барханы катятся по ней – эти «волны», если смотреть издалека, напоминают нечто другое, однако, увидев их издалека, вы, несомненно, очень обрадуетесь тому, что предусмотрительно решили не подходить ближе.

Три серые фигуры парят над равниной. Их сущность невозможно описать обычным языком. Некоторые люди назвали бы их херувимами, но никакой розовощекостью здесь и не пахло. На самом деле эти существа следили за тем, чтобы сила тяжести работала, а время всегда было отделено от пространства. Можете назвать их ревизорами. Ревизорами действительности. Они разговаривали между собой – но молча, не произнося ни слова. Речь им была ни к чему. Они просто изменяли действительность так, словно произносили слова.

– Но такого никогда не случалось. И вообще, получится ли? – сказал один.

– Должно получиться. Есть личность. А всякой личности рано или поздно приходит конец. Только силы вечны, – сказал один. В его тоне проскользнуло явное удовольствие.

– Кроме того… Возникли отклонения. Всякая личность неизменно порождает отклонения. Хорошо известный факт, – сказал один.

– Неужели он где-то плохо сработал? – сказал один.

– Такого не случалось, и на этом нам его не поймать, – сказал один.

– В том-то и дело. Ведь он – это он. Однако… Плохо то, что начала проявляться личность, а это нельзя запускать. Предположим, сила тяжести вдруг станет личностью. И начнет испытывать к людям нежные чувства – что тогда? – сказал один.

– То есть ее притянет к ним, их – к ней, ну и… – сказал один.

– Не смешно, – сказал один голосом, который мог показаться еще более холодным, если бы уже не находился на отметке абсолютного нуля.

– Извините. Я как-то неудачно пошутил, – сказал один.

– Кроме того, он стал сомневаться в своей работе, а такие мысли опасны, – сказал один.

– Возразить нечего, – сказал один.

– Значит, мы пришли к соглашению? – сказал один.

Один, который, казалось, о чем-то задумался, вдруг сказал:

– Минуту. Не вы ли только что использовали местоимение «я»? Может, и вы становитесь личностью?

– Кто? Мы? – виновато сказал один.

– Где личность, там всегда разлад, – сказал один.

– Да. Да. Как это верно, – сказал один.

– Мы вас прощаем, но впредь будьте осторожнее, – сказал один.

– Значит, мы пришли к соглашению? – сказал один.

Они посмотрели на лицо Азраила, проступающее на фоне неба. Впрочем, это лицо и было небом. Азраил медленно кивнул.

– Отлично. И где все происходит? – спросил один.

– Это Плоский мир. Он путешествует по космосу на спине гигантской черепахи, – сказал один.

– А, один из этих. Лично я их терпеть не могу, – сказал один.

– Ну вот, опять. Вы снова сказали «я», – сказал один.

– Нет! Нет! Я никогда не говорил «я»… вот сволочь!

Он вспыхнул и сгорел – так улетучивается небольшое облачко пара, мгновенно и без остатка. Почти так же мгновенно на его месте появился другой, как две капли воды походящий на своего предшественника.

– Да послужит это уроком. Стать личностью значит обрести конец. А теперь… пойдем, – сказал один. Азраил проводил их взглядом.

Крайне трудно постичь мысли существа настолько огромного, что в реальном пространстве его длина может быть измерена только световыми годами. Но он развернул свое немыслимо гигантское тело и глазами, в которых бесследно терялись звезды, отыскал среди мириадов других миров тот, что своим видом напоминал тарелку. И который покоился на спинах слонов. Стоящих на панцире черепахи. Плоский мир – мир в себе и зеркало всех прочих миров.

Все это выглядело достаточно интересно. Азраилу было скучно, ведь его смена длилась вот уже миллиарды и миллиарды лет.

А в этой комнате будущее перетекает в прошлое, протискиваясь сквозь узкий ободок настоящего.

Стены уставлены жизнеизмерителями. Не песочными часами, нет, хотя по форме они похожи. И не часами для варки яиц, которые вы можете купить в любой сувенирной лавке, – обычно они прикреплены к дощечке с названием вашего курорта, и надпись эту делал человек, который слыхом не слыхивал о чувстве прекрасного.

И вовсе не песок течет внутри жизнеизмерителей. Это секунды, превращающие «быть может» в «уже было».

На каждом жизнеизмерителе стоит имя.

Комнату заполняют шорохи живущих людей.

Представили картину? Замечательно.

А теперь добавьте к ней стук костей по камням. Этот стук приближается.

Темный силуэт скользит перед вашими глазами и идет дальше, вдоль бесконечных полок с шуршащими сосудами. Стук, стук. Вот часы, верхний сосуд которых почти опустел. Костяные пальцы протягиваются к ним. Снимают с полки. Еще один жизнеизмеритель. Взять с полки. И еще, еще. Взять, взять.

Это все работа на один день. Вернее, она была бы рассчитана на один день, если бы дни здесь существовали. Стук, стук, темная тень терпеливо следует вдоль полок. И вдруг в нерешительности останавливается.

Странный маленький жизнеизмеритель. Размером не больше наручных часов. Золотой. Но вчера его здесь не было – вернее, не было бы, если бы здесь существовала такая штука, как «вчера».

Костяные пальцы смыкаются вокруг жизнеизмерителя и подносят его к свету.

Там, небольшими прописными буквами, написано имя.

И это имя – «СМЕРТЬ».

Смерть поставил жизнеизмеритель на место, но потом снова взял его в руку. Внутри колбочек струились песчинки времени. Смерть перевернул измеритель – так, на всякий случай, посмотреть, что будет. Песок продолжал течь, только теперь он падал снизу вверх. Впрочем, иначе и быть не могло.

Все это означало только одно. Завтра не будет – пусть даже такой штуки, как «завтра», здесь никогда не существовало.

Смерть почувствовал за спиной движение воздуха. Он медленно повернулся:

– ПОЧЕМУ? – спросил он у колышущейся в полумраке фигуры.

Фигура объяснила.

– НО ЭТО… НЕПРАВИЛЬНО.

Фигура сказала, что он ошибается, все идет как идет.

Ни единый мускул не дрогнул на лице Смерти – просто потому, что мускулов там не было.

– Я ПОДАМ АПЕЛЛЯЦИЮ.

Фигура сказала, что апелляции не принимаются, уж кто-кто, а он должен это знать. Смерть немного поразмыслил.

– Я ВСЕГДА ЧЕСТНО ИСПОЛНЯЛ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ. ТАК, КАК СЧИТАЛ НУЖНЫМ, – наконец промолвил он.

Фигура подлетела ближе. Она немного напоминала монаха в серой рясе с капюшоном.

– Мы знаем, – сказала она. – И поэтому разрешаем тебе оставить лошадь.

Солнце клонилось к горизонту.

Самые недолговечные создания Плоского мира – это мухи-однодневки, они живут не больше двадцати четырех часов. Как раз сейчас две самые старые мухи бесцельно кружили над ручьем с форелью, делясь воспоминаниями с более молодыми мушками, что родились ближе к вечеру.

– Да, – мечтательно произнесла одна из них, – такого солнца, как раньше, уже не увидишь.

– Вы совершенно правы, – подтвердила вторая муха. – Вот раньше солнце было настоящим. Оно было желтым, а не каким-то там красным, как сейчас.

– И оно было выше.

– Именно так, именно так.

– А личинки и куколки выказывали к старшим куда больше уважения.

– Именно так, именно так, – горячо подтвердила другая муха-однодневка.

– Это все от неуважения. Думаю, если бы нынешние мухи вели себя как подобает, солнце осталось бы прежним.

Молодые мухи-однодневки вежливо слушали старших.

– Помню времена, когда вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля, поля… – мечтательно промолвила старая муха.

Молодые мухи огляделись.

– Но ведь поля никуда не делись, – осмелилась возразить одна, выдержав вежливую паузу.

– Раньше поля были куда лучше, – сварливо парировала старая муха.

– Вот-вот, – поддержала ее ровесница. – А еще корова, корова была.

– А и верно! Верно ведь! Я помню эту корову! Стояла здесь целых… целых сорок, нет, пятьдесят минут! Пегая такая, если память не изменяет.

– Да, нынче таких коров уже не увидишь.

– Нынче вообще коров не увидишь.

– А что такое корова? – поинтересовалась одна из молодых мух.

– Вот, вот! – торжествующе воскликнула старая муха. – Вот они, современные однодневки. – Она вдруг замолчала. – Кстати, чем мы занимались, прежде чем зашел разговор о солнце?

– Бесцельно кружили над водой, – попыталась подсказать молодая муха.

В принципе, так оно и было.

– А перед этим?

– Э-э… Вы рассказывали нам о Великой Форели.

– Да, верно. Форель. Понимаете, если бы вы были хорошими однодневками и правильно кружили над водой…

– И с большим уважением относились к старшим, более опытным мухам… – подхватила вторая.

– Да, и с большим уважением относились бы к старшим мухам, тогда Великая Форель, быть может…

Плюх. Плюх.

– Да? – нетерпеливо спросила молодая муха. Ответа не последовало.

– Великая Форель – что? – с беспокойством переспросила еще одна молодая муха.

Они посмотрели на расходящиеся по воде концентрические круги.

– Это святой знак! – воскликнула молодая муха. – Я помню, мне рассказывали о нем! Великий Круг на воде. Это символ Великой Форели!

Самая старая из оставшихся мух-однодневок задумчиво взглянула на воду. Она начинала понимать, что, будучи самой старшей, получила право летать как можно ближе к поверхности воды.

– Говорят, – сказала муха-однодневка, летавшая выше всех, – что, когда Великая Форель съедает тебя, ты попадаешь в страну, изобилующую… изобилующую… – Мухи-однодневки ничего не едят, потому молодая мушка пребывала в полной растерянности. – Страну, изобилующую водой, – неловко закончила она.

– Очень интересно, – произнесла старшая муха.

– Там, наверное, так здорово… – сказала самая молодая мушка.

– Да? Почему?

– Потому что никто не хочет оттуда возвращаться.

Ну а самые древние обитатели Плоского мира – это знаменитые Считающие Сосны, которые растут высоко-высоко в Овцепикских горах, на самой границе вечных снегов.

Считающие Сосны являются одним из немногих известных примеров одолженной эволюции. Большинство видов проходят собственный путь эволюции, каковой назначается им самой природой. Такой путь является наиболее естественным и органичным. Он пребывает в гармонии с загадочными циклами космоса, которые искренне уверены: ничто не может сравниться с миллионами лет, полными разочарований и ошибок, в конце которых вид обретает моральные силы, а в некоторых случаях даже хребет.

Возможно, с точки зрения развития видов такой долгий путь оправдан, но с точки зрения развития отдельной особи… Ведь процесс может завершиться созданием обычной свиньи. Жило-было мелкое розовенькое пресмыкающееся, поедало себе корни, надеялось на лучшее – а получилась свинья.

В общем, Считающие Сосны постарались избежать всех этих трудностей, предоставив другим растениям эволюционировать вместо них. Семена сосны, оказавшись где-либо на поверхности Диска, немедленно заимствовали у местных растений самый эффективный генетический код и вырастали в то, что наиболее подходит окружающей почве и климату. Местные деревья не успевали и веткой качнуть, как оказывались вытесненными на самые неплодородные земли.

А еще Считающие Сосны умеют считать, чем они и прославились. Смутно понимая, что люди определяют возраст Дерева по годичным кольцам, Считающие Сосны решили, что именно поэтому люди и рубят деревья. Придя к такому выводу, Считающие Сосны за одну ночь изменили свой генетический код так, что примерно на уровне человеческих глаз кора стала образовывать светловатые цифры – точный возраст дерева.

И за какой-то год практически все сосны были уничтожены предприятиями по производству декоративных номерных табличек; лишь немногие особи сохранились, и то в самых труднодоступных местах.

Шесть Считающих Сосен слушали самую старую сосну в своей группе; цифры на грубой коре говорили о том, что ей тридцать одна тысяча семьсот тридцать четыре года. Разговор занял семнадцать лет. Нижеследующая запись является ускоренной версией той беседы.

– О, я помню времена, когда полей вообще не было.

Сосны обозрели тысячемильный пейзаж. Небо мерцало, как плохо поставленный спецэффект в фильме о путешествиях во времени. Появился снег, задержался на мгновение и тут же растаял.

– А что было? – качнулась соседняя сосна.

– Лед. Если это можно назвать льдом. Тогда у нас были настоящие ледники. Не такие, как нынче, – задержатся на один сезон, и нет их. О да, те ледники существовали веками.

– Что же с ними случилось?

– Исчезли.

– Куда?

– Куда все исчезает. Все куда-то торопится.

– Ого. Это было сурово.

– Что именно?

– Прошедшая зима.

– И ты называешь это зимой? Помню, когда я была еще побегом, вот были зимы…

И тут дерево исчезло.

После короткой паузы, длившейся всего пару лет, одна из сосен проронила:

– Вот это да! Она же исчезла! Взяла и исчезла! Только что была рядом и вдруг исчезла!

Если бы другие сосны были людьми, они бы принялись неловко переминаться с ноги на ногу.

– Так бывает, малыш, – терпеливо проговорила одна из них. – Эта сосна ушла в Лучшее Место[10]. Жаль, хорошее было дерево.

Но молодая сосна, которой всего-то было пять тысяч сто одиннадцать лет, никак не желала успокаиваться.

– А что это такое – Лучшее Место? – спросила она.

– Точно не известно, – ответила вторая сосна и вздрогнула. Но тут как раз налетела буря, так что никто ничего не заметил. – Мы думаем, что оно как-то связано с… опилками.

События, длящиеся менее одного дня, сосны не воспринимают, а потому они не слышали стука топоров.

Ветром Сдумс, самый старый волшебник во всем Незримом Университете, славящемся своими волшебниками, магией и сытными обедами, тоже должен был умереть. Совсем скоро. И он это понимал – по-своему, по-старчески.

«Конечно», – размышлял он, направляя кресло-каталку к кабинету, что находился на первом этаже, – «все рано или поздно умирают, даже самый простой человек понимает это. Никто не знает, где он был до того, как родился, но, родившись, почти сразу понимает, что прибыл в эту жизнь с уже прокомпостированным обратным билетом».

Волшебники действительно знают. Разумеется, есть и неожиданные смерти, связанные с убийствами, с ножами в спине, но смерть, приходящую потому, что жизнь просто-напросто закончилась… в общем, такого рода смерть волшебники всегда чувствуют загодя. Тебе является предчувствие, что нужно срочно вернуть в библиотеку книги, убедиться в том, что самый лучший костюм выглажен, и занять у друзей как можно больше денег.

Сдумсу исполнилось сто тридцать лет, и он вдруг осознал, что большую часть своей жизни был стариком. На самом деле это нечестно. На прошлой неделе он упомянул об этом в Магической зале, но намека никто не понял. А потому никто ничего ему не ответил. И сегодня за обедом с ним почти никто не разговаривал. Даже его так называемые старые друзья. Разве Сдумс просил у них в долг? Ничего подобного, и не пытался. Но все обстояло так, словно все вдруг взяли и забыли о твоем дне рождения. Только еще хуже. Что ж, придется умирать в одиночестве. Всем наплевать на старика Сдумса. Он открыл дверь колесом кресла и попытался нащупать на стоящем рядом столе трутницу.

Все изменилось, все. Трутницами сейчас почти никто не пользуется. Люди покупают вонючие желтые спички, которые делают алхимики. Этого Сдумс не одобрял. Огонь – серьезная штука. Нельзя просто так зажигать его, не выказывая никакого уважения. Нынче люди вечно куда-то торопятся… да и огонь уже не такой, как прежде. Да, да, в старые времена огонь был теплее. А сейчас он почти не греет, если прямо в камин не сядешь. Или все дело в дровах? Дрова тоже не те, не из того дерева. Все не так. Все стало каким-то невесомым, расплывчатым. Настоящая жизнь куда-то исчезла. И дни стали короче. Гм-м. Точно, с днями тоже что-то произошло. Они стали короче. Гм-м. Очень странно. Отдельный день, он все длится и длится, целую вечность, но дни в целом проносятся мимо с дикой скоростью, словно куда-то опаздывают. От статридцатилетнего волшебника никому ничего не было нужно, и Сдумс взял в привычку приходить в столовую за два часа до положенного срока, чтобы хоть как-то скоротать время.

Бесконечные дни, быстро утекающие прочь. Лишенные всякого смысла. Гм-м. Но не стоит забывать, здравый смысл – он тоже не тот, что прежде.

Университетом управляют какие-то мальчишки. В прежние времена им управляли настоящие волшебники, огромные мужчины, сложением похожие на баржи; и думать нельзя было посмотреть на них непочтительно. А потом они куда-то подевались, и Сдумсом стали руководить сопляки, у которых даже зубы не все выпали. Наподобие этого Чудакулли. Сдумс хорошо его помнил. Тощий паренек, лопоухий, никогда не умел правильно вытирать нос, первую ночь в университетском общежитии плакал и звал мамку. Вечно затевал что-то недоброе. Кто-то намедни убеждал Сдумса, что Чудакулли стал аркканцлером. Гм-м. Видать, совсем сумасшедшим его считают.

Где же эта чертова трутница? Пальцы… в старые времена и пальцы были нормальными…

Кто-то сбросил с лампы покрывало. В руке Сдумса очутился кубок. – Сюрприз!

В прихожей у Смерти стояли часы с маятником в виде лезвия, но без стрелок, ибо в доме Смерти нет другого времени, кроме настоящего (есть, конечно, время перед настоящим, но оно тоже настоящее, только чуточку более старое).

Маятник в виде лезвия производил неизгладимое впечатление. Если бы Эдгар Аллан По увидел его, то бросил бы свое писательское ремесло и начал жизнь сначала – в качестве комика в третьеразрядном цирке. С едва слышным шуршанием этот маятник отрезал от бекона вечности тонкие ломтики времени.

Смерть прошел мимо часов и нырнул в мрачный полумрак кабинета. Слуга Альберт ждал его с полотенцем и щетками.

– Доброе утро, хозяин.

Смерть устало опустился в огромное кресло. Альберт набросил полотенце на его костлявые плечи.

– Прекрасный денек сегодня. Впрочем, как всегда, – заметил он, пытаясь завязать светскую беседу.

Смерть ничего не сказал.

Альберт взмахнул полировочной тряпочкой и откинул капюшон плаща Смерти.

– АЛЬБЕРТ.

– Хозяин?

Смерть вытащил крошечный золотой жизнеизмеритель.

– ВИДИШЬ ЭТО?

– Да, хозяин. Очень красивый. В жизни ничего подобного не видел. Это чей?

– МОЙ.

Альберт скосил взгляд на край стола Смерти, туда, где стоял другой жизнеизмеритель, в черном корпусе. В том жизнеизмерителе песка вообще не было.

– Но, хозяин, я думал, вот он, твой измеритель.

– БЫЛ. ТЕПЕРЬ ЭТОТ. ПОДАРОК ПЕРЕД УХОДОМ НА ПЕНСИЮ. ОТ САМОГО АЗРАИЛА.

Альберт присмотрелся к прибору в руках Смерти.

– Хозяин, но песок… Он течет.

– ИМЕННО.

– Это значит… то есть…

– ЭТО ЗНАЧИТ, АЛЬБЕРТ, ЧТО В ОДИН ИЗ ДНЕЙ ПЕСОК КОНЧИТСЯ.

– Знаю, хозяин… но… ты… Я полагал, Время – это то, что относится ко всем остальным. Только не к тебе, хозяин. – В конце фразы тон Альберта стал почти умоляющим.

Смерть отбросил полотенце и встал.

– ПОЙДЕМ.

– Но, хозяин, ты же Смерть. – На полусогнутых ногах Альберт трусил за высокой фигурой, шагавшей по коридору к конюшне. – Или ты так шутишь? – добавил он с надеждой.

– РЕПУТАЦИЯ ШУТНИКА МНЕ НЕ ПРИСУЩА.

– Конечно нет, я вовсе не хотел обидеть тебя, хозяин. Но послушай, ты ведь не можешь умереть, потому что ты и есть Смерть, и если ты случишься сам с собой, то уподобишься змее, которая укусила себя за хвост…

– ТЕМ НЕ МЕНЕЕ Я УМРУ. АПЕЛЛЯЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.

– А что будет со мной? – Голос Альберта сверкал ужасом, подобно острой кромке ножа.

– ПОЯВИТСЯ НОВЫЙ СМЕРТЬ. Альберт вытянулся:

– Вряд ли я уживусь с новым хозяином.

– ТОГДА ВОЗВРАЩАЙСЯ В МИР, Я ДАМ ТЕБЕ ДЕНЬГИ. ТЫ, АЛЬБЕРТ, БЫЛ ХОРОШИМ СЛУГОЙ.

– Но если я вернусь…

– ДА, – кивнул Смерть, – ТЫ УМРЕШЬ.

В полумраке конюшни бледная лошадь Смерти подняла голову от овса и приветственно заржала. Лошадь звали Бинки. То была настоящая лошадь. В прошлом Смерть пробовал использовать огненных коней и скелеты, но нашел их крайне непрактичными – в особенности огненных скакунов, которые имели привычку поджигать собственную подстилку, а потом с дурацким видом торчать посреди пожара, в то время как их хозяин тушил огонь.

Смерть снял с крючка седло и посмотрел на Альберта, который переживал острый приступ угрызений совести. Тысячу лет назад, вместо того чтобы умереть, Альберт выбрал служение Смерти. На самом деле бессмертным он не был. Просто действительное время в царстве Смерти было запрещено. Существовало только постоянно изменяющееся «сейчас», которое длилось и длилось. Реального времени у Альберта оставалось всего два месяца, и он бережно хранил каждый свой день, словно драгоценные слитки золота.

– Я… – начал он. – То есть…

– ТЫ БОИШЬСЯ УМЕРЕТЬ?

– Дело вовсе не в том, что я не хочу… О нет, я всегда… Видишь ли, жизнь – это привычка, от которой так тяжело отказываться…

Смерть с интересом смотрел на Альберта – так, словно наблюдал за жуком, который упал на спину и не может перевернуться.

Наконец бормотание Альберта стихло.

– ПОНИМАЮ, – кивнул Смерть, снимая со стены уздечку Бинки.

– Но тебя это совсем не беспокоит! Ты действительно умрешь?

– ДА. ЭТО БУДЕТ ПРЕВОСХОДНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

– Правда? И ты совсем-совсем не боишься?

– Я НЕ УМЕЮ БОЯТЬСЯ.

– Могу научить, – предложил Альберт.

– НЕТ, ХОЧЕТСЯ НАУЧИТЬСЯ САМОМУ. НАКОНЕЦ-ТО У МЕНЯ ПОЯВИТСЯ СОБСТВЕННЫЙ ОПЫТ.

– Хозяин… А если ты уйдешь, откуда возьмется…

– НОВЫЙ СМЕРТЬ БУДЕТ РОЖДЕН УМАМИ ЖИВУЩИХ, АЛЬБЕРТ.

– О, – Альберт, казалось, испытал некоторое облегчение. – Значит, тебе не известно, как он будет выглядеть?

– НЕТ.

– Быть может, мне стоит сделать небольшую уборку, составить инвентарную ведомость и все такое прочее…

– НЕПЛОХАЯ МЫСЛЬ, – как можно вежливее ответил Смерть. – КОГДА Я ПОЗНАКОМЛЮСЬ С НОВЫМ СМЕРТЬЮ, ИСКРЕННЕ ПОРЕКОМЕНДУЮ ЕМУ ТЕБЯ.

– О? Стало быть, ты его увидишь?

– ДА. А СЕЙЧАС МНЕ ПОРА.

– Так скоро?

– КОНЕЧНО. НЕ ХОЧУ ТЕРЯТЬ ВРЕМЯ. – Смерть подтянул седло и с гордым видом сунул под крючковатый нос Альберта крошечные часы.

– ВИДИШЬ? У МЕНЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ. НАКОНЕЦ-ТО У МЕНЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ!

Альберт боязливо отступил.

– А теперь, когда оно у тебя появилось, что ты с ним будешь делать? – спросил он.

Смерть сел на лошадь.

– БУДУ ЕГО ТРАТИТЬ.

Вечеринка была в самом разгаре. Транспарант с надписью «Пращай наш Сдумс 130 лет ва славе» немного поник от стоящей в комнате жары. События дошли до той точки, когда из выпивки остался только пунш, а из закусок – подозрительный желтый соус и маисовые лепешки весьма сомнительного вида, но всем уже было наплевать. Волшебники общались с неестественной веселостью людей, видевших друг друга весь день и вынужденных видеть друг друга весь вечер.

Ветром Сдумс в смешной шляпе сидел на почетном месте с огромным бокалом рома в руке. Он был близок к тому, чтобы разрыдаться от нахлынувших чувств.

– Настоящая Прощальная вечеринка! – не переставая бормотал он. – Их не было с тех пор, как Нас Покинул Сатана Хоксол, – почему-то эти слова сами собой произносились с большой буквы. – А случилось это, гм-м, в год Угрожающей, гм-м, Морской Свиньи. Я уж думал, нынче и не умеют устраивать подобные вечеринки.

– Это библиотекарь, он разузнал все детали, – сказал казначей, указав на огромного орангутана, который пытался дуть в пищалку. – И даже сделал банановый соус. Надеюсь, кто-нибудь его скоро попробует.

Он наклонился.

– Еще картофельного салата? – спросил он нарочито громким голосом, которым обычно говорят со слабоумными и стариками.

Сдумс поднес трясущуюся ладонь к уху.

– Что?

– Еще! Салату! Сдумс?

– Нет, благодарю.

– Может, сосисок?

– Что?

– Сосисок!

– У меня от них ужасно пучит живот. – Сдумс подумал немного и взял пять штук.

– Слушай, – прокричал казначей, – а ты случаем не знаешь, когда все должно… ну, это?…

– Что?

– Когда?!

– В полдесятого, – ответил Сдумс невнятно, хотя и быстро.

– Чудесно, – кивнул казначей, – значит, вечер у тебя остается… э-э… свободным.

Сдумс принялся рыться в ужасных закромах кресла-каталки – кладбища старых подушек, зачитанных книг и древних недососанных леденцов. Наконец он отыскал там маленькую книжку в зеленой обложке и сунул ее в руки казначею.

Казначей перевернул ее. На обложке были накарябаны слова: «Ветром Сдумс Ево Днивник». Шкуркой бекона было заложено сегодняшнее число.

В графе «Что сделать» корявым почерком было выведено: «Умиреть».

Казначей не удержался и перевернул страницу. Да. На завтра в графе «Что сделать» было намечено: «Радится». Взгляд казначея скользнул в сторону, на стоящий у стены небольшой столик. Несмотря на то что в комнате было полно народу, место рядом со столиком оставалось пустым, словно являлось чьей-то частной собственностью, куда никто не решался вторгаться.

Касаемо этого столика для Прощальных вечеринок существовали специальные инструкции. Скатерть должна быть черной с вышитыми на ней волшебными рунами, на столике должны стоять бокал вина и блюдо с лучшими закусками. После продолжительного обсуждения волшебники решили добавить к набору пару комиксов.

Вид у всех без исключения волшебников был выжидающий.

Казначей достал часы и открыл крышку.

Это были новомодные карманные часы со стрелками. Стрелки указывали на четверть десятого. Казначей потряс часы. Под цифрой «12» распахнулась крошечная дверка, из которой высунулась голова еще более крошечного демона.

– Эй, папаша, завязывай, – рявкнул бес. – Быстрей крутить педали не могу.

Казначей закрыл часы и в отчаянии огляделся. Волшебники ловко избегали приближаться к креслу Сдумса. Казначей понял, что вежливый разговор придется поддерживать ему. Он поразмыслил над возможными темами для беседы. Все они представляли определенные проблемы. Выбраться из этой ситуации помог ему сам Ветром Сдумс.

– Честно говоря, я подумываю о том, чтобы вернуться женщиной, – заметил он.

Казначей несколько раз открыл и закрыл рот.

– Даже надеюсь на это, – продолжил Сдумс. – Думаю, будет очень весело.

Казначей в отчаянии перебрал свой достаточно ограниченный набор вежливых фраз, касающихся женщин, и наклонился к узловатому уху Сдумса.

– А не слишком ли это связано со стиркой? – наугад ляпнул он. – С заправкой постелей, со всякой там возней на кухне?…

– Ну, лично я намереваюсь вести несколько иную жизнь, – твердо заявил Сдумс.

Казначей предпочел промолчать. Аркканцлер постучал ложкой по столу.

– Братья, – начал он, выбрав момент, когда в комнате воцарилось некое подобие тишины.

Его реплика вызвала громкий и нестройный хор выкриков.

– …Как всем вам, наверное, известно, мы собрались сегодня, чтобы отметить, э-э, отставку, – нервный смех, – нашего старого друга и коллеги Ветром Сдумса. И знаете что? Когда я посмотрел на сидящего здесь старину Сдумса, мне на ум вдруг пришла старая история о корове, у которой было три деревянных ноги. В общем, жила-была корова…

Казначей позволил себе отвлечься. Он знал этот анекдот. В самый кульминационный момент аркканцлер всегда начинал путаться и надолго терял мысль. К тому же казначея сейчас занимали совсем другие проблемы. Он все время посматривал на маленький столик.

Казначей был добрым человеком, хотя и немного нервным, и очень любил свою работу. Кроме того, никто из волшебников на нее не претендовал. Многие хотели стать, например, аркканцлером или возглавить один из восьми волшебных орденов, но практически никто не испытывал ни малейшего желания просиживать часами в пыльном кабинете, шелестеть бумажками и заниматься арифметикой. Все университетские бумаги имели тенденцию скапливаться в кабинете казначея, и это означало, что ложился спать он усталым, но, по крайней мере, спал крепко и ему не приходилось каждую ночь вылавливать из своей ночной рубашки скорпионов, подброшенных неизвестным доброжелателем.

Убийство волшебника более высокой степени было признанным способом продвижения по службе. Однако пойти на убийство казначея мог только тот человек, который получает тихое наслаждение от ровных колонок цифр, а такие люди редко решаются на столь радикальные меры[11].

Казначей вспомнил свое раннее детство в Овцепикских горах, как они с сестрой оставляли Санта Хрякусу стакан вина и сладкий пирог в канун каждой Ночи Всех Пустых. Тогда жизнь была другой. Тогда казначей был гораздо моложе, многого не знал и, вероятно, был намного счастливее.

Например, он даже не догадывался, что станет волшебником и вместе с другими волшебниками будет оставлять бокал вина, кусок торта, куриный рулет довольно сомнительного вида и бумажный смешной колпак для…

…Для того, кто должен прийти. Когда он был маленьким мальчиком, в канун Ночи Всех Пустых устраивали праздник, который всегда проходил одинаково. Когда все дети едва не теряли сознание от перевозбуждения, один из взрослых вдруг говорил насмешливо: – Кажется, у нас сегодня будет особый гость! Именно в этот момент за окном раздавался подозрительный звон свиных колокольчиков и в дом входил…

…И в дом входил…

Казначей потряс головой. Обычно это был чей-нибудь дедушка, нацепивший фальшивые усы. Веселый старикан с полным мешком игрушек. Он отряхивал снег с сапог, а потом начинал раздавать подарки. Но сегодня…

Конечно, старина Сдумс чувствует себя совсем иначе. После ста тридцати лет жизни смерть, должно быть, обладает определенной привлекательностью. В тебе начинает пробуждаться интерес: а что будет дальше?

Запутанный анекдот аркканцлера наконец подошел к мучительному завершению. Собравшиеся волшебники подобострастно захихикали, а потом попытались понять, в чем же соль.

Казначей незаметно взглянул на часы. Двадцать минут десятого.

Ветром Сдумс толкнул речь. Она была длинной, бессвязной и посвященной добрым старым временам. Могло показаться, что он обращается к своим друзьям, умершим по крайней мере лет пятьдесят назад. Однако никто из волшебников не возражал, потому что со временем у всех выработалась устойчивая привычка не слушать старика Сдумса.

Казначей не мог оторвать глаз от часов. Изнутри доносился скрип педалей – это демон терпеливо двигался к бесконечности.

Двадцать пять минут.

«Интересно, как все произойдет?» – подумал казначей. С улицы должен послышаться – «Кажется, у нас сегодня будет особый гость» – стук копыт…

Дверь действительно откроется, или Он пройдет прямо сквозь нее? Глупый вопрос. Он славился своей способностью проникать в закрытые помещения – особенно в закрытые помещения, если поразмыслить логически. Понадежней спрячьтесь, заткните все дырочки до единой и ждите – вскоре Он обязательно явится за вами.

И все же казначей надеялся, что Он войдет через дверь, как самый обычный человек. Нервы казначея и так уже звенели, как струны. Разговоры становились все тише. Казначей заметил, что еще несколько волшебников выжидающе поглядывают на дверь.

Сдумс очутился в центре постепенно расширяющейся окружности. О нет, специально его никто не избегал, это броуновское движение всех от него отдаляло.

Волшебники способны видеть Смерть. И когда умирает волшебник, Смерть является за ним лично, дабы проводить его в загробную жизнь. «Интересно, неужели это можно счесть привилегией?» – рассеянно подумал казначей.

– И куда вы все так уставились? – бодро воскликнул Сдумс.

Казначей открыл часы. Крышка под цифрой «12» распахнулась.

– Может, завяжешь меня трясти? – возмущенно пискнул бес. – Я все время сбиваюсь со счета.

– Извини, – тихо прошептал казначей. Девять часов двадцать девять минут. Аркканцлер шагнул вперед.

– Пока, Сдумс, – сказал он, пожимая высохшую руку старика. – Нам будет тебя не хватать.

– Даже не знаю, и как мы без тебя справимся… – с благодарностью добавил казначей.

– Счастья тебе в другой жизни, – проговорил декан. – Заскакивай, когда будешь проходить мимо. Если, конечно, вспомнишь, кем ты был.

– Тебя здесь всегда ждут, правда-правда, – прочувствованно изрек аркканцлер.

Ветром Сдумс вежливо кивнул. Он ни слова не слышал из того, что они говорили, но по привычке кивал.

Все волшебники, как один, повернулись к двери. Крышечка под цифрой «12» снова открылась.

– Бим-бом, бим-бом, – проверещал демон. – Бимли-бимли-бом-бим-бим.

– Что-что? – испуганно переспросил казначей.

– Половина десятого! – рявкнул бес.

Все волшебники с несколько осуждающим видом повернулись к Ветром Сдумсу.

– Ну и чего вы таращитесь? – осведомился он.

Стрелки на часах со скрипом двинулись дальше.

– Ты как себя чувствуешь? – громко спросил декан.

– Отлично, отлично, как никогда, – ответил Сдумс. – Передайте-ка сюда ром.

На глазах у изумленных волшебников он щедро плеснул в свой бокал из бутылки.

– Э-э, ты бы не слишком увлекался… – немного нервничая, заметил декан.

– За здоровье! – провозгласил тост Ветром Сдумс.

Аркканцлер постучал пальцами по столу.

– Слушай, Сдумс, – сказал он, – ты абсолютно уверен?…

Но Сдумса уже понесло:

– А этих залепешек не осталось? Не то чтобы я считал их нормальной пищей. Что особенного в сухих грязных корках? Я бы сейчас не отказался от знаменитого мясного пирога господина Достабля…

И тут он умер.

Аркканцлер обвел взглядом волшебников, подошел к креслу-каталке и проверил пульс на синих венах запястья. Покачал головой.

– Хотел бы и я так уйти… – растроганно произнес декан.

– Как? Бормоча что-то о мясных пирогах? – спросил казначей.

– Нет. С опозданием.

– Погодите, погодите, – воскликнул аркканцлер. – Это ведь все неправильно. В соответствии с традицией, если умирает волшебник, Смерть должен сам явиться за…

– Возможно, Он был занят, – торопливо объяснил казначей.

– Верно, – согласился декан. – Мне сказали, что из Щеботана движется серьезная эпидемия гриппа.

– И та буря прошлой ночью… – добавил профессор современного руносложения. – Полагаю, кораблей погибло не один и не два.

– Кроме того, сейчас весна, с гор сходят лавины.

– И чума.

Аркканцлер задумчиво почесал в бороде.

– Гм-м, – промолвил он.

Из всех созданий в мире только тролли считают, что живые существа передвигаются по Времени задом наперед. Среди троллей ходит даже такая поговорка: если прошлое известно, а будущее скрыто, значит, вы смотрите не в ту сторону. Все живое движется по жизни от конца к началу… Очень интересная идея, особенно если учитывать, что она была высказана существами, которые большую часть времени стучат друг друга камнями по голове.

Как бы то ни было, Время свойственно только живым.

Смерть галопом несся сквозь густые черные тучи. Теперь у него тоже было Время. Время его жизни.

Ветром Сдумс вглядывался в темноту.

– Привет, – крикнул он. – Приве-ет! Есть здесь кто-нибудь? Эй!

Издалека донесся какой-то жалкий звук, похожий на свист ветра в конце туннеля.

– Выходи, выходи, кем бы ты ни был, – позвал Сдумс дрожащим от восторга голосом. – Не бойся. Честно говоря, мне самому не терпится умереть.

Он хлопнул в свои призрачные ладони и с натянутым воодушевлением потер их.

– Давай, двигайся. Пора начинать новую жизнь.

Темнота оставалось бесстрастной. У нее не было формы, она не издавала звуков. Это была пустота без формы. Дух Ветром Сдумса подлетел к краю тьмы.

– Проклятье, это еще что за шутки? – покачав головой, пробормотал он. – Разве так поступают?

Немножко поболтавшись по округе, дух направился к единственному известному ему дому, потому что больше направиться было некуда. Этот дом он занимал в течение ста тридцати лет. Дом, правда, не ожидал его возвращения и начал сопротивляться. Нужно быть очень настойчивым или очень сильным, чтобы сломить такое сопротивление, но Ветром Сдумс не зря почти целый век был волшебником. Кроме того, это походило на взлом собственного дома, своей старой собственности, где ты жил долгие годы. Кто-кто, а ты всегда знаешь, где неплотно прикрыта твоя метафорическая форточка.

Короче говоря, Ветром Сдумс вернулся в Ветром Сдумса.

Волшебники не верят в богов. Примерно так же, как большинство людей не видят необходимости верить, скажем, в столы. Люди знают, что столы существуют, знают, что существование это оправданно и столы занимают определенное место в хорошо организованной вселенной. Люди просто не видят никакой необходимости в том, чтобы ходить кругами и приговаривать: «О великий стол, без тебя я – ничто». В любом случае, либо боги существуют – вне зависимости от того, верите вы в них или нет, – либо они существуют в качестве функции веры. Так что на всякие частности можно не обращать внимания. А хочется преклонить голову – всегда пожалуйста.

Тем не менее в Главном зале Университета стояла часовенка – хоть волшебники и придерживались описанной выше философии, успеха в магическом ремесле ты никогда не достигнешь, если будешь задирать нос перед богами. Пусть даже эти боги существуют лишь в эфирном и метафорическом смысле. Да, волшебники в богов не верят, но им прекрасно известно: в богов верят сами боги.

Сейчас в часовенке лежало тело Ветром Сдумса. Тридцать лет назад во время похорон Благонрава «Веселого Шутника» Сосса произошел крайне неприятный инцидент, и с тех пор Университет постановил: в течение двадцати четырех часов после явления Смерти обеспечивать к телу покойного беспрепятственный доступ всякому желающему.

Тело Ветром Сдумса открыло глаза. Две монеты, придерживавшие веки, со звоном упали на каменный пол.

Скрещенные на груди руки расцепились.

Сдумс поднял голову. Какой идиот положил ему на живот лилию?

Он посмотрел по сторонам. По обе стороны от его лица стояли свечи.

Он приподнял голову.

Еще две свечи стояли в ногах.

«Спасибо тебе, старина Сосс, – с благодарностью подумал Сдумс. – Если бы не ты, обсматривал бы я сейчас изнутри дешевый сосновый гроб».

«Самое смешное, – подумал он потом, – что я очень ясно и четко соображаю. Здорово!»

Сдумс лежал и ощущал, как дух заполняет тело, словно сверкающий расплавленный металл вливается в пустую форму. Раскаленные добела мысли обожгли темную пустоту мозга и заставили ленивые нейроны пошевеливаться.

«Никогда себя так не чувствовал. Даже когда был живым.

Но я не мертв.

Не совсем живой и не совсем мертвый.

Типа неживой.

Или немертвый. Неужели я превратился в умертвие?

О боги…»

Он принял вертикальное положение. Мышцы, которые последние семьдесят или восемьдесят лет наотрез отказывались работать, переключились на ускоренную передачу. Впервые за всю жизнь (тут же поправившись, Сдумс решил называть это «периодом существования») тело Ветром Сдумса целиком и полностью подчинялось своему хозяину. Дух Ветром Сдумса не собирался церемониться с какой-то там грудой мышц.

Тело встало. Коленные суставы попытались было воспротивиться, но шансов отразить стремительную атаку силы воли у них было не больше, чем у больного комара, попробовавшего сразиться с газовой горелкой.

Дверь в часовню была заперта, но Сдумс быстро понял, что малейшего усилия вполне хватит, чтобы выдрать из дерева замок и оставить рельефные отпечатки пальцев на металлической дверной ручке.

– О боги, – еще раз пробормотал он.

Он направил свое тело в коридор. Звон столовых приборов и приглушенные голоса предполагали, что неподалеку свершается один из четырех ежедневных приемов пищи, которые так свято чтились в Университете.

«Интересно, разрешается ли тебе есть, если ты мертвый? – задумался Сдумс. – Скорее всего нет».

Кстати, а способен ли он есть? Дело не в том, что он еще не успел проголодаться. Просто… его мозг функционировал, а ходьба, всякого рода движения – это всего лишь сокращение определенных мышц… Но как работает желудок?

Сдумс вдруг стал понимать, что мозг может думать себе все что угодно, но человеческое тело ему не подвластно. На самом деле оно управляется множеством сложных автоматических систем, которые жужжат и пощелкивают. Настройка тела столь точна, что ощущаешь ее, только когда что-нибудь выходит из строя.

Удобно устроившись в зале управления, который располагался в черепной коробке, Сдумс принялся исследовать свое тело. Бесшумная химическая фабрика печени привела его в отчаяние – примерно так же смотрел бы изготовитель байдарки на компьютерный пульт управления супертанкера. А ведь ему еще предстоит овладеть почечным контролем. Ну а селезенка? Что вообще это такое? И как заставить ее работать?

Сердце его упало.

Кстати, сердце…

– О боги… – в который раз пробормотал Сдумс и прислонился к стене.

Оно-то как работает? Он обследовал наиболее перспективные нервы. Что там нужно… систолические… или диастолические… систолические… или диастолические?… А еще легкие…

Подобно жонглеру, вращающему восемнадцать тарелок одновременно, подобно человеку, пытающемуся запрограммировать видеомагнитофон по инструкции, переведенной с японского на голландский корейским сборщиком риса, – подобно человеку, впервые в жизни узнающему, что такое полный самоконтроль, Ветром Сдумс нетвердой походкой двинулся вперед.

В Незримом Университете обильной, сытной пище придавалось огромное значение. В один голос все волшебники утверждали: нельзя ждать от человека серьезного волшебства, если предварительно не накормить его супом, рыбой, дичью, несколькими огромными мясными блюдами, пирогом или парой, чем-нибудь большим и пышным с кремом, чем-нибудь пряным на тосте, фруктами, орехами и чем-нибудь сладким с кирпич толщиной под три-четыре чашки кофе. Человек должен всегда чувствовать уверенность в собственном желудке. Не менее важна и регулярность приема пищи. Все это придает жизни осмысленность.

Но к казначею это не относилось. Ел он немного, а жил за счет нервов. К тому же он считал, что страдает жутким ожирением, потому что, глядя в зеркало, каждый раз видел там толстяка. Хотя это был стоящий за его спиной и орущий на него аркканцлер.

И несчастливая судьба казначея проявилась еще раз в том, что именно он сидел напротив двери, когда ее выбил Ветром Сдумс, посчитавший, что так будет проще, чем возиться с ручками.

Казначей подавился деревянной ложкой. Волшебники развернулись на своих скамьях.

На то, чтобы разобраться с управлением голосовыми связками, языком и губами, ушло некоторое время. Ветром Сдумс молча стоял и качался из стороны в сторону.

– Думаю, немного вина я сумею переварить, – наконец изрек он.

Первым опомнился аркканцлер.

– Сдумс! – воскликнул он. – А мы думали, ты умер!

И тут же сам признал, что фраза получилась не слишком удачной. Обычно людей не кладут на покойницкий стол, не ставят вокруг них свечи и не осыпают лилиями только потому, что создалось впечатление, будто у них разболелась голова и им захотелось с полчасика полежать.

Сдумс сделал несколько шагов вперед. Волшебники, отпихивая друг друга, попытались убраться с его дороги.

– Я и есть мертвый. Вот ведь дурень, даром что молодой, – пробормотал он. – Думаешь, я всегда так выглядел? Вокруг меня одни придурки. – Он обвел сердитым взглядом всех присутствующих волшебников. – Кто-нибудь знает, для чего нужна селезенка?

Сдумс подошел к столу и даже сумел сесть.

– Наверное, тут как-то замешано пищеварение, – сказал он. – Самое смешное, можно целую жизнь прожить, эта штука будет себе тикать, бурчать, заниматься своими делами, а ты так и не поймешь, на кой черт она тебе была нужна. Бывает, лежишь ночью и слышишь: «буль-буль-уррррр». Для тебя это просто бурчание желудка, но кто знает, что за сложные химические процессы протекают в тебе в это самое время. Ведь поистине чудесно, замечательно и…

– Ты восстал из мертвых? – наконец обрел дар речи казначей.

– Об этом я никого не просил, – раздраженно ответил покойный Ветром Сдумс, глядя на тарелки и размышляя, как, черт побери, это все может усваиваться и превращаться в Ветром Сдумсов. – Я вернулся только потому, что больше идти было некуда. Неужели я выгляжу так, словно очень рад вас всех видеть?

– Но… но… – запинаясь, проговорил аркканцлер. – А как же… ну… тот мрачный парень с черепом и косой…

– Мы разминулись, – коротко ответил Ветром Сдумс, разглядывая блюда на столе. – Знаешь, это неумирание так выводит из себя…

Над его головой волшебники обменивались отчаянными сигналами. Сдумс свирепо посмотрел на них.

– Не думайте, что я не вижу, как вы там машете руками, – сказал Сдумс.

И сам удивился правдивости своих слов. Глаза, которые последние шестьдесят лет видели окружающий мир сквозь какую-то бледную, мутную пелену, стали работать как превосходный оптический прибор.

Умы волшебников Незримого Университета занимали две группы мыслей. Большая часть волшебников думала: «Это просто ужасно, неужели это действительно старина Сдумс, а ведь он был таким милым старикашкой. И как мы теперь избавимся от него? Как бы нам от него избавиться?»

Тогда как мысли, которые обрабатывал сверкающий огнями и жужжащий пульт управления Ветром Сдумса, заключались в следующем: «Все верно. Жизнь после смерти есть. И она ничем не отличается от жизни до смерти. Это все мое клятое „везение“…»

– Ну, – сказал он. – И что вы теперь будете делать?

Прошло пять минут. С полдюжины старших волшебников бежали вслед за шагавшим по коридору аркканцлером. Мантия аркканцлера грозно развевалась. Разговор проистекал примерно следующим образом:

– Это явно Сдумс! Он даже говорит так же!

– Да нет, не Сдумс это. Старик Сдумс был значительно старше!

– Старше? Он же мертв, куда уж старше?!

– Он сказал, что хочет вернуться в старую спальню, и я не понимаю, почему я должен уступать ее…

– Ты видел его глаза? Как буравчики!

– Да? Что? Что ты имеешь в виду? Буравчики? По-моему, в кулинарии на Цепной есть такие пирожные, кстати, очень вкусно…

– Я имею в виду, они пронзают тебя насквозь! …У меня чудесный вид из окна на сад, я перенес все вещи, это несправедливо…

– Когда-нибудь такое случалось?

– Ну, был старина Сосс…

– Верно, но он же по-настоящему не умирал. Просто вымазал зеленой краской лицо, а потом откинул крышку гроба да как заорет: «Сюрприз, сюрприз!…»

– Кто-кто, а зомби в Университет еще не наведывались.

– А он – зомби?

– Думаю, да…

– Значит, он будет стучать в барабаны и круглую ночь плясать?

– А что, зомби именно этим и занимаются?

– Кто? Старина Сдумс? Нет, это не в его натуре. При жизни он терпеть не мог всякие пляски…

– Знаете, что я скажу? Никогда не доверяйте богам вуду. Нельзя верить богу, который все время улыбается и носит цилиндр. Лично я придерживаюсь в жизни именно этого принципа.

– Да будь я проклят, если уступлю свою спальню какому-то зомби. И это после стольких лет ожидания…

– Да? Забавные у тебя принципы.

Сдумс неторопливо разбирался в собственной голове. Довольно странно. Сейчас он был мертв, или не жив, или как там еще, а ум функционировал лучше некуда. При жизни такого не случалось. Контролировать тело тоже становилось все легче. Об органах дыхания можно было не волноваться, селезенка каким-то образом заработала, органы чувств слышали, видели, обоняли и так далее. Правда, некоторую загадку по-прежнему представляли органы пищеварения. Он посмотрел на свое отражение в серебряном блюде.

Выглядел Сдумс все таким же мертвым. Бледное лицо, красные мешки под глазами. Мертвое тело. Работающее, но тем не менее мертвое. Это разве честно? Где справедливость? Где достойное вознаграждение за искреннюю веру в реинкарнацию на протяжении долгих ста тридцати лет? Возвращаешься к жизни трупом – вот она, награда?

Неудивительно, что мертвецов по большей части считают довольно злобными тварями. О да, должно было случиться нечто чудесное. Если рассматривать отдаленное будущее, конечно. Если же рассматривать ближайшие или среднеудаленные перспективы, то должно было произойти нечто абсолютно ужасное. Примерно такая же разница существует между наблюдением за прекрасной новой звездой, появившейся на зимнем небе, и нахождением рядом со сверхновой. Между рассматриванием капелек утренней росы на тончайших нитях паутины и попаданием в эту сеть в виде мухи.

При нормальном течении событий это бы не произошло еще много-много тысяч лет. Но сейчас оно должно было произойти. И начаться все должно было в давно заброшенном, покрытом пылью шкафу, спрятанном в полуразрушенном подвале. А подвал тот находился в Тенях – в наиболее старом, самом опасном квартале Анк-Морпорка.

Плюх.

Звук был мягким, словно первая капля дождя упала на вековой слой пыли.

– Может, пустить по его гробу черную кошку?

– У него же нет гроба! – взвыл казначей, чьи отношения с рассудком не отличались крепостью уз.

– Хорошо, значит, купим ему хороший, новый гроб, а затем заставим кошку пройти по нему.

– Нет, нет, это глупо, надо заставить его перейти через бегущую воду.

– Что?

– Бегущая вода. Мертвецы ее на дух не переносят.

Собравшиеся в кабинете аркканцлера волшебники с глубоким интересом изучили это предложение.

– Ты уверен? – спросил декан.

– Хорошо известный факт, – небрежно ответил профессор современного руносложения.

– Интересное предположение… – с сомнением в голосе произнес декан.

– С ней ему ни за что не справиться!

– А где мы возьмем бегающую воду?

– Не бегающую. Бегущую. Проточную. Река там, озеро, – быстро объяснил профессор современного руносложения. – Мы должны заставить его пройти по проточной воде. Мертвые этого не умеют.

– Я тоже не умею ходить по воде, – сказал декан.

– И он тоже! И он мертвец! Кругом мертвецы! – завопил казначей, слегка утративший связь с реальностью.

– Не дразни его. Видишь, человеку плохо. – Профессор успокаивающе похлопал трясущегося казначея по спине.

– Но я и в самом деле не умею ходить по воде, – стоял на своем декан. – Я тут же утону.

– Я не имел в виду, что нужно ходить прямо по воде. Мертвецы не могут пересечь речку или ручей даже по мосту.

– А он один такой? – осведомился профессор. – Или у нас начнется эпидемия?

Аркканцлер забарабанил пальцами по столу.

– Это крайне негигиенично, когда мертвые везде болтаются… – заметил он.

Все замолчали. Такая мысль никому не приходила в голову, но Наверн Чудакулли был именно тем человеком, кто мог до этого додуматься.

Наверн Чудакулли был либо лучшим, либо худшим – в зависимости от вашей точки зрения – аркканцлером Незримого Университета за последние сто лет. Прежде всего, его было много. Не то чтобы он был исключительно крупным мужчиной, просто Чудакулли обладал какой-то странной способностью заполнять все свободное пространство. За Ужином он напивался и начинал во всю глотку горланить какие-то никому не известные песни, но это было нормальное, достойное волшебника поведение. Зато потом он закрывался в своей комнате и всю ночь бросал дротики, а в пять часов утра отправлялся стрелять уток. Он кричал на людей. Он постоянно всех поддразнивал. К тому же он практически никогда не носил надлежащие аркканцлеру одеяния. Чудакулли уговорил грозную госпожу Герпес, управляющую хозяйственной частью Университета, сшить ему мешковатый костюм безвкусных сине-красных тонов и дважды в день на глазах у изумленных волшебников упрямо бегал в нем вокруг зданий Университета, крепко подвязав остроконечную шляпу шнурком. Бегал и что-то весело кричал своим коллегам. Наверн Чудакулли относился к тому типу жизнерадостных людей, которые искренне и свято верят: то, чем он занимается, должно нравиться всем без исключения, просто они этого еще не пробовали.

– В один прекрасный день он возьмет да откинется, – переговаривались волшебники, наблюдая, как аркканцлер раскалывает на реке Анк первый ледок, дабы совершить утреннее омовение. – Все эти полезные для здоровья упражнения добром не заканчиваются.

По Университету ходили всякие сплетни. Мол, аркканцлер продержался целых два раунда в кулачной схватке с Детритом – огромным, как скала, троллем, подрабатывающим в «Залатанном Барабане» вышибалой. Потом аркканцлер вступил в поединок по армрестлингу с библиотекарем, и хотя не победил, рука у него осталась целой и невредимой. А еще аркканцлер хотел собрать университетскую футбольную команду и выступить с ней в городском турнире в День Всех Пустых.

А вообще говоря, Чудакулли удерживал свой пост по двум причинам. Во-первых, он никогда, абсолютно никогда не менял свою точку зрения. А во-вторых, каждую высказанную ему мысль он обдумывал по нескольку минут – очень важная для руководителя черта, так как любая идея, на которой человек настаивает больше двух минут, скорее всего, не лишена важности и здравого смысла, тогда как идея, от которой человек отказывается всего лишь через минуту, вряд ли заслуживает того, чтобы тратить на нее драгоценное время.

Подводя итог, можно сказать: Наверна Чудакулли было гораздо больше, чем способно вместить отдельно взятое человеческое тело.

Плюх. Плюх. Одна полка шкафа в темном подвале уже заполнилась доверху.

Ну а Ветром Сдумса было ровно столько, сколько могло поместиться в одном теле. И он осторожно вел это тело по коридорам.

«Никак не ожидал, что со мной может случиться такое, – думал он. – Чем я это заслужил? Наверняка где-то произошла ошибка».

Он ощутил дуновение прохладного ветерка на лице и понял, что очутился на улице. Впереди высились ворота Университета – закрытые и запертые на замок.

Ветром Сдумс вдруг почувствовал острый приступ клаустрофобии. Он столько лет ждал Смерть, но когда заветный миг был так близок, оказался вдруг запертым в этом… в этом мавзолее, полном полоумных стариков, с которыми он будет вынужден провести всю свою жизнь после смерти. Итак, во-первых, следовало поскорее убраться отсюда и найти достойный конец, а потом уже…

– Вечер добрый, господин Сдумс.

Он медленно обернулся и увидел крошечную фигурку гнома Модо, университетского садовника, который сидел и курил свою трубку.

– А, привет, Модо.

– Слышал, вы померли, господин Сдумс.

– Э-э, да, было такое, было.

– Но, вижу, вы прекрасно с этим справились.

Сдумс кивнул и угрюмо посмотрел на окружающие его стены. На закате университетские ворота всегда запирались, и после захода солнца студенты и преподаватели вынуждены были лазать через стены. Он очень сомневался, что ему это удастся.

Сдумс медленно сжал и разжал кулаки. Ладненько…

– Слушай, Модо, а других ворот рядом нет?

– Никак нет, господин Сдумс.

– А как насчет того, чтобы сделать запасные ворота? Никто над этим не думал?

– Прошу прощения, господин Сдумс?

Послышался звук разбиваемых камней, и в стене возникла дыра, смутно напоминающая по форме фигуру Ветром Сдумса. В дыру просунулась рука Сдумса и подняла упавшую с головы шляпу.

Модо снова раскурил трубку. «И чего только не повидаешь на этой работе!» – с восторгом подумал гном.

В грязном переулке, скрытом от глаз прохожих, некто по имени Редж Башмак, уже принадлежащий к рядам мертвых, воровато оглянулся по сторонам, достал из кармана кисть, банку с краской и вывел на стене следующий лозунг:

УМЕРЕТЬ – ДА! УЙТИ – НЕТ!

И убежал. Ну, или с большой скоростью уковылял.

Аркканцлер распахнул окно в ночь. – Слушайте, – велел он волшебникам.

Волшебники прислушались.

Лаяла собака. Засвистел вор, и с соседней крыши раздался ответ. Где-то далеко ссорилась супружеская пара, причем так, что люди, живущие на соседних улицах, открыли окна, чтобы послушать и записать особо понравившиеся выражения. Но то были лишь сольные темы, выделяющиеся на фоне вечного гудения города. Двигаясь к рассвету, Анк-Морпорк мирно урчал, этакое огромное живое существо – но это, как вы понимаете, не более чем метафора.

– Ну и что? – осведомился главный философ[12]. – Ничего особенного не слышу. С философской точки зрения данный звуковой фон является естественным явлением каждого города.

– Именно это я и хотел сказать. В Анк-Морпорке люди умирают каждый день. Если бы они стали возвращаться, как бедняга Сдумс, неужели мы бы этого не услышали? Весь город встал бы на уши. Это, конечно, его нормальное состояние, но, в общем, что-то мы бы услышали.

– В Анк-Морпорке вечно ошиваются всякие умертвия или зомби, – с сомнением в голосе заметил декан. – Это если не говорить о вампирах, банши и всех прочих.

– Да, но они – нормальные существа. Конечно, они тоже мертвы, но это естественный ход событий, – возразил аркканцлер. – А кроме того, они умеют себя вести. С самого рождения их соответствующим образом воспитывают.

– Очень философская мысль. Родиться, чтобы жить мертвецом… – заметил главный философ.

– Я имею в виду традиции, – отрезал аркканцлер. – Неподалеку от деревушки, где я рос, жила семья вполне уважаемых вампиров. Причем жила она там уже много веков.

– Да, но они ведь пьют кровь, – не сдавался главный философ. – За что их уважать?

– Я где-то читал, что на самом деле в настоящей человеческой крови они совсем не нуждаются, – вставил декан, которому не терпелось помочь. – Им нужно только то, что содержится в крови. Гемогоблин, так, кажется, это называется.

Остальные волшебники недоуменно уставились на него.

– Я лишь пересказываю то, что читал, – пожал плечами декан. – Так и было написано. Гемогоблин. Что-то там насчет содержания железа в крови.

– Честно говоря, в своей крови никаких железных гоблинов я не находил, – твердо заявил главный философ.

– По крайней мере, лучше уж вампиры, чем зомби, – продолжал декан. – Они по своему развитию стоят куда выше. По крайней мере, не шаркают ногами.

– Знаете, – непринужденно сказал профессор современного руносложения, – а ведь людей можно превращать в зомби искусственным путем. Даже волшебства не требуется. Нужно лишь взять печень какой-то там редкой рыбы и найти редкий корешок. Одна чайная ложка зелья, заснул, проснулся – и ты уже зомби.

– И о какой же рыбе идет речь? – язвительно поинтересовался главный философ.

– Откуда мне-то знать?

– А откуда знают другие? – парировал главный философ. – Представьте себе такую картинку, просыпается кто-нибудь утром и говорит: «Эй, какая классная идея меня посетила! Можно превращать людей в зомби, а все, что для этого нужно, – это печень редкой рыбы и огрызок некоего корешка. Главное теперь – найти правильное сочетание. Видите очередь у моей хижины? Вот сколько желающих. Ну, за работу. Номер девяносто четыре, печень рыбы-полосатки и маньячный корень… не работает. Номер девяносто пять, печень рыбы-шаробум и корешок дум-дум… нет, тоже не работает. Номер девяносто шесть…»

– Ты что несешь? – спросил аркканцлер.

– Я просто хотел отметить маловероятность…

– Заткнись, а? – беззлобно приказал аркканцлер. – Мне кажется… лично мне кажется, что смерть – это явление непреходящее, все согласны? Смерть должен случаться. В этом и заключается смысл жизни. Сначала ты живешь, затем – умираешь. Смерть не может перестать случаться.

– Но Сдумса Смерть почему-то проигнорировал, – напомнил декан.

– Да, смерть – есть, – не обращая на него внимания, продолжал Чудакулли. – Все когда-нибудь умирают. Даже овощи.

– Сомневаюсь, чтобы Смерть когда-нибудь наведывался к картофелине, – неуверенно произнес декан.

– Смерть посещает всех, – твердо заявил аркканцлер.

Волшебники с умным видом закивали.

– Знаете, – чуть погодя высказался главный философ. – Я когда-то читал, что каждый атом в наших телах меняется каждые семь лет. Новые атомы присоединяются, старые отваливаются. Это происходит постоянно. Правда здорово?

Главный философ умел поспособствовать разговору – так густая патока помогает шестеренкам крутиться.

– Да? – помимо собственной воли заинтересовался Чудакулли. – А что происходит со старыми атомами?

– Понятия не имею. Наверное, порхают где-то, пока не присоединятся к кому-нибудь еще.

Аркканцлер выглядел оскорбленным:

– Что? К волшебникам они тоже присоединяются?

– Конечно. К любому человеку. Это и есть чудо мироздания.

– Да? А по-моему, это просто плохая гигиена, – заявил аркканцлер. – И что, ничего не изменишь?

– Вряд ли, – с сомнением произнес главный философ. – Не думаю, что стоит изменять порядки мироздания.

– Но это означает, что все мы, все вещи вокруг не являются целыми, они состоят из чего-то еще, – заметил Чудакулли.

– Да, это и есть самое удивительное.

– Просто ужасно. Отвратительно, – твердо возразил Чудакулли. – Тем не менее я хотел сказать… О чем я хотел сказать? – Он замолчал, пытаясь вспомнить ход беседы. – Да, нельзя отменить смерть, вот что я хотел сказать. Смерть не может умереть. Это тоже самое, что просить скорпиона ужалить самого себя.

– Кстати говоря, – вмешался главный философ, у которого на все был готовый ответ. – Скорпиона можно-таки заставить…

– Заткнись, – велел аркканцлер.

– Но мы ведь не можем допустить, чтобы по городу шлялся воскресший из мертвых волшебник! – воскликнул декан. – Кто знает, что придет ему в голову? Мы должны… обязаны остановить его. Для его же блага.

– Это правильно, – кивнул Чудакулли. – Для его же блага. И особых трудностей я здесь не вижу. Существуют сотни способов справиться со всякими там умертвиями.

– Чеснок, – решительно произнес главный философ. – Мертвецы не переносят чеснок.

– И я их понимаю, – сказал декан. – Сам это дерьмо терпеть не могу.

– Мертвец! И он тоже! Мы все мертвы! – мигом завопил казначей, тыкая в декана пальцем.

Никто не обратил на казначея ни малейшего внимания.

– Кроме того, есть определенные святыни, – продолжал главный философ. – Обычный умертвий, только взглянув на них, тут же обращается в прах. Кроме того, воскресшие мертвецы не выносят солнечного света. В крайнем случае можно попробовать похоронить его на перекрестке. Это никогда не подводило. А еще в мертвецов, заведших привычку шататься среди живых, вбивают кол, чтобы они больше не поднимались.

– На всякий случай стоит смазать этот кол чесноком, – добавил казначей.

– М-м, да, верно. Это не помешает, – неохотно согласился главный философ.

– А вот хороший кусок мяса никогда не следует натирать чесноком, – заметил декан. – Достаточно немного масла и специй.

– Красный перец тоже хорош, – радостно присоединился к беседе профессор современного руносложения.

– Заткнитесь, а? – велел аркканцлер.

Плюх.

Петли шкафа наконец не выдержали, и содержимое вывалилось на пол.

Сержант Колон из Городской Стражи Анк-Морпорка нес ответственное дежурство. Он охранял Бронзовый мост, связывающий Анк и Морпорк. Охранял, чтобы мост не украли. Когда речь шла о предотвращении преступления, сержант Колон предпочитал мыслить масштабно.

Некоторые граждане Анк-Морпорка считают, что настоящий городской страж, охраняющий и защищающий закон, должен прежде всего патрулировать улицы и переулки, работать с информаторами, преследовать преступников и тому подобное.

Однако сержант Колон не был сторонником подобного рода мнений. Наоборот, в ответ на подобные слова он поспешил бы заявить, что пробовать снизить уровень преступности в Анк-Морпорке – это все равно что пытаться понизить уровень содержания соли в морской воде. Любой страж закона, попытавшийся выступить против анк-морпоркской преступности, рисковал нарваться на следующую реакцию со стороны окружающих: «Эй, послушайте-ка, а этот труп, который валяется в канаве, – это же старина сержант Колон!» Нет, идущий в ногу со временем, предприимчивый и умный страж порядка должен действовать вовсе не столь прямолинейно. Он должен на шаг опережать преступника. Вот если кто-нибудь вдруг надумает украсть Медный мост, сержант Колон немедля схватит вора на месте преступления.

Кроме того, место дежурства было тихим, защищенным от ветра, здесь можно было спокойно покурить, и никакого рода неприятности сюда не заглядывали.

Упершись локтями в парапет, сержант Колон неспешно размышлял о Жизни.

Из тумана появилась фигура. Сержант Колон заметил на ее голове знакомую остроконечную шляпу волшебника.

– Добрый вечер, офицер, – проскрипел волшебник.

– Доброе утро, ваша честь.

– Слушай, ты мне не пособишь забраться на этот парапет?

Сержант Колон замешкался. Но вновь прибывший и в самом деле был волшебником. Отказывая в помощи волшебнику, тоже можно нарваться на серьезные неприятности.

– Проверяешь новый способ волшебства, ваша честь? – дружелюбно осведомился сержант, помогая щуплому, но неожиданно тяжелому старичку залезть на крошащиеся камни.

– Нет.

Ветром Сдумс шагнул с моста. Внизу что-то хищно чавкнуло[13].

Сержант Колон уставился на медленно смыкающуюся поверхность реки Анк.

Ох уж эти волшебники. Вечно что-нибудь придумают.

На реку, он смотрел долго. Спустя минут пятнадцать отходы и прочая мерзость, болтающиеся у основания одной из опор моста, расступились и возле скользких, исчезающих в реке серых ступеней появилась остроконечная шляпа.

Сержант Колон услышал, как волшебник медленно ковыляет по ступеням и шепотом ругается.

Промокший насквозь Ветром Сдумс поднялся на мост.

– Тебе стоило бы переодеться, – подсказал сержант Колон. – Замерзнешь до смерти, если будешь торчать на ветру в таком виде.

– Ха!

– И на твоем месте я бы хорошенько прогрелся у жарко пылающего камина.

– Ха!

Сержант Колон не спускал глаз с Ветром Сдумса. У ног волшебника медленно образовывалась лужа.

– Испытываешь какую-нибудь новую подводную магию, ваша честь?

– Не совсем так, офицер.

– Да, мне тоже всегда было интересно, как оно там, под водой, – ободряюще продолжал сержант Колон. – О эти таинственные, невероятные существа, населяющие подводные глубины… Моя мама как-то рассказывала мне сказку о маленьком мальчике, который превратился в русалку, вернее в русала, о всех его чудесных приключениях…

Под грозным взглядом Ветром Сдумса он вдруг лишился дара речи.

– Там скучно, – сказал Сдумс, повернулся и шагнул в туман. – Очень, очень скучно. Ты даже представить себе не можешь, как там неинтересно.

Сержант Колон опять остался один. Дрожащей рукой он поднес спичку к новой сигарете и торопливо зашагал к штабу Городской Стражи.

– Это лицо… – бормотал он. – И глаза… прям как эти пирожные… ну, что в кулинарии на Цепной…

– Сержант!

Колон замер, потом посмотрел вниз. С уровня земли на него смотрело чье-то лицо. Придя в себя, он узнал пронырливую мордочку своего старого знакомого Себя-Режу-Без-Ножа Достабля – ходячего и разговаривающего доказательства того, что человечество произошло от грызунов. С.Р.Б.Н. Достабль любил называть себя авантюристом от торговли, но другие склонялись к мнению, что Достабль – просто мелкий жулик, чьи схемы зарабатывания денег всегда обладают небольшим, но жизненно важным недостатком: чаще всего он пытается продать то, что ему не принадлежит, то, что не работает, и даже то, чего никогда не существовало. Знаменитое золото фей бесследно испаряется с первыми же лучами солнца, но по сравнению с некоторыми товарами Достабля эта крайне эфемерная субстанция все равно что железобетонная плита.

Сейчас Достабль стоял на нижней ступени одной из лестниц, ведущих в бесчисленные подвалы Анк-Морпорка.

– Привет, Себя-Режу.

– Слушай, Фред, ты не спустишься сюда на минутку? Нужна помощь законопорядка.

– Проблемы? Достабль почесал нос.

– Фред, вот ты можешь сказать… Э-э… Когда тебе что-то дают – это преступление? Ну, дают без твоего ведома.

– А тебе что, кто-то что-то дал? Себя-Режу-Без-Ножа кивнул.

– Понимаешь, тут такая ситуация… Тебе известно, что я храню здесь кое-какой товар?

– Да.

– Ну так вот, значит, спускаюсь я, чтобы сделать переучет, а тут… – Он беспомощно развел руками. – Ты лучше сам посмотри…

Он открыл дверь в подвал.

В темноте что-то упало. Плюх.

Вытянув перед собой руки, Ветром Сдумс бесцельно брел по кварталу под названием Тени. Его кисти расслабленно покачивались. Он и сам не знал, почему так идет, просто такое положение рук казалось ему правильным.

Может, спрыгнуть с крыши? Нет, не сработает. Ходить и так трудно, а переломанные ноги только осложнят ситуацию. Яд? Тоже нет, заработаешь лишь жуткую боль в желудке. Петля? Болтаться в ней еще скучнее, чем сидеть на дне реки.

Он вышел в шумный двор, где сходились несколько переулков. Крысы, завидев его, порскнули по щелям. Завизжала и прыгнула на крышу кошка.

Сделав еще несколько шагов, Сдумс остановился и попытался было разобраться, как он здесь очутился, зачем он здесь очутился и что будет дальше, – как вдруг почувствовал, что в позвоночник ему уткнулось острие ножа.

– Ну, дед, – раздался за его спиной чей-то голос. – Кошелек или жизнь?

Губы Ветром Сдумса растянулись в дьявольской ухмылке.

– Слышь, старик, я ведь не шучу, – сказал голос.

– Ты из Гильдии Воров? – не оборачиваясь, поинтересовался Сдумс.

– Нет, мы… свободные художники. Давай-ка посмотрим, какого цвета у тебя денежки.

– А у меня их нет, – ответил Сдумс и повернулся.

Грабителей было трое.

– Ты погляди на его глаза! – воскликнул один.

Сдумс вскинул руки над головой.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у! – провыл он. Грабители попятились. К сожалению, их отступление было быстро прервано надежной каменной стеной, к которой они в страхе приникли.

– О-о-о-о-О-О-О-О-о-о-о-о-по-о-о-ошли-и-иво-о-о-он-о-о-о-О-О-О-о-о-о! – завопил Сдумс, для большей убедительности закатив глаза.

Он еще не понял, что перекрывает их единственный путь к спасению.

Обезумевшие от ужаса горе-грабители пронырнули под его руками, но один из них успел-таки всадить нож прямо в куриную грудь Сдумса. Нож вошел по самую рукоять.

Сдумс опустил глаза.

– Эй! – заорал он. – Это же моя лучшая мантия. И я хотел, чтобы меня в ней похоронили. Вы знаете, как трудно штопать шелк? Идите, сами посмотрите, ведь на самом видном месте…

Он прислушался. Было тихо, только издалека доносился стремительно удаляющийся топот. Ветром Сдумс вытащил нож. – А могли бы и убить, – пробормотал он, отбрасывая нож в сторону.

Очутившись в подвале, сержант Колон поднял один из предметов, кучами валявшихся на полу.

– Их здесь тысячи, – произнес за его спиной Достабль. – И я хочу знать, кто их сюда притащил[14].

Сержант Колон покрутил в руках странную вещицу.

– Никогда не видел ничего подобного. – Он потряс штуковину и улыбнулся. – А красиво, правда?

– Дверь была заперта, – пояснил Достабль. – А с Гильдией Воров я расплатился.

Колон снова потряс предмет:

– Красиво.

– Фред?

Колон не отрываясь смотрел, как в маленьком стеклянном шаре кружатся и падают крошечные снежинки.

– Да?

– Что мне делать?

– Не знаю. Думаю, Себя-Режу, это все теперь принадлежит тебе. Хотя даже представить себе не могу, и кому это понадобилось избавляться от такой красоты…

Он повернулся к двери. Достабль загородил ему дорогу.

– С тебя двенадцать пенсов, – сказал он.

– Что?

– Ты кое-что положил себе в карман, Фред. Колон достал шарик.

– Да перестань! – принялся возражать он. – Ты же их нашел! Они не стоили тебе ни пенса!

– Да, но хранение… упаковка… обработка…

– Два пенса.

– Десять.

– Три.

– Семь пенсов. Честно тебе говорю, я себя без ножа режу.

– По рукам, – неохотно согласился сержант и еще раз потряс шар. – Здорово, правда?

– Стоят каждого пенса, – подтвердил Достабль, радостно потирая руки. – Будут улетать, как горячие пирожки.

Он принялся складывать шарики в коробку. Выйдя из подвала, Достабль закрыл и тщательно запер дверь.

В темноте что-то упало. Плюх.

В Анк-Морпорке всегда существовала традиция радушно принимать существ всех рас, цветов и форм. Конечно, если у этих существ были деньги и обратный билет.

В знаменитом издании Гильдии Купцов и Торговцев, а именно «Дабро нажаловаться в Анк-Морпоркъ, горад тысичи сюпризов», говорится, что вы как гость «палучите Радужный Прием в бисчисленных пастоялых дварах и гастиницах Древниго Города, многие ис каторых специлизируются на гатовке пищи по рицептам из далекаго прошлаго. Буть вы Чиловек, Троль, Гном, Гоблин или ище кто, Анк-Морпоркъ с радастью паднимет свой праздничный кубок и васкликнит: „Ты – Наш Гость, Парень! А значит, ты угащаешь!“».

Ветром Сдумс не знал, какие места особо популярны среди воскресших мертвецов и прочих умертвий. Единственное, что он знал наверняка, – если эти существа способны посещать некие забегаловки с целью приятного времяпрепровождения, то в Анк-Морпорке такие заведения обязательно найдутся. Пошатывающиеся ноги уносили его все глубже в Тени. Правда, теперь ноги шатались не по причине старческой немощности.

Более века Ветром Сдумс прожил за стенами Незримого Университета. С точки зрения оставшихся за спиной лет он прожил очень долго, но с точки зрения накопленного опыта ему только-только исполнилось тринадцать. Он видел, слышал и обонял то, чего никогда не видел, не слышал и не обонял прежде.

Тени были самой древней частью города. Если бы возможно было создать рельефную карту греховности, порока и всеобщей аморальности, подобную карте гравитационных полей вокруг какой-нибудь черной дыры, то Тени стали бы там центральным объектом изображения, а остальной Анк-Морпорк расположился бы по краям. На самом деле Тени поразительно походили на упомянутое выше астрономическое явление: они обладали крайне мощной силой притяжения, не испускали света и действительно могли стать воротами в другой мир. В тот самый, что ждет нас после этого.

Тени были городом внутри города.

На улицах было многолюдно. Закутанные фигуры крались по своим таинственным делам. Из ведущих куда-то вниз лестничных проемов доносилась странная музыка. А также острые, волнующие запахи.

Сдумс брел мимо гоблинских кулинарий, мимо гномьих баров, в которых кто-то громко пел, а кто-то шумно дрался – эти два занятия гномы обычно совмещают. Ему постоянно встречались тролли, которые двигались сквозь толпу, как… как большие люди двигаются среди маленьких. Но здесь тролли были совсем другими. Раньше Сдумс видел троллей только в более приличных районах города[15]. Там тролли двигались с подчеркнутой осторожностью, чтобы случайно не забить кого-нибудь до смерти и не съесть. Но в Тенях они ничего не боялись и ходили с гордо поднятыми головами – макушка даже чуть выступала над плечами.

Ветром Сдумс передвигался по улицам подобно случайно прыгающему теннисному шарику. Сунулся было в какой-то бар, но взрыв музыки вкупе с клубами дыма тут же отбросил его назад; заметил на едва заметной дверце заманчивую надпись, обещавшую полный набор необычных и запретных наслаждений, и потянулся туда. Если говорить о наслаждениях, то за свою жизнь Ветром Сдумс не испытал даже тех, что были вполне обычны и везде разрешены. Он даже не вполне понимал, в чем эти наслаждения заключаются. Некоторые рисунки рядом с освещенной розовым светом, зазывно приоткрытой дверцей несильно просветили его, скорее наоборот – добавили всепоглощающего желания узнать о наслаждениях побольше.

В радостном изумлении Сдумс глазел по сторонам. Вот это место! И всего-то в десяти минутах ходьбы от Университета! Ну, или в пятнадцати, если ноги тебя плохо слушаются. А он даже не подозревал о существовании чего-то подобного! Все эти люди! Весь этот шум! О, вся эта жизнь!

Несколько раз Сдумса толкали самые разные типы самой разной наружности. Парочка даже попыталась заговорить, но, быстро захлопнув рты, поспешила отбыть восвояси. «Ну и глаза… – думали они, унося ноги. – Настоящие буравчики!»

Но потом чей-то голос из полумрака окликнул:

– Эй, парень! Хочешь приятно провести время?

– О да! – возбужденно воскликнул Ветром Сдумс. – Да, да!

Он быстро обернулся.

– Вот черт! – И чьи-то торопливые шаги, удаляющиеся по переулку.

Лицо Сдумса вытянулось.

Да, очевидно, жизнь – это привилегия живых. Видимо, его возвращение в собственное тело было ошибкой. А он-то обрадовался… Старый дурак.

Сдумс повернулся и поспешил обратно в Университет. Сердце его уже не билось, Сдумс решил, что не стоит больше с ним возиться.

Сдумс неторопливо ковылял через площадь к Главному залу Университета. Аркканцлер должен знать, что делать…

– Вон он!

– Да, да, это он!

– Лови его!

Поток мыслей Сдумса прервался. Он оглядел пять красных, встревоженных лиц. Лица были ему знакомы.

– О, привет, декан, – грустно сказал он. – А это кто, главный философ? А, и аркканцлер здесь, очень кстати…

– За руку, за руку хватай!

– Только не смотри в глаза!

– Хватай другую руку!

– Слушай, Сдумс, это для твоей же пользы!

– Никакой это не Сдумс! Это создание Ночи!

– Я тебя уверяю…

– Ноги держите?

– Хватай его за ногу!

– А теперь за другую ногу!

– За все схватили? – взревел аркканцлер. Волшебники кивнули.

Наверн Чудакулли запустил руки в обширные складки мантии.

– Ну, демон в человеческом облике, – прорычал он, – что ты скажешь об этом? Ага!

Сдумс покосился на маленький белый предмет, который аркканцлер с победоносным видом сунул ему под нос.

– Э-э… – несколько робко произнес он. – Я бы сказал… да… гм-м… да, запах весьма характерный, не правда ли, да… совершенно определенно. Чеснокус обыкновенус. Обычный домашний чеснок. Я угадал?

Волшебники изумленно уставились на него. Потом посмотрели на маленький белый зубок. Потом – снова на Сдумса.

– Ну что, я прав? – Он попытался улыбнуться.

– Э, – выразился аркканцлер. – Да. Ты абсолютно прав. – Он огляделся, подыскивая подходящие ситуации слова. – Молодец.

– Спасибо, что заботитесь обо мне, – кивнул Сдумс. – Я действительно признателен вам за это.

Он сделал шаг вперед. С равным успехом волшебники могли пытаться удержать ледник.

– Кажется, мне надо прилечь, – промолвил Сдумс. – День был такой утомительный.

Он вошел в здание и проковылял по коридору к своей комнате. Кто-то уже перенес сюда свои вещи, но Сдумс поступил с ними просто – сгреб все в охапку и выбросил за дверь.

А потом упал на кровать.

Сон? Он устал, но не это главное. Сон означает утрату контроля, а Сдумс еще не был уверен, что все его внутренние органы нормально функционируют. Кроме того, если углубляться в суть вопроса, должен ли он вообще спать? В конце концов, он ведь умер. Смерть – это тот же сон, только более крепкий. Говорят, что, умирая, человек все равно что засыпает, но Сдумс должен быть крайне осторожным, иначе что-нибудь непременно загниет и отвалится. Кстати, а что происходит, когда ты спишь? Видеть сны… кто-то что-то говорил насчет снов. Мол, таким образом человек приводит в порядок свои воспоминания. Но как именно это делается?

Сдумс уставился на потолок.

– Никогда не думал, что быть мертвым настолько утомительно, – громко сказал он.

Спустя какое-то время его внимание привлек едва слышный, но крайне настойчивый скрип. Сдумс повернул голову.

Над камином, прикрепленный к специальному кронштейну на стене, висел декоративный подсвечник. Сдумс так привык к нему, что последние пятьдесят лет даже не замечал. Но сейчас подсвечник отвинчивался. Медленно вращался, поскрипывая при каждом повороте. Сделав полдюжины оборотов, подсвечник с грохотом свалился на пол.

На Плоском мире необъяснимые явления не так уж и редки[16]. Просто обычно в них куда больше смысла. Или они более интересные.

Больше ничего не двигалось. Сдумс расслабился и вернулся к наведению порядка в своих воспоминаниях. Оказывается, он столько всего забыл…

В коридоре послышался чей-то шепоток, и через мгновение дверь распахнулась.

– За ноги хватайте! За ноги!

– Руки, руки держите! Сдумс попытался сесть.

– Всем привет, – спокойно сказал он. – Ну и в чем дело?

Стоявший у него в ногах аркканцлер покопался в мешке, достал оттуда большой, тяжелый предмет и высоко поднял его.

– Ага! – победоносно возопил он. Сдумс посмотрел на предмет.

– Что ага? – уточнил он.

– Ага! – снова заорал аркканцлер, но уже менее убедительно.

– Узнаю, узнаю, – махнул рукой Сдумс. – Это символический двуручный топор. Предмет культа Слепого Ио.

Взгляд аркканцлера был лишен всякого смысла.

– Э-э, верно, – наконец сказал он и бросил топор через плечо, едва не лишив декана левого уха.

Потом он снова принялся копаться в мешке.

– Ага!

– Гм-м… Достаточно неплохо сохранившийся экземпляр Таинственного Зуба Бога-Крокодила Оффлера, – сообщил Сдумс.

– Ага!

– А это… Сейчас, сейчас, погоди-ка… Ну да, набор священных Летящих Уток Ордпора Хамовитого. Слушай, а мне начинает нравиться!

– Ага.

– А это, это… нет, нет, только не подсказывайте, не подсказывайте… священный многочлен знаменитого культа Сути!

– Ага?

– По-моему, это трехглавая рыба из очудноземской религии трехглавых рыб, – сказал Сдумс.

– Глупостями всякими занимаемся! – рявкнул аркканцлер, отбрасывая рыбу в сторону.

Волшебники приуныли. Религиозные святыни тоже подвели. Во всяком случае, на воскресших мертвецов они не действовали.

– Вы уж извините, что я причиняю вам такие неудобства… – попытался сгладить ситуацию Сдумс.

Лицо аркканцлера вдруг озарилось.

– Солнечный свет! – воскликнул он. – Вот верное средство!

– Отодвиньте штору!

– Берись за другую штору!

– Раз, два, три… рванули!

Сдумс заморгал от хлынувшего в комнату света. Волшебники затаили дыхание.

– М-да, – сказал наконец Сдумс. – Это тоже не сработало.

Все опять приуныли.

– Ну хоть что-нибудь ты чувствуешь? – с надеждой спросил Чудакулли.

– Может, призрачное ощущение, что ты вот-вот обратишься в прах и тебя унесет ветром? – попытался подсказать главный философ.

– Если я слишком долго нахожусь на солнце, у меня облезает нос, – сообщил Сдумс. – Уж не знаю, поможет ли это. – Он выдавил робкую улыбку.

Волшебники переглянулись и пожали плечами.

– Так, все выметайтесь, – приказал аркканцлер.

Волшебники бросились прочь из комнаты. Чудакулли последовал за ними. В дверях он остановился и погрозил Сдумсу пальцем:

– Попомни мои слова, Сдумс, не доведет тебя до добра это твое упрямство, ох не доведет…

И аркканцлер вышел, громко хлопнув дверью. Через несколько секунд четыре винта, крепившие дверную ручку, сами собой отвинтились, немного покружились под потолком и с тихим звоном упали на пол.

Сдумс немного поразмыслил над этим.

Воспоминания. Их было много. Сто тридцать лет воспоминаний. Когда Сдумс был жив, он не мог вспомнить и сотой части того, что знал, но теперь, когда он умер, все вдруг вернулось. Его мозг, не отягощенный ничем, кроме одной-единственной серебряной ниточки мыслей, разложил по полочкам все, что он когда-либо читал, видел или слышал. Все это было в его голове, все хранилось в памяти, на своем месте. Никто не забыт, ничто не забыто.

Три необъяснимых явления за один день. Четыре, если считать тот факт, что Сдумс вернулся в свое тело. Попробуй, объясни происшедшее. А объяснения необходимы.

Впрочем, это уже не его проблема. У него теперь нет никаких проблем, ведь проблемы – удел живых.

Волшебники столпились у двери в комнату Сдумса.

– Все приготовили? – спросил Чудакулли.

– Почему бы не поручить все это прислуге? – пробормотал главный философ. – Почему этим должны заниматься мы, старшие волшебники?

– Потому, что я хочу сделать все правильно и с достоинством, – отрезал аркканцлер. – Если уж хоронить волшебника на перекрестке и вбивать в него кол, то это должны сделать сами волшебники. В конце концов, мы – его друзья.

– Кстати, а что это такое? – спросил декан, вертя в руках какой-то инструмент.

– Это называется лопатой, – ответил главный философ. – Я видел, как садовники ею пользуются. Острый конец следует воткнуть в землю, а дальше дело техники.

Чудакулли заглянул в замочную скважину.

– Лежит. – Аркканцлер поднялся, отряхнул пыль с коленей и взялся за дверную ручку. – Итак, по моей команде. Раз… два…

За новым зданием факультета высокоэнергетической магии горел небольшой костер, и садовник Модо как раз вез туда обрезанные с кустов ветки, когда в небе на довольно большой скорости вдруг пронеслись с полдюжины старших волшебников. Между волшебниками болтался Ветром Сдумс.

Модо услышал, как Сдумс спросил:

– Аркканцлер, а ты уверен, что это сработает?

– Мы поступаем так в твоих же интересах.

– Не сомневаюсь, но…

– Скоро ты опять станешь старым, добрым Сдумсом, – пообещал казначей.

– В том-то все и дело, – прошипел декан. – Он уже однажды стал таким, и теперь у нас проблемы.

– В том-то все и дело, – послушно повторил казначей. – Старым, добрым Сдумсом ты больше не станешь.

Волшебники скрылись за углом.

Модо взялся за ручки тачки и задумчиво покатил ее туда, где обычно сжигал всякий мусор. Туда же он обычно свозил компост, лиственный перегной, и там же стоял небольшой сарай, в котором Модо прятался от дождя.

Раньше Модо был помощником садовника во дворце патриция, но эта работа куда интересней. Здесь и с интересными людьми познакомишься, и жизнь увидишь.

Анк-Морпорк являет собой типичный пример уличного сообщества. На улицах этого города всегда происходит что-то интересное. В данный момент возница, управляющий повозкой с фруктами, держал декана за шиворот мантии в шести дюймах над землей и грозился выбить ему лицо через затылок.

– Вот смотри, сюда смотри! – орал кучер. – Что это? Правильно, персики. А тебе известно, что случается с персиками, если они долго лежат? Они могут помяться. И кое-чьи бока сейчас тоже могут помяться.

– Вообще-то, я волшебник, если ты не заметил, – отвечал декан, болтая ногами в остроносых туфлях. – И если бы не законы, которые говорят, что магию я могу использовать исключительно в целях самообороны, тебе бы грозили крупные неприятности.

– Кстати, а что вы там затеяли? – спросил возница, немного опуская декана, чтобы посмотреть, что происходит за его спиной.

– Вот именно, – кивнул мужчина, который тщетно пытался утихомирить лошадей, тащивших повозку с досками. – Что у вас там? Между прочим, оплата у меня почасовая.

– Эй вы, впереди, давайте двигайтесь! Возница развернулся и громко заорал в сторону выстроившихся в длинную очередь повозок:

– А при чем тут я? Двигаюсь как могу. Это вы им скажите. Какие-то чокнутые волшебники разрыли здесь всю улицу!

Из ямы появилось заляпанное грязью лицо аркканцлера.

– Ради всего святого, декан, – взмолился он. – Я же просил тебя все урегулировать.

– Да, да, я как раз просил этого господина поехать другой дорогой, – прохрипел декан, чувствуя, что вот-вот задохнется.

Возница, сидевший на повозке с фруктами, развернул декана так, чтобы тот увидел забитые повозками улицы.

– Ты когда-нибудь пробовал сладить с полусотней повозок одновременно? – осведомился он. – Это не так просто. А в частности потому, что никто не может сдвинуться с места, поскольку вы, парни, что-то здесь творите, так что все повозки уперлись друг в друга и ни с места, я понятно объяснил? Декан попытался умиротворяюще кивнуть. Он и сам уже стал сомневаться в мудрости решения выкопать яму на пересечении улицы Мелких Богов и Брод-авеню – двух самых оживленных улиц Анк-Морпорка. Раньше это казалось очень умным ходом. Даже самый упорный умертвий не сможет выбраться из-под настолько оживленного уличного движения. Проблема состояла в том, что никто не подумал, к каким последствиям может привести яма, выкопанная на пересечении двух главных улиц, да еще в самый час пик.

– Так, так, что здесь такое?

Толпа любопытствующих мигом расступилась, пропуская коренастую фигуру сержанта Колона. Сержанта Колона не могла остановить ни одна толпа на свете, перед его внушительным животом почтительно расступалось все живое. Широкое красное лицо стражника довольно расплылось, когда он увидел зарывшихся по пояс в землю волшебников.

– И кто это у нас здесь окопался?! – воскликнул он. – Банда международных похитителей перекрестков?

Сержант Колон был вне себя от радости. Его долгосрочная стратегия борьбы с преступностью наконец-то начала приносить плоды!

Аркканцлер высыпал лопату анк-морпоркского суглинка прямо на сержантские сапоги.

– Не валяй дурака, – рявкнул он. – Это крайне важно.

– Конечно. Все так говорят. – После того как мыслительный процесс набрал скорость, сержанта Колона было уже не остановить. Он уверенно следовал согласно выбранному маршруту. – Могу поспорить, в таких диких странах, как Клатч, хорошие деньги дают за столь престижный перекресток, как этот. Клиентов, наверное, хоть отбавляй, а?

У Чудакулли от удивления отвисла челюсть.

– Ты что несешь, офицер? – раздраженно рявкнул он и указал на свою остроконечную шляпу. – Ты не слышал меня? Мы – волшебники. И это дело касается только волшебников. Так что будь любезен, займись лучше регулировкой движения…

– …На эти персики и глядеть-то нельзя, от одного взгляда мнутся… – произнес жалобный голос за спиной сержанта Колона.

– Мы уже полчаса торчим здесь из-за этих идиотов, – пожаловался погонщик скота, чьи бычки, заскучав, отправились погулять по соседним улицам. – Я хочу, чтобы их арестовали.

До сержанта вдруг дошло, что он по собственной глупости влез в самый центр очень крупной разборки. Толпа бушевала, да и волшебники были не в лучшем расположении духа. И сейчас внимание всех присутствующих сосредоточилось на сержанте Колоне.

– И что вы здесь делаете? – спросил он едва слышно.

– Хороним нашего коллегу, а ты что думал? – ответил Чудакулли.

Взгляд Колона скользнул на открытый гроб, стоявший у обочины. Ветром Сдумс помахал ему рукой.

– Но он… он ведь живой… – пробормотал сержант, наморщив лоб и пытаясь разобраться в ситуации.

– Внешность может быть обманчивой, – глубокомысленно заявил аркканцлер.

– Он только что помахал мне рукой, – в отчаянии попытался возразить сержант.

– Ну и что?

– Ну, это ненормально…

– Все в порядке, сержант, – вмешался в разговор Сдумс.

Сержант Колон приблизился к гробу.

– Это случаем не ты прыгал вчера в реку? – спросил он, едва шевеля губами.

– Да, и ты мне очень тогда пособил.

– А потом ты вроде как выбросился обратно, – вспомнил сержант.

– Боюсь, что так.

– Но ты ведь просидел под водой боги знают сколько времени.

– Понимаешь, было темно, и я не сразу нашел ступени.

Сержант Колон поразмыслил над ответом. Определенная логика в нем присутствовала.

– В таком случае, полагаю, ты действительно мертв. Только мертвый способен провести в Анке столько времени.

– Именно так, – согласился Сдумс.

– Только никак не возьму в толк, почему ты все еще машешь руками и разговариваешь…

Из ямы показалась голова главного философа.

– Понимаешь, сержант, – попытался объяснить он, – известны случаи, когда мертвые тела двигались и производили шум. Это все из-за непроизвольных сокращений мышц.

– Наш философ, несомненно, прав, – подтвердил Ветром Сдумс. – Я тоже где-то читал об этом.

– О. – Сержант Колон окинул взглядом толпу. – Ну ладно, – несколько неуверенно произнес он. – Тогда, полагаю… все в порядке.

– Вот и прекрасненько. Мы уже закончили, – кивнул аркканцлер, выбираясь из ямы. – На мой взгляд, достаточно глубоко. Ну что, Сдумс, пора собираться вниз.

– Я и в самом деле искренне тронут, – сказал Сдумс, устраиваясь в гробу.

Гроб, кстати, был весьма неплохой, из покойницкой на улице Вязов. Аркканцлер позволил мертвецу самому выбрать последнее пристанище.

Чудакулли взял в руку киянку. Сдумс снова сел.

– Я причинил вам столько беспокойств…

– Это верно, – согласился Чудакулли, оглянувшись на волшебников. – У кого кол?

Все посмотрели на казначея. Казначей выглядел совершенно несчастным. Он порылся в мешке.

– Честно говоря, ни одного нормального кола я не нашел, – признался он наконец.

Аркканцлер прикрыл глаза ладонью.

– Хорошо, – тихо произнес он. – Знаешь, почему-то я не удивлен. Совсем не удивлен. И что ты притащил взамен?

– Я взял у садовника полено… – негромко ответил казначей.

– Это все от нервов, – поспешил заметить декан.

– Полено… – повторил аркканцлер. Его самообладанием можно было гнуть подковы. – Хорошо.

Казначей протянул ему кривую колобаху.

– Все в порядке, – попытался упокоить всех Сдумс.

– Сильно сомневаюсь, что смогу вбить это… Разве что дам им тебе по голове…

– Мне все равно, уверяю тебя, – заверил его Сдумс.

– Правда?

– Все дело в принципе, – указал Сдумс. – Если ты дашь мне поленом по голове, а сам будешь думать, что вбил в мою грудь кол, этого, вероятно, будет достаточно.

– Ты очень порядочный мертвец, – с уважением промолвил Чудакулли. – Не всякий способен похвастаться такой силой духа.

– Тем более что дух давным-давно мертв, – высказался главный философ.

Чудакулли свирепо взглянул на него и театральным жестом легонько стукнул Сдумса поленом.

– Прими же этот кол!

– Благодарю, – сказал Сдумс.

– А теперь давайте закроем его крышкой и пойдем обедать, – предложил Чудакулли. – Не волнуйся, Сдумс. Это должно сработать. Сегодня – последний день твоей жизни после смерти.

Сдумс лежал в темноте и слушал, как по крышке стучит молоток. Потом послышался глухой удар, и в адрес декана, который толком гроб удержать не может, понеслись приглушенные проклятия. Стук комков земли по крышке гроба становился все более тихим и отдаленным.

Спустя некоторое время еще более отдаленный грохот колес возвестил о том, что торговая жизнь города восстановилась. Сдумс даже различал приглушенные голоса.

Он постучал в крышку гроба.

– Эй! – крикнул он. – А потише нельзя? Здесь люди умереть пытаются.

Голоса смолкли, раздались торопливые удаляющиеся шаги. Какое-то время Сдумс просто лежал. Неизвестно сколько, но долго. Потом Сдумс попытался остановить работу органов, но тут же ощутил некое неудобство. Умереть никак не получалось. Неужели это так трудно? Похоже, все остальные справляются без всякой практики.

А потом у него зачесалась нога. Сдумс попытался дотянуться до нее и почесать, но наткнулся пальцами на какой-то предмет неправильной формы. Это оказалась коробка спичек. Откуда в гробу спички? Быть может, кто-то решил, что ему захочется выкурить в тишине сигару, чтобы убить время?

С некоторым трудом ему удалось стащить один башмак и поднять его вверх, так чтобы можно было дотянуться рукой. Ага, а теперь чиркнем спичкой о подметку и…

Серный свет озарил его тесный, вытянутый мир. К крышке был прикреплен крошечный листок картона. Что-то написано…

Он прочитал его. Потом прочитал еще раз.

Спичка погасла.

Он зажег вторую, чтобы убедиться, что все прочитанное – это не обман зрения.

Даже на третий раз сообщение не стало выглядеть менее странным:

Ты мертв? Подавлен?

Хочешь начать все заново?

Тогда почему бы тебе не посетить

КЛУБ «НАЧНИ ЗАНОВО»!

Улица Вязов, 668, каждый четверг, 24.00

ВАШЕ ТЕЛО, НАШЕ ДЕЛО!

Вторая спичка тоже погасла, вместе с ней испарился остававшийся кислород.

Сдумс остался лежать в темноте, размышляя над следующим шагом и постукивая пальцами по полену.

Интересно, чья это затея?

И внезапно окружающую темноту яркой вспышкой пронзила мысль: чужих проблем не бывает! Ведь когда ты решаешь, что весь мир отвернулся от тебя, именно тогда в полной мере проявляется его необычность. Сдумс из собственного опыта знал, что живые люди не замечают и половины того, что происходит вокруг, поскольку слишком заняты тем, чтобы быть живыми. А всю сцену видит только тот, кто смотрит со стороны.

Живые люди не видят ничего необычного и чудесного, поскольку их жизнь исполнена скучных, земных вещей. Но необычное – оно существует! Существуют самоотвинчивающиеся винты и записки, подброшенные в гроб.

Сдумс твердо решил разобраться в происходящем. А потом… потом если Смерть не придет к нему, он сам отправится к Смерти. В конце концов, есть же у него права. Да. Он возглавит величайшие за все времена поиски пропавшего человека.

Человека?

В темноте Сдумс усмехнулся.

Пропал – Смерть. Нашедшему… И так далее.

Сегодня – первый день его жизни после смерти.

И весь Анк-Морпорк лежит у его ног. Ну, метафорически. Дело за малым – выбраться наверх.

Он нащупал карточку, оторвал ее от крышки и зажал в зубах. Ветром Сдумс пошире расставил ноги, уперся в дальний конец гроба, завел руки за голову и надавил.

Сырой суглинок Анк-Морпорка немного подался. Сдумс сделал паузу, чтобы по привычке перевести дыхание, но понял, что в этом нет никакой необходимости. Он снова надавил. Дерево за головой хрустнуло.

Сдумс разорвал сосновую древесину, словно бумагу, и в руках у него остался кусок доски, который был бы совершенно бесполезен для обычного человека. Но не для зомби.

Перевернувшись на живот, разрывая землю импровизированной лопатой и отбрасывая ее назад, под ноги, Ветром Сдумс двигался к новой жизни после смерти.

Представьте себе равнину, периодически бугрящуюся невысокими холмами.

На октариновых лугах, что раскинулись под нависшими вершинами Овцепикских гор, стоит позднее лето, и преобладающие цвета – янтарный и золотистый. Солнце обжигает землю. Кузнечики трещат так, будто их поджаривают. Даже воздуху слишком жарко, чтобы двигаться. На памяти здешних обитателей это самое жаркое лето, которое когда-либо бывало, а память в здешних местах – долгая…

Представьте себе фигуру на лошади, уныло бредущей по пыльной дороге, что протянулась между полями пшеницы, обещающими дать небывало богатый урожай.

Представьте ограду из пропеченных солнцем мертвых досок. К ним прикреплена записка. Буквы на солнце выгорели, но надпись еще можно прочесть.

Представьте тень, упавшую на записку. Вы почти слышите, как фигура на лошади читает написанное там.

От дороги ответвляется тропинка, ведущая к небольшой группке обесцвеченных строений.

Представьте себе шаркающие шаги.

Представьте открытую дверь.

Представьте прохладную, темную комнату, вы видите ее через открытую дверь. Для жилья эта комната не предназначена. Обитающие здесь люди большую часть времени проводят на улице, просто иногда они вынуждены входить в дом, чтобы переждать темное время суток. В этой комнате хранят конские сбруи, здесь держат собак и вывешивают на просушку рабочую одежду. У дверей стоит пивная бочка. Пол вымощен каменными плитами, в потолочные балки ввинчены крюки для бекона. Стоит вычищенный скребком стол, за которым могут разместиться тридцать голодных мужчин.

Но мужчин нет. И собак нет. И пива нет. Бекона тоже нет.

За стуком в дверь последовала тишина, потом раздалось шлепанье тапочек по каменным плитам. Наконец на пороге показалась тощая старушка, чье лицо цветом и текстурой напоминало грецкий орех.

– Да? – спросила она.

– ЗДЕСЬ ГОВОРИТСЯ, ЧТО ВАМ НУЖЕН РАБОТНИК.

– Правда? Эта записка висит еще с прошлой зимы.

– В САМОМ ДЕЛЕ? ЗНАЧИТ, РАБОТНИК ВАМ НЕ НУЖЕН?

Морщинистое лицо смерило его оценивающим взглядом.

– Предупреждаю, больше шести пенсов в неделю я платить не могу, – сказало лицо.

Несколько мгновений высокая фигура, заслоняющая солнечный свет, обдумывала это предложение.

– СОГЛАСЕН, – наконец ответил незнакомец.

– Даже не знаю, и с чего бы тебе начать. Вот уж как три года нет у меня постоянного помощника. Так, нанимаю ленивых бездельников из деревни, когда нужда припрет…

– НЕУЖЕЛИ?

– Значит, ты согласен?

– У МЕНЯ ЕСТЬ ЛОШАДЬ.

Старушка выглянула из-за незнакомца. Во дворе стоял самый величественный конь, которого она когда-либо видела. Старушка прищурилась.

– Эта лошадь твоя?

– ДА.

– И серебро на ее сбруе тоже?

– ДА.

– И ты согласен работать за шесть пенсов в неделю?

– ДА.

Старушка поджала губы. Она перевела взгляд с незнакомца на лошадь, потом – на обветшавшую ферму. И наконец приняла решение. Очевидно, посчитала, что тому, у кого лошадей и в помине нет, конокрада можно не бояться.

– Будешь спать в амбаре, понятно?

– СПАТЬ? ДА. КОНЕЧНО. ДА, МНЕ НУЖНО БУДЕТ СПАТЬ.

– В дом пустить не могу. Это будет выглядеть неприлично.

– УВЕРЯЮ, АМБАР МЕНЯ ВПОЛНЕ УСТРОИТ.

– Но есть можешь в доме.

– БЛАГОДАРЮ.

– Меня зовут госпожа Флитворт.

– ДА.

Старушка явно чего-то ждала.

– А у тебя есть имя? – подсказала она.

– РАЗУМЕЕТСЯ. У МЕНЯ ДОЛЖНО БЫТЬ ИМЯ.

Она снова выжидающе замолчала.

– Ну и? – наконец не выдержала старушка.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– И как же тебя зовут?

Незнакомец некоторое время смотрел на нее, а потом судорожно заозирался.

– Ну же, – подтолкнула его госпожа Флитворт. – Людей без имени на работу лучше не брать. Правильно, господин… господин?…

Фигура посмотрела вверх.

– ГОСПОДИН НЕБО?

– Что же это за имя такое? Ни разу не слыхала, чтоб так кого звали.

– ТОГДА ГОСПОДИН… ДВЕР?

Старушка удовлетворенно кивнула:

– Вот это возможно. Пусть будет Двер. Когда-то я знавала одного парня, так его Дверником звали. Если есть Дверник, почему бы не быть Дверу? – Старушка улыбнулась. – Итак, господин Двер… Ну а имя у тебя какое? Только не говори, что его у тебя тоже нет. Ты можешь быть Биллом, Томом, Брюсом – все имена хороши.

– ДА.

– Что?

– ХОРОШИЕ ИМЕНА.

– Ну а твое какое?

– Э… ПЕРВОЕ.

– Так ты Билл?

– ДА?

Госпожа Флитворт закатила глаза:

– Ну хорошо, хорошо. Значит так, Билл Небо…

– ДВЕР.

– Да, прости. Итак, Билл Двер…

– ЗОВИТЕ МЕНЯ ПРОСТО БИЛЛ.

– А ты можешь звать меня госпожой Флитворт. Ты обедать будешь?

– ОБЕДАТЬ? А. ВЕЧЕРНИЙ ПРИЕМ ПИЩИ. ДА.

– Судя по твоему виду, ты до смерти проголодался. Ну, еще не совсем до смерти, но Он уже рядом.

Она прищурившись посмотрела на незнакомца. Происходило что-то странное. Весь облик этого Билла Двера был каким-то… незапоминающимся. Да и голос тоже. Вот он, Билл Двер, стоит перед ней, и вроде он что-то там говорил – но как звучал его голос? А ведь он точно говорил…

– В здешней округе много таких, кто старается не вспоминать то имя, что было дано ему при рождении, – пояснила старушка. – Но лично я всегда говорю так: не суй свой нос в чужую жизнь, и тебе легче жить будет. Надеюсь, от работы ты не отлыниваешь, господин Билл Двер? Нужно еще вывезти сено с верхних лугов, а потом, глядишь, урожай поспеет. Отдыхать будет некогда. С косой управляться умеешь?

Билл Двер серьезно задумался.

– ЧТО-ЧТО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, – наконец промолвил он, – А ЭТО Я ТОЧНО УМЕЮ.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль тоже считал, что совать нос в чужую жизнь не стоит. Особенно он не любил, когда лишние вопросы задавали лично ему, особенно если эти вопросы содержали фразы типа: «А товар, который вы продаете, точно ваш?»

Впрочем, сейчас никто не кричал, что он, мол, торгует тем, что ему не принадлежит, и такая ситуация вполне его устраивала. В то утро он продал более тысячи маленьких шаров и даже был вынужден нанять тролля – для обработки товара, сыплющегося из неведомого источника в подвале.

Шарики людям нравились. Принцип действия игрушки был до смешного прост, им легко овладевал любой средний житель Анк-Морпорка. Несколько неудачных попыток не в счет. Когда шарик встряхивали, в наполняющей его жидкости поднималось облако снежинок, которые потом медленно оседали на крошечные макеты всевозможных достопримечательностей Анк-Морпорка. В некоторых шарах такой достопримечательностью являлся Университет, в других – Башня Искусства, Медный мост или дворец патриция. Мастерство исполнения было удивительным.

Но вскоре шарики закончились. «Какая досада», – подумал Достабль. Впрочем, жаловаться было не на что, поскольку с технической точки зрения шарики ему не принадлежали, а являлись его собственностью только морально. Конечно, жаловаться он мог, но только про себя, не имея в виду какого-то конкретного человека. А может, все к лучшему, если хорошенько поразмыслить… Складывай повыше, продавай подешевле – известный принцип. Сплавляй товар как можно быстрее, чтобы потом с видом оскорбленной невинности развести руками и спросить: «Кто? Я?»

Хотя шарики были красивыми. Даже странная корявая надпись их не особо портила. Буквы этой надписи выглядели так, словно их рисовал человек, который впервые в жизни увидел алфавит и попытался кое-что оттуда скопировать. На дне каждого шарика под замысловатым макетом покрытого снежинками здания было написано:

ПАДАРОК ИС АНК-МОРПОРКА

Аркканцлер Незримого Университета Наверн Чудакулли слыл заядлым приправщиком[17]. При каждом приеме пищи перед ним на стол ставили специальный судок. Данный прибор включал в себя: соль, три сорта перца, четыре сорта горчицы, четыре сорта уксуса, пятнадцать различных сортов чатни и его любимую приправу – соус Ухты-Ухты, представляющий собой смесь маринованных огурчиков, каперсов, горчицы, плодов манго, инжира, тертого койхрена, эссенции анчоусов, еловой смолы и, что особенно важно, серы и селитры для повышения крепости. Чудакулли унаследовал сей рецепт от своего дяди, который однажды вечером, обильно поужинав и запив все это пинтой соуса Ухты-Ухты, поел печенья из древесного угля, дабы немножко успокоить желудок, закурил трубку и – исчез при таинственных обстоятельствах. Правда, в начале следующего лета на крыше обнаружили его ботинки.

Сегодня на обед подавали холодную баранину, которая отлично шла под соус Ухты-Ухты (например, известно, что в день смерти старшего Чудакулли она прошла не менее трех миль).

Наверн повязал салфетку, потер ладони и потянулся к судку. Судок скользнул прочь. Аркканцлер попытался придвинуть его, но прибор отодвинулся еще дальше.

– Ладно, ребята, кончайте, – сказал он устало. – Вы же знаете правила, за столом никакого волшебства. Ну, кто здесь решил поиграть в придурков?

Другие старшие волшебники недоуменно уставились на Чудакулли.

– Я… я… я не думаю, что мы можем в них играть, – отозвался казначей, который в очередной раз опасно балансировал на самом краешке здравого рассудка. – По… по… по-моему, мы потеряли фишки…

Он огляделся по сторонам, глупо хихикнул и вернулся к своей баранине, которую до этого сосредоточенно пилил ложкой. В последнее время ножи от казначея предпочитали прятать.

Судок взмыл в воздух и принялся неторопливо вращаться. А потом взял и взорвался.

Залитые экзотическими соусами волшебники глупо таращились друг на друга.

– Это все соус виноват, точно вам говорю, – выдвинул предположение декан. – Мне еще вчера показалось, какой-то он подозрительный. Видать, дозрел.

Что-то упало ему на голову, потом плюхнулось в тарелку. Это был черный железный винт длиной в несколько дюймов.

Второй винт вызвал легкое сотрясение мозга у казначея.

Не успело пройти и пары секунд, как третий винт воткнулся в стол рядом с рукой аркканцлера.

Волшебники задрали головы.

По вечерам Главный зал освещался одной огромной люстрой, хотя это определение, часто вызывающее ассоциации с мерцающим хрусталем, вряд ли подходило к громоздкой, черной, залитой воском хреновине, зависшей над головами угрожающим превышением кредита в банке. Люстра была рассчитана на тысячу свечей и располагалась строго над столом старших волшебников.

Еще один винт со звоном упал на пол возле камина.

Аркканцлер откашлялся.

– Бежим? – предложил он.

Люстра рухнула. Куски стола и осколки посуды брызнули во все стороны. Опасные для жизни куски воска размером с человеческую голову со свистом вылетели в окна. Одна свечка, покинувшая люстру с аномально высокой скоростью, воткнулась в пол, уйдя в каменные плиты на несколько дюймов.

Аркканцлер выбрался из-под обломков кресла.

– Казначей! – завопил он. Из камина извлекли казначея.

– Слушаю, аркканцлер, – дрожащим голосом произнес тот.

– Что это значит?

Шляпа Чудакулли висела в воздухе.

Это была обычная остроконечная шляпа волшебника, правда приспособленная к стилю жизни аркканцлера. В ее мятые поля были воткнуты рыболовные блесны. За ленту был засунут миниатюрный арбалет – на тот случай, если аркканцлеру вдруг захочется пострелять во время пробежки. А еще Наверн Чудакулли опытным путем определил, что острый конец его шляпы по размерам своим точь-в-точь соответствует небольшой бутылочке Крайне Старого и Весьма Своеобразного Бренди Бентинка. Одним словом, аркканцлер был очень привязан к своей шляпе.

Зато она больше не была привязана к своему хозяину. Шляпа неторопливо летала по комнате и издавала тихое, но отчетливое бульканье. Аркканцлер вскочил на ноги.

– Вот сволочь! – завопил он. – Это пойло стоит девять долларов за бутылку!

Он подпрыгнул, пытаясь схватить шляпу, промахнулся, повторил попытку – и завис в воздухе в нескольких футах над полом.

Казначей неуверенно поднял дрожащую руку.

– Что-то тараканы совсем обнаглели, – сказал он.

– Или меня поставят на пол, – зловеще произнес Чудакулли, – или я очень, очень разозлюсь!

Он рухнул на каменные плиты как раз в тот момент, когда распахнулись огромные двери. В зал влетел один из университетских привратников. За привратником ввалился отряд дворцовой стражи патриция. Командир отряда смерил аркканцлера взглядом, который ясно показывал, что для него, человека военного, «гражданский» значит примерно то же, что и «насекомое определенного рода».

– Ты здесь главный? – спросил он. Аркканцлер привел в порядок мантию и попытался пригладить бороду:

– Да, я – аркканцлер этого Университета.

Командир с любопытством оглядел зал. В дальнем конце сбились в кучу студенты. Стены вплоть до самого потолка были заляпаны всевозможными яствами. Обломки мебели валялись вокруг упавшей люстры, словно деревья в эпицентре падения метеорита.

А потом он заговорил – с явным неудовольствием человека, который был вынужден прервать свое образование в возрасте девяти лет, но который слышал много интересных историй:

– Позволили себе немного пошалить? Побросаться хлебными корками, да?

– Могу я узнать причину этого вторжения? – холодно поинтересовался Чудакулли.

Командир стражи оперся на копье.

– Дело в том, – сказал он, – что патриций забаррикадировался в своей спальне. Принадлежащая ему мебель носится по всему принадлежащему патрицию дворцу, а повара наотрез отказываются заходить в кухню из-за абсолютно взбесившейся посуды.

Волшебники всячески старались не смотреть на наконечник копья, который потихоньку начал отвинчиваться от древка.

– Тем не менее, – продолжал командир, не замечая тихих металлических звуков, – патриций мужественно призвал меня через замочную скважину и сказал: «Дуглас, а почему бы тебе не сбегать в Университет и не попросить самого главного там зайти ко мне, если он, конечно, не занят?» Впрочем, я могу вернуться и доложить, что вы тут решили немного пошалить, а потому отвлечься не можете и…

Наконечник почти отвинтился.

– Эй, вы меня вообще слушаете? – с подозрением спросил командир.

– Гм-м, что? – Аркканцлер с трудом оторвал взгляд от вращающегося куска металла. – О, мой ДРУГ, уверяю тебя, никакого отношения к тому, что происходит, мы не…

– Аргх!

– Прошу прощения?

– Мне на ногу упал наконечник!

– Правда? – невинно переспросил Чудакулли.

– Слушайте, вы, фокусники придурошные, вы идете или нет? – завопил командир, прыгая на одной ноге. – Мой босс недоволен. Очень, очень недоволен.

Огромное бесформенное облако Жизни надвигалось на Плоский мир – так вода угрожающе накатывается на плотину с закрытыми шлюзами. После того как Смерть перестал забирать жизненную силу, ей было некуда больше податься. То тут, то там Жизнь проявлялась странными явлениями полтергейста, подобными вспышкам молнии перед страшной грозой.

Все существующее жаждет жизни. Жизненный цикл – это двигатель, который приводит в движение великие насосы эволюции. Все стремятся забраться на это дерево как можно выше, цепляются когтями, хватаются щупальцами, ползут от ветки до ветки, пока не достигнут самой макушки. Что, в принципе, не стоит таких усилий.

Все существующее жаждет жить. Даже то, что нельзя назвать живым, – оно тоже жаждет. Существа, которым присуще нечто вроде поджизни, метафорической жизни или полужизни. И сейчас внезапное потепление пробудило к жизни неестественные и экзотические цветы…

Маленькие шарики, которыми торговал Достабль, – все-таки в них что-то было. Возьмешь их, потрясешь и любуешься, как кружатся крошечные сверкающие снежинки. А потом ты приносишь их домой, кладешь на каминную полку…

И начисто забываешь о них.

Отношения между Университетом и патрицием – абсолютным правителем Анк-Морпорка и во многом великодушным диктатором – были сложными и таинственными.

Волшебники считали, что, будучи служителями высшей истины, они не должны подчиняться светским законам города. А патриций говорил, что так-то оно так, но они, черт побери, должны платить налоги, как и все прочие городские жители.

Тогда волшебники намекали, что как последователи света мудрости они совсем не обязаны хранить верность смертному человеку. А патриций заявлял, что это тоже правильно, но они обязаны платить городской налог двести долларов с головы в год, причем платить его ежеквартально.

В ответ волшебники указывали, что Университет стоит на волшебной земле и, соответственно, обложению налогами не подлежит, а кроме того, невозможно обложить налогами знания. Но патриций утверждал, что это очень даже возможно. И налог составляет двести долларов с головы. Ну а если проблема в голове, ее можно легко устранить простым усекновением.

Волшебники говорили, что во всем цивилизованном мире с волшебников не берут налогов. Патриций же уверял, что цивилизованность – это понятие относительное, и даже самого цивилизованного человека можно разозлить.

Волшебники напоминали, что они все-таки волшебники, а потому им положены льготы.

Патриций отвечал, что, если бы не эти самые льготы, он бы с ними не разговаривал. Просто потому, что они бы уже не могли говорить.

Волшебники вспоминали, что когда-то давным-давно, кажется в век Стрекозы, был такой правитель, который пытался диктовать Университету, как нужно себя вести. Патриций может прийти и посмотреть на него, если хочет. Патриций сказал, что так и поступит. Рано или поздно он заглянет полюбоваться на диковинку. Причем его солдатам тоже будет интересно посмотреть.

В конце концов стороны пришли к соглашению, что волшебники, конечно, не должны платить налоги, но будут тем не менее делать пожертвования в городскую казну в размере, скажем, двести долларов с головы – все на сугубо добровольной основе, без обид, ты – мне, я – тебе, деньги будут использованы исключительно в мирных и экологически приемлемых целях.

Это динамичное противостояние двух могущественных блоков делало Анк-Морпорк невероятно интересным, возбуждающим и чертовски опасным для жизни местом[18].

Старшие волшебники нечасто бродили по так красочно расписанным в «Дабро пажаловаться в Анк-Морпоркъ» оживленным центральным улицам и уединенным переулкам города. Но даже волшебники поняли, что происходит нечто странное. Не то чтобы булыжники никогда не летали по воздуху – просто обычно их кто-то бросал. В нормальных условиях камни сами собой в воздух не взмывают.

Распахнулась дверь, и на улицу вышел костюм, сопровождаемый парой пританцовывающих сзади ботинок; в нескольких дюймах над пустым воротником парила шляпа. За костюмом бежал тощий мужчина, пытавшийся прикрыть второпях схваченной фланелькой то, что, как правило, надежно спрятано в штанах.

– А ну назад! – орал он вслед скрывающемуся за углом костюму. – Я еще должен за тебя семь долларов!

На улицу вылетела вторая пара штанов и поспешила за костюмом и его хозяином.

Волшебники сбились в кучу, напоминавшую испуганное животное с пятью остроконечными головами и десятью ногами. Заговорить первым никто не решался.

– Это просто поразительно! – сказал наконец аркканцлер.

– Гм-м? – откликнулся декан, подразумевая, что лично он частенько наблюдает куда более поразительные явления и повышенное внимание аркканцлера к самостоятельно бегающей одежде – поведение, недостойное настоящего волшебника.

– Я не о том. Немногие портные добавляют к семидолларовому костюму лишнюю пару штанов.

– О, – поразился декан.

– Если он промчится мимо еще раз, попытайся поставить ему подножку, чтобы я успел рассмотреть ярлычок.

Из верхнего окна появилась простыня и, хлопая краями, взвилась над крышами.

– Знаете, – нарочито спокойным, безучастным тоном произнес профессор современного руносложения. – По-моему, магией здесь и не пахнет. Я не чувствую никакого волшебства.

Главный философ копался в бездонных карманах своей мантии. Оттуда доносились лязг, подозрительные шорохи, а иногда чей-то хрип. Наконец волшебник выудил темно-синий стеклянный кубик с циферблатом на одной из граней.

– И ты носишь это в кармане? – удивился декан. – Такой ценный прибор?

– А что это? – спросил Чудакулли.

– Невероятно Чувствительный Волшебно-Измерительный Прибор, – пояснил декан. – Измеряет плотность магического поля. Чудометр.

Главный философ с гордостью поднял кубик и нажал кнопку на боковой грани.

Стрелка на циферблате вздрогнула, но тут же опять замерла.

– Видите? – спросил главный философ. – Обычный естественный фон, не представляющий для людей никакой опасности.

– Говори громче, – попросил аркканцлер. – Из-за шума тебя почти не слышно.

Из всех домов, что шли по обеим сторонам улицы, доносились грохот и панические вопли.

Госпожа Эвадна Торт была медиумом. Некоторые, конечно, сомневались в ее способностях, но главное – она сама в них верила. Работа была непыльной. Не слишком много покойников в Анк-Морпорке изъявляли желание поболтать с живыми родственниками. Мертвые души Анк-Морпорка старались придерживаться следующего девиза: «Как можно больше измерений между вами и нами». Параллельно с выполнением обязанностей медиума госпожа Торт занималась пошивом одежды и подрабатывала в церквах. В церквах ее хорошо знали. Дело в том, что госпожа Торт страстно увлекалась религией.

Эвадна Торт была настоящим мастером своего медиумского дела, а потому никогда не прибегала к всяким дешевым штучкам типа волшебных бусинок, колышущихся занавесей и ладана. Ладан она вообще терпеть не могла, но даже не в этом дело. А дело все в том, что хороший фокусник способен поразить вас с помощью простого коробка спичек и обычной колоды карт – «господа, вы все можете проверить и убедиться: это самая что ни на есть обычная колода…» Ему в отличие от менее ловких фокусников не нужны складывающиеся-раскладывающиеся столики и крайне сложные по своей конструкции цилиндры. О нет, в таком реквизите госпожа Торт не нуждалась. Даже хрустальный шар фабричного производства был приобретен только ради клиентов. Будущее госпожа Торт легко определяла по миске с кашей. Или по сковороде с жареным беконом[19]. Всю свою жизнь она общалась с миром духов, хотя в данном случае «общалась» – не совсем точное определение. Госпожа Торт не относилась к тем людям, которые «общаются» или «вежливо просят». Скорее, она пинком ноги распахивала дверь в мир духов и требовала встречи с директором.

Голоса она услышала, когда готовила завтрак себе и корм для Людмиллы.

Кто-то что-то тихо говорил. И не где-то там на улице или в доме, нет. Услышанные ею голоса обычное ухо воспринять не в силах. Они раздавались прямо в голове госпожи Торт.

– …Что ты делаешь… где я… перестань толкаться…

Потом голоса стихли.

В соседней комнате раздался странный скрежет. Госпожа Торт отвлеклась от вареного яйца и раздвинула занавеску из бусинок. Из-под обычной холстины, которой был накрыт ее хрустальный шар, – шелковыми платками с рунами пользуются всякие обманщики, но только не госпожа Торт, – доносились подозрительные шорохи.

Вернувшись на кухню, Эвадна выбрала сковороду потяжелее. Пару раз взмахнула ею, привыкая к весу, и тихонько подкралась к закрытому холстиной кристаллу.

Подняв сковороду, так чтобы сразу прихлопнуть мерзкую тварь, госпожа Торт откинула холстину.

Шар медленно вращался на подставке.

Некоторое время Эвадна наблюдала за ним, затем задернула шторы, тяжело опустилась в кресло и глубоко вздохнула.

– Ну, здесь есть кто-нибудь? – устало поинтересовалась она.

Потолок рухнул прямо ей на голову. Через несколько минут отчаянной борьбы госпоже Торт удалось выплюнуть изо рта куски мела.

– Людмилла!

Хлопнула дверь, ведущая на задний двор, из коридора донеслись мягкие шаги. Появившееся существо, если судить по формам, было молодой, достаточно привлекательной женщиной в простом платье. Но одновременно оно страдало от чрезмерной волосатости, справиться с которой не смогли бы все женские бритвенные станки в мире. К тому же в этом сезоне явно были в моде длинные зубы и когти. По идее, существо должно было зарычать, но, вопреки всем ожиданиям, голос его оказался довольно приятным и определенно человеческим.

– Мама?

– Фдесь я…

Грозная Людмилла без особых усилий подняла и отбросила в сторону огромную балку.

– Что случилось? Забыла включить свое предвидение?

– Отключила его, чтобы поговорить с пекарем, а потом… Боги, ну и перепугалась же я.

– Налить тебе чашку чая?

– Не ерунди, каждый раз, когда приближается твое Время, ты мне колотишь всю посуду.

– У меня уже получается контролировать свою силу.

– Умница девочка, но лучше я сама, спасибо. Поднявшись, госпожа Торт отряхнула передник от мела.

– Они как заорут! – сказала она. – Причем все одновременно!

Университетский садовник Модо как раз пропалывал клумбу роз, когда древняя, покрытая бархатными цветами лужайка вдруг вспучилась и родила на свет неубиваемого Ветром Сдумса. Старый волшебник поднял голову и прищурился. Свет явно резал ему глаза.

– Это ты, Модо?

– Именно так, господин Сдумс, – ответил гном. – Помочь выбраться?

– Думаю, сам справлюсь, спасибо.

– Если надо, у меня в сарае есть лопата.

– Нет, все в порядке. – Сдумс выпутался из шипастых стеблей и стряхнул землю с остатков мантии. – Прошу прощения за лужайку, – сказал он, поглядев на дыру в земле.

– Все в порядке, господин Сдумс.

– И много нужно времени, чтобы создать такую прекрасную лужайку?

– Лет пятьсот, наверное.

– Вот проклятье. Ты уж извини, я пытался попасть в подвалы, но, видно, сбился с курса.

– Не стоит волноваться, господин Сдумс, – весело успокоил его гном. – Все растет с такой бешеной скоростью. Я зарою яму, посажу семена, а пятьсот лет пролетят быстро, вот увидите.

– М-да, судя по всему, увижу… – уныло согласился Сдумс и огляделся. – Аркканцлер здесь?

– Вроде бы все ушли во дворец патриция.

– Тогда, пожалуй, я приму ванну и сменю одежду. Не хочу никому мешать.

– Я слышал, вы не только умерли, но вас уже и похоронили, – крикнул садовник, когда Сдумс заковылял прочь.

– Все верно.

– Значит, правильно говорят: хорошего человека в земле не удержишь…

Сдумс обернулся:

– Кстати, а где находится улица Вязов? Модо почесал за ухом:

– Уж не та ли это улочка, что отходит от улицы Паточной Шахты?

– Да, да, теперь я и сам вспомнил.

Модо снова занялся прополкой.

Круговорот Сдумса в природе не сильно беспокоил гнома. В конце концов, деревья зимой тоже выглядят мертвыми, а весной они оживают. Высохшие старые семена попадают в землю, и появляются свежие побеги. Природа не знает, кто такой Смерть. Взять, к примеру, компост…

Модо верил в компост с той же страстностью, с какой некоторые люди верят в богов. Его компостные кучи бродили, вспучивались и тускло светились в темноте – возможно, из-за таинственных и, вероятно, запрещенных добавок, вносимых самим Модо, хотя доказано это не было, поскольку никто не собирался копаться в этом дерьме, чтобы выяснить, из чего именно оно состоит.

Мертвая материя – и одновременно живая. Ведь из нее появляются розы. Главный философ сказал как-то, что розы Модо вырастают такими большими, поскольку само мироздание прикладывает к этому свою руку, это, мол, и называется чудом мироздания. Но лично Модо считал, что здесь опять-таки дело в компосте. Никто не любит сидеть по уши в дерьме, а цветы – тем более, вот и растут.

Сегодня компостные кучи ждало угощение. Сорняки уродились на славу. Он никогда не видел, чтобы растения росли так быстро и пышно. «А все благодаря компосту», – с удовлетворением подумал Модо.

Во дворце, когда волшебники наконец добрались туда, царил полный беспорядок. Под потолком порхали обломки мебели. Столовые приборы стайкой серебристых пескарей скользнули мимо аркканцлера и скрылись за углом. Создавалось впечатление, что дворец оказался во власти избирательно действующего и упорядоченно мыслящего урагана.

К тому времени во дворце собралось много народа. Одна группа, стоящая в сторонке, была одета почти точь-в-точь как волшебники – разницу мог заметить только тренированный глаз.

– Жрецы? – воскликнул декан. – Здесь? Нас опередили!

Группа волшебников и группа жрецов начали занимать позиции поудобнее. В воздухе ощутимо запахло магией.

– Да что они могут, эти жрецы? – презрительно фыркнул главный философ.

Метафорическая температура разом упала.

Мимо, извиваясь, пролетел ковер.

Аркканцлер скрестил взгляды со старшим жрецом Слепого Ио. Этот тучный человек, выступающий в качестве старшего жреца самого старшего бога в беспорядочном божественном пантеоне Плоского мира, считался главной религиозной фигурой Анк-Морпорка.

– Легковерные глупцы, – пробормотал главный философ.

– Безбожные халтурщики! – выкрикнул маленький прислужник, выглядывавший из-за огромной туши старшего жреца.

– Доверчивые идиоты!

– Атеистические подонки!

– Раболепные безумцы!

– Инфантильные колдуны!

– Кровожадные жрецы!

– Назойливые фокусники!

Чудакулли вопросительно поднял бровь. Старший жрец едва заметно кивнул. Они оставили своих подчиненных осыпать друг друга проклятиями и незаметно удалились в относительно тихую часть зала. Там, за статуей одного из предшественников патриция, они смогли спокойно побеседовать.

– Ну, – усмехнулся Чудакулли, – как обстоят дела в богодокучливом бизнесе?

– Стараемся изо всех наших скромных сил. А как продвигается сование носа в тайны, которые человеку понимать не дано?

– Достаточно неплохо, достаточно неплохо. – Чудакулли снял шляпу и запустил в нее руку. – Могу я предложить капельку горячительного?

– Алкоголь есть искушение духа. Сигарету не желаешь? Насколько я знаю, вы, волшебники, позволяете себе эту слабость.

– Только не я. Если б ты знал, что это дерьмо делает с легкими…

Чудакулли открутил кончик шляпы и налил туда солидную порцию бренди.

– Ну, что творится?

– В одном из храмов алтарь взлетел в воздух, а потом грохнулся прямо на нас.

– А у нас люстра сама отвинтилась. Мир трещит по швам, развинчивается и левитирует. А когда я шел сюда, мимо меня пробежал костюм. С двумя парами штанов. И это всего за семь долларов!

– Гм-м. Ты ярлык не разглядел?

– Все вокруг как-то странно пульсирует. Ты заметил, как все пульсирует?

– Мы думали, это ваших рук дело.

– Нет, магия здесь ни при чем. Ну а боги как? Они, конечно, всегда чем-то недовольны, но, может, вы их наконец достали?

– Да нет вроде.

Волшебники и жрецы начали сходиться борода к бороде.

Старший жрец придвинулся чуть ближе.

– Думаю, с небольшим искушением духа я справлюсь, – намекнул он. – Последний раз я так чувствовал себя, когда к моей пастве присоединилась госпожа Торт.

– Госпожа Торт? Какая госпожа Торт?

– Ну, понимаешь… Вот у вас есть эти, отвратительные Твари из Подземельных Измерений – если не ошибаюсь, так их зовут? И они составляют неизбежный риск вашей небогоугодной профессии.

– Точно.

– Вот. А у нас есть некто по имени госпожа Торт.

Чудакулли вопросительно посмотрел на него.

– Даже не спрашивай, – сказал жрец, поеживаясь. – Скажи спасибо, что тебе никогда не придется встретиться с ней.

Чудакулли молча протянул ему бренди.

– Строго между нами, – шепнул жрец, – у тебя есть какие-нибудь мысли относительно происходящего? Стражники пытаются вызволить его светлость. Он наверняка потребует ответа, а я даже не знаю, в чем состоит вопрос.

– Это не магия и не боги, – задумался Чудакулли. – М-м, могу я попросить назад этот сосуд искушений? Спасибо. Значит, не магия и не боги. Честно говоря, с вариантами у нас плоховато.

– Может, это какой-нибудь неизвестный вид магии?

– Если так, мы о нем не знаем.

– Достаточно откровенно.

– А ты уверен, что это не боги? Ну, решили чуточку поразвлечься, побезбожничать на стороне… – предположил Чудакулли, хватаясь за последнюю соломинку. – Очередные интриги, заговоры… Снова принялись валять дурака с золотыми яблоками?

– На божественном фронте все спокойно, – ответил старший жрец. Его глаза остекленели, словно он читал некий текст внутри головы. – Богиня туфель Гиперопия считает, что Сандельфон, покровитель коридоров, является давно пропавшим близнецом Грюня, бога незрелых фруктов. Но кто подложил козла в постель Бога-Крокодила Оффлера? Заключит ли Оффлер союз с Секом Семируким? А тем временем Шутник-Хоки взялся за старое…

– Все, все, достаточно, – прервал Чудакулли. – Честно говоря, меня эти ваши божественные интриги никогда не интересовали.

За их спинами декан пытался помешать профессору современного руносложения превратить жреца Бога-Крокодила Оффлера в комплект дорожных чемоданов. Из казначеева носа ручьем хлестала кровь – последствия меткого удара кадилом.

– Пожалуй, нам стоит выступить единым фронтом, – сказал Чудакулли. – А ты как считаешь?

– Согласен, – произнес старший жрец.

– На том и договоримся. Но это только временная мера.

Мимо них, извиваясь, как змея, пролетел небольшой коврик. Старший жрец вернул аркканцлеру бутылку с бренди.

– Кстати, мама жаловалась, ты совсем не пишешь.

– Да… – Другие волшебники были бы поражены тем раскаянием, что проступило на лице аркканцлера. – Я был занят. Ну, знаешь, как бывает…

– Просила напомнить, что ждет нас обоих на обед в День Всех Пустых.

– Ладно, ладно, я все помню, – мрачно пробормотал Чудакулли. – Жду не дождусь этого дня.

Он повернулся к свалке:

– Эй, ребята, заканчивайте там!

– Братия мои! Воздержитесь же! – заорал старший жрец.

Главный философ отпустил голову жреца культа Хинки. Пара викариев перестала пинать казначея. Все, смущенно покашливая, принялись поправлять одежду и искать свои головные уборы.

– Так-то лучше, – кивнул Чудакулли. – Подводя итоги, скажу, что его высокопреосвященство старший жрец и я решили…

Декан сердито уставился на невысокого, плюгавенького епископа.

– Он меня лягнул! Ты лягнул меня!

– О! Уверяю, сын мой, я этого не делал.

– Делал, делал, – прошипел декан. – Сбоку, чтобы они не видели.

– …Мы решили, – повторил Чудакулли, поедая взглядом декана, – искать решение текущих проблем в духе братства и доброжелательности, это и тебя касается, главный философ!

– Извини, не сдержался. Он меня толкнул!

– Увы мне! Да прощены будут грехи твои! – смиренно ответствовал архидиакон Трума.

Где-то наверху раздался треск. По лестнице кубарем скатился шезлонг и, выбив двери зала, унесся вглубь дворца.

– Полагаю, стражники все еще пытаются освободить патриция, – заметил старший жрец. – Вероятно, двери его секретных проходов тоже заперлись.

– Думаешь? А я считал, этот изворотливый тип сможет выбраться из любой ловушки, – пожал плечами Чудакулли.

– Наверное, он все-таки попался, – сказал старший жрец. – Нет на свете совершенства.

– Почти нет, – раздался чей-то голос позади них.

Тон Чудакулли практически не изменился, просто в него добавилось чуточку сиропа.

Фигура, казалось, появилась прямо из стены. Она выглядела вполне человеческой – но только в общих своих чертах. Чудакулли, к примеру, считал, что тощий бледный патриций в своей вечно пыльной черной одежде скорее напоминает фламинго. Черного фламинго с глазами, как два серых камешка.

– А, лорд Витинари! – воскликнул он. – Очень рад, что вы целы и невредимы.

– Жду вас, господа, в Продолговатом кабинете, – промолвил патриций.

За его спиной бесшумно скользнула в сторону стенная панель.

– Кажется, – неуверенно произнес старший жрец, – несколько стражников наверху пытаются кого-то освободить…

Патриций небрежно махнул рукой:

– Не будем им мешать. Во-первых, им ведь нужно чем-то заниматься, а во-вторых, так они чувствуют свою полезность. В противном случае стояли бы весь день со свирепым видом и пытались совладать с мочевыми пузырями. Прошу сюда.

Главы Гильдий Анк-Морпорка прибывали по одному и парами. Постепенно комната заполнилась людьми. Патриций с мрачным видом сидел за столом, поедая взглядом горы бумаг и краем уха прислушиваясь к ругани.

– Это не мы, – сразу заявил глава алхимиков.

– Вокруг вас вечно что-нибудь взлетает на воздух, – возразил аркканцлер.

– Да, но то виноваты непредвиденные экзотермические реакции, – пояснил алхимик.

– У некоторых растворов есть свойство взрываться, – перевел заместитель главы алхимиков, продолжая смотреть в пол.

– Всякое случается. – Глава Гильдии Алхимиков сердито посмотрел на своего заместителя. – Но все всегда падает вниз. Стулья и столы не порхают вокруг, как бабочки, и винты не откручиваются. Думаете, нам сейчас легко? У меня в цехе царит полный бардак! Все носится и кружится! Буквально перед моим уходом вдребезги разлетелся очень большой и дорогой перегонный куб!

– Наверное, перегнать кого-то пытался, – произнес чей-то гнусный голосок.

Толпа раздвинулась, пропуская вперед генерального секретаря и Главную Задницу Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. Человечек в шутовском колпаке съежился и прыгнул в сторону, впрочем, он всегда так реагировал, когда на него обращали внимание, – особенность ремесла. А вообще, генеральный секретарь Гильдии Шутовских Дел выглядел как человек, лицо которого слишком часто служило мишенью для заварных тортов, штаны которого слишком часто заливали краской и нервная система которого обещала навсегда отказать после следующего же неожиданного шороха. Главы других Гильдий старались вести себя тактично по отношению к нему – так, как правило, обращаются с людьми, балансирующими на карнизе очень высокого здания.

– Джеффри, ты что-то сказал? – ласково переспросил Чудакулли.

Старший шут судорожно сглотнул.

– Понимаете, – промямлил он. – Ну, куб-то перегонный, вот он и пытался кого-то там перегнать – и перегнал ведь, коли разбился. Ну, его ведь не успели подхватить… Это каламбур, что-то вроде остроумного ответа, понимаете? Игра слов, правда, не слишком удачная, да?

Некоторое время аркканцлер внимательно вглядывался в похожие на жидкие яйца глаза.

– А, каламбур, – произнес он наконец. – Конечно. Хо-хо-хо. – Он махнул рукой остальным.

– Хо-хо-хо, – сказал старший жрец.

– Хо-хо-хо, – повторил за ним глава Гильдии Наемных Убийц.

– Хо-хо-хо, – отозвался эхом старший алхимик. – А что самое смешное, это был дорогой перегонный куб.

– Итак, – сказал патриций, когда заботливые люди увели старшего шута прочь, – вы все заявляете, что ответственность за последние события лежит на ком-то другом?

Он многозначительно посмотрел на аркканцлера. Аркканцлер собрался было ответить, но тут его внимание привлекло какое-то движение на столе патриция. Это был маленький макет дворца в стеклянном шаре, а рядом лежал нож для бумаг. Лезвие ножа медленно изгибалось.

– Итак? – повторил патриций.

– Это не мы, – глухим голосом ответил Чудакулли.

Патриций проследил за его взглядом. Нож по своей форме уже напоминал туго натянутый лук. Патриций оглядел оробевшую толпу и нашел там капитана Докси из дневного отделения Городской Стражи.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

– Э-э, с чем, сир? С ножом? Э… Ну, в принципе, его можно арестовать за непочтительное сгибание в присутствии…

Лорд Витинари в отчаянии развел руками:

– Итак! Это не волшебство! Это не боги! Это не люди! Но что это тогда?! Кто все это остановит? И к кому мне обратиться?

Через полчаса маленький шар исчез. Однако никто этого не заметил. Этого никто не замечает.

Зато госпожа Торт знала, к кому прежде всего следует обратиться.

– Ты здесь, Один-Человек-Ведро? – спросила она.

И пригнулась – так, на всякий случай.

– где ты пропала? Один-Человек-Ведро не может шевелиться здесь! – просочился из ниоткуда раздраженный пронзительный голос.

Госпожа Торт прикусила губу. Такой прямой ответ означал, что ее проводник в мире духов крайне обеспокоен. Если его ничто не беспокоило, он обычно минут пять трепался о любимых бизонах и не менее любимой огненной воде. Кроме того, он всегда вставлял в разговор «да» и «хау».

– Что ты имеешь в виду?

– катастрофа произошла или еще что-нибудь? да? стремительная десятисекундная чума?

– Да нет, вроде ничего подобного не было.

– ты понимаешь, здесь все так давит… что-то как схватит и не отпускает, не отпускает…

– Что ты имеешь в виду?

– заткнитесьзаткнитесьзаткнитесь, Один-Человек-Ведро разговаривает с дамой! тише, не шумите! ах так! это ты Одному-Человеку-Ведру говоришь!…

Госпожа Торт ощутила другие голоса, пытающиеся заглушить ее проводника.

– значит, Один-Человек-Ведро – безбожный язычник! а ты знаешь, что тебе отвечает этот безбожный язычник! да! хау, Один-Человек-Ведро здесь сто лет! и Один-Человек-Ведро не будет слушать всяких едва остывших! да, да, именно так, ты…

Голос постепенно затих. Госпожа Торт стиснула зубы. Голос вернулся.

– неужели! да ну! друг, быть может, ты был крут при жизни, но сейчас ты есть всего лишь дырявая простыня! да! а, и тебе тоже Один-Человек-Ведро не нравится…

– Мам, он снова затеял драку, – сказала Людмилла, свернувшаяся клубком у кухонной плиты. – Он всегда называет кого-нибудь другом, прежде чем пустить в ход кулаки.

Госпожа Торт вздохнула.

– Судя по всему, он собирается драться с целой толпой, – заметила Людмилла.

– Ладно, ладно… Принеси мне вазу, только подешевле.

Многие полагают, но наверняка не знает никто, что у каждого есть сопутствующая духовная форма, которая после кончины существует некоторое время в продуваемом насквозь промежутке между мирами живых и мертвых. Это очень важный факт.

– Нет, не эту. Эта ваза принадлежала твоей бабушке.

Сей промежуток призрачного выживания длится не слишком долго, ибо сознанием не поддерживается, но все зависит от того, что вы задумали…

– Ага, эта подойдет. Мне никогда не нравился ее узор.

Госпожа Торт взяла из лап дочери оранжевую вазу с рисунком из розовых пионов.

– Эй, Один-Человек-Ведро, ты еще здесь? – спросила она.

– хау, Один-Человек-Ведро заставит тебя пожалеть о том, что ты умер, о скулящий…

– Лови.

Она бросила вазу на печь. Ваза разбилась.

Спустя мгновение с Другой Стороны донесся странный звук. Как раз такой, как если бы один мятежный дух ударил другого призраком вазы.

– вот так! – возопил Один-Человек-Ведро. – если хочешь, получишь еще, понял! да!

Торты, мама и ее волосатая дочка, кивнули друг другу.

Вскоре опять послышался звенящий от удовлетворения голос Одного-Человека-Ведра.

– небольшая размолвка по поводу старшинства, – пояснил дух. – не разделили личное пространство, здесь много-много проблем, госпожа Торт, настоящий зал ожидания…

Послышались пронзительные бесплотные крики:

– вы не могли бы передать господину…

– скажите ей, что мешок с монетами лежит на полочке в дымоходе…

– Агнес не имела права на серебро после того, что она сказала о нашей Молли…

– у меня не было времени покормить кошку, может, кто-нибудь…

– заткнитесьзаткнитесь – это снова завопил Один-Человек-Ведро. – вы ничего не понимаете, да! да! и это говорят духи? покормить кошку! «Я здесь очень счастлив и жду, когда ты ко мне присоединишься», – вот чего от вас ждут, а вы…

– послушайте, если сюда еще кто-нибудь явится, мы будем стоять друг у друга на головах…

– не в этом дело, не в этом, слушайте Одного-Человека-Ведро. Нужно знать, что говорить, когда становишься духом. хау! Госпожа Торт?

– Да?

– вы должны рассказать людям о том, что здесь творится.

Госпожа Торт кивнула.

– А теперь все убирайтесь, – сказала она. – У меня от вас голова разболелась.

Хрустальный шар замер.

– Здорово! – воскликнула Людмилла.

– Жрецам ни словечка не скажу, – твердо заявила госпожа Торт.

Не то чтобы госпожа Торт не была религиозной женщиной, скорее наоборот, как уже упоминалось, она была крайне религиозной особой. Не было в городе храма, церкви, мечети или груды камней, которые бы не посетила госпожа Торт. А потому ее боялись больше, чем грядущего Просвещения, и один вид ее пышных телес на пороге мог прервать на полуслове молитву любого жреца.

Мертвые. Причина была в них. Все религии придерживаются твердых взглядов на общение с мертвыми. Взгляды госпожи Торт были также невероятно тверды. Жрецы считали такое общение грехом, а госпожа Торт – простой вежливостью. И обычно это приводило к жарким церковным спорам, в результате которых госпожа Торт делилась со старшими жрецами тем, что она называла «частичкой своего разумения». По всему городу было разбросано уже столько таких «частичек», что все удивлялись – и как это госпожа Торт совсем не лишилась своего разума. Самое странное, эти «частички» нисколько не оскудевали, наоборот, сил у госпожи Торт только прибавлялось, и каждый раз в спор она вступала все с большим пылом.

К тому же существовала проблема Людмиллы, причем достаточно сложная. Покойный господин Торт, да-упокоится-душа-его-с-миром, ни разу даже мусор в полнолуние не выкинул, не говоря уж о том, чтобы превращаться в кого-нибудь, поэтому госпожу Торт терзали смутные подозрения, что в Людмилле проявились черты далеких предков, живших в горах, или что она в детстве подцепила какую-нибудь заразную генетическую болезнь. Мать госпожи Торт как-то осторожно заметила, что двоюродный дядя Эразмус иногда ел под столом, и эти слова запали Эвадне в душу. Как бы то ни было, каждые три недели из четырех Людмилла была воспитанной, скромной девушкой, а все оставшееся время месяца – примерной, умной, мохнатой волчицей.

Но жрецы[20] не всегда придерживались ее точки зрения на Людмиллу. И всякий раз начинали общаться за нее со своими богами, что легко выводило из себя госпожу Торт. А поскольку к этому времени госпожа Торт уже заканчивала ту благотворительную работу, которую выполняла, как то: составление букетов, удаление пыли с алтаря, уборка в храме, чистка жертвенного камня, почетное восхваление рудиментарной девственности, ремонт подушечек для коленопреклонения, – уход ее из храма сопровождался полным разгромом оного.

Госпожа Торт застегнула пальто.

– Ничего не получится, – сказала Людмилла.

– Попробую поговорить с волшебниками. Им-то обязательно нужно знать, – сказала госпожа Торт, дрожа от болезненного самомнения и тем самым походя на маленький разгневанный футбольный мяч.

– Конечно, но ты ведь сама утверждала, что волшебники никого не слушают.

– И тем не менее попробовать стоит. Кстати, а почему ты не в своей комнате?

– Мама! Ты же знаешь, как я ее ненавижу. Нет никакой необходимости…

– Осторожность не помешает. Вдруг тебе вздумается погоняться за соседскими цыплятами? Что скажут соседи?

– За курами я никогда не гонялась, – устало ответила Людмилла.

– Или побегать с лаем за телегами.

– Мама, лают собаки.

– Будь послушной девочкой, вернись в свою комнату и займись шитьем.

– Но чем мне держать иголку? Лапами?

– Ты можешь хотя бы попробовать. Ради своей матери.

– Хорошо, мама.

– И не подходи к окну. Не нужно лишний раз раздражать людей.

– Да, мама. А ты не забудь включить свое Предвидение. Сама знаешь, обычное зрение у тебя уже не то.

Госпожа Торт проследила, чтобы дочь поднялась наверх. Затем заперла входную дверь и направилась в Незримый Университет, в прибежище, как она слышала, всякой глупости и суеверий. Любой человек, наблюдающий за продвижением госпожи Торт по улицам, не может не заметить некоторые странные детали. Несмотря на ее неверную походку, никто ни разу на нее не наткнулся. Специально госпожу Торт никто не избегал, просто ее не было там, где оказывались люди. Один раз она вдруг замерла на мгновение и шагнула в узкий переулок. Через секунду на то место, где она только что стояла, рухнула огромная бочка, сорвавшаяся с разгружавшейся у таверны телеги. Госпожа Торт вышла из переулка, перешагнула через обломки и, что-то едва слышно ворча, направилась дальше.

Ворчанию госпожа Торт уделяла много времени. Ее губы постоянно пребывали в движении, как будто она все время пыталась извлечь застрявшее между зубов зернышко.

Наконец госпожа Торт приблизилась к высоким университетским воротам, рядом с которыми и остановилась, будто прислушиваясь к внутреннему голосу. После чего отошла в сторонку и принялась терпеливо ждать.

Билл Двер лежал в темноте сеновала и тоже ждал. Снизу доносились лошадиные звуки Бинки – движение копыт, чавканье.

Билл Двер. Теперь у него есть имя. Конечно, у него всегда было имя, но означало оно то, чем он занимался, а не кем был. Билл Двер. Просто и солидно. Уильям Двер, эсквайр. Билли Дв… нет, только не Билли.

Билл Двер зарылся в сено, залез в карман и достал золотой жизнеизмеритель. Песка в верхней части заметно убавилось. Кроме того, появились «сны». Он знал, что это такое, потому что люди уделяли им достаточно много времени. Они ложились, и наступал сон. По-видимому, он служил какой-то цели. Билл Двер с интересом ждал, когда же он наступит, чтобы подвергнуть это странное состояние подробнейшему анализу.

Ночь парила над миром, настигаемая хладнокровно приближающимся новым днем.

В курятнике на другом конце двора началось шевеление.

– Ку-ка… э.

Билл Двер таращился на крышу амбара.

– Ку-ка-ре… э.

В щели сочился серый свет.

Надо же, а всего несколько минут назад сквозь них проникал красный свет заката!

Шесть часов просто испарились.

Билл быстро достал жизнеизмеритель. Уровень, несомненно, понизился. Пока он ждал наступления сна, кто-то украл часть… часть его жизни. А он этого даже не заметил…

– Ку-ку… ку-ка… э.

Он спустился с сеновала и вышел в легкий предрассветный туман.

Билл заглянул в курятник. Старшие куры с любопытством воззрились на раннего гостя. Древний и несколько смущенный петушок бросил на него сердитый взгляд и пожал плечами. Со стороны дома раздался звон. У двери висел старый обруч от бочки, и госпожа Флитворт отчаянно молотила по нему черпаком.

Он решил узнать, в чем дело.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, ЗАЧЕМ ВЫ ТАК ШУМИТЕ?

Она быстро повернулась, не успев опустить черпак.

– О боги, ты, наверное, ходишь тихо, как кошка.

– А БОГИ ТУТ ПРИ ЧЕМ?

– Я хотела сказать, что совсем тебя не слышала.

Она отошла чуть назад и осмотрела его с головы до ног.

– В тебе есть что-то непонятное, Билл Двер, – сказала она. – Но вот что именно – никак не возьму в толк.

Семифутовый скелет стоически перенес это исследование. Ему было нечего сказать старушке.

– Что пожелаешь на завтрак? – спросила госпожа Флитворт. – Правда, твой ответ не имеет значения, все равно будет каша.

А немногим позже подумала: «Очевидно, он ее уже съел, потому что миска пуста. Только почему я не помню, как он это сделал?»

Потом произошел инцидент с косой. Билл Двер уставился на нее так, будто видел впервые в жизни. Госпожа Флитворт показала ему лезвие и ручки. Он вежливо выслушал и внимательно все осмотрел.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, А КАК ВЫ ЕЕ ТОЧИТЕ?

– Клянусь, она достаточно острая.

– НО МОЖНО ЕЕ ЕЩЕ НАТОЧИТЬ?

– Нельзя. Острая значит острая. Острее не бывает.

Он взмахнул косой и разочарованно присвистнул.

А потом то, как он косил…

Сенокос находился высоко на холме, за фермой, над полем пшеницы. Некоторое время госпожа Флитворт следила за своим работником.

Такого метода косьбы она еще никогда не видела. Даже не подозревала, что он может быть технически осуществимым.

– Очень неплохо, – сказала она спустя некоторое время. – У тебя хороший замах и все остальное.

– БЛАГОДАРЮ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Но почему по одной травинке?

Билл Двер воззрился на ровные травяные ряды.

– А СУЩЕСТВУЕТ ДРУГОЙ СПОСОБ?

– Ну, одним движением можно срезать много стеблей.

– НЕТ. НЕТ. ПО ОДНОЙ ТРАВИНКЕ. ОДНО ДВИЖЕНИЕ – ОДИН СТЕБЕЛЬ.

– Так ты много не накосишь.

– НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, СКОШУ ВСЕ ДО ПОСЛЕДНЕЙ ТРАВИНКИ.

– Да?

– МОЖЕТЕ МНЕ ВЕРИТЬ.

Госпожа Флитворт вернулась в дом, оставив Билла на поле. Встав у окна кухни, она стала наблюдать за движущейся по склону холма черной фигурой.

Интересно, что он натворил? У него определенно есть Прошлое. Видимо, он – из тех Таинственных Мужчин. Возможно, совершил ограбление и теперь скрывается.

Он уже скосил целый ряд. Травинку за травинкой. Работал он почему-то быстрее, чем кто-либо…

Госпожа Флитворт читала только «Альманах фермера и каталог семян». Его хватало почти на целый год чтения в уборной – если, конечно, в семье никто не болел. Помимо мирной информации, касающейся фаз луны и сроков сева, в «Альманахе» смаковались подробности случавшихся с человечеством стихийных бедствий, а также детали громких массовых убийств и отвратительных ограблений. К примеру: «5 июня, год Имправизированного Дурностая. В этат день, 150 лет назат, в Щеботане выпал Дождь из Гуляша. Адна жертва». Или: «14 челавек пагибли от руки Чума, знаменитого Метателя Сельди».

Особенно важным было то, что все эти события происходили далеко – чему, возможно, немало способствовали боги. Рядом же обычно случались только кражи кур – ну, иногда объявлялся случайный тролль. Конечно, в горах жили грабители и бандиты, но они хорошо уживались с населением и способствовали развитию местной экономики. И все равно, с человеком под боком чувствуешь себя увереннее… Хорошо, что у нее появился работник.

Темная фигура на холме заканчивала второй ряд. Свежескошенная трава укладывалась ровными полосками.

– Я ЗАКОНЧИЛ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Тогда покорми свинью. Ее зовут Нэнси.

– НЭНСИ, – повторил Билл, катая слово во рту, словно ощупывая его языком со всех сторон.

– В честь моей матери.

– ТОГДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, Я ПОЙДУ ПОКОРМЛЮ СВИНЬЮ НЭНСИ.

Госпоже Флитворт показалось, что прошло всего несколько секунд.

– Я ЗАКОНЧИЛ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. Она с подозрением посмотрела на него. Затем медленно и тщательно вытерла руки тряпкой, вышла во двор и направилась к свинарнику.

Нэнси по глазные яблоки зарылась в помои.

Госпожа Флитворт задумалась, что именно следует сказать, и наконец произнесла:

– Отлично, просто отлично, ты и в самом деле работаешь… быстро.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, А ПОЧЕМУ ПЕТУХ КРИЧИТ НЕПРАВИЛЬНО?

– Кто? Сирил? У него очень плохая память. Смешно, правда? Никак не может запомнить, что надо кричать. А так жаль…

Билл Двер нашел в старой кузнице кусочек мела, отрыл в мусоре картонку и некоторое время что-то старательно выводил на ней. Потом он прикрепил картонку перед курятником и показал на нее Сирилу.

– ЧИТАЙ.

Сирил близоруко прищурился, всматриваясь в надпись «Ку-ка-ре-ку», выполненную жирным готическим шрифтом. Где то в крошечном курином мозгу зародилась отчетливая и жуткая мысль, что он просто обязан научиться читать. И чем быстрее, тем лучше.

Билл Двер сидел на сене и думал о прожитом дне. С его точки зрения, день был доверху наполнен событиями. Он выкосил траву, покормил животных и застеклил окно. В амбаре нашел висящий на крючке старый комбинезон. Эту одежду Билл Двер посчитал более уместной, чем сотканный из абсолютной тьмы плащ, а потому переоделся. Госпожа Флитворт подарила ему широкополую соломенную шляпу.

Затем он предпринял полумильную прогулку до города. В городе не было ни единой лошади. Если она и была там когда-нибудь, ее давно уже съели. Жители, как ему показалось, зарабатывали на жизнь тем, что воровали друг у друга с веревок выстиранное белье.

Зато там была городская площадь. Выглядела она крайне глупо, поскольку представляла собой перекресток размером немногим больше обычного, рядом с которым высилась часовая башня. Неподалеку находилась таверна, куда Билл Двер не преминул заглянуть.

Когда замешательство, вызванное перенастройкой сознания посетителей, немного улеглось, люди проявили к Биллу сдержанное гостеприимство. В подобных захолустных городках новости распространялись намного быстрее, чем в самых больших мегаполисах.

– Ты, наверно, новый работник госпожи Флитворт, – сказал тавернщик. – Господин Двер, как я слышал.

– ЗОВИТЕ МЕНЯ БИЛЛОМ.

– А? Когда-то это была ухоженная старая ферма. Но давно, очень давно. Мы и не думали, что старуха выживет.

– Ага, – согласилась пара стариков у камина.

– А.

– Новичок в этих местах? – спросил тавернщик.

Внезапно наступившая тишина походила на черную дыру.

– НЕ СОВСЕМ.

– Бывал здесь раньше?

– ТОЛЬКО ПРОЕЗДОМ.

– Говорят, госпожа Флитворт совсем чокнулась, – произнесла одна из фигур, выбравшая своим насестом скамью у закопченной стены.

– Но язык, как нож, – сказал другой сгорбленный пьяница.

– Да, на язык она остра, но все равно чокнутая.

– А еще говорят, в гостиной у нее сплошь сундуки с сокровищами.

– То, что она крайне скупа, я точно знаю.

– Вот вам еще одно доказательство. Богатые всегда отличаются скупостью.

– Ну хорошо. Остра на язык и богата, но все равно чокнутая.

– Нельзя быть чокнутой и богатой. Богатые могут быть только чудаковатыми.

В таверну вернулась тишина и нависла над стойкой. Билл Двер отчаянно пытался придумать, что сказать. Болтливостью он никогда не отличался. И не имел возможности развить эту дурную привычку.

Что именно в таком случае говорят люди? А, вспомнил.

– ВСЕХ УГОЩАЮ, – объявил он.

Потом его научили игре на столе с отверстиями по краям и сетками под ними. Шары были мастерски выточены из дерева, они должны были отскакивать друг от друга и падать в отверстия. Игра называлась «билл-ярд». Он так и не понял, при чем тут какой-то там Билл, – наверное, так звали ее создателя, – но играл хорошо. На самом деле он играл идеально. Иначе он просто не умел. Однако, услышав удивленные возгласы, он изменил манеру игры и провел серию точно рассчитанных, ювелирных промахов. Затем его научили бросать дротики, и тут он тоже добился успеха. Но вскоре Билл Двер заметил, что чем чаще он допускает ошибки, тем больше нравится людям. Поэтому он стал кидать маленькие оперенные стрелки так, чтобы ни одна из них не попадала к цели ближе чем на фут. Он специально попал в шляпку гвоздя и в лампу, чтобы дротик срикошетил и упал кому-то в пиво. Какой-то старик так расхохотался, что его пришлось вынести на свежий воздух.

Его стали звать добрым, старым Биллом.

Никто никогда не называл его так.

Какой странный вечер.

Правда, один неприятный момент все же случился. Посреди вечеринки он вдруг услышал чей-то писклявый голос:

– Да это же шкилет…

Билл повернулся и увидел ребенка в ночной рубашке. Тот сидел на стойке и смотрел прямо на него – без страха, но с каким-то зачарованным ужасом.

Хозяин таверны, которого звали Лифтоном, как успел узнать Билл, нервно рассмеялся и извинился:

– Ну и фантазия у этих ребятишек. И чего только не наболтают, правда? Возвращайся в постель, Сэл, но прежде извинись перед господином Двером.

– Это самый настоящий шкилет, только в одежде, – упорствовала девочка. – А почему еда из него не вываливается?

Он почти запаниковал. Присущие ему сила и власть начали испаряться. Обычно люди не могли его видеть, он занимал в их сознании мертвую зону, а свое сознание человек старается заполнять только тем, с чем он хочет постоянно встречаться, другое же он в глаза не видит. Однако неспособность взрослых видеть его не является надежной защитой от таких вот настойчивых заявлений, и Билл отчетливо ощутил смущение собравшихся вокруг людей. Но тут, как раз вовремя, из задней комнаты появилась мать и увела девочку. Послышались капризные жалобы: «…настоящий шкилет, да, с костями…», – которые скоро стихли.

Все это время старинные часы над камином продолжали тикать, отрезая от его жизни секунду за секундой. А совсем недавно их было так много…

В дверь амбара, что располагался прямо под сеновалом, тихонько постучались. Потом раздался скрип ржавых петель.

– Эй, Билл, ты там в приличном виде? – донесся из темноты голос госпожи Флитворт.

Несколько мгновений Билл Двер анализировал вопрос, чтобы понять его смысл.

– ДА? – рискнул ответить он.

– Я принесла тебе горячего молока.

– ДА?

– Спускайся быстрее, иначе остынет.

Билл Двер осторожно спустился по деревянной лестнице. Госпожа Флитворт держала в руке фонарь, на ее плечи была накинута шаль.

– Я добавила туда корицу. Мой Ральф обожал корицу, – вздохнула она.

Билл Двер задумался. Конечно, он знал о том, что разные человеческие блюда имеют разный вкус. Но вкусовые оттенки были для него понятием умозрительным. Все равно что погода – для висящего на орбите астронавта. Да, он видит облака, может предсказать грозу или благоприятную погоду, но с реальными ощущениями это не имеет ничего общего.

– БЛАГОДАРЮ, – сказал он. Госпожа Флитворт огляделась.

– А ты неплохо здесь устроился, – весело заметила она.

– ДА. Она закуталась в шаль.

– Пожалуй, я вернусь в дом. Кружку можешь вернуть утром.

Она поспешила в ночь.

Билл Двер взял кружку с собой на сеновал. Поставил ее на балку, сел рядом и долго смотрел на нее, пока молоко совсем не остыло и пока не догорела свеча.

Спустя какое-то время его стало беспокоить некое назойливое шуршание. Тогда он достал жизнеизмеритель и закопал его в сено на другом конце сеновала.

Это не помогло.

Ветром Сдумс, щурясь, вглядывался в номера домов – только ради этой улицы погибли сотни Считающих Сосен – и вдруг понял, что вглядываться нет никакой необходимости. Он щурился чисто по привычке, как будто по-прежнему страдал близорукостью. На поиски дома номер 668 ушло какое-то время, потому что табличка с номером была прибита на втором этаже, сразу над ателье портного. В конце переулка он увидел деревянную дверь. На облупившейся краске висел листок бумаги, содержание которого выглядело вполне оптимистичным:

«Заходите! Находите же!! Клуб „НАЧНИ ЗАНОВО“. Ты Мертв – но это только НАЧАЛО!!!»

За дверью оказалась лестница, на которой воняло краской и дохлыми мухами. Ступени скрипели еще громче, чем колени Сдумса. На стенах кто-то намалевал громкие лозунги. Слог был достаточно экзотическим, но общий тон – вполне знакомым: «Привидения всех стран объединяйтесь! Вам Нечего терять, кроме своих Цепей» и «Всем Мертвым – равные права. Долой витализм!!!»

Лестница заканчивалась площадкой, на которую выходила единственная дверь. Кто-то когда-то повесил там масляную лампу, но ее, похоже, вот уже тысячу лет как не зажигали. Древний паук, видимо питавшийся остатками масла, враждебно воззрился на Сдумса из своего логова.

Сдумс еще раз взглянул на карточку, перевел дыхание после долгого подъема – старая привычка – и постучал.

Разгневанный аркканцлер возвращался в Университет, остальные волшебники едва поспевали за ним.

– И он еще спрашивает, к кому ему обратиться?! Мы, волшебники, уже не в счет!

– Но ведь мы сами не знаем, что здесь происходит, – попытался возразить декан.

– Значит, узнаем! – прорычал Чудакулли. – Не знаю, кого позовет он, но точно знаю, кого позову я.

Он вдруг остановился. Остальные волшебники едва не налетели на него.

– О нет, – простонал главный философ, – только не это…

– Почему нет? – возразил Чудакулли. – Не вижу никаких поводов для волнения. Как раз вчера читал об этом. И нужно-то три щепки да…

– Четыре кубика мышиной крови, – мрачно закончил главный философ. – И даже этого не надо. Можно взять две щепки и одно яйцо. Правда, свежее.

– Почему?

– Ну, я как-то брал мышиную кровь. Мышь была не в восторге.

– Нет, я имею в виду яйцо.

– А яйцу, я думаю, будет все равно.

– В любом случае, – срочно вмешался декан, предотвращая вспышку аркканцлера, – это крайне опасно. Мне всегда казалось, что он только делает вид, будто октограмма его держит. Терпеть не могу, когда он смотрит на тебя и словно что-то прикидывает.

– Ага, – согласился главный философ. – Это самая крайняя мера. Мы ведь и сами можем справиться. Справлялись же… С драконами, чудищами всякими. С крысами. Помните прошлогодних крыс? Казалось, они были повсюду. Но лорд Витинари нас не послушал, нет. Заплатил тысячу золотых этому бойкому мерзавцу в желто-красных рейтузах.

– А ведь у него получилось, – заметил профессор современного руносложения.

– Конечно получилось, – воскликнул декан. – В Щеботане и Сто Лате тоже получилось. И в Псевдополисе получилось бы, если бы его не узнали. Господин Изумительный Морис и Его Дрессированные Грызуны! Наглый плут!

– Вы тему разговора не меняйте, – сказал Чудакулли. – Я и так все решил. Мы проведем Обряд АшкЭнте.

– И вызовем Смерть, – простонал декан. – О боги.

– Смерть – нормальный парень, – успокоил Чудакулли. – Настоящий профессионал. Всегда делает свою работу. Быстро и чисто. Играет по правилам, никаких проблем. И кто-кто, а он точно знает, что тут происходит.

– О боги… – снова простонал декан.

Они подошли к воротам. Госпожа Торт шагнула вперед, загораживая аркканцлеру дорогу. Чудакулли удивленно поднял брови. Аркканцлер был не из тех людей, кто получает удовольствие, обращаясь с женщинами бесцеремонно и грубо. Другими словами, он обращался бесцеремонно и грубо абсолютно со всеми, независимо от пола и возраста, соблюдая таким образом равенство.

Ну а если бы следующий разговор не происходил между человеком, который слышит, что будет сказано, за несколько секунд до того, как это будет сказано, и человеком, который вообще никого никогда не слушает, общий ход событий мог бы быть совсем другим. Или мы ошибаемся, и все было бы так, как потом и случилось.

Госпожа Торт начала разговор с ответа.

– И вовсе я не ваша милая! – отрезала она.

– И кто же вы такая, моя милая? – спросил аркканцлер.

– Разве так разговаривают с почтенными дамами? – фыркнула госпожа Торт.

– Нашла на что обижаться, – заметил Чудакулли.

– Неужели, а я и не заметила!

– Мадам, почему вы отвечаете прежде, чем я задам вопрос?

– Что?

– Что вы имеете в виду?

– Это что вы имеете в виду?

– Что?

Разговор зашел в глухой тупик. Аркканцлер и госпожа Торт мерили друг друга сердитыми взглядами. А потом до госпожи Торт наконец дошло.

– Это все мое преждевременное предчувствие, – пояснила она, засунула палец в ухо и с хлюпаньем покрутила там. – Теперь все в порядке. Итак, причина…

Но Чудакулли уже решил, что с него достаточно.

– Казначей, – сказал он. – Дай этой женщине пенни, и пусть проваливает, понятно?

– Что?! – вопросила мгновенно разъярившаяся сверх меры госпожа Торт.

– С каждым днем их все прибывает… – пожаловался Чудакулли декану и зашагал прочь.

– Это все давления и стрессы, связанные с жизнью в крупном городе, – сказал главный философ. – Я где-то читал об этом. Люди частенько не выдерживают.

Они прошли сквозь ворота к одной из больших дверей, и декан захлопнул ее прямо перед носом госпожи Торт.

– А вдруг он не появится? – поинтересовался главный философ, пока они пересекали двор. – На прощальной вечеринке бедняги Сдумса он ведь так и не появился.

– На Обряд придет, – заверил его Чудакулли. – Это тебе не простое приглашение с пометкой «просьба ответить».

– А я люблю вечеринки, – сказал казначей.

– Слушай, казначей, заткнись, а?

Где-то в глубине Теней, в самой испещренной переулками части города, прятался грязный и кривой переулок. Что-то маленькое и блестящее закатилось туда и исчезло в темноте. Спустя некоторое время из переулка донеслись едва слышные металлические звуки.

Температура в кабинете аркканцлера была близкой к нулю.

– А может, он занят? – дрожащим голосом выдвинул предположение казначей.

– Заткнись, – хором ответили волшебники. Что-то определенно происходило. Пол внутри начерченной мелом октограммы побелел от инея.

– Такого еще никогда не было, – заметил главный философ.

– Все мы делаем не так! – воскликнул декан. – Нужно было расставить свечи, котелки, надо, чтобы в тиглях что-нибудь булькало, чтобы летала блестящая пыль, клубился цветной дым…

– Для Обряда ничего этого не нужно, – отрезал Чудакулли.

– Для Обряда – нет, а мне – нужно, – пробурчал декан. – Проводить Обряд АшкЭнте без нужных атрибутов то же самое, что принимать ванну, сняв с себя всю одежду.

– А я именно так всегда и поступаю, – удивился Чудакулли.

– Хм! Каждому, конечно, свое, но некоторым из нас кажется, что каких-то стандартов все же стоит придерживаться.

– Слушайте, а вдруг он в отпуске? – высказал очередную догадку казначей.

– Ага, – насмешливо произнес декан. – Где-нибудь на пляже греется. Пара напитков со льдом, а на голове кепка с надписью «Эй, красотка, поцелуй-ка меня».

– Кончайте, – прошипел главный философ. – Что-то проявляется.

Над октограммой возникли смутные очертания фигуры в плаще с капюшоном. Фигура непрерывно колыхалась, как будто на нее смотрели сквозь раскаленный воздух.

– Это он, – сказал декан.

– А по-моему, нет, – возразил профессор современного руносложения. – Это просто серая мантия. Внутри нее никого…

Он замолчал.

Фигура медленно повернулась. Мантия казалась чем-то заполненной, подразумевая присутствие внутри ее владельца, но в то же время производила впечатление пустоты, словно была не более чем формой для того, что вообще не имело таковой. Ну а капюшон… Капюшон был пуст.

Некоторое время пустота смотрела на волшебников, после чего повернулась к аркканцлеру.

– Кто ты? – сказала пустота.

Чудакулли судорожно сглотнул:

– Э-э. Наверн Чудакулли. Аркканцлер.

Капюшон кивнул. Декан сунул палец в ухо и с хлюпаньем повертел там. На самом деле мантия ничего не говорила. Голоса слышно не было. Все обстояло так, словно вы вдруг вспоминали то, что не было сказано, – и никак не могли понять, почему вы это вспомнили.

– Значит, ты в этом мире – высшее существо? – сказал капюшон.

– Ну… понимаешь ли… ну да, первый среди равных и все такое прочее… да, – промямлил Чудакулли.

– Мы принесли хорошие новости, – сказали ему.

– Хорошие новости? Хорошие новости? – Чудакулли съежился под безглазым взглядом. – А, это хорошо! Хорошие новости – это хорошо.

– Смерть ушел в отставку, – сказали ему.

– Прошу прощения?

– Смерть ушел в отставку, – сказали ему.

– А? Вот это… новости, – неуверенно произнес Чудакулли. – Гм-м… Но как? То есть… как?

– И мы приносим извинения за проявившиеся в последнее время отклонения, – сказали ему.

– Отклонения? – переспросил совершенно озадаченный аркканцлер. – Не уверен, что они были… Ну, то есть, конечно, этот парень всегда бродил где-то рядом, но большую часть времени мы его и не…

– Он стал пренебрегать своими обязанностями, – сказали ему.

– Правда? Это… Это… Это абсолютно недопустимо, – согласился аркканцлер.

– Должно быть, совершил ряд ужасных ошибок, – сказали ему.

– Ну, я… то есть… я полагаю, что мы… я, конечно, не уверен… что, таких ужасных?

– Но сейчас бремя снято, – сказали ему. – Можете возрадоваться. Такого больше не случится. Будет непродолжительный переходный период, пока подходящий кандидат себя не проявит, после чего возобновится обычное обслуживание. Тем временем мы приносим искренние извинения за неизбежные неудобства, вызванные избыточным присутствием жизни.

Фигура заколыхалась и начала исчезать. Аркканцлер в отчаянии замахал руками.

– Эй, ты куда? – воскликнул он. – Нельзя же просто так взять и уйти. Я приказываю тебе остаться! Какое обслуживание? Что это все значит? Кто ты такой?

Капюшон снова повернулся к нему и сказал:

– Мы – ничто.

– Этого недостаточно. Как тебя зовут?

– Мы – забвение. Фигура исчезла.

Воцарилась подавленная тишина. Иней внутри октограммы начал исчезать.

– Ого, – высказался наконец казначей.

– Непродолжительный переходный период? – уточнил декан. – Это и есть то, что сейчас происходит?

Пол задрожал.

– Ого, – снова высказался казначей.

– Это вовсе не объясняет того, почему наша мебель сошла с ума, – сказал главный философ.

– Погодите, погодите, – перебил Чудакулли. – Если люди, приблизившись к концу своих жизней, оставляют кроме всего прочего свои тела, а Смерть не забирает их…

– Значит, они стоят в очереди, – догадался декан.

– И идти им некуда.

– Не только люди, – добавил главный философ. – Там, наверное, такая очередь выстроилась… Умирают не только люди.

– И эти духи наполняют мир жизненной силой, – кивнул Чудакулли.

Все волшебники говорили монотонными, равнодушными голосами. Сейчас их мысли опережали разговор, неизбежно летя к далекому, ужасному по своей сути выводу.

– Болтаются там и ничего не делают, – поддакнул профессор современного руносложения.

– Призраки.

– Полтергейсты.

– О боги!

– Погодите, – произнес казначей, который наконец понял, о чем идет речь. – А почему это должно нас волновать? С чего нам бояться каких-то там мертвецов? Это ведь нормальные люди, просто они стали мертвыми. Самые обычные люди. Как мы с вами.

Волшебники поразмышляли над этой гипотезой. Потом переглянулись. А потом заорали, все разом.

О «подходящем кандидате» никто даже не вспомнил.

Вера является одной из самых могущественных сил во всей множественной вселенной. Сдвинуть горы ей, конечно, не под силу, но она может создать людей, наделенных такими возможностями. Однако у людей сложилось неправильное представление о вере. Они считают, что вера работает задом наперед, то есть последовательность такая: сначала – объект, потом – вера. На самом деле все было наоборот.

Вера является основой всего, из нее создается все остальное, так гончар лепит свои чудесные творения из обычной глины. Например, именно вера породила богов. Их явно слепили сами верующие – и лишним тому доказательством являются краткие биографии тех, кто умудрился войти в божественный пантеон. Личности с подобными биографиями никак не могут быть божественного происхождения. Если присмотреться, то окажется, что боги в основном поступают именно так, как поступил бы на их месте самый обыкновенный человек. Особенно, когда дело касается нимф, золотых дождей и жестокой кары, обрушиваемой на головы врагов.

Вера создала и многое другое. Она создала Смерть. Здесь речь идет не о техническом термине, означающем состояние, вызванное продолжительным отсутствием жизни, а о Смерти как личности. Смерть эволюционировал одновременно с жизнью. Как только живое существо смутно осознало концепцию внезапного перехода в категорию неживых, на свет родился Смерть. Он был Смертью задолго до того, как люди начали подозревать о его присутствии, они лишь придали ему форму, вручили косу и облачили в плащ с капюшоном, хотя на самом деле этой личности уже стукнуло миллион лет от роду.

А сейчас Смерть исчез. Но вера продолжала трудиться. Ведь вера основывается на верованиях. Таким образом, когда старый объект веры бесследно пропал, на его место пришли новые объекты. Объекты эти были маленькими и пока особым могуществом не отличались. То были смерти отдельных видов. Ранее они объединялись в одной личности, но теперь у них появилась индивидуальность.

В ручье плавал покрытый черной чешуей Смерть Мух-Однодневок. В лесах, невидимый, порожденный стуком топора, странствовал Смерть Деревьев.

Над пустыней, в полудюйме над землей, парил темный пустой панцирь, принадлежащий Смерти Черепах.

Однако создание Смерти Человечества еще не было завершено. Иногда людские верования приобретают крайне необычные, причудливые формы.

Это похоже на разницу между костюмами – готовым и сшитым на заказ.

Металлические звуки в переулке смолкли. Воцарилась тишина. Особая, зловещая. Такая тишина наступает тогда, когда рядом притаилось нечто, пытающееся не издавать ни звука. И наконец, раздалось странное бренчание. Постепенно оно удалялось, пока не исчезло совсем.

– Друг, не стой в дверях. Ты загораживаешь проход. Входи, входи, не бойся.

Сдумс часто заморгал, привыкая к полумраку.

Потом, когда глаза привыкли, он различил стоявшие полукругом стулья, являвшиеся практически единственной мебелью в этой пустой и пыльной комнате. Все стулья были заняты. В центре – если таковой имеется у полукруга – стоял маленький стол, за которым совсем недавно кто-то сидел. Но сейчас те, кто там сидел, надвигались на Сдумса – распахнув объятия и широко улыбаясь.

– Ничего не говори, мы сами догадаемся, – говорили они. – Ты – зомби, да?

– Э-э, – неуверенно произнес Ветром Сдумс, которому еще никогда не доводилось видеть столько людей с мертвенно-бледной кожей. И в такой одежде, которую, судя по всему, выстирали вместе с бритвенными лезвиями и которая воняла так, словно в ней не только кто-то умер, но и продолжал по-прежнему ходить.

А еще на всех присутствующих были значки с надписью «Хочешь Жить После Смерти? Спроси Меня Как».

– Точно не знаю, – признался он. – Полагаю, что-то вроде того. Меня похоронили, а потом я нашел эту карточку.

Он заслонился визиткой, как щитом.

– Конечно, конечно, – произнесла одна из фигур.

«Сейчас он захочет пожать мне руку, – подумал Сдумс. – Главное, не слишком трясти, не то его рука так и останется в моей. О боги, неужели я стану таким же?»

– А перед этим я умер, – несколько замявшись, вымолвил он.

– И тебе до смерти надоело, что тебя этим постоянно шпыняют, – сказала фигура с зеленовато-серой кожей.

Сдумс очень осторожно пожал его руку.

– Ну, не совсем до смерти…

– Меня зовут Башмак. Редж Башмак.

– Сдумс. Ветром Сдумс, – представился Сдумс. – Э-э…

– Да, всегда одно и то же, – с горечью в голосе заметил Редж Башмак. – Стоит только умереть, всем на тебя наплевать, верно? Как будто ты подцепил страшную болезнь. Но ведь все мы умираем.

– Раньше я тоже так считал, – ответил Сдумс. – Э-э, я…

– Да, да, знаю, как это бывает. Стоит сказать, что ты мертвый, и все начинают вести себя так, словно увидели призрак.

Сдумс понял, что разговаривать с господином Башмаком так же бессмысленно, как и с аркканцлером. Что бы ты ни говорил, тебя все равно не слушали. Правда, Наверну Чудакулли было просто наплевать, тогда как Редж Башмак восполнял твои реплики где-то внутри своей головы.

– Точно, – сдался Сдумс.

– Честно говоря, мы уже заканчивали, – сообщил господин Башмак. – Я сейчас представлю тебя присутствующим. Слушайте все, это, э-э…

– Сдумс. Ветром Сдумс, – подсказал Сдумс.

– Брат Сдумс, – кивнул господин Башмак. – Давайте же поприветствуем его!

– Привет! – нестройно прокричали все.

Внимание Сдумса привлек крупный и достаточно волосатый молодой человек, который сочувственно закатил свои желтые глаза.

– Это брат Артур Подмигинс…

– Граф Упырито, – поправил резкий женский голос.

– И сестра Дорин, ну, то есть графиня Упырито, конечно…

– Очаровательно, это есть очаровательно, – ответил женский голос, и невысокая пухлая женщина, сидящая рядом с невысоким пухлым графом, протянула Сдумсу унизанную кольцами руку.

Сам граф несколько встревожено улыбнулся Сдумсу. Плащ был явно велик ему на несколько размеров.

– Это брат Шлеппель…

Следующий стул никто не занимал, но откуда-то из-под него, из темноты, донеслось:

– Добрый вечер.

– Брат Волкофф.

Мускулистый волосатый молодой человек с длинными клыками и остроконечными ушами : крепко пожал Сдумсу руку.

– Сестра Друлль, брат Жадюк и брат Банши.

Сдумс пожал совершенно разные по виду руки. Брат Банши протянул ему клочок желтоватой бумаги. На нем было написано одно-единственное слово: «оооИиииОоооИиииОоооИИИии».

– Прошу извинить, но сегодня больше никого нет, – сказал господин Башмак. – Я делаю все, что могу, но, боюсь, некоторые люди еще просто не готовы…

– Э-э… Имеются в виду мертвые? – уточнил Сдумс, глядя на записку.

– Я бы назвал это апатией, – горько произнес господин Башмак. – Как движение может набрать силу, если человек предпочитает лежать и ничего не делать?

Волкофф, стоящий за спиной Башмака, принялся подавать Сдумсу отчаянные знаки, говорящие, что «нет, нет, только не трогайте эту тему». Но Сдумс все же не удержался.

– Какое-такое движение? – спросил он.

– За права мертвых, конечно, – сразу ответил господин Башмак. – Я дам тебе листовку.

– Но ведь у мертвых нет никаких прав… – недоуменно произнес Сдумс.

Волкофф страдальчески прикрыл глаза рукой.

– Даешь равные права всем мертвым Плоского мира, – сказал он с абсолютно ничего не выражающим лицом, за что был удостоен свирепого взгляда со стороны господина Башмака.

– Апатия, – повторил господин Башмак. – Всегда одно и то же. Стараешься для людей, стараешься, а они тебя игнорируют. Когда ты мертв, каждый может сказать о тебе все, что угодно. Более того, тебя лишают всей твоей собственности, А еще…

– Но я думал, что все люди, когда умирают, ну… они просто умирают, – пожал плечами Сдумс.

– Во всем виновата лень. Обычная лень, – твердо заявил господин Башмак. – Просто никто не хочет приложить хоть чуточку усилий.

Сдумсу еще не приходилось видеть настолько подавленного человека. Редж Башмак как будто даже ростом меньше стал, согнувшись под грузом проблем всех мертвецов Плоского мира.

– И давно вы есть среди нас, господин Сдумс? – быстренько встряла Дорин, воспользовавшись паузой.

– Совсем недавно, – тут же ответил Сдумс, обрадованный переменой темы. – Должен сказать, что представлял себе все это несколько иначе.

– Ничего, привыкнешь, – мрачно заметил Артур Подмигинс, он же граф Упырито. – Все привыкают. Это так же просто, как свалиться с отвесной скалы. Мы все здесь мертвые.

Волкофф закашлялся.

– За исключением Волкоффа, – добавил Артур.

– Я, так сказать, почетный член этого общества, – сказал Волкофф.

– Он – вервольф, – объяснил Артур.

Сдумс кивнул:

– Я догадался. Почему-то мне сразу показалось, что он похож на вервольфа.

– Превращаюсь каждое полнолуние, – усмехнулся Волкофф. – Как по часам.

– Начинаешь выть, обрастать волосами и все такое прочее? – поинтересовался Сдумс.

Все дружно покачали головами.

– Не совсем, – ответил Волкофф. – Скорее, прекращаю выть и начинаю облезать. Так противно…

– Но я думал, что вервольф – это тот, кто…

– Проблема Волкоффа есть в том, – вмешалась в разговор Дорин, – что он есть принадлежать другая половина, это понятно?

– С технической точки зрения я – волк, – пояснил Волкофф. – Забавная ситуация, верно? Каждое полнолуние я превращаюсь в человека. А все остальное время я самый обычный волк.

– О боги… – покачал головой Сдумс. – Крайне сложная ситуация.

– Самое сложное – это штаны, – сказал Волкофф.

– Э… почему?

– Понимаешь ли, у людей-вервольфов здесь нет никаких проблем. Они просто не снимают одежду. Конечно, она иногда рвется, зато всегда под рукой. Тогда как у меня могут возникнуть большие неприятности в связи с недостатком одежды, ведь, взглянув на полную луну, я буквально через минуту превращаюсь в человека. Поэтому мне всегда приходится держать где-нибудь неподалеку пару штанов. Господин Башмак…

– Редж, просто Редж…

– …Любезно разрешил мне хранить кое-какую одежду у себя на работе.

– Я работаю в морге на улице Вязов, – встрял господин Башмак. – И не стыжусь сознаваться в этом. Я сознательно иду на такие жертвы, ведь таким образом могу спасти кого-нибудь из наших.

– Спасти? – удивился Сдумс.

– Это я прикрепляю карточки к крышкам гробов, – пояснил господин Башмак. – Так, на всякий случай. Вдруг сработает.

– И часто срабатывало? – спросил Сдумс и оглядел комнату.

Его вопрос намекал на то, что комната была достаточно большой, а в ней находились всего восемь человек, вернее девять, если учитывать голос из-под стула, предположительно тоже принадлежавший человеку.

Дорин и Артур переглянулись.

– С Артуром есть сработать, – пожала плечами Дорин.

– Прошу прощения, – сказал Сдумс, – но я не могу не поинтересоваться… вы случаем не вампиры?

– Именно так, – кивнул Артур. – К сожалению.

– Ха! Ты не сметь так говорить, – надменно произнесла Дорин. – Ты должен возгордиться своим знатным происхождением.

– Гордиться? – переспросил Артур.

– Вас летучая мышь укусила или кто другой? – поспешил сменить тему Сдумс, которому совсем не хотелось становиться причиной семейной ссоры.

– Нет. Адвокат, – ответил Артур. – Я получил письмо. С восковой печатью и прочей ерундой, все как положено. «Ля-ля-ля… четвероюродный дядя… ля-ля-ля… единственный оставшийся в живых родственник… ля-ля-ля… позвольте нам первыми выразить сердечные… ля-ля-ля». Минуту назад я был Артуром Подмигинсом, многообещающим оптовым торговцем фруктами и овощами, и вдруг стал Артуром, графом Упырито, владельцем пятидесяти акров отвесных скал, с которых даже козлы падают, замка, который покинули даже тараканы, и сердечного приглашения бургомистра, который просил заглянуть как-нибудь, чтобы обсудить трехсотлетнюю задолженность по налогам.

– Ненавижу адвокатов, – произнес голос из-под стула, прозвучавший как-то глухо и печально.

Сдумс постарался держать ноги поближе к собственному стулу.

– Это быть очень хороший замок, – грустно промолвила Дорин.

– Груда покрытых плесенью камней, – возразил Артур.

– Такой чудесный вид…

– Ага, сквозь все без исключения стены, – отрезал Артур. – Я должен был сразу догадаться о подвохе, вообще не стоило туда ехать. В общем, я поспешил убраться оттуда как можно быстрее. Ладно, четыре дня в самый разгар сезона было потеряно, но что об этом горевать? В общем, я решил забыть обо всем случившемся… А потом вдруг проснулся в темноте, в каком-то ящике. Нащупал спички, зажег и увидел перед носом записку со словами…

– «Вставай Живыми Заклейменный», – перебил его господин Башмак. – То был один из моих первых вариантов.

– Я не есть виновата в том, что ты сыграть в гроб, – холодно произнесла Дорин. – Один, два, три дня проходить, а ты все не шевелиться и не шевелиться…

– Жрецы, мягко говоря, были в шоке… – сказал Артур.

– Ха! Жрецы! – воскликнул господин Башмак. – Всегда одно и то же. Постоянно твердят о жизни после смерти, а попробуй воскресни – радости на их лицах ты не увидишь!

– Жрецов я тоже не люблю, – сказал голос из-под стула.

Сдумс задумался, слышит ли этот голос еще кто-нибудь, кроме него.

– Никогда не забуду выражение рожи его преподобия Благолепса, – мрачно произнес Артур. – Тридцать лет ходил в тот храм, пользовался уважением в обществе. А сейчас при одной только мысли о том, чтобы войти в это религиозное учреждение, у меня болит нога.

– Все есть правильно. Вряд ли стоит говорить то, что ты тогда сказать, когда откинуть крышку гроба, – строго указала Дорин. – Он есть священнослужитель. Они не должны знать такие дурные слова.

– А мне тот храм нравился, – с тоской произнес Артур. – Было чем заняться по средам.

– А вы вампиресса, госпожа Под… прошу прощения… графиня Упырито? – вежливо спросил Сдумс.

Графиня улыбнулась:

– Представляйте себе, да.

– По мужу, – хмуро пояснил Артур.

– А это возможно? – поинтересовался Сдумс. – Я всегда думал, что надо укусить.

Из-под стула раздалось гнусное хихиканье.

– Честно говоря, не понимаю, почему я должен вдруг кусать ту, рядом с которой провел тридцать лет супружеской жизни, – сказал граф.

– Каждая женщина есть всегда делить с мужем его увлечения, – важно ответила Дорин. – Это то, что делать брак интересным.

– Кому нужен интересный брак? Лично я никогда не говорил, что мне нужен интересный брак. В этом беда всех современных людей. Они считают, что супружеская жизнь может быть интересной. К тому же увлечения здесь ни при чем, – простонал Артур. – Вампирство не такое уж веселое занятие, вопреки распространенному мнению. На улицу днем не выйдешь, чеснок есть нельзя, а бриться теперь – сущая каторга…

– Почему? Ведь, по-моему… – начал было Сдумс.

– Здесь все дело в зеркалах. Я в них не отражаюсь, – перебил его Артур. – Думал, хоть превращение в летучую мышь будет интересным, но местные совы – такие сволочи. Ну а что касается… ну, ты понимаешь… кровь там и так далее… – Артур внезапно замолчал.

– Артур всегда трудно ладить с людьми, – пояснила Дорин.

– Но самое плохое – постоянно приходится носить фрак, – продолжил Артур, искоса взглянув на Дорин. – Хотя я считаю, что особой необходимости в нем нет.

– То есть поддержание традиций, – твердо заявила Дорин, которая, очевидно, решила дополнить фрак Артура нарядом, который она посчитала уместным для вампирессы, а именно: черное облегающее платье, длинные черные волосы, зачесанные назад, и мертвенно-бледный грим на лице.

Правда, от природы графиня была маленькой, пухлой, с курчавыми волосами и здоровым цветом лица. И природа брала свое.

– Лежал бы себе в гробу и лежал… – с тоской пробормотал Артур.

– О нет! – вмешался в разговор господин Башмак. – Это слишком простой выход. Движению нужны такие люди, как вы, Артур. Мы должны подать людям пример. Помните наш девиз?

– Который из них, Редж? – устало произнес Волкофф. – У нас их так много.

– «Мы мертвы, но дух наш живет!» – напомнил Редж.

– Понимаешь, на самом деле намерения у него самые добрые, – пояснил Волкофф, когда встреча закончилась.

Он и Сдумс шли сквозь серый свет рассвета. Чета Упырито ушла раньше, чтобы успеть домой до восхода солнца, а господин Башмак сказал, что ему еще нужно произнести речь на митинге, и срочно отбыл в неизвестном направлении.

– Он постоянно ходит на кладбище за Храмом Мелких Богов и начинает там орать, – объяснял Волкофф. – Называет это подъемом самосознания, но, как мне кажется, сам в этом сомневается.

– А кто был под стулом? – спросил Сдумс.

– Шлеппель, – ответил Волкофф. – Нам кажется, он относится к страшилам.

– А страшилы тоже умертвия?

– Он не говорит.

– И вы никогда его не видели? Я всегда считал, что страшилы прячутся под чем-нибудь или за чем-нибудь, чтобы потом выпрыгнуть оттуда на ничего не подозревающего человека.

– Прятаться он умеет. Но вот с выпрыгиванием у него не очень. Нам он не показывался.

Сдумс обдумал услышанное. Страшила, страдающий боязнью открытых пространств… М-да, полный набор.

– Странно все это, – рассеяно заметил он.

– Мы ходим в клуб только для того, чтобы доставить Реджу удовольствие, – пояснил Волкофф. – Дорин говорит, что, если мы перестанем там появляться, у него не выдержит сердце. Но знаешь, что самое плохое?

– Ну?

– Иногда он приносит гитару и заставляет нас петь песни типа «Улицы Анк-Морпорка» и «Мы все преодолеем»[21]. Это просто ужасно.

– Что, петь не умеет? – спросил Сдумс.

– Петь? Пение здесь ни при чем. Ты когда-нибудь видел зомби, пытающегося играть на гитаре? Особенно стыдно помогать ему искать отвалившиеся пальцы. – Волкофф вздохнул. – Кстати, сестра Друлль – кладбищенская воровка. Если будет предлагать пирожки с мясом, лучше откажись.

Сдумс с трудом вспомнил стеснительную старушку в бесформенном сером платье.

– О боги, неужели ты хочешь сказать, что она делает их из человеческого мяса?

– Что? Нет. Она просто очень плохо готовит.

– О.

– А брат Банши, возможно, является единственным в мире привидением-плакальщиком с дефектом речи, поэтому, вместо того чтобы сидеть на крышах и кричать о том, когда люди должны умереть, он пишет им записки и подсовывает под двери…

Сдумс вспомнил вытянутое печальное лицо:

– Он и мне дал одну записку.

– Мы стараемся его приободрить. Он очень застенчивый.

Внезапно Волкофф схватил Сдумса и прижал его к стене:

– Тихо!

– Что?

Уши Волкоффа задергались, ноздри раздулись. Дав Сдумсу знак оставаться на месте, вервольф бесшумно скользнул по переулку до его пересечения с другим, еще более узким и грязным. Здесь он на мгновение остановился, потом протянул волосатую лапу за угол.

Раздался визг. В лапе Волкоффа извивался человек. Заросшие волосами мышцы под разодранной рубашкой Волкоффа напряглись, и он поднял человека на уровень клыков.

– Ты там притаился, чтобы напасть на нас? – осведомился Волкофф.

– Кто? Я?

– Я тебя унюхал, – спокойно сказал Волкофф.

– Да я никогда…

Волкофф вздохнул:

– Вот волки такими подлостями никогда не занимаются.

Человек дернулся, попробовав освободиться. Бесполезно.

– Да что ты говоришь?

– Мы сражаемся мордой к морде, клык к клыку, коготь к когтю, – продолжал Волкофф. – Волки не прячутся за камнями, чтобы схватить за горло зазевавшегося барсука. Это не в их привычках.

– Может, отпустишь меня?

– А может, я вырву тебе глотку?

Человек посмотрел прямо в желтые глаза и прикинул свои шансы победить семифутового верзилу с такими зубищами…

– У меня есть какой-нибудь выбор?

– Мой друг, – Волкофф указал на Сдумса, – зомби.

– Честно говоря, о зомби я мало что знаю. Слышал только, что нужно сожрать какую-то там рыбу и корешок…

– …Но ведь тебе известно, что зомби делают с людьми?

Человек попытался кивнуть, несмотря на то что лапа Волкоффа крепко сжимала его горло.

– Да-гх-х-х… – удалось выдавить ему.

– Сейчас мой друг внимательно на тебя посмотрит, и если еще хоть раз он тебя увидит…

– То понятия не будет иметь, что ему делать, – едва слышно произнес Сдумс.

– …Тебе крышка. Верно, Сдумс?

– А? О да, конечно. Как прыгну, – мрачно ответствовал Сдумс. – А теперь беги и веди себя хорошо. Договорились?

– Да-гх-х-х, – прохрипел потенциальный грабитель, а сам подумал: «О боги, его глаза! Как буравчики!»

Волкофф отпустил человечка. Тот упал на булыжники, бросил на Сдумса последний испуганный взгляд и кинулся наутек.

– Кстати, – сказал Сдумс, – а что именно зомби делают с людьми? Думаю, на всякий случай мне лучше это знать.

– Разрывают их на куски, точно бумагу, – объяснил Волкофф.

– О? Правда?

Некоторое время они шли в тишине. «Почему я? – думал Сдумс. – В этом городе каждый день умирают сотни людей. Однако у них никаких проблем не возникает. Они просто закрывают глаза и просыпаются кем-то еще или где-нибудь там на небесах. Ну, или в какой-нибудь преисподней. Или пируют с богами, что не так уж заманчиво. Боги по-своему неплохие ребята, но приличному человеку с этой шайкой лучше не связываться. Дзен-буддисты, к примеру, полагают, что после смерти ты становишься хозяином всех сокровищ мира. Некоторые клатчские религии утверждают, что, умерев, ты попадаешь в чудесный сад, полный юных девушек, – и такое обещает религия!…»

«Интересно, – невольно подумал Сдумс, – может ли мертвец подать заявление о перемене гражданства?»

И как раз в этот момент его лицо встретилось с булыжниками мостовой.

Обычно это выражение служит поэтическим описанием того, как человек взял и приложился мордой о мостовую. Но в данном случае булыжники сами встретились с лицом Сдумса, потому что они взмывали вверх, бесшумно описывали дугу над переулком и камнем падали вниз.

Сдумс и Волкофф растерянно уставились на взбесившуюся улицу.

– Нечасто такое увидишь, – сказал наконец вервольф. – Что-что, а летающих камней мне видеть не приходилось.

– Ага. Взлетают в воздух, как птицы, и камнем падают вниз, – добавил Сдумс и осторожно потрогал один булыжник носком башмака.

Камень сделал вид, что он и сила тяжести – лучшие друзья и ничего необычного не случалось.

– Ты ведь волшебник…

– Был волшебником, – поправил его Сдумс.

– Был волшебником. Что такое здесь творится?

– По всем признакам, это самое настоящее необъяснимое явление, – авторитетно заявил Сдумс. – И это не единственный случай. А причины? Понятия не имею.

Он еще раз пнул булыжник. Камень сохранял невозмутимый вид.

– Ну, мне пора, – сказал Волкофф.

– Кстати, каково быть вервольфом?

Волкофф пожал плечами:

– Одиноко.

– Гм?

– Никак не подстроиться. Когда я – волк, то все время вспоминаю, как хорошо быть человеком, и наоборот. Иногда, становясь волком, я убегаю в горы… когда месяц висит на небе, когда образовался наст на снегу, когда горы кажутся тебе бесконечными… Другие волки, ну, они, конечно, тоже чувствуют это, но я в отличие от них еще и понимаю. Чувствовать и понимать одновременно… Никто, кроме меня, не знает, что это такое. На всем белом свете никто даже понятия не имеет. И это так мучительно – осознавать, что ты один…

Сдумс почувствовал, что балансирует на краю ямы, полной сожаления. Он никогда не знал, что следует говорить в такие минуты.

Волкофф вдруг повеселел:

– Кстати… а каково быть зомби?

– Нормально. Не так уж плохо. Волкофф кивнул.

– Еще увидимся, – сказал он и зашагал прочь.

Улицы начинали заполняться людьми по мере того как происходила неофициальная передача города ночным населением Анк-Морпорка дневному. Сдумса старались обходить стороной. Никому не хотелось столкнуться лицом к лицу с зомби.

Он добрел до ворот Университета, которые уже были открыты, и проковылял в свою спальню. Кстати, потребуются деньги. На переезд и всякое такое. Но за долгие годы жизни Сдумс скопил приличное состояние. Но вот оставил ли он завещание? Последние лет десять или около того он был несколько не в себе. Какое-то завещание наверняка есть. Но достаточно ли он выжил из ума, чтобы завещать все свое состояние самому себе? Оставалось надеяться, что так оно и было. Оспорить завещание крайне трудно, и об успешных исходах таких дел он ни разу не слышал…

Сдумс поднял половицу у изножья кровати и достал мешок с монетами. Вроде бы он откладывал их на старость… Здесь же хранился его дневник. Этот дневник был рассчитан на пять лет, но многие годы Сдумс не делал ничего, что стоило бы запечатлеть на бумаге, – или к вечеру он уже не помнил, что именно делал днем. Поэтому записи в дневнике были крайне нерегулярными и в основном касались фаз луны и всевозможных праздников. К некоторым страницам прилипли старые леденцы.

Но кроме дневника и денег под половицей было еще что-то. Он пошарил в пыльной нише и нащупал пару гладких шаров. Достал – и озадаченно уставился на свою находку. Встряхнул шары, породив миниатюрные снежные бури. Изучил надпись и сделал вывод, что это, скорее всего, не буквы, а рисунок букв, причем довольно приблизительный. Сдумс еще пошарил в нише и выудил оттуда третий предмет – чуть погнутое металлическое колесико. Одно маленькое металлическое колесико. Рядом с которым лежал еще один шар, только расколотый.

Сдумс в недоумении рассматривал свои находки. Конечно, последние тридцать лет о здравом уме и твердой памяти даже речи быть не могло, иногда он надевал исподнее поверх одежды и пускал слюни… но чтобы коллекционировать сувениры? И маленькие колесики?

За спиной кто-то тактично кашлянул.

Сдумс смел загадочные предметы обратно в тайник и обернулся. Комната была пуста, но за открытой дверью кто-то явно прятался.

– Да? – окликнул он.

– Господин Сдумс, это всего лишь я… – ответил громкий, низкий и вместе с тем крайне застенчивый голос.

Сдумс наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где же он слышал это голос.

– Шлеппель? – неуверенно предположил он.

– Точно.

– Страшила?

– Точно.

– За моей дверью?

– Точно.

– Но почему?

– Это хорошая дверь, очень надежная. Сдумс подошел и осторожно закрыл дверь. За ней не оказалось ничего, кроме старой штукатурки. Правда, ему померещилось, что он почувствовал легкое движение воздуха.

– Я уже под кроватью, господин Сдумс, – раздался из-под кровати голос Шлеппеля. – Вы не против?

– Да нет, что ты… Но, по-моему, вы, страшилы, обычно прячетесь во всяких шкафах. Во всяком случае, так обстояли дела, когда я был еще маленьким.

– Если б вы знали, господин Сдумс, как трудно найти хороший, надежный шкаф.

Сдумс вздохнул:

– Ну ладно. Можешь сидеть под кроватью. Нижняя ее часть – в твоем полном распоряжении. Чувствуй себя как дома и так далее.

– Если вы не возражаете, господин Сдумс, я бы предпочел прятаться за дверью.

– Как тебе угодно.

– Не могли бы вы закрыть глаза? Сдумс послушно закрыл глаза.

И снова почувствовал движение воздуха.

– Можете смотреть, господин Сдумс. Сдумс открыл глаза.

– Вот это да, – раздался голос Шлеппеля. – У вас тут даже крюк для пальто есть.

Бронзовые набалдашники на спинках кровати вдруг начали откручиваться. По полу пробежала дрожь.

– Шлеппель, ты случаем не знаешь, что происходит?

– Это все от жизненных сил, господин Сдумс.

– Значит, тебе кое-что известно?

– О, да. Ух-ты, здесь есть замок, дверная ручка и бронзовая накладка, здорово как…

– Каких-таких жизненных сил? – перебил его Сдумс.

– …И петли, такие хорошие, с подъемом, у меня еще никогда не было двери с…

– Шлеппель!

– Ну, жизненные силы, господин Сдумс, понимаете?… Это такие силы, которые есть во всех живых существах. Я думал, волшебникам известно об этом.

Ветром Сдумс открыл было рот, чтобы изречь что-то вроде: «Ну разумеется, нам об этом известно», а потом попытаться хитростью выведать, что имел в виду страшила. Но вдруг вспомнил, что теперь уже можно не притворяться. Конечно, будь он живым… но когда ты мертв, особо не поважничаешь. В гробу ты выглядишь очень важно, но это все трупное окоченение.

– Никогда не слышал ни о чем подобном, – признался он. – И при чем здесь жизненные силы?

– Вот этого я не знаю. Вообще-то, сейчас не сезон. Понятия не имею, откуда они взялись.

Пол снова задрожал. Половицы, которые прикрывали скромные сбережения Сдумса, заскрипели и дали ростки.

– Что значит «не сезон»? – спросил Сдумс.

– Обычно жизненные силы проявляются весной, – ответил голос из-за двери. – Они-то и выталкивают из земли нарциссы и все такое прочее.

– Ничего себе… – зачарованно произнес Сдумс.

– А я думал, что волшебники знают все и обо всем.

Сдумс посмотрел на свою шляпу. Похороны и рытье туннелей не прошли для нее даром – впрочем, после почти ста лет беспрерывной носки ее вряд ли можно было принять за эталон шляпы от кутюр.

– Учиться никогда не поздно, – наконец сказал он.

Наступил очередной рассвет. Петушок Сирил заерзал на насесте. В полумраке светились написанные мелом слова. Петушок сосредоточился. Сделал глубокий вдох.

– Ху-ка-ле-ху!

Теперь, когда проблема памяти благополучно разрешилась, оставалось только разобраться с дислексией.

Высоко в горах дул сильный ветер, нестерпимо палило низко висящее солнце. Билл Двер шагал взад-вперед вдоль рядов сраженной травы, словно челнок по зеленой ткани.

Он не помнил, чувствовал ли когда-нибудь ветер и солнечное тепло. Наверняка он их чувствовал. Чувствовал, но не переживал. В грудь тебе бьет ветер, сверху жарит солнце… Так переживается ход Времени. Время подхватывает и уносит тебя вслед за собой.

В дверь амбара робко постучали.

– ДА?

– Эй, Билл Двер, спустись-ка сюда.

В темноте он нащупал ступеньки, осторожно спустился и открыл дверь.

Госпожа Флитворт загораживала ладонью огонек свечи.

– Гм, – выразилась она.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Если хочешь, можешь зайти в дом. На вечерок. На ночь, конечно, тебе придется вернуться в амбар. Просто… У меня там в камине горит огонь, так все уютно, а ты здесь мерзнешь в одиночестве…

Билл Двер никогда не отличался способностью читать по лицам. Раньше ему это было не нужно. Поэтому сейчас он таращился на робкую, встревоженно-умоляющую улыбку госпожи Флитворт, как павиан пялится на Розеттский камень, пытаясь разобрать смысл написанного там.

– БЛАГОДАРЮ, – наконец изрек он. Госпожа Флитворт зашаркала прочь.

Когда Билл вошел в дом, на кухне ее не было, и он двинулся по узкому коридору, ориентируясь на шорохи и скрипы. Госпожа Флитворт стояла на карачках и судорожно пыталась развести в камине огонь. Билл тихонько постучал по открытой двери, и она смущенно подняла глаза.

– Не хотела тратить спичку для себя одной, – неуверенно пояснила она. – Присаживайся. Я заварю чай.

Сложившись пополам, Билл втиснулся в одно из узких кресел рядом с камином и оглядел комнату.

Комната была не совсем обычной. Каковы бы ни были ее функции, проживание в их число явно не входило. Центром всей активности на ферме являлась пристроенная к дому кухня, тогда как эта комната больше всего напоминала мавзолей.

Вопреки общепринятому мнению, Билл Двер не был знаком с похоронным убранством помещений. Смерть обычно не наступает во всяких там гробницах – за исключением редких несчастных случаев. На свежем воздухе, на дне реки, наполовину в пасти акулы, в огромном количестве спален – сколько угодно, а в гробницах – нет.

Он занимался отделением зерен души от плевел бренного тела. И этот процесс завершался задолго до каких-либо обрядов, представляющих собой, если смотреть в суть, почтительную форму удаления ненужных отходов.

Но эта комната выглядела точно гробница царей. Царей, которые попытались забрать с собой абсолютно все.

Билл Двер сидел, положив ладони на колени, и внимательно осматривал комнату.

Во-первых, всякие безделушки. Совершенно немыслимое количество заварочных чайников. Фарфоровые собачки с выпученными глазами. Подставки для тортов странного вида. Разнообразные статуи и цветастые тарелки с надписями типа «Падарок из Щеботана, Долгой Жызни и Счастья». Все плоские поверхности были чем-то заняты, причем в расположении тарелочек и фигурок соблюдались принципы полной демократии. Так, весьма ценный старинный серебряный подсвечник соседствовал с расписной фарфоровой собакой с костью в пасти и выражением абсолютного идиотизма на морде.

Стены были завешаны картинами. Преобладающим цветом был грязный, и почти на всех полотнах изображался унылый скот, стоящий на затянутом туманом болоте.

Все эти украшения буквально погребли под собой мебель – что, впрочем, не было такой уж большой потерей. За исключением двух стульев, стонавших под бременем огромных кип разнообразных салфеточек, меблировку комнаты вряд ли можно было использовать в каких-либо практических целях. Повсюду призрачно маячили хлипкие столики. Пол устилали лоскутные половики. Кому-то явно нравилось делать лоскутные половики. И запах… Он довлел, безраздельно властвовал, царственно витал…

То был запах долгих, унылых дней.

На буфете, сплошь закутанном в кружевные салфеточки, стояли три сундука: в центре – большой, по сторонам его – сундучки поменьше. «Вероятно, те самые пресловутые сокровища», – подумал Билл.

И тут он услышал тиканье.

На стене висели часы. Кому-то когда-то пришла в голову идея сделать часы в виде совы. Маятник качался, и глаза совы смотрели то туда, то сюда. Это, видимо, показалось очень смешным создателю часов, явно страдавшему от недостатка развлечений. Спустя некоторое время ваши глаза начинали бегать в унисон с совиными.

Госпожа Флитворт на некоторое время вышла и вернулась в комнату с полным подносом в руках. Тут же началось алхимическое действо – быстрыми движениями госпожа Флитворт заваривала чай, намазывала маслом ячменные булочки, раскладывала печенье, не забыла даже аккуратно повесить щипцы на сахарницу…

Наконец все было сделано, и госпожа Флитворт опустилась в кресло рядом с Биллом.

– Ну… правда красиво? – тихонько произнесла она. Голос ее звучал чуть хрипло, словно последние двадцать минут она провела в состоянии сна.

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Нечасто случаются события, ради которых стоит открыть гостиную.

– НЕЧАСТО.

– Особенно с тех пор, как я потеряла отца… На мгновение Билл Двер подумал, что она потеряла покойного господина Флитворта в гостиной. Возможно, он заблудился среди безделушек, не туда повернул. Но потом Билл вспомнил, как забавно люди иногда выражают свои мысли.

– А.

– Он так любил сидеть именно на этом кресле и читать альманах.

Билл Двер напряг память.

– ЭТО ТАКОЙ ВЫСОКИЙ? С УСАМИ? НА ЛЕВОЙ РУКЕ НЕ ХВАТАЕТ КОНЧИКА МИЗИНЦА?

Госпожа Флитворт не отрываясь смотрела на него поверх чашки.

– Ты его знал?

– КАЖЕТСЯ, ВСТРЕЧАЛСЯ ОДИН РАЗ.

– Он никогда про тебя не рассказывал, – удивилась госпожа Флитворт. – По крайней мере, не упоминал твоего имени. Я бы запомнила.

– ВРЯД ЛИ ОН СТАЛ БЫ ГОВОРИТЬ ОБО МНЕ, – медленно произнес Билл Двер.

– Не волнуйся, – успокоила госпожа Флитворт. – Я все знаю. Папа тоже подрабатывал контрабандой. Ферма маленькая. Нормальной жизнью это трудно было назвать. Но, как он всегда говорил, человек должен заниматься тем, что он умеет. Полагаю, ты занимался чем-то подобным. Я некоторое время наблюдала за тобой. Вот и пришла к такому выводу.

Билл Двер глубоко задумался.

– Я БЫЛ ПО ЧАСТИ ПЕРЕПРАВКИ, – сказал он наконец.

– Так я и думала. А у тебя есть семья, Билл?

– ДОЧЬ.

– Очень мило.

– НО, БОЮСЬ, Я ПОТЕРЯЛ С НЕЙ СВЯЗЬ.

– Какая жалость! – воскликнула госпожа Флитворт, как ему показалось, вполне искренне. – Раньше мы здесь жили совсем неплохо. Когда был жив мой молодой человек, конечно.

– У ВАС БЫЛ СЫН? – спросил Билл, не понявший последней фразы.

Ее взгляд стал строгим.

– Поосторожнее, Билл. Ты видишь у меня на пальце обручальное кольцо? Мы здесь очень серьезно относимся к подобным вещам.

– ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ.

– Его звали Руфусом, и он был контрабандистом, как и папа. Хотя, следует признать, менее удачливым. Он часто приносил мне заморские подарки, украшения и все такое. А еще мы ходили танцевать. У него были хорошие икры, насколько я помню. Мне нравятся красивые ноги у мужчин.

Некоторое время она смотрела на огонь.

– А однажды… однажды он не вернулся. Прямо накануне нашей свадьбы. Папа не уставал повторять, что не стоит бродить по горам, когда вот-вот холода должны нагрянуть, но я знаю, он должен был пойти, потому что хотел сделать мне хороший подарок. А еще он хотел заработать много-много денег и произвести впечатление на папу, потому что папа был против…

Она схватила кочергу и нанесла полену более жестокий удар, чем оно того заслуживало.

– Люди болтали, что он убежал в Фарфири или Анк-Морпорк. Или еще куда-то, но я-то знаю, он не мог так поступить со мной.

Ее взгляд буквально пригвоздил Билла к стулу.

– А ты как думаешь, Билл Двер? – резко спросила она.

Он почувствовал некоторую гордость от того, что смог определить вопрос в вопросе.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, В ГОРАХ ЗИМОЙ ОЧЕНЬ ОПАСНО.

Ему послышался облегченный вздох.

– Вот и я так всегда говорила. И знаешь, что еще, Билл Двер? Знаешь, что я подумала?

– НЕТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Как я уже говорила, это случилось накануне нашей свадьбы. Потом вернулась одна из его вьючных лошадей, а потом люди нашли лавину… и знаешь, что я подумала? Какая глупость, подумала я тогда. Это настолько тупо, что отчасти даже смешно. Да, да, именно так я и подумала. Ужасно, правда? Позднее я изменила свое мнение, но сначала жутко разозлилась на весь этот мир. Все случилось словно в какой-то книжке. А жизнь – это не книжка, здесь все по-другому…

– ЛИЧНО Я НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛ КНИЖКИ С ПЛОХИМ КОНЦОМ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Но она его не слушала.

– А еще я подумала, что, наверное, согласно сценарию, я должна теперь потерять разум и до конца жизни проходить в подвенечном платье. Вот чего от меня ждали. Ха! Как бы не так! Я засунула подвенечное платье в мешок для тряпок, после чего мы созвали всех на свадебное угощение. Глупо было бы выбрасывать столько всяких вкусностей…

Она снова набросилась на горящие поленья. Когда она подняла глаза, ее взгляд горел с мощностью в несколько мегаватт.

– Всегда отдавай себе отчет, что реально, а что – нет. Это самое главное. Во всяком случае, я так считаю.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Да?

– ВЫ НЕ БУДЕТЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ОСТАНОВЛЮ ЧАСЫ?

Она посмотрела на сову с бегающими глазками.

– Зачем?

– БОЮСЬ, ОНИ ДЕЙСТВУЮТ МНЕ НА НЕРВЫ.

– Они слишком громко тикают?

Билл Двер хотел сказать, что их тик-таки отзываются в нем, словно по бронзовой колонне колотят стальной дубиной, но передумал.

– ПРОСТО ОНИ МЕНЯ РАЗДРАЖАЮТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, – сказал он.

– Ну, останавливай, коли желаешь. Я завожу их только ради компании.

Билл Двер с благодарностью поднялся, осторожно пробрался сквозь завалы безделушек и схватил рукой маятник в виде сосновой шишки. Деревянная сова уставилась на него, и тиканье прекратилось. Хотя он, конечно, понимал, что ход Времени тем не менее не остановился. И как люди это выносят? Они пускают Время в свои дома словно какого-то старого приятеля.

Он устало опустился на стул.

Госпожа Флитворт принялась с бешеной скоростью работать вязальными спицами. В камине трещало пламя.

Билл Двер откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

– Твоей лошади здесь хорошо?

– ПРОСТИТЕ?

– Твоя лошадь. Кажется, ей нравится пастись на лугу, – подсказала госпожа Флитворт.

– О ДА.

– Бегает так, словно впервые увидела траву.

– ЕЙ НРАВИТСЯ ТРАВА.

– Судя по твоему виду, ты любишь животных.

Следующие два часа он сидел молча, вцепившись руками в подлокотники, пока госпожа Флитворт не объявила, что отправляется спать. Тогда он вернулся в свой амбар и заснул.

Билл Двер не почувствовал, как оно пришло. Когда он открыл глаза, серая фигура уже парила во тьме амбара. Каким-то образом ей удалось завладеть золотым жизнеизмерителем.

– Билл Двер, – сказало оно, – произошла ошибка.

Стекло разбилось. Мелкие золотистые секунды на мгновение повисли в воздухе, после чего тихонько осели на землю.

– Возвращайся, – сказала фигура. – Тебя ждет работа. Произошла ошибка.

Фигура исчезла.

Билл Двер кивнул. Ошибка. Ну конечно. Любой дурак понял бы, что здесь вкралась какая-то ошибка. Лично он с самого начала знал, что это – ошибка. Он отбросил комбинезон в угол и взял плащ, сотканный из абсолютной тьмы.

Что ж, неплохое приключение. Впрочем, не из тех, которые хотелось бы пережить снова. Он чувствовал себя так, словно с его плеч сняли огромный груз.

Неужели вот что это такое – быть живым? Неужели быть живым – это постоянно чувствовать, что тебя влечет в беспросветную тьму? Как люди могут жить с этим? Но ведь живут – и даже находят какую-то радость в своем существовании, хотя здесь приемлемо только отчаяние. Поразительно. Чувствовать себя ничтожным живым существом, зажатым между двумя высоченными утесами темноты… Это ведь невыносимо. Как? Как они выносят эту жизнь?

Очевидно, это врожденное.

Смерть оседлал лошадь, выехал из амбара и направился к холмам. Внизу, словно море, колыхалось поле пшеницы. Госпоже Флитворт придется подыскать себе другого помощника на уборку урожая. Странно. Он испытывал какое-то чувство. Сожаление? Неужели сожаление? Но это чувствовал Билл Двер, а Билл Двер уже… умер. Он и не жил никогда. Он стал самим собой, вернулся туда, где нет места чувствам и эмоциям.

Сожаление здесь неуместно.

А потом он оказался в своем кабинете, и это было странно, потому что он не помнил, как сюда попал. Только что был на коне и вдруг оказался в кабинете, среди счетных книг, жизнеизмерителей и странных приборов. Кабинет показался ему просторнее, чем прежде. Он едва мог различить стены. Это все Билл Двер. Ну конечно, уж ему-то кабинет должен казаться просто огромным. Вероятно, какая-то частица Билла еще оставалась. Нужно срочно чем-нибудь заняться. Уйти с головой в работу.

На столе уже стояли несколько жизнеизмерителей. Он не помнил, как они здесь оказались, но это не имело значения, главное – работа…

Он взял ближний жизнеизмеритель и прочитал имя.

– Ху-ка-ле-ху!

Госпожа Флитворт села в своей кровати. На грани сна она услышала другой звук, который, вероятно, и разбудил петушка. Ей удалось зажечь свечу спичкой, потом она нащупала под кроватью рукоятку абордажной сабли – этой саблей покойный господин Флитворт частенько пользовался во время деловых поездок через горы. Она быстро спустилась по скрипучим ступеням и вышла в предрассветный холод. У двери амбара госпожа Флитворт чуть замешкалась, потом приоткрыла ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

– Эй, Билл Двер?

Зашуршало сено, потом воцарилась напряженная тишина.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Ты меня звал? Мне совершенно ясно послышалось, как кто-то выкрикнул мое имя.

Сено снова зашуршало, и над краем сеновала появилась голова Билла Двера.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Да. А ты кого ждал? С тобой все в порядке?

– Э… ДА. Я ТАК ПОЛАГАЮ.

– Ты уверен? Ты разбудил Сирила.

– ДА. ДА. ЭТО ПРОСТО… Я ДУМАЛ, ЧТО…

Она задула свечу. Было уже достаточно светло.

– Ну, если ты уверен… Я уже проснулась, так что пойду сварю кашу.

Билл Двер полежал на сене, пока не удостоверился в том, что ноги вполне способны его нести, затем спустился с сеновала и заковылял к дому.

Вскоре перед ним оказалась тарелка с политой сливками кашей. Все это время он молчал. Но сдерживаться и дальше было выше его сил. Он понятия не имел, как правильно сформулировать вопрос, но он просто обязан был узнать ответ.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Да?

– А ЧТО ЭТО ТАКОЕ… НУ, НОЧЬЮ… НУ, БЫВАЕТ, ПО НОЧАМ МЫ ЧТО-ТО ВИДИМ, НО ЭТО НЕ ВЗАПРАВДУ, А ТАК, ПОНАРОШКУ…

Она замерла с кастрюлей в одной руке и половником – в другой.

– Ты имеешь в виду сны?

– АХ ЭТО И ЕСТЬ СНЫ?

– Неужели тебе никогда ничего не снилось? Я думала, сны всем снятся.

– И В НИХ ГОВОРИТСЯ О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ В БУДУЩЕМ?

– Это называется предчувствием, но я никогда в такие штуки не верила. Уж не хочешь ли ты сказать, что никогда не видел снов?

– ЧТО ВЫ. КОНЕЧНО ВИДЕЛ.

– Билл, что тебя тревожит?

– Я ВДРУГ УЗНАЛ, ЧТО МЫ УМРЕМ.

Она задумчиво посмотрела на него.

– Что ж, как и все, – наконец промолвила она. – Так вот что тебе приснилось… Ничего страшного, с каждым бывает. На твоем месте я не стала бы беспокоиться. Главное – заниматься своим делом и не вешать нос. Вот что я всегда говорю в таких случаях.

– НО НАМ НАСТАНЕТ КОНЕЦ!

– Не знаю, не знаю. Полагаю, все зависит от того, какую жизнь ты прожил.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Ты веришь в богов?

– ВЫ ХОТИТЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ПОСЛЕ СМЕРТИ С ВАМИ ПРОИЗОЙДЕТ ТО, ВО ЧТО ВЫ ВЕРИТЕ?

– Было бы совсем неплохо, – улыбнулась она.

– НО ВЫ ПОНИМАЕТЕ, Я-ТО ПРЕКРАСНО ЗНАЮ, ВО ЧТО Я ВЕРЮ НА САМОМ ДЕЛЕ. И ВЕРЮ Я… В НИЧТО.

– Какой-то ты мрачный сегодня. Доешь-ка лучше кашу. Тебе не повредит. Говорят, очень полезно для костей.

Билл Двер посмотрел в тарелку.

– А ДОБАВКИ МОЖНО?

Все утро Билл Двер колол дрова. Это было приятно монотонным занятием.

Нужно устать. Да, это очень важно. Он спал уже не в первый раз, просто раньше он настолько уставал, что никогда не видел снов. Топор мерно поднимался и падал на поленья, словно отсчитывал секунды.

– О нет! О часах лучше не думать!

Когда он вошел на кухню, на плите у госпожи Флитворт стояли несколько кастрюль.

– ПАХНЕТ ВКУСНО, – сказал Билл и потянулся к одной из подпрыгивающих крышек.

Госпожа Флитворт резко обернулась.

– Не трогай! Это для крыс.

– РАЗВЕ КРЫСЫ НЕ МОГУТ САМИ ПРОКОРМИТЬ СЕБЯ?

– Конечно могут. Поэтому перед уборкой урожая я решила их немного подкормить. Хорошая порция к каждой норе, и крыс как не бывало.

Билл Двер не сразу сообразил, в чем тут дело, но потом словно два огромных камня столкнулись в его голове.

– ТАК ЭТО ЯД?

– Экстракт цианота, добавленный в овсяную кашу. Ни разу не подводил.

– И ОНИ УМИРАЮТ?

– Мгновенно. Падают на спину лапками вверх. Мы же перекусим хлебом с сыром, – добавила она. – А вечером я приготовлю курицу. Кстати о курицах… Идем-ка.

Она взяла с полки топор и вышла во двор. Петушок Сирил с подозрением посмотрел на нее с кучи навоза. Его гарем жирных и престарелых кур, копавшихся в пыли, мгновенно устремился к госпоже Флитворт, смешно перебирая ногами. Она быстро наклонилась и схватила одну из птиц.

Курица, глупо моргая, поглядела на Билла Двера.

– Ты курицу ощипывать умеешь? – спросила госпожа Флитворт.

Билл переводил взгляд с одной птицы на другую.

– НО МЫ ЖЕ ИХ КОРМИМ, – сказал он несколько беспомощно.

– Правильно, а потом они кормят нас. Эта не несет яйца уже несколько месяцев. Таков куриный мир. Господин Флитворт сворачивал им шеи, но я так и не смогла этому научиться. А от топора крови больше, к тому же они еще какое-то время бегают, но умирают сразу и сами об этом знают.

Билл Двер поразмыслил о вариантах. Один блестящий глаз курицы смотрел прямо на него. Куры намного глупее людей и не обладают сложными умственными фильтрами, которые мешают видеть то, что есть на самом деле. Эта курица прекрасно понимала, кто сейчас стоит перед нею.

Он вгляделся в маленькую, простую куриную жизнь и увидел, как утекают ее последние секунды.

Он никогда никого не убивал. Он забирал жизнь, но только после того, как она заканчивалась. Это все равно что воровать и брать то, что ты нашел на улице, примерно такая же разница.

– ТОПОР НЕ ПОТРЕБУЕТСЯ, – устало промолвил он. – ДАЙТЕ МНЕ КУРИЦУ.

Он на мгновение отвернулся, потом передал обмякшее тельце госпоже Флитворт.

– Молодец, – похвалила его госпожа Флитворт и направилась на кухню.

Билл Двер почувствовал осуждающий взгляд Сирила.

Он разжал ладонь. Над ней парил крошечный солнечный зайчик.

Билл нежно подул на него, и свет исчез. После полдника они разложили крысиный яд. Он чувствовал себя убийцей.

Крыс умерло много. Под амбаром, в одной из темных нор, прорытых некогда давно ушедшими предками грызунов, появилось нечто. Казалось, оно долго не могло сообразить, какую форму следует принять. Сначала стало куском сыра весьма подозрительного вида. Это, как оказалось, не сработало. Потом превратилось в подобие маленького голодного терьера. Эта версия была тоже отвергнута. На мгновение появился капкан со стальными челюстями – совершенно неприемлемый вариант. Нечто пораскинуло умом в поисках свежих идей – и решение неожиданно обнаружилось совсем рядом. Это была скорее не форма, а воспоминание о ней. Нечто решило попробовать ее, и, несмотря на внешнюю непригодность к предстоящей работе, форма в некотором глубинном смысле оказалась единственно возможной. Нечто принялось за работу.

Вечером мужчины занимались на лужайке стрельбой из лука. Билл Двер предусмотрительно завоевал репутацию самого худшего лучника за всю историю данного вида спорта; никому и в голову не пришло, что, если рассуждать логически, для того, чтобы простреливать шляпы стоящих за твоей спиной зрителей, требуется значительно более высокое мастерство, чем для того, чтобы тупо попасть в достаточно большие мишени с расстояния всего пятьдесят ярдов.

Просто удивительно, сколько друзей можно завоевать своей неумелостью, если развить ее так, чтобы она казалась смешной. Ему даже было позволено сесть вместе со старейшинами на одну скамейку.

Из трубы находившейся по соседству кузницы вылетали и спиралями взметались в сумеречный воздух яркие искры. Из-за закрытых дверей доносились свирепые удары молота. «Интересно, почему двери этой кузницы всегда закрыты?» – подумал Билл Двер. Большинство кузнецов работали при открытых дверях, поэтому их кузницы становились неофициальным местом встреч. Но этого представителя данной профессии интересовала только работа.

– Привет, шкилет. Он резко повернулся.

Ребенок смотрел на него самым проницательным взглядом из всех, которыми на него когда-либо смотрели.

– Ты ведь шкилет, правда? – спросила девочка. – Это я по твоим костям определила.

– ОШИБАЕШЬСЯ, МАЛЫШКА.

– Точно, точно. Люди, умерев, превращаются в шкилеты. И они не должны бродить повсюду.

– ХА. ХА. ХА. КАКОЙ МИЛЫЙ РЕБЕНОК.

– А почему тогда ты бродишь?

Билл Двер посмотрел на стариков. Они, казалось, с головой ушли в представление.

– ЗНАЕШЬ, ЧТО, – прошептал он в отчаянии. – ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ УЙДЕШЬ, Я ДАМ ТЕБЕ ПОЛПЕННИ.

– А у меня есть маска шкилета. Я ее надеваю, когда наступает Ночь Всех Пустых, – весело сообщила девочка. – Она сделана из бумаги. И нам дают конфеты.

Тут Билл Двер совершил ошибку, которую в подобных ситуациях совершали миллионы людей. Он обратился к здравому смыслу.

– ПОСЛУШАЙ, – сказал он. – ЕСЛИ БЫ Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛ СКЕЛЕТОМ, ЭТИ УВАЖАЕМЫЕ ГОСПОДА ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫ ЭТО ЗАМЕТИЛИ.

Она внимательно оглядела сидящих на другом конце скамейки стариков.

– Они и сами почти шкилеты. Замечать еще одного им не хочется.

– ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬ, ЧТО В ЧЕМ-ТО ТЫ ПРАВА, – сдался он.

– А почему ты не разваливаешься на кусочки?

– САМ НЕ ЗНАЮ. НЕ РАЗВАЛИВАЮСЬ, И ВСЕ.

– Я видела много шкилетов. Птиц и других животных. Они всегда разваливаются.

– ВОЗМОЖНО, ПОТОМУ, ЧТО ПРИ ЖИЗНИ ОНИ БЫЛИ НЕ ТАКИМИ. А Я ТАКОЙ, КАКОЙ ЕСТЬ.

– А в аптеке в Шамбли, там еще всякие таблетки продаются, на крючке висит шкилет, и все его кости связаны проволочками, – сообщила девочка таким тоном, словно делилась информацией, полученной в результате кропотливых исследований.

– У МЕНЯ, КАК ВИДИШЬ, ПРОВОЛОЧЕК НЕТ.

– А есть разница между мертвыми шкилетами и живыми?

– ДА.

– Значив, там висит мертвый шкилет?

– ДА.

– Который был у кого-то внутри?

– ДА.

– Ого.

Девочка какое-то время смотрела на далекий горизонт, а потом вдруг сказала:

– А у меня новые чулки.

– ДА?

– Можешь посмотреть, если хочешь.

Она показала ему сомнительной чистоты ногу.

– НУ И НУ. НИЧЕГО СЕБЕ. НОВЫЕ ЧУЛКИ.

– Мама связала их из овцы.

– ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО.

Горизонт подвергся очередному осмотру.

– А ты знаешь… ты знаешь… сегодня пятница.

– ДА.

– И я нашла ложку.

Билл Двер вдруг понял, что невольно боится каждой новой фразы. Каждой теме девочка уделяла не более трех секунд. Раньше он с такими людьми не встречался.

– Ты работаешь у госпожи Флитворт?

– ДА.

– Мой папа говорит, что там ты будешь как сыр в масле кататься.

Билл Двер растерялся. Он не знал, что сказать в ответ, поскольку не понял смысла. Люди часто произносили подобную бессмыслицу, которая на самом деле несла в себе скрытый смысл – на смысл этот намекал либо тон голоса, либо выражение глаз. Но не в случае с девочкой.

– Папа говорит, у нее есть сундуки, и там хранятся сокровища.

– ПРАВДА?

– А у меня есть два пенса.

– СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ.

– Сэл!

Они оба посмотрели на появившуюся на крыльце госпожу Лифтон.

– Пора спать, и перестань приставать к господину Дверу.

– Я ВАС УВЕРЯЮ, ОНА СОВЕРШЕННО НЕ…

– Все, говори спокойной ночи и пошли спать.

– А как шкилеты ложатся спать? Они ведь не могут закрыть глаза, потому что…

Девочку утащили. До него донеслись отрывки приглушенного спора:

– Нельзя называть так господина Двера, просто он… он… просто он очень худой, вот и все.

– Мам, все нормально. Он не мертвый, он живой шкилет.

В голосе госпожи Лифтон проскальзывали знакомые нотки тревоги – так звучат голоса тех людей, которые боятся поверить собственным глазам.

– Наверное, он долго болел.

– А мне кажется, он таким всегда был. Домой Билл Двер возвращался в задумчивости. В кухне горел свет, но он прошел прямо в амбар, поднялся по лестнице на сеновал и лег.

Он мог избежать снов, но не воспоминаний.

Он лежал и смотрел в темноту.

Через какое-то время, услышав топот маленьких ножек, он повернулся на звук.

Бледные, похожие на крыс призраки стремительно пронеслись вдоль стропильной балки и канули в никуда. Только топоток и остался.

А за призраками шла какая-то… фигура.

Ростом дюймов шесть, в черном плаще. В костлявой лапе она сжимала маленькую косу. Из темноты капюшона торчали нос цвета слоновой кости и щетинистые серые усы.

Билл Двер протянул руку и схватил фигуру. Та ничуть не сопротивлялась, наоборот, выпрямилась на его ладони и взглянула так, как смотрит профессионал на профессионала.

– СТАЛО БЫТЬ, ТЫ… – сказал Билл Двер. Смерть Крыс кивнул.

– ПИСК, – утвердительно ответил он.

– Я ПОМНЮ, – произнес Билл Двер. – КОГДА-ТО ТЫ БЫЛ ЧАСТЬЮ МЕНЯ.

Смерть Крыс снова пискнул. Билл Двер пошарил в карманах комбинезона. С полдника там должен был остаться бутерброд…

– ПОЛАГАЮ, ТЫ СПОСОБЕН УМЕРТВИТЬ КУСОЧЕК СЫРА?

Смерть Крыс благосклонно принял подарок.

Билл Двер вспомнил, как когда-то нанес визит старику, который провел почти всю жизнь в камере за какое-то преступление. Узник, чтобы не было так скучно, приручил птиц. Они гадили на его постель, ели его пищу, а он все молча терпел и загадочно улыбался, когда они влетали и вылетали через зарешеченное окно. Тогда Смерть немало подивился его поведению.

– НЕ БУДУ ТЕБЯ ЗАДЕРЖИВАТЬ, – сказал он. – У ТЕБЯ, НАВЕРНОЕ, КУЧА ДЕЛ, НУЖНО СТОЛЬКИХ КРЫС НАВЕСТИТЬ. УЖ Я-ТО ЗНАЮ, КАК ОНО БЫВАЕТ…

Но сейчас он понял того старика. Билл поставил фигуру обратно на балку и лег на сено.

– ЗАХОДИ, КОГДА БУДЕШЬ ПРОБЕГАТЬ МИМО. Билл Двер снова уставился в темноту.

Сон… Прячется где-то рядом. Чтобы неожиданно выпрыгнуть и застать жертву врасплох. Он мужественно боролся со сном. Его разбудил громкий вопль госпожи Флитворт. Билл аж подскочил. К вящему его облегчению, крик все длился и длился.

С треском распахнулась дверь амбара.

– Билл! Спускайся скорее. Он сбросил ноги на лестницу.

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Что-то горит!

Они выбежали через двор на дорогу. Небо над поселком ярко алело.

– Скорей!

– НО ЭТО ВЕДЬ НЕ У НАС.

– Он коснется всех! По соломе пламя распространяется как сумасшедшее.

Они добежали до слабого подобия городской площади. Таверна уже вовсю полыхала, и соломенная крыша стремилась к звездам миллионами искр.

– Почему все стоят? – прорычала госпожа Флитворт. – Есть ведь насос, ведра, все прочее… Почему люди не думают головой?

Рядом с ними началась какая-то потасовка. Двое завсегдатаев бара пытались удержать господина Лифтона, который рвался обратно в дом. Он что-то отчаянно кричал.

– Девочка еще там, – сказала госпожа Флитворт. – Я правильно его поняла?

– ДА. Пламя закрыло все верхние окна.

– Но ведь должен быть какой-то выход, – огляделась по сторонам госпожа Флитворт. – Может, где-то есть лестница…

– НАМ НЕ СЛЕДУЕТ ЭТО ДЕЛАТЬ.

– Что? Но мы должны. Должны попробовать. Там же живые люди!

– ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ, – возразил Билл Двер. – ВМЕШАТЕЛЬСТВО В СУДЬБУ ОТДЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ ВЕСЬ МИР.

Госпожа Флитворт посмотрела на него так, словно он рехнулся.

– Это еще что за чепуха?

– Я ХОТЕЛ СКАЗАТЬ, ЧТО КАЖДЫЙ УМИРАЕТ В СВОЕ, НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ.

Некоторое время она молча смотрела на него, а потом размахнулась и влепила ему звонкую пощечину. Лицо Билла оказалось более твердым, чем ожидалось. Госпожа Флитворт вскрикнула и сунула пальцы в рот.

– Ты покинешь мою ферму сегодня же, Билл Двер, – мрачно проворчала она. – Понятно?

Она развернулась и побежала к насосу.

Кто-то догадался принести багры, чтобы стащить с крыши горящую солому. Госпожа Флитворт организовала людей, они подняли лестницу к окну спальни, но пока один из мужчин лез туда, накрывшись влажным одеялом, концы лестницы тоже загорелись.

Билл Двер смотрел на огонь.

Он достал из кармана золотой жизнеизмеритель. Пламя окрасило стекло в красный цвет. Билл убрал измеритель обратно в карман.

Часть крыши провалилась в дом.

– ПИСК.

Билл Двер посмотрел под ноги. Крошечная фигурка в мантии прошагала между его ног прямо в охваченный пламенем дверной проем.

Кто-то что-то кричал о каких-то бочках с бренди.

Билл Двер снова достал из кармана жизнеизмеритель. Шорох песка заглушал рев пламени. Будущее перетекало в прошлое, причем прошлого было гораздо больше будущего, но только сейчас он заметил, что кроме этого… было еще и настоящее!

Он осторожно опустил измеритель в карман.

Смерть знал, что вмешательство в судьбу отдельного человека может уничтожить весь мир. Он знал об этом. Это знание было неотъемлемой его частью.

Но для Билла Двера оно ровным счетом ничего не значило.

– БУДЬ Я ПРОКЛЯТ, – сказал он. И шагнул в огонь.

– Библиотекарь, это я! – орал Сдумс в замочную скважину. – Я, Ветром Сдумс!

Он снова забарабанил в дверь.

– Почему же он не отвечает?

– Не знаю, – ответил голос за его спиной.

– Шлеппель?

– Да, господин Сдумс.

– А почему ты за моей спиной?

– Должен же я за чем-нибудь быть, господин Сдумс. Страшилы всегда за чем-нибудь прячутся.

– Библиотекарь! – снова заорал Сдумс и принялся барабанить в дверь.

– У-ук.

– Почему ты меня не впускаешь?

– У-ук.

– Мне нужно кое-что посмотреть.

– У-ук у-ук!

– Ну да, конечно. Ну и что с того?

– У-ук!

– Но это нечестно!

– Что он говорит, господин Сдумс?

– Не хочет меня впускать, потому что я мертвый!

– Обычная история. Именно об этом постоянно твердит Редж Башмак.

– А еще кто-нибудь разбирается в вопросах жизненной силы?

– Ну, остается госпожа Торт. Правда, она несколько странноватая.

– А кто такая госпожа Торт? – Но потом до него дошел смысл последней фразы. – Странная? И это говоришь ты, страшила?

– Вы никогда не слышали о госпоже Торт?

– Никогда.

– Полагаю, ее не слишком интересует магия… В любом случае, господин Башмак говорит, что мы просто обязаны серьезно с ней побеседовать. А еще он говорит, что она эксплуатирует мертвых.

– Каким образом?

– Она медиум.

– Правда? Хорошо, пойдем поговорим с ней. Кстати… Шлеппель?

– Да?

– Несколько жутковато все время чувствовать твое присутствие за спиной.

– На открытом пространстве я очень нервничаю, господин Сдумс.

– А не мог бы ты притаиться за чем-нибудь другим?

– Что вы предлагаете, господин Сдумс? Сдумс немного подумал.

– А вдруг получится? – тихо произнес он наконец. – Если, конечно, я найду отвертку.

Садовник Модо стоял на коленях и обрабатывал георгины, когда услышал за спиной ритмичный скрип и глухие удары, как будто кто-то пытался двигать тяжелый предмет.

Он обернулся.

– Добрый вечер, господин Сдумс. Вы все еще мертвый, как я погляжу.

– Добрый вечер, Модо. У тебя очень красиво все получается.

– Кто-то двигает за вами дверь, господин Сдумс.

– Да, я в курсе.

Дверь осторожно пробиралась по дорожке. Поравнявшись с Модо, она немного повернулась, словно человек, переносивший ее, постарался спрятаться за нею от садовника.

– Ну, знаешь, как говорится… У нас всегда должен быть запасной выход, – пояснил Сдумс.

Он неловко замолчал. Что-то было не так. Он не понимал, что именно, но ощущал возникшую неправильность, как чувствуют фальшивую ноту в сыгранном оркестре. Сдумс решил осмотреться.

– Во что это ты складываешь сорняки, Модо? – спросил он наконец.

Модо бросил взгляд на стоявший рядом с ним предмет:

– Хороша, верно? Нашел рядом с компостной кучей. Моя тачка сломалась, и тут я нашел это…

– Никогда не видел ничего подобного, – перебил его Сдумс. – И кому пришло в голову делать из проволоки такую большую корзинку? Да и колесики слишком маленькие…

– А катается неплохо, – пожал плечами Модо. – Удивительнее всего то, что кто-то ведь ее выбросил! И кому в голову могла прийти мысль выбросить такую полезную штуковину, а, господин Сдумс?

Сдумс смотрел на тележку и никак не мог избавиться от ощущения, что тележка тоже смотрит на него.

– Может, она сама сюда приехала? – услышал он вдруг собственный голос.

– А и правда, господин Сдумс! Наверное, ей захотелось покоя, вот она и прикатилась! И все-таки вы невероятный…

– Смотрю на себя и сам удивляюсь, – печально произнес Сдумс.

Он вышел за ворота. Дверь, поскрипывая и постукивая, следовала за ним по пятам.

«Если бы всего месяц назад мне кто-нибудь сказал, – думал Сдумс, – что через несколько дней после того, как меня уложили в гроб, я буду идти по дороге в сопровождении прячущегося за дверью застенчивого страшилы, я бы рассмеялся такому человеку в лицо».

Нет, рассмеялся бы – это вряд ли. Скорее бы проквакал что-нибудь вроде: «А? Что? Громче говорите!» – и все равно бы ничего не понял.

Рядом раздался лай. На Сдумса смотрел пес. Очень крупный. Единственной причиной, по которой его можно было назвать псом, а не волком, был всем известный факт: волки в городах не живут.

Пес подмигнул. Ну точно, ведь полнолуние уже прошло…

– Волкофф? – спросил Сдумс. Пес кивнул.

– Говорить можешь? Пес покачал головой.

– Чем будешь заниматься? Волкофф пожал плечами.

– Хочешь пойти со мной?

Волкофф снова пожал плечами, словно говоря: «А почему бы и нет? Все равно делать больше нечего».

«Если бы всего месяц назад кто-нибудь сказал мне, – подумал Сдумс, – что через несколько дней после того, как меня уложили в гроб, я буду идти по дороге в сопровождении прячущегося за дверью застенчивого страшилы и вервольфа наоборот… возможно, я бы рассмеялся такому человеку в лицо. Правда, шутку пришлось бы повторить несколько раз. И орать при этом».

Смерть Крыс собрал своих последних клиентов, большинство из которых жили в соломенной крыше, и повел их туда, куда обычно уходят все добропорядочные крысы.

И он очень удивился, встретив посреди пожара некую дымящуюся фигуру, которая пробиралась сквозь раскаленные дебри обваливающихся балок и разваливающихся половиц. Подойдя к пылающим ступеням лестницы, фигура достала что-то из дымящихся лохмотьев, которые совсем недавно были одеждой, и зажала этот предмет в зубах.

Дальнейшего развития событий Смерть Крыс ждать не стал. Хотя ему не было и дня от роду, он обладал опытом всех крыс на Плоском мире и чувствовал себя Смертью – поэтому он, возможно, понимал, что глухие звуки, сотрясавшие весь дом, издавало не что иное, как закипающее в бочках бренди.

Отличительная черта всякого бренди состоит в том, что кипит оно очень и очень недолго.

Огненный шар разбросал обломки постоялого двора в радиусе полумили. Ослепительно белые языки пламени вырвались из дыр, которые недавно были окнами и дверями. Над головами людей просвистели стропила. Некоторые воткнулись в крыши соседних домов, порождая новые пожары.

Остался только нестерпимый жар, от которого слезились глаза.

А потом внутри жара появились маленькие темные пятнышки. Они начали двигаться, соединились вместе и создали высокую фигуру, которая шагала вперед, что-то держа перед собой.

Фигура прошла сквозь замершую в изумлении толпу и направилась по холодной темной дороге к ферме. Люди потянулись следом за ней, словно хвост некоей черной кометы.

Билл Двер поднялся в комнату госпожи Флитворт и положил девочку на кровать.

– ОНА ГОВОРИЛА, ЧТО ГДЕ-ТО РЯДОМ ЕСТЬ АПТЕКА.

Госпожа Флитворт с трудом пробилась сквозь толпу.

– В Шамбли есть аптека, – сообщила она. – А неподалеку от тракта, что ведет в Ланкр, живет ведьма.

– НИКАКИХ ВЕДЬМ. НИКАКОГО ВОЛШЕБСТВА. ПОШЛИТЕ ЗА АПТЕКАРЕМ. А ОСТАЛЬНЫЕ ПУСТЬ УХОДЯТ.

Это не было просьбой. Это не было приказом. Это было просто неопровержимым утверждением.

Госпожа Флитворт немедленно принялась размахивать тонкими ручками:

– Все, все, уходите! Все кончилось! Кыш! Вон из моей спальни! Убирайтесь!

– Но как ему это удалось? – крикнул кто-то из толпы. – Никто не смог бы выбраться оттуда живым! Все видели, как дом взлетел на воздух!

Билл Двер медленно обернулся.

– МЫ СПРЯТАЛИСЬ, – сказал он. – В ПОДВАЛЕ.

– Вот видите! Все поняли? – крикнула госпожа Флитворт. – В подвале. Все логично.

– Но в таверне не было… – начал было какой-то скептик и тут же осекся, почувствовав на себе взгляд Билла Двера.

– Ну конечно. В подвале, – поспешил закончить он. – Да. Разумеется. Мудро.

– Очень мудро, – подтвердила госпожа Флитворт. – А теперь выметайтесь.

И она снова принялась выгонять всех в ночь. Вскоре хлопнула дверь. Он не слышал, как госпожа Флитворт поднялась по лестнице с тазом холодной воды и куском фланели. Старушка тоже могла ходить бесшумно, когда хотела.

Она вошла и закрыла за собой дверь.

– Родители захотят увидеться с ней. Мать в обмороке, а Большой Генри с мельницы послал отца в нокаут, когда тот пытался вбежать в горящий дом, но скоро они будут здесь.

Она наклонилась и вытерла девочке лоб фланелькой.

– Где она была?

– ПРЯТАЛАСЬ В БУФЕТЕ.

– От огня?

Билл Двер пожал плечами.

– Просто невероятно. И как у тебя получилось найти ее в этом дыме и пламени?

– ДАВАЙТЕ НАЗОВЕМ ЭТО ВЕЗЕНИЕМ.

– Она совсем не пострадала.

Билл Двер предпочел не заметить вопросительные нотки, прозвучавшие в ее голосе:

– ЗА АПТЕКАРЕМ ПОСЛАЛИ?

– Да.

– ОН НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ЗАБИРАТЬ.

– Что ты имеешь в виду?

– КОГДА ОН ПРИДЕТ, ОСТАВАЙТЕСЬ ЗДЕСЬ. И ЧТОБЫ ИЗ ЭТОЙ КОМНАТЫ НИЧЕГО НЕ ВЫНОСИЛИ.

– Вот глупость. Зачем аптекарю что-то уносить отсюда? И что он захочет унести?

– ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО. А ТЕПЕРЬ Я ВЫНУЖДЕН ОСТАВИТЬ ВАС.

– Ты куда?

– В АМБАР. ОЧЕНЬ МНОГО ДЕЛ, А ВРЕМЕНИ ПОЧТИ НЕ ОСТАЛОСЬ.

Госпожа Флитворт посмотрела на крошечную фигурку, лежавшую на кровати. Происходящее было выше ее понимания, и ей оставалось только смириться.

– Она словно спит, – беспомощно произнесла госпожа Флитворт. – Что с ней такое?

Билл Двер остановился на верхней ступеньке:

– ОНА ЖИВЕТ ЗА СЧЕТ ОДОЛЖЕННОГО ВРЕМЕНИ.

Сразу за амбаром стояла старая кузница, которой вот уже много лет никто не пользовался. Но сейчас из нее вырывался желто-красный, пульсирующий, словно сердце, свет.

А еще оттуда доносились равномерные удары. При каждом ударе пламя вспыхивало синим.

Госпожа Флитворт бочком скользнула в приоткрытую дверь. Если бы она была человеком, серьезно относившимся к клятвам, то могла бы поклясться, что в этом треске пламени и грохоте молота ее было совсем-совсем не слышно. Однако Билл Двер вдруг быстро пригнулся и, повернувшись, встретил ее приближение острым изогнутым лезвием.

– Это же я! Я!

Он расслабился – или, по крайней мере, перешел на другой уровень напряженности.

– Что ты тут делаешь?

Он посмотрел на лезвие в руках так, будто видел его впервые в жизни.

– Я ПОДУМАЛ, ЧТО НУЖНО НАТОЧИТЬ ЭТУ КОСУ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– В час ночи?

Он тупо смотрел на лезвие.

– НОЧЬЮ ОНА ТАКАЯ ЖЕ ТУПАЯ, КАК И ДНЕМ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Он бросил косу на наковальню.

– НО КАК БЫ Я ЕЕ НИ ТОЧИЛ, ОСТРЕЕ ОНА НЕ СТАНОВИТСЯ.

– Кажется, ты слегка перегрелся, – покачала головой она, беря его за руку. – Кроме того, по-моему, она уже достаточно острая и…

Тут госпожа Флитворт замолчала. Ее пальцы скользнули по кости его руки. Она было отдернула руку, но потом снова сжала пальцы.

Билл Двер задрожал.

Госпожа Флитворт не знала, что такое сомнения. За свои семьдесят пять лет она сталкивалась с разнообразными войнами, голодом, бесчисленными болезнями животных, парочкой эпидемий и тысячью мелких ежедневных трагедий. Унылый скелет даже рядом не стоял с десяткой Самых Худших Событий, которые довелось ей пережить.

– Значит, вот ты кто… – сказала она.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ…

– Я всегда знала, что когда-нибудь ты обязательно придешь.

– ПО-МОЕМУ, МНЕ СТОИТ…

– Всю жизнь я ждала принца на роскошном белом жеребце. – Госпожа Флитворт невесело усмехнулась. – Вот он и прибыл. Смешно, правда?

Билл Двер сел на наковальню.

– Приходил аптекарь, – сообщила она. – Сказал, что ничем не может помочь. Девочка в полном порядке. Просто никак не удается ее разбудить. А еще мы еле-еле разжали ее пальчики. Она сжимала их так крепко…

– Я ЖЕ ВЕЛЕЛ НИЧЕГО У НЕЕ НЕ БРАТЬ!

– Да не беспокойся ты! Мы ничего и не взяли.

– ХОРОШО.

– А что это такое?

– МОЕ ВРЕМЯ.

– Что-что?

– МОЕ ВРЕМЯ. ВРЕМЯ МОЕЙ ЖИЗНИ.

– А с виду – обыкновенные песочные часы для варки яиц, только очень дорогие.

Билл Двер выглядел удивленным.

– НУ, ЧЕМ-ТО ОНИ ПОХОЖИ. Я ОТДАЛ ЕЙ ЧАСТЬ СВОЕГО ВРЕМЕНИ.

– У тебя есть время?

– У ВСЯКОГО ЖИВОГО СУЩЕСТВА ЕСТЬ СВОЕ ВРЕМЯ. А КОГДА ОНО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, СУЩЕСТВО УМИРАЕТ. КОГДА МОЕ ВРЕМЯ ЗАКОНЧИТСЯ, ОНА УМРЕТ. И Я ТОЖЕ УМРУ. ТОЛЬКО РАНЬШЕ. ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ.

– Не может быть…

– МОЖЕТ. ЭТО ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ.

– Ну-ка, подвинься.

– ЧТО?

– Я сказала, подвинься. Сесть хочу.

Билл Двер переместился на край наковальни, и госпожа Флитворт села рядом.

– Итак, ты умрешь, – констатировала она.

– ДА.

– Но умирать ты не хочешь.

– НЕ ХОЧУ.

– Почему?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– ПОТОМУ, ЧТО Я ПЕРЕСТАНУ СУЩЕСТВОВАТЬ. МЕНЯ ЖДЕТ НИЧТО.

– Значит, умершие попадают в ничто?

– НЕ СОВСЕМ. ЗДЕСЬ ЕСТЬ КОЕ-КАКАЯ РАЗНИЦА. У ВАС ВСЕ ЛУЧШЕ ОРГАНИЗОВАНО.

Некоторое время они сидели и молча смотрели на угасающие угли в горне.

– Зачем же ты тогда точил косу?

– Я ПОДУМАЛ, ЧТО… СМОГУ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ…

– А были примеры? Ну, в твоей практике. Тебе кто-нибудь сопротивлялся? И побеждал?

– ПОБЕЖДАТЬ – ТАКОГО НЕ БЫВАЛО. ХОТЯ ИНОГДА ЛЮДИ БРОСАЛИ МНЕ ВЫЗОВ. ПРЕДЛАГАЛИ СЫГРАТЬ. НА ИХ ЖИЗНЬ, РАЗУМЕЕТСЯ.

– И что, никому не удавалось выиграть?

– НИКОМУ.

– Погоди, – вдруг вспомнила госпожа Флитворт. – Если ты – это ты, кто тогда придет за тобой?

– СМЕРТЬ. ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ МНЕ ПОД ДВЕРЬ ПОДСУНУЛИ ВОТ ЭТО.

Смерть разжал пальцы и показал ей замызганный клочок бумаги. Госпожа Флитворт вгляделась в написанное. Почерк был просто отвратительный. «ОоооИиииОоооИиииОоооИИИии» – было написано там.

– ЭТО ОТ БАНШИ. ЕДВА РАЗОБРАЛ ПОЧЕРК.

Госпожа Флитворт посмотрела на него, склонив голову.

– Но… поправь, если я не права, но…

– НОВЫЙ СМЕРТЬ.

Билл Двер взял косу.

– ОН БУДЕТ УЖАСЕН.

Лезвие изогнулось в его руках. По кромке пробежали синеватые огоньки.

– И Я БУДУ ЕГО ПЕРВЫМ КЛИЕНТОМ.

Госпожа Флитворт заворожено глядела на огоньки:

– И насколько ужасен он будет?

– НАСТОЛЬКО, НАСКОЛЬКО ХВАТИТ ВАШЕГО ВООБРАЖЕНИЯ.

– О.

– ДА, ОН БУДЕТ ИМЕННО ТАКИМ.

Лезвие опять выгнулось.

– Он придет и за малюткой тоже?

– ДА.

– Честно говоря, Билл Двер, я тебе ничем не обязана. Вряд ли в мире найдется такой человек, который тебе чем-то обязан.

– ВОЗМОЖНО, ВЫ ПРАВЫ.

– Правда, жизнь тоже не идеальная штука. К ней у людей тоже есть претензии. Если честно рассудить.

– НА ЭТО МНЕ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ.

Госпожа Флитворт бросила на него оценивающий взгляд.

– В углу стоит неплохой точильный камень, – сказала она.

– Я ИМ ПОЛЬЗОВАЛСЯ.

– А в буфете лежит хороший оселок.

– ИМ Я ТОЖЕ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ.

Лезвие качнулось. Ей даже показалось, что она услышала, как тихонько взвыл рассекаемый воздух.

– И этого все равно недостаточно? Билл Двер вздохнул:

– СКОРЕЕ ВСЕГО, Я ПЫТАЮСЬ ДОБИТЬСЯ НЕВОЗМОЖНОГО.

– Перестань сейчас же. Сдаться проще всего, – упрекнула госпожа Флитворт. – Там, где жизнь… что?

– ТАМ, ГДЕ ЖИЗНЬ – ЧТО?

– Там надежда.

– ПРАВДА?

– Именно так.

Билл Двер провел по лезвию костяным пальцем:

– НАДЕЖДА?

– Никогда не сталкивался?

Билл покачал головой. Он испытал многое, но это было нечто новенькое.

– А МОЖЕТ, ПОПРОБОВАТЬ ЛЕЗВИЕМ О ЛЕЗВИЕ?

Прошел час.

Госпожа Флитворт копалась в своем мешке с тряпками.

– Ну, что дальше?

– ЧТО МЫ УЖЕ ПОПРОБОВАЛИ?

– Сейчас посмотрю… Мешковину, миткаль, лен… А как насчет атласа? У меня есть кусочек.

Билл Двер взял ткань и нежно провел ей по кромке.

Госпожа Флитворт добралась до дна мешка и вытянула кусочек белой ткани.

– ЧТО ЭТО?

– Шелк, – нежно промолвила она. – Нежнейший белый шелк. Настоящий, ни разу не использованный.

Она откинулась на спинку кресла и уставилась на ткань.

Чуть выждав, он осторожно вытащил лоскуток из ее пальцев.

– СПАСИБО.

– Итак? – сказала она, словно очнувшись. – Это подойдет?

Когда он повернул лезвие, оно издало звонкое «вум-м-м-м». Огонь в горне едва теплился, но лезвие блестело так, что слепило глаза.

– Надо же, мы его шелком заточили, – покачала головой госпожа Флитворт. – Никто ведь не поверит.

– ОНО ВСЕ ЕЩЕ ТУПОЕ.

Билл Двер осмотрел темную кузницу и вдруг бросился в один из углов.

– Что там?

– ПАУТИНА.

Раздался протяжный тонкий писк, словно кто-то пытал муравьев.

– Ну и как?

– ВСЕ РАВНО ТУПОЕ.

Билл Двер вышел из кузницы, госпожа Флитворт зашаркала за ним. Он остановился в центре двора и поднял лезвие навстречу едва заметному предрассветному ветерку.

Лезвие запело.

– Ради всего святого, чего ты добиваешься? Неужели лезвие может быть острее, чем сейчас?

– МОЖЕТ.

В курятнике проснулся петушок Сирил и уставился сонными глазами на преследующие его буквы. Он их от всей души ненавидел. Но делать нечего. Сирил глубоко вздохнул.

– Хру-ка-ли-ку!

Билл Двер обвел взглядом далекий горизонт, потом оценивающе посмотрел на низкий холм за домом.

Резко сорвавшись с места, он со всех своих костяных ног бросился к холму.

Свет нового дня неторопливо заливал Диск. Свет Плоского мира был старым, медленным и тяжелым; он никуда не спешил. Иногда на пути света вставала какая-нибудь долина, замедляя его продвижение, или горный хребет сдерживал его, как плотина, пока он не переливался через верх и не стекал по дальнему склону.

Свет преодолевал моря, накатывался волнами на берег и бежал по равнинам, подгоняемый кнутом солнца.

На легендарном скрытом континенте Хххх, рядом с Краем мира, существовала затерянная колония волшебников, которые украшали свои шляпы пробками и питались исключительно креветками. Пока струившийся из космоса свет был еще свежим и необузданным, они занимались серфингом на бурлящей границе ночи и дня.

И вот, если бы одного из них рассвет унес на тысячи миль вглубь Диска, он, возможно, заметил бы худую фигуру, взбиравшуюся рано утром по склону низкого холма.

Фигура достигла вершины, буквально на мгновение опередив свет, вздохнула и, чуть присев, развернулась.

В поднятых руках она держала длинное лезвие.

Свет ударил в него… расщепился… и заскользил дальше.

Впрочем, волшебник не обратил бы на это особого внимания, так как все его мысли занимала бы другая проблема: долгая дорога домой длиной в пять тысяч миль.

Госпожа Флитворт тяжело дышала. Мимо нее струился новый день. Билл Двер стоял совершенно неподвижно, только лезвие двигалось в его руках, когда он подставлял его под лучи света под нужным углом.

Наконец результат удовлетворил его.

Билл развернулся и рубанул лезвием воздух.

Госпожа Флитворт покачала головой. – Разве светом можно что-нибудь заточить? – хмыкнула она.

И растерянно замолчала. Он снова взмахнул лезвием. – Вот ЭТО да!

Во дворе петушок Сирил вытянул лысую шею, готовясь предпринять очередную попытку. Билл Двер ухмыльнулся и взмахнул лезвием в сторону звука.

– Ку ку ря кх-х.

Билл Двер опустил лезвие.

– ВОТ ТЕПЕРЬ ОНО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОСТРОЕ.

Ухмылка исчезла с его лица – по крайней мере отчасти, насколько это было возможно.

Госпожа Флитворт повернулась, проследив направление его взгляда, и увидела легкую дымку, стелющуюся над пшеничным полем.

Дымка была похожа на серую мантию, совершенно пустую, но сохранившую форму владельца, словно висевшую на веревке одежду раздул ветерок.

Несколько секунд дымка колыхалась над полем, потом исчезла.

– Я тоже видела ее, – сказала госпожа Флитворт.

– ЭТО БЫЛА НЕ ОНА, А ОНИ.

– Они? Кто именно?

– ОНИ, – Билл Двер небрежно взмахнул рукой, – НЕЧТО ВРОДЕ СЛУГ. НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. РЕВИЗОРОВ. ИНСПЕКТОРОВ.

Госпожа Флитворт подозрительно прищурилась.

– Инспекторов? – переспросила она. – Ты имеешь в виду типа налоговых?

– МОЖНО И ТАК СКАЗАТЬ.

Лицо госпожи Флитворт озарилось улыбкой.

– Почему ты раньше ничего не сказал?

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Мой отец заставил меня поклясться, что я никогда не буду помогать налоговикам. Он говорил, что при одной мысли о них его тошнит. Еще он говорил, что есть смерть и есть налоги, только налоги гораздо хуже, потому что смерть случается один раз в жизни, а налоги – каждый год. Нам приходилось даже выходить из комнаты, когда он говорил о налоговиках. Мерзкие твари. Вечно суют повсюду свой нос, вечно выспрашивают, у кого что спрятано под поленницами или за потайными дверцами в подвале, хотя их это совершенно не касается.

Она презрительно фыркнула.

Билл Двер был поражен. В устах госпожи Флитворт слово «налоговик» звучало точь-в-точь как «гад», хотя было на целых четыре слога больше.

– Ты должен был сразу сказать мне, кто тебя преследует, – упрекнула госпожа Флитворт. – В здешних местах налоговики популярностью не пользуются. Когда еще мой отец был жив, к ногам особенно назойливых налоговиков привязывали камень потяжелее и бросали их в пруд.

– НО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, ГЛУБИНА ПРУДА ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ДЮЙМОВ.

– Да. Было очень смешно наблюдать, как они об этом узнавали. Нет, все-таки ты должен был сразу мне открыться. А то местные сначала даже решили, что ты тоже из этих.

– НЕТ. К НАЛОГАМ Я НЕ ИМЕЮ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ.

– Ну и ну, я и подумать не могла, что Там, Наверху, тоже есть налоговики.

– ЕСТЬ. НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ. Она подошла чуть ближе.

– И когда они явятся?

– СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. ТОЧНЕЕ СКАЗАТЬ НЕ МОГУ. ДВА ЧЕЛОВЕКА ЖИВУТ ЗА СЧЕТ ОДНОГО ВРЕМЕНИ. ЭТО МОЖЕТ РАСШАТАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

– А я и не знала, что люди способны отдавать друг другу часть жизни.

– ТАКОЕ ПОСТОЯННО СЛУЧАЕТСЯ.

– Сегодня? Ты уверен?

– ДА.

– И это лезвие поможет тебе?

– НЕ ЗНАЮ. ОДИН ШАНС НА МИЛЛИОН.

– О. – Она, казалось, задумалась над чем-то. – Значит, днем ты абсолютно свободен?

– ДА. А ЧТО?

– Тогда ты можешь заняться уборкой урожая.

– ЧТО?

– Это займет тебя. Поможет отвлечься. Кроме того, я плачу тебе шесть пенсов в неделю, а шесть пенсов – это шесть пенсов.

Дом госпожи Торт тоже находился на улице Вязов. Сдумс постучал в дверь. Через некоторое время он услышал глухой голос:

– Там есть кто-нибудь?

– Если да, то стукните один раз, – усмехнулся Шлеппель.

Сдумс приоткрыл щель почтового ящика.

– Прошу прощения. Госпожа Торт? Дверь открылась.

Сдумс несколько иначе представлял себе госпожу Торт. Она была крупной женщиной, но никак не толстой. Просто она была создана в несколько более крупном, чем нормальный, масштабе. Подобные люди обычно ходят чуть пригнувшись и с извиняющимся выражением на лицах – на тот случай, если непреднамеренно нависнут над кем-то. У нее были прекрасные волосы. Они венчали ее голову и спадали на спину подобно мантии. Немного заостренные уши ничуточки ее не портили, правда зубы, белые и красивые, блестели несколько угрожающе. Сдумс был поражен, насколько быстро его мозг зомби сделал правильный вывод, и опустил глаза.

Волкофф застыл на месте – от потрясения он даже забыл приветливо помахивать хвостом.

– Вы – госпожа Торт? Честно говоря, я ожидал… – сказал наконец Сдумс.

– Вам, наверное, нужна моя мама, – сказала высокая девушка. – Мам! К тебе пришел какой-то господин.

Далекое ворчание внезапно стало близким, и из-за дочери, словно маленькая луна из тени планеты, появилась госпожа Торт.

– Что угодно? – спросила она.

Сдумс отошел на шаг. В отличие от дочери госпожа Торт была очень невысокой и вдобавок почти идеально круглой. Опять-таки в отличие от дочери, поза которой свидетельствовала о том, что она старается выглядеть как можно меньше, госпожа Торт стремилась подавить собеседника своими размерами. В этом ей немало способствовала шляпа, которую, как он узнал чуть позже, госпожа Торт носила постоянно и с преданностью волшебника. Шляпа была огромной и черной, утыканной самыми разнообразными предметами, как то птичьими крыльями, восковыми вишенками и шляпными булавками. Госпожа Торт парила под шляпой, как корзина под воздушным шаром. Многие, для удобства ведения беседы, обращались напрямую к шляпе, а не к ее владелице.

– Госпожа Торт? – зачарованно проговорил Сдумс.

– Да здесь я, внизу, – раздался укоризненный голос.

Сдумс опустил взгляд.

– Точно, – сказала госпожа Торт.

– Я обращаюсь к госпоже Торт? – спросил Сдумс.

– Да, да, это я и без тебя знаю.

– Меня зовут Ветром Сдумс.

– Это я тоже знаю.

– Понимаете, я – волшебник…

– Хорошо, только не забудь вытереть ноги.

– Вы позволите войти?

Ветром Сдумс замолчал. Переключив несколько тумблеров на пульте управления мозгом, он проиграл последние несколько фраз заново и улыбнулся.

– Она самая, – кивнула госпожа Торт.

– Вы случайно не ясновидица?

– Обычно секунд на десять, господин Сдумс. Сдумс замолчал.

– Ты должен задать вопрос, – быстро произнесла госпожа Торт. – Да, я предвижу вопросы и отвечаю на них раньше. Но с этим лучше не экспериментировать. Когда я не слышу вопрос, который уже предвидела, у меня разыгрывается жуткая мигрень.

– Госпожа Торт, вы способны заглядывать в будущее? И на сколько?

Она кивнула.

– Вот и ладненько, – сказала она, явно успокоившись, и провела его из коридора в крошечную гостиную. – Страшила тоже может войти, если оставит дверь на улице и спрячется в подвале. Не люблю, когда по дому шастают страшилы.

– Я уже и забыл, когда последний раз был в настоящем подвале! – радостно воскликнул Шлеппель.

– У меня там и пауки есть, – пообещала госпожа Торт.

– Ух ты!

– А ты не откажешься от чашки чая, – повернулась госпожа Торт к Сдумсу.

Кто-нибудь другой сказал бы: «Полагаю, вы не откажетесь от чашки чая?» или «Не хотите ли чашку чая?» Но госпожа Торт ни на секунду не сомневалась в своих словах.

– Да, конечно, – кивнул Сдумс. – От чашечки не откажусь.

– Ц-ц-ц, молодой человек, – покачала головой госпожа Торт. – А вот это крайне вредно для зубов.

Сдумс сначала нахмурился, но потом понял, о чем речь.

– И два кусочка сахара, пожалуйста, – сказал он.

– Спасибо.

– У вас просто чудесный дом, госпожа Торт. Мозг Сдумса работал во всю мощь. Привычка госпожи Торт отвечать на вопрос, когда он еще даже не сформировался в твоей голове, могла выбить из колеи и более активный разум.

– Он умер десять лет назад, – сказала она.

– Э-э… – попытался остановиться Сдумс, но вопрос уже был на подходе к гортани. – Надеюсь, господин Торт в добром здравии?

– Все в порядке, я иногда разговариваю с ним.

– Весьма сожалею.

– Хорошо, как будет угодно.

– Госпожа Торт, видите ли, меня это несколько сбивает с толку… Не могли бы вы… выключить… свое предвидение?…

Она кивнула.

– Прошу прощения, иногда по привычке забываю отключать его. Обычно-то я общаюсь только с Людмиллой и Одним-Человеком-Ведром. Это дух, – пояснила она. – Нет, нет, я просто догадалась, что ты об этом спросишь.

– Да, я слышал, что у медиумов есть духовные проводники, – кивнул Сдумс.

– Он не совсем проводник, скорее дух-разнорабочий, – пожала плечами госпожа Торт. – Терпеть не могу всякие карты, чашки и крутящиеся столики. Это не по мне. А эктоплазма… фу, гадость какая! От нее потом ковры ни в жизнь не отчистишь, даже уксусом. И тащить в дом эту пакость? Нет уж, увольте!

– Подумать только… – вежливо выразился Сдумс.

– И никаких завывающих призраков. Не выношу воя. А эта мышиная возня со сверхъестественным? Сверхъестественное значит неестественное. А я приличная женщина.

– Гм, – осторожно произнес Сдумс. – Но ведь всегда найдутся люди, которые могут полагать, что быть медиумом – это немного… сверхъестественно, ну, вы меня понимаете?…

– Что? Что? В мертвых нет ничего сверхъестественного. Чушь все это, слухи всякие распускают… Каждый из нас рано или поздно умрет.

– Надеюсь, вы правы, госпожа Торт.

– Итак, господин Сдумс, что тебе понадобилось? Придется все рассказать, ведь свое предвидение я выключила.

– Я пытаюсь понять, что происходит, госпожа Торт.

Откуда-то из-под ног донесся глухой удар, а за ним – счастливый крик Шлеппеля.

– Ого! Здесь и крысы есть!

– Ну да, я хотела поговорить с вами, с волшебниками, – чопорно произнесла госпожа Торт. – Но никто даже слушать меня не стал. Я, конечно, знала, что так оно и будет, но все равно должна была попробовать – иначе откуда бы я это знала?

– И с кем вы общались?

– С таким здоровым, в красном платье и с усами, будто он проглотил кота.

– С аркканцлером, – уверенно сказал Сдумс.

– А еще там был совсем огромный и толстый тип, ходит, как утка.

– Правда? Это был декан.

– Меня называли «милашкой», – фыркнула госпожа Торт. – А потом посоветовали проваливать. Не пойму, и с чего это я должна помогать всяким волшебникам, которые называют меня «милашкой» только потому, что я пытаюсь помочь?

– Боюсь, волшебники редко кого слушают, – признался Сдумс. – Лично я почти сто тридцать лет никого не слушал.

– Почему?

– Наверное, чтобы не слышать то, что сам нес. Но, госпожа Торт, что такое происходит? Мне вы можете сказать. Если я и волшебник, то уже мертвый.

– Ну…

– Шлеппель говорит, все это из-за какой-то жизненной силы.

– Видишь ли, жизненные силы накапливаются…

– И что это значит?

– Их стало больше, чем нужно. Как будто, – она рассеянно взмахнула руками, – что-то неодинаковое лежит на чашках весов…

– Нарушение равновесия?

Госпожа Торт, выглядевшая так, словно читала какой-то находящийся далеко текст, кивнула.

– Да, что-то вроде того… Понимаешь, иногда такое случается, и появляются призраки – жизнь уже оставила тело, но никуда не пришла… Зимой это случается реже, потому что жизненные силы утекают и возвращаются только весной… Кое-кто умеет накапливать жизненную силу…

– А еще эта сила может накапливаться в определенных местах, – продолжала госпожа Торт.

– Но почему она накапливается? – спросил Сдумс.

– Это очень похоже на грозу. Перед грозой в воздухе словно что-то сгущается. Примерно то же самое происходит и сейчас.

– Да, но почему?

– Как говорит Один-Человек-Ведро, почему-то все живое перестало умирать.

– Что?

– Глупо, правда? По его словам, жизни продолжают заканчиваться, все как и раньше, только потом никто никуда не уходит. Остается болтаться по округе.

– Что? Как призраки?

– Нет, не совсем. Скорее… как лужи. Если сложить вместе много луж, то получится море. Кроме того, призраки имеют чисто человеческое происхождение. Та же капуста не способна породить призрака.

Ветром Сдумс откинулся на спинку кресла. Он представил себе огромное море, которое питается миллионами притоков, представляющих собой закончившиеся жизни недолговечных существ. Давление повышается, жизненная сила начинает выходить из берегов. И заливать все вокруг.

– Как вы думаете, смогу я поговорить с Человеком… – начал было он, но вдруг замолчал.

Внезапно вскочив на ноги, Сдумс склонился над каминной доской госпожи Торт.

– Госпожа Торт, вот эта штука давно у вас? – спросил он, взяв в руку знакомый стеклянный предмет.

– Эта? Только вчера купила. Красивый, правда?

Сдумс потряс шарик. Он был почти таким же, как и те, что лежали под половицей. Снежинки вихрем взлетели вверх и медленно осели на миниатюрную копию Незримого Университета.

Этот шарик… Что-то он напоминает. Ну, здание внутри, само собой, похоже на Университет. Но сама форма предмета почему-то вызывала ассоциации с…

…С завтраком?

– Почему же? Почему? – вполголоса спросил он. – Эти проклятые штуковины валяются сейчас буквально повсюду…

Волшебники бежали по коридору.

– А как именно расправляются с призраками?

– Откуда мне-то знать? Раньше такого вопроса не возникало!

– Я где-то читал, что духа можно… загнать, если я не ошибаюсь.

– Загнать? Куда загнать? Мы что, должны будем гоняться за ними по всему Университету?

– Нет, аркканцлер, так называется процедура по избавлению от всяких зловредных духов и призраков. А потом, когда ты их загонишь, они бесследно пропадают. И за ними не нужно никуда бегать.

– Слава богам. Нам только не хватало носиться по университетским коридорам за какими-то там призраками. Что о нас подумают люди?

Раздался леденящий душу вопль. Он эхом отразился от темных колонн и арок и внезапно стих.

Аркканцлер резко остановился. Волшебники, не успев затормозить, налетели на него.

– Похоже на леденящий душу вопль, – констатировал он и завернул за угол. – За мной!

Загремело что-то металлическое, а потом раздался целый букет ругательств.

Что-то маленькое, с красно-желтыми полосками на теле, сочащимися ядом крошечными клыками и тремя парами крыльев вылетело из-за угла и, завывая, как миниатюрная дисковая пила, пролетело над головой декана.

– Кто-нибудь знает, что это было? – слабым голосом произнес казначей. Существо покружилось над волшебниками и скрылось в темноте под крышей. – Но аркканцлеру стоило бы держать себя в руках. Какой пример он подает?

– Пошли посмотрим, что там с ним случилось, – предложил декан.

– А стоит? – усомнился главный философ. Они заглянули за угол. Аркканцлер сидел на полу и растирал лодыжку.

– Какой идиот оставил здесь это?

– Оставил что? – не понял декан.

– Эту проволочную хреновину на колесах! – рявкнул аркканцлер.

Тут же рядом с ним материализовалось крошечное, похожее на паука лиловое существо и юркнуло в щель. Волшебники тварь не заметили.

– Какую проволочную хреновину на колесиках? – хором переспросили они.

Чудакулли огляделся.

– Готов поклясться… – начал было он, но тут раздался очередной леденящий душу вопль.

Чудакулли поднялся на ноги.

– Вперед, ребята! – заорал он и героически захромал вперед.

– Почему мы должны мчаться на леденящий душу вопль? – пробормотал главный философ. – Это противоречит здравому смыслу.

Они семенили по галерее в сторону двора.

В центре старинной лужайки сидело, прижавшись к земле, что-то темное и круглое. Из него с шумом вырывались тонкие струйки пара.

– А это что такое?

– Кто додумался вывалить компост прямо на лужайку?

– Модо очень расстроится. Декан присмотрелся:

– Э-э… По-моему, это именно его ноги торчат из-под кучи…

Хищно глопглопая, куча повернулась к волшебникам.

А потом сдвинулась с места.

– Отлично, – произнес Чудакулли, потирая руки. – Ну, ребята, у кого есть готовое заклинание?

Волшебники смущенно захлопали по карманам.

– Тогда я отвлеку ее внимание, а казначей и декан попробуют вытащить Модо, – предложил Чудакулли.

– О боги, – едва слышно произнес декан.

– И как же ты отвлечешь внимание компостной кучи? – осведомился главный философ. – Сильно сомневаюсь, что у нее вообще есть это самое внимание.

Чудакулли снял шляпу и осторожно шагнул вперед.

– Груда дерьма! – заорал он.

Главный философ застонал и прикрыл ладонью глаза.

Чудакулли помахал перед кучей своей шляпой.

– Разлагающиеся отходы!

– Жалкие зеленоватые отбросы? – попытался подсказать профессор современного руносложения.

– Именно, – похвалил его аркканцлер. – Попробуй разозлить эту сволочь.

За его спиной материализовалась еще одна разновидность похожего на осу существа и с жужжанием умчалась прочь.

Куча бросилась на шляпу.

– Вот дерьмо! – рявкнул Чудакулли.

– Э-э, шустрая какая… – пробормотал потрясенный профессор современного руносложения.

Декан и казначей подкрались к куче и выдернули за ноги несчастного Модо.

– Она проела его одежду! – воскликнул декан.

– Но сам он в порядке?

– Еще дышит, – пожал плечами казначей.

– Надеюсь, ему повезло, и его чувство обоняния вовремя упало в обморок, – добавил декан.

Куча сцапала шляпу Чудакулли. Раздалось громкое «глоп». Самый кончик шляпы бесследно исчез.

– Эй, там еще оставалось полбутылки! – взревел Чудакулли.

Главный философ схватил его за руку.

– Аркканцлер, пора отступать!

Куча крутнулась и поползла к казначею. Волшебники начали пятиться.

– Она ведь не может быть разумной? – уточнил казначей.

– Она просто медленно бродит вокруг и жрет все подряд, – ответил декан.

– Если надеть остроконечную шляпу, сойдет за профессора Университета, – хмыкнул аркканцлер.

Куча приближалась.

– Не так уж медленно она движется, – заметил декан.

Все посмотрели на аркканцлера.

– Бежим! – решил тот.

Несмотря на тучность, старшие волшебники с вполне приличной скоростью промчались по галерее, отталкивая друг друга, влетели в дверь, захлопнули ее и, тяжело дыша, привалились к ней спинами. Прошло совсем немного времени, и что-то мокрое глухо ударилось в дверь.

– Она пришла за нами, – сказал казначей. Декан посмотрел под ноги.

– Кажется, она проходит через дверь, аркканцлер, – едва слышно пробормотал декан.

– Что ты несешь? Мы же ее держим!

– Я не имею в виду через, а скорее под… Аркканцлер принюхался.

– Что горит?

– Твои башмаки, аркканцлер. Чудакулли опустил взгляд. Из-под двери вытекала зеленовато-желтая лужа. Обугливалось дерево, шипели каменные плиты, и кожаным подошвам его башмаков явно грозила скорая гибель. Он буквально чувствовал, как становится ниже ростом.

Аркканцлер развязал шнурки и перепрыгнул на сухую плитку.

– Казначей!

– Да, аркканцлер?

– Отдай мне ботинки!

– Что?

– Черт подери, я приказываю тебе отдать мне свои ботинки!

На этот раз над головой Чудакулли возникло какое-то длинное существо с тремя глазами и четырьмя парами крыльев, по две спереди и сзади. Тварь шлепнулась прямо на аркканцлерову шляпу.

– Но…

– Я – твой аркканцлер!

– Да, но…

– Петли уже не выдерживают, – сообщил профессор современного руносложения.

Чудакулли в отчаянии огляделся.

– Перегруппируемся в Главном зале, – приказал он. – А сейчас… произведем стратегическое отступление на заранее подготовленные позиции.

– А кто их подготовил? – удивился декан.

– Сами подготовим, когда отступим, – сжав зубы, процедил аркканцлер. – Казначей! Ботинки! Живо!

Они достигли Главного зала как раз вовремя – дверь, которую они держали, наполовину развалилась, наполовину растворилась. Двери Главного зала были намного прочней. Скоро засовы и задвижки с лязгом встали на место.

– Освободите столы и сложите у двери, – отдал команду Чудакулли.

– Но она проест дерево, – указал декан. Усаженный на стул гном Модо вдруг застонал и открыл глаза.

– Ну-ка, отвечай! – рявкнул Чудакулли. – Как можно убить компостную кучу?

– Думаю, что никак, господин Чудакулли, – пожал плечами садовник.

– А как насчет огня? – спросил декан. – Я бы мог сотворить небольшую шаровую молнию.

– Не сработает, куча слишком сырая, – возразил Чудакулли.

– Она уже рядом! Жрет нашу дверь! Она жрет нашу две-ерь! – пропел профессор современного руносложения.

Волшебники отошли вглубь зала.

– Надеюсь, она не переест дерево, – с искренней тревогой в голосе произнес потрясенный Модо. – В них словно дьявол вселяется, прошу прощения за мой клатчский, если переложить угля. Слишком перегреваются.

– Знаешь, Модо, сейчас самое время выслушать лекцию о динамике производства компоста, – поблагодарил декан.

Однако в гномьем языке слово «ирония» отсутствует.

– Правда? Ну что ж. Гм… Хорошо сбалансированные материалы, тщательно переложенные слоями, в соответствии с…

– Абзац дверям, – сказал профессор современного руносложения, подбегая к остальным волшебникам.

Куча мебели двинулась в их сторону. Аркканцлер растерянно оглядел залу. Потом его взгляд привлекла знакомая огромная бутыль на одной из полок.

– Углерод, – задумчиво промолвил он, – это ведь то же самое, что и древесный уголь, верно?

– Откуда мне знать? Я же не алхимик, – фыркнул декан.

Из груды мебели показалась компостная куча. От нее валил пар.

Аркканцлер с тоской смотрел на бутылку с соусом Ухты-Ухты. Потом открыл ее и втянул носом аромат.

– Знаете, университетские повара так и не научились его делать, – пожаловался он. – А посылка из дома придет только через несколько недель…

Он метнул бутыль в наступающую кучу, и она исчезла в бурлящей массе.

– Очень полезна жгучая крапива, – твердил Модо за его спиной. – Она содержит много железа. Что же касается окопника, его никогда не бывает слишком много, ведь с точки зрения минералов он незаменим. А еще я добавляю туда дикий бурелистник, он…

Волшебники выглянули из-за перевернутого стола.

Куча остановилась.

– Мне кажется, или она растет? – спросил главный философ.

– Какой-то у нее довольный вид… – заметил декан.

– О боги, ну и вонь… – сказал казначей.

– Почти полная бутылка соуса, – печально произнес аркканцлер. – Я совсем недавно открыл ее.

– Знаете, и все-таки природа – это нечто чудесное, – промолвил главный философ. – И не надо так смотреть на меня. Это не более чем замечание.

– А ведь были времена, когда… – начал было Чудакулли, и тут компостная куча взорвалась.

Не было никакого треска или грохота. Это была самая сырая, самая жирная кончина за всю историю смертей от метеоризма. Темно-красное пламя, окаймленное черным дымом, взметнулось к потолку. Ошметки кучи разлетелись по всему залу и заляпали все стены.

Волшебники выглянули из-за обстрелянной чаинками баррикады.

На голову декана шлепнулась капустная кочерыжка.

Он посмотрел на маленькое пузырящееся пятно, оставшееся на каменных плитах.

Его лицо растянулось в счастливой улыбке.

– Вот это да! – сказал он.

Постепенно начали распрямляться остальные волшебники. Отток адреналина уже начал оказывать свое чарующее действие. Все заулыбались и стали похлопывать друг друга по спинам.

– Ну как, понравился наш соус?! – взревел аркканцлер.

– К барьеру, вонючий мусор!

– Ну что, умеем мы надрать задницу, или умеем мы надрать задницу? – задыхаясь от счастья, выпалил декан.

– Во второй раз ты пропустил «не». К тому же я не уверен, что у компостной кучи вообще есть… – начал было главный философ, но тут волна всеобщего возбуждения накрыла его с головой.

– Теперь эта куча сотни раз подумает, прежде чем связываться с волшебниками. – Декана уже понесло. – О да, мы – самые хитрые, мы – самые крутые…

– Модо говорит, что всего было четыре кучи, – сказал казначей.

Все замолчали.

– Может быть, стоит взять посохи? – предложил декан.

Аркканцлер тронул носком башмака кусок взорвавшейся кучи.

– Мертвое оживает, – пробормотал он. – Мне это совсем не нравится. Что дальше? Статуи начнут разгуливать?

Волшебники посмотрели на статуи покойных аркканцлеров, стоявшие вдоль стен Главного зала. Однако здесь все статуи не поместились, поэтому в коридорах Университета их тоже хватало. Университет существовал многие тысячи лет, а аркканцлер, как правило, больше одиннадцати месяцев на своем посту не задерживался, так что статуй было предостаточно.

– Знаешь, лучше бы ты этого не говорил, – упрекнул профессор современного руносложения.

– Это всего лишь предположение, – возразил Чудакулли. – Пошли, посмотрим на оставшиеся кучи.

– Да! – взревел декан, охваченный приступом необузданной, нехарактерной для волшебника крутости. – Мы – крутые! Да! А мы крутые?

Аркканцлер удивленно поднял брови и посмотрел на других волшебников:

– Мы что, крутые!

– Э-э… Лично я себя чувствую крутым, но в меру, в меру… – ответил профессор современного руносложения.

– А я определенно очень крут, – похвастался казначей и добавил: – Это потому, что у меня нет башмаков. Попробуйте справиться с такой кучей без башмаков!

– Как все, так и я, – выразил свое мнение главный философ. – Скажут быть крутым, буду крутым.

Аркканцлер повернулся к декану.

– Похоже, – сказал он, – что мы все здесь крутые.

– Йо! – воскликнул декан.

– Йо что? – не понял Чудакулли.

– В этом случае не «йо что», а просто «йо», – пояснил из-за спины главный философ. – Это есть обычное уличное приветствие, а также утвердительная частица с компанейскими воинствующими оттенками и мужественно-солидарным подсмыслом. Очень распространена в Тенях.

– Что? Это что-то типа «вот здорово»?

– Ну, отчасти… – несколько неохотно подтвердил главный философ.

Чудакулли был приятно удивлен. Охота в Анк-Морпорке была совсем никакая. Он не подозревал, что можно так отлично проводить время в собственном Университете.

– Правильно! – воскликнул он. – Пойдем уроем эти кучи!

– Йо!

– Йо!

– Йо!

– Йо-йо!

Чудакулли вздохнул.

– Казначей!

– Да, аркканцлер?

– Ты хоть попытайся понять, ладно?

Над горами скапливались облака. Билл Двер ходил взад-вперед по полю, размахивая самой обычной крестьянской косой. Ту, что так долго точил, он на время спрятал в амбаре, чтобы случайно ветер не затупил. За Биллом шли нанятые госпожой Флитворт работники, которые вязали и укладывали снопы. Билл Двер уже понял, что больше одного работника на полный рабочий день госпожа Флитворт никогда не нанимает. Остальных она набирала по мере надобности, чтобы сэкономить пенсы.

– Никогда не видел, чтобы пшеницу убирали косой, – сказал один из помощников. – Это ведь всегда серпом делают.

Они прервались на обед и расположились у забора.

Раньше имен и лиц Билл Двер не запоминал – только если это касалось его прямой работы. Взять, к примеру, пшеницу, что росла по склону холма и состояла из отдельных колосьев. Каждый колос мог обладать множеством занятных индивидуальных особенностей, которые отличали его от других колосьев. Ну а с точки зрения жнеца, все колосья были… просто колосьями.

Однако теперь Билл стал замечать небольшие различия.

С ним работали Уильям Шпинат, Болтун Колесо и Герцог Задник. Насколько мог судить Билл Двер, все они были стариками, об этом явно говорили их обветренные морщинистые лица. В деревушке встречалась и молодежь, но в определенном возрасте, минуя промежуточную стадию, все парни и девушки вдруг превращались в стариков и старух. А потом такими старыми они были долго-долго. Госпожа Флитворт сказала как-то, что для того, чтобы наконец организовать здесь кладбище, пришлось сначала кинуть жребий. Того, кому не повезло, стукнули по голове лопатой и похоронили.

Уильям Шпинат во время работы всегда пел и частенько переходил на какой-то носовой вой, который, видимо, означал, что песня народная. Болтун Колесо постоянно молчал, потому-то, как утверждал Шпинат, его и прозвали Болтуном. Эту логику Билл Двер так и не смог постичь, хотя другим она казалась очевидной. А Герцога так назвали его родители, придерживавшиеся присущих простолюдинам несколько упрощенных взглядов на классовую структуру общества. Его братьями были Сквайр, Граф и Король.

Сейчас все работники сидели рядышком с забором и всячески старались оттянуть момент возобновления работы. Время от времени раздавались булькающие звуки.

– Неплохое было лето, – сказал Шпинат. – И погода неплохая для уборки урожая.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, – заметил Герцог. – Вчера вечером я видел, как паук плел задом наперед паутину. Верная примета. Страшная буря будет.

– Никогда не мог понять, и откуда пауки-то об этом знают.

Болтун Колесо протянул Биллу Дверу большой глиняный кувшин, в котором что-то плескалось.

– ЧТО ЭТО?

– Яблочный сок, – пояснил Шпинат, и все засмеялись.

– А, – кивнул Билл Двер. – КРЕПКИЕ СПИРТНЫЕ НАПИТКИ ДАЮТ РАДИ ШУТКИ НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЮЩЕМУ НОВИЧКУ, ЧТОБЫ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ, КОГДА ОН ОПЬЯНЕЕТ ПО СОБСТВЕННОЙ НЕВНИМАТЕЛЬНОСТИ.

– Да ни в жизнь! – воскликнул Шпинат. Билл Двер щедро глотнул из кувшина.

– А еще ласточки низко летают, – продолжал Герцог. – И куропатки ушли в леса. К тому же вокруг много больших улиток. И…

– Убей меня, не понимаю, как эти твари научились разбираться в метеорологии, – пожал плечами Затычка. – Быть может, это ты повсюду ходишь и говоришь им: «Слышь, ребята, сильная буря надвигается. Господин Паук, давай-ка, изобрази что-нибудь этакое».

Билл Двер сделал еще глоток.

– А КАК ЗОВУТ МЕСТНОГО КУЗНЕЦА? Затычка кивнул.

– Ты о Неде Кексе? Что-нибудь понадобилось у него? Учти, сейчас он шибко занят – урожай и всякое такое.

– ДА, У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ НЕГО КОЕ-КАКАЯ РАБОТА.

Билл Двер встал и направился к воротам.

– Билл?

Он остановился.

– ЧТО?

– Бренди, может, оставишь?

В кузнице было темно и душно, но у Билла Двера было хорошее зрение.

В замысловатой груде металла что-то ерзало. Это «что-то» оказалось нижней частью мужчины. Верхняя половина, периодически издавая ворчание, находилась внутри некоей странной машины.

Когда Билл Двер подошел ближе, из машины появилась рука.

– Так. Дай-ка мне крутовик на пять-восемь. Билл огляделся. Огромное количество самых разных инструментов валялось по всей кузнице.

– Быстрей, быстрей, – донесся голос из машины.

Билл Двер схватил наугад какой-то металлический предмет и сунул его в протянутую руку. Предмет скрылся внутри. Сначала что-то звякнуло, потом послышалось ворчание.

– Я же сказал крутовик, а не…

Раздался металлический звук, как будто что-то с чего-то сорвалось.

– Мой палец, – завопил кузнец, – палец, смотри, что ты наделал, я…

Донеслось гулкое «бумм».

– А-а-а! Это же моя голова. Вот видишь, это все ты виноват! Пружина храповика снова соскочила с цапфы, ты понял?

– НЕТ. ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ.

Молчание.

– Это ты, молодой Эгберт?

– НЕТ, ЭТО Я, СТАРЫЙ, ДОБРЫЙ БИЛЛ ДВЕР.

Раздалась серия глухих и не очень ударов, верхняя часть человека постепенно начала выбираться из машины, и вскоре Билл Двер увидел перед собой молодого мужчину с черными курчавыми волосами, черным лицом, в черной рубашке и черном фартуке. Тот вытер лицо тряпкой, оставив ярко розовый след, и прищурился.

– Ты кто?

– СТАРИНА БИЛЛ ДВЕР. РАБОТАЮ У ГОСПОЖИ ФЛИТВОРТ.

– Ах да, тот парень, что сиганул в горящий дом? Герой последних дней. Слышал, слышал. Давай пять.

Он протянул черную руку. Билл Двер непонимающе уставился на него:

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. НО Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ.

– Да я имел в виду лапу давай.

Билл Двер немного помедлил, после чего прикоснулся своими костяными пальцами к ладони кузнеца. Испачканные маслом веки на пару мгновений застыли, пока мозг правил окружающую реальность. Потом кузнец улыбнулся:

– Я – Кекс. Ну, что скажешь?

– ХОРОШЕЕ ИМЯ.

– Я имел в виду машину. Оригинальная, да?

Билл Двер с вежливым непониманием осмотрел аппарат. На первый взгляд машина походила на портативную ветряную мельницу, на которую напало гигантское насекомое. Со второго взгляда вам уже начинало казаться, что перед вами пыточная камера инквизиции, которая устала от трудов и решила прогуляться по окрестностям и подышать свежим воздухом. Таинственного вида рычаги торчали из нее под разными углами. Внутри виднелись загадочные ремни и длинные пружины. Вся конструкция располагалась на огромных металлических колесах с шипами.

– Конечно, цельное впечатление сложится, только когда она заработает, – пояснил Кекс. – Пока же, чтобы сдвинуть ее с места, требуется лошадь. Но это только пока. Я тут кое-что придумал и вскоре устраню этот недостаток, – добавил он мечтательно.

– ЭТО КАКОЕ-ТО УСТРОЙСТВО?

Кекс выглядел несколько оскорбленным:

– Я предпочитаю термин «машина». Она революционизирует методы ведения сельского хозяйства и затащит-таки отчаянно упирающееся человечество в век Летучей Мыши. Моя семья владеет этой кузницей уже триста лет, но Нед Кекс не собирается провести остаток жизни, приколачивая изогнутые куски металла к копытам лошадей, о нет, в этом я могу тебя заверить…

Билл Двер безучастно посмотрел на него, потом наклонился и заглянул под машину. С дюжину серпов были прикреплены болтами к большому, расположенному горизонтально колесу. Замысловатые соединения посредством шкивов приводили в действие систему вращающихся рычагов.

Он испытывал какое-то странное и неприязненное чувство к стоявшей перед ним машине, но вопрос все же задал.

– Ее сердцем является кулачковый вал, – пояснил польщенный вниманием Кекс. – Мощность передается по шкиву вот сюда, и кулачки приводят в движение качающиеся рычаги – вот эти вот. Расчесывающая заслонка, которой управляет возвратно-поступательный механизм, опускается, как только захватный затвор падает вот в этот паз, и одновременно начинают кружиться два бронзовых шара, а оперенные пластины удаляют солому, когда зерно под действием силы тяжести падает через бороздчатый шнек в бункер. Все просто.

– А ЧТО ТАКОЕ КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ?

– Кстати, спасибо, что напомнил. – Кекс взял из груды мусора на полу небольшой предмет и прикрепил его к выступающей части машины. – Очень важная часть. Останавливает эллиптический эксцентрик, когда тот скользит по валу, дабы он не входил в зацепление с фланцем, что может привести, как ты можешь догадаться, к катастрофическим последствиям.

Кекс отошел от машины и вытер руки ветошью, сделав их еще более замасленными.

– Я называю это Комбинированно-Уборочной Машиной.

Билл Двер вдруг почувствовал себя очень старым. Он действительно был очень старым, просто никогда раньше не ощущал это так сильно. Где-то в глубине души он и без подсказки кузнеца знал, для чего предназначается Комбинированно-Уборочная Машина.

– О.

– Испытания состоятся сегодня днем на большом поле старика Пидберри. Но могу сразу сказать, моя машина – это нечто. Сейчас, Билл Двер, ты смотришь на то, что нас ждет в будущем.

– ДА.

Билл Двер погладил рукой раму.

– А КАК НАСЧЕТ САМОГО УРОЖАЯ?

– Гм? Не понял.

– ЧТО ОН ПОДУМАЕТ? Кекс наморщил нос.

– Подумает? Ничего он не подумает. Пшеница есть пшеница.

– А ШЕСТЬ ПЕНСОВ – ЭТО ШЕСТЬ ПЕНСОВ.

– Именно так. – Кекс замялся. – Кстати, что тебе нужно?

Высокая фигура провела пальцем по покрытому маслом механизму.

– Эй?

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ? АХ, ДА. Я ХОТЕЛ БЫ ПОПРОСИТЬ ТЕБЯ ОБ ОДНОЙ УСЛУГЕ…

Он вышел из кузницы и почти сразу же вернулся с каким-то предметом, завернутым в шелк. Крайне осторожно он развернул косу. Для косы Билл сделал новую рукоять, причем не прямую, какой пользуются в горах, а тяжелую, с двойным изгибом, какую применяют крестьяне на равнинах.

– Хочешь ее перековать? Заменить крепление или лезвие?

Билл Двер покачал головой:

– Я ХОЧУ УНИЧТОЖИТЬ ЕЕ. УБИТЬ.

– Уничтожить?

– ДА. ОКОНЧАТЕЛЬНО. ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖИТЬ, ЧТОБЫ ОНА БЫЛА АБСОЛЮТНО МЕРТВА.

– А хорошая коса… – задумчиво проговорил Кекс. – Жаль такую портить. И лезвие смотри какое…

– НЕ ТРОНЬ!

Кекс сунул палец в рот.

– Интересно, – покачал головой он. – Готов поклясться, что даже не коснулся лезвия. Рука была в нескольких дюймах. Очень острая коса.

Он взмахнул косой.

– Должен сказать, она чрезвычайно острая.

Он замолчал, сунул мизинец в ухо и покрутил там.

– Ты уверен, что хочешь именно этого? Билл Двер кивнул.

Кекс пожал плечами:

– Ну, я могу расплавить ее, а рукоятку сожгу.

– Отлично.

– Ладно, в конце концов, это твоя коса. И в чем-то ты прав. Это уже устаревшая технология. Прошлый век.

– К СОЖАЛЕНИЮ, ТЫ МОЖЕШЬ ОКАЗАТЬСЯ ПРАВ.

Кекс ткнул грязным пальцем в Комбинированно-Уборочную Машину. Билл Двер знал, что перед ним всего-навсего неодушевленная куча металла, которая не может самоуверенно таращиться. И тем не менее машина нагло рассматривала его. С этаким усталым металлическим презрением, даже жалостью.

– Можешь попробовать уговорить госпожу Флитворт купить такую штуку. На всю ферму хватит. Я словно наяву вижу, как ты управляешь машиной, твои волосы треплет ветер, ремни хрустят, рычаги качаются…

– НЕТ.

– Перестань, старушка Флитворт может себе это позволить. Говорят, у нее сундуки доверху набиты старыми монетами.

– НЕТ!

– Э-э…

Кекс замялся. Последнее «НЕТ» таило в себе угрозу – так трещит тонкий лед на глубокой реке, как бы сообщая: сделай еще шажочек, и ты, Нед Кекс, сильно пожалеешь о своем опрометчивом поступке.

– Что ж, тебе лучше знать, что вам нужно, а что нет, – пробормотал кузнец.

– ДА.

– Вот и ладненько… Кстати, эта возня с косой будет стоит тебе, э-э, один фартинг, – выпалил Кекс. – Понимаешь, уйдет куча угля, а эти жадюги гномы постоянно поднимают цены…

– ВОТ, ДЕРЖИ. ТОЛЬКО ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ СДЕЛАНО СЕГОДНЯ ЖЕ.

Кекс спорить не стал. Спор мог привести к тому, что Билл Двер задержится в кузнице еще на какое-то время, а ему почему-то хотелось, чтобы он побыстрее ушел.

– Хорошо, чудесно.

– ТЫ ПОНЯЛ?

– Конечно, конечно.

– ВСЕГО ДОБРОГО, – мрачно произнес Билл Двер и вышел.

Кекс закрыл за ним дверь и прислонился к ней. Вот так. Правду о нем говорят, приятный человек, ничего не скажешь, но почему-то через пару минут общения с ним складывается впечатление, что кто-то прошел по твоей могиле, тогда как она еще даже не была вырыта.

Он пересек заляпанную маслом кузницу, набрал в чайник воды и поставил его на край горна. Взял было гаечный ключ, чтобы кое-что подделать в Комбинированно-Уборочной Машине, но потом вдруг заметил у стены косу.

На цыпочках он подкрался к ней – и понял, что ведет себя исключительно глупо. Коса ведь не живая, и ушей у нее нет. Просто она выглядела такой острой…

Нед Кекс занес над головой гаечный ключ. Какое-то странное чувство вины овладело им. Этот Билл Двер… очень уж необычные слова он использовал, говоря о простом инструменте. Но это не его, кузнеца, дело – ему поручили работу.

Кекс резко опустил гаечный ключ.

Никакого сопротивления он не почувствовал. Более того, он готов был поклясться, что до лезвия косы гаечный ключ не дотронулся. И тем не менее, инструмент развалился на ровные половинки так, словно был сделан из хлебного мякиша.

Кузнец почесал затылок. За свою жизнь он перевидал множество острых штуковин, но настолько… Коса, стоящая перед ним, являлась квинтэссенцией самой остроты, абсолютной остротой, которая простиралась за последние атомы металла…

– Будь я проклят.

А потом он вспомнил о своей машине. Все это глупость, суеверия, подумал он. Человек, способный справиться с крутовиком на пять-восемь, не должен поддаваться на всякого рода фокусы. К механизмам нужно относиться проще. Они либо работают, либо не работают. И ничего загадочного в их работе нет.

Он с гордостью посмотрел на Комбинированно-Уборочную Машину. Пока что в нее нужно впрягать лошадь. И это несколько портит впечатление. Лошади представляют собой вчерашний день, тогда как день завтрашний принадлежит Комбинированно-Уборочным Машинам и их потомкам, которые сделают мир лучше, удобнее. Сейчас главная задача – исключить из уравнения лошадь. Он ставил внутрь часовой механизм, но тому явно не хватало мощности. Может, стоит попробовать…

За его спиной из закипевшего чайника выплеснулась вода и залила огонь.

Кекс ринулся в клубы пара. Вот каждый раз такое. Стоит задуматься над чем-нибудь серьезным, и какая-нибудь бессмыслица тут же тебя отвлечет.

Госпожа Торт задернула шторы.

– А кто такой этот Один-Человек-Ведро? Она зажгла пару свечей и села.

– Он принадлежит к одному из языческих очудноземских племен, – коротко пояснила она.

– Довольно странное имя – Один-Человек-Ведро.

– Это короткая версия, – мрачно заметила госпожа Торт. – Теперь нам нужно взяться за руки. – Она оценивающе посмотрела на Сдумса. – Нужен еще кто-то.

– Можно позвать Шлеппеля, – предложил Сдумс.

– Чтобы какой-то страшила торчал под моим столом, заглядывая мне под юбку? Ну уж нет! Людмилла!

Через мгновение занавеска из бус раздвинулась, и в комнату вошла девушка, открывшая Сдумсу дверь.

– Да, мама?

– Садись, девочка моя. Ты нам нужна для сеанса.

– Да, мама.

Девушка улыбнулась Сдумсу.

– Это – Людмилла, – представила ее госпожа Торт.

– Очень приятно, – кивнул Сдумс и был награжден широкой и сияющей улыбкой человека, давным-давно научившегося скрывать свои истинные чувства.

– Мы уже знакомы, – сказал Сдумс.

С полнолуния прошло чуть меньше дня, подумал он. А почти все признаки уже исчезли. Почти. Ну и ну…

– Она – позор на мою седую голову, – сказала госпожа Торт.

– Мама, не отвлекайся, – беззлобно заметила Людмилла.

– Возьмитесь за руки, – велела госпожа Торт. Они сидели в полутьме. Потом Сдумс почувствовал, как госпожа Торт убрала свою руку.

– Я забыла поставить стакан, – сообщила она.

– По-моему, госпожа Торт, вы не пользуетесь крутящимися столиками, планшетками для спиритических сеансов и всем прочим… – начал было Сдумс.

Со стороны буфета раздалось позвякивание, госпожа Торт поставила на стол полный стакан и села.

– А я этим и не пользуюсь, – пожала плечами она.

Снова воцарилась тишина, и Сдумс нервно откашлялся.

– Один-Человек-Ведро, мы знаем, что ты здесь, – проговорила наконец госпожа Торт.

Стакан зашевелился, в нем заплескалась янтарная жидкость.

– приветствия тебе из края счастливой охоты, о бледнолицая, – раздался дрожащий бестелесный голос.

– Кончай, – оборвала его госпожа Торт. – Все знают, что ты валялся пьяным посреди улицы Патоки, когда тебя переехала телега.

– в том нет моей вины. да разве Один-Человек-Ведро был виноват в том, что его прадедушка переезжал сюда! по праву рождения Один-Человек-Ведро должен пасть от лапы горного льва, его должен затоптать гигантский мамонт, бедный Один-Человек-Ведро, его лишили права на смерть.

– Слушай, Один-Человек-Ведро, господин Сдумс хочет задать тебе какие-то вопросы, – перебила излияния госпожа Торт.

– она здесь счастлива и ждет, когда ты к ней присоединишься, – быстро сообщил Один-Человек Ведро.

– Кто ждет? – не понял Сдумс.

Такая реакция, казалось, несколько озадачила Одного-Человека-Ведро. Прежде эта реплика ни в каких объяснениях не нуждалась.

– а кто тебе нужен! – осторожно спросил он. – и можно Одному-Человеку-Ведру выпить наконец!

– Пока нет, Один-Человек-Ведро.

– Одному-Человеку-Ведру очень нужно. да здесь так тесно.

– Что? – спросил Сдумс. – Тесно от духов?

– их сотни, две, три, много. Сдумс был разочарован.

– Всего лишь сотни? Мне лично кажется, это еще немного.

– Не все люди, умерев, становятся духами, – пояснила госпожа Торт. – Чтобы стать духом или призраком, нужно иметь какое-то очень серьезное незавершенное дело. Или хотеть отомстить кому-нибудь. Или быть пешкой в какой-нибудь очередной космической игре, затеянной богами.

– или сильно-сильно страдать от жажды, – добавил Один-Человек-Ведро.

– Ты выслушаешь его или нет?! – рассерженно осведомилась госпожа Торт.

– Один-Человек-Ведро крайне расстроен, ему обещали хорошо, моря из вина, а здесь ничего нет. его мучит жажда, о бедный Один-Человек-Ведро…

– Что происходит с жизненной силой, когда жизнь заканчивается? – спросил Сдумс. – Это именно из-за нее все беды?

– Рассказывай, – велела госпожа Торт, заметив, что Один-Человек-Ведро замешкался с ответом.

– о каких бедах идет речь!

– Все отвинчивается. Одежда бегает сама по себе. Все кажется более живым, чем прежде. И так далее.

– это! то малозначимые пустяки, жизненная сила стремится утечь при первой же возможности, не стоит тот повод считать беспокойством. да.

Сдумс положил руку на стакан.

– А о чем тогда стоит побеспокоиться? – вкрадчиво осведомился он. – Может, нам стоит обратить внимание на кое-какие стеклянные шарики?

– Одному-Человеку-Ведру что-то не хочется говорить.

– Мам, прикажи ему.

Это был голос Людмиллы, низкий, но почему-то очень приятный. Волкофф не спускал с нее глаз. Сдумс улыбнулся. Это было одним из преимуществ мертвых. Ты замечаешь вещи, которые живые просто-напросто игнорируют.

В голосе Одного-Человека-Ведра вдруг проскользнуло раздражение:

– но как он поступит, если Один-Человек-Ведро все ему скажет! Одного-Человека-Ведро будет поджидать куча неприятностей. Хау.

– Ну, ты можешь просто подтвердить мою догадку, если она вдруг окажется правильной… Тогда тебе не придется ничего рассказывать, – предложил Сдумс.

– да… есть возможность.

– Стало быть, договоримся так. Если ответ «да», ты стукнешь два раза, и один раз – если «нет». Все, как в старые добрые времена.

– о. хорошо.

– Продолжайте, господин Сдумс, – кивнула Людмилла.

Этот голос гладил, как нежная девичья ручка. Сдумс откашлялся.

– Я предполагаю, – начал он, – что это своего рода яйца. Сначала мне показалось странным, что при виде этих штук я вдруг подумал… подумал о завтраке. Но потом мне в голову пришла мысль о яйцах, и…

Один удар.

– Ну, что ж, возможно, эта мысль и в самом деле была глупой.

– прошу прощения, «да» – это один стук или два?

– Два! – рявкнула медиум.

СТУК. СТУК.

– А, – облегченно вздохнул Сдумс. – А потом из них выводятся такие штуки на колесах?

– два раза, если «да»!

– Да!

СТУК. СТУК.

– Я так и думал! Так и думал! Один такой шарик оказался под полом, и из него пыталось что-то вылупиться, но ему не хватило места! Тогда-то я и догадался! – радостно завопил Сдумс.

Но потом вдруг нахмурился.

– Кстати, а что именно должно было вылупиться?

Наверн Чудакулли вбежал в свой кабинет и схватил с каминной полки лежащий там посох. Облизав палец, аркканцлер осторожно коснулся набалдашника. Возникла крохотная искорка, и в комнате запахло жирной посудой.

Аркканцлер шагнул было обратно к двери, но потом медленно обернулся. Его мозг наконец проанализировал разбросанные по кабинету вещи и отметил некую странность.

– А это здесь откуда взялось? – громко вопросил он.

Он дотронулся концом посоха до тележки, и та, позвякивая, отъехала в сторону.

Точь-в-точь тележка, на которой служанки возят швабры, чистое белье и все прочее, что обычно возят служанки… Чудакулли подумал, что надо бы пообщаться с университетской домоправительницей, и почти сразу же забыл об этом.

– Чертовы проволочные штуки на колесах! Так и лезут повсюду… – пробормотал он.

При слове «чертовы» в воздухе появилось что-то, напоминающее трупную муху с зубами, как у кота, только вставными. Оно покружилось, осматривая обстановку, и вылетело следом за невнимательным аркканцлером.

Слова волшебников обладают магической силой, особенно слова ругательные. И они постоянно ищут случая воплотить собственную магию в жизнь. Сейчас, когда жизненная сила кристаллизовалась в воздухе, им было нетрудно воплотиться.

Старшие волшебники собрались в Главном зале. Даже главный философ ощущал некое возбуждение. Использовать магию против коллег-волшебников считалось дурным тоном, а использовать ее против обычных граждан считалось просто неспортивным. Но застаиваться тоже вредно.

Аркканцлер оглядел волшебников.

– Декан, почему у тебя все лицо в полоску?

– Камуфляж, аркканцлер.

– Камуфляж, значит?

– Йо, аркканцлер.

– Хорошо, главное, чтобы тебе это доставляло удовольствие.

Тщательно маскируясь, они поползли к небольшому участку, который считался законной территорией Модо. По крайней мере, большинство из волшебников поползли. Приговаривая под нос: «Пошел! Пошел! Пошел!», декан совершил несколько прыжков с поворотом, потом припал к стене и тихонько перевел дыхание.

Каково же было его разочарование, когда он увидел, что остальные кучи компоста лежат там, где их сложил Модо. Тащившийся позади волшебников Модо был дважды едва не сбит с ног скачущим деканом.

– Они просто притаились, – с подозрением изрек декан. – Предлагаю уничтожить эти проклятые…

– Просто они еще не сопрели, – предположил Модо. – Та куча была самой старой.

– То есть ты хочешь сказать, что нам не с кем будет сражаться? – спросил аркканцлер.

Земля под ногами вдруг вздрогнула, и со стороны галереи донеслось легкое позвякивание. Чудакулли нахмурился:

– Кто-то расставляет повсюду эти проволочные тележки. Одну я даже нашел в своем кабинете.

– Ха, – хмыкнул главный философ. – Что кабинет, одна очутилась прямо в моей спальне. Открываю шкаф – и вижу, стоит.

– В шкафу? И зачем ты ее туда засунул?

– Я ничего не засовывал, говорю точно. Вероятно, студенты. Это их шуточки. Однажды мне в постель подложили щетку.

– Об одну тележку я даже споткнулся. Но глазом не успел моргнуть, как она исчезла. Наверное, кто-то укатил ее, – поделился Чудакулли.

Позвякивание приближалось.

– Ну ладно, господин Так Называемый Дорогой Мой Умник, – Чудакулли многозначительно похлопал набалдашником посоха по ладони.

Волшебники прижались к стене. Призрачный перевозчик тележек был совсем рядом.

– городов, – сказал Один-Человек-Ведро. – так думает Один-Человек-Ведро, это яйца городов.

– Ага, мой юный шу… да будь я, черт побери, проклят.

– Шутки шутишь? – нахмурилась госпожа Торт. – Города не бывают живыми. Знаю, знаю, многие утверждают обратное, но это же не по-настоящему, а в переносном смысле.

Ветром Сдумс повертел один из шариков.

– Он откладывает их тысячами, – покачал головой он. – Но выживают не все, иначе нас бы уже завалило городами…

– Ты хочешь сказать, что из этих маленьких шариков вылупляются огромные города? – уточнила Людмилла.

– не сразу, сначала подвижная стадия.

– То есть появляются колеса, – пояснил Сдумс.

– это есть верно, как поглядит Один-Человек-Ведро, тебе уже все известно.

– Это только так кажется, – уверил Ветром Сдумс. – На самом деле я еще ничего не понимаю. А что следует за подвижной стадией?

– не знаю. Сдумс встал.

– Пришло время все выяснить, – решительно сказал он.

Он взглянул на Людмиллу и Волкоффа. Да. А почему бы и нет? Если ты хоть кому-нибудь сумеешь помочь, можешь считать, что жизнь твоя – или что бы там ни было – прожита не зря.

Сдумс резко ссутулился и подпустил в голос старческой хрипоты:

– Вот только ноги меня уже почти не держат, м-да, вот… Буду весьма признателен, если кто-нибудь мне поможет. Юная госпожа, не проводите ли вы меня до Университета?

– Людмилла почти не выходит из дома. У нее некоторые проблемы со здоровьем, – поспешила заметить госпожа Торт.

– Я абсолютно нормально себя чувствую, – возразила Людмилла. – Мама, ты же знаешь, что с полнолуния прошел почти целый день и…

– Людмилла!

– Но это в самом деле так.

– Беззащитным девушкам нельзя ходить по улицам в одиночку, это небезопасно.

– Но чудесный пес господина Сдумса прогонит даже самых опасных преступников.

Волкофф, словно по сигналу, гавкнул и поднялся на задние лапки. Госпожа Торт критически осмотрела его.

– Очень послушное животное, как я вижу, – вынуждена была заметить она.

– Вот и договорились, – хлопнула в ладоши Людмилла. – Пойду возьму шаль.

Волкофф перевернулся на спину, и Сдумс слегка толкнул его ногой.

– Веди себя хорошо, – посоветовал он. Раздалось многозначительное покашливание Одного-Человека-Ведра.

– Хорошо, хорошо, – махнула рукой госпожа Торт.

Она достала из ящика спички, рассеянно чиркнула одной об ноготь и бросила в стакан с виски. Вспыхнуло голубое пламя, и двойная порция чистого виски переместилась в мир духов.

Когда Ветром Сдумс выходил из дома, ему показалось, что вслед ему летит какая-то песня, исполняемая призрачным голосом.

Тележка остановилась и стала покачиваться из стороны в сторону, словно рассматривая волшебников. Потом вдруг повернулась и быстро покатила прочь.

– Взять! – взревел аркканцлер.

Он направил на тележку посох, и огненный шар превратил небольшой участок каменных плит во что-то желтое и булькающее. Улепетывающая тележка угрожающе накренилась, но сумела сохранить равновесие и помчалась дальше, поскрипывая одним колесом.

– Она из Подземельных Измерений! – воскликнул декан. – Громи корзинку!

– Не глупи, – аркканцлер остановил его, положив руку на плечо. – У Подземельных Тварей куда больше щупальцев и всяких отвратительных штук. Кроме того, по ним никак не скажешь, что они созданы искусственно.

Их внимание отвлекла вторая тележка, которая беззаботно катилась по боковой дорожке. Увидев или каким-то другим образом почувствовав присутствие волшебников, она остановилась и крайне убедительно прикинулась тележкой, которую кто-то забыл.

Казначей незаметно подкрался к ней.

– Ты нас не обманешь, – сказал он. – Мы знаем, что ты умеешь передвигаться.

– Мы тебя видели, – добавил декан. Тележка по-прежнему делала вид, что говорят о ком-то другом.

– С чего мы взяли, что она разумна? – заметил профессор современного руносложения. – Где, скажите на милость, у нее мозг?

– А кто говорит, что она разумна? – спросил аркканцлер. – Она просто ездит. Для этого мозгов не требуется. Креветки тоже двигаются.

Он провел рукой по раме.

– На самом деле креветки очень умные создания… – начал было главный философ.

– Заткнись, – велел Чудакулли. – Гм-м. А она точно кем-то сделана, а?

– Ну, она ведь из проволоки, – сказал главный философ. – А проволоку надо изготовить. Кроме того, под ней мы можем наблюдать колеса. Науке неизвестен факт существования живых существ, у которых бы имелись колеса.

– Просто, если к ней присмотреться, то кажется, будто она…

– …Единое целое, – закончил мысль профессор современного руносложения. Он с кряхтением присел, чтобы получше рассмотреть тележку. – А и правда, стыков нигде не видно. Как будто она такой выросла, но это же просто смешно.

– Возможно. Но разве в Овцепикских горах не живет кукушка, которая делает часы, чтобы потом устроить там гнездо?

– Но это часть птичьего ритуала ухаживания, – возразил профессор современного руносложения. – Кроме того, такие часы всегда врут.

Тележка стрелой метнулась в брешь, появившуюся было в обороне волшебников, и ей почти удалось удрать, но на ее пути встал казначей, который, отважно заорав, свалился прямо в корзинку. Однако тележка не остановилась, а с грохотом покатилась дальше к воротам.

Декан поднял посох. Аркканцлер остановил его:

– Мы можем попасть в казначея.

– Ну хотя бы одну шаровую молнию! Совсем маленькую!

– Очень заманчиво, но нет. Вперед, за ней!

– Йо!

– Как тебе будет угодно.

Волшебники ринулись в погоню. Позади, никем не замеченная, с громким жужжанием летела целая стая ругательств аркканцлера. А Ветром Сдумс тем временем уже подходил к библиотеке.

Библиотекарь Незримого Университета поспешил на всех четырех лапах к содрогающейся от громоподобных ударов двери.

– Я знаю, что ты здесь, – раздался голос Ветром Сдумса. – Ты должен впустить нас. Это жизненно необходимо.

– У-ук.

– Ах, не откроешь?

– У-ук!

– Что ж, у меня нет другого выхода… Древние камни медленно сдвинулись в сторону. Посыпалась штукатурка. Часть стены обрушилась, и в дыре, напоминающей по форме Ветром Сдумса, появился Ветром Сдумс собственной персоной, задыхаясь и кашляя от пыли.

– Лично я был против таких мер, – сказал он. – Никак не могу отделаться от чувства, что угождаю общепринятым суевериям.

Библиотекарь взлетел в воздух и приземлился ему на плечи. К вящему удивлению орангутана, это не возымело никакого действия. Обычно трехсотфунтовый орангутан существенно замедляет ваше продвижение вперед, но Ветром Сдумс нес его на себе, словно какой-то меховой воротник.

– Скорее всего, нам потребуется древняя история, – предположил Сдумс. – Слушай, тебе не сложно будет перестать откручивать мне голову?

Библиотекарь в отчаянии огляделся. Откручивание головы действовало всегда.

Вдруг его ноздри раздулись.

Библиотекарь не всегда был обезьяной. Волшебная библиотека считалась крайне опасным местом для работы, и он превратился в орангутана в результате непреднамеренного выброса магии. Раньше он был вполне безобидным человечком, однако люди вскоре привыкли к его новому виду и уже не помнили его другим. Впрочем, изменился не только внешний вид, одновременно с тем произошли радикальные изменения чувств и воспоминаний. Наиболее глубокие, фундаментальные, врожденные воспоминания относились к формам. Они уходили в глубь веков, к эпохе зарождения человека мыслящего. Существ с вытянутыми мордами, большими зубищами и на четырех лапах развивающийся обезьяний мозг хранил в разделе «Плохие новости».

В пролом вошел очень крупный волк. За ним – крайне привлекательная девушка. Мозг библиотекаря и без того коротил, а вид девушки только добавил помех.

– К тому же, – сказал Ветром Сдумс, – вполне возможно, мне удастся завязать твои лапы у тебя же за спиной.

– И-ик!

– Он не обычный волк, можешь мне поверить.

– У-ук?

– А она с формальной точки зрения не совсем женщина, – добавил Сдумс значительно тише.

Библиотекарь посмотрел на Людмиллу, его ноздри снова раздулись, лоб наморщился.

– У-ук?

– Хорошо, возможно, я неловко выразился. А теперь будь хорошим мальчиком, отпусти меня.

Библиотекарь осторожно разжал свои объятия и спрыгнул на пол, стараясь держаться так, чтобы между ним и Волкоффым все время оставался Сдумс.

Сдумс очистил куски штукатурки с остатков своей мантии.

– Нам крайне необходимо узнать о жизни городов, – пояснил он. – А особенно меня интересует…

Раздалось едва слышное позвякивание.

Из-за ближайшей книжной полки беззаботно выкатилась проволочная корзинка. Она была наполнена книгами. Поняв, что обнаружена, тележка застыла на месте, сделав вид, будто никогда и не двигалась с места.

– Подвижная стадия, – прошептал Ветром Сдумс.

Проволочная корзина попыталась незаметно откатиться. Волкофф зарычал.

– Это то самое, о чем говорил Один-Человек-Ведро? – спросила Людмилла.

Тележка исчезла. Библиотекарь хрюкнул и бросился за ней.

– О да. Это, должно быть, что-то, способное быть полезным! – воскликнул Сдумс, вдруг испытав приступ почти маниакальной радости. – Так вот как все работает! Сначала появляется нечто такое, что тебе хочется сберечь, убрать куда-нибудь. Тысячи яиц гибнут из-за неблагоприятных условий, но это не имеет никакого значения, потому что тысячи и выживают. А на следующей стадии появляется нечто полезное, способное самостоятельно перемещаться, тогда как никому и в голову не может прийти, что эта штука оказалась здесь самостоятельно…

– Но разве город может быть живым? – удивилась Людмилла. – Он ведь состоит из мертвых частей!

– Как и люди. Взять, к примеру, меня. Уж я-то испытал все на собственной шкуре. Но отчасти ты права. Такого не должно происходить. Все это из-за избытка жизненной силы. Она… она нарушает равновесие. Превращает то, что нереально, в реальность. И это происходит слишком быстро…

Раздался вопль библиотекаря… Из-за длинного ряда книжных полок вылетела тележка и, бешено вращая колесами, помчалась к пролому в стене. За ней, вцепившись одной лапой в раму, летел, словно очень толстый флаг, орангутан.

Волкофф прыгнул.

– Волкофф! – закричал Сдумс.

Но тщетно. Сильный условный рефлекс гоняться за всем, что движется, тем более на колесах, представители семейства собачьих обрели еще в древние времена – в тот самый миг, когда первый пещерный житель скатил с холма свое первое бревно. Отчаянно щелкая зубами, Волкофф кинулся вслед за тележкой.

Его челюсти сомкнулись на колесе. Раздался вой, потом – визг библиотекаря, и орангутан, волк и тележка воткнулись в стену.

– Бедненький! Тебе больно, да?

Людмилла подбежала к поверженному волку и упала рядом с ним на колени.

– Она проехала прямо ему по лапам!

– А еще он, наверное, потерял пару зубов, – сказал Сдумс и помог библиотекарю подняться на ноги.

Глаза орангутана горели кровавым блеском. Тележка пыталась украсть его книги. Вероятно, это было лучшим доказательством того, что мозгов у тележек совсем нет.

Библиотекарь наклонился и оторвал у тележки колеса.

– Опа! – воскликнул Сдумс.

– У-ук?

– Это просто восклицание. И я согласен, здесь мне не цирк, – успокоил Сдумс.

Голова Волкоффа лежала на коленях Людмиллы. Он потерял один зуб и серьезно попортил шкуру. Открыв желтый глаз, волк заговорщически посмотрел на Сдумса. Людмилла чесала Волкоффа за ухом. «Наслаждается своим счастьем, – подумал Сдумс. – Еще чуть-чуть, он поднимет лапку и примется жалобно скулить».

– М-да, – неопределенно выразился Сдумс. – Так… А теперь, библиотекарь, нам понадобится твоя помощь.

– Бедный храбрый песик, – сказала Людмилла.

Волкофф поднял лапу и жалобно заскулил.

Тяжеленная туша казначея мешала второй тележке набрать скорость и догнать уже скрывшегося вдали товарища. К тому же одно ее колесо беспомощно волочилось по земле. Раскачиваясь из стороны в сторону, тележка едва не опрокинулась, выезжая за ворота.

– Я ее хорошо вижу! Просто отлично! – завопил декан.

– Нельзя! Попадешь в казначея! – заорал Чудакулли. – Испортишь имущество Университета!

Но декан ничего не слышал, непривычный рев разбушевавшегося тестостерона заглушал все окружающие звуки. Зеленая шаровая молния ударила в накренившуюся тележку. В воздух взлетели колеса.

Чудакулли глубоко вздохнул.

– Ты, придурок!… – заорал он.

Следующее произнесенное им слово было незнакомо волшебникам, которые не могли похвастаться грубым деревенским воспитанием, а потому ничего не знали о некоторых особенностях разведения скота. Но воплощение этого слова возникло всего в нескольких дюймах от лица аркканцлера, оно было толстым, круглым и блестящим, с ужасными бровями. Создание породило какой-то непристойный звук и взлетело повыше, дабы присоединиться к стайке прочих ругательств.

– Черт побери, а это еще что такое?

Возле его уха материализовалась еще одна тварь, несколько меньше предыдущей. Чудакулли схватился за шляпу.

– Проклятье! – Стайка увеличилась еще на одну особь. – Какая-то сволочуга укусила меня!

Эскадрон только что вылупившихся проклятий предпринял героическую попытку обрести свободу. Чудакулли безуспешно пытался их прихлопнуть.

– Убирайтесь, вы, проклятые…

– Нет, стоп! – крикнул главный философ. – Заткнись же!

Еще никто и никогда не приказывал аркканцлеру заткнуться. Затыкались обычно все остальные. Но от удивления аркканцлер все-таки заткнулся.

– Я имею в виду, что каждый раз, когда ты ругаешься, ругательства оживают, – поспешил объяснить главный философ. – Эти страшные крылатые твари появляются из ничего, на пустом месте.

– Паршивые гадины! – заорал аркканцлер. Хлоп. Хлоп.

Из обломков тележки выбрался ошеломленный казначей. Он нашел свою остроконечную шляпу, отряхнул ее, попытался надеть, потом нахмурился и вытащил из шляпы колесо. Коллеги, казалось, не обращали на него ни малейшего внимания.

– Но я всегда так разговаривал! – услышал он голос аркканцлера. – Нет ничего плохого в хорошем ругательстве. Заставляет кровь бежать по жилам. Осторожней, декан, одна из этих подлюк…

– А по-другому ты выражаться не можешь? – воскликнул главный философ, пытаясь перекричать жужжание и писк летающих тварей.

– Например, как?

– Ну, есть много хороших слов. Ерундовина, например.

– Ерундовина?

– Да, или, к примеру, я слышал такое выражение, как «сплошное расстройство».

– Сплошное расстройство? И ты хочешь, чтобы я так ругался?

Казначей доковылял до группы волшебников. Спор о незначительных деталях во время масштабного кризиса был характерной чертой всех волшебников.

– Наша домоправительница госпожа Герпес всегда говорит «Сахар!», если что-нибудь уронит, – подключился к разговору казначей.

Аркканцлер повернулся к нему:

– Она может говорить «сахар», но имеет в виду «дерь…»

Волшебники пригнулись, однако Чудакулли нашел в себе силы вовремя остановиться.

– Вот ерундовина… – бессильно сказал он. Ругательства мирно вились вокруг его шляпы.

– Ты им нравишься, – заметил декан.

– Ты им как отец родной, – добавил профессор современного руносложения.

Чудакулли нахмурился:

– Вы, че… может, вы прекратите смеяться над своим аркканцлером и, дья… выясните, что происходит?

Волшебники покрутили головами. Ничего не появилось.

– А у тебя неплохо получается, – сказал профессор современного руносложения. – Продолжай в том же духе.

– Ерундовина, разъерундовая ерундовина. Сахар, сахар, сахар. Сплошное расстройство… – Он покачал головой. – Плохо. Настроение совсем не улучшается.

– Зато воздух становится чище, – подметил казначей.

Волшебники наконец заметили его присутствие. Потом посмотрели на останки тележки.

– Жужжание слышите? – спросил Чудакулли. – Все вокруг оживает.

Тут их внимание привлек уже знакомый дребезжащий звук. Мимо университетских ворот проехали две тележки. Одна была полна фруктами, во второй лежали те же фрукты и кричащий ребенок.

Волшебники смотрели на тележки, широко раскрыв рты. За тележками промчалась толпа людей. Чуть впереди, энергично работая локтями, бежала полная решимости женщина.

Аркканцлер остановил тучного мужчину, ковылявшего по улице позади всей толпы.

– Что случилось?

– Тележка удрала с моими персиками!

– А ребенок откуда взялся?

– Понятия не имею. У этой женщины тоже была корзинка на колесиках, и она купила у меня несколько персиков, я начал перекладывать их из тележки в тележку, а потом…

Они обернулись на звук. Из переулка показалась тележка. Увидев их, она лихо повернула и покатилась через площадь.

– Неужели весь город уже пользуется этими штуками? – недоверчиво спросил Чудакулли.

– А что, по-моему, очень удобно, – пожал плечами торговец персиками. – Ладно, мне пора бежать. Вы же знаете, как легко мнутся эти персики…

– Кстати, все тележки двигаются в одном направлении, – сказал профессор современного руносложения. – Вы это заметили?

– За ними! В погоню! – завопил декан. Другие волшебники, слишком сбитые с толку, чтобы возражать, послушно потрусили следом за ним.

– Нет! – попытался было остановить их Чудакулли, но быстро понял тщетность своих попыток.

Похоже, он начинал терять инициативу. Аркканцлер сосредоточился и тщательно сформулировал наиболее благовоспитанный боевой клич за всю историю цензуры.

– Бей ерундовин, иначе сплошное расстройство нам всем! – завопил он и последовал за деканом.

Целый день Билл Двер работал впереди во главе вязальщиков и укладчиков.

А потом раздался чей-то крик, и все дружно устремились к забору.

Большое поле Яго Пидберри находилось как раз по соседству. В ворота, ведущие на его поле, вползала Комбинированно-Уборочная Машина.

Билл присоединился к работникам. Вдалеке виднелась фигура Кекса, отдававшего последние распоряжения. В оглобли была запряжена испуганная лошадь. Кузнец уселся на небольшое металлическое сиденье в центре машины и взялся за вожжи.

Лошадь тронулась с места. Заходили рычаги, завращались брезентовые ремни, возможно, даже бороздчатый шнек завращался, но это не имело значения, потому что тут же что-то лязгнуло и машина остановилась.

Из толпы, стоявшей у забора, раздались радостные крики: «Теперь можно слезать и доить!», «У нас тоже была такая, только с места мы ее так и не сдвинули!», «Смотри-ка, как быстро ездит!» – и другие соответствующие моменту остроты.

Кекс слез, перекинулся парой фраз с Пидберри и его людьми, после чего нырнул в недра машины.

– Ни за что не полетит!

– Завтра конина подешевеет!

На сей раз Комбинированно-Уборочная Машина проехала несколько футов, а потом сломалась и сложилась пополам одна из ее каких-то там пластин.

К этому моменту некоторые мужчины уже помирали со смеху.

– Тащи сюда этот хлам, мы тебе дадим за него шесть пенсов!

– Другую машину давай, эта сломалась! Кекс снова спустился на землю. Крики и свист наверняка доносились до него, но он предпочел их игнорировать, хладнокровно меняя сломавшуюся пластину на новую.

Не спуская глаз с противоположного края поля, Билл Двер достал точильный камень и медленными, точными движениями стал точить косу.

Кроме далекого позвякивания инструментов кузнеца только скрежет точильного камня нарушал тишину, повисшую в тяжелом воздухе.

Кекс забрался обратно на машину и кивнул управлявшему лошадью человеку.

– Надо же, опять началось! – Тебе не надоело?

– Слезай и сам толкай!

И вдруг крики стихли.

С полдюжины пар глаз проводили Комбинированно-Уборочную Машину до конца поля, где она развернулась и направилась обратно.

Машина, покачиваясь и вибрируя, со стрекотом прокатила мимо.

На краю поля она опять аккуратно развернулась.

И снова прострекотала мимо.

Спустя какое-то время чей-то мрачный голос произнес:

– Людям она не понравится, помяните мои слова.

– Верно, – кивнул кто-то. – Разве нормальный человек залезет в такую хреновину?

– Только и может, что ездить взад-вперед по полю…

– …Но быстро-то как…

– …Смотрите, режет пшеницу и отделяет колосья…

– Прошел уже три ряда.

– Вот шельмец!

– В нем все так крутится, даже не разглядишь толком! Что скажешь, Билл? Билл?…

Они обернулись.

Он уже прошел половину второго ряда. Коса в его руках так и мелькала. И он постоянно наращивал скорость.

В щелку высунулся нос госпожи Флитворт.

– Да? – подозрительно осведомилась она.

– Это Билл Двер, госпожа Флитворт. Мы принесли его домой.

Она открыла дверь чуть шире:

– Что с ним случилось?

Двое мужчин неловко ввалились в дом, волоча на своих плечах долговязое темное тело. Тело подняло голову и наградило госпожу Флитворт туманным взглядом.

– Понятия не имею, что на него нашло, – признался Герцог Задник.

– Просто сам не свой до работы. Свои денежки отрабатывает до последнего пенса.

– Да уж, такое в наших краях впервые, – мрачно произнесла она.

– Носился взад-вперед по полю как сумасшедший, старался перегнать эту чертову машину Неда Кекса. Мы вчетвером не успевали за ним снопы вязать. Кстати, машину он почти перегнал.

– Положите его на диван.

– А мы предупреждали его, не стоит, говорим, так работать на солнцепеке… – Герцог вытянул шею, заглядывая в кухню. Уж не там ли хранятся те самые сундуки с золотыми монетами?

Госпожа Флитворт мужественно закрыла собой дверной проем.

– Спасибо за беспокойство. А теперь, я полагаю, вас давно уже заждались дома.

– Если чем нужно помочь…

– Я знаю, где вы живете. Кстати, вы не платите за проживание вот уже пять лет как. До свидания, господин Шпинат.

Она выставила их из дома и захлопнула дверь. Потом госпожа Флитворт повернулась к своему работнику.

– И что это тебе взбрело на ум, господин Так Называемый Билл Двер?

– Я УСТАЛ, И УСТАЛОСТЬ НЕ ПРОХОДИТ. Билл Двер схватился за голову.

– К ТОМУ ЖЕ ШПИНАТ ДАЛ МНЕ КАКОЙ-ТО ЗАБАВНЫЙ НАПИТОК ИЗ ЯБЛОЧНОГО СОКА, ПОТОМУ ЧТО БЫЛО ОЧЕНЬ ЖАРКО, А ТЕПЕРЬ Я ОТВРАТИТЕЛЬНО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ.

– Не удивлена. Он гонит эту отраву в лесу. Сока там не так уж и много.

– Я НИКОГДА РАНЬШЕ НЕ ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ БОЛЬНЫМ ИЛИ УСТАЛЫМ.

– С живыми людьми это частенько случается.

– КАК ЖЕ ВЫ ЭТО ВЫНОСИТЕ?

– Ну, твой «забавный» яблочный сок иногда помогает.

Билл Двер мрачно уставился в пол.

– НО УБОРКУ ПОЛЯ МЫ ЗАКОНЧИЛИ, – сказал он, и в голосе его проскользнули торжествующие нотки. – ВСЕ ЗАСНОПИЛИ В УВЯЗЫ. ИЛИ НАОБОРОТ. КАК ПРАВИЛЬНО?

Он снова схватился за голову.

– А-А-А-Х.

Госпожа Флитворт скрылась в буфетной, и скоро оттуда донесся скрип насоса. Вернулась она с влажным полотенцем и стаканом воды.

– ТУТ ПЛАВАЕТ ТРИТОН!

– Еще лишнее доказательство того, что вода свежая и чистая, – сказала госпожа Флитворт[22], выуживая земноводное и отпуская его на пол.

Билл Двер попытался встать.

– ТЕПЕРЬ Я ПОЧТИ ЗНАЮ, ПОЧЕМУ НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ХОТЯТ УМЕРЕТЬ. Я СЛЫШАЛ О БОЛИ И СТРАДАНИЯХ, НО ДО СИХ ПОР НЕ ПОНИМАЛ, КАКОВЫ ОНИ НА САМОМ ДЕЛЕ.

Госпожа Флитворт выглянула в пыльное окно. Тучи, которые сгущались весь день, нависли над холмами – темно-серые, со зловещим желтым оттенком. Жара сдавливала голову, точно тисками.

– Надвигается сильная буря.

– ОНА ИСПОРТИТ МОЙ УРОЖАЙ?

– Ничего. Потом высохнет.

– КАК ТАМ ДЕВОЧКА?

Билл Двер разжал свою ладонь. Госпожа Флитворт удивленно подняла брови. Верхний сосуд золотых песочных часов почти опустел.

– Но откуда это у тебя? Часы ведь были наверху! Она сжимала их, словно… – Госпожа Флитворт на мгновение сбилась. – Словно очень сильно что-то сжимала, – неловко закончила она.

– ЧАСЫ И СЕЙЧАС У НЕЕ, НО ОДНОВРЕМЕННО ОНИ ЗДЕСЬ. И ГДЕ-ТО ЕЩЕ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОНИ СУЩЕСТВУЮТ ЛИШЬ МЕТАФОРИЧЕСКИ.

– То, что держит девочка, выглядит достаточно реальным.

– ЕСЛИ НЕЧТО СУЩЕСТВУЕТ МЕТАФОРИЧЕСКИ, ЭТО ЕЩЕ НЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ЕГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

Госпоже Флитворт почудилось легкое эхо. Голос Билла Двера звучал так, как будто слова произносились двумя людьми сразу, причем не совсем синхронно.

– И сколько осталось времени?

– ВСЕГО ПАРА ЧАСОВ.

– А что с косой?

– Я ОСТАВИЛ КУЗНЕЦУ ОЧЕНЬ СТРОГИЕ УКАЗАНИЯ.

Она нахмурилась:

– Не хочу сказать, что молодой Кекс – скверный парень, но ты точно уверен, что он все сделает правильно? У человека его профессии может просто не подняться рука.

– У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВЫБОРА. ТА ПЕЧКА, ЧТО СТОИТ ЗДЕСЬ, НЕ ГОДИТСЯ.

– Ох уж эта коса… Она жутко острая.

– ОСТРАЯ, НО ЭТОГО, БОЮСЬ, ВСЕ ЖЕ НЕДОСТАТОЧНО.

– Неужели никто никогда не пытался проделать то же самое с тобой?

– ЕСТЬ ТАКАЯ ПОСЛОВИЦА: С СОБОЙ ВСЕГО НЕ ЗАБЕРЕШЬ. Я ПРАВИЛЬНО СКАЗАЛ?

– Да.

– И СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВЕРЯТ В НЕЕ?

– Помню, где-то я читала об этих языческих царях, что живут в пустыне, строят пирамиды и кладут туда всякую всячину. Даже лодки умудряются в них засунуть. А еще девушек в прозрачных штанах и грязную посуду. Неужели это все правда?

– НИКОГДА НЕ БЫЛ УВЕРЕН В ТОМ, ЧТО ПРАВДА, А ЧТО НЕТ, – признался Билл Двер. – ДА И СУЩЕСТВУЕТ ЛИ АБСОЛЮТНАЯ ПРАВДА? ИЛИ АБСОЛЮТНАЯ НЕПРАВДА? ВЕДЬ ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ.

– Лично я так не считаю, – возразила госпожа Флитворт. – По мне, правильное – это правильное, а неправильное – это неправильное. Есть правда и есть неправда. Я была воспитана так, чтобы понимать разницу между этими двумя понятиями.

– НО КТО ВАС ВОСПИТАЛ? ТОТ, КТО ВОЗИТ НЕЛЕГАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ?

– Какие товары?

– ПРОЩЕ ГОВОРЯ, КОНТРАБАНДУ.

– А что плохого в контрабанде?!

– Я ПРОСТО ХОТЕЛ ОБРАТИТЬ ВАШЕ ВНИМАНИЕ НА ТО, ЧТО ДРУГИЕ ЛЮДИ СЧИТАЮТ ИНАЧЕ.

– Это меня не касается.

– НО…

Куда-то в холм ударила молния. Раскаты грома сотрясли дом, несколько кирпичей упали в дымовую трубу. Потом что-то отчаянно забарабанило в окна.

Билл Двер пересек комнату и распахнул дверь.

Градины размером с куриное яйцо стучали по ступеням и, подпрыгивая, залетали на кухню.

– О. БЛИЗИТСЯ КОНЕЦ КНИЖКИ.

– Вот проклятье!

Госпожа Флитворт поднырнула ему под руку.

– Откуда дует ветер?

– ВЕТЕР? НУ, С НЕБА, НАВЕРНОЕ…

Билл Двер непонимающе посмотрел на госпожу Флитворт. Старушка рассеянно заметалась по дому.

– Пойдем скорей!

Влетев на кухню, она схватила со шкафа лампу со свечой и спички.

– НО ВЫ ЖЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ВСЕ ВЫСОХНЕТ.

– Это если бы шел дождь. А град все уничтожит! Утром наш урожай будет разбросан по всему холму!

Она зажгла свечу и, в очередной раз пробежав мимо Билла, выскочила на улицу.

Билл Двер посмотрел на небо. Мимо, кувыркаясь, пролетели несколько соломинок.

– БУДЕТ УНИЧТОЖЕН? МОЙ УРОЖАЙ? – Он угрожающе распрямился. – НИ ЗА ЧТО!

Град яростно молотил по крыше кузницы.

Нед Кекс качал мехи, пока угли не стали совсем белыми, лишь кое-где виднелась легкая желтизна.

День выдался удачным. Комбинированно-Уборочная Машина справилась даже лучше, чем он смел надеяться. Старик Пидберри уговорил кузнеца обработать завтра еще одно поле, поэтому машину пришлось оставить на холме, надежно закрыв брезентом. Завтра Нед Кекс научит управлять Комбинированно-Уборочной Машиной одного из работников, а сам займется усовершенствованием своего изобретения. Успех обеспечен. Перспективы – самые радужные.

Но еще нужно было заняться косой. Он подошел к стене, на которой она висела. Таинственный предмет. Это был самый превосходный инструмент, который он когда-либо видел. Его невозможно было затупить. Острота простиралась за границы лезвия. И он должен был его уничтожить… Где здесь здравый смысл? Нед Кекс свято верил в здравый смысл, по крайней мере определенного, специального вида.

Может, Билл Двер просто хочет избавиться от нее? И это вполне понятно, потому что даже сейчас, когда коса безобидно висела на стене, она излучала остроту. Лезвие было окружено едва заметным лиловым сиянием, вызванным потоками воздуха, что несли молекулы навстречу неминуемой гибели.

Нед Кекс очень осторожно снял косу.

Странный парень, этот Билл Двер. Сказал, что косу нужно уничтожить. Даже использовал странное словечко – «убить». Но можно ли убить вещь?

Кстати, как уничтожить эту косу? Рукоятка легко сгорит, металл прокалится, и, если хорошенько поработать молотком, от косы останется только кучка пыли и пепла. Наверное, именно этого и добивался заказчик.

Однако, с другой стороны, если взять и снять лезвие с рукоятки, то косы тоже больше не будет… Она перестанет быть косой. Превратится в… в составные части. Разумеется, из них можно снова сделать косу, но некоторые умеют воссоздавать предметы из пепла и пыли, надо только знать как. Так что…

Нед Кекс был доволен логичной последовательностью своих мыслей. Кроме того, Билл Двер не требовал никаких доказательств, э-э… смерти косы.

Кузнец тщательно примерился и отрубил косой конец наковальни. Непостижимо.

Абсолютная острота.

И тут он окончательно сдался. Так нечестно. Нельзя просить такого человека, как он, уничтожить такую красоту. Ведь эта коса – произведение искусства.

Нет, не искусства. Произведение кузнечного ремесла.

Он прошел к поленнице дров и сунул под нее косу. Раздался короткий писк.

Все будет в порядке. Утром он вернет Биллу его фартинг.

Материализовавшись за кузничной поленницей, Смерть Крыс приблизился к унылому комочку меха. Этот комочек некогда был крысой, которую угораздило оказаться на пути косы.

Дух крысы недовольно маячил рядом. Появлению Смерти он ничуточки не обрадовался.

– Писк? Писк?

– ПИСК, – объяснил Смерть Крыс.

– Писк?

– ПИСК, – подтвердил Смерть Крыс.

– <Движение усами> <затем движение носом>?

Смерть Крыс покачал головой:

– ПИСК.

Крыса совсем пала духом. Сочувственным жестом Смерть положил костлявую лапку ей на плечо.

– ПИСК.

Крыса печально кивнула. Ей неплохо жилось рядом с горном. Об уборке здесь не имели никакого понятия, к тому же Нед являлся чемпионом Плоского мира по забыванию повсюду недоеденных бутербродов. Крыса вздохнула, пожала плечами и последовала за крошечной фигуркой в плаще. Другого выбора у нее просто не было.

По улицам носились людские толпы. Большинство горожан гонялись за тележками. А большинство тележек было нагружено тем, чем обычно нагружают тележки: дровами, детьми и всевозможными покупками.

Правда, теперь тележки не пытались запутать следы или как-то ускользнуть от погони. Они слепо двигались в одном направлении.

Тележку можно было остановить, только перевернув ее вверх крутящимися колесами. Волшебники заметили группу энтузиастов, пытавшихся разбить тележки, однако все усилия были бесполезны – странные тележки гнулись, но не ломались и постоянно предпринимали героические попытки убежать даже на одном колесе.

– Посмотрите-ка на эту! – воскликнул аркканцлер. – Там лежит мое белье! То самое, которое я отдал в стирку! Вот ведь расстройство ерундовое!

Он пробился сквозь толпу и ткнул посохом в колеса тележки, останавливая воровку.

– Эти граждане путаются под ногами и не дают толком прицелиться! – пожаловался декан.

– Да их здесь сотни, тысячи! – воскликнул профессор современного руносложения. – Они носятся повсюду, как самые настоящие дурностаи[23]. А ну-ка пошла прочь, ты, телега! Он замахнулся на назойливую тележку посохом.

Тележки потоком уходили из города. Сражающиеся с ними люди либо сами выбывали из борьбы, либо попадали под вихляющие колеса. Вскоре тележкам уже никто не препятствовал. Только волшебники продолжали орать друг на друга и атаковать серебристую стаю своими посохами.

Дело было вовсе не в том, что магия не срабатывала. Срабатывала, да еще как. Точно посланная шаровая молния превращала тележку в тысячу проволочных головоломок. Но к чему это приводило? Буквально через мгновение на место павшей подруги становились две другие.

Декан с тележками не церемонился – плавил направо и налево.

– А он вошел во вкус, – заметил главный философ, переворачивая вместе с казначеем очередную тележку.

– По-моему, с этим своим «йо!» он немножко перебарщивает, – заметил казначей.

Сам декан уже не помнил, когда испытывал большее счастье. Целых шестьдесят лет он неукоснительно следовал магическому кодексу и сейчас веселился, как никогда в жизни. Он даже не подозревал, что в его душе, где-то глубоко-глубоко, всегда жило заветное желание превращать что-нибудь в брызги.

Языки пламени так и летели из его посоха. Декана окружали рукоятки, мотки перекрученной проволоки и трогательно вращающиеся колесики. Нахлынула вторая волна тележек и попыталась проехать поверх тех своих товарок, что вели бой с волшебниками. Ничего не получилось, но попытка была предпринята вновь. Причем попытка отчаянная, потому что вторую волну уже поджимала третья. Правда, слово «попытка» здесь не очень подходит. Оно подразумевает под собой некоторое осознанное усилие, некоторую возможность существования состояния «непредпринимания попытки». Но что-то в непрекращающемся движении тележек, в их накатывании друг на друга говорило о том, что тележкам предоставлен ровно такой же выбор, как и скатывающейся с горы воде.

– Йо! – заорал декан.

Сырая магия ударила в гущу корзинок. Во все, стороны брызнули колесики.

– Попробуйте-ка настоящего волшебства, пога… – начал было декан.

– Не ругаться! Только не ругаться! – попытался перекричать шум Чудакулли, одновременно пытаясь прихлопнуть кружившую над шляпой мерзкую тварь. – Эти слова могут превратиться во что угодно.

– Ерунда ерундовая! – взревел декан.

– Ничего не получается, – сказал главный философ. – С таким же успехом мы можем попытаться сдержать море. Предлагаю вернуться в Университет и поискать там по-настоящему сильные заклинания.

– Хорошая идея, – согласился Чудакулли и посмотрел на приближающуюся стену изогнутой проволоки. – Только как мы туда вернемся?

– Йо! Нет проблем! – заорал декан и снова навел свой посох на тележки.

Раздался тихий звук, который можно было бы записать как «пф-ф-фт». С посоха сорвалась слабенькая искра и упала на булыжники мостовой.

Ветром Сдумс в ярости захлопнул очередную книгу. Библиотекарь вздрогнул, словно от боли.

– Ничего! Вулканы, приливные волны, гнев богов, коварные волшебники… Я не хочу знать, каким образом были убиты эти города, я пытаюсь понять, как они дошли до того, что вдруг…

Библиотекарь аккуратно выложил на стол для чтения очередную стопку книг. Еще одним плюсом быть мертвым, как узнал Сдумс, была неожиданно проявившаяся способность к языкам. Он мог чувствовать слова, не зная их действительного значения. Как оказалось, переход в мертвое состояние вовсе не похож на погружение в сон. Скорее, он похож на пробуждение.

Он посмотрел в другой конец библиотеки, где Волкоффу бинтовали лапу.

– Библиотекарь? – тихо позвал он.

– У-ук?

– Ты в свое время сменил вид… Как бы ты поступил, это я просто так спрашиваю, интереса ради, если бы встретил двоих… в общем, один из них – волк, который каждое полнолуние превращается в человека, а другая – женщина, которая каждое полнолуние превращается в волчицу, так сказать, они, конечно, приходят в одну форму, но с разных направлений. И вот они встретились. Что бы ты им сказал? Или позволил бы самим разбираться?

– У-ук, – мгновенно ответил библиотекарь.

– Вот-вот, искушение огромное.

– У-ук.

– Но госпоже Торт это вряд ли понравится.

– И-ик у-ук.

– Ты прав. Можно было выразиться менее грубо, но ты абсолютно прав. Каждый человек должен сам решать свои проблемы.

Он вздохнул и перевернул страницу. Его глаза расширились.

– Город Кан Ли, – сказал он. – Когда-нибудь о нем слышал? Как называется эта книга? «Справачник Верь-Не-Верь Пад Обсчей Ридакцией Всезнайма». Ты только послушай, что здесь написано… «Тележки маленькие… неведомо откуда взявшиеся… и пользы столь необычаемой, что мужам города было велено собрать их всех до единицы и пригнать за стены городские… внезапно кинулись, аки дурностаи вспугнутые… и все последовавшие за ними узрели вдруг… всё! новый град поднялся за стенами, и походил он на лотков торговых сосредоточие, и тележки населили его, пронырливо снуя по делам своим неведомым…»

Он перевернул страницу.

– Кажется, здесь говорится о…

«Честно говоря, я так ничего и не понимаю, – сказал он сам себе. – Один-Человек-Ведро упоминал о том, что города размножаются. Но что-то здесь не сходится…»

Каждый город – это живое существо. Предположим, ты – огромный медлительный великан, смахивающий чем-то на Считающую Сосну, и ты смотришь на город. Что ты там видишь? Видишь, как растут здания, как отражаются атаки врагов, как тушатся пожары. Ты видишь, что город живет, но самих людей не видишь, потому что они передвигаются слишком быстро. Жизнь города, то есть сила, которая заставляет его жить, не представляет собой никакой тайны. Жизнь города – это люди.

Он рассеянно перелистывал страницы, не видя, что там написано…

Итак, есть города – огромные, малоподвижные существа, вырастающие на одном месте и не двигающиеся с него многие тысячи лет. Размножаются они с помощью людей, колонизирующих новые земли. А сами города просто лежат себе и не чешутся. Да, они – живые существа, но медузы – тоже живые… Город – это подобие некоего разумного овоща. В конце концов, называем же мы Анк-Морпорк Большим Койхреном…

А там, где есть большие, медлительные живые существа, обязательно появляются маленькие и быстрые существа, которые питаются большими, медлительными…

Ветром Сдумс почувствовал, как клетки его мозга охватывает яркое пламя. Как рождаются на свет логические соединения и как мысли направляются по новым каналам. Неужели при жизни процесс его мышления проистекал точно так же? Вряд ли. При жизни Сдумс представлял собой множество сложных реакций, подключенных к куче нервных окончаний. О настоящем мышлении и речи не могло идти – в его голове постоянно роился всякий мусор, начиная с тупых размышлений касательно следующего приема пищи и заканчивая случайными, ничего не значащими воспоминаниями.

Значит, оно растет внутри города, в тепле и под его защитой. Затем вырывается наружу и что-то строит, но не настоящий город, а фальшивый… который начинает тянуть людей, или жизненную силу, из города-прародителя…

Есть такое слово – «паразит».

Декан, не веря собственным глазам, уставился на свой посох. Потом потряс его и снова ткнул им в сторону тележек.

На сей раз последовавший за этим звук можно было бы записать, как «пфут». Декан поднял взгляд. Стена тележек, выросшая до самых крыш, грозила вот-вот обрушиться.

– Вот… расстройство, – сказал он и прикрыл голову руками.

Кто-то схватил его за мантию и оттащил буквально за мгновение до того, как тележки действительно обрушились.

– Вперед! – велел Чудакулли. – Если мы будем шевелить ногами, нас не догонят.

– У меня магия закончилась! Совсем закончилась, – простонал декан.

– У тебя скоро еще кое-что закончится, если не поторопишься, – предупредил аркканцлер.

Стараясь держаться вместе и периодически спотыкаясь друг о друга, волшебники неслись перед волной тележек. Бурная проволочная река вырывалась из города и растекалась по полям.

– Знаете, что мне все это напоминает? – спросил Чудакулли.

– Ну-ка, удиви нас, – пробормотал главный философ.

– Лосося на нересте, – сказал Чудакулли.

– Что?

– Конечно, здесь, в Анке, такого не увидишь. По этой реке, насколько я понимаю, ни один лосось не поднимется.

– Разве что пешком, – заметил главный философ.

– Однажды я видел, как идет лосось. Сплошной стеной. Рыбы прямо-таки дерутся между собой, чтобы вырваться вперед. Вся река – сплошной серебристо-чешуйчатый поток.

– Чудесная картина, мы тебе верим, – нетерпеливо кивнул главный философ. – Только зачем лосось куда-то там идет?

– Ну, это все связано… с размножением.

– Отвратительно. Подумать только, а потом мы эту воду пьем, – поморщился главный философ.

– Нам удалось вырваться на открытое место, – заметил Чудакулли. – Теперь мы можем попытаться обойти их с флангов. Так что нацеливаемся на открытое место и…

– «И» не получится, – перебил профессор современного руносложения.

Со всех сторон, куда бы они ни бросили взгляд, на волшебников надвигались скрежещущие полчища тележек.

– Они приближаются! Мы погибнем! Мы все погибнем! – заблажил казначей.

Декан выхватил у него посох.

– Эй, это мое!

Декан оттолкнул его и метким выстрелом сбил с колес несущуюся на них тележку.

– Это мой посох!

Волшебники встали спина к спине. Кольцо из проволоки стремительно сужалось.

– Они не принадлежат нашему городу, – сказал вдруг профессор современного руносложения.

– Прекрасно тебя понимаю, – кивнул Чудакулли. – Ты имеешь в виду, что они здесь – чужие.

– Я хотел бы спросить… Так, на всякий случай. Никто заклинания левитации случаем не прихватил? – осведомился главный философ.

Декан прицелился и расплавил еще одну тележку.

– Если ты еще не заметил, это мой посох…

– Казначей, заткнись! – рявкнул аркканцлер. – Кстати, декан, снимая их по одной, ты ничего не добьешься. Ну, парни? Все приготовились! Мы должны нанести им максимальный урон. Помните, неконтролируемый взрыв может задеть твоего соседа, так что…

Тележки продолжали наступать.

Вжик. Ба-бах.

Госпожа Флитворт шла сквозь грохочущую мокрую тьму, периодически рассекаемую молниями. Градины хрустели под ногами. Гром сотрясал небеса.

– Больно бьют, да? – спросила она.

– НЕ ЗНАЮ. ОТ МЕНЯ ОНИ ПРОСТО ОТСКАКИВАЮТ.

Билл Двер поймал пролетавший сноп и уложил его рядом с другими. Мимо пробежала госпожа Флитворт, согнувшаяся в три погибели под огромным снопом пшеницы[24]. Они работали не покладая рук, бегали по полю взад-вперед и спасали урожай, прежде чем ветер и град унесут его прочь. На небе постоянно мерцали молнии. Это была не нормальная буря. То была война.

– Через минуту-другую начнется ливень! – попыталась перекричать бурю госпожа Флитворт. – Мы не успеем убрать все в амбар! Принеси брезент или еще что-нибудь. Ночь продержимся!

Билл Двер кивнул и побежал сквозь хлюпающую тьму к ферме. Молнии били так часто, что воздух аж гудел от электричества, а на кольях ограды плясали яркие короны.

И тут явился Смерть.

Он увидел его прямо перед собой – скелетообразную фигуру, припавшую к земле и готовую к прыжку. За его спиной с громким хлопаньем развевался на ветру плащ.

Грудь сдавило, он одновременно хотел кинуться прочь и не мог сдвинуться с места. Что-то охватило его разум, прогнало оттуда все мысли, оставив только одну, самую сокровенную.

– ТАК ВОТ ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ УЖАС, – спокойно констатировал его внутренний голос.

Потом, когда молнии на мгновение прекратились, Смерть исчез, а затем появился снова, одновременно с ударом молнии в соседнюю вершину.

– ПОЧЕМУ ОН НЕ НАПАДАЕТ? – добавил тихий внутренний голос.

Билл Двер заставил себя сделать шаг вперед. Припавшее к земле существо не шевельнулось. Потом до него дошло, что существо по ту сторону ограды только выглядит накрытым плащом скелетом, состоящим из ребер, тазовых костей и позвоночника. Если же взглянуть под другим углом зрения, оно выглядит совершенно иначе – сложной конструкцией рычагов и тяг, накрытой брезентом, который почти сорвало ветром.

Перед ним находилась Комбинированно-Уборочная Машина. Билл Двер самым ужасающим образом ухмыльнулся. В голове его мелькнули мысли, неподобающие Биллу Дверу, и он шагнул вперед.

Волшебников окружала стена из тележек. Последняя вспышка, сорвавшаяся с посоха, проплавила огромную брешь, которая, впрочем, была мгновенно заполнена новыми тележками.

Чудакулли повернулся к своим товарищам. Лица их покраснели, в мантиях зияли дыры, некоторые поспешные выстрелы из посохов опалили бороды и прожгли шляпы.

– У кого-нибудь еще есть какие-нибудь заклинания?

Они лихорадочно стали соображать.

– Кажется, мне удалось вспомнить одно, – неохотно сказал казначей.

– Так давай же. В такое время нужно пробовать все подряд.

Казначей вытянул вперед руку. И закрыл глаза. И пробормотал едва слышно несколько слогов. Полыхнул октариновый свет и…

– О, – выразился аркканцлер. – И это все?

– Поразительный Букет Эринджаса, – с блеском в глазах и улыбкой на губах объявил казначей. – Не знаю почему, но это заклинание у меня всегда получалось.

Чудакулли не спускал глаз с огромного букета цветов в руках казначея.

– Правда, осмелюсь заметить, вряд ли оно сейчас нам поможет, – промолвил он.

Казначей посмотрел на приближающиеся тележки, и улыбка исчезла с его лица.

– Э-э… вряд ли.

– У кого-нибудь еще есть идеи? – спросил Чудакулли.

Ответа не последовало.

– А розы красивые, – сказал декан.

– Быстро ты управился, – заметила госпожа Флитворт, когда Билл Двер подтащил к снопам кусок брезента.

– ДА, ВЫ ПРАВЫ, – ответил он рассеянно. Она помогла ему накрыть снопы и прижать брезент камнями. Ветер пытался вырвать брезент из рук Билла, но с таким же успехом он мог попытаться сдуть с места гору.

Дождь волной прокатился над полем, прибивая к земле заряженные электричеством обрывки тумана.

– Такой ночи я и не припомню, – покачала головой госпожа Флитворт.

Прогремел очередной раскат грома. Ветвистая молния озарила горизонт.

Госпожа Флитворт схватила Билла Двера за руку.

– Там… какая-то фигура на холме! – воскликнула она. – Кажется, я кого-то видела.

– ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ МЕХАНИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО.

Еще одна вспышка.

– На лошади? – уточнила госпожа Флитворт.

Еще одна вспышка обожгла небо. На сей раз никаких сомнений быть не могло. На ближайшем холме стоял всадник. В плаще с капюшоном. В руках он гордо, как копье, держал косу.

– РИСУЕТСЯ… – недоуменно пробормотал Билл Двер и повернулся к госпоже Флитворт. – ОН ВЕДЬ РИСУЕТСЯ. Я НИКОГДА ТАК НЕ ПОСТУПАЛ. ЗАЧЕМ ЭТО? С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ?

Он разжал пальцы, на ладони у него появился золотой жизнеизмеритель.

– Сколько времени осталось?

– МОЖЕТ БЫТЬ, ЧАС. А МОЖЕТ, ВСЕГО НЕСКОЛЬКО МИНУТ.

– Тогда действуй.

Билл Двер не пошевелился, он продолжал смотреть на жизнеизмеритель.

– Я сказала, действуй!

– НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ. Я ОШИБАЛСЯ, КОГДА ДУМАЛ ИНАЧЕ. НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧИТСЯ. НЕКОТОРЫХ ВЕЩЕЙ И В САМОМ ДЕЛЕ НЕВОЗМОЖНО ИЗБЕЖАТЬ. НЕЛЬЗЯ ЖИТЬ ВЕЧНО.

– Почему?

Билл Двер потрясение поглядел на госпожу Флитворт:

– ЧТО ВЫ ИМЕЕТЕ В ВИДУ?

– Почему ты не можешь жить вечно?

– НЕ ЗНАЮ. МОЖЕТ, ТАК ГЛАСИТ ВСЕЛЕНСКАЯ МУДРОСТЬ?

– Да что знает эта вселенная? Ладно, хватит болтовни. Ты будешь действовать или нет?

Фигура на холме не шевелилась.

Дождь превратил мелкую пыль в грязь. Они соскользнули по склону холма и поспешили через двор в дом.

– Я ДОЛЖЕН БЫЛ ПОДГОТОВИТЬСЯ ПОЛУЧШЕ. У МЕНЯ БЫЛИ КОЕ-КАКИЕ ПЛАНЫ…

– Но пришлось спасать урожай от бури.

– ДА.

– Может, стоит забаррикадировать дверь? Закроемся здесь и не пустим его.

– ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ГОВОРИТЕ?

– Придумай же что-нибудь! Неужели тебе никто не мог противостоять?

– НЕТ, – ответил Билл Двер с оттенком гордости.

Госпожа Флитворт выглянула в окно, потом вдруг прижалась спиной к стене.

– Он исчез!

– ОНО, – поправил ее Билл Двер. – СМЕРТЬЮ ОН ЕЩЕ НЕ СТАЛ.

– Ну хорошо, оно исчезло! И сейчас может быть где угодно.

– ОНО СПОСОБНО ПРОХОДИТЬ СКВОЗЬ СТЕНЫ. Госпожа Флитворт со злостью уставилась на Билла Двера.

– ЛАДНО. ПРИНЕСИТЕ ДЕВОЧКУ. ПОРА УХОДИТЬ. – Внезапно ему в голову пришла одна мысль, и настроение немного улучшилось. – У НАС ЕСТЬ ЕЩЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ. КОТОРЫЙ СЕЙЧАС ЧАС?

– Не знаю. Ты постоянно останавливал мои часы.

– НО ПОЛНОЧИ ЕЩЕ НЕТ?

– Нет. Где-то четверть двенадцатого.

– ЗНАЧИТ, У НАС ЕСТЬ ЕЩЕ ТРИ ЧЕТВЕРТИ ЧАСА.

– Почему ты так уверен?

– ВСЕ ДЕЛО В КОНЦОВКЕ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. ЗДЕСЬ ВСЕ, КАК В КНИЖКЕ. НАГНЕТАЕТСЯ ДРАМАТИЧЕСКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ, – с неодобрением промолвил Билл Двер. – СМЕРТЬ, КОТОРЫЙ ПОЗИРУЕТ НА ФОНЕ ОСВЕЩЕННОГО МОЛНИЯМИ НЕБА, НЕ ПРИХОДИТ В ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ МИНУТ ДВЕНАДЦАТОГО, ЕСЛИ МОЖЕТ ПРИЙТИ В ПОЛНОЧЬ.

Она кивнула и поспешила наверх. Через минуту-две она вернулась с закутанной в одеяло Сэл на руках.

– Малышка крепко спит, – сообщила она.

– ЭТО НЕ СОН.

Дождь прекратился, но буря по-прежнему шествовала по холмам. Воздух трещал, казался раскаленным добела.

Билл Двер прошел мимо курятника, где петушок Сирил и весь его престарелый гарем старались уместиться на нескольких дюймах насеста.

Над печной трубой дома появилось бледно-зеленое свечение.

– Мы называем это Огнем Матушки Кари, – пояснила госпожа Флитворт. – Это предзнаменование.

– ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ ЧЕГО?

– Чего? Понятия не имею. Просто предзнаменование. Элементарная примета. Куда мы идем?

– В ГОРОД.

– Чтобы быть ближе к косе?

– ДА.

Он исчез в амбаре. Спустя некоторое время он появился, ведя на поводу Бинки. Билл Двер сел на лошадь, наклонился, подхватил госпожу Флитворт со спящей девочкой и усадил их перед собой.

– ЕСЛИ СО МНОЙ ЧТО-НИБУДЬ СЛУЧИТСЯ, – сказал он, – ЭТА ЛОШАДЬ ОТВЕЗЕТ ВАС, КУДА ЗАХОТИТЕ.

– Я никуда, кроме дома, не поеду!

– КУДА ЗАХОТИТЕ.

Бинки перешла на рысь, и они свернули на ведущую в город дорогу. Ветер яростно терзал деревья, осыпая их и дорогу лиственным дождем. Периодически небо вспарывала очередная молния.

Госпожа Флитворт оглянулась на холм за фермой.

– Билл…

– ЗНАЮ.

– …Оно снова там…

– ЗНАЮ.

– Но почему оно нас не преследует?

– ПОКА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ ПЕСОК, НАМ НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ.

– А когда он закончится, ты умрешь?

– НЕТ. КОГДА ПЕСОК ЗАКОНЧИТСЯ, Я ДОЛЖЕН БУДУ УМЕРЕТЬ. Я ОКАЖУСЬ В ПРОСТРАНСТВЕ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И ЖИЗНЬЮ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

– Билл, мне кажется, что существо, на котором он сидит… сначала я приняла его за нормальную лошадь, просто очень тощую, но…

– ЭТО КОНЬ-СКЕЛЕТ. ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ, НО КРАЙНЕ НЕПРАКТИЧНЫЙ. У МЕНЯ ОДНАЖДЫ БЫЛ ТАКОЙ, У НЕГО ВСЕ ВРЕМЯ ОТВАЛИВАЛАСЬ ГОЛОВА.

– Есть выражение «пинать дохлую собаку». В данном случае пинают мертвую лошадь.

– ХА. ХА. ОЧЕНЬ ЗАБАВНО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Думаю, пора тебе перестать звать меня госпожой Флитворт, – сказала госпожа Флитворт.

– РЕНАТА?

Ее глаза изумленно расширились.

– Откуда ты знаешь мое имя? А, наверное, натыкался на него в какой-нибудь своей переписи.

– ОНО БЫЛО ВЫГРАВИРОВАНО.

– На часах?

– ДА.

– В которых пересыпался песок времени?

– ДА.

– У каждого человека есть такие?

– ДА.

– Значит, тебе известно, сколько я еще…

– ДА.

– М-да, странно, наверное, знать… о таких вещах… ну, ты меня понимаешь.

– НЕТ. ДАЖЕ НЕ ПРОСИТЕ.

– А вообще, это нечестно. Если бы каждый человек точно знал, когда умрет, то прожил бы куда лучшую жизнь…

– ЕСЛИ БЫ ЛЮДИ ЗНАЛИ, КОГДА УМРУТ, ОНИ, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ЖИЛИ БЫ ВООБЩЕ.

– Слишком смахивает на афоризм. Что ты-то об этом знаешь, Билл Двер?

– ВСЕ.

Бинки проскакала по одной из немногочисленных улиц деревеньки и зацокала по булыжникам площади. На улицах никого не было. В городах типа Анк-Морпорка полночь была не более чем поздним вечером – ночей в общепринятом смысле не существовало вообще, были лишь вечера, плавно переходящие в рассветы. Но здесь люди регулировали свои жизни по закатам и крикам петухов с плохим произношением. Полночь здесь означала то, что и должна была означать.

На площади было тихо, несмотря на то что совсем рядом бушевала буря. Тиканье часов на башне, совсем неслышное в полдень, гулким эхом отражалось от домов.

Когда они наконец приблизились к башне, что-то зажужжало в ее шестеренчатых внутренностях. Минутная стрелка с глухим звуком шагнула вперед и, задрожав, замерла на цифре «9». На циферблате открылась дверь, важно появились две механические фигурки и с видимым усилием принялись лупить по небольшому колоколу.

Динь-динь-динь.

Затем фигурки построились и, шатаясь, скрылись в часах.

– Они так же выходили, еще когда я была девочкой. Их сделал пра-пра-прадедушка Неда Кекса, – пояснила госпожа Флитворт. – Мне всегда было интересно, а что они делают между курантами. Раньше я считала, что у них там, внутри, маленький домик.

– СОМНЕВАЮСЬ. ЭТО ПРОСТО ПРЕДМЕТЫ. НЕЖИВЫЕ.

– Гм-м. Они здесь уже сотни лет. Может быть, жизнь каким-то образом можно приобрести?

– ДА.

Они стали ждать. Тишину нарушали только редкие движения минутной стрелки, неумолимо стремящейся в ночь.

– М-м… Знаешь, Билл Двер, мне очень приятно, что ты работал у меня.

Он ничего не ответил.

– Спасибо за то, что помог мне с урожаем. И за все остальное тоже.

– ЭТО БЫЛО… ИНТЕРЕСНО.

– Я была не права, что задержала тебя из-за нескольких снопов пшеницы.

– НЕ ИЗВИНЯЙТЕСЬ. УРОЖАЙ БЫЛ ОЧЕНЬ ВАЖЕН.

Билл Двер разжал пальцы. На ладони появился жизнеизмеритель.

– До сих пор не могу понять, как ты проделываешь этот фокус.

– ЭТО СОВСЕМ НЕ ТРУДНО.

Шипение песка становилось все громче, пока не затопило всю площадь.

– У тебя есть какие-нибудь последние слова?

– ДА. МНЕ ОЧЕНЬ НЕ ХОЧЕТСЯ УХОДИТЬ.

– Ну, по крайней мере кратко.

Билл Двер был крайне удивлен, когда почувствовал, что она пытается ободряюще сжать его руку.

Над их головами стрелки сошлись на полуночи. Послышалось жужжание, открылась дверца. Вышли фигурки, остановились по обеим сторонам колокола, поклонились друг другу и подняли молоты. Динь.

И сразу же послышался цокот копыт. Госпожа Флитворт увидела, как края ее поля зрения заполняются лиловыми и синими пятнами, похожими на послеобразы, – только у этих пятен не было образов, за которыми они могли последовать.

Если бы она подняла голову и украдкой, краешком глаза поглядела на стены, то увидела бы маячившие там серые фигуры.

«Налоговики, – подумала госпожа Флитворт. – Явились убедиться, что все пройдет как надо».

– Билл?

Он сжал пальцы на золотом жизнеизмерителе.

– СЕЙЧАС НАЧНЕТСЯ.

Цокот становился все громче, эхом разносился за их спинами.

– ПОМНИТЕ, ВАМ НИЧЕГО НЕ ГРОЗИТ. Билл Двер скрылся в полумраке. Потом на мгновение появился вновь.

– СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ГРОЗИТ, – добавил он и снова отступил в темноту.

Держа на коленях спящую девочку, госпожа Флитворт осталась сидеть на ступенях часовой башни.

– Билл? – позвала она.

На площади показался всадник.

Конь действительно представлял собой скелет. Голубоватые языки пламени вырывались почти из каждого сустава. «Интересно, – подумала госпожа Флитворт, – а этот вот конь – просто оживленный скелет, который некогда находился в теле настоящей лошади, или же он – живое существо из какого-нибудь вида скелетообразных?» В сложившихся обстоятельствах смешно было думать о подобных пустяках – но это было все ж лучше, чем дрожать при виде приближающейся действительности.

Интересно, а этого коня чистят – или просто полируют тряпочкой?

Всадник спешился. Он был значительно выше Билла Двера, но плащ благоразумно скрывал детали его фигуры. В руках он держал нечто, похожее на косу. То был инструмент, одним из предков которого была коса, – точно так же одним из предков самого сложного хирургического инструмента является обычная палочка. Эта коса с косьбой не имела ничего общего.

Фигура с косой на плече важно прошествовала к госпоже Флитворт и остановилась.

– Где Он?

– Понятия не имею, о ком ты говоришь, – пожала плечами госпожа Флитворт. – И на твоем месте, молодой человек, я бы прежде позаботилась о коне, задала корм и так далее.

С явным трудом переварив всю эту информацию, фигура наконец пришла к некоему заключению. Она сняла с плеча косу и опустила взгляд на ребенка.

– Его я все равно найду, – сказала фигура, – но сначала…

И тут же замерла, потому что некий голос прямо за ее спиной произнес:

– БРОСЬ КОСУ И ПОВЕРНИСЬ. ТОЛЬКО МЕДЛЕННО.

«Внутри города существует нечто… – думал Сдумс. – Города заселены людьми, но также они заполнены торговлей, магазинами, религией и… Глупо, – сказал он себе. – Это всего лишь вещи, понятия. Они не могут быть живыми». Или жизнь каким-то образом можно приобрести?

Паразиты, хищники, но не из тех, что поражают животных и какие-нибудь там овощи… О нет, эта более крупная и медлительная жизненная форма паразитирует на городах. Вырастает в городах и на них же паразитирует. Он без труда вспомнил, – сейчас воспоминания возвращались легко, словно по команде, – как когда-то, еще студентом, читал о существах, откладывающих яйца в других существах. После этого он несколько месяцев не ел омлеты и икру – так, на всякий…

И яйца должны… должны выглядеть похожими на город, чтобы жители сами несли их домой. Принцип кукушки.

Интересно, а сколько городов уже погибло таким вот образом? Облепленные паразитами, как коралловый риф – морскими звездами… В конце концов они просто становятся пустыми, теряют дух, которым некогда обладали. Он встал.

– Библиотекарь, а где все?

– У-ук у-ук.

– Как это на них похоже. Но со мной такое тоже бывало. Мчался куда-то, ничего не помня и ни о чем не задумываясь. Да благословят и помогут им боги, если, конечно, найдут время отвлечься от своих вечных семейных дрязг.

«И что дальше? – вдруг подумал он. – Я во всем разобрался, и что мне теперь делать?»

Срываться с места и бежать. Вернее, ковылять со всех ног.

Центра кучи уже не было видно. Что-то происходило. Бледно-голубое свечение нависло над огромной пирамидой искореженной проволоки, внутри иногда сверкали молнии. Тележки сбились в плотную кучу, подобно астероидам, обживающим новую планету, но прочие тележки, которые прибыли позже, направлялись в открывающиеся тоннели и исчезали в мерцающем сердечнике.

А потом в районе вершины наметилось некое движение, что-то пробилось сквозь мешанину металла. То был блестящий шпиль, поддерживающий шар диаметром около двух метров. Минуту или две ничего не происходило, потом, немножко пообсохнув, шар вдруг расщепился.

Из него посыпались белые предметы. Подхваченные игривым ветерком, они разлетались по всему Анк-Морпорку и падали на любопытствующую толпу.

Один из них плавно пролетел над крышами и упал к ногам выходившего из библиотеки Ветром Сдумса.

Это была карточка, на которой виднелась какая-то надпись. Вернее, не надпись, а попытка надписи. Эти буквы выводила та же рука, что подписывала шарики со снежинками. И судя по всему, рука эта так и не освоилась с грамотой.

РАЗ ПРАДАЖА! РАЗ ПРАДАЖА!! РАЗ ПРАДАЖА!!! НАЧЕНАИТСЯ ЗАВТРА!!!

Сдумс вышел из университетских ворот. Мимо него струились людские потоки.

Сдумс прекрасно знал своих сограждан. Они готовы были глазеть на что угодно и когда угодно. При виде надписи с тремя восклицательными знаками не устоял бы ни один житель Анк-Морпорка.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд и повернулся. Тележка, следившая за ним из переулка, поскрипывая удалилась.

– Что происходит, господин Сдумс? – спросила Людмилла.

Лица прохожих все до единого были искажены гримасой непреодолимого предвкушения.

Совсем не обязательно быть волшебником, чтобы понять, что творится что-то очень нехорошее. Все чувства Сдумса ревели, как динамо-машина.

Волкофф поймал зубами пролетавший мимо клочок бумаги и передал его Сдумсу.

ПАТРЯСНЫЕ СКИДКИ!!!!!

Сдумс печально покачал головой. Пять восклицательных знаков. Верный признак абсолютно свихнувшегося разума.

И тут он услышал музыку.

Волкофф сел, вздернул морду и завыл.

В подвале дома госпожи Торт страшила Шлеппель отложил недоеденную третью крысу и прислушался.

Потом быстренько закончил трапезу и потянулся к своей двери.

Граф Артур Подмигинс Упырито работал над гробом.

Лично ему для жизни, для жизни после смерти, для не-жизни или для того, что он сейчас предположительно вел, гроб совсем не требовался. Но ему пришлось обзавестись этим атрибутом. На этом настояла Дорин. По ее словам, гроб придавал жилищу «соответствующий тон». Всякий истинный вампир обязан иметь гроб и склеп, в противном случае, как утверждала та же Дорин, все остальное вампирское сообщество будет снисходительно щерить на тебя зубы.

Однако, когда ты становишься вампиром, никто не удосуживается объяснить тебе все детали твоего нынешнего существования. Сколачивать себе гроб из дешевых досок два на четыре дюйма, приобретенных у Мела в «Стройремонте Оптом»? Насколько было известно Артуру, большинство вампиров этим никогда не занимались. По крайней мере, настоящих вампиров. Взять, к примеру, графа Драгулу. Такой важный человек поручал подобные дела кому-нибудь другому. Когда крестьяне прибежали сжигать его замок, граф не помчался вниз к воротам, чтобы поднять разводной мост. Конечно нет. Он просто сказал: «Игорь, – если это был Игорь, – распоряжайся этим бистренько, бистро, бистро». И все.

Ха! Вот уже как несколько месяцев они разместили объявление в конторе трудоустройства господина Кибла. Ночлег, трехразовое питание, при необходимости – гроб. Не такие уж большие запросы. Если учесть, что люди болтают о безработице. Как тут не разозлиться.

Он взял очередной кусок дерева и недовольно сморщился, раскладывая метр и отмеривая нужную длину.

Спина Артура страшно болела – сорвал, когда копал ров. Вот вам еще кое-что, о чем настоящие вампиры не должны беспокоиться. Ров – это приложение к профессии, он придает стиль. Но Артуру пришлось окапывать весь дом, потому что у нормальных вампиров нет таких сварливых соседей, как госпожа Зануде с одной стороны и семейство троллей, которых Дорин терпеть не могла, с другой. А перед самым домом проходила улица, по которой все время кто-то ездил. Разве это условия для вампира? И ограничиться канавой на заднем дворе тоже было нельзя. Артур постоянно забывал о ней и падал в эту яму.

К тому же существовала проблема укусов юных девичьих шеек. Вернее, не существовала – в связи с полным отсутствием девушек. Артур всегда готов был учитывать точку зрения другого, но считал, что невинные девушки являются неотъемлемой частью истинного вампирства, что бы там ни говорила Дорин. Невинные девушки в прозрачных пеньюарах. Артур был не совсем уверен, что такое прозрачный пеньюар, но где-то читал о них и надеялся увидеть, прежде чем сойдет в могилу… Ну, или прежде чем ему в грудь воткнут кол.

К тому же жены других вампиров не начинали вдруг коверкать слова только потому, что прирожденные вампиры всегда говорят с акцентом.

Артур вздохнул.

Какая тут, к чертям, жизнь, жизнь после смерти или не-жизнь, если ты являешься представителем класса чуть ниже среднего, торгуешь овощами и фруктами, а претендуешь выглядеть как представитель высшего света…

Вдруг через отверстие в стене, которое Артур пробил, чтобы вставить зарешеченное окно, донеслась музыка.

– О, – застонал он и схватился за челюсть. – Дорин, это ты?

Редж Башмак яростно ударил кулаком по своей переносной трибуне.

– …И лично я считаю, что мы не должны лежать и ждать, когда трава прорастет над нашими головами! – взревел он. – Где же ваши хваленые семь тезисов о Равных Правах и Возможностях для всех умертвий? А?

Кладбищенскую жухлую траву трепал ветерок. Единственным существом, обращавшим внимание на Реджа, был одинокий ворон.

Редж Башмак пожал плечами.

– По крайней мере, вы должны приложить хоть какие-то усилия, – вкрадчиво понизив голос, обратился он к так называемому иному миру. – Я пальцы истер до самой кости, – в подкрепление своих слов он мученическим жестом выбросил вперед руки, – но услышал ли я хоть слово благодарности?

Он замолчал и прислушался – на всякий случай.

Крайне крупный ворон, один из тех, что ютились на крыше Университета, наклонил голову и удостоил Реджа задумчивым взглядом.

– Знаете, – продолжил Редж, – иногда так хочется все бросить и…

Ворон откашлялся.

Редж Башмак резко развернулся.

– Только посмей что-нибудь сказать. Одно-единственное словечко и…

И тут он услышал музыку.

Людмилла наконец рискнула убрать руки от ушей.

– Какой ужас! Что это такое, господин Сдумс? Сдумс попытался натянуть на голову остатки шляпы.

– Понятия не имею, – ответил он. – Это вполне можно принять за музыку. Если, конечно, ты никакой музыки отродясь не слышал.

Ноты отсутствовали как класс. Были собранные вместе шумы, которые отчаянно пытались сойти за ноты. Примерно то же самое получилось бы, если бы человек попробовал начертить карту страны, которую никогда не видел.

Хнийп. Йнийп. Хвуомп.

– Это доносится откуда-то из-за города, – заметила Людмилла. – И туда же направляются… все… люди. Неужели эта музыка им нравится?

– Она даже самой себе не может нравиться, – пожал плечами Сдумс.

– Это очень похоже на… Помните прошлогоднее нашествие крыс? А потом еще появился тот тип, который утверждал, будто его дудку слышат только крысы?

– Да, но то было простым обманом, мошенничеством. Это был Изумительный Морис и Его Дрессированные Грызуны…

– Но если бы у него и в самом деле была такая дудка?

Сдумс покачал головой:

– Музыка, способная привлекать людей? Ты об этом? Да нет, такого просто не может быть. Нас-то она не привлекает, а как раз наоборот.

– Верно, но вы же и не совсем человек… с технической точки зрения, – возразила Людмила. – Да и я… – Она вдруг запнулась, и лицо ее залилось ярким румянцем.

Сдумс ободряюще похлопал ее по плечу.

– Верно подмечено. Абсолютно верно, – только и мог сказать он.

– Вы все знаете, да?

– Да, и, честно говоря, я считаю, что стыдиться здесь нечего.

– Но мама говорит, что никто не должен об этом знать. Иначе будет беда!

– Ну, это, вероятно, зависит от того, кто именно узнает твою тайну, – заметил Сдумс, взглянув на Волкоффа.

– А почему ваш пес все время на меня так смотрит?

– Он очень умный.

Сдумс покопался в кармане, выбросил оттуда пару горстей земли и наконец достал свой дневник. До следующего полнолуния – двадцать дней. Ох, что-то будет…

Куча из металлического лома начинала оседать. Вокруг нее кружились тележки, а жители Анк-Морпорка, сформировав огромный круг, отчаянно пытались разглядеть, что же все-таки происходит. Немузыкальная музыка била по ушам.

– Смотрите, там господин Достабль… – сказала Людмилла, когда они с Сдумсом проталкивались сквозь не оказывавшую ни малейшего сопротивления толпу.

– И что он продает на этот раз?

– По-моему, он даже не пытается ничего продавать, – пожала плечами Людмилла.

– Все настолько плохо? Похоже, у нас серьезные неприятности.

Из дыр в куче вырывался синий свет. Куски тележек падали на землю, как металлические листья.

Сдумс неуклюже нагнулся и поднял остроконечную шляпу. По ней проехалось не одно колесо, но тем не менее она сохранила все основные признаки предмета, который должен находиться на чьей-то голове.

– Там волшебники, – сказал он.

Металл источал странный серебряный свет. И переливался, как масло. Сдумс протянул руку, и между его пальцами и металлом проскочила крупная искра.

– Гм, – задумчиво произнес он. – Очень высокий потенциал…

А затем он услышал чей-то акцент:

– Это неужели есть господин Сдумс?

Он обернулся, к нему пробиралась чета Упырито.

– Мы быть здесь гораздо раньше, но случаться маленькая задержка…

– Я никак не мог найти эту проклятую запонку для воротничка, – пробормотал Артур, выглядевший взволнованным и раздраженным.

На голове у него был складной цилиндр, который прекрасно складывался, но, к сожалению, совсем не походил на шляпу. Создавалось впечатление, что Артур смотрит на мир из-под черной гармошки.

– О, привет, – кивнул Сдумс.

В преданности четы Подмигинсов атрибутам вампиризма было нечто захватывающее.

– Кто есть данный молодой девушк? – спросила Дорин, улыбаясь Людмилле. Акцент ее вдруг стал совсем неразборчивым.

– Прошу прощения? – не понял Сдумс.

– Фы меня что-то спросить?

– Дорин… я хотел сказать, графиня поинтересовалась, кто эта девушка, – устало перевел Артур.

– Я еще не совсем утратила разум и сама могу разобрать собственные слова, – отрезала Дорин уже нормальным голосом женщины, рожденной и воспитанной в Анк-Морпорке, а не в каком-то там транзильванском замке. – Честно говоря, если бы не я, тебя бы ни один человек не принял за настоящего вампира…

– Меня зовут Людмилла, – представилась Людмилла.

– Отшень приятно, – благосклонно произнесла графиня Упырито, протягивая руку, которая была бы тонкой и бледной, если бы не была такой розовой и пухлой. – Всегда есть приятно познакомиться со свежей кровью. Заглядывайте на чашечку чая с собачьим печеньем. Наши двери есть фсегда открыты.

Людмилла повернулась Ветром Сдумсу.

– У меня что, на лбу все написано?

– Это не совсем обычные люди, – тактично заметил Сдумс.

– Я так и подумала, – спокойно кивнула Людмилла. – Никогда не видела людей, которые бы в такую жару носили черные плащи.

– Плащ – это необходимый атрибут, – пояснил граф Артур. – Для крыльев, понимаете? Вот…

Театральным жестом он распахнул плащ. Раздался громкий хлопок, и в воздухе возникла жирная летучая мышка. Она посмотрела вниз, сердито пискнула и спикировала носом в землю. Дорин подняла мышь за лапу и стряхнула с нее пыль.

– Но окна на ночь мы не открываем. Не люблю сквозняков, – заметила она равнодушно и практически без акцента. – Когда же наконец прекратится эта музыка?! У меня уже голова трещит.

Раздался еще один хлопок. Возникший Артур еще раз спикировал носом в землю.

– Здесь все дело в высоте, – пояснила Дорин. – Места мало. Нужен по крайней мере один этаж, чтобы набрать скорость и поймать поток воздуха.

– Иначе не успеешь расправить крылья, – пояснил Артур, вставая на ноги.

– Прошу прощения, – перебил Сдумс, – неужели эта музыка на вас не действует?

– От нее мне хочется скрежетать зубами, – признался Артур. – Что для вампира крайне вредно. Клыки быстро стачиваются.

– Господин Сдумс считает, что она как-то воздействует на людей, – сказала Людмилла.

– Что, они тоже зубами скрипят? – спросил Артур.

Сдумс посмотрел на толпу. На членов клуба «Начни заново» никто не обращал ни малейшего внимания.

– По-моему, они чего-то ждут, – высказалась Дорин и тут же поправилась. – О та, они чего-то ждать!

– Кошмар какой, – покачала головой Людмилла.

– В кошмарах нет ничего плохого, – возразила Дорин. – Мы сами воплощение ночных кошмаров.

– Господин Сдумс хочет лезть в эту кучу, – сообщила Людмилла.

– Отличная мысль, – кивнул Артур. – Мы их заставим выключить эту проклятую музыку.

– Но вы же там можете погибнуть! – заволновалась Людмилла.

Сдумс задумчиво потер руки.

– Вот-вот, – сказал он. – По крайней мере, один неприятный сюрприз у нас для них имеется.

Он шагнул в свечение.

Никогда еще не доводилось видеть ему столь необычное свечение. Казалось, свет струится со всех сторон, находит малейшую тень и безжалостно с ней расправляется. Этот свет был значительно ярче дневного, но он был другим, с голубой кромкой, которая, будто острым ножом, обрезала поле зрения.

– Граф, вы в порядке? – спросил он.

– В абсолютном, – ответил Артур. Волкофф зарычал.

Людмилла потянула за обломок металла.

– Под ним что-то есть, – сообщила она. – Что-то похожее на… мрамор. На мрамор оранжевого цвета. – Она провела по нему ладонью. – Он теплый. Но мрамор ведь не бывает теплым, правда?

– Сомневаюсь, что это в самом деле мрамор, – возразила Дорин. – Во всем мире не может быть столько мрамора. – Тут она вспомнила об акценте. – Мы долго-долго пытаться найти мрамор на склеп. – На мгновение она задумалась, не стоит ли поменять «с» на «ш», но потом отмела эту мысль и кивнула. – Да, на склеп. Эти гномы следует расстрелять, ужасные цены, просто ужасные. Позор, настоящий позор!

– Вряд ли это строили гномы, – сказал Сдумс и неловко опустился на колени, чтобы повнимательнее осмотреть пол.

– Я считать точно так же. Эти мелкие твари заряжать нам почти семьдесят долларов склеп. Артур, скажи!

– Почти семьдесят долларов, – подтвердил Артур.

– Вряд ли это вообще строили… – тихо пробормотал Сдумс.

«Трещины, – подумал он. – Должны быть трещины. Кромки, линии, где одна плита стыкуется с другой. Не может же эта громада быть сплошной. И слегка липкой…»

– Артуру пришлось все делать самому.

– Ага, я все сделал сам.

Та-ак… Вот здесь, похоже, должен быть стык. Но стыка не было, мрамор просто стал прозрачным, как стекло, отделяющее одно пространство от другого. Там, за мрамором, что-то было – виднелись расплывчатые, неверные очертания каких-то предметов. Как бы туда проникнуть?

Он полз вперед и краем уха прислушивался к диалогу четы Подмигинс.

– …Скорее даже не склеп, а склепик. Зато внутри вделаны самые настоящие решетки, отделяющие помещения друг от друга…

«Стремление к элегантности может принимать самые разные формы, – подумал Сдумс. – Одни всячески пытаются скрыть свое вампирское происхождение. Ну а другие лепят повсюду гипсовых летучих мышей».

Он провел пальцами по прозрачному материалу. Этот мир состоял сплошь из прямоугольников. Сплошные углы и коридоры меж прозрачных панелей. И постоянно звучащая не-музыка.

Нет, это не может быть живым. Жизнь, она была более… округлая.

– А ты, Волкофф, что ты думаешь? Волкофф гавкнул.

– Гм-м. Не много же от тебя пользы. Людмилла опустилась на колени и положила ладонь на плечо Сдумса.

– Что вы имели в виду? Ну, когда сказали, что вряд ли эту штуку кто-то строил? – спросила она.

Сдумс почесал затылок:

– Я не вполне уверен… но, возможно, все это просто было… спрятано.

– Спрятано? От чего? Кем?

Они подняли головы. Из бокового коридора вылетела тележка и тут же скрылась в другом проходе.

– Ими! – показала Людмила.

– Вряд ли. Скорее, они похожи на слуг. На муравьев. Или на пчел в улье.

– А что тогда мед?

– Пока не знаю. Во всяком случае, его еще не собрали. Это ведь только начало. Так, попрошу ни к чему не прикасаться!

Они двинулись дальше. Коридор вывел их на широкую, ярко освещенную площадь под куполом. На разные этажи, вниз и вверх, вели лестницы, посреди площади бил фонтан, обставленный разнообразными растениями в горшках, которые выглядели слишком здоровыми, чтобы быть настоящими.

– Вундебар, – выразилась Дорин.

– Мне кажется, здесь не хватает людей. Здесь повсюду должны быть люди, – сказала Людмилла.

– По крайней мере, где-то здесь должны бродить волшебники, – пробормотал Ветром Сдумс. – Полдюжины волшебников не могут взять и исчезнуть.

Они огляделись. В местных коридорах спокойно могла разминуться пара слонов.

– Может, благоразумнее будет вернуться? – уточнила Дорин.

– И что нам это даст? – поинтересовался Сдумс.

– Ну, по крайней мере мы выберемся отсюда. Сдумс повернулся и сосчитал – от площади под куполом через равные расстояния отходили пять коридоров.

– Предположительно, примерно то же самое можно найти на других этажах, – громко сказал он.

– Здесь слишком чисто, – встревожено пробормотала Дорин. – Артур, скажи!

– Здесь очень чисто.

– А что это за шум? – спросила Людмилла.

– Какой шум?

– Словно кто-то что-то сосет? Артур заинтересованно огляделся:

– Это не я.

– Это ступеньки, – объяснил Сдумс.

– Не говорите ерунды, господин Сдумс. Ступени не могут сосать.

Сдумс опустил взгляд:

– Эти – могут.

Они были черными и очень походили на покатую реку. Черное вещество вытекало из-под пола, превращалось в некое подобие ступеней, поднималось вверх по склону и исчезало под полом наверху. Появляясь на свет, ступени издавали ритмичный сосущий звук, как будто кто-то исследовал языком порядком надоевшее дупло в зубе.

– Знаете, – сказала Людмилла, – ничего более отвратительного я в жизни не видела.

– А я видел, – ответил Сдумс. – Правда, тогда у меня было плохое зрение. Куда пойдем, вверх или вниз?

– Вы хотите встать на них?

– Не хочу, но волшебников на этом этаже нет, и нам придется либо встать на ступеньки, либо лезть по перилам. Ты перила внимательно рассмотрела?

Все посмотрели на перила.

– Может, поедем вниз? – нервно предложила Дорин. – Почему-то мне кажется, что это будет безопаснее.

Спускались они в полной тишине. Там, где ступени уходили обратно под пол, Артур упал.

– Я уж думал, что они утащат меня за собой. Жуткое ощущение… – извиняющимся тоном произнес он и огляделся.

– Много места, очень просторно, – подвел он итог. – Сюда бы еще обои «под камень», такая бы пещера вышла…

Людмилла подошла к ближайшей стене.

– Знаете, – сказала она, – я в жизни не видела столько стекла, но эти прозрачные штуки выглядят точь-в-точь как маленькие магазинчики. Только какой в этом смысл? Большой магазин, набитый магазинами поменьше?

– Он еще не созрел, – вдруг промолвил Сдумс.

– Простите?

– Просто мысли вслух. Ты какой-нибудь товар заметила?

Людмилла заслонила глаза от света и вгляделась.

– Все блестит и переливается всякими цветами. Но ничего конкретного.

– Если увидишь волшебника, скажешь мне. Раздался чей-то крик.

– Или если услышишь… – добавил Сдумс. Волкофф нырнул в коридор. Сдумс проворно заковылял за ним.

Кто-то лежал на спине и отчаянно пытался сбросить с себя пару тележек. Эти тележки были побольше тех, что Сдумсу доводилось видеть раньше. Цвета они были не серебряного, а золотого.

– Эй! – заорал он.

Тележки перестали бодать распростертую на полу фигуру и угрожающе повернулись к Сдумсу.

– Ого! – воскликнул он, когда они резко рванули с места.

Первая ловко увернулась от челюстей Волкоффа и врезалась Сдумсу под колени, сбивая его с ног. Падая, Сдумс успел-таки выбросить руку и схватить несущуюся мимо вторую тележку. Он со всех сил дернул. Колесо сорвалось, и тележка, кувыркаясь, отлетела к стене.

Сдумс вскарабкался на ноги и успел заметить, как Артур, вцепившись в ручку другой тележки, с мрачным выражением на лице кружится с ней в сумасшедшем вальсе.

– Сейчас же отпусти ее! – закричала Дорин.

– Я не могу!

– Тогда придумай что-нибудь!

Раздался хлопок, воздух с шумом заполнил освободившееся место. За тележку уже держался не оптовый торговец фруктами и овощами, а маленькая испуганная летучая мышь. Растерявшись, тележка врезалась в мраморную колонну, отскочила, ударилась о стену и перевернулась, беспомощно вращая в воздухе колесами.

– Колеса! – закричала Людмилла. – Сорвите с нее колеса!

– Я этим займусь, – вызвался Сдумс. – А ты помоги Реджу.

– Это что, Редж там валяется? – удивилась Дорин.

Сдумс указал пальцем на дальнюю стену. Окончание лозунга «Лучше поздно, чем ник…» было смазано.

– Стоит ему увидеть стену и ведро с краской, и он уже не помнит, в каком мире находится, – пожала плечами Дорин.

– Ну, либо в одном, либо в другом. Особо не разбежишься, – ответил Сдумс, срывая колеса с тележки и отбрасывая их в сторону. – Волкофф, следи, чтобы новые не появились.

Колеса были острыми, как коньки. Под коленями Сдумс явственно ощущал глубокие разрезы. Срочно нужно учиться заживлять раны…

Реджу Башмаку помогли сесть.

– Что происходит? – спросил он. – Все боялись идти сюда, и тогда я решил выяснить, откуда доносится эта проклятая музыка, а в следующий момент эти колеса…

Граф Артур вернул себе подобие человеческого облика, гордо огляделся, заметил, что внимания на него никто не обращает, и угрюмо ссутулился.

– Эти тележки выглядят совсем иначе, – заметила Людмилла. – Они заметно крупнее, противнее, и в них больше острых углов.

– Это солдаты, – объяснил Сдумс. – А раньше мы сталкивались с чернорабочими. Но теперь появились солдаты. Все, как у муравьев.

– Когда я был маленьким, у меня был маленький домик, который я называл муравьиной фермой, – с гордостью заявил Артур, который достаточно сильно ударился об пол и несколько утратил связь с реальностью.

– Подождите, – вдруг сказала Людмилла. – О муравьях я знаю все. Они живут у нас на заднем дворе. Если есть рабочие и солдаты, значит, должна быть…

– Вот именно, – кивнул Сдумс.

– …Я и в самом деле поселил туда муравьев, только ни разу не видел, чтобы они занимались фермерством…

Людмилла прислонилась к стене.

– Должно быть, она где-то рядом, – нахмурилась девушка.

– Абсолютно согласен, – согласился Сдумс.

– Интересно, на что это похоже?

– …Все очень просто. Нужно взять два осколка стекла, и муравьи…

– Понятия не имею. Да и откуда мне знать? Но волшебников нужно искать именно там.

– Я никак не могу понять, и что ты о них так волнуешься? – пожала плечами Дорин. – Да, пусть ты умер, но они даже не обратили внимания, что ты еще шевелишься, взяли и закопали тебя…

Сдумс обернулся на звук приближающихся колес. Из-за угла выехала дюжина боевых тележек. Заметив незваных гостей, тележки мигом перестроились в форме клина.

– Они просто сочли, что так будет правильно, – ответил Сдумс. – Люди часто заблуждаются. Просто поразительно, насколько меняет человека самый обычный процесс умирания.

Новый Смерть выпрямился:

– Не то что!

– Э-Э…

Билл Двер сделал шаг назад, развернулся и побежал.

Но он прекрасно понимал, что это лишь отсрочка. Он пытается оттянуть неизбежное. Однако не это ли называется «жизнью»?

От него никто никогда не убегал. Из умерших, конечно. Многие пытались провернуть это до и зачастую проявляли незаурядную изворотливость. Ну а дух, внезапно перенесенный из одного мира в другой, ничего подобного не предпринимал. Просто болтался неподалеку от тела, и все. Зачем бежать? Да и куда? Никто ведь не знает.

Зато это знал Билл Двер.

Кузница Неда Кекса была уже закрыта, но особой проблемы это не представляло. He-живой и не-мертвый дух Билла Двера прошел прямо сквозь стену.

Огонь в горне едва теплился. Кузницу заполняла теплая темнота.

Но духа косы нигде не было.

Билл Двер в отчаянии огляделся.

– ПИСК?

На балке, прямо над его головой, сидела маленькая фигурка в черном плаще. Она отчаянно тыкала пальчиком куда-то в угол.

Он увидел торчащую из-под поленницы черную рукоятку и попытался схватить ее. Бесплотные пальцы сомкнулись на пустоте.

– ОН ЖЕ ОБЕЩАЛ!

Смерть Крыс сочувственно пожал плечами.

Новый Смерть прошел сквозь стену, сжимая в руках свою косу.

Он направился прямо к Биллу Дверу. Раздался шорох, кузницу постепенно заполняли серые плащи.

Билл Двер в ужасе осклабился.

Новый Смерть на миг остановился, рисуясь в неясных отблесках горна.

Он взмахнул косой.

И чуть не потерял равновесие.

– Ты не должен уклоняться. Это нечестно! Билл Двер снова нырнул сквозь стену и, пригнув череп, помчался через площадь. Его призрачные ноги не производили ровно никакого шума.

– НА КОНЯ! УЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ! – выпалил он, подбегая к госпоже Флитворт, которая сидела прямо под городскими часами.

– Что случилось?

– НАШ ПЛАН НЕ СРАБОТАЛ!

Госпожа Флитворт в отчаянии взглянула на него, но беспрекословно уложила спящую девочку на спину Бинки и взобралась следом. Билл Двер хлопнул лошадь по крупу. И почувствовал под пальцами конскую шкуру. Бинки существовала везде, во всех мирах без исключения.

– УЕЗЖАЙТЕ!

Не оглядываясь, он побежал к ферме.

Надо срочно найти оружие!

Хоть что-нибудь, что можно взять в руки!

Но единственное оружие мира не-мертвых находилось в руках нового Смерти.

Рядом с собой Билл Двер услышал какое-то странное звонкое постукивание. Опустив взгляд, он увидел бегущего рядом Смерть Крыс, который, задрав мордочку, ободряюще пискнул.

Ворвавшись в ворота фермы, Билл Двер прижался к стене.

Мертвую тишину нарушал лишь доносящийся издалека приглушенный гул бури.

Он немного успокоился и осторожно прокрался вдоль стены к задней части дома.

И тут его взгляд привлек какой-то металлический блеск. У стены стояла коса, ее здесь оставили работники, когда тащили домой бесчувственного Билла Двера. Но это была не та коса, которую он так тщательно готовил. Нет, эта коса была самой обычной, ей он убирал урожай. Ее режущей кромки касался только точильный камень да стебли пшеницы, но форма была знакомой, поэтому он все же попытался схватить косу. Рука прошла сквозь рукоять.

– Чем дальше убегаешь, тем ближе оказываешься.

Из тени, не торопясь, вышел новый Смерть.

– Уж ты-то должен это знать, – добавил он.

Билл Двер выпрямился.

– Это будет так волнующе.

– ВОЛНУЮЩЕ?

Новый Смерть шагнул ближе. Билл Двер отступил.

– Да. Жизнь одного Смерти стоит миллиарда мелких жизней.

– МЕЛКИХ ЖИЗНЕЙ? ЭТО ТЕБЕ ЧТО, ИГРА?

Новый Смерть явно замешкался:

– А что такое игра?

Билл Двер увидел слабый проблеск надежды.

– Я МОГУ ТЕБЯ КОЕ-ЧЕМУ НАУЧИТЬ…

Рукоять косы врезалась в его подбородок и отбросила к стене. Билл Двер беспомощно сполз на землю.

– Нас не проведешь. Мы тебя не слушаем. Жнец не должен слушать свою жатву.

Билл Двер попытался подняться на ноги. И получил новый удар.

– Мы таких ошибок не допускаем.

Билл Двер поднял взгляд. Новый Смерть держал на ладони золотой жизнеизмеритель, верхняя колба которого была пуста. Местность вокруг начала меняться, краснеть, приобретать нереальный вид – именно так выглядит реальность, если взглянуть на нее с другой стороны…

– Ваше Время кончилось, господин Билл Двер.

Новый Смерть откинул капюшон.

Лица не было. Не было даже черепа. Между плащом и золотой короной реяли бесформенные клубы дыма.

Билл Двер приподнялся на локтях.

– КОРОНА? – Его голос дрожал от ярости. – У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО КОРОНЫ!

– Просто ты никогда не хотел править. Смерть взмахнул косой.

И тут до старого Смерти и до нового Смерти вдруг дошло, что шипение утекающего времени и не думало прекращаться.

Новый Смерть задумался и снова достал золотой жизнеизмеритель.

Потряс его. Билл Двер посмотрел на пустое пространство под короной и увидел там выражение полного замешательства, хотя лицо, на котором оно могло появиться, отсутствовало как класс. Выражение просто висело в воздухе.

Затем корона повернулась.

Госпожа Флитворт стояла, закрыв глаза, и руки ее были чуть разведены. А между ладоней в воздухе виднелись расплывчатые очертания жизнеизмерителя, в котором кружился маленький водоворот песка времени. На стекле жизнеизмерителя были начертаны нечеткие буквы. Рената Флитворт.

На лишенном черт лице нового Смерти проступило неизбывное удивление. Он повернулся к Биллу Дверу:

– И это все ради ТЕБЯ?

Но Билл Двер уже вставал, он выпрямлялся, подобно ярости королей, продолжая жить за счет одолженного времени. Билл Двер, рыча от ярости, протянул руку за спину, и пальцы его сомкнулись на крестьянской косе.

Коронованный Смерть предвосхитил удар и вскинул навстречу косе собственное оружие, но, вероятно, ничто в мире не смогло бы остановить этот клинок, заточенный местью и яростью до состояния остроты, которая не поддавалась никакому определению. Он прошел сквозь металл короны, даже не заметив препятствия.

– ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ КОРОН, – сказал Билл Двер, глядя на дым. – КОРОНЫ – ЭТО ВСЕ СУЕТА. ГЛАВНОЕ – УРОЖАЙ.

Плащ сложился и обвил косу. На грани слышимости раздался тоненький писк. Черный зигзаг, похожий на негатив молнии, взметнулся вверх и скрылся в облаках.

Смерть подождал еще немного, а потом осторожно тронул плащ ногой. Оттуда выкатилась слегка покореженная корона и тут же испарилась.

– О, – облегченно выдохнул Билл Двер. – СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ.

Он подошел к госпоже Флитворт и нежно свел ее ладони. Изображение жизнеизмерителя исчезло. Сине-лиловый туман, маячивший на краю зрения, исчез, уступая место реальности.

Часы на ратуше закончили бить полночь.

Старушка дрожала. Смерть пощелкал костяными пальцами перед ее носом.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ? РЕНАТА?

– Я… я не знала, что делать, но ты сказал, что здесь нет ничего сложного и…

Смерть вошел в амбар. Вернулся он оттуда в своем черном плаще.

Госпожа Флитворт по-прежнему стояла на месте.

– Я не знала, что делать, – повторила она, возможно, обращаясь к самой себе. – А что случилось? Все уже закончилось?

Смерть огляделся. Во двор вплывали серые тени.

– ВОЗМОЖНО, ЧТО НЕТ, – сказал он.

Вслед за солдатами явились другие тележки. Они походили на маленьких серебристых рабочих, лишь кое-где глаз натыкался на бледно-золотой отблеск воинов.

– По-моему, стоит отступить к лестнице, – высказалась Дорин.

– Мне кажется, именно этого они и добиваются, – покачал головой Сдумс.

– Меня это есть устраивать, – вспомнила об акценте Дорин. – Очень сомневаться, что их колеса справляться со ступенями.

– Кроме того, вы же не будете стоять здесь насмерть, – сказала Людмилла. – Вы и так уже мертвы.

Волкофф сидел рядом с девушкой, он не сводил желтых глаз с медленно приближающихся колес.

– А я был бы не прочь попробовать, – ответил Сдумс.

Они осторожно приблизились к движущимся ступеням. Сдумс задрал голову. На верхнем этаже толпились тележки, но внизу, похоже, никого не было.

– Может, стоит поискать другой путь наверх? – с надеждой спросила Людмилла.

Они шагнули на первую движущуюся ступеньку. Тележки за их спинами угрожающе сомкнулись. Пути назад не было.

Волшебников они нашли этажом ниже, как раз между фонтанами и растениями в горшках. Волшебники стояли так неподвижно, что Сдумс один раз даже прошел мимо, приняв их за некие декоративные статуэтки или буйную фантазию декоратора.

У аркканцлера был фальшивый красный нос, а Чудакулли держал в руке несколько воздушных шариков. Рядом с ним разноцветными мячиками жонглировал казначей, но все движения он совершал чисто автоматически, глядя в пустоту ничего не видящими глазами.

Главный философ стоял чуть поодаль, на шее у него висела парочка больших черных досок. Надписи на них еще не созрели, но Сдумс был готов поспорить на свою жизнь после смерти, что вскоре там появится слово «РАЗПРАДАЖА». С пятью восклицательными знаками.

И другие волшебники тоже были здесь, смахивающие на кукол, которых забыли завести. У каждого на мантии красовался продолговатый значок. Уже знакомая органическая надпись созревала, чтобы стать словами, похожими на:

СЛУШБА БЕЗ АПАСНОСТИ.

Хотя что именно это означало, оставалось полной загадкой. Кому-кому, а волшебникам, похоже, угрожала реальная опасность.

Сдумс щелкнул пальцами перед бледными глазами декана. Никакой реакции не последовало.

– Он умер? – поинтересовался Редж.

– Скорее, отдыхает, – ответил Сдумс. – Его просто выключили.

Редж толкнул декана. Тот сделал несколько неуверенных шагов и застыл, как-то неустойчиво наклонившись.

– Так их отсюда не вывести, – сказал Артур. – Мы их не утащим. А разбудить их нельзя?

– Может, помахать под носом горелым перышком? – предложила Дорин.

– Вряд ли это сработает, – усомнился Сдумс. Этот его вывод основывался на том, что прямо под носами волшебников расхаживал Редж Башмак, а любой человек, носовой аппарат которого не заметил присутствия господина Башмака, совершенно точно не отреагирует на какое-то там перышко. Или даже на нечто крайне тяжелое, сброшенное с огромной высоты.

– Господин Сдумс! – окликнула Людмилла.

– Я был когда-то знаком с големом, очень похожим на него, – сообщил Редж Башмак. – Просто невероятное сходство. Здоровый такой парень, сделан из глины. В общем, типичный голем. На нем нужно было написать какое-то особенное слово, чтобы он начал двигаться.

– Может, что-нибудь типа «слушба без апасности»?

– Возможно.

Сдумс вгляделся в лицо декана.

– Нет, – сказал он наконец, – столько глины не может вместиться в одном человеке.

Он огляделся.

– Нужно выяснить, откуда берется эта проклятая музыка.

– То есть где прячутся музыканты?

– Я бы их музыкантами не назвал.

– Брат, – терпеливо промолвил Редж, – это музыканты. Музыку издают музыканты, таков порядок.

– Во-первых, подобной музыки я никогда не слышал. А во-вторых, я всегда считал, что свет порождается масляными лампами или свечами, но здесь нет ни того, ни другого, а светло как днем.

– Господин Сдумс? – снова позвала его Людмилла, на этот раз ткнув Сдумса в ребро.

– Да?

– Снова появились тележки.

Все пять отходящих от центральной площади коридоров были перекрыты.

– Больше спускаться некуда, – сказал Сдумс.

– Может быть, оно… она… в одной из стеклянных будок, – задумчиво произнесла Людмилла. – В одном из магазинчиков?

– Вряд ли. Судя по всему, они еще не закончены; кроме того, я чувствую, что это не так…

Волкофф зарычал. На этих тележках хищно блестели шипы, но нападать корзинки на колесиках не собирались. Они явно чего-то ждали.

– Наверное, они видели, что мы сделали с теми, с другими, – предположил Артур.

– Да. Но как? Это ведь происходило наверху, – возразил Сдумс.

– А если они переговариваются друг с другом?

– Каким образом? Чем они, по-вашему, думают? В этой куче проволоки не может быть никакого разума, – сказала Людмилла.

– Если уж на то пошло, у муравьев и пчел тоже нет разума, – ответил Сдумс. – Ими просто управляют…

Он поднял взгляд.

Все тоже посмотрели вверх.

– По-моему, дело в потолке! – воскликнул Сдумс. – Это нужно срочно проверить!

– Но там только панели света, – указала Людмилла.

– Там должно быть что-то еще! Ищите, откуда доносится музыка!

– Она доносится отовсюду.

– Что бы вы там ни задумали, – сказала Дорин, хватая одно растение в горшке на манер дубинки, – надеюсь, вы не будете больше мешкать.

– А что это там такое, круглое и черное? – спросил Артур.

– Где?

– Вон там, – ткнул пальцем Артур.

– Значит так, Редж и я тебя подержим, а ты…

– Меня? Но я боюсь высоты!

– Я думал, ты умеешь превращаться в летучую мышь.

– Могу, но только в очень боязливую!

– Хватит причитать. Одну ногу сюда, руки – сюда, теперь ставь вторую ногу на плечо Реджа…

– Только не провались, – предупредил Редж.

– Мне это совсем не нравится! – простонал Артур, возносясь все выше к потолку.

На мгновение Дорин перестала пожирать свирепым взглядом подкрадывающиеся тележки.

– Артур! Ноблеезе облиге!

– Это что, – прошептал Редж, – какой-то вампирский шифр?

– Это означает что-то вроде: граф должен делать то, что должен делать граф, – пояснил Сдумс.

– Граф! – прорычал опасно раскачивающийся Артур. – Не нужно было мне слушать этого адвоката! Я должен был догадаться, что ничего хорошего в длинном коричневом конверте прислать не могут! Кроме того, мне до этой штуковины все равно не дотянуться.

– А если подпрыгнуть? – язвительно спросил Сдумс.

– Чтоб ты сдох, – парировал Артур.

– Я – уже.

– Вот поэтому я и не буду прыгать.

– Тогда лети. Превратись в летучую мышь и лети.

– Я не успею набрать скорость!

– Можно метнуть его, – подсказала Людмилла. – Знаете, как бумажный дротик…

– Даже думать забудьте! Я вам граф или кто?!

– Кажется, ты только что не хотел им быть, – мягко заметил Сдумс.

– Это было на земле, а если меня собираются бросать как «летающую тарелку»…

– Артур! Делай, что велит господин Сдумс!

– Не понимаю, почему я…

– Артур!

Артур даже в виде летучей мыши был удивительно тяжелым. Сдумс взял его за уши – граф обречено повис потерявшим форму шаром для игры в кегли – и прицелился.

– Не забудь, я принадлежу к вымирающим видам, – пропищал граф, когда Сдумс широко размахнулся.

Бросок оказался точным. Артур подлетел к диску на потолке и вцепился в него когтями.

– Можешь сдвинуть?

– Нет!

– Тогда держись за него и превращайся обратно.

– Ни за что!

– Мы тебя поймаем.

– Нет, я сказал!

– Артур! – завопила Дорин, тыкая в наступающую тележку своей импровизированной дубинкой.

– Ну хорошо…

У потолка возник Артур Подмигинс, и через мгновение черная толстая фигура, прижимая к груди диск, рухнула прямо на Сдумса и Реджа.

Музыка мгновенно прекратилась. Из неровной дыры на потолке вывалились розовые трубки и посыпались прямо на Артура, делая его похожим на очень дешевые спагетти с фрикадельками. Некоторое время фонтаны на площади работали в обратном режиме, а потом совсем иссякли.

Тележки остановились. Задние наскочили на передние, и раздался жалобный звон.

Из отверстия продолжали падать трубки. Сдумс взял в руку одну из них – она была противно розовой на вид и не менее противно липкой на ощупь.

– Что это такое, как вы думаете? – спросила Людмилла.

– Я думаю, – сказал Сдумс, – что нам пора убираться отсюда. И очень быстро!

Пол задрожал, из фонтанов повалил пар.

– Или даже еще быстрее, – добавил Сдумс. Аркканцлер издал стон. Декан тяжело упал лицом вниз. Другие волшебники остались в вертикальном положении, правда равновесие удерживали с трудом.

– Они начинают просыпаться, – сказала Людмилла. – Но по ступеням вряд ли сумеют подняться.

– Не думаю, что следует даже думать о том, чтобы подняться по ступеням, – немного неловко выразился Сдумс. – Посмотрите-ка туда.

Ступени не двигались. Просто блестели под струящимся отовсюду ярким светом.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – кивнула Людмилла. – Я скорее прошлась бы по зыбучим пескам.

– Что, возможно, более безопасно, – подтвердил Сдумс.

– Может, где-то есть другой спуск? Должны же тележки как-то попадать сюда!

– Хорошая мысль.

Людмилла посмотрела на тележки. Они бесцельно кружились по площадке.

– По-моему, у меня есть мысль получше, – пробормотала она и схватила за ручки ближайшую тележку.

Та немного подергалась, но, поскольку никаких инструкций на этот счет не последовало, покорно остановилась.

– Те, кто способен идти, пойдут, тех, кто идти не может, будем толкать. Залезайте-ка сюда, дедушка.

Последнее относилось к казначею, которого заставили плюхнуться поперек тележки. Казначей издал едва слышное «йо!» и снова закрыл глаза.

Декана погрузили сверху[25].

– Куда теперь? – осведомилась Дорин.

Пол перед ними вдруг выгнулся дугой, из-под плит начал струиться тяжелый серый пар.

– Надо идти в конец какого-нибудь из коридоров, – уверенно заявила Людмилла. – Пошли.

Артур опустил взгляд на клубившийся у ног туман.

– Интересно, как им это удалось, – задумчиво промолвил он. – Я с ног сбился, пытаясь найти специальную штуковину, которая бы пускала дым. Мы пытались сделать наш склеп… ну, как бы это сказать… еще более склепистым, но только задымили дом и чуть не устроили пожар…

– Пошли, Артур, пора уходить.

– Как думаете, мы не слишком тут набезобразничали? Может, стоит оставить записку…

– Если хочешь, я могу написать что-нибудь на стене, – с готовностью предложил Редж.

Он схватил сопротивлявшуюся чернорабочую тележку за ручку и с видимым удовольствием принялся колотить ею о колонну, пока у тележки не отлетели колеса.

После чего члены клуба «Начни заново» направились к ближайшему коридору. Перед собой они толкали тележку, груженную волшебниками в ассортименте.

– Ну и ну, – покачал головой Сдумс, глядя им вслед. – Как, оказывается, все просто. И больше от нас ничего не требуется. Никакой вам закрученной концовки.

Он было направился за ними, но тут же остановился.

Розовые трубки, струясь по полу, подползли к нему и крепко обвили Сдумсовы лодыжки.

Напольные панели принялись взлетать в воздух. Лестницы разваливались, открывая взгляду темную, зазубренную, но все еще живую ткань, которая приводила их в движение. Стены пульсировали и проваливались внутрь. Мрамор трескался, из-под него лезло нечто лилово-розовое.

«Ерунда, – думала крошечная часть мозга Сдумса, та, что даже не думала паниковать, – на самом деле все это не на самом деле. Ведь на самом деле здания не могут быть живыми. Это не более чем метафора, только в данный момент любая метафора может сыграть роль искры на фабрике фейерверков… Кстати, а интересно, какая из себя она, эта Матка? Похожа ли она на скрещенную со своим ульем пчелиную матку? Или похожа на ручейник, который строит вокруг себя из песчинок и всяких камешков надежную пещерку? Или она – моллюск, который, вырастая, раз за разом наращивает свой панцирь? Хотя, если судить по судорожно корчащимся полам, она скорее смахивает на очень сердитую морскую звезду.

Интересно, а как города защищаются от подобных тварей? Животные обычно вырабатывают своего рода защиту от всяких хищников-паразитов. Яд, например, шипы или иглы…

Скорее всего, роль этой защиты играю сейчас я. Колючий старина Ветром Сдумс.

По крайней мере, я могу прикрыть уход остальных и отвлечь эту тварь на себя. Ладненько, милая, попробуем помериться с тобой силами…»

Он наклонился, схватил обеими руками жгуты розовых трубок и изо всех сил рванул.

Яростный вопль Матки долетел аж до стен Университета.

К холму сходились грозовые тучи. Вскоре они превратились в неистовую массу, и в их черной глубине сверкнула первая молния.

– СЛИШКОМ МНОГО ЖИЗНИ ВОКРУГ, – сказал Смерть. – НО МНЕ ЛИ ЖАЛОВАТЬСЯ. ГДЕ ДЕВОЧКА?

– Я положила ее в постель. Она спит. Просто спит.

Молния ударила в холм, за ней последовал раскат грома. Потом где-то неподалеку раздались жуткие лязганье и скрежет.

Смерть вздохнул.

– АГА, ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ.

Он вышел из-за амбара, чтобы оглядеть темные поля. Госпожа Флитворт шла за ним по пятам, прикрываясь им как щитом от грядущих ужасов.

За дальней оградой возникло голубоватое свечение. Оно двигалось.

– Что это?

– НЕКОГДА ЭТО БЫЛО КОМБИНИРОВАННО-УБОРОЧНОЙ МАШИНОЙ.

– Некогда? А что это теперь такое? Смерть взглянул на собирающихся серых зрителей.

– МАШИНА, КОТОРОЙ КРУПНО НЕ ПОВЕЗЛО. Окруженный синеватым нимбом механизм мчался по пропитанным влагой полям, крутя ременными передачами и размахивая стальными рычагами. Оглобли для лошади беспомощно болтались в воздухе.

– Как она двигается? Ведь вчера ее тащила лошадь?

– ЛОШАДЬ ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА.

Он снова посмотрел на серых наблюдателей. Их все прибывало и прибывало.

– Бинки еще во дворе. Спасайся!

– НЕТ.

Комбинированно-Уборочная Машина набирала скорость. Шелест лезвий постепенно сливался в пронзительный вой.

– Она так рассердилась потому, что ты украл ее брезент?

– Я УКРАЛ НЕ ТОЛЬКО ЭТО.

Смерть улыбнулся серым наблюдателям. Он поднял свою косу, повертел ее в руках, чтобы привлечь их внимание, потом бросил на землю.

И сложил руки на груди.

Госпожа Флитворт попыталась оттащить его в сторону.

– Ты что делаешь?

– ДРАМАТИЧЕСКУЮ КОНЦОВКУ.

Машина уже подлетела к воротам и, окруженная тучей опилок, ворвалась во двор.

– Ты уверен, что с нами ничего не случится? Смерть кивнул.

– Тогда все в порядке.

Колеса Комбинированно-Уборочной Машины вертелись так быстро, что превратились в неясные круги.

– ДА. СКОРЕЕ ВСЕГО.

И тут…

… Внутри машины что-то лязгнуло.

А потом она продолжила свой бег, но уже по частям. Из осей фонтанами били искры. Несколько валов и рычагов, безумно дергаясь, отлетели от замедляющей ход груды железа. Круг с лезвиями тоже оторвался, исчез под машиной, вынырнул сзади и покатился по полю.

Что-то забренчало, загрохотало, а затем раздался финальный «бум», являющийся звуковым эквивалентом знаменитой пары дымящихся ботинок.

И наступила тишина.

Смерть спокойно наклонился и поднял подкатившийся к его ногам вал довольно сложной конструкции. Вал был изогнут под прямым углом.

Госпожа Флитворт наконец осмелилась выглянуть из-за его спины.

– Что произошло?

– ПО-МОЕМУ, ЭТО ЭЛЛИПТИЧЕСКИЙ ЭКСЦЕНТРИК СКОЛЬЗНУЛ ПО ВАЛУ И ВОШЕЛ В ЗАЦЕПЛЕНИЕ С ФЛАНЦЕМ, ЧТО И ПРИВЕЛО К КАТАСТРОФИЧЕСКИМ ПОСЛЕДСТВИЯМ.

Смерть вызывающе посмотрел на серых наблюдателей. Странные зрители начали потихоньку исчезать.

Он поднял косу.

– А ТЕПЕРЬ МНЕ ПОРА, – сказал он. Госпожа Флитворт, казалось, пришла в полный ужас.

– Что? Вот так просто?

– ДА, ИМЕННО ТАК. МНЕ ПРЕДСТОИТ МНОГО РАБОТЫ.

– И я тебя больше не увижу, ну, то есть…

– УВИДИТЕ. И ДОВОЛЬНО СКОРО. – Он попытался найти подходящие ситуации слова, но не смог. – ОБЕЩАЮ.

Смерть поднял плащ и сунул руку в карман комбинезона Билла Двера. Плащ был наброшен прямо поверх рабочей одежды.

– КОГДА ГОСПОДИН КЕКС ПРИДЕТ УТРОМ СОБИРАТЬ ОБЛОМКИ, ОН, ВЕРОЯТНО, БУДЕТ ИСКАТЬ ВОТ ЭТО, – сказал он и опустил ей на ладонь что-то маленькое, с фаской.

– А что это?

– КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ.

Смерть направился было к своей лошади, но что-то вдруг вспомнил…

– КСТАТИ, ОН ДОЛЖЕН МНЕ ФАРТИНГ.

Чудакулли открыл один глаз. Было светло. Вокруг возбужденно носились какие-то люди. Причем многие говорили одновременно. Ему показалось, что он сидит в какой-то достаточно неудобной тележке, а вокруг кружат очень странные насекомые.

Он услышал, как на что-то жалуется декан, потом раздался стон, который мог издать только казначей, затем послышался голос молодой женщины. Людям явно оказывали помощь, но на него никто не обращал внимания. Черт побери, если здесь оказывают помощь, он ее наверняка добьется, это уж точно.

Аркканцлер громко закашлялся.

– Вы можете попробовать, – сказал он, обращаясь к этому жестокому миру, – влить мне в рот немного бренди.

Над ним появилось фантастическое видение с лампой над головой. У видения было лицо пятого размера в коже размера тринадцатого.

– У-ук? – спросило видение встревоженным голосом.

– А, это ты, – сказал Чудакулли и попытался быстро сесть на тот случай, если библиотекарю взбредет в голову сделать ему искусственное дыхание.

В его мозгу начали шевелиться какие-то смутные воспоминания. Он припомнил стену из скрежещущей проволоки, затем что-то розовое, потом… музыку. Бесконечную музыку, призванную превращать живой мозг в плавленый сырок.

Он обернулся. Позади себя он увидел приземистое здание, окруженное толпой. Оно как-то очень по-животному припадало к земле. Складывалось впечатление, что стоит приподнять у здания крыло, и услышишь почмокиванье сосунков. Из здания струился свет, а распахнутые настежь двери выпускали клубы пара.

– Чудакулли, очнись!

Появились еще лица. «Сегодня явно не Ночь Всех Пустых, – подумал аркканцлер. – Значит, это не маски. Будь я проклят…»

Он услышал за своей спиной голос декана:

– Я предлагаю прочитать Сейсмический Реорганизатор Герпетти и швырнуть его в дверь. И никаких проблем.

– Нет! Слишком близко к городским стенам! Надо действовать аккуратнее. Выберем нужное место, запустим туда Точку Влечения Квондума…

– Или, может, Зажигательный Сюрприз Выгребъяма? – То был голос казначея. – Сжечь там все – вот наилучшее решение…

– И это говоришь ты? Да что ты знаешь о военной тактике? Ты даже «йо!» не можешь правильно крикнуть!

Чудакулли схватился за края тележки.

– Кто-нибудь может мне сказать, – произнес он с усилием, – что за… в общем, что тут происходит?

Людмилла пробилась сквозь членов клуба «Начни заново» и вышла вперед.

– Аркканцлер, прошу вас, вы должны их остановить! Они сейчас думают о том, как уничтожить тот большой магазин!

В голове Чудакулли проснулись еще более гнусные воспоминания.

– Хорошая мысль, – сказал он.

– Но там остался господин Сдумс!

Чудакулли попытался сфокусировать зрение на сверкающем здании.

– Кто? Мертвый Ветром Сдумс?

– Когда мы увидели, что его нет с нами, Артур быстро слетал обратно и, вернувшись, сказал, что Сдумс сражается там с чем-то вылезающим из стен! По пути мы встретили много тележек, но они даже не пытались напасть на нас! Это он их отвлек и дал нам выбраться из здания!

– Кто? Мертвый Ветром Сдумс!

– Нельзя разносить это здание на кусочки, ведь там остался один из ваших волшебников!

– Кто? Мертвый Ветром Сдумс?

– Да!

– Но он же мертвый, – пожал плечами Чудакулли. – Он и сам так говорил.

– Ха! – сказал кто-то, на ком оставалось значительно меньше кожи, чем хотелось бы видеть Чудакулли. – Типичный ответ! Неприкрытый витализм, вот что это такое. Могу поспорить, за живым человеком они бы полезли даже в пекло.

– Но он сам хотел… Он все пытался… Он… – попытался объяснить аркканцлер и замолк.

Чудакулли задумался. Многое оставалось за гранью его понимания, но для людей его типа это почти не имело значения. Чудакулли был бесхитростным, прямым человеком, но это вовсе не означало, что он был тупым. Это просто означало, что, прежде чем начать размышлять о чем-то, он должен был отсечь все лишнее и запутанное, болтающееся по краям.

Он сосредоточил внимание на одном главном факте. Кто-то, кто формально является волшебником, попал в беду. Это он мог понять. И это задевало какую-то струнку. А вся прочая ерунда, живой он там или мертвый, может подождать…

Однако ему никак не давала покоя одна мелкая, незначительная деталька.

– …Артур… слетал?…

– Привет.

Чудакулли повернул голову и медленно заморгал.

– Хорошие зубки, – сказал он наконец.

– Благодарю, – ответил Артур Подмигинс.

– И все твои, да?

– О да.

– Поразительно. Насколько я понимаю, ты о них хорошо заботишься, не забываешь чистить.

– Что?

– Гигиена. Очень важная деталь.

– Ну и что вы будете делать? – спросила Людмилла.

– Мы просто пойдем и вытащим его оттуда, – ответил Чудакулли. Что-то странное было в этой девушке. Почему-то все время хотелось погладить ее по голове. – Задействуем нашу магию и вытащим его. Точно, так оно и будет. Декан!

– Йо!

– Мы должны вернуться и вытащить оттуда Сдумса.

– Йо!

– Что? – пришел в ужас главный философ. – Ты с ума сошел?

Чудакулли постарался держаться с достоинством, насколько позволяла ситуация.

– Не забывай, я твой аркканцлер! – рявкнул он.

– Значит, ты, мой аркканцлер, сошел с ума! – ответил главный философ. И чуточку понизил голос. – Он ведь все равно уже мертв, хоть и жив. Ну, ты меня понимаешь… Зачем нам спасать мертвецов? Это даже звучит как-то глупо. Одно другому противоречит.

– Это называется дихотомия, – подсказал казначей.

– М-м, вряд ли, хирургия здесь ни при чем.

– Кстати, разве мы его не похоронили? – осведомился профессор современного руносложения.

– Похоронили. А теперь выкопаем, – отрезал аркканцлер. – Вероятно, это и называется чудом жизни.

– Как пикули, – весело сказал казначей.

Даже члены клуба «Начни заново» озадаченно уставились на казначея.

– Так делают в некоторых районах Очудноземья, – пояснил тот. – Огромные кувшины со специальными пикулями зарывают на несколько месяцев в землю, чтобы там они забродили и приобрели тот приятный, пикантный…

– Скажите, – шепотом спросила Людмилла у Чудакулли, – а волшебники всегда себя так ведут?

– Посмотрите на главного философа. Вот превосходный пример настоящего волшебника, – ответил Чудакулли. – Имеет такую же твердую связь с реальностью, как мясная вырезка из картона. Я очень горд видеть его в своей команде. – Он потер руки. – Итак, ребята, есть добровольцы?

– Йо! Хей! – тут же откликнулся декан, явно пребывавший в каком-то ином, радужном мире.

– Я бы пренебрег своими обязанностями, если бы не оказал помощь брату своему, – сказал Редж Башмак.

– У-ук.

– Ты? Тебя мы взять не можем. – Декан с ненавистью посмотрел на библиотекаря. – В партизанской войне ты ровным счетом ничего не смыслишь. Да, мы настоящие партизаны! Эти… как их… гериллы!

– У-ук! – откликнулся библиотекарь и удивительно емким, исчерпывающим жестом показал, что способен сделать орангутан с самозванной «гериллой».

– Четверых должно хватить, – сказал аркканцлер.

– Сомневаюсь, что удастся научить его смыслу «йо!», – пробормотал декан.

Он снял свою шляпу, – а это волшебники делают только тогда, когда хотят что-нибудь достать оттуда, – и передал ее казначею. Потом оторвал от низа своей мантии узкую полоску, драматически подержал ее на вытянутых руках и повязал на лоб.

– Это часть характера, – пояснил он в ответ на так громко прозвучавший молчаливый вопрос. – Так всегда поступают воины Противовесного континента, отправляясь в бой. А кричать надо… – он попытался вспомнить книгу, которую читал очень давно. – Э-э… Бонсай. Да. Бонсай!

– А я думал, что это означает обрезку деревьев, чтобы сделать их маленькими, – язвительно усмехнулся главный философ.

Декан замялся. Если уж на то пошло, он и сам был не очень уверен, что все правильно вспомнил. Но настоящий волшебник никогда не отступает перед лицом какой-то там неуверенности.

– Нет, это определенно был «бонсай», – сказал он, еще немного подумал, и тут лицо его просветлело. – И это часть бусидо. Ты все перепутал! Это не деревья, а бусы. В прошлом вместо ленты на лоб они повязывали бусы. Да, есть смысл, если задуматься…

– Но ты не можешь вопить свой «бонсай» здесь, – сказал профессор современного руносложения. – У нас абсолютно другая культура, другое наследие. Здесь это будет бесполезно. Никто не поймет, что ты имеешь в виду.

– С этим я как-нибудь справлюсь, – успокоил его декан.

Он заметил, что Людмилла стоит с открытым ртом.

– Обычная беседа волшебников, – заверил он ее.

– Правда? – неуверенно спросила она. – А мне бы и в голову не пришло…

Аркканцлер уже выбрался из тележки и сейчас задумчиво катал ее взад-вперед. Как правило, свежая мысль достаточно долго укоренялась в его мозгу, чувствуя себя там не очень уютно, но Чудакулли инстинктивно чувствовал, что этой проволочной корзинке на четырех колесах можно найти массу полезных применений.

– Так мы идем или весь вечер так и проторчим здесь, бинтуя головы? – спросил он.

– Йо! – рявкнул декан.

– Йо? – попробовал Редж Башмак.

– У-ук!

– И это было «йо!»? – подозрительно осведомился декан.

– У-ук.

– Ну… тогда ладно.

Смерть сидел на вершине горы. Гора эта не была особенно высокой, не слишком отвесной и не такой уж мрачной. Голые ведьмы не слетались сюда, дабы устраивать свои шабаши. Если уж на то пошло, ведьмы Плоского мира крайне редко снимали свои бесчисленные одежды, а если и снимали, то не больше, чем это было необходимо для бизнеса.

Скалу эту не посещали привидения. Голые лысые мудрецы не сидели на ней и не распространяли мудрость, потому что любой достаточно мудрый человек быстро понимает: сидение голышом на горных вершинах может вызвать не просто геморрой, а геморрой плюс жестокое обморожение. Иногда люди забирались на гору, чтобы добавить пару камней к пирамидке, сложенной на вершине, но это служит лишним доказательством того, что, если есть какой-нибудь глупый обычай, его обязательно подхватит человечество и воплотит в жизнь.

Смерть сидел на пирамиде и размеренными медленными движениями водил оселком по лезвию косы.

Воздух вдруг всколыхнулся. Возникли три серых прислужника.

– Думаешь, победил? – сказал один.

– Думаешь, можно праздновать триумф? – сказал один.

Смерть перевернул оселок, оглядел его и еще раз провел по кромке лезвия.

– Мы все доложим Азраилу, – сказал один.

– Ты ведь всего-навсего Смерть, один из многих, – сказал один.

Смерть подставил лезвие под лунный свет, поворачивая его и любуясь игрой отблесков на крошечных чешуйках металла.

Потом одним быстрым движением он встал. Прислужники поспешно отступили.

Со скоростью змеи он выбросил руку и схватил одну из серых мантий, подтянув пустой капюшон на уровень своих глазниц.

– ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ УЗНИК, СИДЯЩИЙ В БАШНЕ, СЛЕДИТ ЗА ПОЛЕТОМ ПТИЦ? – спросил он.

– Убери от меня свои руки, – сказал один. – …Ой…

На мгновение вспыхнуло голубое пламя. Смерть опустил руку и повернулся к двум оставшимся.

– Мы еще встретимся, – сказал один. Они исчезли.

Смерть смахнул со своего плаща частичку пепла и встал на вершине горы, широко расставив ноги. Подняв над головой косу, он призвал к себе всех мелких Смертей, которые возникли в его отсутствие.

Спустя какое-то время на гору накатилась черная волна.

Она текла, словно черная ртуть.

Это продолжалось долго, но наконец все закончилось.

Смерть опустил косу и осмотрелся. Да, все здесь. Он снова стал настоящим Смертью, содержащим в себе все смерти мира. За исключением…

На мгновение он задумался. Где-то ощущалось крошечное пустое пространство, какой-то фрагмент его души потерялся…

И он не был точно уверен, какой.

Смерть пожал плечами. Ничего, потом определим. А пока предстоит большая работа…

И он ускакал прочь…

Далеко-далеко от той горы, в своем кабинете под амбаром, Смерть Крыс разжал лапки, крепко обнимавшие балку.

Тяжело ступая по выползающим из под плит щупальцам, Ветром Сдумс пробирался сквозь клубы пара. Сверху, осыпав его осколками, упала мраморная плита. Он резко пнул ногой стену, давая выход своей ярости.

Он понимал, что все выходы из здания, скорее всего, завалило, а если один лаз где-то и остался, то его уже не найти. Сдумс застрял внутри этой твари, и она злобно сотрясала свои стены, пытаясь добраться до него. Что ж, по крайней мере он вызвал у нее тяжелый приступ несварения желудка.

Он направился к отверстию, которое когда-то было широким коридором, и едва успел нырнуть туда, как стены позади него сомкнулись. Всюду мелькали крупные серебристые искры. Жизнь переполняла здание и стремилась вырваться наружу.

По трясущемуся полу бесцельно сновали несколько тележек, они явно заблудились – так же, как и Сдумс.

Он свернул в другой коридор, показавшийся ему более многообещающим – хотя ни один из коридоров, по которым ему доводилось ходить за последние сто тридцать лет, не пульсировал и не парил так сильно.

Из стены вылезло еще одно щупальце и сделало ему подножку. Сдумс упал.

Конечно, убить его эта тварь не может, но она способна лишить его тела, и тогда он будет таким же духом, как Один-Человек-Ведро. А это, наверное, хуже смерти.

Он поднялся на ноги. Потолок рухнул, заставив его снова прижаться к полу.

Он сосчитал до трех и со всех ног поковылял вперед сквозь плотные клубы пара.

Снова поскользнулся и, падая, вытянул руки.

Он чувствовал, что теряет контроль над собой. Слишком многими органами нужно было управлять. Даже без учета селезенки работа сердца и легких требовала слишком больших усилий…

– Топиари!

– Какого черта ты имеешь в виду?

– Топиари! Понял? Йо!

– У-ук!

Сдумс поднял затуманенный взор.

Ага. Видимо, контроль над мозгом он уже утратил.

Из тумана, кренясь и петляя, вылетела тележка, по бокам которой висели какие-то смазанные фигуры. Волосатая лапа и некая рука, которая давным-давно перестала быть рукой, ловко подхватили его и забросили в тележку. Четыре крошечных колесика занесло, тележка ударилась в стену, отскочила, выровнялась и заскрипела дальше.

Сдумс с трудом разбирал голоса.

– Давай, декан. Я знаю, ты давно мечтал об этом.

Это был аркканцлер.

– Йо!

– А ты ее точно убьешь? Полностью? Сомневаюсь, что нам захочется увидеть эту тварь в клубе «Начни заново». Не станет она активным общественником.

То был Редж Башмак.

– У-ук!

А это был библиотекарь.

– Не волнуйся, Сдумс. Декан сейчас сотворит что-нибудь военное. Во всяком случае, я на это надеюсь, – сказал Чудакулли.

– Йо! Хей!

– О боги.

Сдумс увидел, как мимо скользнула рука декана. В ней было зажато что-то блестящее.

– И что ты решил использовать? – спросил Чудакулли, пока тележка летела сквозь пар. – Сейсмический Реорганизатор, Точку Влечения или Зажигательный Сюрприз?

– Йо! – ответил довольный декан.

– Что? Все три разом?

– Йо!

– Не слишком ли далеко ты зашел? Кстати, декан, если еще хоть раз скажешь «йо!», я лично прослежу за тем, чтобы тебя вышвырнули из Университета и самые злобные за всю историю волшебства демоны загнали тебя на самый Край мира, разорвали там на куски, перемололи, превратили в смесь, напоминающую соус тартар, и вылили в собачью миску.

– И… – декан поймал на себе взгляд Чудакулли. – Да. Да? Да ладно тебе, аркканцлер. Мы управляем космическим равновесием, нам ведомы все тайны судьбы – и какая от всего этого польза, если ничего нельзя взорвать? Ну пожалуйста… Я уже все подготовил. Все три заклинания. Сам знаешь, какие последствия могут быть, если их подготовить, а потом не использовать…

Тележка взлетела на дрожащий склон и на двух колесах вписалась в поворот.

– Ну хорошо, – сдался Чудакулли. – Если это так много для тебя значит…

– И… прошу прощения.

Уже начав что-то торопливо бубнить себе под нос, декан вдруг издал страшный вопль:

– Я ослеп!

– Твой бонсай сполз тебе на глаза. Сдумс застонал.

– Как себя чувствуешь, брат Сдумс? – перед глазами Сдумса возникла жуткая харя Реджа.

– Знаешь, – ответил Сдумс. – По-разному…

Тележка опять отскочила от стены и рванула в другом направлении.

– Эй, декан, как там заклинания поживают? – сквозь зубы процедил Чудакулли. – Я с трудом управляю этой штуковиной.

Декан пробормотал еще несколько слов, потом театрально взмахнул руками. Октариновое пламя сорвалось с кончиков его пальцев и скрылось где-то в тумане.

– Йи-хо! – заорал он.

– Декан?

– Да, аркканцлер?

– То, что я недавно сказал тебе о словах на букву «и»…

– Да?

– Это относится и к «йи-хо». Декан повесил голову.

– Да, аркканцлер.

– А почему ничто не сделало «бум»?

– Я ввел небольшую задержку, аркканцлер. Решил, что нам стоит убраться отсюда, прежде чем все рванет.

– Хорошая мысль, мой друг.

– Мы скоро вывезем тебя, Сдумс, – сказал Редж Башмак. – Своих мы не бросаем. Послушайте, я что-то…

И тут пол перед ними взорвался. А потом – и за ними тоже.

Тварь, появившаяся из-под взломанных плит, производила двойственное впечатление. У нее либо вообще не было формы, либо, наоборот, было слишком много форм сразу. Она сердито извивалась и хлестала своими трубками.

Тележка, накренившись, остановилась.

– Декан, еще магия осталась?

– Э… нет, аркканцлер.

– И твои заклинания сработают?…

– В любой момент, аркканцлер.

– Значит, то, что случится с этой штуковиной, случится и с нами?

– Да, аркканцлер.

Чудакулли похлопал Сдумса по плечу.

– Ты нас извини…

Сдумс неловко развернулся, чтобы как следует рассмотреть тварь, преграждающую им путь.

За спиной Матки что-то двигалось. Оно походило на самую обычную дверь, которая ведет, к примеру, в вашу спальню. И дверь эта продвигалась вперед сериями маленьких шажков, как будто кто-то толкал ее перед собой.

– Что это? – удивился Редж.

Сдумс приподнялся в тележке, насколько это было возможно.

– Шлеппель?

– Да ладно… – отмахнулся Редж.

– Это Шлеппель, – сказал Сдумс и закричал: – Шлеппель! Мы здесь! Помоги нам выбраться отсюда!

Дверь остановилась. Потом чья-то решительная рука отбросила ее в сторону.

Перед ними стоял разложившийся в полный рост Шлеппель.

– Привет, господин Сдумс, привет, Редж. Все удивленно уставились на лохматое существо, угрожающе нависшее над ними.

– Э, Шлеппель… э-э… ты можешь расчистить нам дорогу? – дрожащим голосом спросил Сдумс.

– Нет проблем, господин Сдумс. Ради друга я на все готов.

Ладонь величиной с тачку скрылась в тумане и с невероятной легкостью проделала в стене проход.

– Эй, вы только посмотрите! – закричал Шлеппель. – А ведь вы были правы. Страшиле нужна дверь, как рыбе – велосипед! Говорю прямо и говорю громко, я – стра…

– А сейчас, пожалуйста, уйди с дороги.

– Конечно, конечно. Вот ведь пакость! – Шлеппель замахнулся на Матку.

Тележка рванулась вперед.

– Тебе будет лучше пойти с нами! – закричал Сдумс, когда Шлеппель скрылся в тумане.

– Ничего, пускай развлекается. Так будет лучше, – возразил аркканцлер, когда они понеслись дальше. – Поверь мне. Что это было?

– Страшила, – ответил Сдумс.

– А я думал, они водятся только в шкафах и под кроватями, – прокричал Чудакулли.

– Он нашел в себе силы выйти из шкафа, – гордо объявил Редж Башмак. – И наконец-то стал собой.

– Замечательно. Главное, чтобы он становился собой подальше от нас.

– Но мы не можем бросить его там…

– Еще как можем, – отрезал Чудакулли. Сзади раздался звук, похожий на выхлоп болотного газа. Мимо них заструился зеленый свет.

– Заклинания начали срабатывать! – завопил декан. – Скорее!

Тележка вылетела в прохладу ночи и понеслась дальше, отчаянно визжа колесами.

– Йо! – заорал Чудакулли, глядя, как толпа разбегается перед ними.

– Значит ли это, что я тоже могу крикнуть «йо!»? – спросил декан.

– Ну хорошо. Но только один разочек. Каждому разрешается один раз сказать «йо!».

– Йо!

– Йо! – отозвался Редж Башмак.

– Йо! – кивнул Ветром Сдумс.

– Йо! – сказал Шлеппель.

(Где-то в темноте, там, где толпа была пореже, изможденная фигура последнего оставшегося в этом мире привидения-плакальщика господина Банши бочком, стараясь не привлекать к себе внимания, подобралась к трясущемуся зданию и подсунула под дверь записку.

«ОООиииОООиииОООиии», – было написано там.)

Тележка резко остановилась. Но оглянуться никто не решался.

– Шлеппель, это ты? – медленно уточнил Редж Башмак. – И ты сейчас там, прямо у меня за спиной?

– Конечно, господин Башмак, – ответил Шлеппель счастливым голосом.

– Я вот думаю, что страшнее… Столкнуться с ним лицом к лицу? – спросил Чудакулли. – Или гораздо хуже знать, что он сейчас там, у тебя за спиной?

– Ха! – воскликнул Шлеппель. – Этот страшила больше не полезет ни в какие шкафы! Не дождетесь! Никаких подвалов, никаких кроватей!

– Очень жаль, – поспешно сказал Сдумс. – А у нас в Университете такие большие, шикарные подвалы.

Шлеппель на мгновение замолчал. А потом вкрадчивым голосом спросил:

– Что, очень большие?

– Просто гигантские.

– Да? И с крысами?

– О крысах и говорить нечего, там масса беглых демонов и прочих паразитов.

– Ты что несешь? – прошипел Чудакулли. – Ты ведь говоришь о наших подвалах!

– А ты предпочитаешь, чтобы он поселился у тебя под кроватью? – пробормотал Сдумс. – Или ходил за тобой следом?

Чудакулли быстро кивнул.

– О да, с этими крысами просто сладу нет, – громко пожаловался он. – Некоторые фута два в длину вымахали, верно, декан?

– Три фута, – уверенно сказал декан. – По меньшей мере.

– И жирные, как само масло, – добавил Сдумс.

Шлеппель задумался, но не надолго.

– Ну ладно, – с некоторой неохотой промолвил он. – Может быть, загляну как-нибудь, посмотрю на этих ваших крыс.

Большой магазин взорвался одновременно наружу и вовнутрь – а такого добиться практически невозможно, если, конечно, не выбить огромный бюджет на спецэффекты. Или не применить три заклинания, которые работают друг против друга. На месте здания возникло огромное облако, которое стремительно расширялось и вместе с тем неслось куда-то с такой бешеной скоростью, что общий эффект напоминал сжимающуюся точку. Стены вспучились и тут же всосались внутрь. С окрестных полей сорвало почву и затянуло в гигантскую воронку. Раздался отчаянный взрыв немузыки, который, впрочем, почти мгновенно стих.

И больше не осталось ничего. Кроме слякотного поля.

И тысяч белых хлопьев, падающих с утреннего неба, точно снежинки. Они бесшумно парили и легко оседали на толпу.

– Надеюсь, это не семена? – спросил Редж Башмак.

Сдумсу удалось поймать один из клочков. Это был грубый прямоугольник с рваными краями, весь заляпанный грязью.

МАЗАГИН ЗАКРЫТ

НИ СТУЧАТЬ

– Вот и здорово, – сказал Сдумс.

Он откинулся на спину и улыбнулся. Никогда не поздно наслаждаться жизнью.

Пользуясь тем, что все отвернулись, последняя оставшаяся в живых тележка Плоского мира печально ускрипела в сумеречную даль, всеми забытая и никому не нужная[26].

– Кук-а-крик-хрю!

Госпожа Флитворт сидела у себя на кухне.

С улицы доносилось унылое позвякивание. Это Нед Кекс и его подмастерье собирали искореженные останки Комбинированно-Уборочной Машины. Им помогали еще несколько человек – теоретически помогали, поскольку на самом деле они воспользовались удобным случаем проникнуть на ферму и поискать здесь те самые сокровища, о которых все говорят.

Госпожа Флитворт вынесла им поднос с чаем и вернулась в дом.

Она сидела, уперев подбородок в ладони, и смотрела в никуда.

В открытую дверь кто-то постучал, и в кухню заглянуло красное лицо Шпината.

– Прошу прощения, госпожа Флитворт…

– Гм-м?

– Прошу прощения, госпожа Флитворт, но у вас в амбаре скелет лошади! И он ест сено!

– Как?

– А оно из него вываливается!

– Правда? Тогда надо будет его оставить. По крайней мере, проблема с кормом решена.

Шпинат постоял еще немного на пороге, покрутил в руках шляпу.

– Госпожа Флитворт, с вами все в порядке?

– Господин Сдумс, с вами все в порядке? Сдумс смотрел в никуда.

– Сдумс! – позвал его Редж Башмак.

– Гм-м?

– Аркканцлер только что спросил, не хочешь ли ты чего-нибудь выпить.

– Он не отказался бы от стакана дистиллированной воды, – сказала госпожа Торт.

– Что? Простой воды? – не поверил своим ушам Чудакулли.

– Именно, – подтвердила госпожа Торт.

– Я бы не отказался от стакана дистиллированной воды, – сказал Ветром Сдумс.

Госпожа Торт выглядела крайне респектабельно. По крайней мере ее видимая часть, каковой являлась часть между шляпой и дамской сумочкой. Сумочка эта выступала противовесом шляпе и была настолько большой, что, когда она стояла на коленях, от госпожи Торт оставались только ноги, шляпа, ну и собственно сумочка. Узнав, что дочь пригласили в Университет, она решила тоже прийти. Госпожа Торт всегда считала, что приглашение дочери автоматически адресуется и ее матери. Такие матери встречаются повсеместно, и с этим ничего нельзя поделать.

Волшебники всячески пытались развлечь членов клуба «Начни заново», а те всячески пытались делать вид, что им это нравится. Это была одна из тех проблематичных встреч, которые до предела насыщены длинными паузами, нервным покашливанием и неловкими фразами типа: «Замечательная погода, не правда ли?»

– Сдумс, ты выглядишь как-то… отсутствующе, – сказал Чудакулли.

– Просто немного устал, аркканцлер.

– А я думал, что зомби не знают, что такое усталость.

– Как видишь, это не совсем так.

– Может, еще раз попробовать тебя похоронить? Или мы можем придумать еще что-нибудь. На этот раз все обставим как надо, не сомневайся.

– Спасибо, но нет. Наверное, я просто не создан для жизни после смерти. – Сдумс посмотрел на Реджа Башмака. – Извини. Понятия не имею, и как ты с этим справляешься, – неловко улыбнулся он.

– Ты имеешь полное право выбирать, кем тебе быть – живым или мертвым, – сухо произнес Редж.

– Один-Человек-Ведро говорит, что люди снова начали умирать как положено, – сказала вдруг госпожа Торт. – Может, и тебя наконец удостоят внимания.

Сдумс огляделся.

– Она повела выгуливать твоего пса, – ответила госпожа Торт.

– А где Людмилла? – спросил он.

Сдумс несколько неуклюже улыбнулся. Иногда разговоры с госпожой Торт были крайне утомительны.

– Я бы хотел, чтобы о Волкоффе кто-нибудь позаботился. Ну, после того как я… Не могли бы вы взять его к себе?

– Э-э… – несколько неопределенно выразилась госпожа Торт.

– Но он же… – начал было Редж, но, поймав взгляд Сдумса, быстро заткнулся.

– Честно говоря, нам собака не помешала бы, – сказала госпожа Торт. – Я очень беспокоюсь о Людмилле. Она юная девушка, а по городу болтается столько странных типов.

– Но ведь ваша до… – снова открыл рот Редж.

– Редж, заткнись, – велела Дорин.

– Вот и договорились, – кивнул Сдумс. – Кстати, штаны у вас есть?

– Что?

– У вас в доме есть какие-нибудь штаны?

– Ну, я полагаю, что да. После покойного господина Торта осталась пара брюк, но почему…

– Да это я так, о своем, – отвертелся Сдумс. – Иногда меня заносит. Сам не понимаю, что несу.

– А! – обрадовано воскликнул Редж. – Я понял. Это на тот случай, если он…

Дорин сильно ткнула его локтем в бок.

– О, простите. Не обращайте на меня внимания. Я бы даже собственную голову давно потерял, если бы она не была пришита.

Сдумс откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он слышал случайные отрывки разговоров. Слышал, как Артур Подмигинс спросил у аркканцлера, кто оформлял Университет и у кого они закупают овощи. Слышал, как казначей жалуется на то, сколько денег потребует уничтожение оживших ругательств, которым каким-то образом удалось пережить недавние перемены и поселиться в темноте под крышей. Напрягая свой идеальный слух, Сдумс даже мог услышать радостные вопли Шлеппеля в далеких подвалах.

Он здесь больше не нужен. Наконец-то. Мир больше не нуждался в Ветром Сдумсе.

Он незаметно встал и направился к двери.

– Пойду прогуляюсь, – сказал он. – Может, задержусь, так что не волнуйтесь.

Чудакулли вяло кивнул ему и снова повернулся к Артуру, который упорно втолковывал аркканцлеру, как переменится Главный зал, если использовать обои «под сосну».

Сдумс закрыл за собой дверь и прислонился к толстой холодной стене.

Да, оставалась еще одна проблема…

– Ты здесь, Один-Человек-Ведро? – тихо спросил он.

– а как ты узнал!

– Ты всегда где-нибудь рядом.

– хе-хе, немало ты здесь понатворил. да, а знаешь, что произойдет в следующее полнолуние!

– Знаю. И мне почему-то кажется, что они тоже это знают.

– но он ведь превратится в человека.

– Да. А она – в волчицу. А потом они будут превращаться обратно и совпадут.

– но что это за отношения между мужчиной и женщиной, если они могут проводить вместе только одну неделю из четырех!

– Вполне возможно, что они будут куда более счастливы, чем большинство людей. Жизнь несовершенна, Один-Человек-Ведро.

– это ты говоришь Одному-Человеку-Ведру?

– А можно задать тебе личный вопрос? – спросил Сдумс. – Мне просто необходимо знать…

– что!

– В конце концов, астральный мир снова принадлежит тебе, и никто не подслушает…

– хау!

– Почему тебя называют Один-Человек…

– и все! а Один-Человек-Ведро думал, такой умный волшебник, как ты, сам мог догадаться, в моем племени детей называют по тому, что мать увидит первым, выглянув из вигвама после родов, короче говоря, это сокращенный вариант «Один-Человек-Выливает-Ведро-Воды-На-Двух-Собак».

– Печальный случай, – покачал головой Сдумс.

– все не так уж и плохо, – ответил Один-Человек-Ведро. – жалеть нужно моего брата-близнеца, ему она дала имя на десять секунд раньше.

Ветром Сдумс ненадолго задумался.

– Только не говори, ничего не говори, дай я сам догадаюсь, – взмолился он. – Две-Собаки-Дерутся?

– Две-Собаки-Дерутся? Две-Собаки-Дерутся? – переспросил Один-Человек-Ведро. – ха! да он бы правую руку отдал, чтобы его назвали Две-Собаки-Дерутся!

Однако история Ветром Сдумса заканчивается не сейчас, если «историей» можно назвать все, что он сделал, вызвал и привел в движение. Например, в одной деревушке, что высоко в Овцепикских горах, где правильно исполняют народные танцы, принято считать, что человека нельзя назвать окончательно мертвым, пока не успокоятся волны, которые он поднял в мире, пока не остановятся часы, которые он завел, пока не выбродит поставленное им вино и не будет собрано посаженное им зерно. Временная протяженность жизни, как утверждают жители деревушки, – это лишь ось, вокруг которой вращается все бытие.

Шагая по туманному городу на встречу, которой он ждал с самого момента рождения, Сдумс чувствовал, что может предсказать, чем все кончится.

Это случится через несколько недель, в полнолуние. Своего рода дополнение или приложение к жизни Ветром Сдумса, который родился в год Знаменательного Треугольника в столетие Трех Блох (он всегда предпочитал старый календарь с его древними названиями; в новом календаре с его дурацкими цифрами Сдумс постоянно путался) и умер в год Причудливой Змеи в век Летучей Мыши. Умер в физическом смысле.

По залитым лунным светом вересковым пустошам помчатся две фигуры. Не совсем волки и не совсем люди. Если им хоть немного повезет, в их распоряжении будут оба мира – и тот, и этот. Они будут не только чувствовать… но и знать.

Два мира лучше, чем один.

Скрестив пальцы перед лицом – или перед тем, что заменяло ему лицо, Смерть сидел в своем темном кабинете.

Иногда он раскачивался на стуле взад и вперед.

Альберт принес ему чашку чая и с дипломатичной беззвучностью удалился.

На столе оставался один жизнеизмеритель, и Смерть смотрел на него.

Взад-вперед, взад-вперед.

В прихожей тикали большие часы, убивающие время.

Смерть побарабанил костяными пальцами по испещренному царапинами дереву письменного стола. Перед ним, утыканные импровизированными закладками, лежали жизнеописания некоторых самых величайших любовников Плоского мира[27]. Эти жизнеописания не больно-то помогли.

Смерть встал, подошел к окну и уставился на свое темное царство. Пальцы за его спиной то сжимались, то разжимались.

Потом он схватил жизнеизмеритель и быстро вышел из кабинета.

Бинки ждала его в теплой духоте конюшни. Смерть быстро оседлал лошадь, вывел во двор и поскакал в ночь, по направлению к ярко мерцающей жемчужине Плоского мира.

На закате он мягко опустился во дворе фермы.

Он прошел сквозь стену.

Он подошел к лестнице.

Он поднял жизнеизмеритель и еще раз вгляделся в поток Времени.

Смерть немного помедлил. Нужно было кое-что прояснить. Билл Двер много чего узнал, и о своей жизни в качестве Билла Двера Смерть помнил все до мельчайших подробностей. Он мог рассматривать чувства, словно приколотых к пробке бабочек, тщательно засушенных и помещенных под стекло.

Билл Двер мертв, или, по крайней мере, его краткосрочное существование прекратилось. Но что это было? Человеческая жизнь – это не более чем ось, вокруг которой вращается бытие? Билл Двер ушел, но оставил эхо. И Смерть был кое-что должен памяти Билла Двера.

Смерть никогда не понимал, почему люди кладут на могилы цветы. Он не видел в этом ни малейшего смысла. Ведь мертвые уже не могут ощущать запах роз. Но сейчас… Нет, он этого так и не понял, но увидел зерно, достойное понимания.

В зашторенной темноте гостиной госпожи Флитворт шевельнулась некая тень. И направилась к трем сундучкам на комоде.

Смерть открыл один из маленьких сундучков. Он был полон золотых монет. Похоже, к ним давно никто не прикасался. Он открыл второй сундучок. Этот тоже был полон золота.

Он ожидал чего-то большего, но, вероятно, даже Билл Двер не смог бы сказать, чего именно.

И тогда Смерть открыл большой сундук.

Сверху лежал слой прокладочной бумаги. А под бумагой хранилось что-то белое и шелковое, напоминающее фату, пожелтевшее и хрупкое от времени. Он посмотрел на предмет непонимающим взглядом и отложил в сторону. Дальше он увидел белые туфли. Почему-то он понял, что эти туфли на ферме не самая практичная вещь. Неудивительно, что их убрали.

Еще один слой бумаги, пачка писем, перетянутая лентой. Он положил их поверх фаты. Какой смысл читать то, что один человек говорит другому? Язык был придуман именно для того, чтобы прятать истинные чувства.

А на самом дне он увидел маленькую коробочку. Смерть вытащил ее и повертел в руках. Потом отодвинул крошечный засов и откинул крышку. Заработал часовой механизм. Мелодия была не самой гениальной. Смерть слышал всю когда-либо написанную музыку, и почти вся та музыка, что он слышал, была много лучше этой мелодии. Плим-плям под ритм «раз-два-три».

В музыкальной шкатулке над отчаянно вращающимися шестеренками два деревянных танцора дергались в пародии на вальс.

Смерть наблюдал за ними, пока не кончился завод. Потом он увидел надпись. Это был подарок.

Жизнеизмеритель, стоящий рядом с ним, пересыпал частицы времени в нижний сосуд. Смерть не обращал на него ни малейшего внимания.

Когда завод кончился, он завел механизм снова. Две фигурки, танцующие сквозь время. А если музыка вдруг смолкает, нужно всего-навсего повернуть ключ.

Завод снова кончился. Посидев немного в темноте и тишине, Смерть принял решение.

Оставались считанные секунды. Для Билла Двера эти секунды имели огромное значение, потому что запас их был ограничен. Но для Смерти они ничего не значили, потому что в его распоряжении была вечность.

Он покинул спящий дом, сел на лошадь и взлетел.

Этот путь занял лишь мгновение, тогда как свету понадобилось бы три миллиона лет, чтобы преодолеть такое расстояние. Но Смерть путешествовал внутри пространства, там, где Время не имеет значения. Свет думает, что движется быстрее всех, но это не так. Он перемещается очень быстро, но темнота всегда оказывается на месте раньше и поджидает его.

В путешествии у Смерти были попутчики: галактики, звезды, ленты светящейся материи – все это, сливаясь в единую гигантскую спираль, вело к некоей отдаленной точке.

Смерть на своем бледном коне летел сквозь тьму, подобно легкому пузырьку, несущемуся по водному потоку.

И каждая река куда-нибудь да течет.

И вот внизу показалась равнина. Расстояние здесь имело не большее значение, чем время, но присутствовало ощущение огромности. Равнина могла находиться в миле или в миллионе миль от вас, и вся она была испещрена длинными долинами, расходящимися в разные стороны.

Смерть приземлился на равнину.

Он спешился и некоторое время стоял в полной тишине. Потом опустился на колено.

Смена перспективы. Покрытая гигантскими морщинами местность распространялась на колоссальные расстояния, но по краям она загибалась, превращаясь в кончик пальца.

Азраил поднял палец к лицу. Это лицо заполняло все небо, его освещало туманное свечение умирающих галактик.

Смертей – миллиарды, но все они являются воплощениями. Они – воплощения Азраила, Того, Кто Притягивает К Себе Все И Вся, Смерти Вселенных, начала и конца времени.

Большая часть вселенной состоит из темной материи, и только Азраил точно знает, кто там прячется.

Глаза, настолько огромные, что там могли бесследно потеряться целые галактики, обратились к фигурке, стоящей на огромной равнине кончика пальца. Рядом с Азраилом, в самом центре паутины измерений, висели, отмеряя ход времени, большие Часы. Звезды мерцали в глазах Азраила.

Смерть Плоского мира поднялся с колена.

– ГОСПОДИН, ПРОШУ ТЕБЯ…

Рядом возникли три прислужника забвения.

– Не стоит его слушать. Он обвиняется в превышении обязанностей, – сказал один.

– И в убийстве, – сказал один.

– И в гордыне. И в особо злостном выживании, – сказал один.

– И в заговоре с силами хаоса, нацеленном на свержение сил порядка, – сказал один.

Азраил удивленно поднял бровь.

Прислужники в предвкушении расступились.

– ГОСПОДИН, НАМ ИЗВЕСТНО, ЧТО МЫ ЕСМЬ ПОРЯДОК И МЫ ЕГО СОЗДАЕМ…

Выражение Азраила не изменилось.

– МЫ ЕСМЬ НАДЕЖДА. МЫ ЕСМЬ МИЛОСЕРДИЕ. И МЫ ЕСМЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ. НЕТ НИЧЕГО. ЕСТЬ ТОЛЬКО МЫ.

Темное, печальное лицо заполняло все небо.

– ВСЕ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ, ЭТО МЫ. НО МЫ ДОЛЖНЫ ЛЮБИТЬ. ИБО ЕСЛИ МЫ НЕ ЛЮБИМ, ЗНАЧИТ, НЕ СУЩЕСТВУЕМ. А ЕСЛИ МЫ НЕ СУЩЕСТВУЕМ, ЗНАЧИТ, НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ СЛЕПОГО ЗАБВЕНИЯ.

НО ДАЖЕ ЗАБВЕНИЕ КОНЕЧНО. ГОСПОДИН, МОЖЕШЬ ЛИ ТЫ ДАРОВАТЬ МНЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ? ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ УТРАЧЕННОЕ РАВНОВЕСИЕ. ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОТДАТЬ ТО, ЧТО БЫЛО ПОЛУЧЕНО. РАДИ УЗНИКА В БАШНЕ И ПОЛЕТА ПТИЦ.

Смерть сделал шаг назад. Выражение лица Азраила невозможно было прочесть. Смерть бросил взгляд на прислужников.

– ГОСПОДИН, НА ЧТО ОСТАЕТСЯ НАДЕЯТЬСЯ УРОЖАЮ, КАК НЕ НА ЛЮБОВЬ ЖНЕЦА?

Он чуть-чуть подождал.

– ГОСПОДИН? – сказал Смерть.

За время, которое занял ответ, успели развернуться новые галактики. Они покружились вокруг Азраила, как бумажные ленты, взорвались и исчезли.

А потом Азраил сказал:

Сквозь темноту к Часам устремился второй огромный палец.

Послышались яростные вопли прислужников, которые сменились отчаянным визгом понимания. А затем вспыхнули три синих огонька. Вспыхнули и исчезли.

Все другие часы, даже те часы без стрелок, что принадлежали самому Смерти, были лишь отражениями Часов. Отражениями, и не более. Они сообщали время вселенной, но Часы диктовали время самому Времени. Именно эти Часы порождали время.

А устроены Часы были так. На них было две стрелки. Большая – минутная и поменьше – секундная. Большая стрелка делала всего-навсего один оборот.

Стрелка поменьше, рождая на свет минуты, часы, дни, месяцы, годы, века и эпохи, беспрерывно крутилась по кругу; за ней, безнадежно отставая, гонялся свет. Но большая Вселенская стрелка делала всего лишь один оборот.

А потом механизм заводили, и она делала еще один оборот.

Смерть вернулся домой с горстью Времени.

На двери магазина зазвенел колокольчик.

Торговец цветами Друто Шест рассматривал букетик львиного зада и тут заметил, что между вазами с цветами кто-то стоит. Этот посетитель выглядел каким-то расплывчатым. Как бы там ни было, торговец мгновенно двинулся навстречу потенциальному покупателю, потирая руки.

На самом деле Друто так и не понял, кто именно заглянул в его магазинчик. Но разговор проистекал примерно так.

– Чем могу быть поле…

– ЦВЕТЫ.

Друто на мгновение растерялся, но почти сразу сориентировался в ситуации.

– Э-э, а могу я узнать назначение этих…

– ДЛЯ ДАМЫ.

– И что вы предпочи…

– ЛИЛИИ.

– Да? Но ведь лилии…

– МНЕ НРАВЯТСЯ ЛИЛИИ.

– Гм-м… понимаете ли, все дело в том, что лилии, на мой взгляд, несколько мрачноваты…

– МНЕ НРАВИТСЯ МРАЧН… Фигура замолкла на полуслове.

– А ЧТО ВЫ МОЖЕТЕ ПОРЕКОМЕНДОВАТЬ? Друто плавно перешел на другую передачу.

– Вот розы, они всегда воспринимаются крайне благосклонно. Или орхидеи. Многие господа говорили мне, что сейчас дамы предпочитают одну орхидею огромному букету роз…

– ДАЙТЕ МНОГО.

– Так что же вы возьмете – орхидеи или розы?

– И ТО И ДРУГОЕ.

Пальцы Друто нервно свились, словно угри в масле.

– Я могу предложить вам вот эти чудесные букеты «нервоуза глориоза»…

– ЭТИХ ТОЖЕ МНОГО.

– А если средства господина позволяют, я даже могу порекомендовать единственный экземпляр крайне редкой…

– ДА.

– И…

– ДА. ВСЕ ЭТО. С ЛЕНТОЙ.

Когда звякнул дверной колокольчик и покупатель покинул магазин, Друто наконец взглянул на монеты в руке. Многие из них были повреждены коррозией, все были странными, а одна или две – золотыми.

– Гм, – сказал он. – Этого вполне хватит, чтобы…

И тут он услышал мягкий шелестящий звук. Вокруг него, по всему магазину, опадали цветы, усыпая пол дождем из лепестков.

– А ЭТИ?

– Это наш ассортимент «де люкс», – гордо произнесла дама в шоколадной лавке.

То было высококлассное заведение, оно торговало не обычными сластями, а кондитерскими товарами, часто в форме индивидуальных кокетливых завитков в золотой фольге, которые причиняли вашему банковскому счету вред куда больший, нежели они причиняли вашим зубам.

Высокий, одетый во все черное покупатель взял в руки коробку площадью не меньше двух квадратных футов. На крышке, похожей на атласную подушку, была нарисована пара выглядывающих из сапога безнадежно косоглазых котят.

– А ЗАЧЕМ ЭТА КОРОБКА СДЕЛАНА МЯГКОЙ? ЧТОБЫ НА НЕЙ СИДЕТЬ? И ЭТИ КОНФЕТЫ СЛУЧАЙНО НЕ ИЗ КОТЯТ? – в тоне покупателя явно слышалась угроза. Он и раньше говорил как-то угрожающе, но сейчас эта угроза обрела конкретные очертания.

– Что вы, нет! Это наше Превосходнейшее Ассорти.

Покупатель отбросил коробку в сторону:

– НЕ ПОЙДЕТ.

Продавщица посмотрела по сторонам, потом открыла ящик под прилавком и, понизив голос до заговорщического шепота, произнесла:

– Конечно, это предназначено только для особых клиентов…

Коробка была небольшой. К тому же она была полностью черной – кроме названия содержимого, написанного маленькими белыми буквами. Кошек, даже в розовых бантиках, за милю бы не подпустили к такой коробке. Чтобы подарить такую коробку, фигуры, облаченные во все темное, рисковали жизнью, лазая по стенам домов, вместо того чтобы подняться по лестнице.

Темный незнакомец вгляделся в надпись.

– «ТЕМНОЕ ОЧАРОВАНИЕ», – произнес он. – МНЕ НРАВИТСЯ.

– Это для самых интимных моментов, – пояснила дама.

Покупатель задумался над услышанным.

– ДА, – кивнул он наконец. – ЭТО ВПОЛНЕ ПОДОЙДЕТ.

Продавщица просияла.

– Вам завернуть?

– ДА. С ЛЕНТОЙ.

– Еще что-нибудь, господин?

Этот невинный вопрос поверг покупателя в легкую панику.

– ЕЩЕ? А ДОЛЖНО БЫТЬ ЧТО-ТО ЕЩЕ? ЧТО ЕЩЕ НУЖНО СДЕЛАТЬ?

– Прошу прощения, господин?

– ЭТО ПОДАРОК ДАМЕ.

Такой поворот разговора застал продавщицу врасплох. Поэтому она обратилась к надежному, спасительному клише.

– Ну, говорят, лучший друг девушки – это бриллианты, – радостно сообщила она.

– БРИЛЛИАНТЫ? А. БРИЛЛИАНТЫ. И ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК?

Они мерцали, как осколки звездного света на черном бархате неба.

– Исключительно превосходный камень, – говорил торговец. – Позвольте обратить ваше внимание, как он переливается, исключительно…

– А НАСКОЛЬКО ОН ДРУЖЕСТВЕН?

Торговец замялся. Он знал о каратах, об алмазном блеске, о воде, об огранке и сверкании, но никто и никогда не просил его оценить камень с точки зрения общей приветливости.

– Достаточно ли он хорошо расположен? – рискнул он.

– НЕТ. НЕ ПОЙДЕТ.

Пальцы торговца схватили еще один осколок замороженного света.

– Тогда этот, – сказал он обычным уверенным тоном. – Он доставлен из знаменитых Шорт-шенковских копей. Позвольте обратить ваше внимание на утонченный…

Он почувствовал, как взгляд посетителя в буквальном смысле слова пронзает его насквозь.

– Но, честно говоря, дружелюбием он тоже не отличается, – неловко закончил продавец.

Темный незнакомец с неодобрением оглядел лавку. В полумраке сверкали драгоценные камни, защищенные решетками от троллей и похожие на глаза драконов, засевших в глубине пещеры.

– МОЖЕТ, ВОН ТЕ ДОСТАТОЧНО ДРУЖЕЛЮБНЫ? – спросил он.

– Господин, должен заметить, не боясь показаться противоречивым, что наша закупочная политика никогда не основывалась на дружелюбии камней, – признался торговец.

Его крайне тревожило некое обстоятельство. Он знал, что все идет не так, как надо, и где-то в подсознании понимал, почему именно, но мозг не давал ему возможности нанести последний штрих. Это действовало на нервы.

– А ГДЕ НАХОДИТСЯ САМЫЙ КРУПНЫЙ БРИЛЛИАНТ В МИРЕ?

– Самый крупный? О, это элементарно. Он называется «Слеза Оффлера» и находится в святая святых Затерянного Храма Страшного Суда Бога-Крокодила Оффлера, что в самом отдаленном уголке Очудноземья. Он весит восемьсот пятьдесят карат. И, господин, предвосхищая ваш следующий вопрос, отвечу – да. Я бы лично лег с этим бриллиантом в постель.

Быть жрецом Затерянного Храма Страшного Суда Бога-Крокодила Оффлера было хорошо и приятно – хотя бы потому, что можно было пораньше возвращаться домой с работы. Ибо храм был затерянным. Большинству верующих никак не удавалось найти сюда дорогу. И в этом им сильно везло.

Традиционно только два человека имели доступ в святая святых храма. Это были верховный жрец и второй жрец, не верховный. Оба служили здесь уже много лет и исполняли обязанности верховного жреца по очереди. Работа была не слишком сложной, учитывая тот факт, что большая часть возможных верующих была пронзена, смята, отравлена или порезана на ломтики хитроумными ловушками задолго до того, как им удавалось добраться до небольшого ящика и смешного изображения термометра[28] рядом с ризницей.

Удобно расположившись в тени усыпанной драгоценными камнями статуи Самого Оффлера, жрецы резались в дуркера, когда вдруг услышали далекий скрип главной двери.

Верховный жрец даже не поднял взгляда.

– Привет тебе, о входящий, – сказал он. – Ну вот, еще один попал под каток.

Послышался глухой удар, потом – скрип и скрежет. А затем еще один, уже окончательный, удар.

– Итак, – сказал верховный жрец. – Какая была ставка?

– Два камушка, – ответил низший жрец.

– Два камушка… – Верховный жрец внимательно изучил свои карты. – Ладно. Принимаю.

Послышался звук шагов.

– На прошлой неделе тот парень с кнутом добрался аж до больших острых пик, – заметил низший жрец.

Раздался звук, словно кто-то спустил воду в очень старом туалете. Шаги остановились. Верховный жрец довольно улыбнулся.

– Именно. Принимаю твои два и повышаю еще на два.

Низший жрец бросил карты.

– Двойной дурак, – возвестил он. Верховный жрец с подозрением изучил руку противника.

Низший жрец взглянул на клочок бумаги.

– Ты должен мне триста тысяч девятьсот шестьдесят четыре камушка.

Снова послышались шаги. Жрецы посмотрели друг на друга.

– Давненько никто не доходил до коридора с отравленными стрелами, – заметил верховный жрец.

– Ставлю пять, что этот дойдет, – предложил низший.

– По рукам.

Послышался звон отскакивающих от камней металлических наконечников.

– Мне даже как-то неудобно так обирать тебя на камушки.

Опять шаги.

– Хорошо, у нас есть еще… – Скрип, всплеск. – …Бассейн с крокодилами.

Шаги.

– Но никто и никогда не проходил грозного стража святилища…

Жрецы уставились друг на друга. Лица их исказил страх.

– Эй, – сказал тот, что не был верховным. – Уж не думаешь ли ты, что это…

– Здесь? Прекрати. Мы в самой середине жутких, непроходимых джунглей. – Верховный жрец попытался улыбнуться. – Это никак не может быть…

Шаги приближались.

От ужаса жрецы кинулись друг другу в объятия.

Двери распахнулись. Темный ветер ворвался в помещение, задул свечи и разбросал, словно клетчатые снежинки, все карты.

Жрецы услышали, как очень крупный бриллиант достают из его оправы.

– БЛАГОДАРЮ ВАС.

Спустя некоторое время, убедившись, что ничего страшного больше не произойдет, жрец, который не был верховным, сумел найти трутницу и после нескольких неудачных попыток зажег-таки свечу.

По стенам затанцевали тени статуи. Жрецы подняли взгляд к дыре, на месте которой совсем недавно сверкал самый крупный на Плоском мире бриллиант.

Еще через некоторое время верховный жрец вздохнул:

– Ладно, ничего страшного. Давай посмотрим на это с такой стороны: ну кто, кроме нас, об этом узнает?

– Да, а я как-то и не подумал… Послушай, а можно я завтра побуду верховным жрецом?

– Твоя очередь в четверг.

– Перестань… Тебе что, жалко? Верховный жрец пожал плечами и снял с головы тиару верховного жреца.

– Знаешь, что меня больше всего угнетает? – сказал он, взглянув на статую Оффлера. – Некоторые люди ну совсем не умеют себя вести в священных местах…

Смерть пересек весь мир и снова приземлился во дворе фермы. Когда он постучал в дверь кухни, солнце уже опускалось за горизонт.

Госпожа Флитворт открыла дверь, вытирая руки фартуком. Она близоруко прищурилась, рассматривая гостя, потом отшатнулась и сделала шаг назад.

– Билл Двер? Как ты меня напугал…

– Я ПРИНЕС ВАМ ЦВЕТЫ.

Она посмотрела на мертвые, высохшие стебли.

– А ТАКЖЕ ШОКОЛАДНОЕ АССОРТИ, ТАКОЕ ОЧЕНЬ ЛЮБЯТ ДАМЫ.

Она посмотрела на черную коробку.

– А ЕЩЕ У МЕНЯ ЕСТЬ БРИЛЛИАНТ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ВАМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ.

Камень поймал последние лучи заходящего солнца.

Госпожа Флитворт наконец обрела голос:

– Билл Двер, что ты замыслил?

– Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ УВЕЗТИ ВАС ОТ ВСЕГО ЭТОГО.

– Да? И куда же?

Этого Смерть не предусмотрел.

– А КУДА ВЫ ХОТИТЕ?

– Сегодня я предполагала пойти на танцы, – твердо заявила госпожа Флитворт.

Такого поворота событий Смерть тоже не планировал.

– ЧТО ЭТО ЗА ТАНЦЫ?

– В честь уборки урожая. Ну, понимаешь? Это такая традиция. Когда урожай собран, начинается праздник, как День благодарения.

– БЛАГОДАРЕНИЯ КОМУ?

– Не знаю. По-моему, никому в особенности. Просто общая благодарность.

– Я СОБИРАЛСЯ ПОКАЗАТЬ ВАМ ЧУДЕСА. ПРЕКРАСНЫЕ ГОРОДА. ВСЕ, ЧТО ВЫ ЗАХОТИТЕ.

– Все?

– ДА.

– Значит, мы идем на танцы, Билл Двер. Я хожу туда каждый год. Люди надеются на меня. Ты меня понимаешь?

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. Он взял ее за руку.

– Что, ты уже хочешь идти? – удивилась она. – Но я не готова…

– ПОСМОТРИТЕ.

Она посмотрела на свой внезапно появившийся наряд.

– Это не мое платье. Оно так сверкает… Смерть вздохнул. Великие любовники Плоского мира явно не встречались с госпожой Флитворт. Казанундер отдал бы кому-нибудь свою стремянку и ушел на пенсию.

– ЭТО – БРИЛЛИАНТЫ. ТАКИМ БРИЛЛИАНТАМ ПОЗАВИДОВАЛ БЫ ДАЖЕ КОРОЛЬ.

– Какой король?

– ЛЮБОЙ.

– Да ну?

Бинки легко скакала по дороге в город. После путешествия по бесконечности обычная пыльная дорога покажется приятным развлечением.

Сидящая за спиной Смерти госпожа Флитворт исследовала шуршащее содержимое коробки «Темного Очарования».

– Ну вот, – сказала она, – кто-то съел все трюфели с ромом. – Снова зашуршала бумага. – И с нижнего слоя тоже. Терпеть не могу людей, залезающих на нижний слой, когда первый еще не съеден. И наверняка это сделал ты, потому что на обратной стороне крышки есть маленький план, на котором показано, где должны лежать трюфели с ромом. Билл Двер?

– МНЕ ОЧЕНЬ СТЫДНО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– А этот большой бриллиант чересчур тяжелый, хотя очень красивый, конечно, – неохотно признала она. – Где ты его взял?

– У ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ДУМАЛИ, ЧТО ЭТО СЛЕЗА БОГА.

– А это не так?

– НЕТ. БОГИ НЕ ПЛАЧУТ. ЭТО ОБЫЧНЫЙ УГЛЕРОД, КОТОРЫЙ ПОДВЕРГСЯ ВОЗДЕЙСТВИЮ ОГРОМНОГО ДАВЛЕНИЯ И ВЫСОКОЙ ТЕМПЕРАТУРЫ, ВОТ И ВСЕ.

– Внутри каждого уголька есть бриллиант, которому не терпится выйти на свободу, да?

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Некоторое время тишину нарушало только цоканье копыт Бинки.

Потом госпожа Флитворт сказала насмешливо:

– Я ведь знаю, что происходит. Я видела, сколько песка оставалось. Но ты, наверное, решил: «Она не такая плохая старушенция. Дам-ка я ей повеселиться последние несколько часов, а потом, когда она меньше всего будет ожидать, тут-то и будет нанесен последний удар косой». Я права?

Смерть промолчал.

– Я ведь права?

– ОТ ВАС НИЧЕГО НЕ УТАИШЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Тогда, учитывая обстоятельства, ты можешь опять называть меня Ренатой.

На лугу, рядом с полем для стрельбы из лука, горел костер. Его окружали люди. Редкие мучительные стоны говорили о том, что кто-то настраивает скрипку.

– Я всегда прихожу на танец урожая, – спокойно сказала госпожа Флитворт. – Не танцевать, конечно. На мне обычно еда, ну и тому подобное.

– ПОЧЕМУ?

– Кто-то ведь должен заботиться о еде.

– Я НЕ ТО ИМЕЛ В ВИДУ. ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ТАНЦУЕТЕ?

– Потому что я уже старая, вот почему.

– ЧЕЛОВЕКУ СТОЛЬКО ЛЕТ, НА СКОЛЬКО ОН СЕБЯ ЧУВСТВУЕТ.

– Ха! Правда? Такие глупости люди твердят постоянно. Они всегда говорят: «Подумать только, как вы хорошо выглядите». А еще: «В этой старой кошелке еще достаточно жизни». Или: «Старая скрипка выводит хорошие мелодии». И все такое прочее. Какая глупость. Как будто старости можно радоваться! Как будто философским отношением к своему возрасту можно заслужить хорошие отметки! Да, моя голова может сколько угодно считать себя молодой, но вот коленкам это удается хуже. Или спине. Или зубам. Попробуй скажи моим коленкам, что они стары ровно настолько, на сколько себя чувствуют, – и что это тебе даст? Или им?

– СТОИТ ПОПРОБОВАТЬ.

К костру все стекались люди. Смерть увидел полосатые столбы с флагами.

– Деревенские парни обычно притаскивают пару дверей от амбаров и сколачивают их. Получается неплохая площадка, – заметила госпожа Флитворт. – На которой все и происходит.

– ВСЯКИЕ ТАНЦУЛЬКИ? – устало осведомился Смерть.

– Нет, что ты. У нас еще есть гордость.

– ПРОСТИТЕ.

– Эй, это же Билл Двер! – воскликнула появившаяся из темноты фигура.

– Старина Билл!

– Эй, Билл!

Смерть обвел взглядом радушные лица.

– ПРИВЕТ, ДРУЗЬЯ.

– А мы слышали, что ты уехал, – сказал Герцог Задник.

Он посмотрел на госпожу Флитворт, которой Смерть помогал сойти с лошади.

– Госпожа Флитворт, сегодня вы выглядите какой-то… искрящейся… – галантно заикаясь, оценил он.

В воздухе пахло теплой влажной травой. Самодеятельный оркестр под навесом все еще настраивал свои инструменты.

Столы на козлах были уставлены блюдами, к которым больше всего подходило определение «пир на весь мир»: пирогами со свининой, похожими на лакированные фортификационные сооружения; чанами с ядреными маринованными луковицами, картошкой в мундире, плавающей в холестериновом океане топленого масла. Некоторые местные старейшины уже расположились на принесенных скамейках и стоически, хоть и беззубо, жевали. У них был вид людей, решительно настроенных провести здесь всю ночь.

– Даже старики веселятся. Это приятно, – заметила госпожа Флитворт.

Смерть посмотрел на едоков. Большинство из них были моложе госпожи Флитворт.

Откуда-то из ароматной темноты доносились смешки.

– И молодежь тоже, – добавила госпожа Флитворт. – Об этом времени года у нас даже поговорку сложили. Сейчас вспомню… «Пшеница спелая, орехи зрелые, юбки…» И что-то там с юбками. – Она вздохнула. – Как время летит, да?

– ДА.

– Знаешь, Билл Двер, может, ты был прав насчет позитивного мышления. Сегодня я чувствую себя значительно лучше.

– ДА?

Госпожа Флитворт оценивающе посмотрела на площадку для танцев.

– В свою девичью пору я здорово танцевала. Могла перетанцевать кого угодно. Сначала всю ночь напролет, а потом весь день напролет.

Она развязала узел, стягивающий волосы на затылке в тяжелый комок, и дала им рассыпаться белым водопадом.

– Билл Двер, я приглашаю тебя на танец.

– ВЕСЬМА ПОЛЬЩЕН, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Под навесом первый скрипач кивнул своим коллегам, поднял скрипку к подбородку и затопал ногой по доскам…

– Э-э, раз! Э-э, два! Раз-два-три-четыре…

Представьте себе пейзаж, заливаемый оранжевым светом месяца. Далеко внизу – маленький круг света от горящего в ночи костра. Были старые любимые танцы – кадриль, хоровод, кружение, во время которых танцоры, если бы они держали фонарики в руках, нарисовали бы топологические сложности, недоступные пониманию обычной физики, а также танцы, которые заставляли абсолютно нормальных людей издавать крики типа: «До-си-до!» или «Йи-хоу!» – и нисколько не стыдиться этого.

Когда павших унесли с поля боя, оставшиеся в живых перешли на польку, мазурку, фокстрот, бокстрот и прочие троты. Затем последовали танцы, в которых люди образуют арку, а другие проходят сквозь нее (есть серьезное мнение, что данный тип танцев основан на воспоминаниях людей о казнях), и танцы, в которых люди образуют круг (есть не менее серьезное мнение, что данный тип основан на воспоминаниях о чуме).

И все это время две фигуры безостановочно кружились – так, словно позабыли обо всем на свете.

Когда первый скрипач остановился, чтобы перевести дыхание, из общей свалки, отбивая чечетку, вынырнула некая танцующая фигура и над ухом скрипача раздался странный потусторонний голос:

– ПРОДОЛЖАЙ, МУЗЫКАНТ, НЕ ПОЖАЛЕЕШЬ.

Когда же скрипач сник во второй раз, на доски возле его ног упал бриллиант размером с кулак, а появившаяся тоненькая фигурка предупредила:

– Если твои ребята перестанут играть, Уильям Шпинат, я лично позабочусь о том, чтобы испортить всю твою никчемную жизнь.

И тут же фигурка ввинтилась обратно в толпу.

Скрипач посмотрел на бриллиант. На такой бриллиант можно было купить пять любых королевств Плоского мира. Он поспешно загнал камень под свой стул.

– Что, силенки на исходе? – спросил барабанщик, ухмыляясь.

– Заткнись и играй!

Он понимал, что пальцы выводят мелодии, которых он никогда раньше не знал. Барабанщик и трубач чувствовали то же самое. Музыка лилась сама. Они не играли ее. Это она играла их.

– А СЕЙЧАС НОВЫЙ ТАНЕЦ.

– Пам-па-ра-рам! – вывел скрипач.

С его подбородка падали капли пота, но он отважно начал новую мелодию.

Танцоры передвигались несколько неуверенно, поскольку не знали па. Но одна пара целеустремленно шла сквозь них в хищническом полуприседе, выставив вперед сцепленные руки, точно бушприт боевого галиона. В конце площадки они развернулись, сделав движение, никак не объяснимое с точки зрения человеческого тела, и снова принялись рассекать толпу.

– Как это называется?

– ТАНГО.

– Нас не посадят в тюрьму за вызывающее поведение?

– ВРЯД ЛИ.

– Поразительный танец. Музыка сменилась.

– А этот я знаю! Это щеботанский танец боя быков! Оле!

– Я БУДУ МАТАДОРОМ!

Музыка дополнилась треском чего-то пустотелого.

– А кто играет на маракасах? Смерть ухмыльнулся.

– МАРАКАСЫ? МНЕ НЕ НУЖНЫ… МАРАКАСЫ.

А потом наступило сейчас.

Луна призрачно маячила над самым горизонтом. С другой стороны уже появилось далекое свечение приближающегося дня.

И они ушли с площадки.

Та сила, что двигала музыкантами все эти часы, начала ослабевать. Они посмотрели друг на друга. Скрипач Шпинат проверил бриллиант. Камень лежал на месте.

Барабанщик массировал онемевшие запястья.

Затычка беспомощно посмотрел на измученных танцоров.

– Ладно, последний раз… – сказал он и поднял скрипку к плечу.

Госпожа Флитворт и ее спутник прислушались к туману, медленно наползавшему на поле вместе с рассветом.

Смерть узнал медленный, настойчивый ритм, доносящийся из серой пелены. Эта музыка напомнила ему о деревянных фигурках, кружащихся во Времени, пока не кончится завод.

– ЭТОТ ТАНЕЦ МНЕ НЕИЗВЕСТЕН.

– Это прощальный вальс.

– Я ДУМАЛ, ТАКОГО НЕ БЫВАЕТ.

– Знаешь, – сказала госпожа Флитворт, – весь вечер я размышляла, как это произойдет. Как ты это сделаешь. Ну, люди ведь должны от чего-то умирать. Честно говоря, я думала, что умру от изнеможения, но я никогда не чувствовала себя лучше. Это было лучшее время в моей жизни, а я даже не запыхалась. Меня как будто что-то подстегивало, Билл Двер. И я…

Она вдруг замолчала.

– Я ведь не дышу, да. – Это не было вопросом. Она поднесла к лицу ладонь и попыталась дунуть.

– НЕТ.

– Понятно. Я в жизни так не веселилась… ха! Но… когда это?…

– КОГДА ВЫ СКАЗАЛИ, ЧТО Я ВСЕЛЯЮ В ВАС НОВУЮ ЖИЗНЬ.

– Да?

– ТОГДА-ТО ВАША ЖИЗНЬ И ЗАКОНЧИЛАСЬ. Но госпожа Флитворт, казалось, не слышала его. Она вертела перед глазами свою ладонь так, словно видела ее впервые в жизни.

– Ты изменил меня, Билл Двер, – призналась она.

– НЕТ. ИЗМЕНЯТЬ СПОСОБНА ТОЛЬКО ЖИЗНЬ.

– Я хотела сказать, что выгляжу моложе.

– Я ИМЕЛ В ВИДУ ТО ЖЕ САМОЕ.

Он щелкнул пальцами. Бинки перестала щипать траву у ограды и подскакала к ним.

– Видишь ли, – сказала госпожа Флитворт, – я часто думала… Часто думала, что у каждого человека есть свой, ну, естественный возраст. Иногда встречаешь десятилетних ребятишек, которые ведут себя так, словно им уже под сорок. А некоторые рождаются пожилыми. Было бы приятно знать, что мне… – Она оглядела себя. – Что мне всю мою жизнь было, допустим, восемнадцать.

Смерть ничего не ответил. Он помог ей сесть на лошадь.

– Когда я вижу, что делает с людьми жизнь, ты кажешься не таким уж плохим.

Смерть прищелкнул зубами. Бинки тронулась с места.

– А ты никогда не встречал Жизнь?

– ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕТ.

– Вероятно, это нечто большое, белое, кипящее энергией. Похожее на электрическую бурю и одетое в штаны.

– СОМНЕВАЮСЬ.

Бинки поднялась в утреннее небо.

– Ну и ладно… – махнула рукой госпожа Флитворт. – Смерть всем тиранам!

– ДА.

– А куда мы едем?

Бинки шла галопом, но пейзаж не изменялся.

– Должна признать, лошадь у тебя хорошая, – дрожащим голосом сказала госпожа Флитворт.

– ДА.

– Но что она делает?

– НАБИРАЕТ СКОРОСТЬ.

– Но мы никуда не двигаемся… Они исчезли.

Они появились снова.

Пейзаж изменился. Возникли заснеженные и покрытые зеленоватым льдом горные вершины. Однако эти горы не были старыми, изношенными временем и непогодой. С плавными лыжными склонами. Нет, эти горы были молодыми, мрачными и полными энергии. Их испещряли ловко скрытые ущелья и безжалостные трещины. На ваш вопль здесь откликнется уж никак не одинокое стадо горных козлов, а пятьдесят тонн снега срочной доставкой.

Лошадь приземлилась на снежном бордюре, который ни в коем случае не должен был их выдержать.

Смерть слез с коня и помог спуститься госпоже Флитворт.

Они прошли по снегу к замерзшей тропе, огибавшей склон горы.

– Зачем мы здесь? – спросила госпожа Флитворт.

– ПОДОБНЫМИ ВСЕЛЕНСКИМИ ВОПРОСАМИ Я НЕ УВЛЕКАЮСЬ.

– Я имела в виду, зачем мы прилетели на эту гору. Почему прилетели именно в это место… – терпеливо пояснила госпожа Флитворт.

– ЭТО НЕ МЕСТО.

– Что же это в таком случае?

– ИСТОРИЯ.

Они свернули за поворот. И увидели пони с тюком на спине. Лошадка неторопливо объедала листья с растущих здесь чахлых кустиков. Сама тропа заканчивалась стеной подозрительно чистого снега.

Смерть достал из складок плаща жизнеизмеритель.

– СЕЙЧАС, – сказал он и шагнул в снег. Она уставилась на снег и подумала, а хватит ли у нее смелости последовать за ним. Очень трудно отказаться от привычки ощущать плотность предметов.

А потом это оказалось ненужным.

Из снега кто-то вышел.

Смерть поправил уздечку и сел на Бинки. На секунду он задержался, чтобы бросить взгляд на две фигурки, стоящие возле снежной лавины. Они были почти невидимыми, их голоса превратились в легкое дуновение воздуха.

– А он и говорит: «СОГЛАСЕН ЛИ ТЫ ИДТИ С НЕЙ РУКА ОБ РУКУ, ПОКА Я НЕ РАЗЛУЧУ ВАС?» А я спрашиваю: куда? Он ответил, что не знает. Что случилось?

– Руфус, любовь моя, ты мне не поверишь…

– Но что это был за человек в маске? Они обернулись.

И никого не увидели.

Жители деревушки, что затерялась в Овцепикских горах, знают толк в народных танцах, и настоящий народный танец они исполняют только один раз, на рассвете, в первый день весны. А потом его не танцуют все лето. Да и зачем, если уж на то пошло? Ведь никакого проку не будет.

Но в определенный день, когда вот-вот должна наступить ночь, танцоры уходят с работы пораньше и достают из комодов и с чердаков другие костюмы, сплошь черные, и другие колокольчики. И разными тропами они идут к некоей долине. Они идут молча. Никакой музыки не слышно. Трудно даже представить, какой могла бы быть эта музыка.

Их колокольчики не звенят. Они сделаны из октирона, волшебного металла. Но эти колокольчики вовсе не бесшумны. Тишина – это ведь не более чем отсутствие звука. Они издают полную противоположность шуму, нечто вроде плотно сотканной тишины.

И в тот холодный день, когда свет покидает небо, среди схваченных морозом листьев и влажного воздуха они исполняют другой народный танец. Чтобы восстановить равновесие.

Жители деревни утверждают, что обязательно нужно исполнить оба танца, иначе нельзя исполнять ни одного.

Ветром Сдумс шел по Бронзовому мосту. Это было время, когда ночные жители Анк-Морпорка ложатся в свои постели, а дневные просыпаются. Так что ни тех ни других в это время на улицах нет.

Сдумс чувствовал, что должен прийти сюда, на это место, этой ночью, именно сейчас. Однако это чувство несколько отличалось от того, что он испытал, когда понял, что скоро умрет. Это было чувство шестеренки внутри часов – все крутится, пружина распрямляется и твое место именно здесь…

Он остановился и склонился над водой. Темная вода или по крайней мере проточная жижа обволакивала каменные устои. Была одна древняя легенда… что же там говорится? Если бросить в Анк с Бронзового моста монетку, то обязательно сюда вернешься. Или если тебя вырвет в Анк? Вероятно, первое. Большинство граждан, у которых хватит ума бросить монетку, обязательно вернутся – хотя бы для того, чтобы ее поискать.

Из тумана выступила фигура. Сдумс напрягся. – Доброе утро, господин Сдумс.

Тревога несколько отхлынула.

– А, сержант Колон? Я принял тебя за кое-кого другого.

– А это оказался я, ваша магическая светлость, – весело ответил стражник. – Вечно появляюсь там, где не надо.

– Насколько я понимаю, мост благополучно пережил еще одну ночь. Никто его не украл. Молодец.

– Осторожность никогда не помешает. Я стараюсь придерживаться этого принципа.

– Уверен, горожане могут спокойно спать в чужих постелях, зная, что их мост весом пять тысяч тонн никто не украдет.

В отличие от садовника Модо сержант Колон догадывался о смысле слова «ирония». «Ирон» – так в Клатче называли железо. Сержант с уважением улыбнулся Сдумсу.

– Нужно быстро соображать, чтобы всегда на шаг опережать современных бандитов, господин Сдумс.

– Хвалю. Кстати, ты никого здесь не видел?

– О нет, ни одной живой души, – улыбнулся сержант, но тут же понял, что ляпнул что-то не то, и поправился: – Только не прими это на свой счет, ваша честь.

– О.

– Ну, мне пора.

– Хорошо, хорошо.

– Все в порядке, господин Сдумс?

– Все отлично.

– В реку больше бросаться не будешь?

– Не буду.

– Уверен?

– Да.

– Ну и ладненько. Доброй ночи. – Он вдруг замялся. – Скоро собственную голову где-нибудь забуду. Один парень просил передать вот это…

Сержант Колон протянул волшебнику грязный конверт.

Сдумс вгляделся в туман.

– Какой парень?

– Да вот же он… о, уже ушел. Высокий такой, выглядит несколько странно.

Сдумс развернул клочок бумаги. «ООооо Ииии ОооИиииОООиии» – было написано там.

– А, – сказал он.

– Что, плохие новости?

– Это как поглядеть, – сказал Сдумс.

– О, верно. Замечательно… тогда спокойной ночи.

– До свидания.

Сержант Колон задержался еще на мгновение, пожал плечами и удалился.

Когда он ушел, за спиной Сдумса появилась тень.

– ВЕТРОМ СДУМС?

Сдумс даже не обернулся.

– Да.

Краешком глаза он увидел, как на парапет легли две костяные руки. Фигура устроилась поудобнее, и снова воцарилась мирная тишина.

– Разве ты не сразу приступишь к делу?

– ТОРОПИТЬСЯ НЕКУДА.

– А я думал, пунктуальность – твой конек.

– В СЛОЖИВШИХСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕСКОЛЬКО МИНУТ НЕ ИМЕЮТ РЕШАЮЩЕГО ЗНАЧЕНИЯ.

Сдумс кивнул. Они стояли рядом в тишине, а вокруг начинал шевелиться город.

– Знаешь, у меня была чудесная жизнь после смерти. Ты где пропадал?

– Я БЫЛ ЗАНЯТ.

Сдумс, впрочем, почти не слушал его.

– Я встретил людей, о существовании которых даже не подозревал. Я переделал массу дел. И наконец понял, кто такой Ветром Сдумс.

– И КТО ЖЕ ОН?

– Ветром Сдумс.

– ПОНИМАЮ, ЧТО ИМЕННО ТЕБЯ ТАК ШОКИРОВАЛО.

– Да.

– ПРОШЛО СТОЛЬКО ЛЕТ, А ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЛ.

Ветром Сдумс точно знал, что означает слово «ирония», но он также умел распознавать и сарказм.

– Тебе-то легко говорить, – пробормотал он.

– МОЖЕТ БЫТЬ.

Сдумс снова уставился на реку.

– Знаешь, было просто чудесно, – признался он. – После всех этих лет я наконец-то почувствовал себя нужным. Это очень важно.

– ДА. НО ПОЧЕМУ?

Сдумс выглядел удивленным.

– Не знаю. Откуда мне знать? Потому что мы были вместе, я полагаю. Потому что никого там не бросили. Потому что, как выяснилось, ты давным-давно был мертв, но ничего не знал. Потому что нет ничего хуже одиночества. Потому что люди – это люди.

– А ШЕСТЬ ПЕНСОВ – ЭТО ШЕСТЬ ПЕНСОВ. НО ПШЕНИЦА – ЭТО НЕ ПРОСТО ПШЕНИЦА.

– Да?

– ДА.

Сдумс сел и прижался спиной к мосту. Камни были еще теплыми от дневной жары.

К его удивлению, Смерть поступил точно так же.

– ПОТОМУ ЧТО ТЫ – ЭТО ТЫ.

– Что? Да, и это тоже. А там, снаружи, есть только огромная холодная вселенная.

– ТЕБЯ ЖДЕТ СЮРПРИЗ.

– Одна жизнь – это так мало.

– О, НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ…

– Гм-м?

– ВЕТРОМ СДУМС?

– Да?

– ЭТО БЫЛА ТВОЯ ЖИЗНЬ.

И с огромным облегчением, величайшим оптимизмом и чувством, что все могло быть гораздо хуже, Ветром Сдумс умер.

Где-то в ночи Редж Башмак воровато огляделся по сторонам, достал из кармана маленькую кисточку и баночку с краской и принялся выводить на ближайшей стене следующий лозунг: «Внутри Всякого из Нас Живет Мертвец, Которому Не Терпится Выбраться…»

И на этом все кончилось. Конец.

Смерть стоял у окна в своем темном кабинете и смотрел на свой сад. Его темное царство застыло в вечной тиши. В форелевом пруду, где ловили рыбу гипсовые скелеты гномов, цвели темные лилии. Вдалеке виднелись призрачные очертания гор.

Это был его мир. И этого мира не было ни на одной карте.

Но сейчас этому миру чего-то не хватало.

Смерть взял в огромной прихожей косу, прошел мимо часов без стрелок и вышел на улицу. Он миновал черный сад, где возился с пчелиными ульями Альберт, и поднялся на небольшой холм, что высился на границе сада. За ним до самых гор простиралась бесформенная равнина – она выдерживала ваш вес и каким-то образом существовала, никаких других отличительных примет у нее не было.

Смерть уставился на равнину.

Подошел Альберт, вокруг головы которого еще жужжали несколько темных пчелок.

– Что ты делаешь, хозяин?

– ВСПОМИНАЮ.

– Да?

– Я ПОМНЮ, КОГДА ВСЕ ЭТО БЫЛО ЗВЕЗДАМИ.

Что же он хотел? Ах да…

Смерть щелкнул пальцами. Вдаль протянулись волнистые поля.

– Немного золота, – кивнул Альберт. – Красиво. Лично я всегда считал, что неплохо бы нам было поэкспериментировать с цветами. Смерть покачал головой. Чего-то все равно не хватало. А потом он понял, чего именно. Жизнеизмерители, эта огромная комната, заполненная гулом исчезающих жизней, были эффективными и необходимыми вещами, просто необходимыми для порядка. Но…

Он снова щелкнул пальцами, и подул ветерок. Поля пшеницы пришли в движение, по ним покатились волны.

– АЛЬБЕРТ?

– Да, хозяин?

– ТЕБЕ ЧТО, НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ? У ТЕБЯ ЕСТЬ КАКАЯ-НИБУДЬ РАБОТА?

– Вроде нет.

– ТОГДА, МОЖЕТ, ПОЙДЕШЬ ПРОГУЛЯЕШЬСЯ? Я РАЗРЕШАЮ.

– Ты хотел бы остаться один, – догадался Альберт.

– Я ВСЕГДА ОДИН. НО СЕЙЧАС Я ХОЧУ ОСТАТЬСЯ НАЕДИНЕ С СОБОЙ.

– Хорошо. Тогда пойду, займусь чем-нибудь в доме.

– ЗАЙМИСЬ.

Смерть стоял и смотрел, как танцует пшеница на ветру. Конечно, это всего лишь метафора. Люди – это нечто большее, чем пшеница. Они проживают свои короткие насыщенные жизни, работают, пока не кончится завод, заполняя свои дни от края до края тем, что стараются просто выжить. И все их жизни имеют одинаковую длину. И самые короткие, и самые длинные – все они равны. По крайней мере, с точки зрения вечности.

«Но не с точки зрения владельца жизни. Всегда хочется пожить подольше», – произнес где-то внутри тонкий голос Билла Двера.

– ПИСК.

Смерть посмотрел вниз. У его ног стояла крошечная фигурка. Он наклонился, поднял ее и поднес к глазной впадине.

– Я ЗНАЛ, ЧТО КОГО-ТО НЕДОСЧИТАЛСЯ.

Смерть Крыс кивнул.

– ПИСК?

Смерть покачал головой.

– К СОЖАЛЕНИЮ, ПОЗВОЛИТЬ ТЕБЕ ОСТАТЬСЯ Я НЕ МОГУ, – сказал он. – У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО ЛЮБИМЧИКОВ.

– ПИСК?

– ТЫ ОДИН И ОСТАЛСЯ?

Смерть Крыс раскрыл маленькую костлявую лапку. Там стоял совсем крошечный Смерть Блох, смотревший смущенно, но с надеждой.

– НЕТ, НЕЛЬЗЯ. Я ДОЛЖЕН БЫТЬ БЕЗЖАЛОСТНЫМ. Я – СМЕРТЬ… ЕДИНСТВЕННЫЙ В СВОЕМ РОДЕ.

Он взглянул на Смерть Крыс. Вспомнил Азраила, заточенного в башне одиночества.

– ЕДИНСТВЕННЫЙ… ОДИН… ОДИНОЧЕСТВО…

Смерть Крыс поднял мордочку.

– ПИСК?

Представьте себе высокую темную фигуру в окружении пшеничных полей…

– НЕТ, НА КОТЕ ТЕБЕ ЕЗДИТЬ НЕЛЬЗЯ. СМЕРТЬ КРЫС ВЕРХОМ НА КОТЕ – ТЫ САМ ПОДУМАЙ, ГЛУПОСТЬ КАКАЯ. СМЕРТЬ КРЫС ДОЛЖЕН ЕЗДИТЬ НА КАКОЙ-НИБУДЬ ТАМ СОБАКЕ…

Представьте себе еще более огромные поля, уходящие плавными волнами к далеким горизонтам…

– А МНЕ ОТКУДА ЗНАТЬ, НА КАКОЙ? НА КАКОМ-НИБУДЬ ТЕРЬЕРЕ…

…Поля пшеницы, живые, шепчущие что-то на легком ветерке…

– ПРАВИЛЬНО. И СМЕРТЬ БЛОХ ТОЖЕ МОЖЕТ НА НЕМ ЕЗДИТЬ. ОДНИМ УДАРОМ УБЬЕТЕ ДВУХ ЗАЙЦЕВ.

…Ждущие, когда заработает механизм смены времен года.

– ОБРАЗНО ВЫРАЖАЯСЬ, КОНЕЧНО.

А в конце всех историй Азраил, которому была ведома тайна, подумал:

«Я ПОМНЮ, КАК ВСЕ ЭТО СЛУЧИТСЯ ВНОВЬ».

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Роковая музыка

Предыстория

Это повесть о том, что было. А вот что было до того, как все случилось…

…Однажды Смерть Плоского мира — по понятным ему одному причинам — спас жизнь маленькой девочке. Ту девочку он привел в свой дом между измерениями, где позволил ей вырасти до шестнадцати лет — поскольку считал, что подростки доставляют меньше хлопот, чем малыши, из чего мы делаем следующий вывод: можно быть бессмертной антропоморфической сущностью и тем не менее ошибаться в простейших, так сказать, смертных вопросах…

…Позднее он взял себе ученика по имени Мортимер, или, сокращенно, Мор. Между Изабель и новым учеником Смерти мгновенно возникла взаимная неприязнь, но все мы прекрасно знаем, чем заканчиваются подобные отношения. В качестве заместителя Мрачного Жнеца Мор потерпел сокрушительное поражение, приведшее к некоторому искажению Реальности и поединку между Смертью и его бывшим учеником. И в поединке этом Мор опять-таки потерпел поражение…

…Однако Смерть — все по тем же, понятным лишь ему одному, причинам — сохранил Мору жизнь, вернув его и Изабель обратно в реальный мир.

Никому не известно, с чего вдруг Смерть заинтересовался человеческими существами, с которыми работал на протяжении долгих лет. Вероятно, причиной тому обычное любопытство. Даже самый опытный крысолов рано или поздно начинает искренне интересоваться крысами, которых прежде беспощадно уничтожал. Впрочем, можно сколь угодно долго наблюдать за крысами, записывать каждую подробность их жизней, но так и не понять, каково это на самом деле — бегать по лабиринту.

Впрочем, если верно утверждение о том, что простое наблюдение изменяет объект наблюдения[29], значит, наблюдатель тем более должен измениться.

Мор и Изабель поженились.

И у них родился ребенок.

А еще это повесть о сексе, наркотиках и Музыке, В Которой Слышится Глас Рока.

Э-э…

…Ну, одно из трех — не так уж и плохо, правда?

Конечно, это каких-то жалких тридцать три процента, но все ведь могло быть куда хуже.

Чем все закончилось?

А закончилось все одной темной дождливой ночью. Карета, проломив хлипкую, по сути дела бесполезную, ограду, падает с обрыва. Кувыркаясь в воздухе, она достигает далекого дна ущелья — пересохшего русла реки, — где и рассыпается на части.

Госпожа Ноно нервно перебирала бумаги. Вот сочинение. Шестилетней девочки.

«Што мы делали на каникулах: На каникулах я костила у дедушки, у нево есть бальшая белая лошать и сад, чорный-причорный. Мы ели яйца и чипсы».

Вспыхивает вытекшее из каретных фонарей масло, раздается взрыв, и из клубов едкого дыма — трагедия тоже подчиняется законам жанра — выкатывается горящее колесо.

А вот картинка. Которую нарисовала девочка в возрасте семи лет. Сплошные черные тона. Госпожа Ноно недовольно фыркнула. Щеботанский колледж для молодых барышень закупал самые дорогие карандаши. Разумеется, всех цветов и оттенков. Но девчонка словно назло выбрала черный.

Последний из угольков с тихим треском щелкает, затухает, и воцаряется тишина.

И тут появляется наблюдатель.

— ДА. Я МОГ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ, — бросает он кому-то, скрывающемуся во тьме.

После чего уезжает на лошади прочь.

Госпожа Ноно снова зашуршала бумагами. Она чувствовала себя абсолютно сбитой с толку, она нервничала — впрочем, подобным образом вел бы себя любой нормальный человек, столкнувшийся с этой девчонкой. Обычно бумаги успокаивали ее. Они — сама надежность, на них всегда можно положиться.

Но этот несчастный случай…

Госпожа Ноно не в первый раз оказывалась в такой ситуации. Когда руководишь большим пансионом, время от времени приходится сталкиваться со всякого рода неприятными известиями. Родители многих девочек частенько уезжают за границу, дела могут быть самыми разными, но зачастую большие деньги чреваты встречами со всякими неприятными людьми.

И госпожа Ноно знала, как вести себя в подобных случаях. Это больно, но не смертельно. Сначала — потрясение, слезы, а затем все постепенно рассасывается. Люди умеют справляться с такого рода новостями. В человеческий мозг заложен специальный сценарий, предусматривающий подобные случаи. И жизнь продолжается.

Но эта девочка была абсолютно спокойна. И подчеркнуто вежлива. Кошмарный ребенок! О нет, госпожа Ноно не была лишена сочувствия — несмотря на то что всю свою жизнь посвятила делу образования, — однако ж есть приличия, которые нужно блюсти… Госпожа Ноно точно знала, как следует вести себя в подобных ситуациях, но эта девчонка никак себя не вела, поэтому управительница слегка волновалась.

— Э… наверное, тебе хочется побыть одной, поплакать? — подсказала госпожа Ноно, пытаясь направить ход событий в нужное русло.

— А это поможет? — спросила Сьюзен.

Госпоже Ноно это помогло бы. Определенно помогло бы.

— Кажется, ты не до конца поняла то, что я тебе сказала?… — только и смогла вымолвить она.

Девочка долго смотрела на потолок, словно пытаясь решить в уме сложную алгебраическую задачу.

— Я работаю над этим, — наконец отозвалась она.

Она как будто все знала заранее — и заранее все для себя решила. Потом госпожа Ноно попросила учителей присмотреть за Сьюзен, но услышала в ответ, что сделать это будет довольно трудно, поскольку…

В дверь кабинета госпожи Ноно кто-то постучал — нерешительно, словно не хотел, чтобы стук был услышан. Управительница отвлеклась от воспоминаний и усилием воли вернулась в настоящее.

— Войдите.

Дверь распахнулась.

Сьюзен всегда приближалась бесшумно. Это отмечали все учителя. «Жуть какая-то, — говорили они. — Она возникает перед тобой, когда ты меньше всего ожидаешь этого».

— А, Сьюзен, — кивнула госпожа Ноно, и по ее лицу, как нервный тик по пугливой овце, пробежала улыбка. — Присаживайся, прошу тебя.

— Конечно, госпожа Ноно.

Госпожа Ноно переложила пару бумажек с места на место.

— Сьюзен…

— Да, госпожа Ноно?

— С сожалением вынуждена отметить, что тебя снова не было на уроках.

— Я вас не понимаю, госпожа Ноно.

Управительница наклонилась вперед. Конечно, ребенок пережил такое потрясение, однако… в этой девочке было что-то откровенно неприятное. Сьюзен блестяще успевала, но только по предметам, которые ей нравились. Настоящий алмаз — сплошные острые грани и холод внутри.

— Ты опять… за свое? — спросила она. — Ты же обещала, что прекратишь эти глупости.

— Госпожа Ноно?

— Ты снова становилась невидимой?

Сьюзен покраснела. Как и госпожа Ноно, правда та — в меньшей степени. «Совершенно нелепая ситуация, — возмущенно подумала управительница. — Мне-то что краснеть? И… О нет…»

Она несколько раз недоуменно моргнула.

— Да, госпожа Ноно? — сказала Сьюзен буквально за мгновение до того, как госпожа Ноно окликнула:

— Сьюзен?

Госпожа Ноно содрогнулась. Про это учителя тоже рассказывали. Иногда Сьюзен отвечала на вопросы прежде, чем их задавали…

Управительница попыталась взять себя в руки.

— Ты ведь все еще здесь?

— Конечно, госпожа Ноно.

Совершенно нелепая ситуация…

«Невидимость здесь ни при чем, — твердо сказала себе госпожа Ноно. — Просто… она умеет становиться незаметной. Эта девчонка… Она… Но с кем я…»

Управительница перевела дыхание и сосредоточилась. Именно на такой случай она составила памятную записку, которую прикрепила к личному делу девочки.

«Ты разговариваешь со Сьюзен Сто Гелитской, — прочитала госпожа Ноно. — Постарайся не забыть об этом».

— Сьюзен? — наконец отважилась позвать она.

— Да, госпожа Ноно?

Сосредоточившись, госпожа Ноно снова увидела сидящую перед ней Сьюзен. А приложив еще немножко усилий, она даже услышала голос девочки. Тут главное было избавиться от навязчивого впечатления, что она, госпожа Ноно, в кабинете одна.

— Боюсь, у госпожи Гурец и госпожи Греггс есть к тебе ряд претензий, — с трудом выдавила она.

— Я посещаю все занятия, госпожа Ноно.

— Наверное, так. Госпожа Изменна и госпожа Штамп говорят, что ты не пропускаешь ни одного их урока.

По этому поводу в учительской не раз вспыхивали споры.

— А все потому, что тебе нравятся логика и математика и не нравятся уроки по языку и истории?

Госпожа Ноно снова попыталась взять себя в руки. Девочка никак не могла покинуть кабинет. Чуточку воображения, и…

— Не знаю, госпожа Ноно, — раздался едва слышный голос.

— Сьюзен, ты меня крайне огорчаешь. Ведь…

Госпожа Ноно замолчала, потом оглядела кабинет, бросила взгляд на записку, прикрепленную к пачке бумаг, вроде бы даже прочла ее, после чего, мгновение поколебавшись, скомкала листок бумаги и бросила в корзину для мусора. Взяв со стола ручку, госпожа Ноно некоторое время смотрела в пустоту, а затем занялась проверкой школьных счетов.

Вежливо выждав некоторое время, Сьюзен тихонько выскользнула из кабинета.

Определенные события должны происходить раньше других. Боги играют судьбами людей, но сначала нужно расставить на доске все фигуры и найти кости.

В маленьком гористом государстве Лламедос шел дождь. В Лламедосе всегда шел дождь. Дождь был основной статьей экспорта Лламедоса. Тут даже располагались знаменитые дождевые рудники.

Дион сидел под вечнозеленым деревом скорее по привычке, нежели в надежде укрыться от дождя. Вода капала с иголок, ручейками стекала по ветвям — дерево служило своего рода концентратором влаги. Иногда на голову начинающего барда шлепались целые комья дождя.

Ему было восемнадцать, он был исключительно талантлив и совершенно не знал, что делать со своей жизнью.

Он настроил арфу, свою новую прекрасную арфу, и сейчас смотрел на дождь, капли которого стекали по его щекам, смешиваясь со слезами.

Боги обожают таких персонажей.

Говорят, боги, желая уничтожить человека, сначала лишают его разума. На самом же деле боги вручают такому человеку некое подобие шашки с дымящимся фитилем и надписью «Динамитная компания Акме». Так гораздо интереснее и значительно быстрее.

Сьюзен слонялась по воняющим хлоркой коридорам. Ее не особо беспокоило, что подумает госпожа Ноно. Ее никогда не беспокоило, что думают другие. Сьюзен сама не знала, как так выходит, что люди забывают о ней, стоит ей того пожелать. А на ее вопросы никто не отвечал, почему-то все очень смущались, когда она затрагивала эту тему.

Некоторые учителя словно не видели ее. И Сьюзен это вполне устраивало. Обычно она брала с собой в класс книгу и спокойно читала, пока другие ученики изучали основные статьи клатчского экспорта.

Арфа была поистине прекрасной. Таким инструментом мог бы гордиться любой мастер: ничего не отнимешь, ничего не прибавишь — в общем, настоящий шедевр. Человек, создавший его, не утруждал себя всякими завитушками и позолотой, и правильно: на этой арфе любые украшения выглядели бы кощунственными.

А еще арфа была новой — достаточно необычный факт, ведь в основном арфы были старыми. Старыми не в том смысле, что с инструментами плохо обращались, нет, просто… Иногда нужно заменить корпус или гриф, натянуть новые струны, ничего страшного, но сама арфа от этого не молодеет. Опытные барды утверждают, что чем старше арфа, тем лучше, однако старики вечно говорят что-нибудь подобное.

Дион щипнул струну. Нота повисла в воздухе и медленно стихла. Арфа была новенькой, блестящей, но звенела как колокольчик. А как она будет звучать, скажем, лет этак через сто?!

Чепуха все это, сказал отец. В земле наше будущее, а не в каких-то там нотах.

И это было лишь началом…

Потом он сказал еще что-то, а потом Дион что-то сказал, и мир вдруг изменился, стал новым, неприятным, потому что сказанные слова обратно не воротишь.

«Ты ничего не понимаешь! — сказал Дион. — Старый дурак! Я посвящу свою жизнь музыке! И очень скоро люди заговорят обо мне как о величайшем музыканте всех времен!»

Глупые слова… Как будто настоящего барда заботит мнение других людей. Нет, судить его могут только те, кто всю жизнь слушает музыку, живет ею, то есть другие барды.

Но тем не менее слова были произнесены. А если слова произнести с нужным чувством и богам в этот самый момент нечем больше заняться, то вселенная может вдруг измениться соответственно твоей воле. Слова имеют власть над миром.

Будь осторожен в своих желаниях, ведь неизвестно, кто может их услышать.

Или что.

А вдруг нечто, плывущее по вселенной, услышит слова, сказанные в нужный момент не тем человеком, и решит сменить свой курс?…

Далеко-далеко, в суматошном Анк-Морпорке, по голой стене пробежали искры, и…

…Возникла лавка. Лавка старых музыкальных инструментов. И никто не заметил ее появления. Всем казалось, что она была тут всегда.

Смерть сидел и смотрел в пустоту, подперев костлявый подбородок руками.

Альберт на цыпочках, стараясь не шуметь, приблизился к хозяину.

В особо созерцательные моменты, а сейчас был именно такой момент, Смерть не переставал удивляться поведению своего слуги.

«ОСОБЕННО УЧИТЫВАЯ РАЗМЕРЫ КОМНАТЫ…» — добавил он про себя.

…Которая была бесконечной — ну, или настолько бесконечной, что ее размеры теряли значение. На самом деле кабинет был площадью в милю. Честно говоря, неплохие результаты для комнаты. Обычные люди называют такое бесконечностью.

Создавая свой дом, Смерть кое-что напутал. Временем и пространством нужно управлять, а не подчиняться им. Так что внутренние размеры были заданы с размахом. Он забыл сделать дом больше снаружи, чем внутри. То же самое с садом. Изучив данные вопросы несколько внимательнее, Смерть отчасти начал понимать роль, которую люди придавали цветам в отношении таких концепций, как, допустим, розы. Тем не менее он создал их черными. Ему вообще нравился черный цвет. Прекрасно гармонирует со всеми цветами. Рано или поздно он идет всем.

Но все известные ему люди, а таковых было немного, как-то странно реагировали на невообразимые размеры комнат — они их просто не замечали.

Взять, к примеру, Альберта. Открылась огромная дверь, вошел Альберт, осторожно неся чашку на блюдце…

…И в следующее мгновение оказался у края относительно небольшого ковра, окружавшего письменный стол Смерти. Смерть уже отчаялся понять, каким образом Альберт так быстро пересекает разделяющее их пространство, как вдруг до него дошло, что для его слуги этого пространства просто не существует…

— Я принес настой ромашки, хозяин, — сказал Альберт.

— ГМ-М?

— Хозяин?

— ИЗВИНИ. ЗАДУМАЛСЯ. ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?

— Настой ромашки.

— Я ДУМАЛ, РОМАШКУ ДОБАВЛЯЮТ В МЫЛО.

— Можно добавить в мыло, можно в чай, хозяин, — сказал Альберт.

Он встревоженно посмотрел на своего господина. Альберт неодобрительно относился ко всяким созерцательным настроениям. Размышления вообще ни к чему хорошему не приводят, а размышления Смерти — тем более.

— КАКОЙ ПОЛЕЗНЫЙ ЦВЕТОК. ОЧИЩАЕТ СНАРУЖИ, ОЧИЩАЕТ ИЗНУТРИ.

Смерть снова опустил подбородок на ладони.

— Хозяин? — немного погодя окликнул Альберт.

— ГМ?

— Он остынет, хозяин.

— АЛЬБЕРТ…

— Да, хозяин?

— Я ТУТ ПОРАЗМЫСЛИЛ…

— Хозяин?

— ВОТ ЕСЛИ ЧЕСТНО, ЗАЧЕМ ВСЕ ЭТО? Я СЕРЬЕЗНО — ЗАЧЕМ?

— О-о… Э-э… Не могу знать, хозяин.

— Я НЕ ХОТЕЛ ЭТОГО, АЛЬБЕРТ. И ТЕБЕ ЭТО ПРЕКРАСНО ИЗВЕСТНО. ТЕПЕРЬ Я ПОНИМАЮ, ЧТО ОНА ИМЕЛА В ВИДУ. И ВИНОВАТЫ ТУТ НЕ ТОЛЬКО КОЛЕНИ.

— О ком ты говоришь, хозяин?

Никакого ответа.

На пороге кабинета Альберт оглянулся. Смерть пристально смотрел в пространство. Никто не умеет смотреть так, как он.

То, что ее не видели, большой проблемы не представляло. Сьюзен куда больше волновало то, что видела она.

Во-первых, сны. Конечно, сны — это не более чем… сны. Сьюзен знала, что современная наука считает сны изображениями, которые были отброшены за ненадобностью, пока мозг сортировал события прошедшего дня. Но ей было бы куда спокойнее, если бы эти самые события хоть раз включали в себя парящих белых лошадей, огромные мрачные комнаты и безумное количество черепов.

Это что касается снов. Но она видела не только сны. Например, она так никому и не рассказала о странной девушке, появившейся в спальне в ту ночь, когда Ребекка Шнелль положила под подушку выпавший зуб. Девушка смахивала на молочницу и была совсем не страшной, несмотря на то что с легкостью проходила сквозь мебель. Что-то звякнуло. На следующее утро зуб исчез, а Ребекка разбогатела на пятидесятипенсовую монету.

Такие штуки Сьюзен терпеть не могла. Она, разумеется, слышала всякие глупые сказки о зубной фее, которые рассказывают умственно отсталые родители своим детишкам. Но из этих сказок вовсе не следует, что зубная фея действительно существует! Что Сьюзен действительно презирала, так это подобные глупости. За что подвергалась гонениям со стороны режима госпожи Ноно.

Впрочем, нельзя сказать, что режим этот был таким уж строгим. Госпожа Эвлалия Ноно и ее коллега госпожа Перекрест основали колледж, когда им в головы пришла поразительная идея, состоявшая в следующем: в связи с тем, что девочкам до замужества все равно делать нечего, они вполне могут заняться образованием.

В мире было великое множество школ, но всеми руководили либо различные церкви, либо Гильдии. Церковное образование госпожа Ноно не одобряла по вполне логичным причинам, а единственными Гильдиями, считавшими обучение девочек стоящим делом, были Гильдия Воров и Гильдия Белошвеек. Тогда как мир — это огромное и крайне опасное место, и девочкам не помешает выйти в него с надежными знаниями геометрии и астрономии под корсетом. Госпожа Ноно искренне верила, что между девочками и мальчиками особой разницы нет.

По крайней мере, разницы, заслуживающей внимания.

Или той, о которой, по мнению госпожи Ноно, стоило бы упоминать.

Таким образом, она верила в поощрение логического мышления и развитие пытливого ума у вверенных ее заботам девушек, что, с точки зрения житейской мудрости, можно было сравнить с охотой на аллигаторов в картонной лодке в богатый на утопленников сезон.

Например, когда она с дрожащим от возбуждения острым подбородком читала лекцию о подстерегающих в городе опасностях, в трехстах пытливых, логично настроенных умах сразу же возникали следующие мысли: 1) что данные опасности следует испытать при первой же возможности, 2) а откуда, собственно, об этих опасностях знает сама госпожа Ноно? Высокая ограда с острыми шипами не представляла собой особого препятствия для юного ума, наполненного знаниями тригонометрии, и здорового тела, натренированного занятиями фехтованием, художественной гимнастикой и закаленного холодными ваннами. Госпожа Ноно умела выразить свои мысли так, что любая опасность казалась крайне интересной.

Ну а что касается той загадочной полуночной посетительницы… Через некоторое время Сьюзен решила, что все случившееся ей просто пригрезилось. Это было наиболее логичным объяснением. По части логики со Сьюзен мало кто мог сравниться.

Как говорится, каждый человек что-то ищет.

Как раз сейчас Дион искал, куда бы ему податься.

Деревенская телега, подвезшая его на последнем отрезке пути, грохоча, удалялась по полю.

Он посмотрел на дорожный столб. Одна стрелка указывала на Щеботан, вторая — на Анк-Морпорк. Он знал только то, что Анк-Морпорк — большой город, правда, построенный на известняке и потому не представлявший интереса для друидов, которые встречались среди родственников Диона. При себе у юноши было три анк-морпоркских доллара с мелочью. Не слишком крупная сумма для Анк-Морпорка.

О Щеботане ему было известно лишь то, что город этот находится на побережье. Тракт на Щеботан выглядел не слишком наезженным, в то время как дорога на Анк-Морпорк была вся изрыта глубокими колеями.

Конечно, разумнее всего было бы отправиться в Щеботан, чтобы, так сказать, прочувствовать жизнь города. Сначала стоило бы познакомиться с тем, как мыслят типичные городские жители, — прежде чем отправиться в Анк-Морпорк, который, по слухам, был самым большим городом на Плоском мире. Разумнее было бы найти в Щеботане работу, скопить немного деньжат. И вообще, стоит научиться ходить, прежде чем начать бегать.

Вот что подсказывал Диону здравый смысл. Внимательно его выслушав и взвесив все «за» и «против», начинающий бард уверенно зашагал по дороге, ведущей в Анк-Морпорк.

Внешним видом Сьюзен очень напоминала одуванчик, который вот-вот разлетится. Колледж одевал учениц в свободные шерстяные платья-халаты темно-синего цвета, скрывавшие тело от шеи до щиколотки, то есть в практичную, здоровую одежду, привлекательную, как обои. Линия талии проходила где-то на уровне колен. Тело Сьюзен начинало заполнять платье в соответствии с древними правилами, о которых неохотно и вскользь упоминала госпожа Перекрест на уроках по биологии и гигиене. Девочки уходили с ее занятий со смутным ощущением, что в мужья им придется брать кролика. (Сьюзен уходила с ее занятий со смутным ощущением, что висевший в углу картонный скелет напоминает ей какого-то очень близкого родственника…)

Волосы девочки заставляли людей оборачиваться и смотреть ей вслед — они были чисто белыми, за исключением одной черной прядки. По школьным правилам все ученицы должны были носить две аккуратные косички, но упрямые волосы Сьюзен так и норовили вырваться из ленточек и уложиться в прическу произвольной формы, похожую на ту, что носила знаменитая Медуза[30].

Кроме того, у Сьюзен было родимое пятно — если его можно так назвать. Оно появлялось только когда девочка краснела, и прочерчивало щеку тремя бледными линиями, как будто после пощечины. Когда же Сьюзен злилась, а злилась она достаточно часто, учитывая полнейшую тупость окружающего ее мира, эти полосы просто пылали.

Теоретически сейчас шел урок литературы. Сьюзен ненавидела литературу, поэтому, подперев голову ладонями, читала «Логику и Парадокс» Вольда.

Вполуха она слушала, чем занимается класс.

Вовсю обсуждалась какая-то поэма о бледно-желтых нарциссах.

Очевидно, поэт очень сильно любил эти цветы.

Сьюзен относилась к подобным вещам достаточно равнодушно. В конце концов, они живут в свободной стране, и человек, если ему так хочется, может сколько угодно любить бледно-желтые нарциссы. Но тратить на подобные любовные излияния больше страницы — это настоящее преступление, которое следует жестоко пресекать.

Она снова опустила голову и продолжила свое образование, которому, по ее мнению, школа только мешала.

А неокрепшие умы продолжили препарировать воображение поэта.

Кухня была тех же колоссальных размеров, что и прочие помещения. В ней могла заблудиться и сгинуть целая армия поваров. Далекие стены терялись в тенях, а печная труба, поддерживаемая покрытыми сажей цепями и обрывками сальных канатов, исчезала во мраке на высоте примерно четверти мили от пола. Свое свободное время Альберт проводил на выложенном плиткой клочке, на котором размещались кухонный шкаф, стол и плита. И кресло-качалка.

— Когда человек спрашивает: «Зачем все это?», с ним явно не все в порядке, — сказал Альберт, скручивая сигаретку. — А когда он это говорит, я не знаю, что и думать. Опять на него нашло…

Единственный, кроме Альберта, обитатель кухни согласно кивнул. Рот его был полон.

— Сначала у него появилась дочка, — продолжал Альберт. — Не в том смысле, что появилась, а… ну, ты понимаешь. Потом ему в череп пришла идея взять себе подмастерье. Вынь да положь ему ученика, чем он других хуже?! Ха! И что из этого вышло? Ничего, кроме неприятностей. Кстати, ты, если вдуматься… тоже одна из его причуд. Не хотел тебя обидеть, — быстро добавил он, вспомнив, с кем разговаривает. — У тебя все прекрасно получается. Ты отлично справляешься.

Очередной кивок.

— Он все понимает как-то не так, вот в чем беда. Помнишь, что было, когда он узнал про Ночь Всех Пустых и этого, Санта Хрякуса? Мы же все расхлебывали. Запихивали дуб в котел, делали колбаски из бумаги, обед из свинины и все такое прочее. А он сидел в бумажной шляпе и все спрашивал: «ВЕСЕЛО, ПРАВДА?» Я сделал ему маленькое пресс-папье, а он подарил мне кирпич.

Альберт поднес сигаретку к губам. Она была мастерски скручена. Только истинный мастер способен скрутить настолько тонкую самокрутку, что табака в ней практически нет.

— Кстати, очень хороший кирпич. Я до сих пор его храню.

— ПИСК, — отозвался Смерть Крыс.

— Вот тут ты попал в яблочко, — согласился Альберт. — Вернее, попал бы, если бы у нас на кухне яблоки были. Самое важное он всегда упускает из виду. И чего он не умеет, так это забывать.

Он с такой силой всосал самокрутку, что на глаза его навернулись слезы.

— Если честно, зачем все это?… Да уж!

Чисто по человеческой привычке он взглянул на кухонные часы, хотя они не ходили с того самого момента, как Альберт принес их сюда.

— Обычно в это время он уже дома, — нахмурился он. — Приготовлю-ка поднос. Интересно, где это он задерживается?

Святой человек, скрестив ноги и положив руки на колени, сидел под священным деревом. Глаза его были закрыты — с закрытыми глазами проще сосредоточиться на Бесконечности, — а из одежды на нем была только набедренная повязка — таким образом он демонстрировал свое пренебрежение мирскими вещами.

Перед ним стояла деревянная чаша.

Спустя какое-то время он вдруг понял, что за ним наблюдают, и приоткрыл один глаз.

В нескольких футах от него сидела странная, размытая фигура. И эта фигура… кому-то она явно принадлежала — а как иначе? И еще, у фигуры совершенно точно был внешний вид — всякий человек как-то да выглядит. Фигура была приблизительно… вот такого роста, в общем, она определенно…

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.

— Да, сын мой? — откликнулся святой человек, наморщив лоб. — Э-э, ты ведь мужеского пола?

— ТЕБЕ МНОГОЕ ОТКРЫТО, ОДНАКО И Я В ЭТОМ ПРЕУСПЕЛ.

— Неужели?

— МНЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ ВСЕ.

Святой человек открыл второй глаз.

— Таинство существования заключается в пренебрежении земными связями, отвергании химеры материальных благ и поиске единения с Бесконечностью, — изрек он. — И убери свои поганые лапы от моей чаши для пожертвований.

Внешний вид просителя вызывал у святого человека какую-то неясную тревогу.

— Я ВИДЕЛ БЕСКОНЕЧНОСТЬ, — сказал незнакомец. — НИЧЕГО ОСОБЕННОГО.

Святой человек опасливо оглянулся.

— Не говори ерунды, — сказал он. — Ты не мог видеть Бесконечность, потому что она бесконечна.

— И ВСЕ-ТАКИ Я ЕЕ ВИДЕЛ.

— Хорошо… И как же она выглядит?

— ОНА СИНЯЯ.

Святой человек неловко поежился. Все шло не так, как надо. Обычно следовал быстрый экскурс в Бесконечность, затем — многозначительный кивок в сторону чаши для пожертвований, и проситель уходил довольный.

— Она черная, — пробормотал он.

— НЕТ, — возразил незнакомец. — ЭТО ЕСЛИ СМОТРЕТЬ СНАРУЖИ. НОЧНОЕ НЕБО — ДА, ОНО ЧЕРНОЕ. НО ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ПРОСТРАНСТВО, КОСМОС. А БЕСКОНЕЧНОСТЬ — СИНЯЯ.

— Ты, гляжу, все знаешь. Просвети меня тогда, какой звук получится, если хлопнуть одной ладонью? — язвительно осведомился святой человек.

— ЗВУК «ХЛ». А ВТОРАЯ ЛАДОНЬ ДОБАВЛЯЕТ «ОП».

— Ага! Вот здесь ты ошибаешься! — радостно воскликнул святой человек, наконец почувствовав под ногами твердую землю. Он торжествующе взмахнул костлявой рукой. — Никакого звука, видишь?

— ТЫ НЕ ХЛОПАЕШЬ, А ПРОСТО МАШЕШЬ РУКОЙ.

— Напротив, я именно что хлопаю. Но использую не обе ладони, а всего одну. Ладно, допустим, бесконечность — синяя, но какого именно оттенка?

— ТЫ ПРОСТО ПОМАХАЛ РУКОЙ, — упорствовал незнакомец. — НЕ СЛИШКОМ-ТО ФИЛОСОФСКИЙ ПОДХОД. ОТТЕНКА УТИНОГО ЯЙЦА.

Святой человек бросил взгляд на гору. Приближалась группа людей. Несли они нечто очень похожее на миску с рисом, и в их волосы были вплетены цветы.

— Послушай, сын мой, — торопливо произнес святой человек. — Что тебе нужно? У меня мало времени.

— ТЫ МОЖЕШЬ ОДОЛЖИТЬ ЕГО У МЕНЯ.

— Чего ты от меня хочешь?

— ОТВЕТЬ, ПОЧЕМУ ВСЕ ПРОИСХОДИТ ТАК, КАК ПРОИСХОДИТ.

— Ну…

— ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ?

— Э-э… знаю. Но это великая тайна, которую нельзя разглашать. Таков порядок вещей.

Некоторое время незнакомец пристально смотрел на святого человека. Тот даже поежился — ему показалось, что его голова вдруг стала прозрачной.

— ТОГДА Я ЗАДАМ ТЕБЕ БОЛЕЕ ПРОСТОЙ ВОПРОС: КАК ЛЮДИ ЗАБЫВАЮТ?

— Забывают что?

— ЧТО УГОДНО. ВСЕ.

— Это… э-э… происходит автоматически.

Предполагаемые последователи уже показались из-за поворота. Святой человек торопливо схватил свою чашу.

— Предположим, — сказал он, — это твоя память. — Он помахал чашей. — В нее помещается ровно столько, видишь? Если добавляется что-то новое, старое переливается через край и…

— ЭТО НЕПРАВДА. Я ПОМНЮ ВСЕ. АБСОЛЮТНО ВСЕ. ДВЕРНЫЕ РУЧКИ. ИГРУ СОЛНЕЧНОГО СВЕТА НА ВОЛОСАХ. ЗВУК СМЕХА. ШАГИ. ВСЕ ДО МЕЛЬЧАЙШИХ ПОДРОБНОСТЕЙ. СЛОВНО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ВЧЕРА. СЛОВНО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ЗАВТРА. ВСЕ. ПОНИМАЕШЬ?

Святой человек озадаченно почесал блестящую лысую голову.

— Вообще-то, — наконец сказал он, — насколько мне известно, существует несколько способов забыть абсолютно все. Можно вступить в Клатчский иностранный легион, можно выпить воды из какой-то там речки, которая неизвестно где протекает, а можно прибегнуть к помощи алкоголя.

— АГА.

— Но алкоголь истощает тело и отравляет душу.

— ЗВУЧИТ НЕПЛОХО.

— Учитель?

Святой человек раздраженно повернулся. Последователи прибыли.

— Одну минуту, я разговариваю с…

Незнакомец исчез.

— О учитель, мы прошли много миль, дабы… — начал было последователь.

— Заткнись, а?

Святой человек вытянул руку, держа ладонь вертикально, и несколько раз взмахнул ею, что-то бормоча про себя.

Последователи переглянулись. Такого приема они не ожидали. Наконец их вожак отыскал в себе каплю мужества и вновь обратился к святому:

— Учитель…

Святой человек развернулся и врезал ему по уху. Раздался звук, определенно напоминающий «хлоп».

— Ага! Понятно! — завопил святой. — Итак, чем могу быть по…

Он вдруг замолчал. Некоторое время назад его уши уловили некое странное слово, и наконец извилистыми путями оно добралось до его мозга.

— «Люди»! Что он этим хотел сказать?

Погруженный в собственные мысли, Смерть приблизился к огромной белой лошади, пасущейся на склоне холма и мирно созерцающей окрестности.

— УХОДИ, — велел он.

Лошадь настороженно посмотрела на него. Она была значительно разумнее других лошадей, хотя это не такое уж великое достижение. Казалось, она понимала, что с хозяином происходит что-то неладное.

— А ТЕПЕРЬ МНЕ ПОРА, — сказал Смерть. — НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ МЕНЯ, ВОЗМОЖНО, НЕ БУДЕТ.

И он исчез.

Дождь в Анк-Морпорке не шел, что явилось большим сюрпризом для Диона.

Но еще больше его удивило то, как быстро у него закончились деньги. Он уже лишился трех долларов и двадцати семи пенсов.

А лишился он их потому, что положил в миску перед собой — так охотник ставит подсадную утку, чтобы привлечь уток настоящих. Однако уже через мгновение он опустил взгляд на чашу и никаких денег там не увидел.

Люди приходят в Анк-Морпорк в поисках богатства. К сожалению, многие другие люди ищут там того же.

И вообще, местных жителей абсолютно не интересуют барды, пусть даже завоевавшие ветку памелы и почетную арфу на каком-то там музыкальном фестивале в Лламедосе.

Дион отыскал на одной из площадей свободное местечко, настроил инструмент и начал играть. Никто не обращал на него внимания, некоторые прохожие толкали его, чтобы он не мешал им спешить по своим крайне неотложным делам… но кто-то, впрочем, задержался, чтобы опустошить его чашу. А потом, когда Дион уже начал было подумывать, что, приехав сюда, совершил большую ошибку, к нему подошли двое стражников.

— Да нет, Шнобби, это арфа, — сказал один из них, некоторое время понаблюдав за музыкантом.

— Это лира.

— Да я готов поклясться, что это… — Толстый стражник вдруг нахмурился и опустил взгляд. — Сволочь ты, Шнобби. Тебе лишь бы поспорить. Ты, наверное, с самого своего рождения ждал того дня, когда кто-нибудь скажет: «Это — арфа», а ты сможешь возразить: «Нет, это лира»…

Дион перестал играть. Продолжать в таких условиях было просто невозможно.

— На самом деле это — арфа, — сказал он. — Я выиграл ее…

— Ты, верно, из Лламедоса? — спросил толстый стражник. — Твой акцент — я сразу определил. Очень музыкальные люди, эти лламедийцы.

— Говорят, как будто камней в рот набрали, — буркнул тот, которого назвали Шнобби. — Эй, приятель, а у тебя лицензия-то есть?

— Лицензия? — переспросил Дион.

— Знаешь, парни из Гильдии Музыкантов очень трепетно относятся к своим лицензиям, — сказал Шнобби. — И если застукают тебя без лицензии, то возьмут твой инструмент и засунут его тебе в…

— Перестань, — перебил другой стражник. — Зачем так пугать паренька?

— В общем, нелицензированным флейтистам туго приходится, — заключил Шнобби.

— Но музыка свободна, как воздух, как небо! — воскликнул Дион.

— Только не в Анк-Морпорке. Можешь мне поверить, дружище, — хмыкнул Шнобби.

— Я никогда не слышал ни о какой Гильдии Музыкантов, — пожал плечами Дион.

— Она находится на аллее Латунных Крышек, — подсказал Шнобби. — Хочешь стать музыкантом, вступай в Гильдию.

Дион привык следовать правилам. Лламедийцы — очень законопослушные граждане.

— Я немедленно отправлюсь туда, — заверил он.

Стражники проводили его взглядами.

— А чего он в ночной рубашке-то бродит? — удивился капрал Шноббс.

— Это — настоящее одеяние барда, Шнобби, — возразил сержант Колон. — В Лламедосе почти все — барды.

— Сколько, по-твоему, он протянет, сержант?

Колон неопределенно взмахнул рукой, как будто тщательно взвешивал все факторы.

— Два-три дня, — наконец рискнул он высказать догадку.

Они свернули за угол Незримого Университета и зашагали по Задворкам — узкой пыльной улочке, по которой почти никто не ходил, на которой почти никто не торговал и которая поэтому очень нравилась стражникам, любившим засесть в каком-нибудь укромном местечке, чтобы перекурить и в очередной раз обсудить сложное устройство окружающего мира.

— Ты знаешь, что такое лосось, сержант? — спросил Шнобби.

— Допустим, я слышал о такой рыбе.

— Так вот, ломтики этого самого лосося продают в банках…

— Допустим, это мне понятно.

— Это и мне понятно, но почему все банки одинакового размера? Лосось, он ведь везде разный — к хвосту сужается и становится тоньше, а у башки — наоборот.

— Интересный вопрос, Шнобби. Лично я думаю…

Стражник вдруг замолчал и уставился на дом на противоположной стороне улицы. Капрал Шноббс посмотрел туда же.

— Эта лавка… — сказал сержант Колон. — Вон та лавка, видишь?… Она и вчера там была?

Шнобби внимательно осмотрел облупившуюся краску, маленькое покрытое грязью окно, покосившуюся дверь.

— Конечно, — кивнул он. — Судя по всему, она была здесь всегда. Долгие годы.

Колон пересек улицу и попытался стереть со стекла грязь. Внутри он разглядел неясные очертания каких-то предметов.

— Ну да, конечно, — пробормотал он. — Просто… Я имею в виду, а вчера она тоже была здесь долгие годы?

— Ты в порядке, сержант?

— Пошли, Шнобби, — сказал Колон и зашагал прочь так быстро, как только мог.

— Куда, сержант?

— Все равно куда, лишь бы подальше отсюда.

В темных нагромождениях товара что-то почувствовало их уход.

Дион уже имел возможность насладиться красотой зданий, принадлежащих Гильдиям, — величественным фасадом Гильдии Наемных Убийц, роскошными колоннами Гильдии Воров, дымящейся, но тем не менее производящей глубокое впечатление ямой на том месте, где до вчерашнего дня находилась Гильдия Алхимиков. Поэтому он испытал некоторое разочарование, обнаружив, что Гильдия Музыкантов занимает не целое здание, а всего лишь две убогие комнатки над парикмахерской.

Он сел в приемной с коричневыми стенами и стал ждать. На противоположной стене висело объявление, которое гласило: «Ради Тваего Удобства и Комфорты ТЫ НЕ БУДИШЬ КУРИТЬ». Дион не курил ни разу в жизни. Лламедос — слишком сырая страна, и курильщикам там приходится несладко. Но сейчас ему вдруг захотелось попробовать.

Кроме него в приемной находились тролль и гном. Он чувствовал себя несколько неловко, потому что они все время таращились на него.

— Ты случаем не из этих, как их, эльфисов, поклонников эльфов? — наконец спросил гном.

— Я? Нет.

— А похож. Судя по волосам.

— Совсем не похож. Честно.

— Тогда откуда ты? — спросил тролль.

— Из Лламедоса, — ответил Дион и уставился в пол.

Он знал, как тролли и гномы поступают с людьми, заподозренными в связях с эльфами. Гильдия Музыкантов могла бы многому у них научиться.

— Что это у тебя? — спросил тролль, глаза которого были закрыты двумя квадратиками темного стекла в проволочной оправе, державшейся на ушах.

— Арфа.

— И ты на ней играешь?

— Да.

— Значит, ты — друид?

— Нет!

Воцарилась тишина, пока тролль собирался с мыслями.

— В этой рубашке ты похож на друида, — проворчал он наконец.

Гном погано хихикнул.

Тролли не любят друидов. Любые разумные существа, привыкшие проводить большую часть жизни в неподвижном, похожем на скалу состоянии, вряд ли будут в восторге, когда другие разумные существа сначала протащат их добрых шестьдесят миль на валках, после чего расставят по окружности и закопают по колено в землю. Как правило, такое обращение несколько раздражает.

— В Лламедосе все так одеваются, — возразил Дион. — Я — бард! Я не друид. И я терпеть не могу всякие булыжники!

— Ого! — тихонько произнес гном.

Тролль смерил Диона с головы до ног неторопливым, внимательным взглядом.

— Вижу, ты недавно в этом городе? — спокойно произнес он.

— Только что прибыл, — откликнулся Дион.

«До двери я добежать не успею, — подумал он. — Сейчас из меня котлету сделают».

— Тогда вот тебе бесплатный совет. Совет — бесплатный, то есть я даю его тебе бесплатно, даром. В этом городе «булыжниками» иногда называют троллей. Это очень плохое название, и троллей так называют только очень глупые люди. Если ты назвал тролля «булыжником», будь готов к тому, что тебе придется потратить некоторое время на поиски собственной головы. Тем более если ты своими ушами похож на эльфа. Совет даю бесплатно потому, что ты — бард и такой же сочинитель музыки, как я.

— Хорошо! Спасибо! Да! — облегченно закричал Дион.

Он схватил арфу и сыграл несколько нот. Это несколько разрядило атмосферу. Всем известно, что эльфы полностью лишены музыкальных способностей.

— Лава Купорос, — представился тролль, протягивая нечто массивное с пальцами.

— Дион Селин, — сказал Дион. — И никакого отношения к перетаскиванию камней я не имею!

Маленькая узловатая ладонь протянулась к Диону с другой стороны. Он провел взглядом по руке и увидел, что она принадлежит гному, слишком маленькому даже для гнома. На коленях у того лежала большая бронзовая труба.

— Золто Золтссон, — представился гном. — Ты играешь только на арфе?

— На чем угодно со струнами, — ответил Дион. — Но арфа — королева инструментов!

— А я дую во что угодно, — сказал Золто.

— Правда? — спросил Дион и попытался добавить что-нибудь вежливое: — Наверное, ты очень популярен…

Тролль поднял с пола огромный кожаный мешок.

— А я играю вот на этом, — сказал он.

Из мешка выкатились несколько круглых камней. Лава поднял один из них и щелкнул по нему пальцем.

— Бам, — пропел камень.

— Музыка из камней? — удивился Дион. — И как вы ее называете?

— Мы называем ее «ггруухауга», — сказал Лава, — что означает «музыка, добытая из камней». А иногда мы зовем ее «музыка, в которой слышится глас Рока».

Камни были самых разных размеров и все точно настроены высеченными на поверхности бороздками.

— Можно попробовать? — спросил Дион.

— Конечно.

Дион выбрал небольшой камень и щелкнул по нему пальцем.

— Боп, — гулко отозвался камень.

— Бин, — пропел камень поменьше.

— И что ты с ними делаешь? — спросил Дион.

— Стучу ими друг о друга.

— А потом что?

— То есть?

— Что ты делаешь, после того как постучишь ими друг о друга?

— Стучу снова, — сказал прирожденный барабанщик Лава.

Тут дверь, ведущая во внутреннюю комнату, приоткрылась, и в щели показалась какая-то остроносая физиономия.

— Вы все вместе? — осведомилась физиономия.

Река, одна капля воды из которой напрочь лишала человека памяти, существовала на самом деле.

Правда, многие люди считали, что эта река — Анк, воду из которого можно было не только пить, но и резать на ломтики и жевать. Глоток воды из Анка действительно мог лишить человека памяти — или, по крайней мере, привести к таким последствиям, о которых человеку никогда не захочется вспоминать.

Но, повторимся, река, лишающая человека памяти, в самом деле существовала. Правда, была одна загвоздка. Никто не знал, где эта река находится, потому что все те, кто натыкался на нее, как правило, сильно страдали от жажды.

Смерть решил поискать забвения в другом месте.

— Семьдесят пять долларов? — переспросил Дион. — Только за то, чтобы играть музыку?

— Двадцать пять долларов — регистрационный взнос, плюс двадцать процентов от предполагаемого будущего гонорара, плюс пятнадцать долларов — обязательное добровольное пожертвование в пенсионный фонд, — пояснил управляющий делами Гильдии господин Клеть.

— Но у нас нет столько денег!

Управляющий пожал плечами, словно бы говоря, что в мире, конечно, много проблем, но именно эта не имеет к нему никакого отношения.

— Быть может, мы расплатимся после того, как начнем играть? — предложил Дион. — Скажем, через недельку или две…

— Играть музыку разрешается только членам Гильдии, — отрезал господин Клеть.

— Но мы не можем стать членами Гильдии, пока не начнем играть, — вмешался Золто.

— Это верно, — весело откликнулся господин Клеть. — Хат-хат-хат.

Это был странный смех, совершенно безрадостный и какой-то птичий. А еще он очень шел своему владельцу — господин Клеть смахивал на некое наряженное в костюм древнее существо, чей генетический материал извлекли из куска янтаря.

Лорд Витинари поощрял развитие Гильдий. Именно они являлись теми шестернями, благодаря которым работал часовой механизм хорошо управляемого города. Капля масла здесь… палка в колесо там… и в целом механизм работает.

И порождает таких типов, как господин Клеть, — точно так же компост порождает червей. Впрочем, управляющий делами Гильдии Музыкантов не был таким уж плохим человеком… ведь крысы, которые, как известно, разносят чуму… нельзя сказать, что они плохие животные.

Всю свою жизнь, не щадя сил и живота, господин Клеть трудился во благо общества. В мире существует множество дел, которые нужно делать, но делать которые очень не хочется, — и люди, как правило, весьма благодарны тем, кто выполняет за них такую работу. Например, ведет протоколы. Обновляет списки членов Гильдии. Регистрирует. Систематизирует.

Сначала господин Клеть добросовестно работал на Гильдию Воров, хотя сам вором не был — в обычном значении этого слова. Потом вакантным оказался достаточно высокий пост в Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. И наконец, господин Клеть стал управляющим дел Гильдии Музыкантов.

Официально эту должность должен был занимать музыкант. Поэтому господин Клеть предусмотрительно запасся расческой и бумажным листком. Однако его приняли без прослушивания — до того Гильдией управляли настоящие музыканты, следовательно, список членов не велся, взносов почти никто не платил и организация задолжала несколько тысяч долларов (плюс проценты за просрочку) троллю Хризопразу.

Когда господин Клеть открыл первую запущенную бухгалтерскую книгу, его охватило ни с чем не сравнимое глубокое и чудесное чувство. С того момента он ни разу не оглядывался назад. Взор его был постоянно устремлен вниз. Несмотря на то что у Гильдии были свой президент и совет, у нее теперь появился еще и господин Клеть, который вел протоколы, обеспечивал, чтобы все проходило гладко, и язвительно посмеивался про себя. Такова действительность, какой бы странной она ни казалась: когда люди наконец сбрасывают с себя ярмо тирании и берут управление в собственные руки, обязательно появляется, как гриб после дождя, господин Клеть.

Хат-хат-хат… Господин Клеть смеялся обратно пропорционально комизму ситуации.

— Но это же полная чепуха!

— Добро пожаловать в прекрасный мир экономики, — ответил господин Клеть. — Хат-хат-хат.

— А если мы все-таки не вступим в Гильдию? — поинтересовался Дион. — Что будет? Вы конфискуете наши инструменты?

— Для начала, — сказал управляющий делами Гильдии. — А потом, в некотором роде, вернем их вам. Хат-хат. Кстати… ты случаем не из эльфисов?

— Семьдесят пять долларов! Это же грабеж! — воскликнул Дион, когда они вышли на вечерние улицы.

— Это больше чем грабеж, — поправил его Золто. — Я слышал, Гильдия Воров взимает только проценты.

— К тому же тебя принимают в действительные члены Гильдии со всеми вытекающими льготами, — проворчал Лава. — И пенсию дают. И раз в год оплачивают тебе поездку в Щеботан.

— Музыка должна быть свободной и бесплатной, — стоял на своем Дион.

— Что будем делать? — спросил Лава.

— У кого-нибудь есть деньги? — осведомился Золто.

— У меня доллар, — сказал Лава.

— У меня несколько пенсов, — сказал Дион.

— Значит, по крайней мере, мы прилично поужинаем, — кивнул Золто. — Вот здесь.

Он указал на вывеску.

— «Буравчик. Шахтная Кулинария», — прочитал Лава. — Все для гномов, да? Я слышал о «буравчиках», это вроде такие пирожные. А еще червешель и все прочее?

— Теперь здесь троллью еду тоже готовят, — возразил Золто. — Отбросим этнические разногласия ради общей прибыли. Пять сортов угля, семь сортов кокса и золы, отложения, от которых слюнки потекут. Тебе понравится.

— А гномий пирог тут дают? — спросил Дион.

— Тебе нравится наш хлеб? — не поверил Золто.

— Обожаю, — признался Дион.

— Что? Настоящий гномий хлеб? Ты уверен?

— Конечно, вкусный и хрустящий.

Золто пожал плечами.

— Вот теперь я тебе действительно верю, — сказал он. — Ни один эльф не может любить гномий хлеб.

В заведении почти никого не было. Из-за стойки на них смотрел гном в переднике, доходившем до самых подмышек.

— Жареная крыса есть? — спросил Золто.

— Лучшая жареная крыса в городе, — сказал Буравчик.

— Отлично. Подай-ка нам четырех жареных крыс.

— И настоящий гномий пирог, — добавил Дион.

— И немного кокса, — настойчиво произнес Лава.

— Вам головы или лапки?

— Четырех жареных крыс.

— И немного кокса.

— Кетчуп к крысам нужен?

— Нет.

— Ты уверен?

— Никакого кетчупа.

— И немного кокса.

— И два яйца вкрутую, — сказал Дион.

Все как-то странно посмотрели на него.

— Ну и что? Просто я люблю яйца вкрутую.

— И немного кокса.

— И два яйца вкрутую.

— И немного кокса.

— Семьдесят пять долларов, — произнес Золто, когда они уселись за стол. — Сколько будет три раза по семьдесят пять?

— Много, — сказал Лава.

— Больше двухсот долларов, — сказал Дион.

— Я двухсот долларов и не видел никогда, — покачал головой Золто. — Ну, то есть наяву, не во сне.

— Мы найдем деньги? — спросил Лава.

— Музыкой мы ничего не заработаем, — ответил Дион. — Законы Гильдии. Если тебя поймают, то возьмут твой инструмент и засунут его тебе в… В общем, флейтистам приходится несладко, — добавил он, припомнив слова стражника.

— Ну, тромбонисту тоже не позавидуешь, — заметил Золто, посыпая перцем крысу.

— И домой вернуться нельзя… — продолжал Дион. — То есть… мне домой возвращаться нельзя. Если я вернусь, то всю оставшуюся жизнь буду ворочать монолиты, как и мои братья. Их только каменные круги интересуют.

— А если я вернусь домой, — сказал Лава, — мне опять придется гонять дубиной всяких друидов.

Оба осторожненько, как можно незаметнее отодвинулись друг от друга.

— Значит, мы будем играть там, где Гильдия нас не найдет, — бодро заявил Золто. — Найдем какой-нибудь клуб…

— Здесь хватает дыма, — сказал Лава.

— Я имею в виду ночной клуб, — пояснил Золто.

— Наверное, ночью здесь дыма еще больше.

— Одно я знаю точно, — продолжил Золто, меняя тему разговора, — в городе хватает уютных местечек, где не любят платить налоги Гильдиям. Выступим пару-тройку раз и без проблем заработаем деньжат.

— Мы трое? Вместе? — спросил Дион.

— Конечно.

— Но мы играем абсолютно разную музыку, — напомнил Дион. — Вряд ли у нас что получится. Ну, то есть гномы слушают свою музыку, тролли — свою, а люди — свою. Мы что, возьмем все это и смешаем? Нет, это будет ужасно.

— Мы хорошо друг с другом ладим, — пожал плечами Лава, поднимаясь, чтобы взять со стойки соль.

— Мы же музыканты, — кивнул Золто. — И этим отличаемся от обычных людей.

— Вот именно, — подтвердил тролль.

Лава сел.

Что-то хрустнуло.

Лава встал.

— О, — сказал он.

Дион протянул руку и медленно, очень бережно поднял со скамьи обломки арфы.

— О, — повторил Лава.

Издав печальный звук, скрутилась струна. Они словно наблюдали, как умирает котенок.

— Я выиграл ее на знаменитом фестивале в Лламедосе, — сказал Дион.

— А склеить ее нельзя? — спросил, помолчав, Золто.

Дион покачал головой.

— В Лламедосе не осталось никого, кто мог бы починить ее…

— Да, но на улице Искусных Умельцев…

— Извините, правда извините, не понимаю, как она там оказалась.

— Ты не виноват…

Дион тщетно пытался соединить два обломка. Но музыкальный инструмент отремонтировать нельзя. Она вспомнил, что об этом говорили старые барды. У инструмента есть душа. У каждого. Когда инструмент ломается, душа покидает его, улетает, словно птица. После ремонта остается обычная вещь, состоящая из дерева и струн. Она будет играть, неискушенный слушатель даже ничего не заподозрит, но… С таким же успехом можно сбросить в пропасть человека, потом сшить его и попытаться оживить.

— Гм… Может, купим тебе другую? — предложил Золто. — На Задворках… есть отличная лавка, которая продает всякие музыкальные инструменты…

Он вдруг замолчал. На Задворках действительно есть хорошая лавка музыкальных инструментов. Она всегда там была.

— На Задворках, — повторил он, убеждая больше себя, чем Диона. — Мы ее там обязательно найдем. На Задворках. Да. Уж и не припомню, сколько лет она там…

— Такой инструмент мы не купим, — грустно промолвил Дион. — Чтобы создать нечто подобное, мастер должен просидеть две недели под водопадом, завернувшись в шкуру вола, — и это еще до того, как он притронется к дереву.

— Зачем?

— Не знаю. Таков обычай. Он должен очистить свой разум от всего, что может отвлечь его внимание.

— Ну, купим что-то другое, — решительно сказал Золто. — Обязательно подыщем тебе что-нибудь. Иначе какой из тебя музыкант?

— Но у меня совсем нет денег, — ответил Дион.

Золто похлопал его по плечу.

— Это неважно, — успокоил он. — Зато у тебя есть друзья! Мы поможем тебе! А с помощью друзей ты…

— Но мы истратили все, что у нас было, на еду, — перебил его Дион. — У нас нет больше денег.

— Это крайне пессимистический взгляд на жизнь, — упрекнул Золто.

— Да, конечно, но денег у нас действительно нет.

— Я что-нибудь придумаю, — успокоил Золто. — Я — гном. О деньгах нам известно все. Я все знаю о деньгах — это практически мое второе имя.

— Довольно длинное у тебя второе имя.

Уже почти стемнело, когда они подошли к лавке, находившейся рядом с Незримым Университетом. Это было нечто среднее между магазинчиком музыкальных инструментов и ростовщической норой — в жизни каждого музыканта случаются моменты, когда он вынужден заложить свой инструмент, если хочет набить свой желудок и переночевать не на улице.

— Ты когда-нибудь что-нибудь здесь покупал? — спросил Лава.

— Нет… насколько я помню, — ответил Золто.

— Закрыто, — сказал Лава.

Золто забарабанил в дверь. Послышались шаркающие шаги, дверь скрипнула, и в щели показалось худая старческая мордочка.

— Э-э, госпожа, мы хотели бы приобрести инструмент, — сказал Дион.

Один глаз и половина рта осмотрели его с головы до ног.

— Ты случаем не эльфис?

— Нет, госпожа.

— Тогда входите.

Лавку освещала пара тускло горящих свечей. Старуха поспешила скрыться за прилавком, откуда принялась внимательно наблюдать за поздними покупателями, пытаясь выявить признаки того, что они хотят зверски убить ее в постели.

Трио медленно двинулось вдоль груд товара. Казалось, ассортимент лавки состоял сплошь из залогов, хранящихся здесь в течение вот уже нескольких веков. Музыканты частенько испытывают недостаток в средствах. Кстати, это является одним из определений настоящего музыканта. Тут были боевые рога. Тут были лютни. Тут были барабаны.

— Ненужный хлам, — едва слышно произнес Дион.

Золто сдул пыль с одной из труб и поднес ее к губам. Раздавшийся звук походил на глас пережаренной фасоли.

— Кажется, внутри лежит дохлая мышь, — сообщил он, заглянув в трубу.

— С ней все было в порядке, пока ты в нее не подул, — проскрипела старуха.

В другом конце лавки со звоном посыпались на пол тарелки.

— Э-э, прошу прощения, — сказал Лава.

Золто открыл крышку инструмента, абсолютно незнакомого Диону. Под крышкой оказался ряд клавиш. Золто пробежался по ним короткими пальцами, издав серию печальных, едва слышных звуков.

— Что это? — шепотом спросил Дион.

— Клавесин, — ответил гном.

— Нам может пригодиться?

— Вряд ли.

Дион выпрямился. Ему показалось, что за ним кто-то следит. Старуха, разумеется, не спускала с них глаз, но чувствовалось что-то еще…

— Бесполезно, — громко сказал он. — Ничего здесь нет.

— Эй, что это было? — воскликнул Золто.

— Я сказал, что…

— Я что-то слышал.

— Что?

— Вот и сейчас, снова!

За их спинами что-то затрещало, раздалась серия глухих ударов. Это Лава, достав контрабас из-под груды пюпитров, попытался сыграть на нем какую-то мелодию.

— Всякий раз, когда ты говоришь, раздается какой-то странный звук, — сообщил Золто. — Ну-ка, скажи что-нибудь.

Дион замялся, как замялся бы любой другой человек, который всю жизнь разговаривал себе и вдруг услышал: «Ну-ка, скажи что-нибудь».

— Дион? — сказал он.

Вум-вум-вум.

— Это доносится…

Уа-уа-уа.

Золто отбросил в сторону пачку древних нот. За ней оказалось кладбище музыкальных инструментов: барабан без кожи, ланкрские волынки без труб и один маракас, предназначенный, вероятно, для продвинутого в области дзена танцора фламенко.

И что-то еще.

Гном вытащил инструмент из груды хлама. Он отдаленно напоминал гитару, вырубленную из куска старого дерева тупым каменным зубилом. Несмотря на то, что гномы, как правило, не играют на струнных инструментах, Золто знал, как выглядит гитара. Предполагается, что она должна быть похожа на женщину, если, конечно, ваш идеал — это женщина, у которой нет ног, зато есть длинная шея и много ушей.

— Дион? — позвал он.

— Да?

Вауауаум.

Звук напоминал натужный скрежет пилы, работающей на износ. У инструмента было двенадцать струн, но корпус был цельным, а не полым, он скорее служил просто рамой, на которую натянули струны.

— Она резонирует в ответ на звуки, — сказал Золто.

— Но…

Ваум-уа.

Золто прижал струны ладонью и подозвал к себе друзей.

— Мы находимся совсем рядом с Университетом, — прошептал он. — Волшебство просачивается наружу. Общеизвестный факт. Может, ее заложил какой-нибудь волшебник? Но дареной крысе в зубы не смотрят. Ты умеешь играть на гитаре?

Дион побледнел.

— Ты имеешь в виду… какие-нибудь народные мотивы?

Он взял инструмент в руки. Народная музыка в Лламедосе не приветствовалась, а всякие народные песенки безжалостно искоренялись. Считалось, что мужчина, наткнувшийся чудесным майским утром на прекрасную деву, должен действовать так, как посчитает нужным, и нет никакой нужды подробно описывать его действия. К гитарам в Лламедосе относились неодобрительно, считая игру на них слишком… легкой.

Дион тронул струны. Они издали звук, абсолютно не похожий на слышанные им прежде; казалось, он исчезал в грудах старых инструментов, прятался там некоторое время, порождая странное эхо, — и возвращался, обогащенный дополнительными гармониками. По спине юноши пробежали неприятные мурашки. Но… чтобы стать пусть даже самым плохим музыкантом в мире, все равно нужен какой-нибудь инструмент.

— Ну что, решили? — спросил Золто.

Он повернулся к старухе.

— И это называется музыкальный инструмент? А где вторая половина?

— Золто, я… — начал было Дион.

Струны задрожали под его ладонью. Старуха посмотрела на странную гитару.

— Десять долларов, — сказала она.

— Десять долларов? Десять долларов?! — воскликнул Золто. — Да эта рухлядь двух монет не стоит!

— Верно, — согласилась старуха. — Двух монет она точно не стоит.

Хозяйка лавки даже немного повеселела, правда, как-то гнусно, словно ей не терпелось вступить в бой, который будет вестись не на жизнь, а на смерть.

— Это же седая древность, — продолжал Золто.

— Антиквариат.

— Эй, госпожа, да ты звук послушай! На что это похоже?

— Очень сочный звук. Такую работу сейчас днем с огнем не сыщешь.

— Это потому, что дураков не осталось покупать подобное барахло!

Дион снова взглянул на инструмент. Струны дрожали сами по себе. Они были голубоватыми и казались какими-то размытыми, будто постоянно вибрировали.

Он поднес инструмент к губам и шепнул:

— Дион.

Струны что-то тихо промурлыкали.

Только сейчас он заметил некую странную меловую пометку. Она была почти не видна и ничего особенного собой не представляла. Просто кто-то чиркнул мелом… Как будто вывел цифру «1».

А Золто тем временем развлекался вовсю. Считается, что в области финансовых переговоров лучше гномов никого нет — и остротой ума и нахальством они уступают лишь сухоньким старушкам. Дион попытался сосредоточиться на том, что происходит.

— Хорошо, хорошо, — произнес Золто, — значит, договорились?

— Договорились, — ответила старуха. — Только не надо плевать на ладонь, прежде чем пожать мне руку. Это несколько негигиенично.

Золто повернулся к Диону.

— Вроде все удачно закончилось.

— Послушай, я…

— Двенадцать долларов есть?

— Что?!

— По-моему, я неплохо сторговался, а, как думаешь?

За их спинами что-то рухнуло, и появился Лава с парой тарелок под мышкой, кативший перед собой огромный барабан.

— Я же сказал, у меня совсем нет денег! — прошипел Дион.

— Да, но… все говорят, что у них нет денег. Это разумно. Не будешь же ты ходить повсюду и кричать, что у тебя карманы доверху набиты. Ты имеешь в виду, у тебя действительно нет денег?

— Да!

— Даже двенадцати долларов?

— Да!

Лава бросил барабан, тарелки и пачку нот на прилавок.

— Сколько за все? — спросил он.

— Пятнадцать долларов, — ответила старуха.

Лава тяжело вздохнул и выпрямился. На мгновение его взгляд затуманился, потом тролль резко врезал себе в челюсть. Пошарив пальцем во рту, он достал…

Дион таращился, ничего не понимая.

— Дай-ка посмотреть, — сказал Золто и выхватил из безвольных пальцев Лавы какой-то камешек. — Эй! Да в нем никак не меньше пятидесяти карат!

— Это я не возьму, — твердо заявила старуха. — Брать то, что побывало во рту у тролля?!

— Может, ты и яйца не ешь? — осведомился Золто. — Всем известно, что зубы троллей — чистые алмазы.

Старуха выхватила у него зуб и внимательно рассмотрела камешек при свете свечи.

— Если бы я отнес его на Ничегоподобную улицу, — сказал Золто, — тамошние ювелиры отвалили бы за него монет двести, не меньше.

— А здесь он стоит пятнадцать долларов, — парировала старуха.

Алмаз бесследно исчез где-то в складках ее одежды, и она широко улыбнулась.

— Вообще не надо было ей платить. Забрали бы все и ушли. И почему мы так не сделали? — горько спросил Золто, когда они вышли на улицу.

— Потому что она бедная, беззащитная старая женщина, — ответил Дион.

— Именно! Именно это я и имел в виду!

Золто посмотрел на Лаву.

— И у тебя полная пасть таких камешков?

— Ага.

— Я должен домовладельцу всего за два месяца…

— Даже не думай, — спокойно произнес тролль.

Позади с треском захлопнулась дверь.

— Эй, выше нос, парни! — воскликнул Золто. — Завтра я найду нам работу. Можете не сомневаться. В этом городе я всех знаю. Нас трое… а это уже группа.

— Но мы даже не репетировали ни разу, — попытался возразить Дион.

— Репетировать будем в процессе, — парировал Золто. — Добро пожаловать в мир профессиональных музыкантов.

Сьюзен не слишком хорошо разбиралась в истории. Она казалась ей чрезвычайно скучным предметом. Занудные людишки постоянно совершали одни и те же идиотские поступки. Где смысл? Один король как две капли воды походил на другого.

Класс изучал очередное восстание, в результате которого крестьяне хотели перестать быть крестьянами, и в связи с тем, что знать победила, перестали быть крестьянами очень быстро. Вот если бы они удосужились научиться читать и приобрели кое-какие книжки по истории, то знали бы о весьма сомнительном преимуществе кос и вил в бою против мечей и арбалетов.

Сьюзен рассеянно слушала, пока скука полностью не завладела ею, после чего достала свою книгу и сделалась невидимой для мира.

— ПИСК!

На полу рядом с партой появилась крошечная фигурка, очень похожая на скелет крысы в черной мантии и с крошечной косой в лапках.

Сьюзен снова углубилась в чтение. Таких тварей на свете нет. Это она знала точно.

— ПИСК!

Она снова опустила взгляд. Привидение никуда не девалось. Вчера на ужин подавали тосты с сыром. Насколько ей было известно из тех же книжек, поздний прием пищи иногда провоцирует подобные видения.

— Тебя не существует, — сказала она. — Ты просто кусочек сыра.

— ПИСК?

Убедившись, что внимание девушки привлечено, крысоподобное существо достало крошечные песочные часы на серебряной цепочке и настойчиво указало на них.

Вопреки всем доводам разума, Сьюзен наклонилась и подставила руку. Существо быстро вскарабкалось ей на ладонь — лапки, словно маленькие булавки, царапали кожу — и выжидающе уставилось на Сьюзен.

Сьюзен поднесла странного гостя к лицу. Хорошо, пусть это плод ее воображения. Тем не менее относиться к таким симптомам следует очень серьезно.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь о своих бедных лапках и усиках, — тихо предупредила она, — я спущу тебя в туалет.

Крыса покачала черепом.

— Ты настоящий?

— ПИСК. ПИСКПИСКПИСК…

— Послушай, — терпеливо промолвила Сьюзен, — по-грызуньи я не говорю. На уроках по современным языкам мы изучаем клатчский, и я знаю только как сказать: «Верблюд моей тети исчез в мираже». А кроме того, если ты действительно плод моего воображения, то мог бы принять… более приятное обличье.

Скелет, даже такой маленький, — зрелище не из приятных, пусть даже у него открытое лицо и вечная улыбка. Но чувство… нет, скорее, воспоминание уже начало просыпаться где-то внутри ее разума, и Сьюзен начинала понимать, что крысоподобное существо не только реально, но и находится на ее стороне. Ощущение было очень странным. На ее стороне обычно находилась только она сама.

Крыса, явившаяся из мира мертвых, некоторое время смотрела на Сьюзен, а потом, зажав косу в зубах, спрыгнула на пол и куда-то заспешила между партами.

— У тебя лапок-усиков и тех нет, — сказала Сьюзен. — Я имею в виду, настоящих.

Скелет крысы прошел сквозь стену.

А Сьюзен яростно вгрызлась в Парадокс Делимости Ноксуза, наглядно демонстрировавший невозможность падения с бревна.

Тем же вечером дома у Золто они устроили репетицию. Жилище гнома находилось на Федрской улице, позади сыромятни, и здесь вездесущие уши Гильдии Музыкантов вряд ли могли их услышать. Крошечная комнатушка была тщательно вымыта и свежевыкрашена. Она просто сияла чистотой. В гномьих домах не бывает ни тараканов, ни других вредителей. По крайней мере, пока хозяин в состоянии держать в руках сковороду.

Дион и Золто сидели и смотрели, как Лава колотит по своим камням.

— Ну как? — спросил он, закончив партию.

— А еще что-нибудь ты можешь? — чуть подумав, спросил Дион.

— Это же камни, — терпеливо объяснил тролль. — Из них больше ничего не извлечешь. Только «боп-боп-боп».

— Гм-м. Можно я попробую? — спросил Золто. Он расположился за разложенными кругом камнями и некоторое время просто смотрел на них. Затем поменял несколько камней местами. Достал из ящика для инструментов пару молотков и, примериваясь, постучал по одному из камней.

— Ну, хорошо, начнем… — неуверенно произнес он.

Бамбам-бамБАМ.

Струны лежавшей рядом с Дионом гитары отозвались звоном.

— Это оллрайт, мама, — заключил Золто.

— Что? — не понял Дион.

— Не обращай внимания, так, обычная музыкальная присказка, — пояснил Золто. — Типа «я не вижу ваших рук».

— Не понял?

Бам-бам-а-бамбам, бамБАМ.

— А ты подпрыгни, — посоветовал Лава.

Дион, не отрываясь, смотрел на камни. В Лламедосе ударные инструменты не поощрялись. Барды говорили, что палкой по камню или полому бревну любой дурак стучать может. Это — не музыка. А еще — тут они обычно переходили на шепот — во всем этом есть что-то животное.

Гитара тихонько гудела. Казалось, она вбирает в себя все звуки из окружающего воздуха.

На юношу вдруг нахлынуло странное ощущение, что в камнях, по которым можно стучать, скрыты неограниченные возможности.

— А можно теперь я? — спросил он.

Он взял в руки молотки, гитара откликнулась едва слышным звоном струн.

Через сорок пять секунд он опустил молотки. Чуть позже смолкло эхо.

— А зачем ты в самом конце треснул меня по шлему? — осторожно спросил Золто.

— Извини, — виновато ответил Дион. — Меня немного занесло. Я принял тебя за тарелки.

— Звучало несколько… необычно, — признал тролль.

— Музыка… из камней, — промолвил Дион. — Нужно только дать ей свободу, выпустить на волю. И тогда в ней зазвучит глас Рока. Музыка есть во всем, нужно только суметь ее найти.

— А мне можно попробовать? — спросил Лава и неуклюже расположился за камнями.

А-бам-боп-а-ри-боп-а-бим-бэм-бум.

— Что ты с ними сделал? — удивился он. — Они стали звучать как-то… дико.

— А мне нравится, — заявил Золто. — Так намного лучше, чем прежде.

Ту ночь Дион провел между маленькой кроватью Золто и огромной каменной грудой Лавы. Заснул он почти сразу — стоило ему лечь, как буквально через минуту он храпел.

Струны лежавшей рядом гитары подпевали ему.

Убаюканный их едва слышным гулом, Дион совсем забыл о своей арфе.

Сьюзен проснулась. Кто-то дергал ее за ухо. Она открыла глаза.

— ПИСК?

— О нет…

Она села на кровати, все остальные девушки мирно спали. Окно было открыто — в школе поощрялось потребление свежего воздуха, особенно учитывая тот факт, что потреблять его можно было в огромных количествах и совершенно бесплатно.

Скелет крысы вскочил на подоконник и, убедившись в том, что девушка заметила его, скрылся в ночи.

Таким образом, Сьюзен было предложено два пути: снова заснуть или последовать за крысой.

Второй вариант она всегда считала откровенно глупым. Так поступали главные героини всяких сентиментальных книжек. После чего оказывались в каком-нибудь идиотском мире, заселенным придурковатыми гоблинами и говорящими животными. И вообще, эти девчонки-героини были такими жалкими… Они просто позволяли событиям случаться и расхаживали по страницам книги, непрестанно повторяя: «О, силы небесные», вместо того чтобы, как и подобает всякому цельному разумному существу, организовать свою жизнь быстро и надлежащим образом.

Впрочем, если хорошенько подумать, во втором варианте есть некая привлекательность… В мире слишком много неуверенности — вот в чем беда. А Сьюзен сама непрестанно повторяла, что разобраться со всем этим беспорядком должны люди, подобные ей.

Она накинула халат, забралась на подоконник и, чуть помедлив, спрыгнула на клумбу.

Крошечный силуэт крысы пробежал по озаренной лунным светом лужайке и скрылся где-то за конюшнями. Сьюзен двинулась следом, но, дойдя до угла, остановилась, почувствовав себя слегка продрогшей и совсем не слегка идиоткой. Но тут крыса вернулась, волоча какой-то предмет, больше себя самой по размерам и напоминавший комок старых тряпок.

Скелетообразная крыса обошла сверток и несколько раз пнула его.

— Ну хорошо, хорошо!

Сверток открыл один глаз, который некоторое время безумно вращался, пока не остановился на Сьюзен.

— Предупреждаю, — сказал сверток, — слово на букву «Н» я говорить не буду.

— Э-э, что? — не поняла Сьюзен.

Сверток перевернулся, принял вертикальное положение и расправил два грязных крыла. Крыса сразу перестала его пинать.

— Я ведь ворон, не так ли? — произнес бывший сверток. — Одна из немногих птиц, умеющих разговаривать. А люди, стоит им только увидеть меня, сразу начинают твердить: «О, так ты ворон, значит? А ну-ка, скажи нам слово на букву „Н“…» А все этот поэт со своим воображением. Он и представить себе не мог, что мы, вороны, знаем не одно слово и даже не два…

— ПИСК.

— Хорошо, хорошо. — Ворон взъерошил перья. — Вот это вот существо — Смерть Крыс. Заметила косу, капюшон, да? Смерть Крыс. Большая шишка в крысином мире.

Смерть Крыс поклонился.

— Большую часть времени проводит под амбарами и в прочих местах, куда люди обычно ставят тарелки с отрубями и хорошей порцией стрихнина, — продолжил ворон. — Очень добросовестный работник.

— ПИСК.

— Да, но что ему нужно от меня? — не поняла Сьюзен. — Я ведь не крыса.

— И это очень предусмотрительно с твоей стороны, — сказал ворон. — Послушай, я ведь ни на что не напрашивался, понимаешь? Сплю себе мирно на своем черепе, и вдруг кто-то хвать меня за ногу. А будучи птицей оккультной, как и подобает всякому порядочному ворону…

— Прости-прости, — перебила его Сьюзен. — Я понимаю, все это не более чем сон, но должна же я понять, что происходит. Ты спал на своем черепе?

— Ну, не на моем собственном черепе, — поправился ворон. — На чьем-то.

— На чьем именно?

Глаза ворона бешено завращались. Ему никак не удавалось сфокусировать взгляд обоих глаз в одной точке. Сьюзен едва сдерживалась, чтобы не закрутиться вместе с глазами ворона.

— Откуда я знаю? Их ведь не приносят с ярлыками. Обычный череп. Послушай, я работаю на волшебника, поняла? Сижу на черепе весь день в его конторе и каркаю на людей…

— Зачем?

— Потому что каркающий ворон на черепе является столь же неотъемлемой частью modus operandi волшебника, как заплывшие воском свечи и старое чучело аллигатора на потолке. Ты что, совсем ничего не знаешь? Мне казалось, это все знают, кто хоть что-то о чем-нибудь знает. Да нормальный волшебник скорее откажется от зеленой дряни, булькающей в колбах, чем от сидящего на черепе и каркающего на людей ворона…

— ПИСК!

— Послушай, людям все следует объяснять постепенно, — устало произнес ворон. Один его глаз снова обратился в сторону Сьюзен. — М-да, никакой изысканности, правда? Но крысы не задаются философскими вопросами, тем более крысы мертвые. Как бы то ни было, я единственное известное ему существо, которое умеет разговаривать…

— Люди тоже умеют разговаривать, — перебила Сьюзен.

— Да, конечно, — согласился ворон, — но суть, или, так сказать, ключевое отличие, состоит в том, что люди не предрасположены к тому, чтобы их посреди ночи будила скелетообразная крыса, которой вдруг приперло иметь переводчика. Кстати, люди его не видят.

— Но я же его вижу!

— Ага, вот тут ты ткнула пальцем в суть, в мозг кости, если так можно выразиться.

— Послушай, — сказала Сьюзен, — просто хочу предупредить, ничему этому я не верю. Не верю в то, что существует Смерть Крыс в мантии, да еще и с косой наперевес.

— Но он стоит прямо перед тобой!

— Это еще не причина, чтобы в него поверить.

— Вижу, ты получила настоящее образование, — кисло заметил ворон.

Сьюзен пристально посмотрела на Смерть Крыс. В его глазницах тлели таинственные голубые огоньки.

— ПИСК.

— Все дело в том, — продолжил ворон, — что он снова ушел.

— Кто?

— Твой… дедушка.

— Дедушка Лезек? Но куда он мог подеваться? Он же давно умер.

— Твой… э-э… другой дедушка, — намекнул ворон.

— У меня нет…

Откуда-то из глубины снова всплыли неясные воспоминания. О лошади… О комнате, полной шепотов… О странного вида ванне… О полях пшеницы…

— Вот так всегда. Вот что бывает, когда детям пытаются дать образование, вместо того чтобы просто сказать им правду, — покачал головой ворон.

— Я думала, мой другой дедушка тоже… умер, — неуверенно произнесла Сьюзен.

— ПИСК.

— Крыса говорит, что ты должна пойти с ней. Это очень важно.

В воображении Сьюзен возник образ похожей на карающую валькирию госпожи Ноно. Какая глупость…

— Нет, только не это, — запротестовала девочка. — Уже почти полночь, а завтра у нас экзамен по географии.

Ворон удивленно открыл клюв.

— Ушам своим не верю, — сказал он.

— Ты действительно считаешь, что я послушаюсь какую-то костлявую крысу и говорящего ворона? Я немедленно возвращаюсь домой!

— Никуда ты не вернешься, — возразил ворон. — Да ни один человек, в котором бурлит хоть капелька крови, не откажется от такого. Ты же ничего не узнаешь, если сейчас уйдешь. Разве что получишь образование.

— У меня совсем нет времени! — воскликнула Сьюзен.

— А, время… — протянул ворон. — Что есть время? Не более чем привычка. И оно не фундаментальное свойство мира — для тебя.

— Но как такое может…

— А вот это тебе и предстоит выяснить.

— ПИСК.

Ворон возбужденно запрыгал на месте.

— Можно я скажу? Можно? — закричал он и даже сумел наконец сфокусировать оба глаза на Сьюзен.

— Твой дедушка… — начал было он. — Он… самый… настоящий… взаправдашний… Сме…

— ПИСК!

— Когда-нибудь она все равно узнает, — возразил ворон.

— Смерд? Мой второй дед происходит не из благородного семейства? И вы подняли меня среди ночи только для того, чтобы сообщить это известие?!

— Я не говорил, что твой дедушка смерд, — возразил ворон. — Я хотел сказать, что он — С…

— ПИСК!

— Ну, хорошо, будь по-твоему!

Два странных существа ввязались в долгий спор друг с дружкой, а Сьюзен тем временем потихоньку отступала.

Потом она подобрала подол и бросилась прочь через двор и влажную от росы лужайку. Окно все еще было открыто. С трудом забравшись на карниз и ухватившись за подоконник, она подтянулась и нырнула в окно спальни. После чего Сьюзен легла на кровать и закрылась с головой одеялом…

Чуть позже она поняла, что, сбежав, поступила не совсем разумно. Но менять что-либо было уже поздно.

Ей снились лошади, кареты и часы без стрелок.

— Думаешь, мы перегнули палку?

— ПИСК? «С…» ПИСК?

— А ты как хотел? Чтобы я вот так, запросто взял и выложил ей, что ее дедушка — Смерть? Вот так просто? А где такт, где понимание ситуации? Людям нравится драма.

— ПИСК, — многозначительно заметил Смерть Крыс.

— У крыс все по-другому.

— ПИСК.

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал ворон. — К твоему сведению, вороны не относятся к ночным животным. — Он почесал клюв лапой. — Кстати, ты занимаешься только крысами или мышами, хомяками, ласками и прочими мелкими тварями тоже?

— ПИСК.

— А полевками? Как насчет полевок?

— ПИСК.

— Обалдеть. Никогда бы не подумал. Значит, ты еще и Смерть Полевок? Поразительно, и как ты везде успеваешь?

— ПИСК.

— Понял, понял.

Есть люди дня, а есть создания ночи.

Тут нельзя забывать, что созданием ночи просто так не станешь; от того, что вы ночь-другую не поспите, крутизны и загадочности у вас не прибавится. Для перехода из одной категории в другую требуется нечто большее, нежели плотный грим и бледная кожа.

И наследственность в этом деле имеет далеко не последнее значение.

Ворон вырос в далеком Анк-Морпорке, на постоянно осыпающейся, увитой плющом Башне Искусства, нависшей над Незримым Университетом. Вороны от природы птицы очень разумные, а периодические утечки университетской магии, которая имеет тенденцию усиливать всякие аномальные черты, довершили дело.

Имени у ворона не было, животные обычно не обращают внимания на подобные условности.

Волшебник, который считал себя владельцем птицы, называл ворона Каркушей — не обладая чувством юмора, он, подобно большинству людей, обделенных этой чертой, искренне гордился наличием того, чего у него в действительности не было.

Ворон долетел до дома волшебника, ввалился в открытое окно и устроился на привычном месте, то есть на черепе.

— Бедное дитя, — сказал он.

— Такова доля твоя, — многозначительно отозвался череп.

— Впрочем, не могу ее упрекнуть. Она честно пытается быть нормальной, — продолжил ворон.

— Ага, — согласился череп. — Я всегда говорил: думать надо, пока голова на плечах. Потом будет поздно.

Хозяин зернохранилища в Анк-Морпорке решил, что пора принять самые экстренные меры. Смерть Крыс слышал, как возбужденно лают терьеры. Ночь обещала быть напряженной.

Вообще, описать мыслительный процесс Смерти Крыс достаточно сложно. Трудно даже утверждать, что этот процесс у него в черепе происходит. Однако в данный момент Смерть Крыс испытывал определенные сомнения по поводу правильности своего решения привлечь к переговорам ворона. Но люди всегда считали слова такими важными…

Крысы не отличаются способностью предвидеть будущее — разве что в общем смысле. И в этом самом общем смысле Смерть Крыс был очень, очень встревожен. Он не ожидал столкнуться с такой штукой, как образование.

На следующее утро Сьюзен даже не пришлось становиться невидимой. Экзамен по географии касался в основном флоры равнины Сто[31], основных статей экспорта равнины Сто[32] и фауны равнины Сто[33]. Предмет не составлял особого труда, главное тут было запомнить общий знаменатель. Девочки должны были раскрасить карту. Использовался в основном зеленый цвет. На обед подавали «Пальцы Мертвеца» (читай — сосиски) и Пудинг с Глазными Яблоками (с обычными маленькими яблочками) — здоровый противовес урокам физкультуры.

Уроки физкультуры относились к компетенции Железной Лили, которая, по слухам, брилась, поднимала гантели зубами и подбадривающие крики которой, когда она носилась вдоль боковой линии, сводились к фразам типа: «А ну, схватили мяч, бабы!»

Когда начиналась физкультура, госпожа Ноно и госпожа Перекрест предпочитали наглухо задраивать окна. Госпожа Ноно яростно изучала логику, а госпожа Перекрест в одеянии, напоминающем, по ее мнению, тогу, усиленно занималась аритмикой в спортивном зале.

Своими успехами в спорте Сьюзен могла поразить кого угодно. По крайней мере, в некоторых его видах — к примеру, в хоккее на траве и лапте. Главное, чтобы игра была связана с размахиванием палкой. Тут Сьюзен поражала как в прямом смысле слова, так и в переносном. Вид приближающейся к воротам Сьюзен, в глазах которой горела дьявольская расчетливость, заставлял любого вратаря усомниться в надежности защитных доспехов и броситься на землю, а тем временем мяч, летящий на высоте пояса, со свистом врывался в ворота.

Тот факт, что ее не приглашали ни в одну из команд, несмотря на то что она, согласно общему мнению, играла лучше всех в школе, являлся, как считала сама Сьюзен, еще одним подтверждением общей и повальной глупости человечества. В команды брали даже толстых девчонок с прыщами. Она так и не смогла найти логичного объяснения подобной несправедливости.

Сьюзен не раз объясняла другим девочкам, насколько хороша она в игре, охотно демонстрировала свое мастерство и постоянно подчеркивала, как это глупо — не приглашать ее в команду. Однако по какой-то необъяснимой причине брать ее в игру наотрез отказывались.

В общем, вместо занятий физкультурой она отправилась на официально разрешенную прогулку. Такая альтернатива была возможной — при условии что девочки гуляли не одни. Обычно они ходили в город и покупали несвежую рыбу с чипсами в вонючей лавочке на улице Трех Роз — жареная пища считалась госпожой Ноно крайне вредной для здоровья, поэтому покупалась при первой же возможности.

Девочки должны были прогуливаться группами по три, и не менее. Опасность, как предполагала госпожа Ноно, не может подстерегать группу, состоящую из более чем двух девушек.

И вряд ли какая опасность могла грозить группе, в которую входили принцесса Нефрита и Глория, дочь Тога.

Сначала, когда в школу обратились с просьбой принять на учебу дочь самого настоящего тролля, владелицы колледжа для девочек испытывали некоторые сомнения, но отец Нефриты был королем целой горы, а заполучить в ученицы настоящую принцессу — это крайне престижно для любого учебного заведения. Кроме того, как заметила госпожа Ноно в беседе с госпожой Перекрест, нужно искренне поощрять стремление таких существ стать настоящими людьми, тем более что король просто душка, даже и не помнит, когда он в последний раз кого-то ел. Принцесса Нефрита страдала слабым зрением, что освобождало ее от долгого пребывания на солнечном свете и плетения кольчуг на уроках труда.

Ну а Глории запретили ходить на физкультуру потому, что она слишком угрожающе размахивала топором. Госпожа Ноно как-то имела смелость заметить, что топор не кажется ей дамским оружием, даже если речь идет о гномах, на что Глория резонно возразила, что топор достался ей в наследство от бабушки, которая владела им всю свою жизнь и чистила каждую субботу, даже если ей не доводилось пускать его в ход. Что-то в манере Глории сжимать топорище заставило сдаться даже госпожу Ноно. В качестве выражения доброй воли Глория отказалась от шлема, но оставила бороду. В правилах поведения ничего не говорилось о том, что девушкам запрещается носить бороду в фут длиной, тем более если она заплетена в косички и увита лентами фирменных цветов школы.

Удивительно, но в этой странной компании Сьюзен чувствовала себя вполне уютно, чем заслужила сдержанное одобрение госпожи Ноно, которая заметила, что Сьюзен — просто душка. Сьюзен была поражена до глубины души, она и представить себе не могла, что кто-то, кроме как в сентиментальных книжках, употребляет слово «душка».

Девушки шли по буковой аллее вдоль игрового поля.

— Не понимаю я этой физкультуры, — сказала Глория, наблюдая за толпой запыхавшихся девушек, что носились взад-вперед по площадке.

— У троллей есть такая игра, — откликнулась Нефрита. — Называется «ааргруха».

— И как в нее играют? — поинтересовалась Сьюзен.

— Ну… у человека отрывают голову и гоняют ее специальными, сделанными из хрусталя башмаками, пока не забьют гол или голова не лопнет. Правда, теперь в нее не играют, — добавила она поспешно.

— Я так и думала, — кивнула Сьюзен.

— Наверное, утерян секрет изготовления башмаков, — заметила Глория.

— Думаю, если бы в нее еще играли, кто-нибудь типа Железной Лили бегал бы вдоль боковой линии и орал: «А ну-ка, схватили голову, бабы!» — сказала Нефрита.

Некоторое время они шли молча.

— Вряд ли она бы так орала, — осторожно произнесла Глория.

— Кстати, — перебила Сьюзен, — вы ничего странного не замечали?

— Ты о чем? — спросила Глория.

— Ну, скажем… крыс, — намекнула Сьюзен.

— Как раз крыс я тут не видела, — ответила Глория. — Хотя искала их повсюду.

— Я имею в виду… странных крыс — пояснила Сьюзен.

Они поравнялись с конюшнями. Как правило, в конюшнях содержались две лошади, которых впрягали в школьную карету, плюс временные постояльцы — те лошади, с которыми девушки, поступившие в школу, наотрез отказывались расставаться.

Есть на свете девушки, которые под угрозой лютой смерти не способны навести порядок в собственной спальне, зато готовы с оружием в руках сражаться за право весь день убирать навоз в какой-нибудь жуткой конюшне. Этого Сьюзен не понимала. Она ничего не имела против лошадей, но совершенно не разбиралась в уздечках, стременах и прочей сбруе. Кроме того, она долго не могла понять, почему лошадей измеряют в ладонях, когда существуют всем понятные дюймы. Впрочем, понаблюдав некоторое время за девушками в бриджах, она сделала вывод, что им просто не под силу справиться с таким сложным прибором, как линейка.

— Хорошо, — сказала она. — А как насчет воронов?

Кто-то дунул ей в ухо.

Она резко обернулась.

В центре двора стояла белая лошадь, смахивающая на плохой спецэффект. Она была слишком яркой. Она вся светилась. Она казалось единственным реальным существом в мире бледных теней. Она была просто гигантской по сравнению с пухлыми лошадками, обычно стоявшими в денниках.

Рядом с ней суетилась пара девушек в бриджах. В них Сьюзен узнала Кассандру Лисс и леди Сару Благост, исключительно похожих друг на друга своей любовью ко всем четвероногим существам, которые кричат «и-го-го», и отвращением ко всему остальному, а также способностью смотреть на окружающий мир зубами и произносить слово «о» так, словно в нем как минимум четыре гласных.

Белая лошадь тихонько заржала и уткнулась мордой в ладонь Сьюзен.

«Ты — Бинки, — подумала она. — Я тебя знаю. Я на тебе каталась. Кажется, ты… ты принадлежишь мне».

— Кста-а-ати, — сказала Сара, — чья эта лошадь?

Сьюзен огляделась.

— Что? Моя? Да… наверное, моя.

— О-о-о-о? Она стоя-а-а-ала в деннике рядом с Буркой. А я и не зна-а-ала, что у тебя есть лошадь. Зна-а-аешь, тебе нужно получить разрешение госпожи Ноно.

— Это подарок, — неуверенно произнесла Сьюзен. — От… кое-кого…

Гиппопотам воспоминаний сонно заворочался в болоте сознания. Она сама не могла понять, почему сказала то, что сказала. Уже много лет она не вспоминала о дедушке. До последней ночи.

«Я помню конюшню, — подумала она. — Такую большую, что даже стен не видно. Как-то раз я каталась на тебе. Кто-то держал меня, чтобы я не упала. Но с такой лошади упасть нельзя. Если она сама того не захочет».

— О-о-о-о. А я и не зна-а-а-ала, что ты ездишь верхом.

— Я… когда-то ездила.

— Зна-а-а-ешь, нужно платить. За то, что держишь ту-у-ут лошадь, — сказала Сара.

Сьюзен ничего не ответила. Почему-то она была уверена, что нужная сумма уже заплачена.

— А у тебя не-е-ет сбруи, — заметила Сара.

Тут Сьюзен не сдержалась.

— А мне она и не нужна.

— О-о-о-о, ездишь без седла, да-а-а? А правишь чем, уша-а-ами?

— Наверное, на сбрую у нее денег не хватило, — вставила Кассандра Лисс. — А ты, гномиха, чего уставилась? Это моя лошадь! Кончай на нее глазеть!

— И ничего я не глазею, — смутилась Глория.

— А то я не вижу, как у тебя слюни текут, — огрызнулась Кассандра.

По булыжникам быстро простучали каблучки, и Сьюзен одним прыжком вскочила на спину лошади.

Она окинула взглядом замерших в изумлении девушек, после чего оглянулась в сторону расположенной сразу за конюшнями тренировочной площадки. Там были установлены препятствия — простые жерди, положенные на бочки.

Лошадь, хотя Сьюзен даже пальцем не шевельнула, вдруг развернулась и рысью проследовала на площадку, направляясь к самому высокому препятствию. Потом возникло ощущение стремительно высвобождающейся энергии, затем — мгновенное ускорение, и препятствие промелькнуло где-то далеко внизу…

Бинки плавно затормозила и остановилась, переступая с копыта на копыто.

Девушки, видимо, лишившись дара речи, молча таращились на Сьюзен.

— А так и должно быть? — наконец спросила Нефрита.

— В чем дело? — удивилась Сьюзен. — Никогда не видели, как прыгает лошадь?

— Видели, — произнесла Глория медленно и осторожно, как будто боялась, что от звука ее голоса вселенная вдруг возьмет да и разлетится на мелкие кусочки. — Но все дело в том, что лошади обычно опускаются на землю.

Сьюзен посмотрела вниз.

Бинки висела в воздухе.

Какой приказ следует отдать, чтобы лошадь снова вошла в контакт с землей? До сих пор в подобных командах общество любителей верховой езды не нуждалось.

Словно уловив мысли девушки, лошадь начала плавно опускаться. На мгновение ее копыта погрузились в землю, словно земная твердь была не более плотной, чем туман, но затем, как будто поразмыслив немного, Бинки наконец определила верный уровень и решила остановиться на нем.

Первой обрела дар речи Сара Благост.

— Мы все расска-а-ажем госпоже Ноно, — пообещала она дрожащим голосом.

Сьюзен была порядком ошеломлена — она, можно сказать, впервые в жизни испытала настоящий страх, — но абсолютная глупость высказанных Сарой слов мгновенно вернула ей нечто похожее на прежнее благоразумие.

— Правда? — язвительно осведомилась Сьюзен. — И что же, интересно, вы ей расскажете?

— Ты заста-а-авила лошадь прыгнуть, а потом… — Девушка резко замолчала.

— Вот-вот, — кивнула Сьюзен. — По-моему, летающие лошади — не та вещь, о которой стоит всем рассказывать.

— И все равно та-а-акое поведение нарушает правила школы, — пробормотала Сара.

Сьюзен завела белую лошадь в свободный денник и начала чистить ее бока скребком. В кормушке с сеном что-то громко зашуршало, Сьюзен показалось, что там мелькнула белая кость.

— Крысы поганые, — вернулась в реальный мир Кассандра. — Развелись тут. Но госпожа Ноно уже приказала садовнику разложить по конюшне яд, я сама слышала.

— Сколько хорошей еды пропадет, — грустно отозвалась Глория.

Тут, похоже, в мозгу Сары зародилась какая-то мысль.

— Послу-у-ушайте! — вдруг воскликнула она. — Не могла же эта лошадь висеть в воздухе! Лошади ведь так не умеют!

— Стало быть, нам всем померещилось, — ответила Сьюзен.

— Она просто зависла, — сказала Глория. — Вот и все. Как в баскетболе[34]. Ничего другого и быть не могло.

— Да.

— Так все и было.

— Да.

Человеческий разум обладает уникальной способностью к восстановлению. Разуму троллей и гномов свойственна та же черта. Сьюзен удивленно смотрела на своих подруг. Висящую в воздухе лошадь видели все без исключения, но эти воспоминания тут же были тщательно спрятаны в самых далеких глубинах подсознания, а ключ в замке сломан.

— Кстати, — сказала она, не сводя глаз с кормушки, — никто из вас не знает, в этом городе есть волшебник?

— Я придумал, где мы будем играть! — радостно сообщил Золто.

— Где? — спросил Лава.

Золто рассказал.

— В «Залатанном Барабане»? — переспросил Лава. — Но там же топорами кидаются.

— Зато мы будем в полной безопасности. Члены Гильдии туда не суются.

— Да, конечно, потому что Гильдия теряет там своих членов. Вернее, их члены теряют там свои члены.

— Мы получим пять долларов, — сказал Золто.

Тролль замялся.

— Пять долларов мне совсем не помешают, — согласился он.

— Третья часть от пяти долларов, — поправил его Золто.

Лава нахмурился.

— Это больше или меньше пяти долларов?

— Послушайте, нас хоть заметят! — воскликнул Золто.

— А я не хочу, чтобы меня заметили в «Барабане», — упорствовал Лава. — Совсем не хочу. Оказавшись там, лучше спрятаться за что-нибудь и носа не высовывать — если хочешь покинуть этот трактир живым.

— Нам нужно что-нибудь сыграть, — не сдавался Золто. — Что угодно. А новый владелец трактира без ума от всяческих развлечений.

— У них, кажется, был однорукий бандит.

— Да, но его арестовали.

Одной из основных достопримечательностей Щеботана были цветочные часы. И часы эти были особенными.

Все лишенные воображения городские власти во всей множественной вселенной сооружают цветочные часы согласно простому принципу: берут громадный часовой механизм, маскируют его пошлой клумбой, а цифры высаживают миленькими цветочками[35].

Часы Щеботана, напротив, представляли собой круглую клумбу, усаженную двадцатью четырьмя видами цветов, тщательно отобранными согласно их способности открывать и закрывать бутоны в строго определенное время…

Когда Сьюзен пробегала мимо, лепестки пурпурного ползунка раскрывались, а цветы мэриных губок закрывались. Примерно половина одиннадцатого.

Улицы были пустынны. Люди, приезжающие в Щеботан в поисках приятного времяпрепровождения, предпочитали поскорее покинуть эти места. Щеботан был настолько респектабельным городом, что даже собаки тут спрашивали разрешения, прежде чем поднять ногу, причем в строго отведенных для этого местах.

Вернее, улицы были почти пустынны. Сьюзен казалось, что она слышит за своей спиной чей-то быстрый топоток, но ее преследователь двигался так быстро и прятался так умело, что разглядеть можно было лишь намек на какую-то неопределенных очертаний тень.

Возле улицы Трех Роз Сьюзен замедлила шаг.

Глория сказала, что волшебник живет именно здесь, где-то неподалеку от рыбной лавки. Знать о волшебниках ученицам колледжа было не положено. В личной вселенной госпожи Ноно волшебники занимали крайне низкое место.

В сгустившейся темноте переулок выглядел весьма зловеще. Тусклый свет факела, горящего в середине улочки, придавал теням еще более угрожающий вид.

Но тут Сьюзен заметила, что к стене одного из домов приставлена лестница и по ней явно собирается подняться какая-то девушка, облик которой показался Сьюзен неуловимо знакомым.

На звук шагов Сьюзен девушка обернулась, и лицо ее озарилось радостной улыбкой.

— О, привет, — сказала она. — Доллар не разменяешь?

— Э-э, что?

— Очень нужна пара монет по полдоллара. Такая такса. Но можно и медяками.

— Гм… Извини, вряд ли я смогу чем-нибудь тебе помочь. Мне выдают всего пятьдесят пенсов в неделю.

— Проклятье. Ладно, обойдусь как-нибудь.

Насколько могла судить Сьюзен, девушка была не из тех, что зарабатывают на жизнь в темных переулках. Она была крепкой и… чистой и походила, скорее, на медсестру, из тех, что помогают пациентам, возомнившим, будто бы они теперь навсегда прикованы к постели.

И было что-то очень, очень знакомое в ее облике…

Девушка вытащила из кармана платья клещи, поднялась по лестнице и скрылась в одном из окон.

Сьюзен овладели сомнения. Девушка вела себя по-деловому, но по собственному опыту, хоть и достаточно ограниченному, Сьюзен знала, что люди, взбирающиеся ночью по лестницам, — это Злодеи, которых Решительным Девушкам следует задерживать. Она уже собралась было отправиться на поиски ближайшего стражника, как вдруг в другом конце переулка открылась дверь.

Из нее вывалились двое мужчин в обнимку и веселыми зигзагами направились к главной улице. Сьюзен тихонько отошла в сторону. Что-что, а оставаться незамеченной она действительно умела.

Мужчины прошли сквозь лестницу.

Либо мужчины были не совсем материальны — однако издаваемые ими звуки говорили об обратном, — либо что-то было не в порядке с лестницей. Но девушка ведь поднялась по ней…

…А теперь спускалась, что-то торопливо пряча в кармане.

— Ангелочек даже не проснулся, — сказала она.

— Извини? — не поняла Сьюзен.

— У меня не было пятидесяти пенсов, — продолжала девушка, с легкостью забросив лестницу на плечо. — Но правила есть правила. Пришлось взять еще один зуб.

— Что-что?

— Все проверяется, понимаешь. Если количество зубов не совпадет с количеством истраченных долларов, меня ждут большие неприятности. Впрочем, ты сама знаешь, каковы правила.

— Какие правила?

— Я не могу всю ночь стоять тут с тобой и болтать. У меня еще шестьдесят посещений.

— Почему я должна знать о каких-то там правилах? Кого ты посещаешь? И зачем?

— Детей, конечно. А детей нельзя разочаровывать. Представь их лица, когда они поднимут подушки и ничего там не найдут.

Лестница. Клещи. Зубы. Деньги. Подушки…

— Только не думай, что я поверю, будто бы ты — та самая зубная фея, — с подозрением произнесла Сьюзен.

Она дотронулась до лестницы. Лестница показалась ей достаточно прочной.

— Не та самая, а просто зубная фея, — ответила девушка. — Странно, что ты этого не знаешь.

— Почему странно? — спросила Сьюзен, но девушка уже скрылась за углом.

— Потому, — раздался голос за ее спиной. — Потому что только посвященный способен видеть посвященного.

Она обернулась. В небольшом открытом окне сидел ворон.

— Лучше зайди в дом, — сказала птица. — В таких переулках можно встретить кого угодно.

— Кое-кого я уже встретила…

Рядом с дверью на стене дома висела бронзовая табличка. Которая тут же сказала Сьюзен, что тут проживает…

— К.В. Сырвар, доктор медицины (Незримый Университет), бакалавр магии, бакалавр финансов.

Впервые в жизни Сьюзен услышала, как говорит металл.

— Элементарный фокус, — небрежно заметил ворон. — Она почувствовала, что ты смотришь на нее, и…

— К.В. Сырвар, доктор медицины (Незримый Университет), бакалавр магии, бакалавр финансов.

— …Заткнись… Просто толкни дверь.

— Но она заперта.

Склонив голову на бок, ворон смерил ее глазками-бусинками.

— И тебя это останавливает? Хорошо, сейчас принесу ключ.

Через мгновение он вернулся и бросил на булыжную мостовую огромный железный ключ.

— А волшебник дома?

— Дома? Да, конечно. Храпит, как зверь.

— А я думала, волшебники по ночам не спят!

— Только не этот. В девять часов чашка какао, и через пять минут весь мир для него исчезает.

— Но я же не могу просто так войти в чужой дом!

— Почему? Ты же пришла ко мне. Как бы там ни было, мозг данного предприятия — я. А он просто носит смешную шляпу и размахивает руками.

Сьюзен повернула ключ.

Внутри было тепло. Комната была битком набита обычными волшебными атрибутами: горн, рабочий стол, заставленный колбами и заваленный свитками, книжный шкаф, полки которого прогибались под весом книг, с потолка свисало чучело аллигатора, тут и там стояли заплывшие воском свечи, на столе на черепе сидел ворон.

— Не удивляйся, — сказала птица. — Все это ты можешь найти в каталогах. И заказать по почте. Думаешь, свечи сами так заплыли? Над каждой не меньше трех дней работал опытный специалист.

— Все ты придумываешь, — уверенно произнесла Сьюзен. — Черепа по каталогам не продаются.

— Ну, тебе виднее, — хмыкнул ворон. — Ты ведь у нас образованная.

— Что ты хотел сообщить мне прошлой ночью?

— Гм? — переспросил ворон.

Клюв его сразу приобрел виноватый вид.

— Самый настоящий… Взаправдашний… И так далее…

Ворон озадаченно почесался.

— Понимаешь ли… На самом деле я не должен был говорить тебе это. Мне нужно было просто предупредить тебя о лошади. Но меня понесло. Кстати, лошадь появилась?

— Да!

— Так залезь на нее.

— Уже залезала. Таких лошадей не существует. У настоящих лошадей проблем с приземлением не бывает.

— Госпожа, лошадь более настоящую, чем эта, нужно еще поискать.

— И я знаю, как ее зовут! Я уже каталась на ней! Раньше!

Ворон вздохнул, вернее, издал клювом звук, похожий на вздох.

— Что ж, тогда залезай на лошадь и вперед. Он выбрал тебя.

— Вперед — это куда?

— А вот этого мне знать не положено. Ты должна сама все выяснить.

— Предположим, я полная дура и ничего не понимаю… Не мог бы ты хотя бы намекнуть, что произойдет?

— Ну… ты книжки читала? Наверное, не одну и не две. А ты никогда не читала о детях, которые оказывались в далеком волшебном царстве, где их ждали разные приключения, гоблины и все такое прочее?

— Конечно читала, — мрачно произнесла Сьюзен.

— Вот тебе и намек…

Сьюзен взяла пучок какой-то волшебной с виду травы и покрутила его в руках.

— Кстати, на улице я встретила девушку, которая заявила, будто бы она — та самая зубная фея.

— Ты что-то путаешь. Той самой быть не может. Я лично знаю трех зубных фей, а их, наверное, больше.

— Но зубных фей не существует. Я имею в виду… Не знаю. Я думала, это детские сказки. Как и Песочный человек или, скажем, Санта-Хрякус[36].

— Глядите-ка! — воскликнул ворон. — А наш тон немного изменился! И куда только подевалась твоя уверенность? Ты уже не говоришь: «Такого не может быть», а предпочитаешь: «Не знаю».

— Но всем же известно… То есть я хочу сказать, что существование старика с бородой, раздающего детям сосиски и требуху на День Всех Пустых, противоречит всякой логике.

— В логике я ничего не понимаю. Никогда ее не изучал, — заявил ворон. — По-моему, жить на черепе не совсем логично, однако я ведь на нем живу.

— И Песочного человека, который бродит повсюду и сыплет в глаза детям песок, чтобы они заснули, — его тоже не может быть, — продолжила Сьюзен, однако уже не столь уверенным голосом. — Сам подумай, таскать на спине мешок с песком — замучишься ведь.

— Возможно, возможно.

— Ну, мне пора, — сказала Сьюзен. — Ровно в полночь госпожа Ноно проверяет спальни.

— И сколько в школе спален? — поинтересовался ворон.

— Около тридцати.

— И ты веришь, что она проверяет все спальни ровно в полночь, но не веришь в Санта-Хрякуса?

— Все равно мне пора, — покачала головой Сьюзен. — Гм. Спасибо тебе.

— Запри за собой дверь, а ключ брось в окно.

В комнате было тихо, только потрескивали угли в камине.

— Ох уж эти современные дети… — сказал череп немного погодя.

— Лично я считаю, что во всем виновато образование, — откликнулся ворон.

— О да, — согласился череп. — Избыток знаний очень опасен. Куда опасней, чем недостаток. Я, когда еще был живым, всем об этом говорил.

— И когда же такое было?

— Не помню. Кажется, я был тогда достаточно осведомленным человеком. Учителем или философом… или кем-то еще навроде. А сейчас лежу на столе, и на меня гадит птица.

— Очень аллегорично, — заметил ворон.

Сьюзен не знала, что такое сила веры — об этом ей никто не рассказывал. И уж тем более никто не рассказывал ей о том, какие штуки способна вытворять сила веры в комбинации с высоким волшебным потенциалом и крайне низким индексом реальности, которые присущи Плоскому миру.

Вера создает пустое место. Которое обязательно должно быть заполнено.

И это вовсе не означает, что вера отвергает логику. Например, всем очевидно, что Песочный человек носит свой песок в маленьком мешочке.

На Плоском мире Песочному человеку не нужно заботиться о пополнении запасов песка.

Была почти полночь.

Сьюзен прокралась в конюшню. Нельзя же оставлять тайну нераскрытой!

В присутствии Бинки остальные постояльцы конюшни вели себя тихо. Большая белая лошадь светилась в темноте.

Сьюзен сняла с крюка седло, но по некоторому размышлению повесила его обратно. Какая разница — с седла тоже можно свалиться. И уздечка тут все равно что руль на камне.

Она открыла воротца, ведущие в денник. Обычно лошади не любят пятиться, ведь то, чего они не видят, для них просто не существует. Но Бинки сама вышла из денника, после чего приблизилась к большому чурбану, с которого девушки залезали на лошадиные спины, и выжидающе посмотрела на Сьюзен.

Сьюзен взобралась на Бинки. Сидеть на ее спине было все равно что сидеть на столе.

— Ну, хорошо, — прошептала она. — Только я в это все равно не верю.

Бинки опустила голову и заржала. Выйдя во двор, она рысью направилась в сторону игрового поля. У ворот она перешла на галоп и резко свернула к школьной ограде.

Сьюзен закрыла глаза.

Она почувствовала, как напряглись мышцы под бархатной шкурой, а потом лошадь поднялась над оградой и взмыла высоко в воздух.

Позади, на беговой дорожке, секунду или две пламенели следы от копыт.

Пролетая над школой, Сьюзен увидела, как в одном из окон загорелся свет. Госпожа Ноно отправилась в свой ночной обход.

«Меня ждут большие неприятности», — подумала Сьюзен.

А затем она подумала: «Я сижу на лошади, которая летит в ста футах над землей и несет меня в какую-то таинственную, наверняка волшебную страну, заселенную гоблинами и говорящими животными. Каких еще неприятностей можно ожидать?…

Кроме того, разве школьные правила запрещают летать на лошадях? Что-то не припомню там такой статьи».

Щеботан исчез позади, и мир развернулся узором темноты, пронизанной серебряным лунным светом. Внизу мелькали озаренные луной шахматные клетки полей, огоньки ферм. Мимо проносились рваные облака.

Слева возвышалась белая стена Овцепикских гор, справа простиралась зеркальная поверхность Краевого океана, украшенная лунной дорожкой. Ветра не было, как не было ощущения скорости — просто мелькает земля внизу да слегка покачивается спина Бинки.

А потом словно кто-то полил ночь расплавленным золотом. Облака расступились, и внизу раскинулся Анк-Морпорк — город, в котором опасностей было больше, чем могла себе представить даже госпожа Ноно.

Свет факелов освещал лабиринт улиц, в котором Щеботан мог не только затеряться, но и быть ограбленным и сброшенным в реку.

Бинки легко скользила над крышами домов. До Сьюзен доносился уличный шум, она даже различала отдельные голоса — но все это сливалось в общее мерное гудение большого, похожего на улей города. Мимо проплывали окна верхних этажей, освещенные изнутри свечами.

Лошадь спустилась ниже, нырнула в дымный городской воздух, легко коснулась земли и рысью поскакала по темному переулку, в конце которого остановилась. Сьюзен увидела закрытую дверь с освещенной факелом вывеской:

«САДЫ КАРРИ

Кухня. Пастароним Заход Васпрещен. Эй, Тибе Гаварят».

Бинки, казалось, чего-то ждала.

Сьюзен ожидала увидеть более экзотический пункт назначения.

Она знала, что такое «карри». В школе иногда давали на обед карри, только все девочки называли это блюдо «Дрянью с Рисом». Рис был желтым, и в нем периодически попадались дряблые изюмины и горошины.

Бинки заржала и ударила копытом.

Щелкнул запор, в верхней половине двери открылась небольшая дверца, и на огненном кухонном фоне мелькнуло чье-то лицо.

— О-о-о-о-о, не-е-е-е-ет! Бинкор-р-р!

Дверца захлопнулась.

Видимо, таким образом Сьюзен велели чего-то ждать.

Переминаясь с ноги на ногу, Сьюзен увидела вывешенное на стене меню. В нем была масса ошибок: в меню любого ресторана, претендующего на звание народного и популярного, должны быть ошибки — чтобы посетитель чувствовал свое превосходство. Названий большинства блюд она не знала. А в целом меню было вот таким:

«Карри с Овощем — 8 пенсов

Карри с Горька-Сладкими Свиными Шарами — 10 пенсов

Карри с Кисла-Сладким Рыбим Шаром — 10 пенсов

Карри и Мсяо — 10 пенсов

Карри и Исвестное Мсяо — 15 пенсов

Добавка карри — 5 пенсов

Картофель Фри — 4 пенса

Ешь Сдесь, Либо Тащи Куда Хошь».

Вдруг дверца снова раскрылась, на небольшой полочке появился коричневый пакет из предположительно, но не обязательно водонепроницаемой бумаги. Потом дверца опять захлопнулась.

Сьюзен осторожно протянула руку. Запах из пакета говорил о том, что содержимое можно потреблять в полевых условиях, не подразумевающих использования металлических столовых приборов. А полдник был так давно…

Тут Сьюзен вдруг вспомнила, что у нее совсем нет денег… но, с другой стороны, никто о них и не спрашивал. Однако конец света наступит именно тогда, когда люди забудут о личной ответственности.

Она наклонилась и постучала в дверцу.

— Прошу прощения… Может, я могу для вас что-нибудь сделать?…

Из-за двери донеслись панические крики и грохот, словно с полдюжины людей попытались спрятаться под одним столом.

— О, как мило. Большое спасибо, — вежливо откликнулась Сьюзен.

Бинки медленно тронулась с места. На сей раз внезапного всплеска мышечной энергии не последовало, лошадь поднялась в воздух осторожно, словно в прошлом уже была наказана за то, что что-то разлила.

Сьюзен попробовала карри на высоте семисот футов над землей. И, воровато оглянувшись по сторонам, словно кто-то мог следить за нею, бросила одноразовую тарелку вниз.

— Странно… — пробормотала она. — И это все? Ты везла меня в такую даль, чтобы угостить этой дрянью?

Земля внизу понеслась быстрее, Сьюзен поняла, что лошадь идет уже полным галопом, а не рысью. Опять напряглись мышцы…

…И небо на мгновение взорвалось ярко-синей вспышкой.

А далеко позади, невидимые для всех, потому что сам свет замер в смятении, не понимая, что произошло, в воздухе загорелись следы лошадиных копыт.

А потом появился зависший в пространстве пейзаж.

Небольшой приземистый домик, окруженный садом, поля и далекие горы. Бинки пошла медленнее.

Но все было как-то… двумерно. Когда лошадь развернулась и начала заходить на посадку, пейзаж превратился в простую поверхность, тонкую пленку существования, нанесенную на небытие.

По идее, лошадиные копыта должны были легко прорвать эту пленку, но вместо этого раздался звонкий хруст гравия.

Бинки обогнула дом и вошла на конный двор, где и остановилась.

Сьюзен осторожно спрыгнула с ее спины. Земля под ногами была вполне твердой. Девушка наклонилась и нерешительно копнула гравий — под которым обнаружила все тот же гравий.

Зубная фея собирает выпавшие детские зубы — известный факт. Но все прочие люди, увлекающиеся собиранием частей человеческих тел, преследуют весьма сомнительные цели. Все это делается для того, чтобы нанести человеку какой-либо вред либо подчинить его своей воле. В таком случае зубные феи должны контролировать не меньше половины детского населения Плоского мира. И живут они, наверное, в замках, построенных из гнилых детских зубов.

А Санта-Хрякус, должно быть, обитает высоко в горах, в страшном доме, больше похожем на скотобойню, и стены жилища Деда Кабана увешаны сосисками, кровяными колбасами и окрашены мерзкой кроваво-красной краской.

Что свидетельствует о стиле. Достаточно скверном, но тем не менее стиле.

Но тут стиль отсутствовал как класс.

Сьюзен обошла дом, который показался ей не больше среднего особнячка. Да, кто бы тут ни жил, вкус у него явно отсутствовал.

Наконец она наткнулась на входную дверь. Черную, с дверным молотком в виде омеги.

Сьюзен протянула руку, однако дверь распахнулась сама.

Открывшийся глазам Сьюзен зал по размерам намного превосходил дом, его содержащий. Где-то вдалеке маячила лестница как раз подходящей ширины, чтобы станцевать на ней чечетку в финальной сцене мюзикла.

С перспективой тут было совсем плохо. Стены, высящиеся далеко-далеко, в то же самое время выглядели так, будто их нарисовали в воздухе всего в пятнадцати футах от вас. Судя по всему, строитель дома отмел расстояние как ничего не значащую величину.

У одной из стен стояли огромные часы, тиканье которых, казалось, заполняло весь колоссальный зал.

«Здесь есть одна комната… — подумала Сьюзен. — Я помню… Это комната шепотов».

В зал выходили несколько дверей, разделенные широкими простенками. Или узкими — если смотреть с другой стороны.

Она попыталась подойти к ближайшей из них, однако, сделав несколько неуверенных шагов, поняла, что ее усилия тщетны. Впрочем, ей все же удалось достигнуть цели, но для этого пришлось запомнить направление, после чего закрыть глаза и двигаться на ощупь.

Дверь одновременно была обычного человеческого размера и колоссально большой. Резные наличники состояли из черепов и скрещенных костей.

Сьюзен распахнула дверь.

В этой комнате мог поместиться небольшой город.

Центр был устлан небольшим ковром, не больше гектара. Сьюзен понадобилось несколько минут, чтобы добраться до его края.

Это была комната внутри комнаты. На небольшом возвышении стояли массивный письменный стол и обитое кожей вращающееся кресло. Подставка в виде четырех слонов, стоящих на черепашьем панцире, несла на себе точное подобие Плоского мира. Несколько книжных шкафов были беспорядочно забиты стопками огромных томов, словно владелец кабинета слишком часто работал с книгами, чтобы расставлять их по порядку. Неподалеку от письменного стола в воздухе висело окно. Но между краем ковра и стенами большой комнаты не было ничего, кроме пола, — да и полом такое не назовешь. Он не был вымощен камнем, не был сделан из дерева. Ступая по нему, Сьюзен не слышала звука своих шагов. Это была просто поверхность в строго геометрическом смысле этого слова.

На ковре Сьюзен увидела знакомый узор из черепов и скрещенных костей.

Ковер тоже был черным. Тут все было либо черным, либо черным с сероватым оттенком. Лишь иногда можно было рассмотреть намек на темно-лиловый или темно-синий, как океанская бездна, цвет — но только намек.

Вдалеке, у самых стен комнаты (так сказать, метакомнаты), виднелось… нечто. Это нечто отбрасывало замысловатые тени, впрочем, слишком далекие, чтобы их можно было рассмотреть.

Сьюзен поднялась на возвышение.

Что-то странное присутствовало в окружавших ее предметах. Конечно, в окружавших ее предметах все было странным, но эта странность — она крылась в самой природе предметов. В то время как была другая странность — поверхностная, обычная, странность на человеческом уровне. Все предметы были немножко неправильными, словно их сделал человек, не совсем понимавший их назначение.

На немыслимых размеров столе стояло пресс-папье — но оно было частью стола, словно срослось с ним. Ящики представляли собой лишь выпуклые участки дерева — их невозможно было открыть. Тот, кто сделал этот стол, видел письменные столы, но ничего в них не понимал.

Было даже своего рода настольное украшение, представлявшее собой свинцовую плиту, с одной стороны которой опускалась нить с блестящим металлическим шариком на конце. Если вы поднимали шарик, а затем отпускали его, он ударялся о плиту с глухим стуком, один раз.

Кожа на сиденье кресла слегка растянулась, образовав углубление. Такого рода углубления образуются, когда кто-то проводит в кресле долгие часы.

Сьюзен взглянула на корешки книг. Названия были написаны на самых разных языках, которых она не понимала.

Она проделала обратный долгий путь, вышла в зал и открыла следующую дверь. В ее сознании уже начинали брезжить смутные подозрения.

Она попала в еще одну огромную комнату, заставленную от пола до скрытого облаками потолка стеллажами. На каждой полке стояли песочные часы.

Песок, пересыпавшийся из прошлого в будущее, заполнял комнату похожим на прибой звуком, состоявшим из миллиардов шорохов.

Сьюзен рассеянно двинулась между стеллажами. Она словно бы шла сквозь толпу.

Ее взгляд привлекло движение на одной из полок. В большинстве песочных часов песок выглядел непрерывной серебристой линией, а в этих прямо на ее глазах линия исчезла. Последняя песчинка упала в нижнюю колбу.

Часы с легким хлопком исчезли.

Через мгновение на их месте появились, тихонько звякнув, другие часы. Возникла тоненькая струйка песка…

Нечто подобное происходило на всех стеллажах. Старые песочные часы исчезали, а на их местах появлялись новые.

Об этом она откуда-то знала.

Сьюзен взяла с одной полки часы и, задумчиво прикусив губу, начала их переворачивать…

— ПИСК!

Сьюзен резко обернулась. Смерть Крыс сидел на полке за ее спиной и укоризненно грозил пальцем.

— Ладно, ладно, — ответила Сьюзен и поставила часы обратно.

— ПИСК.

— Я еще не закончила осмотр.

Сьюзен направилась к двери, Смерть Крыс потрусил следом.

Третья комната оказалась…

…Ванной.

Сьюзен задумалась. В таком доме вполне уместны песочные часы, тут кажутся обычными узоры из черепов и скрещенных костей, но она никак не ожидала увидеть здесь огромную фаянсовую ванну, стоявшую, подобно трону, на возвышении, с гигантскими бронзовыми кранами и выцветшей синей надписью как раз над кольцом для цепочки, гласившей: «Ч.Г. Твалет и Сын, Моллимогская улица, Анк-Морпорк».

Как не ожидала увидеть резинового утенка. Желтого.

Как не ожидала увидеть мыло стильного костяного цвета, правда, похоже, им никто ни разу не мылся. Зато рядом лежало оранжевое мыло, которым определенно кто-то пользовался, — от него остался лишь маленький обмылок. А пахло оно примерно так же, как и то отвратительное средство, которым чистят школьные коридоры.

Ванна, несмотря на гигантские размеры, была предметом вполне человеческим. Вокруг сливного отверстия виднелись коричневатые трещинки, кран слегка подтекал. Но остальное было придумано все тем же человеком, абсолютно не разбиравшимся в санитарии, — так же как он не разбирался в письменных столах.

На вешалке могла заниматься гимнастикой целая команда атлетов, а черные полотенца, сросшиеся с вешалкой, больше походили на терки. Очевидно, тот, кто все же пользовался ванной, вытирался другим полотенцем, бело-синим, местами прохудившимся от долгого употребления, с загадочными буквами «МАРПИБШАМ».

Рядом с ванной комнатой располагался туалет, в котором стоял гордый унитаз с фризом из голубовато-зеленых цветочков на смывном бачке — еще один яркий пример фаянсового мастерства «Ч.Г. Твалета с Сыном». И опять же, как в случае с ванной и мылом, все говорило о том, что это помещение создал один человек… а потом пришел кто-то еще и добавил детали. Кто-то действительно разбирающийся в сантехнике. Кто-то понимающий, что полотенца должны быть мягкими, что они должны вытирать людей и что мыло должно пениться.

Сьюзен не ожидала увидеть ничего подобного, но когда она это все-таки увидела, у нее возникло отчетливое ощущение, будто с чем-то похожим она когда-то уже сталкивалась.

Лысое полотенце вдруг упало с вешалки и быстро побежало по полу, но, тут же остановившись, явило на свет Смерть Крыс.

— ПИСК!

— Ну, хорошо, хорошо, — устало сказала Сьюзен. — Куда мне идти?

Смерть Крыс протрусил к открытой двери и скрылся в холле.

Сьюзен последовала за ним к очередной двери, повернула очередную ручку.

За дверью оказалась еще одна огромная комната, содержащая в себе комнату поменьше. Далеко в темноте виднелся крошечный участок освещенных плиток, на котором угадывались стол, несколько стульев, кухонный шкаф…

…И еще кто-то. За столом сидела сгорбленная фигура. Осторожно приблизившись, Сьюзен услышала, как по тарелке звякают нож и вилка.

Старик ужинал, причем шумно. Отправляя в рот вилку за вилкой, он одновременно разговаривал сам с собой. Наиярчайший пример дурного воспитания и плохих манер.

— Я, что ли, виноват?! — (Брызги изо рта.) — Я был против с самого начала, но нет, он все равно ушел! — (Поднимает со стола кусок вылетевшей изо рта сосиски.) — Не может он, видите ли, оставаться в стороне. А я ему и говорю: в какой же ты стороне, ты ж в самой гуще! — (Накалывает на вилку что-то непонятное, но жареное.) — Так нет ведь, это его не устраивает! — (Брызги, размахивание вилкой.) — Чрезмерные увлечения до добра не доводят, да, да, я ему так и сказал: втянешься, говорю, все, обратной дороги не будет, — (секундный перерыв на создание бутерброда с яичницей и кетчупом), — но нет…

Сьюзен двинулась в обход лежавшего на полу ковра. Старик не обращал на нее никакого внимания.

Смерть Крыс взбежал по ножке стола и устроился на ломтике жареного хлеба.

— А, это ты.

— ПИСК.

Старик торопливо огляделся.

— Где? Где?!

Сьюзен ступила на ковер. Старик вскочил так стремительно, что даже уронил стул.

— А ты кто такая?

— Тыкать в человека беконом невежливо.

— Я задал тебе вопрос, девушка!

— Я — Сьюзен. — Этого ей показалось недостаточно, и она добавила: — Герцогиня Сто Гелитская.

Сморщенное лицо старика сморщилось еще больше, когда он попытался осмыслить услышанное. Наконец до него дошло.

— О нет! — завопил он, вскидывая руки и обращаясь к комнате в целом. — В довершение всех бед только этого не хватало! Последний гвоздь в крышку гроба!

Он ткнул пальцем в Смерть Крыс, который машинально отшатнулся.

— Пронырливый грызун! Твоих лап дело? Чую крысиный запах!

— ПИСК.

Старик перестал грозить пальцем Смерти Крыс и повернулся к Сьюзен.

— Кстати, как тебе удалось пройти сквозь стену?

— Что-что? — Сьюзен машинально отступила. — Сквозь какую-такую стену?

— Сквозь вот эту! Что вот это по-твоему? Клатчский мираж? — Старик шлепнул ладонью по воздуху.

Грузно повернулся гиппопотам воспоминаний…

— …Альберт, — неуверенно произнесла Сьюзен. — Тебя ведь зовут Альберт?

Альберт ударил себя по лбу.

— Все хуже и хуже! Что ты ей наговорил?

— Он ничего не говорил, кроме «ПИСК», а я понятия не имею, что это значит. Но… э-э… тут ведь нет никакой стены, только…

Альберт рывком выдвинул ящик.

— Смотри! — резко велел он. — Молоток, верно? Гвоздь, верно? Смотри дальше.

Одним ударом он вогнал гвоздь в воздух на высоте около пяти футов от пола, на линии, где заканчивалась кухонная плитка.

— Стена, — констатировал Альберт.

Сьюзен осторожно протянула руку и дотронулась до гвоздя. Тот показался ей немного липким и словно заряженным статическим электричеством.

— Гм, а по-моему, на стену совсем не похоже, — сказала она.

— ПИСК.

Альберт бросил молоток на стол. Сьюзен вдруг поняла, что Альберт вовсе не маленький, как сначала ей показалось. Наоборот, он был достаточно высок, правда ходил как-то кривобоко, ссутулившись, — примерно так перемещаются лаборанты по имени Игорь, помогающие всяким полусумасшедшим профессорам.

— Все, сдаюсь, — сказал он и снова погрозил пальцем, но теперь уже Сьюзен. — Я предупреждал его, что ничего хорошего из этого не выйдет. Так разве он меня послушал? Фьюить — и нет его, а теперь заявляется какая-то стрекозунья-попрыга… Эй, ты куда подевалась?

Альберт принялся хватать руками воздух, как будто пытался поймать невидимку, а Сьюзен тем временем направилась к кухонному столу.

На столе стояла табакерка и лежала доска для резки сыра. И связка колбасок. Никаких вам свежих овощей. Госпожа Ноно не раз наставляла девочек, мол, жаренная пища — это вредно, нужно есть побольше овощей, что способствует Укреплению Организма. Многие неприятности она объясняла именно Отсутствием Должного Питания. Альберт выглядел настоящим воплощением всех этих неприятностей, особенно сейчас, когда носился по кухне и хватал руками воздух.

Сьюзен уселась на стул, и Альберт в очередной раз пролетел мимо.

Но сразу остановился, словно его посетила некая мысль, и быстро прикрыл ладонью один глаз. Потом очень медленно повернулся. Видимый глаз отчаянно щурился, обыскивая кухню.

Наконец слезящийся от напряжения глаз сфокусировался на стуле.

— Неплохо, — произнес Альберт едва слышно. — Очень неплохо. Итак, ты здесь. Тебя привели лошадь и крыса. Вот дурни. Неужели они думают, это все решит?

— Решит что? — переспросила Сьюзен. — И кстати, никакая я не эта, прыга… — добавила она.

Альберт молча смотрел на нее.

— Хозяин тоже так умел, — сказал он наконец. — Это было частью его работы. Ты, наверное, уже давно обнаружила в себе эти способности? Не хочешь, чтобы тебя видели, щелк — и никто тебя не замечает! Здорово, правда?

— ПИСК? — встрял Смерть Крыс.

— Что? — не понял Альберт.

— ПИСК.

— Он просил передать, — устало промолвил Альберт, — что стрекозунья-попрыга — это ничего обидного не значит, просто присказка. Он решил, что ты могла не так меня понять.

Сьюзен сгорбилась на стуле.

Альберт придвинул другой стул и сел рядом.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Подумать только, — Альберт закатил глаза. — И когда ж тебе исполнилось шестнадцать?

— На следующий год после пятнадцати, конечно. Ты что, совсем глупый?

— Подумать только, как быстро летит время, — покачал головой Альберт. — А тебе вообще известно, почему ты здесь оказалась?

— Нет… но, — Сьюзен замялась, — наверное, это как-то связано с… с тем, что… я вижу то, что другие люди не видят, а еще я встретила кое-кого из детской сказки, и я знаю, я была здесь прежде… и все эти черепа, кости…

Костлявый, похожий на стервятника Альберт склонился над ней.

— Какао хочешь? — спросил он.

Какао очень отличалось от той горячей коричневой воды, которую подавали в школе. В какао Альберта плавало масло. Кроме того, чашку пришлось чуть потрясти, прежде чем она согласилась расстаться с содержимым.

— Твои мама и папа, — сказал Альберт, глядя на Сьюзен, на лице которой выросли роскошные усы, хоть и шоколадные, — они ведь наверняка… что-то тебе объясняли?

— Нет, — помотала головой Сьюзен. — Но нам все объясняла госпожа Перекрест. На уроках биологии. Только неправильно.

— Я имел в виду, неужели они ничего не рассказывали тебе про твоего дедушку?

— Я кое-что вспоминаю. Но сначала я должна увидеть. Так было с ванной, с тобой…

— Видимо, твои родители решили, что лучше будет оставить все как есть, — задумчиво промолвил Альберт. — Ха! Но все было предначертано! Они боялись, что это случится, и это случилось! И ты вполне созрела, чтобы узнать главное!

— О, все это я уже знаю, — уверила его Сьюзен. — Пестики, тычинки, кролики и так далее.

Некоторое время Альберт тупо смотрел на нее.

— Послушай, я должен рассказать тебе кое о чем, но тут нужен тактичный подход…

Сьюзен вежливо сложила руки на коленях и приготовилась слушать.

— Видишь ли, — сказал Альберт, — твой дедушка — Смерть. Понимаешь? Смерть, такой скелет в черной мантии… Ты каталась на его лошади, и этот дом принадлежит ему. Просто… он ушел. Чтобы все обдумать или еще зачем-то. А тебя, насколько я понимаю, засосало сюда вместо него. Это все наследственность. Возникло пустое место, оно должно быть заполнено, а ты уже взрослая и отвечаешь всем требованиям. Кстати, мне это нравится ничуть не больше, чем тебе.

— Смерть, — произнесла Сьюзен без всякого выражения. — Ну, не могу сказать, что я не подозревала об этом. Как Санта-Хрякус, Песочный человек и всякие там зубные феи?

— Да.

— ПИСК.

— И ты думаешь, я в это поверю? — спросила Сьюзен, смерив Альберта самым презрительным взглядом из всего своего арсенала.

Альберт в ответ попытался воззриться на нее, но только его арсенал, судя по всему, опустел еще много лет назад.

— Меня совершенно не волнует, во что вы верите, а во что — нет, мадам, — наконец бросил он.

— Ты действительно имеешь в виду ту костлявую фигуру с косой?

— Да.

— Послушай, Альберт, — произнесла Сьюзен тоном, которым обычно обращаются к слабоумным, — даже если «Смерть» существует, хотя достаточно нелепо наделять человеческими качествами одну из функций организма, никто ничего унаследовать от него не может. Я все знаю о наследственности. Она касается рыжих волос и всего такого. Ты получаешь их от других людей. А получить что-либо от… всяких сказок и мифов невозможно.

Смерть Крыс вспрыгнул на разделочную доску и попытался миниатюрной косой отрубить себе кусочек сыра.

Альберт откинулся на спинку стула.

— Я помню, как ты в первый раз здесь появилась, — промолвил он. — Он постоянно задавал вопросы, понимаешь? Ему было интересно. Ему нравятся дети. Он достаточно часто их видит, однако не для того, чтобы узнать получше… если ты понимаешь, что я имею в виду. Твои родители были против, но однажды пришли сюда с тобой, на ужин с чаем, поддались на его просьбы. Они, конечно, были против, думали, что ты испугаешься и будешь кричать не переставая. Но ты… ты не стала плакать. Ты смеялась. Своим поведением едва не напугала отца до смерти, прости невольную игру слов. Они приходили еще пару раз, опять-таки по его просьбе, но потом испугались последствий, твой папа настоял на своем, и на этом все закончилось. По сути дела, он был единственным человеком, который смел спорить с моим господином. Тебе тогда было годика четыре.

Сьюзен, задумавшись, подняла руку и коснулась бледных полос на щеке.

— Хозяин рассказывал, что тебе дали очень современное воспитание. — Альберт презрительно усмехнулся. — Основанное на строгой логике. Тебя учили, что все старое — глупо. Не знаю… может, твои родители просто пытались уберечь тебя от… всяких дурацких мыслей и поступков…

— Я каталась на огромной лошади, — вдруг сказала Сьюзен. — Потом мылась в ванне в огромной ванной комнате.

— Ты заляпала мылом весь дом, — кивнул Альберт. Его лицо изобразило некое подобие улыбки. — Даже здесь было слышно, как смеялся хозяин. Он сделал тебе качели. По крайней мере, попытался. Не прибегая ко всякому там волшебству, своими руками.

Сьюзен сидела, а в ее голове просыпались, зевали и раскрывались воспоминания.

— Я помню ванную комнату… Память возвращается ко мне.

— Она никуда не уходила. Просто закрылась на время.

— Он ничего не понимал в сантехнике. Кстати, что значит «МАРПИБШАМ»?

— «Молодежная Ассоциация Реформистов — Поклонников Ихор-Бел-Шамгарота, Анк-Морпорк». Я у них останавливаюсь, когда наведываюсь на Плоский мир за чем-нибудь вроде мыла.

— Но тебя никак не отнесешь к молодежи, — вырвалось у Сьюзен.

— Знаешь, пока что меня оттуда не выгоняли, — сварливо отрезал Альберт.

Сьюзен почему-то не усомнилась в правдивости его ответа. Что-то в Альберте говорило о силе и выносливости, а его тело походило на сжатый кулак.

— Он мог создать что угодно, — как будто про себя произнесла Сьюзен, — но некоторых вещей он не понимал. Например, сантехнику.

— Вот именно. Пришлось тащить водопроводчика из Анк-Морпорка, ха, тот сначала заявил, что может приступить к работе только в четверг на следующей неделе, но с хозяином так не разговаривают. Кстати, никогда не видел, чтобы водопроводчик работал так быстро. А потом хозяин заставил его все забыть. Он любого мог заставить забыть. Любого, кроме…

Альберт вдруг замолчал и нахмурился.

— Впрочем, с этим придется смириться, — сказал он чуть погодя. — Но, кажется, у тебя есть право. Ты, наверное, устала. Можешь остаться здесь. Комнат хватит.

— Нет, мне нужно туда, обратно! Если к утру я не вернусь в школу, у меня будет куча неприятностей и…

— Здесь существует только то Время, которое приносят с собой люди. События сменяют одно другое. Бинки отвезет тебя именно в тот момент, из которого забрала, если ты того хочешь. А пока можешь погостить у нас.

— Ты сказал, что образовалась дыра и меня в нее засосало. Что ты имел в виду?

— Тебе стоит чуток поспать, — ответил Альберт.

Смены дня и ночи здесь не существовало, и сначала, только появившись здесь, Альберт испытывал некоторое неудобство. Клочок земли, на котором стоял особняк Смерти, заливал яркий свет, однако небо было темным и усеянным звездами. Смерть так и не понял, в чем смысл разбиения Времени на сутки, и устраивал смену дня и ночи, только когда к нему наезжали гости с Плоского мира.

Постепенно Альберт привык и теперь ложился в постель, лишь вспомнив, что неплохо было бы и поспать.

Сейчас он сидел у свечи и смотрел в пространство.

— Она помнит ванную, — пробормотал он. — Знает о том, чего видеть не могла. И рассказать ей об этом никто не мог. Ей передалась его память. Она созрела.

— ПИСК, — заявил Смерть Крыс. По ночам ему нравилось сидеть у огня.

— Когда в прошлый раз он ушел, было много проблем. Люди перестали умирать, — сказал Альберт. — А в этот раз они умирать не перестали. И лошадь сама пошла за ней. Пустое место было заполнено.

Альберт смотрел в темноту. В возбужденном состоянии он непрестанно что-то пережевывал или посасывал, словно пытался достать засевший кусочек пищи из дупла зуба. Вот и сейчас он издавал звуки, будто испорченный парикмахерский фен.

Он уже и не помнил свою молодость. Много тысяч лет прошло, а ему до сих пор семьдесят девять. Время в доме Смерти было ресурсом многократного использования.

Впрочем, он смутно осознавал, что детство — достаточно хлопотный период жизни, особенно в последней своей части. Лезут всякие неприятные прыщики, тело будто бы живет собственной жизнью. И.о. Смерти — не лучшая должность для этого возраста.

Но суть, ужасная и неотвратимая, состояла в том, что кто-то должен был исполнять эту работу.

Смерть — это общественная должность. Нельзя быть Смертью от сих до сих. Тут все как при монархии.

Если ты — подданный монарха, стало быть, твоей жизнью управляет монарх. Все время, то есть постоянно. Спишь ты или бодрствуешь. Чем бы вы (ты и монарх) ни занимались.

Таковы общие условия ситуации, правила игры, если хотите. Королева не приходит в твое жилище, не хватает стул и пульт дистанционного управления телевизором и не сообщает тебе, что у ее величества пересохло в горле и неплохо бы ее величеству выпить чайку. Нет, монархия — это как гравитация. Единственная разница — при монархии кто-то должен сидеть на самом верху. Особо напряженной работы тут не требуется. Но этот кто-то должен там быть. Просто быть.

— Она? — спросил Альберт.

— ПИСК.

— Сомневаюсь, — покачал головой Альберт. — Я думаю, она сломается. Точно сломается. Нельзя быть смертным и бессмертным одновременно. Это противоречие разорвет тебя пополам. Мне почти жаль ее.

— ПИСК, — согласился Смерть Крыс.

— А ведь это еще не самое плохое, — продолжал Альберт. — Подожди, вот когда к ней действительно вернется память…

— ПИСК.

— Слушай, — сказал Альберт. — Отправляйся-ка ты на поиски. Причем немедленно.

Сьюзен проснулась и огляделась по сторонам. Интересно, сколько времени?

Рядом с кроватью стояли часы, потому что Смерть знал, что они должны там стоять. Часы были щедро изукрашены всякими черепами, костями, омегами — и не работали. Работающих часов в доме не было, за исключением тех, что стояли в холле. Остальные, оказываясь в царстве Смерти, мгновенно впадали в уныние и останавливались, либо у них мгновенно кончался завод.

Комната Сьюзен выглядела так, словно в ней еще вчера кто-то жил. На туалетном столике лежали расчески и какие-то разрозненные предметы косметики. На вешалке за дверью висел халат с кроликом на кармане. Однако впечатление было бы куда более приятным, если бы это был действительно кролик, а не его скелет.

Сьюзен покопалась в ящиках. Вероятно, эта комната принадлежала ее матери. Тут было слишком много вещей розового цвета. Сьюзен ничего не имела против розового цвета в умеренных количествах, но здесь его было просто засилье, поэтому она надела старое школьное платье.

Она решила, что самое главное сохранять спокойствие. Логическое объяснение всегда найдется, даже если его придется придумать.

— ПИШК.

Скребнув когтями, на туалетный столик приземлился Смерть Крыс. Потом он вытащил из челюстей крошечную косу.

— Думаю, — медленно произнесла Сьюзен, — мне пора возвращаться домой, но все равно спасибо.

Смерть Крыс кивнул и снова прыгнул.

Опустился он на самом краю розового ковра и быстро побежал по темному полу.

Когда Сьюзен сошла с ковра, грызун остановился и одобрительно кивнул. Ей снова показалось, будто бы она выдержала какое-то очередное испытание.

Она последовала за Смертью Крыс в холл, оттуда — в дымную пещеру кухни. Там, склонившись над плитой, стоял Альберт.

— Доброе утро, — сказал он скорее по привычке, чем в качестве подтверждения времени суток. — Хочешь жареного хлеба с колбасой? Потом будет каша.

Сьюзен посмотрела на шипевшую в огромной сковороде массу. Это было зрелище не для пустого желудка, хотя оно вполне могло сделать его таковым. А трагическая судьба яиц, попадавших в руки Альберта, заставляла слезы наворачиваться на глаза.

— А у тебя мюсли нет? — спросила она.

— Это такой сорт колбасы? — ожидая подвоха, спросил Альберт.

— Это орехи и крупа.

— А в них есть жир?

— Нет, насколько мне известно.

— Как же тогда их жарить?

— Их и не надо жарить.

— И это ты называешь завтраком!

— Завтрак не обязательно должен быть жареным, — нравоучительно промолвила Сьюзен. — Вот ты упомянул кашу, ее ведь тоже не нужно жарить…

— Почему нет?

— А вареное яйцо?

— Кипячение убивает не всех микробов и…

— СВАРИ МНЕ ЯЙЦО, АЛЬБЕРТ.

Вскоре эхо от ее слов стихло. «Ничего себе у меня голосок появился», — подумала Сьюзен.

Половник выпал из руки Альберта и со звоном упал на плиточный пол.

— Пожалуйста, — добавила Сьюзен.

— Ты говоришь, совсем как он.

— Впрочем, не трудись. — У нее заболела челюсть. Новый голос испугал ее сильнее, чем Альберта. В конце концов, это ведь был ее рот. — Я хочу домой. Мне пора возвращаться.

— Ты и так дома, — возразил Альберт.

— Здесь? Но это не мой дом!

— Да? А что написано на больших часах?

— «Слишком Поздна», — машинально ответила Сьюзен.

— А где находятся ульи?

— В саду.

— Сколько у нас тарелок?

— Семь, — вырвалось у Сьюзен, прежде чем она успела заткнуть себе рот.

— Видишь? По крайней мере часть тебя находит этот дом знакомым.

— Послушай… — Сьюзен попыталась воззвать к благоразумию, надеясь в этот раз на больший успех. — Возможно, он действительно существует… ну, этот, ты понимаешь, но во мне нет ничего особенного… То есть…

— Да? А почему лошадь тебя знает?

— Пусть знает, я — нормальная девушка…

— Нормальные девочки не получают в подарок на трехлетие набор «Барби катается на Бинки»! — рявкнул Альберт. — Но твой отец не позволил тебе в него играть, чем очень расстроил хозяина. А он так старался.

— Я имею в виду, что я — обычный ребенок и…

— Послушай, обычные дети получают на день рождения ксилофон. А не просят дедушку снять рубашку!

— Ну и что с того?! Я же не виновата, что у меня такой дед! Это нечестно!

— Правда? Да что ты говоришь? — произнес Альберт мрачно. — Ну, иди, пожалуйся кому-нибудь! Скажи вселенной, что это нечестно, а то вдруг она не знает. Она наверняка тебя поймет. «О? — скажет она. — Что ж, хорошо, извини, что побеспокоила, ты свободна».

— Это сарказм! Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты — простой слуга.

— Правильно. Как и ты. Поэтому на твоем месте я бы приступил к работе. Грызун тебе поможет. Он в основном занимается крысами, но принцип тот же.

Некоторое время Сьюзен сидела с широко открытым ртом.

— Я ухожу, — выпалила она наконец.

— А я тебя и не задерживаю.

Сьюзен выбежала через черный ход, преодолела громадный двор, пронеслась мимо жернова — и оказалась в саду.

— Ха! — воскликнула она.

Если бы кто-нибудь посмел сказать Сьюзен, что у Смерти есть дом, она бы назвала такого человека сумасшедшим или, того хуже, идиотом. Но если бы ей предложили вообразить, как должен выглядеть подобный дом, то соответствующим ситуации черным карандашом она нарисовала бы нечто высокое, с башнями и бойницами, похожее на готический замок. Дом выглядел бы зловещим, ему бы подходил целый ряд слов, заканчивающихся на «щий», типа «нависающий» и «ужас наводящий». Она представила бы тысячи окон. Заполнила бы небо летучими мышами. Добилась бы величественности.

Чего бы она не могла себе представить, так это обычного коттеджа. С таким безвкусным садом. И лежащим у входной двери ковриком с надписью «Дабро Пожаловаться».

Сьюзен всегда окружала себя неприступными стенами здравого смысла. Однако сейчас эти стены начали таять, как соль на мокром ветру, и ее это злило.

У нее был другой старый дедушка, его звали Лезек, и он жил на ферме, настолько бедной, что даже тамошним воробьям приходилось ползать на коленях в поисках какой-нибудь завалящей крошки. Насколько она помнила, Лезек был приятным стариканом, правда несколько робким, особенно в присутствии ее отца.

А мать про своего отца рассказывала, что тот…

Почему-то Сьюзен никак не могла вспомнить, что именно рассказывала ей мать. С родителями вечно так — произнося кучу слов, они умудряются ничего толком не сообщить. Иногда у нее даже складывалось впечатление, что отца у матери просто нет.

А сейчас Сьюзен предлагали поверить, что он знаменит именно тем, что был всегда.

Она словно бы обрела очень полезного родственника.

Вот если бы, скажем, он был богом… Леди Одилия Жолоб из пятого класса постоянно хвастала тем, что ее прапрабабушку некогда соблазнил сам Слепой Ио, принявший вид вазы с маргаритками, что делало саму Одилию чем-то-вроде-как-бы-частично-полубогиней. А еще Одилия говорила, что ее мать частенько пользовалась этим, чтобы заполучить столик в каком-нибудь ресторане. Но заявление о том, что ты являешься близкой родственницей Смерти, вряд ли произведет должное впечатление. Скорее всего, тебе не дадут места даже рядом с кухней.

Но если происходящее с ней — это всего-навсего сон, то чем она рискует? Ведь рано или поздно она проснется и… Впрочем, в это она тоже не верила. Сны такими не бывают.

Дорожка шла мимо конюшни, огибала огород, чуть ныряла вниз, а дальше начинался сад, в котором росли деревья с черными листьями. На ветках висели блестящие черные яблоки. Немного в сторонке стояли несколько белых ульев.

И все это она уже видела. Раньше.

Одна яблоня очень, очень отличалась от всех остальных.

Сьюзен остановилась, чтобы разглядеть дерево повнимательнее, и тут на нее нахлынули воспоминания.

Она вспомнила… Тогда она была уже достаточно взрослой, чтобы понять, насколько глупой с точки зрения логики была сама затея, а он стоял рядом и, переминаясь с ноги на ногу, ждал, как она отреагирует…

Старые уверенности уходили, на смену им приходили новые.

Теперь она по-настоящему осознала, кто у нее дедушка.

Посетители «Залатанного Барабана» в основном увлекались традиционными играми, такими как домино, дротики, а также «Оглуши-Ограбь». Новый владелец решил поднять престиж заведения. Впрочем, «вверх» было единственно возможным направлением развития, поскольку ниже падать было некуда.

При входе в таверну был установлен Замечатель Правды — трехтонное чудовище с водяным приводом; принцип действия прибора основывался на последнем изобретении Леонарда Щеботанского. Впрочем, идея оказалась не слишком удачной. Капитан Моркоу из Городской Стражи, за открытым улыбчивым лицом которого скрывался острый как игла ум, тайком заменил старые вопросы новыми, например такими: «Где вы находились вечером пятнадцатого, уж не рядом ли со складом бриллиантов Вортинга?» или «Кто был третьим соучастником ограбления винокурни Джимкина Пивомеса на прошлой неделе?», и успел арестовать троих посетителей, прежде чем люди поняли, в чем, собственно, дело.

Владелец пообещал поставить взамен другую машину, которая якобы будет играть песенки, если в нее бросишь монетку. Библиотекарь, один из завсегдатаев таверны, уже запасался мелочью.

В глубине таверны находилась небольшая сцена. Владелец как-то попробовал выпустить на нее стриптизершу, но лишь однажды. Увидев в первом ряду невинно улыбавшегося огромного орангутана с кошельком, полным однопенсовых монет, в одной руке и бананом — в другой, бедная девушка предпочла спастись бегством. Еще одна Гильдия, работающая в сфере развлечений, занесла «Барабан» в свой черный список.

Нового владельца звали Гибискус Дунельм (в чем он виноват не был). И он честно пытался сделать из «Барабана» классное веселое заведение. Даже поставил рядом с входом полосатые зонтики.

Он опустил взгляд на Золто.

— Так вас всего трое?

— Да.

— Я же плачу целых пять долларов! Ты сказал, у тебя большая группа.

— Лава, поздоровайся с хозяином таверны.

— Согласен, — Дунельм машинально попятился, — группа действительно большая. Что ж, начинайте. Думаю, стоит исполнить несколько песенок, известных каждому. Чтобы создать атмосферу.

— Атмосферу?

Дион оглядел «Барабан». Это слово было ему знакомо, но в подобном заведении оно сначала теряло смысл, а потом терялось само. В столь ранний час в таверне было всего три или четыре посетителя, и, судя по всему, музыка их не интересовала.

Пока Лава расставлял свои камни, Дион рассматривал задник сцены. Тот явно пережил некие бурные события.

— Ерунда, немного сочных фруктов, пара-другая залежавшихся яиц, — пытался подбодрить их Золто. — Людям иногда хочется немного пошалить. По-моему, волноваться из-за этого не стоит.

— А я из-за этого и не волнуюсь, — откликнулся Дион.

— Я так и думал.

— Я волнуюсь из-за вот этих следов. От топоров и стрел. Золто, мы ведь даже не репетировали! По крайней мере, как надо!

— Но ты умеешь играть на гитаре?

— Да, вроде да.

Он пробовал. Играть на гитаре было нетрудно. На самом деле на ней было невозможно играть плохо. Каких бы струн он ни касался, гитара в точности повторяла мелодию, звучавшую у него в голове. Она была материальным воплощением мечты начинающего музыканта — инструментом, на котором не надо было учиться играть. Он помнил, как впервые коснулся струн арфы, надеясь услышать такие же звуки, какие обычно извлекали старые барды. А в ответ послышалось нестройное бренчание. О таком инструменте, как эта гитара, он мог только мечтать…

— Значит, так, — сказал гном. — Репертуар только самый известный. «Посох волшебника», «Песенка про ежика». Все такое. Людям нравятся игривые стишки.

Дион осмотрел таверну. Посетителей прибавилось. Но внимание его привлек огромный орангутан, который придвинул свой стул поближе к сцене и положил перед собой мешок с фруктами.

— Золто, — сказал он. — За нами наблюдает обезьяна.

— Ну и что? — не понял Золто.

— Это же обезьяна.

— Запомни на будущее: это ПРИМАТ. А мы в Анк-Морпорке, здесь и не такое бывает.

Золто снял шлем и достал из него что-то наподобие котомки.

— А зачем тебе авоська? — поинтересовался Дион.

— Фрукты есть фрукты. Знаешь, как говорится? Мотовство до нужды доведет. Если будут бросать яйца, постарайся их поймать.

Дион перебросил через плечо ремень гитары. Он хотел поделиться с товарищем своими странными ощущениями — но что он мог сказать? Что играть на этой гитаре совсем нетрудно?

«Надеюсь, на свете есть бог музыкантов», — подумал Дион.

И такой бог действительно был. Вернее, таких богов было множество, по одному на каждый музыкальный стиль. Ну, или почти на каждый. Но той ночью помочь юноше мог только Рег — бог клубных музыкантов, которому сейчас было не до того, поскольку он вынужден был следить еще за тремя выступлениями одновременно.

— Готовы? — спросил Лава и взял в руки молотки.

Они кивнули.

— Начнем, пожалуй, с «Посоха волшебника», — сказал Золто. — Это их разогреет.

— Ладно, — согласился тролль и начал считать по пальцам: — Раз, два… раз, два, три, много.

Первое яблоко прилетело через семь секунд и было ловко поймано Золто, который даже не сбился с такта. Но первый банан подло увернулся и воткнулся ему в ухо.

— Продолжайте играть! — прошипел гном.

Дион подчинился, хотя его накрыл град апельсинов.

Сидевший в первом ряду орангутан пошерудил в мешке и достал из него очень большую дыню.

— Груш не видите? — спросил, переводя дыхание, Золто. — Я очень люблю груши.

— Вижу мужика с метательным топориком!

— А топорик хороший?

В стене рядом с головой Лавы задрожала стрела.

Было три часа ночи. Сержант Колон и капрал Шноббс почти пришли к выводу, что кто бы ни намеревался захватить Анк-Морпорк, сегодня ночью этого он делать не будет. А в караулке так уютно потрескивает огонь…

— Может, оставить записку? — предложил Шнобби, согревая пальцы дыханием. — Как ты думаешь? Типа, приходите завтра.

Он поднял взгляд. Под арку ворот ступила одинокая лошадь. Белая, с мрачным седоком в черном.

Они даже не подумали окликнуть: «Стой, кто идет?» Ночные стражники патрулировали улицы в достаточно необычное время суток, поэтому они привыкли видеть то, что обычные смертные, как правило, не видят.

Сержант Колон почтительно коснулся ладонью шлема.

— Вечер добрый, ваша светлость.

— Э… ДОБРЫЙ ВЕЧЕР.

Стражники проводили всадника взглядом.

— Какой-то бедняга дождался, — наконец констатировал сержант Колон.

— Но признай, он очень предан своему делу, — откликнулся Шнобби. — Ни выходных тебе, ни отдыха. Весь в заботах о людях.

— Да.

Стражники уставились в бархатную мглу.

«Что-то тут не так…» — подумал сержант Колон.

— Кстати, а как его зовут? — вдруг спросил Шнобби.

Они снова уставились во мглу. Потом сержант Колон, который так и не понял, что именно его озадачило, переспросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как его зовут на самом деле?

— Смерть, — пожал плечами сержант. — Так и зовут. Смерть. Это его полное имя. А ты думал, Смерть — это фамилия? А полное имя что-нибудь типа… Кейт Смерть?

— Почему бы и нет?

— Он просто Смерть, и все тут.

— Да нет, это — его работа. А как его называют друзья?

— Какие еще друзья?

— Ладно, проехали.

— Пойдем лучше выпьем горячего рома.

— По-моему, ему бы очень пошло что-нибудь благозвучное, величественное… Допустим, Леонард.

Сержант Колон еще раз вспомнил этот голос. Так вот что его удивило! Всего на мгновение…

— Старею, наверное, — сказал он. — Мне вдруг показалось, что ему подошло бы что-нибудь вроде… Сьюзен.

— Слушай, они со мной поздоровались. Значит, меня видно? — спросила Сьюзен, когда лошадь уже повернула за угол.

Смерть Крыс высунул голову из ее кармана.

— ПИСК.

— Думаю, без того ворона нам не обойтись, — задумчиво промолвила Сьюзен. — Ты не обижайся… Вроде бы я уже начинаю тебя понимать, только вот никак не разберу, что ты говоришь…

Бинки остановилась рядом с большим особняком, расположенным чуть в стороне от дороги. Дом был несколько вычурным, на нем было слишком много фронтонов и средников, что говорило о его знатном происхождении. Такой дом мог построить для себя богатый купец, добившийся респектабельности и почувствовавший необходимость вложить во что-нибудь неправедно нажитые доходы.

— Мне это совсем не нравится, — сказала Сьюзен. — Кроме того, вряд ли у меня что получится. Я же обычный человек. Я ем, хожу в туалет и все такое прочее. Я не могу так просто вламываться в дома и убивать людей.

— ПИСК.

— Хорошо, хорошо, об убийстве тут речи не идет. И все равно, воспитанные люди так не поступают.

Вывеска у двери гласила: «Вход Для Обслуги Распаложен Взади Дома».

— А я тоже считаюсь обслуживающим персо…

— ПИСК!

В нормальных условиях Сьюзен ни за что не задала бы подобный вопрос. Она всегда считала себя человеком, перед которым открыты все двери.

Смерть Крыс быстро промчался по дорожке и вошел сквозь дверь.

— Погоди! Я же не умею так…

Сьюзен осмотрела дверь. На самом деле она это умела. Умела проходить сквозь двери. Перед глазами возникли новые воспоминания. В конце концов, это всего лишь дерево. Через пару сотен лет оно сгниет. С точки зрения бесконечности его просто не существует. Мало что способно соревноваться с бесконечностью.

Она сделала шаг. Толстая дубовая дверь показалась ей не плотнее тени.

Горюющие родственники стояли на коленях вокруг кровати, на которой, почти невидимый среди подушек, лежал морщинистый старик. В его ногах, совершенно не обращая внимания на скорбные завывания, валялся крупный, очень толстый рыжий кот.

— ПИСК.

Сьюзен посмотрела на песочные часы. В нижнюю колбу упали последние несколько песчинок.

Смерть Крыс на цыпочках прокрался за спину спящего котяры и отвесил ему увесистый пинок. Животное проснулось, повернуло голову, в ужасе прижало уши и быстренько смоталось с одеяла.

— СН-СН-СН, — подленько хихикнул Смерть Крыс.

Один из скорбящих, худолицый мужчина, поднял взгляд на усопшего.

— Все, — сказал он. — Старик покинул нас.

— А я думала, придется торчать здесь весь день, — ответила женщина рядом с ним, вскакивая на ноги. — Видел, как сбежал этот гнусный кот? Животные сразу же чувствуют. Это называется шестое чувство.

— СН-СН-СН.

— Проходи, не стесняйся, — сказал труп и сел. — Ты где-то рядом, я знаю.

Сьюзен было известно понятие «дух», но она никак не ожидала, что дух выглядит вот так. Она и не думала, что духи точь-в-точь похожи на живых людей. Обычно при упоминании духов ей рисовались бледные силуэты, кружащие в воздухе, но старик, сидевший на кровати, выглядел вполне материально, разве что его окружал какой-то синий ореол.

— Сто семь лет минуло, — прошамкал старик. — Ты, наверное, заждался. Да где же ты?

— Э… ЗДЕСЬ.

— Женщина? — удивился старик. — Так-так-так.

Размахивая полами призрачной ночной рубашки, он скользнул с постели, но вдруг что-то бросило его назад, словно бы кончилась некая цепь. В некотором роде так оно и было. Тонкая синяя линия по-прежнему связывала старика с бренной оболочкой.

Смерть Крыс подпрыгивал на подушке, отчаянно размахивая косой.

— О, прошу прощения, — извинилась Сьюзен и взмахнула косой.

Издав высокий хрустальный звон, синяя линия оборвалась.

Вокруг них по-прежнему бродили скорбящие родственники. Впрочем, как только старик скончался, заунывные причитания разом смолкли. Худолицый мужчина шарил под тюфяком.

— Ты только посмотри на них, — язвительно фыркнул старик. — Бедный дедушка, на кого же ты нас покинул, мы здесь, а ты там, ты там, а мы здесь, кстати, куда этот старый козел запрятал свое завещание? И это мой младший сын. Если, конечно, открытку раз в год, на День Всех Пустых, можно назвать сыном. А жену его видишь? С улыбкой в форме помойной волны. А ведь она еще не худший вариант. Тоже мне родственнички… Я прожил столько исключительно из вредности.

Какая-то парочка нырнула под кровать. Весело звякнул фарфоровый горшок. А старик скакал за их спинами и яростно гримасничал.

— Даже не надейтесь! — клокотал он. — Хе-хе! В кошачьей корзинке, вот где лучше поищите. Все свои деньги я завещал коту!

Сьюзен огляделась. Кот настороженно следил за ними из-за умывальника.

Наверное, следует как-то отреагировать на происходящее…

— Э-э… Ты… ты поступил с ним… очень по-доброму.

— Ха! Шелудивая тварь! Все тринадцать лет только и делал, что спал, гадил и ждал, когда в очередной раз ему дадут пожрать. За всю свою сытую жизнь и получаса не побегал за бабочками. Впрочем, когда завещание наконец найдется, все несколько изменится. Он станет самым богатым и шустрым котом на свете…

Голос постепенно стих. Потом исчез его владелец.

— Какой ужасный старик, — сказала Сьюзен. Она опустила взгляд на Смерть Крыс, который пытался строить рожи коту.

— Что с ним будет?

— ПИСК.

Один из скорбящих, уже нисколечко не церемонясь, вытащил из письменного стола ящик и вывалил все его содержимое на пол. Кота начала бить крупная дрожь.

Сьюзен шагнула сквозь стену.

Облака позади Бинки бурлили и клубились.

— Что ж, все прошло не так уж плохо. Никакой крови и всего такого. К тому же он был старым и не очень приятным типом.

— Стало быть, все в порядке? — На ее плечо опустился ворон.

— А ты что здесь делаешь?

— Смерть Крыс пообещал, что подкинет. У меня назначена очень важная встреча.

— ПИСК.

Из седельной сумки высунулся Смерть Крыс.

— Мы что тут, извозом занимаемся? — холодно осведомилась Сьюзен.

Смерть Крыс пожал плечами и протянул ей жизнеизмеритель.

Сьюзен прочла выгравированное на стекле имя:

— Вольф Вольфссонссонссонссон? Явно пупземельное имечко.

— ПИСК.

Цепляясь за гриву Бинки, Смерть Крыс вскарабкался на лошадиную голову и занял наблюдательный пост между ушей. Его мантия гордо развевалась на ветру.

Бинки легким галопом скользила над полем брани. Война была не полномасштабной, скорее это была межплеменная распря. Никаких тебе армий — сражавшиеся представляли собой две группки людей; некоторые сидели на лошадях и, так уж получилось, принадлежали только к одной из сторон. Все были одеты примерно в одинаковые шкуры и впечатляющие доспехи из кожи, и Сьюзен никак не могла взять в толк, каким образом они отличают своих от чужих. Сражавшиеся громко орали и размахивали наудачу огромными мечами и боевыми топорами — с другой стороны, любой человек, которого тебе удавалось ударить, мгновенно становился твоим врагом, так что все в конечном итоге уравнивалось. В общем, демонстрируя чудеса невероятно глупого героизма, люди мерли как мухи.

— ПИСК.

Смерть Крыс настойчиво тыкал пальцем вниз.

— Тпру… Приземляемся.

Бинки опустилась на небольшой пригорок.

— Э… Умница, — похвалила Сьюзен и достала из чехла косу. Лезвие мгновенно ожило.

Отыскать души погибших не составило особого труда. Друзья и прежние враги сами покидали поле боя и рука об руку направлялись в ее сторону, шумно веселясь и распевая песни.

Сьюзен слезла с лошади и сосредоточилась.

— Э-э… — протянула она. — Я ИЩУ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА. ЕГО ЗОВУТ ВОЛЬФ, И ЕГО УБИЛИ.

За ее спиной Смерть Крыс закрыл голову лапками.

— Э… ПОСЛУШАЙТЕ!

Никто не обращал на нее внимания. Воины проходили мимо и выстраивались в очередь на краю поля, словно ожидая чего-то.

Она не обязана была уби… заниматься ими всеми. Альберт попытался объяснить ей смысл, но потом воспоминания сами всплыли в ее голове. Нужно обработать лишь нескольких самых важных в историческом аспекте личностей, а все остальные последуют за ними автоматически; главное создать порыв.

— Тебе не хватает напористости, — подсказал устроившийся на камне ворон. — Это беда всех деловых женщин. Вам не хватает настойчивости.

— А ты зачем сюда явился?

— Это же поле боя, верно? — осведомился ворон. — После битвы на поле боя должны появляться вороны. — Его свободно вращающиеся глаза закатились. — Иначе столько питательной протоплазмы пропадет.

— Ты имеешь в виду, что всех их съедят?

— Это и называется круговоротом жизни, — объяснил ворон.

— Ужас, — покачала головой Сьюзен. Черные птицы уже кружили в небе.

— На самом деле ничего ужасного тут нет, — возразил ворон. — А на десерт, так сказать, лошади.

Одна воюющая сторона, если ее можно было так назвать, спасалась бегством с поля боя, вторая с азартом за ней гналась.

Птицы опускались на землю, готовясь приступить — Сьюзен взглянула на небо — к раннему, но сытному завтраку. Глазунья подана. Кошмар какой.

— Ты лучше пойди поищи своего парня, — подсказал ворон. — А то, глядишь, опоздает он.

— Опоздает куда?

Глаза ворона снова закатились.

— Ты вообще изучала мифологию? — поинтересовался он.

— Нет. Госпожа Ноно говорит, что все это придумки невежественных варваров и поэтому никакой литературной ценности они не несут.

— Будь я проклят. Это уже никуда не годится. Ладно, ничего. Скоро сама все увидишь. Ну, мне пора. — Ворон взлетел. — Обычно я стараюсь пристроиться поближе к голове.

— А мне что…

И тут она услышала пение. Голос налетел с неба, как сильный порыв ветра. Достаточно неплохое меццо-сопрано.

— Хай-йо-то! Хо! Хай-йо-то! Хо!

А потом появилась женщина на лошади (чем-то эта лошадь напоминала Бинки). Определенно женщина. Очень много женщины. Настолько много, что если бы ее стало чуть больше, то было бы уже две женщины. Дама была одета в кольчугу и начищенный нагрудник размера этак двадцатого, а на голове у нее красовался шлем с рогами.

Собравшиеся души погибших возбужденно заорали, а лошадь перешла на галоп, готовясь зайти на посадку. За первой женщиной в небе появились еще шестеро воинственного вида особ женского пола.

— Вечная история, — хмыкнул ворон и взмахнул крыльями. — То одну никак не дождешься, то все семеро разом заявятся.

На глазах у пораженной Сьюзен всадницы подхватили по погибшему воину и тут же снова взмыли в воздух. Достигнув высоты всего в несколько сотен ярдов, женщины вдруг пропали, но почти мгновенно появились снова и помчались вниз за новыми пассажирами. Очень скоро установилась хорошо организованная челночная перевозка.

Через минуту или две одна из женщин подъехала к Сьюзен и достала из нагрудника свиток пергамента.

— Эй, ты! Тут значится какой-то Вольф, — сказала она деловым тоном, которым всадники обычно обращаются к обычным пешеходам. — Вольф Счастливчик…

— Э… Я не знаю… То есть Я НЕ ЗНАЮ, КОТОРЫЙ ИЗ НИХ ВОЛЬФ, — беспомощно произнесла Сьюзен.

Женщина в шлеме наклонилась. Что-то в ее облике показалось Сьюзен знакомым.

— Ты что, новенькая?

— Да. Я хотела сказать: «ДА».

— Так не стой здесь как истукан. Найди его быстренько и тащи сюда. Давай, шевелись.

Сьюзен затравленно огляделась и наконец увидела его. Он стоял совсем неподалеку. Моложавого вида мужчина, окруженный мерцающим синим светом, сразу выделялся среди остальных павших воинов.

Сьюзен поспешила к нему, взяв косу наизготовку. Синяя линия соединяла воина с его бывшим телом.

— ПИСК! — завопил Смерть Крыс, нетерпеливо подпрыгивая и отчаянно жестикулируя.

— Большой палец левой руки вверх, правая рука согнута в запястье, размахнись хорошенько! — заорала рогатая бабища.

Сьюзен взмахнула косой. Линия тренькнула.

— А что случилось? — спросил Вольф и посмотрел вниз. — Это ведь я лежу? — Он медленно огляделся. — И там. И вон там. И…

Он поднял взгляд на рогатую всадницу и явно повеселел.

— Клянусь Ио! — воскликнул он. — Так это правда? Валькирии отнесут меня во дворец Слепого Ио, где меня ждут нескончаемый пир и пьянка?

— Меня… то есть МЕНЯ НЕ СПРАШИВАЙ, — ответила Сьюзен.

Валькирия наклонилась и легко закинула воина на лошадь поперек седла.

— Просто лежи спокойненько, будешь молодцом, — сказала она и повернулась к Сьюзен, окинув девушку задумчивым взглядом. — У тебя случаем не сопрано? — спросила она.

— Что-что?

— Детка, ты петь умеешь? Нам бы не помешало еще одно нормальное сопрано. А то слишком много меццо-сопрано развелось.

— К сожалению, у меня нет способностей к музыке.

— Ну, что ж. Просто подумала, а вдруг?… Ладно, мне пора. — Она откинула голову. Огромный нагрудник раздулся. — Хай-йо-то! Хо!

Лошадь встала на дыбы и галопом умчалась в небо. Вскоре она превратилась в крошечную мигающую точку, после чего совсем скрылась в облаках.

— Что это было? — спросила Сьюзен.

Захлопали крылья, и на голову покойного Вольфа уселся ворон.

— Понимаешь, эти ребята верят, что если они падут в бою, то огромные, жирные, горланящие во все горло бабищи унесут их в какой-то гигантский зал для пиршеств, где они будут вечно нажираться до беспамятства, — сообщил ворон и подчеркнуто громко рыгнул. — Полная глупость на самом деле.

— Но ведь именно это только что и произошло!

— Все равно глупость. — Ворон осмотрел поле боя, на котором остались только павшие и вороны. — Какие бессмысленные потери. Ты только посмотри. Какие ужасные, бессмысленные потери.

— О да!

— Я хотел сказать, в меня уже не лезет, а сколько еще осталось совсем не тронутых. Надо бы поискать какой-нибудь мешок.

— Но это же мертвые тела!

— Вот именно!

— Что ты ешь?

— Не волнуйся ты так. — Ворон торопливо отскочил назад. — Тут на всех хватит.

— Это отвратительно!

— Я их не убивал.

Сьюзен сдалась.

— Кстати, она была очень похожа на Железную Лили, — задумчиво проговорила она, направляясь к терпеливо поджидавшей лошади. — На нашу учительницу физкультуры. И говорила она так же.

Сьюзен живо представила себе толпу щебечущих валькирий, гоняющихся по небу. «А ну, схватили воина, вы, полуобморочные неженки…»

— Конвергентная эволюция, — произнес ворон. — Так частенько случается. Помню, я читал где-то, у обычного осьминога глаза такие же, как у людей, за исключением… Кав!

— Ты собирался сказать: «За исключением вкуса», да?

— Нишево подобнова, — невнятно пробормотал ворон.

— Уверен?

— Пожалушта, отпусти мой клюф.

Сьюзен разжала руку.

— Отвратительно, просто отвратительно, — буркнула она. — Значит, вот какая у него работа? Неужели у него не было выбора?

— ПИСК.

— А если они не заслуживали Смерти?

— ПИСК.

Смерть Крыс сумел растолковать ей жестами, причем достаточно понятно, что в таком случае умерший может обратиться к вселенной и попробовать доказать, что на самом деле Смерти он не заслужил. И тогда вселенная должна была принять решение и сказать: «О, правда? Ну, хорошо. Тогда можешь продолжать жить». Набор жестов получился крайне лаконичным и всеобъемлющим.

— Значит, будучи могущественным Смертью, мой дедушка позволял всему идти своим чередом? Вместо того чтобы творить добро? Но это же глупо.

Смерть Крыс покачал черепом.

— Кстати, а этот Вольф — он хоть за правое дело сражался?

— Трудно сказать, — ответил ворон. — Он был васунгом, а другие — бергундами. По-моему, все началось с того, что несколько веков назад бергунд похитил васунгскую женщину. А может, все наоборот было. В общем, пострадавшая сторона напала на вражескую деревню, устроила небольшую резню. А потом другая сторона напала на другую деревню и устроила другую резню. После такого, как ты понимаешь, возникает некоторая взаимная неприязнь.

— Ну, хорошо, — устало произнесла Сьюзен. — Кто следующий?

— ПИСК.

Смерть Крыс вскочил на луку седла, наклонился и, поднатужившись, выволок из сумки очередные песочные часы. Сьюзен прочла надпись.

«Дион Селин».

Ей показалось, что мир под ее ногами разверзся и она летит в пропасть.

— Но я знаю это имя, — сказала она.

— ПИСК.

— Я откуда-то его помню. Это очень важно. Он… важен…

Над Клатчской пустыней висела огромная, похожая на каменный шар луна.

Хотя, честно говоря, пустыня не заслуживала такого впечатляющего зрелища.

Она была лишь частью окружавшего Великий Неф и Безводный океан пояса пустынь, которые постепенно становились все суше и жарче. И никто никогда даже не вспомнил бы о ней, если бы люди, очень похожие на управляющего делами Гильдии Музыкантов, не пришли сюда и не составили подробные карты данной части пустыни, проведя по ним безобидную пунктирную линию, разделяющую Клатч и Гершебу.

До того судьбоносного момента д'рыги — различные жизнерадостно воинственные кочевые племена — бродили по пустыне совершенно свободно. После появления вышеописанной линии они периодически становились то клатчскими, то гершебскими д'рыгами, наделенными правами и обязанностями граждан этих государств, особенно правом платить столько налогов, сколько из них можно было выжать, и участвовать в войнах с народами, о которых они никогда не слышали. Таким образом, благодаря обычной пунктирной линии Клатч оказался в состоянии войны с Гершебой и д'рыгами, Гершеба — в состоянии войны с д'рыгами и Клатчем, а сами д'рыги стали воевать со всеми подряд, включая самих себя, и немало развлекались при этом, поскольку на языке д'рыгов слово «чужеземец» означало то же самое, что и «цель, в которую метишься из лука».

Форт тоже был наследием той пунктирной линии.

Он представлял собой темный прямоугольник, высящийся на фоне серебристых песков. Звуки, доносившиеся оттуда, сообщали всем желающим о том, что внутри кто-то безжалостно терзает аккордеон: мелодия вроде бы уже начинала зарождаться из беспорядочных нот, однако после нескольких тактов сбивалась, после чего все повторялось снова.

Кто-то постучался в дверь форта.

Спустя некоторое время донесся пронзительный скрип. Распахнулось маленькое смотровое окно.

— Да, оффенди?

— ЭТО КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН?

Лицо щуплого мужчины разом лишилось всякого выражения.

— А, — сказал он. — Сложный вопрос. Погоди-ка.

Окошко закрылось. Из-за двери донесся шепот жаркого обсуждения. Окошко открылось снова.

— Да, похоже, что мы — это… Как ты его назвал? Да, да, понял… Клатчский Иностранный Легион. Да. Что тебе нужно?

— Я ХОТЕЛ БЫ ВСТУПИТЬ.

— Вступить? Куда?

— В КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН.

— А где это?

Снова донесся шепот.

— О да, извини. Да. Это мы.

Дверь распахнулась. Незнакомец вошел. К нему тут же подскочил легионер с нашивками капрала на рукаве.

— Я должен доложить… — Глаза его остекленели. — …Ну, этому… знаешь… такой начальник… с тремя нашивками… На языке вертится, никак не вспомнить.

— СЕРЖАНТУ?

— Именно. — Капрал вздохнул с облегчением. — Назови свое имя, солдат.

— Э…

— На самом деле, ты не обязан его называть. Ведь это… как его…

— КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН?

— …Именно… Люди вступают сюда… чтобы… это… когда с твоим сознанием… ну, понимаешь… всякие штуки, что с тобой происходили… их раз — и нету…

— ЧТОБЫ ЗАБЫТЬ?

— Именно. Меня зовут… — Снова пустое выражение лица. — Погоди минутку, ладно?

Он посмотрел на рукав.

— Капрал… — неуверенно произнес он. Потом ему в голову пришла свежая идея, он расстегнул ворот камзола, вывернул шею и, прищурившись, посмотрел на ярлык.

— Капрал… «М»? Такое может быть?

— СОМНЕВАЮСЬ.

— Капрал… Только Ручная Стирка?

— ВЕРОЯТНО, НЕТ.

— Капрал… Хлопок?

— ВОТ ЭТО ВОЗМОЖНО.

— Отлично. Добро пожаловать в… этот…

— КЛАТЧСКИЙ ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН…

— Точно. Жалованье — три доллара в неделю плюс весь песок, который ты сможешь съесть. Надеюсь, песок тебе нравится?

— ПОХОЖЕ, О ПЕСКЕ ТЫ НЕ ЗАБЫВАЕШЬ.

— Поверь мне, о нем ты тоже не сможешь забыть, — с горечью произнес капрал.

— Я НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ЗАБЫВАЮ.

— Как ты сказал, тебя зовут?

Незнакомец промолчал.

— Это и неважно, — наконец промолвил капрал Хлопок. — В…

— В КЛАТЧСКОМ ИНОСТРАННОМ ЛЕГИОНЕ?

— …Именно там… мы даем тебе новое имя. И ты все начинаешь заново.

Он позвал другого солдата:

— Легионер?…

— Легионер… э… у… э… Размер Номер 15, сэр.

— Точно. Забирай этого… человека и выдай ему… — Он раздраженно защелкал пальцами. — …Ну, ты знаешь… такую штуку… одежду, все ее носят… песочного цвета…

— ОБМУНДИРОВАНИЕ?

Капрал заморгал. По какой-то совершенно необъяснимой причине в плавящемся, булькающем месиве, в которое превратился его разум, постоянно всплывало слово «кость».

— Точно, — кивнул он. — Э… Надеюсь, ты — настоящий мужик, легионер, потому что срок службы у нас — двадцать лет.

— ЗВУЧИТ МНОГООБЕЩАЮЩЕ.

— Полагаю, закон не запрещает мне посещать заведения, где торгуют спиртным? — спросила Сьюзен, когда на горизонте опять появился Анк-Морпорк.

— ПИСК.

Они снова летели над городом. По улицам и площадям сновали крошечные фигурки людей. «Ха! — подумала Сьюзен. — Они и не догадываются, что я здесь, над ними». Внезапно она почувствовала свое превосходство. Люди внизу могли мыслить только на земном уровне, о земных делах. Она словно бы смотрела на муравьев.

Она всегда знала, что не похожа на других. Более тонко чувствовала мир, тогда как большинство людей идут по жизни, закрыв глаза и установив мыслительный процесс на режим «медленное кипение». Как приятно чувствовать себя непохожей на других… Это чувство окутывало ее теплым плащом.

Бинки опустилась на грязную, скользкую набережную. Вокруг деревянных свай хлюпала река.

Сьюзен соскользнула с лошади, взяла косу и вошла в «Залатанный Барабан».

Внутри бесчинствовала толпа. Посетители «Барабана» придерживались демократического подхода к агрессивности. Это означало, что никто не должен уйти обиженным. Трио музыкантов играло препаршиво и потому являлось хорошей целью, но все равно то и дело в зале возникали яростные стычки — в основном из-за того, что кое-кто был поражен направленными неверной рукой метательными снарядами, кое-кто не дрался с самого утра, а кое-кто просто пытался добраться до двери.

Сьюзен без труда отыскала Диона. Паренек стоял на сцене с выражением ужаса на лице. За его спиной высился тролль, из-за спины которого выглядывала гномья голова.

Она посмотрела на песочные часы. Осталось всего несколько секунд…

Дион был довольно привлекательным молодым человеком — если, конечно, вам нравятся кудрявые темноволосые юноши. А еще он смахивал на эльфа.

И она его знала.

Она испытывала жалость к Вольфу, но тот, по крайней мере, погиб в честном (или нечестном) бою. А Дион стоял на обычной сцене. Не самое подходящее место, чтобы встретить Смерть.

«Я стою с косой и песочными часами в руках и жду, когда кто-то умрет. Он немного старше меня, и… Нет, я не должна вмешиваться. Как глупо. Я уверена, что видела его… раньше…»

В «Барабане» обычно не убивали музыкантов. Посетители бросали топоры и пускали стрелы из арбалетов, но делали это с открытой душой, исключительно смеха ради. Специально никто не целился — даже тот, кто еще мог сфокусироваться на мушке. Ведь куда веселее смотреть, как твоя цель пытается увернуться.

Огромный рыжебородый детина улыбнулся Лаве и вытащил из нагрудного патронташа небольшой метательный топор. В троллей можно сколько угодно бросать топоры — все равно отскакивают.

Но Сьюзен поняла, что случится. Топор отскочит от тролля и убьет Диона. На самом деле ничьей вины тут не будет. Скажем, в том же море случаются куда большие неприятности. И в Анк-Морпорке они тоже случаются, только куда чаще.

Он ведь не хотел его убивать. Как глупо. И нечестно. Кто-то должен вмешаться…

Она протянула руку, собираясь перехватить топор.

— ПИСК!

— Заткнись!

Уау-у-у-ум.

Дион застыл в позе дискобола, а звучный аккорд заполнил собой шумный зал.

Гитара звенела как железная балка, которую в полночь уронили на пол в библиотечном зале. Из дальних углов возвращалось эхо, обогащенное дополнительными гармониками.

То был водопад звука, похожий на разрыв выпущенной в Ночь Всех Пустых ракеты, каждая падающая искра которой взрывается снова…

Пальцы юноши тронули струны, прозвучали еще три аккорда. Метатель топора опустил руку. Это была музыка, которая не только сбежала, но ограбила по пути банк. Это была музыка с засученными рукавами и расстегнутым воротником, она улыбалась, поднимала приветственно шляпу и крала у вас бумажник.

Это была музыка, которая проникает сразу в ноги, не нанося визита господину Мозгу.

Тролль поднял молотки, тупо посмотрел на камни и начал отбивать ритм. Гном сделал глубокий вдох и извлек из трубы глубокий трепещущий звук.

Люди застучали ладонями по столам. Орангутан окаменел с восторженной улыбкой, словно банан застрял у него поперек рта.

Сьюзен посмотрела на часы, от которых зависела жизнь юноши.

В верхней колбе совсем не осталось песка, но там мерцало что-то синее.

Сьюзен почувствовала, как острые когтистые лапки пробежали по ее спине и вцепились в плечо.

Смерть Крыс тоже взглянул на часы.

— ПИСК, — сказал он очень тихо.

Сьюзен еще не вполне овладела языком крыс, но тем не менее поняла, что это был крысиный вариант «ого».

Пальцы юноши танцевали по струнам, но рождающийся звук не имел ничего общего с тем, как звучит лютня или арфа. Гитара визжала, будто ангел, который вдруг понял, почему он оказался не на той стороне. На струнах плясали искры.

Дион стоял с закрытыми глазами и прижимал к себе гитару, как солдат, исполнивший команду «на грудь!». Было непонятно, кто на ком играет.

Но музыка по-прежнему заливала зал.

На библиотекаре вся шерсть встала дыбом, и на конце каждого волоска сверкала яркая искорка.

Музыка заставляла пинать стены и подниматься в небо по огненным ступеням. Заставляла вывернуть на максимум все ручки, щелкнуть всеми выключателями, вставить пальцы в розетку вселенной и посмотреть, что будет дальше. Она заставляла выкрасить стены спальни в черный цвет и развесить на них плакаты.

Ритмичный гул музыки проходил сквозь дрожащее тело библиотекаря и заземлялся.

Волшебники, сидевшие в углу, наблюдали за происходящим с широко раскрытыми ртами.

А ритм шагал по залу от тела к телу, пощелкивая пальцами и презрительно скривив губы.

ЖИВАЯ МУЗЫКА. Музыка, в которой слышится глас Рока, необузданная и дикая…

Наконец-то свободна! Она прыгала из головы в голову, влезала в уши и проникала в мозжечок. Некоторые люди были более восприимчивы к ней… ближе к ритму…

Прошел час.

Библиотекарь, опираясь на костяшки пальцев, трусил сквозь утренний мелкий дождик, а голова его по-прежнему разрывалась от музыки.

Он добежал до лужаек Незримого Университета и направился в Главный зал, размахивая над головой руками и с трудом сохраняя равновесие.

А потом он замер.

Лунный свет, проникавший в зал сквозь огромные окна, освещал то, что аркканцлер всегда называл «нашим могучим органом» — к величайшему смущению остальных профессоров.

Несколько ярусов труб занимали всю стену. В полумраке они выглядели как колонны, а еще напоминали сталагмиты, выросшие в какой-то чудовищно древней пещере. Пульт органиста с тремя гигантскими клавиатурами и сотнями кнопок для специальных звуковых эффектов почти терялся среди всего этого величия.

Орган использовали нечасто, только во время важных городских событий или Волшебных вечерин[37].

Однако библиотекарь, ответственный за качание органных мехов, считал, что инструмент способен на большее.

Взрослый орангутан весьма смахивает на дружелюбную кучу старых ковриков, но вместе с тем он обладает силой, которая легко заставит человека той же весовой категории наесться такими ковриками до отвала. Заметив, что рычаг раскалился чуть ли не докрасна, а воздушные резервуары начали попукивать и посвистывать через отверстия для заклепок, библиотекарь перестал качать мехи и одним движением перелетел в кресло органиста.

Все сооружение тихонько гудело от огромного, едва сдерживаемого давления.

Библиотекарь сцепил пальцы и хрустнул костяшками, что прозвучало достаточно впечатляюще, особенно если учесть количество суставов на пальцах орангутана.

Он поднял руки.

Замер.

Опустил руки и до отказа выдвинул регистры «Гласа Человеческого», «Гласа Божьего» и «Гласа Дьявольского».

Стон органа стал более настойчивым.

Он поднял руки.

Замер.

Опустил руки и до отказа выдвинул все остальные регистры, включая двенадцать ручек, помеченных вопросительным знаком, и две с истершимися надписями на разных языках, предупреждавшими о том, что трогать эти ручки ни в коем случае нельзя, никогда, ни при каких обстоятельствах.

Он поднял руки.

Ноги он поднял тоже и расположил их над некоторыми самыми опасными педалями.

Закрыл глаза.

Посидел немного в задумчивой тишине, как пилот-испытатель на звездном корабле «Мелодия», готовый наконец вскрыть конверт с заданием.

Позволил вызывающему дрожь воспоминанию о музыке заполнить голову, пробежать по рукам до кончиков пальцев. И его руки опустились.

— Что это было? Что случилось? — твердил Дион.

Возбуждение до сих пор щекотало его босые ступни и носилось вверх-вниз по позвоночнику.

Они сидели в крошечной тесной конурке, расположенной позади стойки.

Золто снял свой шлем и тщательно протер его внутри.

— Никогда бы в такое не поверил! Четырехдольный такт, размер две четверти и мелодия с ведущим басом!

— А что это такое? — спросил Лава. — Что значат все эти слова?

— Ты же музыкант, — укоризненно произнес Золто. — Чем, по-твоему, ты занимался?

— Лупил молотками по камням, — признался прирожденный барабанщик Лава.

— А твое соло? — удивился Дион. — В середине, вот это: бамбах-бамбах-бамбамБАХ… Как ты понял, что нужно сыграть именно так, а не иначе?

— Просто в тот момент нужно было играть именно так, — сказал Лава.

Дион посмотрел на гитару и осторожно положил ее на стол. Она продолжала играть для себя, словно мурлыкала кошка.

— Это не нормальный инструмент. — Он погрозил гитаре пальцем. — Я просто стоял, ничего не делал, и вдруг она стала играть сама по себе!

— Наверное, раньше она принадлежала какому-нибудь волшебнику, как я уже говорил, — сказал Золто.

— Вряд ли, — возразил Лава. — Лично я не знаю ни одного волшебника с музыкальным слухом. Музыка и волшебство несовместимы.

Все посмотрели на гитару. Дион еще ни разу не слышал об инструменте, который умел бы играть самостоятельно, — за исключением легендарной арфы Пуста Кармна, которая начинала петь при приближении опасности. Но то было очень давно, когда еще водились драконы. Поющие арфы и драконы хорошо подходят друг к другу. Но куда поющие арфы точно не вписываются, так это в город, которым правят Гильдии.

Распахнулась дверь.

— Парни, это было… поразительно! — восторженно воскликнул Гибискус Дунельм. — В жизни не слыхал ничего подобного! А завтра вечером сможете выступить? Получите еще пять долларов.

Золто сосчитал монеты.

— Мы четыре раза выходили на бис.

— Что ж, можете пожаловаться своей Гильдии, — ухмыльнулся Гибискус.

Музыканты посмотрели на деньги. Последний раз они ели двадцать четыре часа назад, так что монеты выглядели достаточно соблазнительно. В Гильдии, конечно, ставки выше. Но двадцать четыре часа — это много, очень много.

— Ладно, — согласился Гибискус, — если выступите завтра, я повышу ставку до… шести долларов. Ну, что скажете?

— Bay, — восхитился Золто.

Наверн Чудакулли подскочил на кровати, потому что сама кровать тоже подскочила.

Итак, это случилось!

Его решили прикончить.

В последнее время волшебники крайне редко прибегали к главному способу продвижения по университетской служебной лестнице. Раньше это продвижение происходило, когда умирал кто-нибудь вышестоящий, вследствие чего человек, который обычно обеспечивал эту кончину, поднимался на одну, а то и на две ступеньки вверх. Однако Чудакулли был крупным мужчиной, держал себя в форме и обладал, как в этом могли убедиться три последних соискателя должности аркканцлера, отличным слухом. Претенденты были лишены сознания при помощи мощного удара лопаты и вывешены из окна за лодыжки; кроме того, как выяснилось чуть позже, у них в двух местах были сломаны руки. А еще все знали, что Чудакулли спит с двумя заряженными арбалетами под подушкой. Впрочем, человеком он был незлобивым, так что дело обошлось бы лишь простреленным ухом. Скорее всего.

Сейчас в Университете выживали только самые терпеливые, умеющие ждать.

Чудакулли критически оценил ситуацию и понял, что первое впечатление было ошибочным.

То, что он счел убийственными чарами, на самом деле таковым не являлось. Это был просто звук, который заполнил всю комнату, от пола до потолка.

Чудакулли надел шлепанцы и вышел в коридор, где уже бродили остальные преподаватели и сонными голосами спрашивали друг у друга, что за чертовщина тут происходит. На головы снежным бураном сыпалась штукатурка.

— Кто устроил весь этот грохот? — заорал Чудакулли.

В ответ он услышал нестройный хор нечленораздельных ответов и увидел много пожиманий плечами.

— Что ж, придется самому все выяснить, — прорычал аркканцлер и решительно направился к лестнице, остальные поплелись следом.

Он шагал, не сгибая коленей и локтей, — верный признак того, что аркканцлер пребывал сейчас в самом дурном настроении.

Музыканты не произнесли ни слова, пока возвращались из «Барабана», и молчали до самой кулинарии Буравчика. Они молчали, пока стояли в очереди, а потом произнесли только следующее:

— Так… нам нужно… один кватре-крысенти с тритонами и без чили, клатчское жаркое с двойной порцией салями и четыре страты без уранита.

После чего сели за стол и стали ждать. Гитара мурлыкала четырехнотный мотивчик. Они старались не думать о ней. Старались думать о чем-нибудь другом.

— Наверное, мне стоит сменить имя, — сказал наконец Лава. — Ну, то есть… Лава… Разве это имя для музыкального бизнеса?

— И как же теперь тебя звать? — поинтересовался Золто.

— Думаю… может… только не смейтесь… что-то вроде… Утес?

— Утес?

— Настоящее тролльское имя. Очень каменное. Скалистое. И звучит, — попытался оправдать свой выбор Утес, урожденный Лава.

— Ну… Да… Но… Как бы… Утес? Не знаю никого по имени Утес, кто бы надолго задержался в нашем бизнесе.

— Это уж всяко лучше, чем Золто.

— Я был и остаюсь Золто, — решительно сказал Золто. — А Дион остается Дионом, верно?

Дион посмотрел на гитару. «Что-то не так, — подумал он. — Я ведь почти не касался ее. Я только… И я так устал… я…»

— Не уверен, — устало произнес он. — По-моему, Дион тоже не совсем подходящее имя, какое-то оно не такое… — Он замолчал и широко зевнул.

— Дион? — позвал его Золто.

— Гм-м? — откликнулся тот.

Там, на сцене, он чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Ерунда какая-то… И рассказать он ничего не может. «Я стоял на сцене и чувствовал, что на меня кто-то смотрит…» Его товарищи отнеслись бы к нему с сочувствием…

— Дион? — снова позвал Золто. — Почему ты все время щелкаешь пальцами?

Юноша опустил взгляд.

— Правда?

— Да.

— Просто задумался. Мое имя… оно не подходит к этой музыке.

— А кстати, что оно значит на нормальном языке? — спросил Золто.

— Весь мой род носит фамилию Селин, — Дион решил не обращать внимания на оскорбление древнего лламедийского языка. — По-лламедийски это значит «падуб».

Он немного подождал, но его товарищи, чьи предки больше знали о видах камней, нежели о флоре Плоского мира, никак не отреагировали.

— Падуб — это каменный дуб, — продолжал Дион. — Только они растут в Лламедосе, все остальное гниет.

— Не хочу тебя обижать, — встрял новоявленный Утес, — но, по-моему, Дион Селин звучит как-то… по-женски.

— Мои родители рассказывали мне, что в детстве я очень любил петь. Особенно по ночам. И всех будил… — задумчиво сказал Дион. — Будил… Буди… Бадди?

— Бадди? — сказал Золто. — По-моему, это еще хуже, чем Утес.

— А мне кажется, — возразил юноша, — звучит очень даже неплохо.

Золто пожал плечами и достал из кармана горсть монет.

— У нас осталось чуть больше четырех долларов, — возвестил он. — И я знаю, как мы должны с ними поступить.

— Мы отложим их. Чтобы заплатить членский взнос Гильдии Музыкантов, — догадался новоиспеченный Бадди.

Золто задумчиво уставился в пространство.

— Нет, — возразил он. — Мы еще плохо звучим. То есть все было здорово, очень… необычно. — Он посмотрел на Диона-Бадди. — Но кое-чего не хватает.

Золто снова смерил Бадди, урожденного Диона, пронзительным взглядом.

— Ты в курсе, что тебя всего колотит? — осведомился он. — Ты ерзаешь на стуле, словно у тебя в штанах муравьи.

— Не могу удержаться. — Он очень хотел спать, но ритм не отпускал его, бился у него в голове.

— Я тоже заметил, — сказал Утес. — Когда мы шли сюда, ты все время подпрыгивал. — Он заглянул под стол. — И ты отбиваешь ритм ногами.

— И постоянно щелкаешь пальцами, — добавил Золто.

— Не могу не думать о музыке, — признался Бадди. — Ты прав. Нам нужен… — Он забарабанил пальцами по столу. — Звук, похожий на… пам-пам-пам-Пам-пам…

— Ты имеешь в виду клавишные?

— Клавишные?

— В Опере, на другом берегу реки, есть одна новомодная штука, пианино называется… — задумчиво произнес Золто.

— Да, но она не подходит для нашей музыки, — покачал головой Утес. — На пианинах обычно играют всякие толстые мужики в напудренных париках.

— Я полагаю, — сказал Золто, украдкой бросив взгляд на Бадди, — Ди… Бадди как-нибудь приспособит его для нас. Решено, нам нужно пианино.

— Я слышал, эта штуковина стоит целых четыреста долларов, — ответил Утес. — Тут никаких зубов не хватит.

— Я не имел в виду «купить», — ухмыльнулся Золто. — Мы его… позаимствуем. На время.

— Это называется воровством, — сказал Утес.

— Совсем нет, — горячо возразил гном. — Мы же вернем его. Сразу как закончим.

— О, тогда все в порядке.

Поскольку Бадди не был ни барабанщиком, ни троллем, он сразу уловил в доводах Золто некий логический изъян. И всего несколько недель назад он бы честно сказал, что обо всем этом думает. Но тогда он был странствующим бардом, играющим на друидских жертвоприношениях, примерным пареньком, который не пил, не ругался и не водился с дурными компаниями.

А сейчас ему позарез нужно было это пианино. Да, звук будет в самый раз.

Он щелкал пальцами в такт свои мыслям.

— Но у нас некому на нем играть, — напомнил Утес.

— Вы достаете пианино, а я — пианиста, — пообещал Золто.

Они то и дело посматривали на гитару.

Волшебники в полном составе прибыли к органу. Воздух вокруг инструмента вибрировал и колыхался.

— Что за жуткий шум! — закричал профессор современного руносложения.

— Не знаю! — крикнул в ответ декан. — А музычка ничего, запоминается!

Синие искры бегали по трубам органа. У пульта управления всей содрогающейся конструкции восседал библиотекарь.

— А кто качает мехи? — заорал главный философ.

Чудакулли заглянул за орган. Рукоятка насоса опускалась и поднималась без посторонней помощи.

— Этого я не потерплю, — пробормотал он. — Где угодно, но не в моем Университете. Это ХУЖЕ СТУДЕНТОВ.

Он поднял арбалет и выпустил стрелу прямо в главные мехи.

Раздался продолжительный визг в тональности ля, после чего орган взорвался.

События следующих нескольких секунд были воссозданы во время обсуждения в магической, где обычно собирались преподаватели, чтобы выпить чего-нибудь покрепче или, в случае казначея, теплого молока.

Профессор современного руносложения клялся и божился, что шестидесятичетырехфутовая труба-грависсима улетела в небо на столбе пламени.

Заведующий кафедрой беспредметных изысканий и главный философ сказали, что, когда они нашли библиотекаря, торчащего вверх ногами в фонтане на Саторской площади, далеко за пределами Университета, тот постоянно твердил «у-ук» и глупо улыбался.

Казначей сообщил, что у него на кровати прыгали и резвились обнаженные молодые девушки, но казначей постоянно их видел, особенно если долго не выходил на свежий воздух.

Один декан ничего не сказал.

Его глаза остекленели.

Искры бегали по волосам.

Он думал о том, разрешат ли ему выкрасить спальню в черный цвет.

…Ритм звучал и звучал…

Жизнеизмеритель Диона стоял в центре огромного письменного стола. Смерть Крыс задумчиво расхаживал вокруг и едва слышно попискивал.

Сьюзен тоже смотрела на жизнеизмеритель. Песок в верхней колбе закончился, ни крупинки не осталось, но сейчас ее заполняло нечто другое, загадочная субстанция бледно-синего цвета. Неистово клубясь, как встревоженный дым, она неспешно перетекала в нижнюю колбу.

— Ты когда-нибудь что-нибудь подобное видел? — спросила Сьюзен.

— ПИСК.

— Я тоже.

Сьюзен встала. Сейчас, немножко попривыкнув, она начала понимать, что тени, пляшущие на стенах, вполне материальны и являются составной частью дома. На лужайке перед особняком стоял планетарий. Эти призрачные тени почему-то вызвали воспоминания именно о нем, хотя Сьюзен понятия не имела, какие звезды и какие галактики он показывает. Тени казались ей проекциями предметов, слишком странных даже для этого странного измерения.

Она хотела спасти жизнь пареньку — и ее желание было правильным. В этом она не сомневалась. Только увидев его имя, она сразу поняла… поняла, что это очень важно. Сьюзен унаследовала часть памяти, раньше принадлежавшей Смерти. Она не могла знать этого паренька, но, быть может, ее дед был знаком с ним. Эти имя и лицо засели в ее сознании настолько глубоко, что все остальные мысли теперь кружились вокруг них по орбите.

Но она не успела вмешаться. Что-то опередило ее.

Она поднесла жизнеизмеритель к уху.

И вдруг поняла, что топает ногой в такт какой-то мелодии.

И вдруг поняла, что далекие тени пришли в движение.

Соскочив с ковра на настоящий пол, она бросилась к границам комнаты, к ее стенам.

Тени выглядели так, как выглядела бы математика, если бы вдруг стала материальной. Огромные графики… изображающие неизвестно что. Стрелки, похожие на часовые, но высотой с большое дерево, медленно прорезали воздух.

Смерть Крыс вскарабкался ей на плечо.

— Полагаю, ты понятия не имеешь, что происходит?

— ПИСК.

Сьюзен кивнула. Когда приходит должный срок, крысы умирают. Они не пытаются обмануть Смерть и вернуться из мертвых. Крыс-зомби не существует. Крысы знают, когда приходит время поднять лапки.

Она снова посмотрела на часы. Паренек — как правило, именно так все девочки называют представителей противоположного пола на несколько лет старше их самих — взял аккорд на гитаре (или что там у него было в руках), и история исказилась. Или сдвинулась. Или как-то переменилась. Не только она, но что-то еще не желало его смерти.

Было два часа ночи. Шел дождь.

Констебль Детрит из Ночной Стражи Анк-Морпорка охранял здание Оперы. Этому подходу к выполнению своих должностных обязанностей он научился у сержанта Колона. Если тебя посреди ночи застигает проливной дождь, иди и охраняй что-нибудь большое, с удобными широкими карнизами. Сержант Колон придерживался подобной политики уже долгие годы, и в результате не была украдена ни одна анк-морпоркская достопримечательность[38].

Событиями ночь была небогата. Примерно час назад с неба упала шестидесятичетырехфутовая органная труба. Детрит, конечно, осмотрел воронку — но можно ли отнести произошедшее к преступной деятельности? Кроме того, лично он всегда считал, что органные трубы появляются на свет именно таким образом.

А последние пять минут из Оперы доносились какой-то глухой грохот и звон. Этот факт Детрит отметил и зафиксировал, но ничего не предпринял. Ему не хотелось выставляться дураком перед товарищами. В театре Детрит ни разу не был, а потому не знал, какие звуки там считаются нормальными в два часа ночи.

Парадная дверь распахнулась, и через порог, скособочась, перелез некий предмет странной формы. Передвигался он довольно странно — несколько шагов вперед, два шага назад — и, кроме того, разговаривал сам с собой.

Детрит опустил взгляд. Он увидел… по меньшей мере семь ног самых разных размеров, и только четыре из них были со ступнями. Он неуклюже подошел к ящику и постучал по боковой стенке.

— Эй, эй! Это что такое? — произнес он, старательно выговаривая слова.

Ящик остановился.

— Мы — пианино, — откликнулся он.

Детрит обдумал услышанное. Он не знал, что такое рояль.

— А пианино умеет ходить? — спросил он.

— Но у него… у нас же есть ноги, — весьма логично ответило пианино.

Детрит вынужден был согласиться с этим доводом.

— Но сейчас середина ночи, — вспомнил он.

— Даже пианино должно когда-нибудь отдыхать, — заявило пианино.

Детрит почесал затылок. Это звучало вполне разумно.

— Ну… тогда хорошо.

Пианино дернулось, спустилось по мраморным ступеням и скрылся за углом.

По дороге оно продолжало разговаривать само с собой.

— Как думаешь, сколько у нас времени?

— Должны успеть добраться до моста. Он недостаточно умен, чтобы быть барабанщиком.

— Но он — стражник.

— Ну и что?

— Утес?

— Да?

— А если нас поймают?

— Он не может помешать нам. Нас послал сам Золто.

— Верно.

Некоторое время пианино молча шлепало по лужам, а потом спросило у себя:

— Бадди?

— Да?

— Почему я это сказал?

— Что именно?

— Ну, что нас послал сам… этот… Золто.

— Э-э… Один гном велел нам пойти и притащить рояль, а его зовут Золто, наверное поэтому ты и…

— Да, конечно. Все верно… но… он мог нам помешать. Ну, послал нас какой-то там гном, что с того?

— Может, ты немного устал?

— Может, — с благодарностью согласилось пианино.

— Как бы там ни было, нас действительно послал сам Золто.

— Ага.

Золто сидел в своей комнатке и не сводил глаз с гитары.

Она перестала играть сразу, как только ушел Бадди, хотя, если наклониться поближе к струнам, можно было расслышать тихий звон.

Он очень осторожно протянул руку и коснулся…

Было бы слишком мягко назвать раздавшийся звук просто неблагозвучным. Это было рычание, и у него были когти.

Золто торопливо отодвинулся. Хорошо, хорошо. Это инструмент Бадди. Инструмент привыкает к человеку, который играет на нем много лет, — но не до такой же степени, чтобы кусать всех, кроме своего хозяина?! Кроме того, Бадди не владел гитарой и дня.

У гномов существовала древняя легенда о знаменитом Роге Фургла, который, почувствовав приближение опасности, сразу начинал гудеть. А еще он абсолютно таким же образом реагировал на брюкву.

Была также анк-морпоркская легенда о каком-то там древнем барабане, хранящемся во дворце патриция или еще где-то, который должен начать бить в себя, если в город по Анку попытается войти неприятельский флот. Правда, за последние пару столетий эта легенда лишилась всей своей прежней популярности — частично потому, что наступил Век Разума, но также потому, что никакой неприятельский флот не смог бы войти в город по Анку, если бы только не пустил перед собой толпу людей с лопатами.

И у троллей была своя подобная легенда — о каких-то камнях, которые в морозные ночи…

Суть в том, что волшебные инструменты — не такое уж редкое явление.

Золто снова протянул руку к гитаре.

Юд-Адуд-адуд-ду.

— Ладно, ладно.

В конце концов, та старая музыкальная лавка находится рядом с Университетом, а утечки магии все же имеют место — что бы там ни говорили волшебники: мол, говорящие крысы и шагающие деревья являются всего лишь статистическими случайностями… Однако то, что видел перед собой Золто, нисколечко не походило на волшебство. Это было значительно древнее. Это было похоже на музыку.

Может, все-таки стоить убедить Ди… Бадди вернуть инструмент в лавку и взять себе нормальную гитару?…

С другой стороны, шесть долларов — это шесть долларов. И это ведь только начало.

Кто-то забарабанил в дверь.

— Кто там? — спросил Золто.

Пауза между вопросом и ответом была достаточно продолжительной, чтобы догадаться самому.

— Утес? — подсказал Золто.

— Да. У нас тут пианино.

— Так заносите.

— Пришлось отломать ножки, оторвать крышку и еще пару частей, а так он в порядке.

— Я же сказал, заносите.

— Дверь слишком узкая.

Бадди, поднимавшийся по ступеням следом за троллем, услышал треск дерева.

— Попробуй еще раз.

— Вот так, отлично.

Вокруг двери появилась дыра, напоминавшая по форме рояль. Рядом стоял с топором в руках Золто. Бадди обвел взглядом валявшиеся на лестнице обломки.

— Что ты делаешь? — воскликнул он. — Это же не твоя стена!

— Да? А это — не твое пианино.

— Но нельзя же так запросто прорубать дыры в стенах…

— Что важнее? — в ответ спросил Золто. — Какая-то стена или идеальное звучание?

Бадди задумался. Одна часть его думала: «Как нелепо, это ведь всего лишь музыка». А вторая часть тоже думала, но более резко: «Как нелепо, это ведь всего лишь стена». А весь вместе он сказал:

— Ну, если ты так ставишь вопрос… как там насчет того, кто будет играть на пианино?

— Я же сказал, что знаю, где его найти.

«С ума сойти, я прорубил дыру в собственной стене! — пораженно думала крошечная часть гнома. — А ведь я столько дней приколачивал эти чертовы обои!»

Альберт обнаружился в конюшне. Он что-то делал с лопатой и тачкой.

— Все прошло нормально? — спросил он, увидев на полу тень Сьюзен.

— Э… Да… Кажется.

— Приятно это слышать, — сказал Альберт, не поднимая головы, и с грохотом опустил в тачку очередную лопату.

— Только вот… произошло кое-что, по-моему, не совсем обычное…

— Неприятно это слышать.

Альберт взялся за ручки тачки и покатил ее по направлению к саду.

Сьюзен знала, как нужно поступить. Она должна была извиниться, а потом оказалось бы, что у сварливого Альберта золотое сердце, и они стали бы друзьями, он помог бы и все-все рассказал, и…

И она почувствовала бы себя глупой девчонкой, которая ни с чем не может справиться без чьей-либо помощи.

Нет.

Она вошла в конюшню, где Бинки исследовала содержимое ведра.

В Щеботанском колледже для молодых барышень всячески поощрялись уверенность в собственных силах и логическое мышление. Родители послали ее туда именно по этой причине.

Они сочли, что наиболее разумным будет изолировать ее от неустойчивой стороны мира. Но в сложившихся обстоятельствах это было примерно столь же разумным, как, допустим, ничего не рассказывать человеку о самообороне, чтобы на него никто никогда не напал.

Незримый Университет привык к эксцентричности своей профессуры. Однако обычный человек получает представление о нормальности, постоянно сравнивая себя со своим окружением, а если его окружают сплошь волшебники, то спираль развития может стремиться только вниз. Библиотекарь был орангутаном, и никто этому не удивлялся. Профессор эзотерических наук проводил столько времени за чтением в помещении, которое казначей называл «самой маленькой комнатой в Университете»[39], что получил от своих коллег прозвище Доцент Сортирной Лингвистики, которое настолько за ним закрепилось, что фигурировало даже в официальных документах. В нормальным обществе казначей считался бы более оторванным, чем почтовая марка под ливневым дождем. Декан посвятил семнадцать лет жизни написанию трактата «Использавание Слога „Инк“ в Ливитационых Заклинаниях Раннего Спутанного Периода». Аркканцлер, регулярно использовавший Главный зал для своих упражнений по стрельбе из арбалета и дважды подстреливший казначея, считал всех профессоров совершенно опсихевшими, что бы это ни значило. «Свежего воздуха вам не хватает», — говорил он. «Слишком много сидите в помещении. Мозг гниет», — говорил он. Но чаще всего просто орал: «Ложись!»

Никто из преподавателей, кроме аркканцлера и библиотекаря, рано не вставал. На завтрак они собирались, если собирались вообще, ближе к полудню. Волшебники выстраивались у буфета, поднимали крышки огромных супниц и морщились от каждого резкого звука. Чудакулли любил обильные, жирные завтраки и особенное предпочтение отдавал полупрозрачным сосискам с мелкими зелеными крапинками, которые, очевидно, были какими-то пряными травами (по крайней мере, все на это очень надеялись). В связи с тем, что правом выбора меню обладал аркканцлер, некоторые наиболее привередливые волшебники вообще перестали ходить на завтрак и вынуждены были довольствоваться только ленчем, обедом, полдником, ужином и случайными легкими закусками.

Тем утром в Главном зале было, как всегда, немноголюдно. А еще здесь гуляли сильные сквозняки. После вчерашнего происшествия с органом в крыше образовалась огромная дыра.

Чудакулли отложил вилку.

— Так, кто это делает? — грозно спросил он. — Признавайтесь немедленно!

— Что делает? — уточнил главный философ.

— Топает ногой.

Волшебники переглянулись. Декан с идиотским видом таращился в пространство.

— Декан? — позвал его главный философ. Левая рука декана застыла рядом с головой.

Правая ритмично перебирала что-то в районе почек.

— Не знаю, чем он там занят, — произнес Чудакулли, — но, по-моему, это крайне негигиенично.

— Думаю, он играет на банджо, аркканцлер. На невидимом банджо, — высказал свое мнение профессор современного руносложения.

— Что ж, по крайней мере, никому не мешает, — кивнул Чудакулли. Он поднял взгляд на дыру в крыше, сквозь которую в зал проникал непривычный дневной свет. — Кстати, никто библиотекаря не видел?

Орангутан был занят.

Он спрятался в одном из подвалов библиотеки, который обычно использовал в качестве мастерской для ремонта книг. Здесь стояли несколько прессов и гильотин, а также верстак, заваленный разными баночками с всякими мерзкими веществами, из которых он варил переплетный клей. На стенных полках хранились косметические средства музы литературы, недоступные пониманию обычных людей.

С собой библиотекарь захватил книгу. На ее поиски ушло несколько часов.

В библиотеке хранились не только волшебные книги, прикованные цепями к полкам и чрезвычайно опасные. Здесь также содержались совершенно обычные книги, напечатанные на простой бумаге мирскими красками. Впрочем, было бы ошибочным считать их совершенно безопасными только потому, что при их чтении в небе не вспыхивают фейерверки. Чтение таких книг иногда приводит к куда более опасным последствиям — фейерверки вспыхивают в мозгу у читателя.

Например, огромный том, лежавший сейчас перед библиотекарем, содержал избранные рисунки Леонарда Щеботанского — талантливого художника и сертифицированного гения, мысли которого улетали в самые дальние края, откуда неизменно возвращались с диковинными сувенирами. В книгах Леонарда было много набросков: котят, водостоков, а также жен влиятельных анк-морпоркских торговцев, написание портретов которых давало художнику средства к существованию. Но Леонард был гением, причем крайне чувствительным к всякого рода чудесам света; поля его книг неизменно содержали массу на первый взгляд бессмысленных зарисовок того, чем в тот момент были заняты мысли ученого: огромных машин с водяным приводом для обрушения городских стен на головы врага, осадных орудий нового типа для поливания неприятеля горящим маслом, пороховых ракет для осыпания опять же неприятеля горящим фосфором и прочих изобретений Века Разума.

И было на этих полях еще кое-что. Библиотекарь заметил рисунок, когда в прошлый раз пролистывал книгу. Странно, подумал он тогда, как тут очутилось это[40]?

Его волосатые пальцы быстро переворачивали страницы. А… Вот…

Да, о ДА.

…И оно заговорило с ним на языке Ритма…

Аркканцлер удобно расположился за своим любимым бильярдным столом.

От казенного письменного стола он давным-давно избавился. Бильярдный стол гораздо удобнее. С него ничего не падает, в лузах можно хранить кучу всяких безделушек, а когда Чудакулли становилось скучно, он сметал со стола все бумаги, чтобы заложить пару эффектных карамболей[41]. Возвращением бумаг обратно на стол он себя не утруждал. Из богатого личного опыта аркканцлер знал: действительно важные вещи никогда не записываются, потому что о самом важном люди всегда помнят и не отстанут от тебя, пока не добьются своего.

Он взял ручку и задумчиво сунул ее в рот.

Наверн Чудакулли работал над мемуарами. Пока что он придумал только название: «Вдоль По Анку С Орбалетом, Удачкой И Посахом С Нехилым Набалдашником».

«Нимногие знают, — написал он, — что река Анк засилена агромным каличеством рыбных арганизмов…»[42]

Он отбросил ручку и помчался по коридору в кабинет декана.

— Это что такое? — взревел он.

Декан аж подскочил.

— Это… это… это — гитара, аркканцлер, — пробормотал декан, поспешно отступая под натиском аркканцлера. — Я только что ее купил.

— Это я вижу. И слышу. Но что ты тут пытаешься изобразить?

— Я… э-э… пытался сыграть… э… соло. — Декан помахал перед лицом Чудакулли плохо отпечатанными нотами.

Аркканцлер выхватил книгу у него из рук.

— «Самомучитель для Начинающих Гитарников Блерта Фендера», — прочел он вслух. — «Дабей Успех в Игре за 3 Легких Урока и 18 Тяжелых». Гм, ничего не имею против гитар: аромат цветов в воздухе, подглядывание за младыми девами майским утром и все такое прочее, но это была не игра. Это был шум. А что должно было получиться, смею спросить?

— Отрывок в пентатонном диапазоне ми с использованием мажорной септимы в качестве проходного тона.

Аркканцлер уставился на открытую страницу.

— Но здесь говорится: «Урок Один: Эта Струны».

— Гм, гм, гм, понимаешь, я чуточку забежал вперед, — застенчиво ответил декан.

— Ты никогда не отличался пристрастием к музыке, декан, — сказал Чудакулли. — И это было одной из твоих положительных черт. Откуда такой внезапный интерес… кстати, а что это у тебя на ногах?

Декан опустил взгляд.

— Мне показалось, что ты стал выше, — с подозрением произнес Чудакулли. — Ты что, стоишь на паре досок?

— Это просто… толстые подошвы, — пробормотал декан. — Гномы… они придумали, по-моему… не знаю… нашел в шкафу… Садовник Модо говорит, настоящая манная каша.

— По мне, так он прав.

— Это такой эластичный материал для подошвы, — уныло протянул декан.

— Э… прошу прощения, аркканцлер…

В дверях стоял казначей. Из-за него выглядывал грузный краснолицый мужчина.

— В чем дело, казначей?

— Гм… этот господин, у него…

— Я насчет вашей обезьяны, — перебил его мужчина.

Чудакулли мгновенно повеселел.

— Да?

— Очевидно… э-э… библиотекарь сты… снял колеса с телеги этого господина, — продолжал казначей, который как раз сейчас переживал очередную жесточайшую депрессию.

— Ты уверен, что это был библиотекарь? — спросил аркканцлер.

— Толстый, рыжая шерсть, говорит «у-ук».

— Он. Ну надо же. Интересно, на что ему сдались эти колеса? Но, знаешь, есть такая поговорка… пятисотфунтовая горилла спит где захочет.

— А трехсотфунтовая обезьяна может вернуть мне мои колеса? — стоял на своем возница. — Предупреждаю, если я не получу назад свои колеса, у вас будут большие неприятности.

— Неприятности? — уточнил Чудакулли.

— Да, и не думайте, что вам удастся меня напугать. Я не боюсь волшебников. Все знают правила, вы не имеете права использовать магию против гражданских лиц. — Мужчина наклонился к Чудакулли и поднял кулак.

Чудакулли щелкнул пальцами. Налетел порыв ветра, потом кто-то квакнул.

— Я всегда считал это скорее указанием, — мягко сказал он. — Казначей, отнеси эту лягушку на клумбу, а когда он снова станет самим собой, дай десять долларов. Десяти долларов хватит?

— Квак! — поспешила согласиться лягушка.

— Отлично. А теперь кто-нибудь объяснит мне наконец, что происходит?

Где-то внизу раздался грохот.

— Почему мне кажется, что это не тот ответ, которого я ждал? — спросил Чудакулли у мира в целом.

Слуги накрывали столы для ленча. Обычно это занимало много времени. В связи с тем что волшебники относились к принятию пищи крайне серьезно и оставляли после себя жуткий беспорядок, столы постоянно либо накрывали, либо убирали, либо занимали. Только на раскладку приборов уходила уйма времени. Каждому волшебнику требовалось девять ножей, тринадцать вилок, двенадцать ложек и одна трамбовка, не считая бокалов для вина.

Волшебники часто прибывали в зал гораздо раньше времени, назначенного для очередного приема пищи. На самом деле зачастую они даже не уходили. Вот и на этот раз за столом сидел волшебник.

— По-моему, это современный руноплет, — поднял брови Чудакулли.

Профессор держал в каждой руке по ножу. Перед ним стояли солонка, перечница, горчичница и подставка для печенья. Рядом лежали две массивные крышки от супниц. Он отчаянно молотил по ним ножами.

— Чего он тут развлекается? — с недоумением осведомился Чудакулли. — Кстати, декан, кончай притоптывать.

— Клевый ритм, — откликнулся декан.

— Я тебя сейчас так клюну… — зловеще пообещал Чудакулли.

Профессор современного руносложения сосредоточенно хмурился. На деревянной столешнице со звоном подпрыгивали вилки. Ложка, взлетев от скользящего удара в воздух, закрутилась и воткнулась казначею в ухо.

— Что он себе позволяет?

— Ай!

Волшебники столпились вокруг профессора современного руносложения. Тот не обращал на них ни малейшего внимания. По его бороде ручьем тек пот.

— Он только что разбил графин.

— Боль все не проходит.

— Некисло зажигает! — воскликнул декан.

— Как бы водой заливать не пришлось, — откликнулся главный философ.

Чудакулли выпрямился и поднял руку.

— Так, может, кто-нибудь по поводу перца сострит? Или соуса? Напоминаю, есть еще соль. Давайте, давайте, не стесняйтесь. Мне просто интересно, есть ли разница между профессорами нашего Университета и толпой идиотов?

— Ха-ха-ха, — нервно засмеялся казначей, потирая ухо.

— Это был не риторический вопрос.

Чудакулли выхватил ножи из рук профессора современного руносложения. Некоторое время тот молотил по воздуху пустыми руками, а потом словно проснулся.

— О, привет, аркканцлер. Есть проблемы?

— Ты что сейчас делал?

Профессор посмотрел на стол.

— Он синкопировал, — подсказал декан.

— Я? Никогда!

Чудакулли нахмурился. Он был толстокожим добродушным человеком с тактичностью кувалды и примерно таким же чувством юмора, но тупым он не был. Он знал, что волшебники сродни флюгерам или, скажем, канарейкам, которых шахтеры используют для того, чтобы обнаружить скопление газа. Волшебники по своей природе очень чувствительны ко всякого рода сверхъестественности. Если должно было случиться нечто странное, оно первым делом случалось с волшебниками. И они мужественно встречали опасность лицом к лицу. Или, подобрав мантии, делали ноги.

— Почему все вдруг стали такими музыкальными? — осведомился Чудакулли. — В самом плохом смысле этого слова, конечно.

Он обвел взглядом собравшихся волшебников, после чего опустил глаза.

— И я вижу, манная каша пользуется популярностью в нашем Университете!

Волшебники несколько удивленно посмотрели на свои ноги.

— Ничего себе, то-то мне показалось, что я стал выше! — воскликнул главный философ. — Хотя, вообще-то, я на диете.

— Для волшебника надлежащей обувью являются остроконечные туфли или добротные прочные башмаки, — нравоучительно поднял палец Чудакулли. — А если у вас на ногах что-то странное, значит, вы во что-то вляпались.

— Это манная каша, — попытался возразить декан, — она такая мягкая, идешь, как пружинишь…

Чудакулли тяжело задышал.

— Когда ваша обувь сама собой меняется… — прорычал он.

— Это значит, что в нашу жизнь пришло волшебство? — закончил главный философ.

— Ха-ха, очень смешно, главный философ! — одобрил декан.

— Не знаю точно, что происходит, — произнес Чудакулли низким спокойным голосом, — но если вы все немедленно не заткнетесь, вас ждут большие неприятности.

Он пошарил в карманах, после нескольких неудачных попыток вытащил карманный чудометр и воздел его высоко над головой. В Университете всегда имел место довольно высокий фоновый уровень магии, но сейчас стрелка замерла на отметке «все в порядке». А потом вдруг закачалась, как метроном.

Чудакулли поднял чудометр еще выше, чтобы его видели все.

— Что это такое? — спросил он.

— Такт четыре четверти? — неуверенно предположил декан.

— Музыка — это вам не волшебство! — воскликнул Чудакулли. — Не сходите с ума! Музыка — это бренчание, стучание и…

Он вдруг замолчал.

— Никто не хочет мне ничего рассказать? — подозрительно осведомился он.

Волшебники нервно переминались с ноги на ногу в своих замшевых ботинках.

— Ну, — наконец осмелился главный философ, — на самом деле вчера вечером… я, то есть мы… проходили мимо «Залатанного Барабана» и…

— Мы просто гуляли, — перебил его профессор современного руносложения. — А честным гулякам позволяется заглядывать в лицензированные заведения, торгующие спиртными напитками. В любой час дня или ночи. Есть даже такой закон.

— И откуда же вы гуляли? — спросил Чудакулли.

— Из «Виноградной Горсти».

— Но это же буквально за углом.

— Да, но мы… немного притомились, вот и…

— Хорошо, хорошо, — произнес Чудакулли голосом человека, который знает, что если осторожно потянуть за нить дальше, то можно размотать весь клубок. — Библиотекарь тоже был с вами?

— О да.

— Продолжай.

— Ну, и там была эта музыка…

— Такая бренчащая, — вставил главный философ.

— А какой ритм… — вспомнил декан.

— Она была…

— …Такая…

— …В некотором роде…

— …Ну, такая, что проникает под кожу и пускает там пузырики, — закончил декан. — Кстати, ни у кого нет черной краски? Я просто обыскался.

— Под кожу, — пробормотал Чудакулли и почесал подбородок. — Ничего себе. Понятненько… Стало быть, это опять просочилось, да? Влияние Извне и все такое прочее… А вы помните, что случилось, когда господин Хонг открыл на месте старого храма на Дагонской улице рыбный ресторан? А эти движущиеся картинки — что, забыли? Я, кстати, с самого начала выступал против них. А проволочные штучки на колесах? М-да, в этой вселенной больше дырок, чем в щеботанском сыре. Итак…

— В ланкрском сыре, — подсказал главный философ. — Это в нем дырки. А в щеботанском — только синие прожилки.

Чудакулли многозначительно посмотрел на него.

— Не знаю, лично я ничего угрожающего не заметил… — сказал декан и вздохнул.

Ему было семьдесят два, а музыка заставила его снова почувствовать себя семнадцатилетним. Декан не помнил то время, когда ему было семнадцать, наверное тогда он был очень занят. Но музыка заставила его почувствовать себя так, как, по его мнению, должен чувствовать себя семнадцатилетний, — то есть будто бы он надел себе под кожу раскаленную докрасна майку. Вот бы услышать ее еще разок…

— Кажется, сегодня они снова будут выступать, — с надеждой произнес он. — Мы могли бы пойти послушать. Чтобы узнать побольше на тот случай, если эта музыка действительно представляет угрозу нашему обществу, — добавил он поспешно.

— Ты абсолютно прав, декан, — согласился профессор современного руносложения. — Это наш гражданский долг. Мы — первая линия сверхъестественной обороны города. А что, если из воздуха вдруг полезут всякие отвратительные Твари?

— Да, и что тогда? — поинтересовался заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Ну, мы, по крайней мере, будем на месте.

— Да? И это здорово, правда ведь?

Чудакулли свирепым взглядом обвел своих подчиненных. Двое из них непроизвольно притоптывали. Некоторые дергались, правда едва заметно. Казначей, к примеру, постоянно дергался, но он по природе своей был задерганным человеком.

«Канарейки… — подумал Чудакулли. — Или громоотводы…»

— Ладно, — неохотно согласился он. — Мы пойдем. Но постараемся не привлекать к себе внимание.

— Конечно, аркканцлер.

— И выпивку каждый покупает себе сам.

— О.

Капрал (как ему наконец удалось выяснить) Хлопок бодро отдал честь отвечающему за оборону форта сержанту, который в данный момент пытался бриться.

— Проблемы с новым рекрутом, сэр, — доложил он. — Не подчиняется приказам.

Сержант кивнул, после чего тупо уставился на зажатый в руке предмет.

— Это бритва, сэр, — пришел на помощь капрал и продолжил: — Постоянно несет какую-то чушь. «ПОКА НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ» и так далее.

— А ты не пробовал зарыть его по шею в песок? Обычно помогает.

— Это немного… гм… как это… ну, это еще очень неприятно… буквально минуту назад помнил… — Капрал раздраженно защелкал пальцами. — Как это… Жестоко, вот как. Мы людей… в яму… не сажаем.

— Это все на благо…. — Сержант бросил взгляд на ладонь, на которой было написано несколько слов. — Иностранного легиона.

— Так точно, сэр. Слушаюсь, сэр. Но он какой-то странный. Все время сидит, никуда не ходит. Мы его прозвали Костлявым Биллом, сэр.

Сержант озадаченно таращился на отражение в зеркале.

— Это ваше лицо, сэр, — подсказал капрал.

Сьюзен критически рассматривала себя.

Сьюзен… Не слишком удачное имя. Конечно, не совсем плохое, как, скажем, у той бедняжки из четвертого класса, которую зовут Йод. Или взять эту, как ее, Найджеллу — такие имена, как правило, означают «Ой, а мы хотели мальчика». Нет, имя Сьюзен просто очень скучное. Сьюзен. Сью. Старая добрая Сью. Человек с таким именем умеет делать бутерброды, постоянно попадает впросак и без ума от соседских детишек.

Но разве королеву или, допустим, богиню так назовут?

И ведь не сократишь никак. Можно, конечно, переименоваться в Сюзи, и все будут считать, что ты зарабатываешь на жизнь танцами на столе. А можно кое-что изменить, кое-что добавить, и получится Сюзанна, этакое имя с удлинителем. Ничем не лучше Сары, в которое так и напрашивается второе «р».

Хоть внешность не настолько подвела. Тут кое-какие усилия приложить можно.

Одеяния Смерти. Может, они и традиционные, но… сама Сьюзен таковой себя не считала. Впрочем, каковы альтернативы? Старое школьное платье или одно из розовых творений матери? Мешковатая школьная форма обладала достоинством (и в то же время успешно прятала все достоинства своей хозяйки), а также, по мнению госпожи Ноно, надежно защищала от искушений плоти, но… для Запредельной Реальности как-то чересчур серо.

С другой стороны, все розовое — тоже не выход.

Впервые в истории вселенной Смерть думала, что бы ей надеть.

— Погоди-ка, — сказала Сьюзен своему отражению. — Я… я ведь могу создавать все, что захочу, верно?

Она протянула руку и подумала: «Чашка». Появилась чашка с узором из черепов и скрещенных костей, вьющимся вдоль ободка.

— Ага, — кивнула Сьюзен. — С розами у нас напряженка. Не соответствуют обстановке, да?

Она поставила чашку на туалетный столик и постучала по ней пальцем. Чашка вполне материально зазвенела.

— Ну, ладно, — продолжала она. — Только обойдемся без сентиментальности и вычурности. Никаких черных кружев, которые носят всякие идиоты, пишущие стихи в темных комнатах и одевающиеся как вампиры, хотя на самом деле по жизни они ярые вегетарианцы.

Фасоны платьев один за другим возникали в ее воображении. Она понимала, что черный цвет является единственно возможным, но решила остановиться на чем-нибудь практичном, без оборок и рюшей. Склонив голову, Сьюзен критически осмотрела себя.

— А может, немножко кружев совсем не помешает?… — задумчиво промолвила она. — И… более облегающий корсаж. Да.

Она довольно кивнула своему отражению. Обычная Сьюзен такое платье никогда бы не надела, но, видимо, это выходила наружу базовая связанность, которая долгое время пряталась где-то внутри ее.

— Очень рада, что ты есть, — сказала Сьюзен. — Иначе я бы сошла с ума. Ха-ха.

А потом она отправилась навестить деду… Смерть.

Было только одно место, где он мог находиться.

Золто тихонько, стараясь не шуметь, проник в библиотеку Незримого Университета. Гномы с уважением относятся к высшему образованию — просто им не приходилось испытывать его на своей шкуре.

Он уважительно подергал за мантию проходившего мимо студента.

— Я правильно попал? Здесь ведь всем заведует обезьяна? — спросил он. — Огромная такая, толстая лохматая обезьяна с ладонями на две октавы?

Волшебник, вернее, аспирант с бледным, одутловатым лицом, смерил Золто надменным взглядом, характерным для подобного типа людей.

Обучение в Незримом Университете особым весельем не отличалось. О веселье приходилось заботиться самому, поэтому студенты радовались любому удобному случаю. Лицо начинающего волшебника расплылось в широкой невинной улыбке.

— О да, конечно, — кивнул он. — Полагаю, в данный момент обезьяна находится в своей мастерской в подвале. Но ты должен быть крайне осторожен, когда будешь обращаться к ней.

— Правда?

— Да, да! Не забудь спросить: «Эй, господин Обезьяна, банан хочешь?» — подсказал студент и подозвал пару своих коллег. — Я ведь верно говорю? Обращайся к ней именно так: «господин Обезьяна».

— О да, — подтвердил второй студент. — И чтобы она не разозлилась, на всякий случай почеши у себя под мышками. Это ее успокаивает.

— И не забудьте поуукать, — добавил третий студент. — Ей это нравится.

— Большое спасибо, — поблагодарил Золто. — А как мне ее найти?

— Мы тебе покажем, — вызвался первый студент.

— О, вы очень добры.

— Не стоит благодарности. Всегда рады помочь.

Волшебники проводили Золто к лестнице, уходящей в тоннель. Свет просачивался сквозь редкие зеленые стекла, вставленные в пол верхнего этажа. Иногда Золто слышал приглушенные смешки за своей спиной.

Библиотекарь сидел на полу в длинной комнате с высокими потолками. Перед ним были разбросаны совершенно непонятные и, казалось бы, несовместимые предметы: колесо от телеги, обломки деревяшек, кости, трубки, стержни, куски проволоки. Судя по всему, многие горожане сейчас с удивлением рассматривали свои разломанные насосы и огромные дыры в заборах, гадая, что за странный ураган пронесся по Анк-Морпорку. Библиотекарь задумчиво жевал конец трубы и разглядывал всю эту кучу хлама.

— Вот он, — указал один из студентов и подтолкнул Золто в спину.

Машинально сделав несколько шагов вперед, гном услышал за спиной взрыв хохота. Он постучал библиотекаря по плечу.

— Прошу прощения…

— У-ук?

— Эти ребята только что назвали тебя обезьяной, — сказал Золто, ткнув пальцев в сторону двери. — На твоем месте, я заставил бы их извиниться.

Раздался какой-то металлический скрип, за которым последовали торопливые шаги улепетывающих волшебников.

Библиотекарь согнул трубу без видимых усилий.

Золто подошел к двери и выглянул в тоннель. На каменном полу лежала основательно потоптанная остроконечная шляпа.

— А было весело, — ухмыльнулся он. — Если бы я просто спросил, как найти библиотекаря, они ответили бы: «Отвали, мерзкий гном». К таким людям нужно знать подход.

Он вернулся и присел рядом с библиотекарем. Примат изогнул трубу еще раз, но уже в другой плоскости.

— Что ты делаешь? — спросил Золто.

— У-у-ук, у-у-ук, У-УК!

— Мой кузен Модо работает здесь садовником, — сообщил Золто. — Он сказал, ты классно играешь на клавишных. — Гном посмотрел на сжимающие трубу ладони. Они были огромными. А еще их было целых четыре штуки. — И, кажется, он не ошибся.

Орангутан взял кусок бревна и попробовал его на вкус.

— Мы подумали, что ты не откажешься побренчать на рояле вместе с нами в «Барабане» сегодня вечером, — продолжал Золто. — Со мной, Утесом и Бадди.

Библиотекарь покосился на него карим глазом, потом взял кусок доски и стал играть на ней как на гитаре.

— У-ук?

— Именно так, — подтвердил Золто. — Тот самый парень с гитарой.

— И-ик.

Библиотекарь сделал сальто назад.

— У-у-к, у-ук, у-ука, у-ука, У-У-Ук-а У-УК!

— Вижу, ты уже вошел в ритм, — одобрил Золто.

Сьюзен оседлала лошадь и отправилась в путь.

За садом Смерти начинались пшеничные поля, их золотой блеск был единственным цветовым пятном на пейзаже. Смерти не очень удалась трава (черная) и яблони (черные, с блестящими черными яблоками), но всю глубину цвета, не выраженную где-либо еще, он выразил в полях. Они переливались волнами, как будто качаясь на ветру, вот только ветра не было.

Сьюзен никак не могла взять в толк, чем ему так приглянулись поля.

А еще была тропинка. Она шла по полям примерно с полмили, а потом внезапно исчезала. Словно кто-то доходил только до этого места, там останавливался и смотрел.

Добравшись до конца тропинки, Бинки остановилась, после чего осторожно развернулась, стараясь не потревожить ни единого колоска.

— Не знаю, как это делается, — прошептала Сьюзен, — но ты должна это уметь. И ты знаешь, куда я хочу попасть.

Ей показалось, что лошадь кивнула. Альберт говорил, что Бинки — обыкновенная лошадь из плоти и крови, но, наверное, нельзя в течение нескольких сотен лет возить на своей спине Смерть и ничему не научиться. Во всяком случае, морда у Бинки была очень умная.

Бинки двинулась рысью, перешла на галоп. Потом небо вспыхнуло и погасло, всего один раз.

Сьюзен, честно говоря, ожидала большего. Сверкающих звезд, взрыва всех цветов радуги… но только не этой жалкой вспышки. Это путешествие на семнадцать лет назад не слишком-то ее впечатлило.

Пшеничные поля исчезли. Сад остался примерно таким же. Появились странно подстриженные кусты и пруд, в котором плавали рыбьи скелетики. Повсюду толкали тачки и размахивали крошечными косами существа, которые в обычном мире вполне сошли бы за гномов-садовников, а тут это были веселые скелеты в черных мантиях. Вообще, мало что изменилось.

Конюшни, впрочем, немного отличались. Прежде всего тем, что там уже стояла одна Бинки.

Она тихо заржала, когда Сьюзен ввела ее в свободное стойло рядом с ней самой.

— Уверена, вы поладите, поскольку хорошо знаете друг дружку, — сказала она.

Интересно, получится ли то, что она задумала? Должно получиться, просто обязано. Время — это то, что происходит с другими людьми.

Она проскользнула в дом.

— НЕТ. МНЕ НЕЛЬЗЯ ПРИКАЗАТЬ, МЕНЯ НЕЛЬЗЯ ЗАСТАВИТЬ. Я БУДУ ДЕЛАТЬ ТОЛЬКО ТО, ЧТО СЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ.

Сьюзен прокралась вдоль полок с жизнеизмерителями. Никто ее не заметил. Если вам выпала возможность увидеть такую схватку, вряд ли вы обратите внимание на неясную тень, перемещающуюся на заднем плане.

Ей об этом не рассказывали. Родители посчитали это ненужным. Твой отец мог быть учеником Смерти, а мать — его приемной дочерью, но, став Родителями, они сразу забывают столь малозначительные подробности. Не бывает молодых Родителей. Сначала люди просто существуют, а потом бац — и становятся Родителями.

Она приблизилась к концу полок.

Смерть навис над ее отцом… вернее, поправила она себя, юношей, который станет ее отцом.

На его щеке ярко горели три следа от удара Смерти. Сьюзен поднесла ладонь к бледным пятнам на своей щеке.

Но это не может передаваться по наследству.

По крайней мере… у нормальных людей…

Ее мать — девушка, которая станет ее матерью, — прижалась спиной к колонне. «А с годами она похорошела, — подумала Сьюзен. — По крайней мере, ее вкус изменился в лучшую сторону». Она мысленно одернула себя. Рассматривать одежду? В такой момент?

Смерть стоял над Мором с мечом в одной руке и жизнеизмерителем Мора в другой.

— ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, КАК МНЕ ЖАЛЬ, ЧТО ПРИХОДИТСЯ ЭТО ДЕЛАТЬ, — сказал Смерть.

— Может, и имею, — ответил Мор.

Смерть поднял взгляд и посмотрел прямо на Сьюзен. Его глазницы на мгновение полыхнули синим светом. Сьюзен попыталась вжаться в тень.

Он перевел взгляд на Мора, потом на Изабель, опять посмотрел на Сьюзен, потом снова на Мора. И засмеялся.

И перевернул песочные часы.

И щелкнул пальцами.

С легким хлопком сжавшегося воздуха Мор исчез. За ним исчезли Изабель и все остальные.

И воцарилась тишина.

Смерть очень осторожно поставил песочные часы на стол и некоторое время смотрел в потолок.

— АЛЬБЕРТ? — наконец окликнул он. Из-за колонны появился Альберт.

— БУДЬ ЛЮБЕЗЕН, ПРИНЕСИ МНЕ ЧАШКУ ЧАЯ.

— Да, хозяин. Хе-хе, неплохо ты с ним разобрался…

— СПАСИБО.

Альберт поспешно умчался в направлении кухни.

— ДУМАЮ, ТЕБЕ МОЖНО ВЫХОДИТЬ.

Сьюзен подчинилась.

Смерть был семи футов ростом, а выглядел и того выше. Сьюзен смутно помнила, как кто-то носил ее на плечах по темным комнатам, но в ее воспоминаниях это был человек, худой, костлявый, но человек. Интересно, с чего она это взяла?

То, что стояло сейчас перед ней, совсем не походило на человека. Смерть был высоким, величественным и ужасным. «Он может всячески противиться правилам, — подумала Сьюзен, — но это не сделает его человеком. Он — хранитель врат мира. Бессмертный по определению. Конец всего сущего.

Мой дед.

Или будет таковым. Есть. Был».

Яблоня… Почему-то Сьюзен постоянно вспоминала об одной яблоне в саду. Смотрела на эту фигуру, а думала о яблоне. Хотя эти образы казались абсолютно несовместимыми.

— ТАК-ТАК-ТАК. ЗНАЕШЬ, А В ТЕБЕ МНОГО ОТ МАТЕРИ, — сказал Смерть. — И ОТ ОТЦА.

— Откуда ты знаешь, кто я такая?

— У МЕНЯ УНИКАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ.

— Ты меня помнишь? Но меня ведь даже еще не зачали…

— Я ЖЕ СКАЗАЛ: УНИКАЛЬНАЯ. ТЕБЯ ЗОВУТ…

— Сьюзен, но…

— СЬЮЗЕН? — переспросил он. — ОНИ СДЕЛАЛИ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, ПРАВДА?

Он опустился в свое кресло, скрестил пальцы и посмотрел поверх них на Сьюзен.

Она в ответ тоже посмотрела ему прямо в глазницы.

— СКАЖИ МНЕ, — чуть погодя промолвил Смерть, — Я БЫЛ… БУДУ… Я ХОРОШИЙ ДЕД?

Сьюзен задумчиво прикусила губу.

— Но разве, ответив, я не создам парадокс?

— ТОЛЬКО НЕ В НАШЕМ С ТОБОЙ СЛУЧАЕ.

— Ну… у тебя костлявые колени.

Смерть молча смотрел на нее.

— КОСТЛЯВЫЕ КОЛЕНИ?

— Извини.

— ТЫ ПРИШЛА, ЧТОБЫ СКАЗАТЬ МНЕ ОБ ЭТОМ?

— Тебя не хватает… там. Я выполняю твои обязанности. Альберт очень волнуется. А сюда я пришла, чтобы все выяснить. Я не знала, что мой отец… работал на тебя.

— РАБОТАЛ. ПРАВДА НЕ СЛИШКОМ УСПЕШНО.

— Что ты с ним сделал?

— ПОКА ЧТО ИМ НИЧЕГО НЕ УГРОЖАЕТ. И Я РАД, ЧТО ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. НАЛИЧИЕ РЯДОМ ЛЮДЕЙ НАЧАЛО ОКАЗЫВАТЬ ВЛИЯНИЕ НА МОИ ОЦЕНКИ. ДА, АЛЬБЕРТ…

На краю ковра появился Альберт с чайным подносом в руках.

— ЕЩЕ ОДНУ ЧАШКУ, БУДЬ ДОБР.

Альберт огляделся по сторонам, но Сьюзен не заметил. Если вы способны остаться невидимыми для госпожи Ноно, то с любым другим человеком легко справитесь.

— Как прикажешь, хозяин.

— ИТАК, — сказал Смерть, когда смолкли шаркающие шаги Альберта, — МЕНЯ ПОТЕРЯЛИ. И ТЫ УНАСЛЕДОВАЛА СЕМЕЙНЫЙ БИЗНЕС. ТЫ?

— Я этого совсем не хотела! Меня нашли лошадь и крыса!

— КРЫСА?

— Э… По-моему, это еще случится.

— АХ ДА, ПОМНЮ. НО МОЮ РАБОТУ ВЫПОЛНЯЕТ ЧЕЛОВЕК? КОНЕЧНО, С ТЕХНИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЭТО ВОЗМОЖНО… И ВСЕ ЖЕ — ПОЧЕМУ?

— Думаю, Альберт что-то знает, но он уходит от ответа.

Снова появился Альберт с чашкой на блюдце в руке. С видом человека, которого разыгрывают и который это понял, он подчеркнуто громко подставил ее на стол перед Смертью.

— Больше ничего не нужно, хозяин?

— СПАСИБО, АЛЬБЕРТ. БОЛЬШЕ НИЧЕГО.

Альберт снова удалился, но медленнее, чем обычно, и постоянно оглядываясь.

— Он совсем не изменился, да? — заметила Сьюзен. — Ну разумеется, в этом и заключается тайна твоего дома…

— А КАК ТЫ ОТНОСИШЬСЯ К КОШКАМ?

— Что-что?

— К КОШКАМ. ОНИ ТЕБЕ НРАВЯТСЯ?

— Они… довольно милые, — осторожно ответила Сьюзен. — Но кошка — это всего лишь кошка.

— ШОКОЛАД, — перебил ее Смерть. — ТЫ ЛЮБИШЬ ШОКОЛАД?

— Иногда с ним можно переборщить.

— В ЭТОМ ТЫ НА ИЗАБЕЛЬ СОВСЕМ НЕ ПОХОЖА.

Сьюзен кивнула. Любимым тортом матери был «Шоколадный геноцид».

— А ТВОЯ ПАМЯТЬ? У ТЕБЯ ХОРОШАЯ ПАМЯТЬ?

— Да… я многое помню. Как быть Смертью. Как все должно работать. Послушай, ты сказал, что помнишь о крысе, но это же еще не произош…

Смерть встал и подошел к модели Плоского мира.

— МОРФИЧЕСКИЙ РЕЗОНАНС, — промолвил он, не глядя на Сьюзен, — ПРОКЛЯТЬЕ. ЛЮДИ ЭТОГО ТАК И НЕ ОСОЗНАЛИ. ГАРМОНИКИ ДУШИ. ОТ НИХ ЗАВИСИТ МНОГОЕ.

Сьюзен достала жизнеизмеритель Диона. Голубой дым продолжал струиться из верхней колбы в нижнюю.

— А ты не мог бы объяснить мне вот это?

Смерть резко развернулся.

— Я НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УДОЧЕРЯТЬ ТВОЮ МАТЬ.

— Но ты ее все-таки удочерил.

Смерть пожал плечами.

— ЧТО ЭТО У ТЕБЯ?

Он взял жизнеизмеритель Диона-Бадди и поднес к глазам.

— А. ИНТЕРЕСНО.

— Да, дедушка, но что это значит?

— НИ С ЧЕМ ПОДОБНЫМ МНЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ НЕ ПРИХОДИЛОСЬ, НО, ДУМАЮ, ТАКОЕ ВОЗМОЖНО. В ОПРЕДЕЛЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ… ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО… В ЕГО ДУШЕ ЖИВЕТ НЕКИЙ РИТМ… ДЕДУШКА?

— Ритм? А я думала, это всего лишь такой оборот, иносказание, что ли. Кстати, что плохого в дедушке?

— С ДЕДОМ Я БЫ ЕЩЕ СМИРИЛСЯ. НО ДЕДУШКА… А ЧТО ДАЛЬШЕ? ДЕДУСЯ? НО, ВОЗВРАЩАЯСЬ К ЭТОМУ ЖИЗНЕИЗМЕРИТЕЛЮ, Я ПОЛАГАЛ, ТЫ ВЕРИШЬ В ЛОГИКУ. ИНОСКАЗАНИЕ ТОЖЕ МОЖЕТ СООТВЕТСТВОВАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

Смерть помахал жизнеизмерителем.

— НАПРИМЕР, ЧАСТО ГОВОРЯТ: ТЕМНО ХОТЬ ГЛАЗ КОЛИ. ВИДЕЛ Я ТАКУЮ ТЕМНОТУ. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НИЧЕГО НЕ ВИДИШЬ. НО ЧЕГО Я НЕ МОГУ ВЗЯТЬ В ТОЛК — ЗАЧЕМ ГЛАЗА-ТО ВЫКАЛЫВАТЬ?…

Смерть вдруг замолчал.

— СНОВА Я ЗА СВОЕ! — воскликнул он. — КАКОЕ МНЕ ДЕЛО ДО ТОГО, ЧТО ЗНАЧИТ КАКАЯ-ТО ФРАЗА? ИЛИ КАК ТЫ МЕНЯ НАЗЫВАЕШЬ? ОБЩЕНИЕ С ЛЮДЬМИ ЗАТУМАНИВАЕТ МЫШЛЕНИЕ, ПОВЕРЬ МНЕ. НИКОГДА НЕ УВЛЕКАЙСЯ ЭТИМ.

— Но я — человек.

— А НИКТО И НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО БУДЕТ ЛЕГКО. ПРОСТО НЕ ДУМАЙ. НЕ ЧУВСТВУЙ.

— Ну, тебе лучше знать, — резко ответила Сьюзен.

— ВОЗМОЖНО, В НЕДАВНЕМ ПРОШЛОМ Я ПОЗВОЛИЛ СЕБЕ ИСПЫТАТЬ НЕКИЕ ЧУВСТВА, — продолжал Смерть. — НО Я МОГУ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ НИХ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ.

Он снова поднес к глазам жизнеизмеритель.

— ЗАБАВНО… Я ЗАМЕЧАЛ, ЧТО МУЗЫКА, ЯВЛЯЯСЬ ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ БЕССМЕРТНОЙ, СПОСОБНА ПРОДЛИТЬ ЖИЗНЬ ТОМУ, КТО ТЕСНО С НЕЙ СВЯЗАН. НАПРИМЕР, ВСЕ ЗНАМЕНИТЫЕ КОМПОЗИТОРЫ ОТЧАЯННО ЦЕПЛЯЮТСЯ ЗА ЖИЗНЬ. А ВЕДЬ НЕКОТОРЫЕ БЫЛИ ГЛУХИ КАК ПРОБКИ, КОГДА Я ПРИХОДИЛ К НИМ. ВИДИМО, КАКОМУ-ТО БОГУ ЭТО ПОКАЗАЛОСЬ ОЧЕНЬ ЗАБАВНЫМ. — Смерть очень неплохо изобразил презрение. — ШУТКА В ИХ СТИЛЕ[43].

Он поставил часы на стол и щелкнул про ним костяным пальцем.

— Вауууммммииии-чида-чида-чида, — пропели часы.

— У НЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ ЖИЗНИ. ТОЛЬКО МУЗЫКА.

— Музыка захватила его?

— МОЖНО И ТАК СКАЗАТЬ.

— Продлила ему жизнь?

— ЖИЗНЬ РАСТЯЖИМА. ТАКОЕ СЛУЧАЕТСЯ. НЕ ЧАСТО. И ОБЫЧНО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ТРАГИЧЕСКИ, НЕСКОЛЬКО ТЕАТРАЛЬНО. НО ЭТО — НЕ ЧЕЛОВЕК. ЭТО — МУЗЫКА.

— Он играл на каком-то инструменте со струнами, похожем на гитару…

Смерть резко повернулся к ней.

— ПРАВДА? ГМ…

— Это важно?

— СКОРЕЕ… ИНТЕРЕСНО.

— Я должна что-то знать?

— НЕТ. ПРОСТО Я КОЕ-ЧТО ВСПОМНИЛ. НИЧЕГО ОСОБЕННОГО… ДРЕВНИЕ МИФЫ. НО ВСЕ РЕШИТСЯ САМО СОБОЙ. МОЖЕШЬ НЕ БЕСПОКОИТЬСЯ.

— Как так само собой?

— СКОРЕЕ ВСЕГО, В БЛИЖАЙШИЕ ДНИ ОН УМРЕТ.

Сьюзен уставилась на жизнеизмеритель.

— Но это ведь ужасно!

— У ТЕБЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ С ЭТИМ МОЛОДЫМ ЧЕЛОВЕКОМ?

— Что? Нет! Я и видела-то его всего один раз!

— И ВАШИ ВЗГЛЯДЫ НЕ ВСТРЕЧАЛИСЬ В ЗАПОЛНЕННОМ ЛЮДЬМИ ЗАЛЕ? НИЧЕГО ПОДОБНОГО НЕ БЫЛО?

— Нет! Конечно нет!

— ТОГДА ПОЧЕМУ ЭТО ТЕБЯ БЕСПОКОИТ?

— Потому что он ва… он — человек, вот почему, — сказала Сьюзен и сама себе удивилась. — Просто я не могу понять… разве можно так обращаться с живыми людьми? — добавила она, запинаясь. — В общем… Не знаю.

Смерть наклонился так, что его череп оказался на уровне ее лица.

— ЛЮДИ ГЛУПЫ И ПОНАПРАСНУ РАСТРАЧИВАЮТ СВОИ ЖИЗНИ. НЕУЖЕЛИ ТЫ ЭТОГО ЕЩЕ НЕ ЗАМЕТИЛА? РАЗВЕ ТЫ НЕ СМОТРЕЛА С ЛОШАДИ НА ГОРОД? ПРАВДА ОН ПОХОЖ НА МУРАВЕЙНИК, ПОЛНЫЙ СЛЕПЫХ СОЗДАНИЙ, КОТОРЫЕ СЧИТАЮТ СВОЙ МЕЛКИЙ ЗЕМНОЙ МИРОК РЕАЛЬНЫМ? ТЫ ВИДИШЬ ОСВЕЩЕННЫЕ ОКНА, И ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ДУМАТЬ, ЧТО ЗА НИМИ СКРЫВАЕТСЯ ВЕЛИКОЕ МНОЖЕСТВО ИНТЕРЕСНЫХ ИСТОРИЙ И СОБЫТИЙ, ХОТЯ ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТАМ, ЗА ОКНАМИ, НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ МЕЛОЧНЫХ ТУПЫХ ДУШОНОК, ПОЖИРАТЕЛЕЙ ПИЩИ, НАЗЫВАЮЩИХ СВОИ ИНСТИНКТЫ ЧУВСТВАМИ. ОНИ ДУМАЮТ, ИХ НИЧТОЖНЫЕ ЖИЗНИ БОЛЕЕ ЗНАЧИМЫ, ЧЕМ ДУНОВЕНИЕ ВЕТЕРКА.

В глазах Смерти ярко полыхал синий огонь. Ей показалось, что ее поглощает какая-то бездна.

— Нет, — прошептала Сьюзен. — Нет… Я никогда так не думала.

Смерть резко выпрямился и отвернулся.

— НО ВООБЩЕ ЭТО ПОМОГАЕТ.

— Но в том, как люди умирают, нет никакого смысла! — воскликнула Сьюзен. — Это же хаос! Где справедливость?!

— ХА.

— А ты? Ты ведь вмешался! Спас моего отца!

— Я ПОСТУПИЛ ГЛУПО. ИЗМЕНЕНИЕ СУДЬБЫ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА СПОСОБНО ИЗМЕНИТЬ ВЕСЬ МИР. Я ПОМНЮ ЭТО. ЗАПОМНИ И ТЫ.

Смерть по-прежнему не поворачивался к Сьюзен.

— Не понимаю, почему мы не имеем права вмешиваться?! Ведь мир станет от этого только лучше!

— ХА.

— Или ты боишься изменить мир?

Смерть повернулся. И, взглянув на него, Сьюзен попятилась.

Он медленно направился к ней, а голос его превратился в шипение:

— И ТЫ ПОСМЕЛА СКАЗАТЬ ЭТО МНЕ? ТЫ, НАРЯДИВШАЯСЯ В КРАСИВОЕ ПЛАТЬЕ, ПОСМЕЛА СКАЗАТЬ ЭТО МНЕ? ТЫ? ТЫ ЛЕПЕЧЕШЬ ОБ ИЗМЕНЕНИИ МИРА? ЧТО, НЕ МОЖЕШЬ НАЙТИ В СЕБЕ СМЕЛОСТЬ И ПРИНЯТЬ ВСЕ КАК ЕСТЬ? ЗНАТЬ, КАК СЛЕДУЕТ ПОСТУПИТЬ, И ПОСТУПАТЬ СООТВЕТСТВЕННО, НЕВЗИРАЯ НИ НА ЧТО… ДА ЕСТЬ ЛИ ХОТЬ ОДИН ЧЕЛОВЕК В ЭТОМ МИРЕ, КОТОРЫЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОНИМАЕТ, ЧТО ТАКОЕ ДОЛГ?

Его пальцы конвульсивно сжимались и разжимались.

— Я ВЕЛЕЛ ТЕБЕ ЗАПОМНИТЬ… ДЛЯ НАС ВРЕМЯ — ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ МЕСТО. ОНО РАССРЕДОТОЧЕНО. ЕСТЬ ТО, ЧТО ЕСТЬ, И ТО, ЧТО БУДЕТ. ИЗМЕНЯЯ ПОРЯДОК ВЕЩЕЙ, ТЫ НЕСЕШЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ВНЕСЕННЫЕ ТОБОЙ ИЗМЕНЕНИЯ, А ОНА СЛИШКОМ ТЯЖЕЛА.

— Это всего лишь оправдание!

Она долго смотрела на высокую фигуру, после чего развернулась и зашагала из комнаты прочь.

— СЬЮЗЕН?

На полпути она остановилась, но оборачиваться не стала.

— Да?

— У МЕНЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО… КОСТЛЯВЫЕ КОЛЕНИ?

— Да!

Вероятно, это был первый на Плоском мире чехол для пианино, и сделали его из ковровой дорожки. Утес легко забросил инструмент на плечо, а в другую руку взял мешок с камнями.

— Не тяжело? — спросил Бадди.

Утес покачал пианино, словно взвешивая его.

— Немного, — ответил он. Под ним заскрипели половицы. — А обязательно было вытаскивать из него все эти части?

— Так нужно, — вмешался в разговор Золто. — Это как… с каретой. Чем больше частей снимаешь, тем быстрее она едет. Пошли.

Они вышли из дома. Бадди старался не привлекать к себе внимание — насколько может не привлекать к себе внимание человек в компании с гномом, приматом и троллем, тащившим в мешке рояль.

— Это как карета, — повторял Утес, пока они шли в «Барабан». — Большая черная карета с ливером.

— С ливером? — переспросил Бадди. Он уже начинал привыкать к своему новому имени.

— Ну, со щитами и всем таким.

— А, с ливреей.

— И с этим тоже.

— А вот если бы у тебя была куча золота, Золто, что бы ты сделал? — спросил Бадди.

Гитара в чехле едва слышно отзывалась на звуки его голоса.

Золто задумался. Он хотел сказать, что для гнома весь смысл обладания кучей золота заключается в обладании кучей золота. Причем это золото не должно «работать», как иногда говорится; для полного гномьего счастья достаточно, чтобы оно было самым обычным золотым золотом.

— Не знаю, — откликнулся он наконец. — Никогда не думал, что у меня может появиться куча золота. А ты? Чего ты хочешь?

— Готов поклясться, я бы стал самым знаменитым музыкантом в мире.

— Такие клятвы опасны, — заметил Утес.

— У-ук.

— Но разве не того же хочет каждый артист?

— Знаю из личного опыта и могу поделиться им с вами, — встрял Золто, — что каждый настоящий артист хочет, действительно хочет, чтобы ему заплатили.

— И стать знаменитым, — не сдавался Бадди.

— Вот насчет этого не скажу, — пожал плечами Золто. — Трудно быть знаменитым и живым. Лично я хочу играть музыку каждый день, а в конце дня слышать: «Спасибо, было очень здорово, возьмите деньги, как насчет завтра, в это же время?»

— И все?

— Мне вполне достаточно. Мне хотелось бы, чтобы люди говорили: «Нам нужен хороший трубач, эй, найдите-ка Золто Золтссона!»

— По-моему, скучно.

— А мне нравится, когда скучно, потому что это бывает долго.

Они подошли к боковому входу в «Барабан» и вскоре очутились в комнатушке, в которой воняло крысами и уже выпитым пивом. Из бара доносились приглушенные голоса.

— Похоже, народу собралось немало, — заметил Золто.

К ним трусцой подбежал Гибискус:

— Так, ребята, вы готовы?

— Погоди, — сказал Утес. — Мы еще не обсудили гонорар.

— Я же сказал «шесть долларов», а вы чего ожидали? Вы — не из Гильдии, восемь долларов — это ставка Гильдии.

— Мы и не собирались просить у тебя восемь долларов, — возразил Золто.

— Вот и хорошо.

— Мы согласны на шестнадцать.

— Шестнадцать? С ума сошли! Это же двойная ставка Гильдии!

— Но там собралась целая толпа, — указал Золто. — Уверен, ты продашь много пива. Впрочем, мы можем вернуться домой.

— Эй, эй, давай все обсудим, — засуетился Гибискус и, обняв Золто за плечи, отвел его в угол.

Бадди смотрел, как библиотекарь изучает пианино. Никогда прежде он не видел, чтобы музыкант пробовал инструмент на вкус. Потом орангутан открыл крышку и принялся осматривать клавиши. Потом ударил по нескольким из них.

Довольно потирая руки, вернулся Золто.

— Ну все, я договорился, — объявил он. — Ха!

— Сколько? — спросил Утес.

— Шесть долларов! — ответил Золто.

Все промолчали.

— Извини, — наконец промолвил Бадди. — Мы ждали, что ты нам назовешь какое-нибудь число с окончанием «надцать».

— Я оставался твердым и непреклонным, — гордо сказал Золто. — Он понижал ставку не больше чем по два доллара за раз.

Согласно некоторым религиозным учениям, вселенная началась со слова, песни, танца или музыкальной пьесы. Знаменитые Слушающие монахи Овцепикских гор, настолько отточившие свой слух, что легко определяли значение карты по звуку, с которым она ложилась на стол, — эти монахи поставили перед собой очень трудную задачу: отделить от всяких едва уловимых вселенских шумов и окаменелого эха самые первые звуки.

Так вот, согласно их уверениям, в самом Начале Всего Сущего было очень шумно.

Однако люди с наиболее чутким слухом (те, кто чаще других выигрывает в покер), умеющие расслышать эхо, что гуляет в аммонитах и янтаре, клялись и божились, будто бы они слышали звуки, возникшие много раньше.

Эти звуки были словами: «Раз, два, три, четыре».

Но самый лучший слушальщик, посвятивший всю свою жизнь исследованию базальта, заявил, что ему удалось расслышать то, что было еще до этого.

На вопрос о том, что же это были за звуки, он ответил, что, ему кажется, в самом-самом Начале Всего Сущего кто-то произнес: «Раз, два».

Никто никогда не интересовался, что потом произошло со звуком, давшим рождение вселенной, — если такой звук, конечно, существовал. Это — мифология, и тут неуместно задавать подобные вопросы.

Ну а Чудакулли верил, что все возникло случайно или, как в случае с деканом, назло.

Старшие волшебники еще ни разу не посещали «Залатанный Барабан», будучи, как говорится, при исполнении. В тот день все они осознавали, что находятся здесь в не вполне понятном официальном качестве, а потому вели себя сдержанно. Вокруг них образовалось свободное пространство, но не слишком большое, так как в «Барабане» было необычно многолюдно.

— Тяжелая здесь атмосфера, — заметил Чудакулли, оглядевшись. — О, вижу, тут снова подают «Настоящий Эль». Принесите-ка пинту «действительно странного турботского».

Волшебники напряженно наблюдали за тем, как он осушает бокал. Анк-морпоркское пиво обладало собственным, неповторимым вкусом, который, вероятно, придавала ему местная вода. Некоторые люди считали его похожим на мясной бульон, но были неправы. Мясной бульон обычно холоднее.

Чудакулли с довольным видом облизнул губы.

— Мы-то точно знаем, из чего делается настоящее анк-морпоркское пиво, — сказал он.

Волшебники дружно кивнули. Они это точно знали и потому предпочитали пить джин с тоником.

Чудакулли огляделся. Обычно в это время в «Барабане» уже начиналась парочка драк или по меньшей мере легкая поножовщина. Сейчас же со всех сторон слышались только тихие разговоры; все посетители не сводили глаз с небольшой сцены в дальнем конце помещения, на которой, впрочем, ничего особенного не происходило. Теоретически сцену закрывал занавес, на самом деле являвшийся старой простыней. Из-за которой доносились глухие удары.

Волшебники сидели довольно близко к сцене. Волшебникам вообще, как правило, достаются самые хорошие места. Чудакулли показалось, что до него доносятся приглушенные голоса. Неясные тени, виднеющиеся за простыней, что-то яростно обсуждали.

— Он спросил, как нас зовут.

— Утес, Бадди, Золто и библиотекарь. Я думал, он знает.

— Да нет, нам нужно придумать общее название.

— А это обязательно?

— Что-нибудь типа «Веселых Трубадуров».

— У-ук!

— «Золто и Золтоетки»?

— Да? А может, «Утес и Утесетки»?

— У-у-ук, у-ук. У-у-ук у-ук?

— Нет, нам нужно другое название. Музыкальное.

— Как насчет «Золота»? Хорошее гномье название.

— Не годится. Нужно другое.

— Тогда «Серебро».

— У-ук!

— Вряд ли нам стоит называться именами, которые ассоциируются у людей с тяжелым металлом, Золто.

— Да что мы так головы-то ломаем? Мы просто группа людей, которые играют музыку.

— Нет, название — это очень важно.

— У нас особенная гитара. Может, назовемся «Группой, В Которой На Гитаре Играет Бадди»?

— У-у-ук.

— Нет, как-то глупо.

— Э… «Группа, В Музыке Которой Слышится Глас Рока»?

— Это уже лучше, а короче?

Вселенная затаила дыхание.

— «Рок-Группа»?

— Мне нравится. Коротко и грязновато, точь-в-точь я.

— У-ук.

— Но мы должны дать название музыке.

— Рано или поздно она сама назовется.

Чудакулли оглядел бар.

В противоположном конце зала бродил Себя-Режу-Без-Ножа Достабль — самый выдающийся бизнесмен-неудачник Анк-Морпорка. Он злонамеренно пытался продать кому-то сосиску в тесте, что было явным признаком краха очередного стопроцентно верного и выгодного коммерческого предприятия. Достабль возвращался к сосискам только в том случае, если во всех остальных своих начинаниях терпел неудачу[44].

Достабль бесплатно помахал Чудакулли рукой.

За соседним столиком сидел один из вербовщиков Гильдии Музыкантов Губошлеп Шпиц в сопровождении пары коллег, чьи познания в музыке ограничивались исполнением партии ударных инструментов на человеческих черепах. Выражение решимости на его лице говорило о том, что он пришел сюда не ради собственного удовольствия; скорее, судя по злобному виду Шпица и его коллег из Гильдии, они пришли сюда ради удовольствия других людей, за которое тем придется хорошенько заплатить.

Чудакулли заметно повеселел. Вечер обещал быть более веселым, чем он ожидал.

Рядом со сценой стоял еще один столик. Сначала взгляд аркканцлера безразлично скользнул по нему, но, тут же затормозив, вернулся.

За столиком сидела девушка, одна. Конечно, в «Барабане» часто можно было увидеть девушек. В том числе одиноких. Обычно они приходили сюда, чтобы перестать быть одинокими.

Странным было другое. Вокруг этой девушки никого не было, несмотря на то, что скамейки рядом были битком забиты посетителями. «А она довольно привлекательна. Если, конечно, вам нравятся тощенькие… — подумал Чудакулли. — Как же таких называют? Сорванками — что-то вроде…» Девушка была одета в черное, модного чахоточного фасона платье с кружевами. На плече у девушки сидел ворон.

Почувствовав на себе взгляд Чудакулли, она повернула голову — и исчезла.

Более или менее.

Но он же, в конце концов, был волшебником. У него даже глаза заслезились от того, как она то появлялась, то исчезала.

Ах да, краем уха он слышал, что в городе видели зубных фей. Это, видимо, одна из них. Феи тоже люди, должны же быть у них выходные.

Тут его внимание отвлекло какое-то движение на столе. Мимо промчался Смерть Крыс, тащивший чашку арахиса.

Чудакулли повернулся к волшебникам. Декан так и не снял свою остроконечную шляпу, лицо его как-то странно блестело.

— Декан, тебе, похоже, жарко, — заметил Чудакулли.

— Уверяю, аркканцлер, мне приятно и прохладно, — возразил декан, в то время как с его бровей начал моросить мелкий дождик.

Профессор современного руносложения подозрительно принюхался.

— Тут кто-то жарит бекон? — осведомился он.

— Сними шляпу, декан, — посоветовал Чудакулли. — Сразу полегчает.

— Этот запах напоминает мне о Доме Взаимного Удовлетворения, что содержит госпожа Лада, — заметил главный философ.

Все с удивлением воззрились на него.

— Просто однажды проходил мимо, — быстро добавил философ.

— Эй, руноплет, сними-ка с декана шляпу, — велел Чудакулли.

— Уверяю…

Шляпа слетела с головы декана. Из-под нее вывалилось что-то высокое, жирное и такое же остроконечное.

— Декан, — произнес после долгой паузы Чудакулли, — что ты сделал со своими волосами? Они похожи на пику спереди и на утиную zhopa, простите мой клатчский, сзади. И все это к тому же блестит.

— Мамблмамблмамбллавандамамбл, — угрюмо пробормотал декан.

— Что-что?

— Я сказал, что это — лавандовое масло, — громко произнес декан. — Кстати, некоторые из нас считают такой стиль сейчас очень модным. Твоя основная проблема, аркканцлер, состоит в том, что ты совсем, совсем не понимаешь людей нашего возраста!

— Ты имеешь в виду… всех тех, кто на семь месяцев старше меня?

На сей раз декан замялся.

— А я о чем? — наконец выдавил он.

— Кстати, старина, ты случаем пилюли из сушеных лягушек не принимаешь? — поинтересовался Чудакулли.

— Конечно нет, они же для душевнобольных! — воскликнул декан.

— Ага, вот и я говорю…

Занавес поднялся, вернее, рывками сдвинулся в сторону.

«Рок-Группа» прищурилась в свете факелов.

Никто не аплодировал. С другой стороны, никто ничего не бросал, что по стандартам «Барабана» являлось сердечным приветствием.

Чудакулли увидел высокого кудрявого юношу, сжимавшего в руках нечто похожее на недоделанную гитару или побывавшее в жестокой схватке банджо. Рядом стоял гном с трубой, похожей на боевой рог. Позади, за кучей камней, сидел тролль с молотками в руках. Библиотекарь стоял возле — Чудакулли наклонился вперед — скелета рояля, установленного на пивные бочки.

Юноша, казалось, был парализован вниманием собравшихся.

— Привет… э-э… Анк-Морпорк… — неуверенно произнес он.

Эта долгая беседа, видимо, полностью его вымотала, и он начал играть.

Ритм был незамысловатым, на улице такой бы и не заметили, но затем последовала серия потрясающих аккордов, и… и Чудакулли вдруг понял, что аккорды ни за чем не следовали, потому что ритм никуда не исчезал. Но это невозможно! На гитаре так не играют!

Гном выдувал какие-то звуки из своей трубы. Библиотекарь опустил руки и явно наобум пробежался пальцами по клавишам.

Такого грохота Чудакулли слышать еще не приходилось.

А потом… потом… грохот перестал быть грохотом.

Это было похоже на ту чепуху о белом свете, которую постоянно несли молодые волшебники с факультета высокоэнергетической магии. Они говорили, что если смешать все цвета, то в результате получится белый, — полная чушь, по мнению Чудакулли, потому что каждый дурак знает: если смешать все оказавшиеся под рукой цвета, то получится зелено-коричневая грязь, даже отдаленно не напоминающая белый цвет. Но теперь он смутно начинал понимать, что они имели в виду.

Вся эта музыкальная грязь вдруг выстроилась, лишилась шума, и внутри ее возникла новая музыка.

Гребень декана задрожал.

Толпа пришла в движение.

Чудакулли внезапно почувствовал, что его нога притоптывает, и тут же наступил на нее второй ногой.

Волшебники подпрыгивали на стульях и выбрасывали в воздух почему-то только два пальца.

Чудакулли наклонился к казначею и что-то крикнул ему в ухо.

— Что? — не понял казначей.

— Я говорю, все сошли с ума, кроме тебя и меня!

— Что?

— Эта музыка!

— Да! Грандиозно! — Казначей замахал тощими лапками.

— Впрочем, по поводу тебя я не совсем уверен!

Чудакулли откинулся на спинку стула и достал чудометр. Стрелка дрожала как сумасшедшая, словно прибор не мог точно определить, есть ли в зале волшебство или нет.

Аркканцлер резко ткнул казначея локтем в бок.

— Это не волшебство! Это нечто совсем иное!

— Ты абсолютно прав!

Чудакулли вдруг показалось, что они говорят на разных языках.

— Я имею в виду, это слишком!

— О да!

Чудакулли тяжело вдохнул.

— Тебе не пора принять пилюлю из сушеных лягушек?

Из рояля повалил дым. Пальцы библиотекаря бегали по клавишам, как Казанунда по женскому монастырю.

Чудакулли обвел взглядом зал. Он чувствовал себя страшно одиноким.

Впрочем, был еще кое-кто, кого музыка не захватила. Губошлеп встал. Следом за ним поднялись его коллеги.

А потом они достали какие-то шипастые дубинки. Чудакулли знал законы Гильдий, а за соблюдением законов нужно следить. Иначе вся система управления городом рухнет. Эта музыка совершенно точно была незаконной — если на свете вообще существует незаконная музыка, то вот она. Тем не менее… аркканцлер закатал рукав и на всякий случай приготовил шаровую молнию.

Один из стражей Гильдии вдруг выронил дубинку и схватился за ногу. Второй закрутился на месте, словно получил удар по уху. На шляпе Губошлепа появилась вмятина, словно его треснули по голове.

Один слезящийся глаз Чудакулли все же сумел разглядеть, как зубная фея что было сил врезала Губошлепу по башке ручкой косы.

Аркканцлер был очень неглупым человеком, просто иногда он не успевал следить за событиями. Например, сейчас он никак не мог взять в толк, зачем зубной фее коса, — разве на зубах растет трава? Но потом молния вдруг обожгла ему пальцы, он сунул их в рот — и внезапно понял, что звучавшая музыка обрела новое качество. Очень странное качество.

— О нет, — пробормотал он. Шаровая молния выпала у него из рук и подожгла башмаки казначея. — Она ведь живая.

Чудакулли схватил пивную кружку, одним глотком осушил ее и поставил мимо стола.

Клатчскую пустыню, в том числе и ту ее область, через которую шла пунктирная линия, ярко озаряла луна. Лунного света доставалось поровну обеим сторонам, но людей, подобных управляющему делами Гильдии Музыкантов, такое положение дел не устраивает.

Сержант пересек утоптанный песок плаца. Наконец он остановился, присел и, сунув в зубы сигару, чиркнул спичкой обо что-то, торчавшее из песка.

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, — произнесло что-то.

— Ну как, солдат, довольно? — спросил сержант.

— ДОВОЛЬНО ЧЕГО, СЕРЖАНТ?

— Два дня на солнце, без пищи, без воды… Ты, должно быть, обезумел от жажды, готов молить, чтобы тебя откопали, верно?

— ДА, ПРИЗНАТЬСЯ, ТУТ СКУЧНОВАТО.

— Скучновато?

— БОЮСЬ, ЧТО ДА.

— Скучновато?! Тут не скучают! Это же знаменитая Яма! Она должна быть ужасной физической и душевной пыткой! Через день ты должен превратиться в… — Сержант незаметно заглянул в шпаргалку на запястье. — В неистового безумца! Я весь день наблюдал за тобой! Но ты ни разу не застонал! Я не мог оставаться в своем… этом, как его, таком месте, где обычно сидишь с бумагами и всем прочим…

— В КАБИНЕТЕ.

— …И спокойно работать, пока ты находишься здесь! Даже я не мог этого вынести!

Костлявый Билл поднял взгляд. Он понял, что пришло время проявить некоторую вежливость.

— МИЛОСЕРДИЯ… УМОЛЯЮ… — пробормотал он.

Сержант облегченно расслабился.

— А ЭТО ОБЫЧНО ПОМОГАЕТ ЛЮДЯМ ЗАБЫВАТЬ?

— Забывать? Да человек обо всем забывает, когда его сажают в… в эту, э-э…

— В ЯМУ.

— Да! Вот именно!

— СЕРЖАНТ, МОГУ Я ОБРАТИТЬСЯ К ТЕБЕ С НЕБОЛЬШОЙ ПРОСЬБОЙ?

— Да?

— ТЫ НЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ПОСИЖУ ЗДЕСЬ ЕЩЕ ПАРУ ДЕНЬКОВ?

Сержант открыл было рот, чтобы ответить, но тут из-за ближайшей дюны налетели д'рыги.

— Музыка? — переспросил патриций. — Ну-ка, расскажи поподробнее.

Он откинулся на спинку кресла и принял позу, подразумевающую внимательное слушание. Что-что, а слушать он умел. Патриций создавал своего рода ментальную дыру, жадно засасывающую в себя каждое слово. Человек готов был рассказать ему что угодно, лишь бы нарушить эту жуткую тишину.

Кроме того, верховный правитель Анк-Морпорка лорд Витинари любил музыку.

Вот вы, наверное, гадаете сейчас, какая музыка может понравиться такому человеку?

Возможно, высоко формализованная камерная музыка или громоподобная оперная.

Но на самом деле патрицию нравилась музыка, которую не играли. Как считал лично он, всяческие издевательства посредством высушенных кож, частей дохлых кошек и кусков металла в форме струн или труб — весь этот кошмар только разрушает музыку. Музыка должна оставаться на бумаге в виде точек и крючочков, нанесенных на аккуратные линии. Только в таком виде сохраняется ее первозданная чистота. А стоит к музыке прикоснуться человеку, ее сразу отравляет гниль. Куда лучше сидеть в тихой комнате и читать нотные листы, когда от разума композитора тебя отделяют лишь чернила на бумаге. При одной мысли о том, что музыку играют какие-то жирные, потные типы, люди с волосами в ушах, как слюна капает с их подбородков… одно это способно вызвать содрогание. Впрочем, содрогался патриций несильно, так как никогда не доходил в проявлении своих чувств до крайности.

— И что потом?

— А потом он начал петь, вашчесть, — ответил лицензированный нищий и неформальный информатор Хромоногий Майкл. — Песню об огромных огненных, этих… яйцах.

Патриций удивленно поднял бровь.

— Что-что?

— По-моему, там о чем-то таком шла речь. Слова я толком разобрать не успел, потому что рояль взорвался.

— О? Полагаю, это несколько нарушило ход событий?

— Нет, обезьяна продолжала играть на том, что осталось, а люди повскакивали со своих мест, принялись орать, подпрыгивать и топать ногами, словно нашествие тараканов случилось.

— Ты сказал, что во время этой музыки пострадали люди из Гильдии Музыкантов?

— О да, вашчесть. Причем совершенно странным образом. Они побелели как простыня. По крайней мере… — Хромоногий Майкл, вероятно, вспомнил о состоянии собственного постельного белья. — Как некоторые простыни.

Слушая нищего, патриций пробегал взглядом принесенные доклады. Вечер выдался крайне необычным. Бесчинства в «Барабане»… в этом ничего необычного не было, хотя, судя по всему, вчерашний дебош нельзя было назвать типичным, кроме того, он никогда не слышал о танцующих волшебниках. Ему показалось, что он узнает симптомы. Ну а если сбудется еще одно опасение…

— А скажи-ка мне, Майкл, как реагировал на происходящее господин Достабль?

— Что, вашчесть?

— Вроде бы я задал тебе достаточно простой вопрос.

Вопрос: «Но я же не говорил, что там был старина Достабль, как вы об этом узнали?» — яростно стучался в гортань Хромоногого Майкла, но, к счастью, нищий дважды, трижды и четырежды подумал насчет разумности задавания вопросов патрицию.

— Он просто сидел и смотрел, вашчесть. С открытым ртом. А потом подпрыгнул и убежал.

— Понятно, ничего себе. Благодарю тебя, Хромоногий Майкл. Можешь быть свободным.

Нищий не уходил.

— Старикашка Рон говорил, вашчесть иногда платит за информацию.

— Правда? Он действительно так сказал? Очень интересно. — Витинари сделал какую-то пометку на полях доклада. — Спасибо.

— Э…

— Не смею задерживать.

— Э… да, конечно. Да хранят вас боги, вашчесть, — сказал Хромоногий Майкл и спасся бегством.

Когда шаги нищего стихли, патриций подошел к окну, заложил руки за спину и вздохнул.

Наверное, где-то на свете есть города, правителям которых приходится беспокоиться только о всяких мелочах… о нашествиях варваров, к примеру, о вовремя сданном годовом отчете, об извержениях вулканов. В этих городах не живут люди, которые открывают дверь действительности и метафорически произносят: «Привет, заходите, очень рад вас видеть. Какой замечательный у вас топор. Кстати, не могу ли я позаимствовать у вас денег, раз уж вы заглянули?»

О происшествии с господином Хонгом знают все. Но только в общих чертах. А вот что именно с ним произошло — не известно никому.

Ну что за город… Каждую весну приходится выводить реку из берегов, чтобы потушить очередной пожар. Примерно раз в месяц взрывается Гильдия Алхимиков.

Он вернулся к столу и что-то записал. Похоже на то, что вскоре кое-кого придется убить.

Потом патриций взял третью часть «Прелюдии соль-мажор» Фондельсона и углубился в чтение.

Сьюзен свернула в переулок, где некоторое время назад оставила Бинки. Рядом с лошадью на мостовой валялось с полдюжины мужчин, стонавших и сжимавших руками некие части тела. Сьюзен не обратила на них внимания. Любой человек, попытавшийся украсть лошадь Смерти, быстро узнавал, что на самом деле значит выражение «адская боль». Бинки отличалась точностью ударов — боль концентрировалась в очень небольшом и весьма личном месте.

— Это музыка его играла, а не наоборот, — сказала Сьюзен. — По-моему, он даже не касался струн.

— ПИСК.

Сьюзен потерла ладонь. У Губошлепа оказалась неожиданно крепкая голова.

— Могу я убить это, не убивая его самого?

— ПИСК.

— Не стоит даже пробовать, — перевел ворон. — Он живет только благодаря музыке.

— Но деду… но он сказал, что в итоге музыка его и убьет!

— Вселенная велика и прекрасна, это точно, — согласился ворон.

— ПИСК.

— Но… послушай, если музыка — паразит или нечто вроде, — сказала Сьюзен, когда Бинки начала подниматься в небо, — зачем ей убивать своего хозяина?

— ПИСК.

— Он сказал, что вот тут ты его поймала. Он не знает, — ответил ворон. — Я сойду над Щеботаном, хорошо?

— Да что такого в этом парне? — недоумевала Сьюзен. — Музыка использует его — но для чего?

— Двадцать семь долларов! — воскликнул Чудакулли. — Двадцать семь долларов за то, чтобы вас отпустили! И этот сержант все время ухмылялся! Волшебники арестованы!

Он прошагал вдоль строя упавших духом волшебников.

— Вы вообще слышали, чтобы Стражу в «Барабан» вызывали? Что, по-вашему, вы там творили?

— Мамбл-мамбл-мамбл, — пробормотал декан, уставившись в пол.

— Не понял?

— Мамбл-мамбл-мытанцевали-мамбл.

— Танцевали, — не повышая голоса, повторил Чудакулли и зашагал вдоль строя. — И это вы называете танцами? Всю эту свалку и броски через плечо? Эти кувырки по всему залу? Даже тролли (ничего не имею против троллей, на самом деле отличные ребята, просто отличные) не ведут себя так, но вы же считаетесь волшебниками! Людям полагается смотреть на вас снизу вверх — и вовсе не потому, что вы, кувыркаясь, пролетаете над их головами. Эй, руноложец, не думай, что я не заметил твоего выступления. Честно говоря, выглядело омерзительно. Бедному казначею пришлось даже прилечь отдохнуть. Танцы — это… хороводы, понимаете? Майские деревья и все такое, здоровая кадриль, балы там всякие… Во время танца не размахивают людьми, как боевым топором гнома (кстати, вот она, настоящая соль земли, всегда об этом говорил). Я внятно излагаю?

— Мамбл-мамбл-мамбл-мамбл-новсетакделали-мамбл, — пробормотал декан, упорно не поднимая взгляда.

— Вот уж не думал, что придется отдавать такой приказ волшебникам старше восемнадцати лет… — покачал головой Чудакулли. — Но начиная с этого самого момента и вплоть до особого распоряжения всем вам запрещается покидать территорию Университета!

Нельзя сказать, что этот запрет был таким уж жестоким наказанием. Волшебники с недоверием относятся к воздуху, который не побыл в помещении хотя бы один день. Большую часть своих жизней волшебники проводят, курсируя между личными покоями и обеденным столом. Но сейчас все они испытали странное чувство…

— Мамбл-мамбл-непонимаюпочему-мамбл, — пробормотал декан.

Потом, значительно позже, когда музыка уже умрет, декан скажет, что скорее всего им двигало то, что на самом деле он никогда не был молодым — вернее, не был молодым, будучи вместе с тем достаточно взрослым, чтобы осознавать свою молодость. Подобно большинству волшебников, он поступил в Университет в столь раннем возрасте, что остроконечная шляпа то и дело падала ему на глаза. Ну а после обучения… после он стал волшебником.

Его снова посетило чувство, будто в своей жизни он пропустил нечто очень важное. И он осознал это всего пару дней назад. Не понял, правда, что именно он пропустил. Ему вдруг отчаянно захотелось что-то совершить. Хотя непонятно, что именно. Но свершить как можно быстрее. Ему хотелось… он чувствовал себя жителем тундры, который как-то утром проснулся с непреодолимым желанием покататься на водных лыжах. Нет, он не будет сидеть взаперти, пока в воздухе витает эта чудесная музыка…

— Мамбл-мамбл-мамбл-янебудусидетьвзаперти-мамбл.

Его охватили неизведанные эмоции. Он не станет повиноваться! Он отрицает все! Включая закон всемирного тяготения. И он не будет аккуратно складывать одежду, перед тем как лечь спать! Чудакулли, конечно, скажет: «О, да у нас тут мятеж?! Ну и против чего же мы протестуем?» И тогда он ответит… произнесет яркую, запоминающуюся речь! Да, именно так он и поступит! Он скажет ему…

Но аркканцлер уже ушел.

— Мамбл-мамбл-мамбл, — вызывающе пробормотал декан, известный в узких кругах бунтарь.

Сквозь жуткий шум пробился едва слышный стук. Утес осторожно приоткрыл дверь.

— Это я, Гибискус. Вот ваше пиво. Пейте и выматывайтесь!

— Но как? Как нам отсюда уйти? — поинтересовался Золто. — Стоит нам высунуть нос, как они начинают требовать еще!

Гибискус пожал плечами:

— Мне плевать. Но вы должны мне доллар за пиво и еще двадцать пять за сломанную мебель и…

Утес закрыл дверь.

— Я могу поговорить с ним, — предложил Золто.

— Мы и так на мели, — возразил Бадди.

Они переглянулись.

— Но, — продолжал Бадди, — толпа нас любит. По-моему, мы имели успех.

Утес откусил горлышко у бутылки с пивом и вылил содержимое себе на голову[45].

— Ты лучше скажи нам, — откликнулся Золто, — что такое ты вытворял на сцене?

— У-ук.

— И откуда, — добавил Утес, раздавив бутылку в ладони, — мы знали, что именно нам нужно играть?

— У-ук.

— И еще, — сказал Золто, — что за чушь ты пел?

— Э-э…

— «Кончай топтаться на моих новых синих башмаках»? — припомнил Утес.

— У-ук.

— «Клевая девица госпожа Поли»? — спросил Золто.

— Э-э…

— «Сто Гелитские Кружева»? — поинтересовался Утес.

— У-ук?

— Это такие тонкие кружева, которые плетут в Сто Гелите, — пояснил Золто и бросил исподлобья взгляд на Бадди.

— И кстати, что такое «хелло, бэйби»?

— Э-э…

— Ты поосторожнее с выражениями… Кое-кто может принять это на свой счет.

— Не знаю. Просто эти слова оказались здесь, — попытался объяснить Бадди. — Они были частью музыки, ну я и…

— И двигался ты как-то… смешно. Как будто, у тебя со штанами что-то случилось, — не успокаивался Золто. — Я не слишком хорошо разбираюсь в людях, но некоторые зрительницы смотрели на тебя так, как гном смотрит на девушку, отцу которой принадлежат большой рудник и несколько богатых жил.

— Ага, — подхватил Утес. — Или когда тролль думает: «Ты только посмотри, ну и формация у этой…»

— Ты уверен, что в тебе нет эльфийской крови? — спросил Золто. — Пару раз мне показалось, что ты ведешь себя как-то… по-эльфийски.

— Я сам не знаю, что происходит! — воскликнул Бадди.

Гитара застонала. Все оглянулись на нее.

— Нужно взять ее, — предложил Утес, — и выбросить в реку. Все, кто «за», скажите «Да». Или «У-ук».

Молчание. Никто не спешил привести приговор в исполнение.

— Но… — неуверенно произнес Золто. — Но ведь мы им действительно нравимся.

Они немного подумали над этим.

— И не могу сказать, что это мне… неприятно, — наконец отозвался Бадди.

— Должен признать… стольких поклонников у меня еще не было, — кивнул Утес.

— У-ук.

— Но раз мы такие здоровские, то почему еще не богатые? — поинтересовался Золто.

— Потому что договариваешься ты, — откликнулся Утес. — А если нам еще придется за мебель платить, скоро я буду есть через соломинку.

— Ты хочешь сказать, я не умею договариваться?! — Золто вскочил на ноги.

— В трубу ты дуешь неплохо, но финансовым гением тебя назвать трудно.

— Ха, хотел бы я посмотреть…

Раздался стук в дверь. Утес вздохнул.

— Это снова Гибискус. Дайте-ка мне зеркало, попытаюсь выбить с другой стороны.

Бадди открыл дверь. Утес угадал, это был Гибискус, но за ним стоял невысокий человек в длинном балахоне и с широкой улыбкой на лице.

— А, — сказал он, улыбаясь. — Ты — Бадди, верно?

— Э… да.

А потом мужчина, казалось, не сделав ни единого движения, оказался в комнате и захлопнул дверь прямо перед лицом владельца «Барабана».

— Меня зовут Достабль, — представился он, все так же широко улыбаясь. — С.Р.Б.Н. Достабль. Смею предположить, вы обо мне слышали.

— У-ук!

— Я разговариваю не с тобой, а с этими ребятами.

— Нет, — ответил Бадди. — Вроде не слышали.

Улыбка человечка стала еще шире.

— По-моему, ребята, у вас возникли неприятности, — продолжил Достабль. — Сломанная мебель и все такое…

— Нам даже не заплатят, — пожаловался Утес, свирепо глядя на Золто.

— Ну, — развел руками Достабль, — в этом я смогу вам помочь. Я — прирожденный бизнесмен. Занимаюсь бизнесом. А вы, как вижу, музыканты. Играете музыку. Вам не следует занимать свои светлые головы мыслями о деньгах. Это мешает творческому процессу. Как насчет того, чтобы предоставить все переговоры мне?

— Ха! — хмыкнул Золто, все еще помнивший оскорбления по поводу своей деловой хватки. — А что ты умеешь?

— Для начала, — сказал Достабль, — я могу устроить, чтобы с вами сполна рассчитались за сегодняшнее выступление.

— А как же мебель? — спросил Бадди.

— Ее ломают здесь каждый вечер, — небрежно заметил Достабль. — Гибискус просто решил отыграться на вас. С ним я договорюсь. Скажу по секрету, вам следует опасаться подобных людей.

Он наклонился ближе, широкая улыбка светилась на его лице. Если бы Достабль улыбнулся еще шире, верхняя часть головы просто свалилась бы на пол.

— Ребята, — сказал он, — этот город — настоящие джунгли.

— Если с нами рассчитаются, я ему поверю, — заявил Золто.

— Вот так просто? — удивился Утес.

— Я верю всем, кто дает мне деньги.

Бадди бросил взгляд на стол. Непонятно почему, но он чувствовал, что, если бы они сейчас совершали ошибку, гитара должна была бы как-то отреагировать, может, крайне неблагозвучно взвыть, но она лишь тихонько мурлыкала какой-то мотивчик.

— Ну, хорошо, — кивнул Утес. — Я согласен. Мне надоело выбивать себе зубы.

— Договорились, — ответил Бадди.

— Отлично! Грандиозно! Вместе мы сделаем отличную музыку, по крайней мере вы, ребята!

Достабль достал лист бумаги и карандаш. В глазах у Себя-Режу возбужденно ревел лев.

А высоко над Овцепикскими горами Сьюзен перелетала на Бинки через облачную гряду.

— Как он может так говорить?! — воскликнула она. — Сам вертит человеческими жизнями как хочет, а потом рассуждает о каком-то там долге!

В Гильдии Музыкантов были зажжены все свечи.

Горлышко бутылки с джином выбивало звучную дробь о край стакана. Наконец Губошлеп с глухим стуком поставил бутылку на стол.

— Кто-нибудь знает, что это за типы? — спросил господин Клеть, когда Губошлепу удалось-таки со второй попытки взять стакан. — Должен же хоть кто-то их знать!

— О мальчишке ничего не известно, — откликнулся Губошлеп. — Прежде его никто не видел. А… а… тролль, сам знаешь, по Анк-Морпорку их целые стаи шатаются, да и кроме того…

— Одним из них вполне определенно был университетский библиотекарь, — сообщил Герберт Туес по кличке Господин Клавесин, библиотекарь Гильдии Музыкантов.

— Его, пожалуй, лучше пока не трогать, — сказал Клеть.

Остальные согласно кивнули. Кому захочется связываться с библиотекарем, когда можно поколотить кого-нибудь размером поменьше?

— А что гном?

— Да, кстати, что гном?

— По некоторым данным, это Золто Золтссон, живет где-то на Федрской улице…

Клеть недовольно заворчал.

— Немедленно пошли туда ребят. Пусть они им растолкуют, кто в этом городе главная скрипка. Хат-хат-хат!

«Рок-Группа» поспешно удалялась в ночь, оставив позади шум и гам «Залатанного Барабана».

— Какой приятный человек, не правда ли? — спросил Золто. — Не только рассчитался с нами за концерт, но и проявил такой интерес, что добавил двадцать монет из своего кармана!

— Кажется, — возразил Утес, — он сказал, что дает нам эти двадцать долларов под проценты.

— Ай, это одно и то же. А еще он сказал, что обеспечит нас работой. Ты контракт читал?

— А ты?

— Там очень мелкий шрифт, — пожал плечами Золто и тут же повеселел. — Зато его много. Должно быть, хороший контракт, раз в нем столько всяких слов.

— А библиотекарь сбежал, — вставил Бадди. — Сначала долго-долго у-укал, а потом сбежал.

— Ха! — ухмыльнулся Золто. — Попомните мои слова, он еще жалеть об этом будет! Вот спросят его, ну, как оно было, — и что он ответит? «Я расстался с ними до того, как они стали знаменитыми»?

— А по-моему, он ответит только «у-ук».

— Как бы то ни было, рояль придется чинить.

— Ага, — согласился Утес. — Но я знаю одного парня, он собирает всякие замысловатые штуки из спичек. Он его починит.

В «Садах Карри» два доллара превратились в две порции кормы барашка и виндалу из уранинита, а также в бутылку вина, настолько химического, что его могли пить даже тролли.

— А еще, — сказал Золто, когда они расположились за столиком в ожидании заказа, — нам нужно подыскать себе другое место для ночлега.

— Но что плохого в твоей комнате?

— Сквозняки, — ответил Золто. — Видите ли, в двери появилась дыра, напоминающая по форме пианино.

— Конечно, ты же сам ее и прорубил.

— Ну и что?

— А домовладелец возражать не будет?

— Конечно, будет. Зачем еще нужны домовладельцы? Ничего, ребята, мы на подъеме. Нутром чую.

— А мне казалось, ты такой счастливый потому, что нам заплатили, — усмехнулся Бадди.

— Конечно. Но я буду еще счастливее, если мне заплатят много.

Гитара едва слышно мурлыкала. Бадди взял ее и тронул струну.

Золто выронил нож.

— Она звучит точь-в-точь как пианино! — воскликнул он.

— По-моему, она может звучать как любой инструмент, — пожал плечами Бадди. — А теперь она узнала, как звучит пианино.

— Волшебство, — покачал головой Утес.

— Конечно волшебство, — согласился Золто. — А я о чем вам говорил? Странный старинный инструмент, найденный в пыльной старой лавке в темную грозовую ночь…

— Никакой грозы тогда не было, — перебил его Утес.

— Но она могла быть… Ладно, ладно, но дождик-то накрапывал! И было в этой ночи что-то особенное. Готов поспорить, если мы вернемся туда, лавки на месте не окажется. Вот вам доказательство! У любого спроси, все знают, что предметы, приобретенные в лавках, которые на следующий же день исчезают, являются таинственными орудиями самой Судьбы. И Судьба нам улыбается… Может быть.

— Что-то она с нами явно делает, — признал Утес. — Надеюсь, это улыбка.

— И господин Достабль пообещал, что завтра мы будем выступать в особенном месте, действительно особенном.

— Это хорошо, — сказал Бадди. — Мы должны играть.

— А люди должны слушать нашу музыку.

— Конечно. — Утес выглядел несколько озадаченным. — Хорошо. Согласен. Именно этого мы и хотим. А еще — немножко денег.

— Господин Достабль нам поможет, — уверил его Золто, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы заметить странные нотки в голосе Бадди. — Должно быть, он очень успешен в своих делах. У него офис на Саторской площади, а это может себе позволить только настоящий воротила.

Наступал новый день.

Однако он еще не успел наступить до конца, когда Чудакулли стрелой пронесся по покрытым росой университетским лужайкам и яростно забарабанил в дверь факультета высокоэнергетической магии.

Обычно он обходил это место стороной. Вовсе не потому, что не понимал, чем именно занимаются там молодые волшебники, — просто аркканцлер не без оснований подозревал, что они сами этого не понимают. Казалось, наибольшее удовольствие они получали от ниспровержения всяческих истин. За обедом они только и говорили о своих очередных достижениях: «Ого! Мы только что опровергли теорию Мозгового о невесомости чара! Поразительно!» Словно этой беспардонной выходкой стоило гордиться…

А еще они постоянно намекали на возможность расщепления самой мелкой магической частицы — чара. Вот этого аркканцлер вообще не мог понять. Ну разлетятся осколки чара по всем углам. Какая от этого польза? Вселенная и так достаточно нестабильна, чтобы ее еще на прочность испытывать.

Дверь приоткрылась.

— А, это ты, аркканцлер.

Чудакулли просунул в щель башмак и отжал дверь немного шире.

— Доброе утро, Думминг, рад видеть тебя в добром здравии в столь ранний час.

Самый молодой преподаватель Университета Думминг Тупс прищурился от яркого света.

— Что, уже утро? — удивился он.

Чудакулли протиснулся в помещение факультета высокоэнергетической магии. С точки зрения всякого придерживающегося традиций волшебника, обстановка тут была несколько необычной. Здесь не было ни черепов, ни заплывших воском свечей. Комната выглядела как лаборатория алхимика, приземлившаяся после очередного взрыва в мастерской кузнеца.

И мантия Думминга тоже оставляла желать лучшего. Длина была правильной, но цвет! Выцветший серо-зеленый! Плюс множество карманов и непонятных рукоятей, а капюшон оторочен кроличьим мехом. Где блестки, где старые добрые мистические символы? Только расплывшееся пятно от протекшей ручки.

— Ты последнее время никуда не выходил? — осведомился Чудакулли.

— Что? Нет. А должен был? Этот прибор, Увеличатель, все мое время отнимает. Я тебе его как-то демонстрировал…[46]

— Да, да, помню, — произнес Чудакулли, озираясь. — А здесь еще кто-нибудь работает?

— Ну… я работаю, а еще Тез Кошмарный, Сказз… и Чокнутый Дронго, кажется…

Чудакулли мигнул.

— Кто-кто? — спросил он, а потом из глубин памяти на поверхность всплыл ужасный ответ. Только существа определенного вида могли носить такие имена. — Это что, студенты?

— Гм… да. — Думминг отступил на шаг. — Но им же можно. То есть, аркканцлер, это же университет и…

Чудакулли почесал за ухом. Конечно, Думминг был прав. Эти чертовы студенты вечно под ногами путаются, шагу некуда ступить. Лично он всячески избегал встреч с ними, насколько это было возможно; так же поступали и другие преподаватели, предпочитавшие спасаться бегством или отсиживаться за закрытыми дверями кабинетов. Профессор современного руносложения, например, прятался в шкафу, чтобы не вести занятия.

— Позови-ка их, — приказал Чудакулли. — Кажется, я лишился всего преподавательского состава.

— Но что это даст, аркканцлер? — вежливо спросил Думминг Тупс.

— Даст что?

— Простите?

Они непонимающе уставились друг на друга. Два разума, столкнувшись на узкой улочке, остановились и стали ждать, кто первым включит задний ход.

— Профессора, — первым не выдержал Чудакулли. — Декан и все остальные. Окончательно сбрендили. Всю ночь бренчали на гитарах. А декан сшил себе мантию из кожи.

— Ну, кожа очень практичный и функциональный материал…

— Вот он ее и практикует, — мрачно заявил Чудакулли.

(…Декан отошел в сторону. Манекен он позаимствовал у домоправительницы, госпожи Герпес.

В фасон, возникший в его воспаленном воображении, он внес некоторые изменения. Во-первых, любой волшебник по своей природе не способен носить одежду, которая не доходит ему по крайней мере до лодыжек, поэтому кожи ушло много. Зато для заклепок места хоть отбавляй.

Сначала он сделал слово «ДЕКАН».

Смотрелось оно как-то куце. Чуть подумав, он добавил «РАЖДЕН, ШТОБ», а дальше оставил пустое место, потому что сам не был уверен, для чего именно он был рожден. «РАЖДЕН, ШТОБ ЖРАТЬ» не звучало.

После некоторых раздумий он написал: «ЖИВИ ВСЛАСТЯХ, УМРИ МОЛО МЫД». Тут он допустил ошибку. Перевернул материал, чтобы пробить дырки под заклепки, и перепутал направление, в котором нужно было двигаться.

Впрочем, направление тут неважно, главное ведь движение. Именно об этом говорит музыка, в которой звучит глас Рока…)

— …Профессор современного руносложения стучит в своей комнате в барабаны, все остальные обзавелись гитарами, но это еще ничего, ты бы посмотрел, что сотворил казначей со своей мантией! — продолжал Чудакулли. — А библиотекарь бродит повсюду и что-то напевает, и никто не обращает внимания на мои слова!

Он оглядел студентов. Нельзя сказать, что это зрелище успокаивало. И дело было не только во внешнем виде студентов. Весь высший состав Университета свихнулся на какой-то странной музыке, а эти люди добровольно торчали взаперти потому, что работали.

— И чем же вы здесь занимаетесь? — вопросил он. — Вот ты… как тебя зовут?

Студент, на которого указал острый палец Чудакулли, смущенно поежился.

— Э-э… Гм… Чокнутый Дронго, — ответил он, судорожно сжимая в руках поля шляпы.

— Чокнутый. Дронго, — повторил Чудакулли. — Именно так тебя и зовут? Именно этот ярлычок нашит на всех твоих майках?

— Гм… Нет, аркканцлер.

— Итак, на самом деле тебя зовут?…

— Адриан Турнепс, аркканцлер.

— Почему же ты называешь себя Чокнутым Дронго, господин Турнепс?

— Гм… ну…

— Однажды он выпил целую пинту шэнди, — подсказал Думминг, у которого хватило совести слегка смутиться.

Чудакулли посмотрел на него ничего не выражающим взглядом. «Ладно, другого выхода все равно нет…»

— Ну, хорошо, ребята, — устало промолвил он. — Посмотрим, что вы скажете вот на это…

Он достал из-под мантии пивную кружку, вынесенную из «Залатанного Барабана» и закрытую картонной подставкой. Подставку держала крепко примотанная веревка.

— Что там, аркканцлер? — спросил Думминг Тупс.

— Немного музыки, парень.

— Музыки? Но музыку… ее нельзя поймать.

— Как бы мне хотелось стать таким умником, как ты, знающим ответы на все вопросы, — отрезал Чудакулли. — Вон та большая колба подойдет… Эй, ты, Чокнутый Адриан, сними с нее крышку и будь готов закрыть ее, как только я скажу. Готов, Чокнутый Адриан?… Начали!

Чудакулли быстро открыл отозвавшуюся сердитым аккордом кружку и перевернул ее над колбой. Чокнутый Дронго-Адриан, до смерти запуганный аркканцлером, тут же захлопнул крышку.

А потом они услышали его — настойчивый ритм, отскакивающий от стеклянных стенок.

Студенты дружно уставились на колбу.

Внутри колбы что-то двигалось. Что-то неопределенное.

— Поймал ее вчера вечером в «Барабане».

— Но это невозможно! — возразил Тупс. — Музыку нельзя поймать.

— А это что перед тобой, юноша? Ожившее пиво?

— И она со вчерашнего вечера сидела в кружке? — спросил Тупс.

— Да.

— Но это невозможно!

Думминг выглядел совершенно удрученным. Есть люди, которые с рождения верят, что все-все тайны вселенной могут быть раскрыты.

Чудакулли ободряюще похлопал его по плечу.

— Ну-ну, быть волшебником не так легко, правда? — сказал он.

Некоторое время Тупс смотрел на кружку, а потом решительно сжал губы.

— Хорошо! Мы с этим разберемся! Должно быть, тут дело в частоте! Не иначе! Тез Кошмарный, тащи хрустальный шар! Сказз, разыщи моток стальной проволоки! Мы докажем, что это все частота!

«Рок-Группа» провела ночь на постоялом дворе для одиноких мужчин, что в переулке рядом с Тусклой улицей. Этот факт наверняка заинтересовал бы четырех вышибал из Гильдии Музыкантов, которые всю ночь тупо просидели возле дыры, напоминавшей по форме пианино, в доме на Федрской улице.

Кипя от ярости, Сьюзен шагала по комнатам Смерти. Легкий страх только усиливал бурлящий внутри гнев.

Что за упаднические мысли? Неужели можно довольствоваться тем, что являешься олицетворением слепой силы? Нет, тут все нужно менять…

Ее отец пытался начать эти самые перемены. Но, честно говоря, ему несколько мешала сентиментальность.

Титул герцога ему присвоила Кели, королева Сто Лата. «Герцог» означает «военачальник», но отец Сьюзен никогда ни с кем не сражался. Всю свою жизнь он мотался по равнине Сто, от одного жалкого городишки к другому, и вел дипломатические беседы, пытался убедить одних людей поговорить с другими. Насколько было известно Сьюзен, он не убил ни одного человека, хотя, быть может, заговорил до смерти нескольких политиков. Не слишком-то подходящая работа для военачальника. Да, стоит признать, мелких, личных войн стало меньше, чем раньше, но… вряд ли этой заслугой можно гордится. Разве это масштаб?

Она прошла по комнате с жизнеизмерителями. Даже те часы, что стояли на самых верхних полках, вздрагивали от ее тяжелой поступи.

Она будет спасать жизни. Хороших людей следует пощадить, плохие могут умирать молодыми. Это, кроме того, позволит сохранить равновесие. Она ему покажет. А что касается ответственности… люди всегда стремятся к переменам. В конце концов, это — основа человеческой натуры.

Сьюзен открыла еще одну дверь и вошла в библиотеку.

Это помещение было даже больше, чем комната с жизнеизмерителями. Книжные шкафы уходили вверх подобно утесам, потолок был затянут дымкой.

«Конечно, — сказала она себе, — наивным было бы полагать, что ты сможешь пройти по миру, размахивая косой на манер волшебной палочки, и всего за одну ночь изменить его к лучшему. Потребуется время. Начать нужно с малого и развить успех».

Она протянула руку.

— Я вовсе не собираюсь говорить громким, гулким голосом. Лично я считаю это ненужной драмой и вообще довольно глупым. Мне всего-навсего нужна книга Диона Селина. Большое спасибо.

Библиотека вокруг нее продолжала трудиться. Миллионы книг писали сами себя, издавая легкий, похожий на тараканий, шорох.

Она вспомнила, как сидела у него на коленях, вернее, на подушке, положенной на его колени, потому что сидеть на самих коленях было невозможно. Как смотрела на костяной палец, следовавший за появлявшимися на странице буквами. Она училась читать собственную жизнь…

— Я жду, — многозначительно произнесла Сьюзен.

А потом сжала кулаки.

— ДИОН СЕЛИН.

Перед ней мгновенно появилась книга. Она едва успела поймать ее, прежде чем та упала на пол.

— Спасибо.

Сьюзен быстро перелистала страницы его жизни, пока не дошла до самой последней. После чего торопливо вернулась на несколько страниц назад и увидела смерть в «Барабане», аккуратно записанную и документально зафиксированную. Все было здесь — и все было неправдой. Он не умер. Книга лгала. Или — наверное, это будет наиболее точным описанием происходившего — книга говорила правду, а лгала действительность.

Самым важным было то, что с момента смерти Диона книга писала музыку. Страница за страницей были покрыты аккуратными нотными знаками. Прямо на глазах у Сьюзен на следующей строке появился скрипичный ключ.

Какие цели преследовала музыка? Почему спасла ему жизнь?

Это она, Сьюзен, должна была его спасти. Уверенность засела в ее сознании стальной балкой.

Поступить так было абсолютно необходимо. Она никогда с ним не встречалась, не обменялась ни словом, он был самым обычным человеком, однако именно его она должна была спасти.

Дедушка сказал, что так поступать не следует. Да что он знает о жизни? Он ведь никогда и не жил.

Блерт Фендер был гитарных дел мастером. Работа была тихой и приносила ему удовлетворение. На изготовление инструмента ему и его помощнику Гиббссону требовалось порядка пяти дней, если, конечно, они работали с хорошей, выдержанной древесиной. Блерт очень добросовестно относился к своему роду занятий, и всю жизнь он посвятил гитарам, и только гитарам. На которых, кстати, очень неплохо играл.

Вообще, он считал, что существуют гитаристы трех категорий. Во-первых, это те, кого он считал настоящими музыкантами, играющие в Опере или в небольших частных оркестрах. Потом — исполнители всяких народных песенок, которые совсем не умели играть, но это было неважно, потому что петь они тоже не умели. И наконец, трубадуры и прочие загорелые, обветренные типы, которые считали гитару (так же как и розу в зубах, коробку шоколадных конфет или расположенную в стратегически важном месте пару носков) одним из видов оружия в вечной борьбе полов. Из гитары они могли извлечь разве что пару-другую аккордов, зато были регулярными покупателями. Когда при появлении разъяренного мужа любовник выпрыгивает из окна, меньше всего он думает о принесенном с собой музыкальном инструменте.

Блерту казалось, что он видел музыкантов всех категорий.

Впрочем, этим утром он продал несколько инструментов волшебникам, что было достаточно необычно. Некоторые из них приобрели даже самоучитель для игры на гитаре, составленный Блертом.

Звякнул колокольчик.

— Слушаю… — Фендер поднял глаза на потенциального покупателя и, приложив гигантское умственное усилие, добавил: — Господин?

Дело было не только в кожаной куртке. И не в манжетах с заклепками. И не в огромном мече. Ни при чем был и шлем с длинными шипами. Дело было в коже, заклепках, мече и шлеме. Вряд ли данный покупатель относится к первой или второй категории, решил про себя Блерт.

Человек в нерешительности застыл, судорожно сжимая и разжимая пальцы. К диалогу он явно не был готов.

— Это гитарная лавка? — наконец спросил он.

Блерт оглядел товар, висевший на стенах и потолке.

— Э… да, — пожал плечами он.

— Я бы купил одну.

Что же касается третьей категории, человек выглядел одним из тех типов, которые даже до простого «здравствуйте» не снисходят, не говоря уж о всяких конфетах и розах.

— Э-э… — Блерт схватил первую попавшуюся под руку гитару и протянул ее покупателю. — Такую?

— Мне нужен инструмент который играет: «Блам-Блам-блажгла-БЛАМ-бламммм-оооиииееее!» Понятно?

Блерт опустил взгляд на гитару.

— Вряд ли она так умеет, — признался он.

Две огромные ладони с черными ногтями вырвали инструмент из его рук.

— Э-э… господин, ты ее неправильно дер…

— Зеркало есть?

— Э-э… нет…

Одна волосатая лапа взметнулась вверх и резко опустилась на струны.

Следующие десять секунд были, пожалуй, самыми ужасными во всей профессиональной жизни Блерта. Нельзя так поступать с беззащитным музыкальным инструментом. Представьте себе, вот вы выращиваете жеребенка, кормите его, ухаживаете за ним, заплетаете пестрые ленточки в его гриву и хвост, выгуливаете на полянке с маргаритками, по которой прыгают зайчики, а потом вдруг видите, как первый же наездник охаживает его плеткой и что есть сил вонзает в его бока шпоры.

Странный тип даже не играл, а словно что-то искал. Разумеется, он ничего не нашел, но когда стих последний якобы аккорд, на лице его появилось выражение, свидетельствующее о решимости продолжить поиски.

— Хорошо, сколько я должен?

Гитара продавалась за пятнадцать долларов, но музыкальная душа Блерта восстала.

— Двадцать пять долларов, — рявкнул он.

— Гм… согласен. Этого хватит?

Из какого-то потайного кармана он достал небольшой рубин.

— У меня нет сдачи!

Музыкальная душа Блерта все еще протестовала, но тут вмешался разум бизнесмена и выкрутил ему руки.

— Но я добавлю самоучитель, ремень и пару медиаторов, хорошо? В самоучителе есть картинки, куда нужно ставить пальцы, и все такое прочее.

— Договорились.

Варвар наконец вышел из лавки. Блерт уставился на рубин.

Зазвенел колокольчик. Он поднял взгляд.

На сей раз чуть легче. Заклепок на куртке меньше, и всего два шипа на шлеме.

— Только не говори, что ты хочешь купить гитару.

— Хочу. Ту, что делает вот так: «Вувиииоооу-ууиииоооуууунгнгнгнг».

Блерт затравленно огляделся по сторонам.

— Ага, нашел, — сказал он и взял ближайший инструмент. — Не знаю насчет «вувиииоооуууиии», но вот мой самоучитель, ремень, пара медиаторов. Вся эта радость — тридцать долларов. И знаешь, что еще: я совершенно бесплатно ее тебе настрою. По рукам?

— Э… да. Зеркало есть?

Зазвенел колокольчик.

А потом еще раз.

Спустя час Блерт устало прислонился к дверному косяку. На лице его блуждала идиотская улыбка, а руками он поддерживал пояс, чтобы штаны не спадали под весом денег.

— Гиббссон?

— Слушаю, босс?

— Помнишь гитары, что ты сделал, когда еще учился?

— Которые, по твоим словам, звучат так, словно кошка пытается погадить с зашитой задницей?

— Ты их выбросил?

— Нет, босс. Решил сохранить, чтобы хорошенько над собой посмеяться лет этак через пять, когда научусь делать настоящие инструменты.

Блерт вытер пот со лба. Из платка вывалилось несколько мелких золотых монет.

— А куда ты их положил? Так, мне просто интересно.

— Сунул в сарай, босс. Вместе с той дерьмовой древесиной, от которой, как ты сказал, пользы столько же, как от русалки в хоре.

— Тащи гитары сюда, понял? И ту древесину.

— Но ты же велел…

— И захвати пилу. А потом сгоняй за двумя галлонами черной краски и блестками.

— Блестками, босс?

— Купишь их в одежной лавке госпожи Космополит. И спроси, нет ли у нее блестящих анкских камней и какого-нибудь модного материала для ремней. Да… и не одолжит ли она нам самое большое зеркало?…

Блерт снова подтянул штаны.

— Потом сходи в доки и найми тролля. Вели ему встать на углу, и если еще хоть кто-нибудь войдет сюда и попытается сыграть… — Он с трудом припомнил название. — «Стремянку В Облака», так, кажется, она называется… Так вот, пусть он оторвет ему голову.

— Без предупреждения? — спросил Гиббссон.

— Это и будет предупреждением.

Прошел еще час.

Чудакулли стало скучно, и он послал Теза Кошмарного на кухню за закусками. Тупс и двое других студентов суетились вокруг колбы с хрустальными шарами и проволокой. А потом…

Между двумя гвоздями, вбитыми в верстак, была натянута проволока. Она вдруг задрожала в каком-то необычном ритме, разом потеряв отчетливые очертания.

В воздухе над ней повисли изогнутые зеленые линии.

— Что это? — удивился Чудакулли.

— Так выглядит звук, — сообщил Думминг.

— Звук выглядит? — переспросил Чудакулли. — Ага, понимаю… Никогда не видал, чтобы звук так выглядел. Вот, оказывается, зачем вам нужна магия, парни! Чтобы смотреть на звук? Послушайте, на кухне есть превосходные сыры, может, пойдем послушаем, как они пахнут?

Думминг вздохнул.

— Так выглядел бы звук, если бы твои уши были глазами, — объяснил он.

— Правда? — развеселился Чудакулли. — Удивительно!

— Он очень сложный, — продолжил Тупс. — С расстояния — простой, а вблизи — очень сложный. Как будто он…

— Живой, — твердо закончил за него Чудакулли.

— Э-э…

Это был студент, которого называли Сказзом. Весил он приблизительно семь стоунов, и у него была самая интересная прическа из всех, что доводилось видеть Чудакулли: челка до плеч вокруг всей головы. Только по кончику носа мир мог определить, в какую сторону смотрит Сказз. Если бы у него на шее вдруг появился нарыв, все решили бы, что он ходит задом наперед.

— Да, господин Сказз? — отозвался Чудакулли.

— Э… Кажется, я где-то читал об этом.

— Поразительно. Как тебе это удалось?

— В Овцепикских горах живут такие Слушающие монахи. Они утверждают, будто бы у вселенной есть фоновый шум. Словно эхо, порожденное неким звуком.

— Судя по всему, в этом есть смысл. Когда на свет появляется сама вселенная, должно так бабахнуть, что…

— Этот звук не обязательно должен быть громким, — перебил Тупс. — Скорее, он должен быть везде. Я читал эту книжку. Ее написал старый Риктор Жестянщик. Там говорится, что монахи посвятили себя слушанию этого звука. Который никогда не стихает.

— Вот именно, он очень громким должен быть, — возразил Чудакулли. — Если ветер дует не с той стороны, ты даже колокола Гильдии Наемных Убийц не услышишь. А этому звуку пришлось такие расстояния одолеть — ого-го!

— Все немножко иначе. Просто в те времена «везде» находилось в одном месте, — сказал Тупс.

Чудакулли посмотрел на него так, как человек смотрит на фокусника, только что доставшего у него из уха яйцо.

— Везде — в одном месте?

— Ага.

— А где было все остальное?

— Там же.

— Там же?

— Ага.

— Сплющилось до таких маленьких размеров?

В поведении Чудакулли появились вполне определенные симптомы. Если бы он был вулканом, жители близлежащих деревень уже бросились бы на поиски подходящей девственницы.

— Ха-ха, на самом деле можно сказать, что сплющилось до больших размеров, — ответил Тупс, который никогда не отличался осторожностью. — Дело в том, что, до того как появилась вселенная, пространства не существовало, — таким образом, все, что было, было везде.

— В том же везде, где мы сейчас находимся?

— Да.

— Хорошо, продолжай.

— Риктор утверждает, что, по его мнению, сначала был звук. Один мощный сложный аккорд.

Самый обширный и сложный звук из всех когда-либо существовавших. Настолько сложный, что его нельзя воспроизвести внутри вселенной, как нельзя открыть ящик ломом, который находится внутри ящика. Великий аккорд, который на самом деле определил существование всего сущего. Положил начало музыке, так сказать.

— Типа «та-да-а-а»? — уточнил Чудакулли.

— Возможно.

— А я думал, что вселенная возникла из-за того, что какой-то бог отрезал у другого брачный прибор и сделал из него вселенную. Эта теория всегда казалась мне наиболее простой. Ну, то есть такой поворот событий несложно себе представить.

— Э-э…

— А теперь ты говоришь мне, что кто-то подул в огромную дуду и бац — мы появились?

— Не уверен насчет кого-то.

— Шум сам по себе не появляется, это я знаю точно, — поднял палец Чудакулли.

Удостоверившись в том, что здравый смысл все же восторжествовал, он несколько успокоился и ободряюще похлопал Тупса по спине.

— Ничего, паренек, не смущайся, просто над твоей теорией надо еще поработать, — сказал он. — Старина Риктор несколько заблуждался. Он считал, что всем правят цифры.

— Но, аркканцлер, — не сдавался Тупс, — у вселенной есть свой ритм. День и ночь, свет и тьма, жизнь и смерть.

— Куриный суп и гренки, — добавил Чудакулли.

— Ну, не каждая метафора выдерживает пристальное рассмотрение.

Раздался стук в дверь. Вошел Тез Кошмарный с подносом в руках. За ним следовала домоправительница госпожа Герпес.

У Чудакулли отвисла челюсть.

Госпожа Герпес сделала реверанс.

— Доброе утро, вьяша честь.

Ее «конский хвост» подпрыгнул, зашуршали накрахмаленные юбки.

Челюсть Чудакулли слегка поднялась, но лишь затем, чтобы он смог выдавить:

— Что ты сделала со своими…

— Прошу прощения, госпожа Герпес, — вмешался Тупс. — Я хотел бы узнать вот что… Кто-нибудь из преподавателей уже завтракал?

— Тьочное наблюдение, господин Думминг, — жеманно отозвалась госпожа Герпес. Ее непостижимо полная грудь призывно качнулась под свитером. — Никто из господ волшьебников не пришел в зал, поэтому я распорядилась поднять подносы в их комнаты. Вьот.

Чудакулли опустил взгляд. Он и не подозревал, что у госпожи Герпес есть ноги. Конечно, теоретически женщина должна на чем-то передвигаться, но…

Из-под огромного гриба юбок торчали пухлые коленки. Ниже начинались белые гольфики.

— Твои волосы… — произнес он хриплым голосом.

— Штьо-нибудь не так? — спросила госпожа Герпес.

— Все в порядке, в полном порядке, — торопливо отреагировал Тупс. — Большое спасибо.

Наконец дверь за домоправительницей закрылась.

— Она щелкала пальцами, как ты и говорил, — сказал Тупс.

— Не только щелкала и не только пальцами, — пробормотал Чудакулли, которого била дрожь.

— А ты обратил внимание на ее туфли?

— По-моему, примерно на этом уровне мои глаза закрылись. Думаю, это был очень мудрый поступок.

— В общем, если эта музыка действительно живая, — подвел итог Тупс, — то она очень, очень заразна.

Дальнейшие события имели место в каретном сарае, принадлежавшем отцу Крэша, но они являлись лишь эхом событий, происходивших по всему городу.

Крэш получил свое имя вовсе не от родителей — он его сам себе выбрал. Неурожденный Крэш был сыном богатого торговца сеном и пищевыми продуктами, но презирал отца за то, что тот был мертв от шеи и выше, интересовался только материальными вещами, был лишен воображения и давал ему на карманные расходы каких-то три жалких доллара в неделю.

Отец Крэша непредусмотрительно оставил лошадей в каретном сарае, и сейчас они жались по углам, безуспешно пытаясь пробить копытами стены.

— Кажется, почти получилось, — похвастался Крэш.

С потолка сыпалась пыль. Древоточцы в страхе разбегались в поисках лучшего дома.

— Не, тот музон, что мы слышали в «Барабане», был совсем другим, — попытался покритиковать его Джимбо. — Как-то все было… как-то… типа не так.

Джимбо был лучшим другом Крэша и страстно хотел принадлежать к избранным.

— Но для начала совсем неплохо, — возразил Крэш. — Итак, ты и Нодди будете на гитарах. А ты, Падла… ты будешь играть на барабанах.

— Но я не умею, — развел руками Падла, которого действительно так звали.

— Никто не умеет играть на барабанах, — терпеливо объяснил Крэш. — Тут и знать-то нечего. Просто колоти по ним палками, делов-то!

— Да, а что, если я, типа, промахнусь?

— А ты сядь поближе. Вот так, — сказал Крэш и отодвинулся. — Ну а теперь… самое важное, действительно важное… как мы назовемся?

Утес огляделся.

— Кажется, мы осмотрели все дома, и будь я проклят, если хоть на одном из них есть вывеска с именем «Достабль».

Бадди кивнул. Большую часть Саторской площади занимал фасад Университета, но оставалось немного места и для других зданий. Зданий с бронзовыми табличками у дверей, всем своим видом говоривших, что даже вытирание ног о данный коврик дорогого стоит.

— Привет, ребята.

Они обернулись. Достабль радостно улыбался им из-за лотка с всевозможными сосисками и булочками. Рядом стояли два мешка.

— Извини за опоздание, — сказал Золто. — Никак не могли найти твой офис.

Достабль широко раскинул руки.

— Вот он, мой офис! — экспансивно воскликнул он. — Вся Саторская площадь! Тысячи квадратных футов! Превосходные коммуникации! Проходное место! А ну-ка, примерьте. — Он открыл один из мешков. — Размеры пришлось брать наугад.

Футболки были черными, из дешевого хлопка. Размер одной из них был XXXL.

— «Рок-Группа», — медленно прочитал надпись Утес. — Это — мы, да?

— А зачем они нам? — не понял Золто. — Мы и так знаем, кто мы такие.

— Реклама, — объяснил Достабль. — В общем, доверьтесь мне. — Он сунул в рот коричневый цилиндрик и поджег его. — Сегодня вечером наденьте то, что я вам принес. Я договорился о выступлении!

— Правда? — не поверил Бадди.

— Как и обещал.

— Ты нас только спросил, не хотим ли мы поиграть в отличном месте, — возразил Золто. — А мы ответили, что хотим.

— А там есть ливрея? — спросил Утес. Достабль начал заново:

— Огромный зал, масса публики! А кроме того, вы получите… — Он оглядел их открытые, доверчивые лица. — Десять долларов, а это больше ставки Гильдии! Ну, что скажете?

Лицо Золто расплылось в широченной улыбке.

— Каждый?

Достабль еще раз оценивающе оглядел их.

— Э-э… нет, — ответил он. — Десять долларов на всех. Подумайте сами, нужно ведь, чтобы вас заметили.

— Опять это слово, — простонал Утес. — Гильдия Музыкантов нас тоже заметит.

— Но не там, — уверил Достабль. — Гарантирую.

— Да где же это? — не выдержал Золто.

— Готовы к приятным новостям?

Музыканты дружно кивнули. Достабль просиял и выдохнул облако жирного дыма.

— В «Каверне»!

А ритм все продолжался… И, разумеется, мутировал…

Гортлик и Молотурк были песенниками и полноправными членами Гильдии Музыкантов. Они прославились тем, что сочиняли гномьи песни на все случаи жизни.

Некоторые уверяют, будто бы сочинять гномьи песни совсем не сложно, главное — знать, как пишется слово «золото», но этот подход слишком циничен. Большинство гномьих песен[47] состоят из единственного слова «золото», но ведь есть еще интонация. В гномьем языке имеются тысячи слов, которые означают «золото», но используются только в исключительных случаях, например когда гномы видят золото, им не принадлежащее. У Гортлика и Молотурка была небольшая комнатка на аллее Латунных Шлемов. Там за наковальней они и сочинили все свои самые популярные песни для сопровождения горных работ.

— Горт?

— М-м?

— Что ты скажешь вот на это?

Молотурк откашлялся:

Я подлый и крутой, и я подлый и крутой, и
Я подлый и крутой, и я подлый и крутой, и
Я с друзьями подвалю к тебе,
Угрожающе повернув шляпы козырьками назад!
Йо!

Гортлик задумчиво пожевал конец рукоятки своего композиторского молотка.

— А хороший ритм, — признал он, — но над текстом надо еще поработать.

— Имеешь в виду — вставить побольше «золото, золото, золото»?

— Ага. Как думаешь ее назвать?

— Э-э… Крыс-музыкой…

— Почему?

Молотурк выглядел несколько озадаченным.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Просто пришла в голову такая мысль, и все.

Гортлик согласно кивнул. Гномы были норным народом. Он знал, что им нравится, а что нет.

— Настоящая музыка должна отдавать норным запахом, мы — люди нор, мы вместе!

— Успокойтесь, успокойтесь, — сказал Достабль. — Это лучшее место в Анк-Морпорке. Не вижу, в чем проблема…

— В «Каверне»! — завопил Золто. — Ею владеет тролль Хризопраз, вот в чем проблема!

— Говорят, он — крестный отец всей Брекчии, — сказал Утес.

— Ну-ну, это еще не доказано…

— Сложно что-то доказать, если в твоей голове пробили дыру и засунули в нее твои же ноги!

— Не стоит относиться к нему с таким предубеждением только потому, что он — тролль.

— Я сам тролль! Поэтому я могу относиться к троллям с предубеждением, понял? Хризопраз тот еще бугор! Говорят, когда нашли банду Де Бриза, ни у кого не было зубов…

— Что это за «Каверна»? — встрял Бадди.

— Троллье заведение, — ответил Утес. — А еще говорят…

— Все будет чудесно! — воскликнул Достабль. — Не понимаю, чего так волноваться?!

— К тому же там притон азартных игр![48]

— Зато Гильдия Музыкантов туда носа не сунет, — напомнил Достабль. — Это ради вашего же блага.

— И ты будешь рассказывать, что мне на благо, а что — нет? — заорал Золто. — Это я и сам знаю! Ради собственного блага я не должен соваться в притон, где кишмя кишат тролли!

— В «Барабане» в тебя бросались топорами, — резонно заметил Достабль.

— Да, но только для хохмы. И они не целились.

— Как бы там ни было, — сказал Утес, — туда ходят только тролли и всякие глупые юнцы, которые думают, что это круто — выпить в тролльем баре. Настоящей публики там не будет.

Достабль постучал пальцем по переносице.

— Вы играете, — ответил он, — а я обеспечиваю публику. Это — моя забота.

— В тамошние двери я не пролезу! — привел Золто еще один довод.

— Но там огромные двери, — возразил Достабль.

— А для меня они слишком малы, потому что, если вы попытаетесь меня туда затащить, придется тащить и всю улицу, так крепко я в нее вцеплюсь!

— Проявите хоть немного благоразумия…

— Нет! — заорал Золто. — И я кричу за нас троих!

Гитара взвыла.

Бадди быстро схватил ее и сыграл пару аккордов, которые, похоже, ее успокоили.

— А мне кажется, — сказал он, — ей эта затея… нравится.

— Ей нравится… — пробормотал Золто, немного придя в себя. — Ну и ну! Тебе известно, что делают с забредшими в «Каверну» гномами?

— Нам нужны деньги, и я думаю, что хуже, чем поступила бы с нами Гильдия Музыкантов, играй мы в каком другом месте, с нами никто не поступит, — пожал плечами Бадди. — Кроме того, мы должны играть.

Они уставились друг на друга.

— Значит, договорились, — довольно сказал Достабль, выпустив пару дымовых колец. — А сейчас, ребята, вам стоит найти местечко поспокойнее, где вы проведете остаток дня и отдохнете.

— Тут ты прав, — согласился Утес. — Никогда не думал, что придется все время таскать эти камни…

Достабль поднял палец.

— Я и об этом позаботился. Вы не должны растрачивать свой талант на переноску тяжестей, сказал я себе и нанял помощника. Очень дешевого, всего за доллар в день. Его плату я удержу из вашего гонорара, так что волноваться не о чем. Познакомьтесь с Асфальтом.

— С кем? — не понял Бадди.

— Это я, — отозвался один из мешков рядом с Достаблем.

Мешок приоткрылся и оказался совсем не мешком, а… какой-то сплющенной… ходячей кучей…

У Бадди на глаза аж слезы навернулись. Асфальт выглядел настоящим троллем, за исключением того, что ростом был ниже гнома. Ниже — но не меньше. Недостаток роста Асфальт сполна компенсировал шириной и запахом.

— А почему, — спросил Утес, — он такой маленький?

— На меня сел слон, — мрачновато произнес Асфальт.

Золто громко высморкался.

— Только сел?

Асфальт уже был облачен в футболку с надписью «Рок-Группа». Она туго натягивалась на его широкой груди и волочилась по земле.

— Асфальт будет о вас заботиться, — сказал Достабль. — Он знает о шоу-бизнесе буквально все.

— Со мной вам нечего бояться, — широко улыбнулся Асфальт. — Со всеми работал, везде был, всем занимался.

— Можно пойти в Палисадники, — предложил Утес. — Когда в Университете выходной, там никого не бывает.

— Отлично, — поддержал Достабль. — Ну а мне еще многое нужно организовать. Увидимся вечером. В «Каверне». Ровно в семь.

Он быстро удалился.

— Знаешь, что мне показалось в нем самым странным? — спросил Золто.

— Что?

— Что он курил эту свою сосиску.

Асфальт схватил мешок Утеса и легко забросил его на плечо.

— Пошли, босс.

— На тебя сел слон? — уточнил Бадди, пока они шли по площади.

— Ага. В цирке, — ответил Асфальт. — Я убирал за ними навоз.

— Поэтому ты и стал таким?

— Неа. Таким я стал, после того как слон сел на меня четыре раза, — объяснил низкий плоский тролль. — Сам не знаю, и что это ему в голову взбрело. Я стоял себе спокойненько, убирал за ним, потом вдруг раз — и все потемнело, а потом еще раз — и потемнело, а потом…

— Я бы после первого же раза смотался, — заметил Золто.

— Не-а, — ответил Асфальт с довольной улыбкой. — Не мог я так поступить. Шоу-бизнес — это мое призвание.

Тупс уставился на сколоченное ими устройство.

— Я сам ничего не понимаю, — признался он. — Но, похоже… мы можем поймать ее струнами, а потом заставить струны играть музыку снова. Это как иконограф, только для звука.

Струну они поместили в резонирующий ящик. Он снова и снова проиграл одни и те же двенадцать тактов.

— Музыкальный ящик! — воскликнул Чудакулли. — Ну и ну!

— Вот бы музыканты поиграли перед множеством таких струн, — задумчиво произнес Тупс. — Может быть, нам удалось бы поймать музыку?

— Но для чего? — удивился Чудакулли. — Ради всего плоского, зачем?

— Ну… Если музыку можно будет посадить в ящики, отпадет необходимость в музыкантах.

Чудакулли замялся. Эту идею следовало хорошенько обдумать. Мир без музыкантов обладал определенной привлекательностью. Всех без исключения музыкантов аркканцлер считал нечесаными голодранцами. Очень негигиеничными.

Наконец Чудакулли неохотно покачал головой.

— Только не эту музыку, — сказал он. — Мы должны остановить ее, а не размножить.

— А что в ней плохого? — не понял Тупс.

— Она… Ты что, сам не видишь? Она заставляет людей вести себя странно. Делает из них грубиянов. Они перестают слушать что им говорят. Им хоть кол на голове теши. Это неправильно, так быть не должно. Кроме того… вспомни о господине Хонге.

— Определенно тут присутствует нечто необычное, — признал Тупс. — А нельзя ли получить еще образцы этой музыки? Для исследовательских целей, разумеется.

Чудакулли пожал плечами:

— Декан выведет нас на нее.

— Ничего себе, — прошептал Бадди в огромной, отзывавшейся эхом пустоте. — Неудивительно, что его назвали каверной. Это помещение огромно!

— Тут я чувствую себя настоящим гномом, — сказал Золто.

Асфальт просеменил к сцене.

— Раз-два, раз-два, — сказал он. — Раз. Раз. Раз-два, раз-два…

— Три, — подсказал Бадди.

Асфальт с несколько удрученным видом замолчал.

— Просто проверял, понимаете, просто проверял… проверял, — пробормотал он. — Проверял это, как его…

— Публики будет мало, — покачал головой Бадди.

— Или много. — Золто пнул стоявший у сцены ящик. — Посмотри-ка сюда.

Он развернул плакат. Остальные подошли ближе.

— О, да, здесь мы нарисованы, — удивился Утес. — Кто-то нас нарисовал.

— Выглядим круто, — заметил Золто.

— Бадди выглядит особенно хорошо, — сказал Асфальт. — Когда вот так размахивает гитарой.

— А зачем все эти молнии? — спросил Бадди.

— Я никогда не выглядел таким злым, даже когда злился, — проговорил Золто.

— «Новае Звучание, У Каторова Нет Скончания», — прочитал Утес, наморщив лоб от напряжения.

— «Рок-Группа», — продолжил Золто.

— О нет, — простонал он. — Тут говорится, что мы здесь выступим и все такое прочее. Мы покойники.

— «Буть Здесь Или Аставайся Квадратной Штукой», — прочитал Утес. — Я не понимаю…

— Здесь целая куча этих листов, — сказал Золто. — Слушайте, это же афиши. И знаете, что это значит? Он их развесил повсюду. В общем, когда Гильдия до нас доберется…

— Музыка свободна, — ответил Бадди. — Она должна быть свободной.

— Что? — воскликнул Золто. — Только не в этом гномьем городе!

— Музыка свободна по своей природе, — настаивал Бадди. — Люди не должны платить за то, чтобы играть музыку.

— Правильно! Паренек прав! Я всегда так говорил! Разве я так не говорил? Говорил, причем именно так.

Из тени кулис появился Достабль. С ним был тролль — Хризопраз, догадался Бадди. К его удивлению, особыми размерами или, скажем, угловатостью тролль не отличался. Напротив, он выглядел гладким и блестящим, как галька на берегу. И ни следа лишайника.

К тому же он был ОДЕТ. Ношение всяких тряпок, за исключением униформы или рабочей одежды, троллями не поощрялась. Обычно они обходились набедренной повязкой, закрывавшей то, что нужно было закрыть, и все. Но Хризопраз был одет в костюм. Который на нем явно не сидел, на первый взгляд из-за плохого покроя. На самом же деле костюм был пошит очень искусно, просто все тролли без исключения даже без одежды выглядят скверно скроенными.

Приехав в Анк-Морпорк, Хризопраз быстро усвоил основные жизненные правила. Начал он с главного: бить людей по голове — это бандитизм, но платить другим, чтобы они били людей вместо тебя, — это нормальный бизнес.

— Ребята, — сказал Достабль, — очень рад представить вам Хризопраза. Моего хорошего друга. Мы давно друг друга знаем. Верно, Хриз?

— Именно.

Хризопраз наградил Достабля теплой дружеской улыбкой. Так акула улыбается треске, с которой ее пока что устраивает плыть в одном направлении. Игра кремниевых мышц на щеках говорила, что настанет день, когда кое-кто сильно пожалеет о том, что называл его Хризом.

— Господин Себя-Режу заявляет, что вы, ребята, являетесь лучшим открытием с тех пор, как кто-то додумался продавать уже нарезанный хлеб, — сказал тролль. — Вы тут всем довольны?

Они молча кивнули. Люди предпочитали не разговаривать с Хризопразом дольше необходимого, чтобы случайно не обидеть его. Причем то, что Хризопраз обиделся, люди понимали не сразу. Они понимали это гораздо позже, когда в каком-нибудь темном переулке за их спинами вдруг раздавался чей-то мрачный голос: «Господин Хризопраз очень расстроен».

— Ступайте в гримерную, отдохните, — продолжил тролль. — Если захотите что-нибудь съесть или выпить, только скажите.

Пальцы его были унизаны бриллиантовыми перстнями. Утес таращился на них во все глаза.

Гримерная находилась рядом с туалетом и была заставлена пивными бочками. Золто прислонился к двери.

— Мне не нужны никакие деньги, — пробормотал он. — Только бы живым уйти…

— Еео о ешпокоитша… — невнятно зашепелявил Утес.

— Ты пытаешься говорить с закрытым ртом, Утес, — произнес Бадди.

— Я сказал, тебе-то что беспокоиться, за твои зубы никто и гроша не даст, — отозвался тролль.

Кто-то постучал в дверь. Утес быстро закрыл рот ладонью, но это оказался всего лишь Асфальт с подносом в руках.

Он принес три вида пива. Он принес даже бутерброды с копчеными крысами с хрустящей корочкой и отрезанными хвостами. А еще на подносе стояла чаша с превосходным антрацитным коксом, посыпанным пеплом.

— Жуй хорошенько, — посоветовал Золто, когда Утес взял чашу. — Может, в последний раз зубами работаешь…

— А вдруг все пройдет нормально, и мы спокойненько пойдем домой? — с надеждой промолвил Утес.

Бадди пробежался пальцами по струнам. Все даже есть перестали, когда музыка заполнила комнату.

— Волшебство… — покачал головой Утес.

— Не волнуйтесь, ребята, — успокоил их Асфальт. — Если возникнут проблемы, по зубам получите не вы.

Бадди резко перестал играть.

— А кто? — осведомился он.

— Самое странное, — продолжил низенький тролль, — что все вдруг стали играть эту вашу музыку Рока. Господин Достабль подписал на концерт еще одну группу. Типа, для разогрева публики.

— Какую?

— «Безумство» называется.

— И где они сейчас? — спросил Утес.

— Ну, как бы вам сказать… Вы знаете, почему ваша гримерная находится рядом с туалетом?

Спрятавшись за потрепанным занавесом «Каверны», Крэш пытался настроить гитару. Этот достаточно простой процесс осложнялся некоторыми непредвиденными обстоятельствами. Во-первых, Блерт понял, чего на самом деле хотят покупатели, и, предварительно попросив у предков прощения, начал уделять больше внимания приклеиванию к гитаре всяких блестящих штучек, нежели работе над функциональными частями инструмента. Иначе говоря, он просто вбил в гриф дюжину гвоздей и привязал к ним струны. Впрочем, это было не такой уж большой проблемой, так как Крэш обладал музыкальным талантом заложенной ноздри.

Юноша посмотрел на Джимбо, Нодди и Падлу. Джимбо, ныне бас-гитарист (Блерт, истерически хохоча, взял доску побольше и натянул на нее проволоку для оград), неуверенно поднял руку.

— В чем дело, Джимбо?

— Одна струна порвалась.

— Ну, у тебя же остались еще четыре.

— Ага, но я, э-э, не знаю, как на них играть.

— Но как играть на четырех, ты тоже не знал, значит, проблем стало меньше.

Падла выглянул из-за занавеса.

— Крэш?

— Да?

— Там, типа, сотни людей. Сотни! У многих гитары. Они, типа, размахивают ими!

«Безумство» прислушалось к шуму, царящему по ту сторону занавеса. У Крэша было не слишком много мозговых клеток, и мысли в результате ходили крайне странными маршрутами, но даже у него возникли смутные подозрения, что звучание, которого удалось добиться «Безумству», несколько отличается от действительно хорошего звучания, которое он слышал вчера вечером в «Барабане». Тогда ему хотелось радостно вопить и плясать, а от своего звучания ему хотелось громко взвыть и, честно говоря, надеть барабан Падлы на голову его владельца.

Нодди посмотрел в щель между занавесками.

— Ого, толпа волш… кажется, это волшебники сидят в первом ряду. Я… почти уверен, что это волшебники, но…

— Ты что, не можешь узнать волшебника, тупица? — ухмыльнулся Крэш. — Все просто: если у человека остроконечная шляпа, значит, он как пить дать волшебник.

— У одного из них… остроконечные волосы… — пробормотал Нодди.

Остальные члены «Безумства» прильнули к щели.

— Похоже на… рог единорога, только из волос…

— А что такое написано у него на спине? — спросил Джимбо.

— «РАЖДЕН, ШТОБ РУНИТЬ», — ответил Крэш, который читал быстрее всех и почти не шевелил губами.

— А этот тощий напялил расклешенный балахон, — сказал Нодди.

— Должно быть, застарелый любитель.

— А еще, у всех у них гитары! Думаешь, они пришли на нас посмотреть?

— А на кого еще?

— Разношерстная подобралась публика, — сказал Джимбо.

— Точно, — согласился Падла. — Разно… А что это значит?

— Это значит… значит… типа, дурная.

— Ага. Такой она и выглядит.

Крэш решительно кивнул.

— Пора выходить, — сказал он. — Ну что, парни, покажем им настоящую музыку Рока!

Асфальт, Утес и Золто сидели в углу гримерной, даже сюда доносился шум собравшейся в зале публики.

— Почему он молчит? — прошептал Асфальт.

— Не знаю, — ответил Золто.

Прижав к груди гитару, Бадди смотрел в пустоту. Иногда он похлопывал по ней в такт приходившим в голову мыслям.

— С ним такое бывает, — сказал Утес. — Усядется и таращится в пространство…

— Эй, что они там кричат? — насторожился Золто. — Прислушайтесь.

Сквозь шум проступил некий ритм.

— Что-то вроде «Рок, Рок, Рок», — наконец определил Утес.

Распахнулась дверь, и в нее наполовину вбежал, наполовину упал Достабль.

— Вы должны выйти! — заорал он. — Немедленно!

— Но я думал, эти ребята из «Безумия»… — начал было Золто.

— Даже не спрашивайте, — перебил его Достабль. — Пошли! Иначе там все разнесут!

Асфальт поднял камни.

— Хорошо, — сказал он.

— Нет, — сказал Бадди.

— В чем дело? — спросил Достабль. — Нервишки?

— Нет. Музыка должна быть бесплатной и свободной, как воздух и небо.

Золто завертел головой. В голосе Бадди звучали странные гармоники.

— Конечно, абсолютно согласен, вот и я говорю, — быстро проговорил Достабль. — Гильдия…

Бадди распрямил ноги и встал.

— Насколько я понимаю, людям пришлось заплатить, чтобы попасть сюда?

Золто кинул взгляд на других музыкантов. Казалось, никто ничего не замечал, но окончания слов Бадди звенели, как туго натянутые струны.

— А, ты об этом, — махнул рукой Достабль. — Ну разумеется. Я же должен возместить расходы. Ваш гонорар… износ пола… освещение сцены, отопление… амортизация…

Рев толпы стал громче. Теперь его сопровождал дружный топот ног.

Достабль судорожно сглотнул. Лицо его обреченно вытянулось, так, словно он готовился пойти на самую великую в своей жизни жертву.

— Наверное… я… может, повысить… ну, скажем… на доллар, — произнес он. Каждое слово с боем пробивалось наружу из сейфа его души.

— Мы выйдем на сцену при одном-единственном условии. Мы выступим еще раз, — сказал Бадди.

Золто с подозрением посмотрел на гитару.

— Что? Да нет проблем. Я все… — начал было Достабль.

— И бесплатно.

— Бесплатно?! — Отчаянный крик вырвался прежде, чем Достабль успел сжать зубы, но торговец тут же взял себя в руки. — Вам что, не нужна оплата? Конечно, раз вы так…

— Я имею в виду, — с каменным лицом перебил его Бадди, — если мы не возьмем денег за выступление, значит, и людям не придется платить за то, чтобы нас послушать. И нас смогут услышать все.

— То есть вы хотите играть бесплатно?

— Да!

— Но где тут выгода?

Бутылка из-под пива заплясала по столу и упала на пол. В дверях появился тролль, или, по крайней мере, его часть. Вряд ли ему удалось бы проникнуть в комнатушку, не выломав дверную коробку, но, судя по его виду, он вполне готов был пожертвовать дверью.

— Господин Хризопраз интересуется, что происходит? — прорычал он.

— Э… — начал Достабль.

— Господин Хризопраз не любит ждать…

— Хорошо! — заорал Достабль. — Бесплатно. Но я без ножа себя режу. Понимаете?

Бадди коснулся струн. Казалось, сам воздух заискрился от раздавшегося звука.

— Пошли, — едва слышно сказал он.

— Я знаю этот город, — бормотал Достабль, пока они шагали к вибрировавшей сцене. — На халяву примчатся тысячи…

«Но собравшиеся захотят есть», — прозвенел в его голове голос.

«И захотят пить».

«И наверняка захотят купить футболки с иконографией „Рок-Группы“…»

Лицо Достабля постепенно расплылось в улыбке.

— Бесплатный фестиваль! — воскликнул он. — Точно! Это наш общественный долг. Музыка должна быть бесплатной. А сосиски в булочке должны стоить по доллару, плюс горчица. Может, по доллару с половиной. И при этом я себя без ножа режу.

Рядом с кулисами шум, издаваемый разгоряченными зрителями, обрел плотность кирпичной стены.

— А их там много, — заметил Золто. — Честно говоря, ни разу не приходилось выступать перед такой толпой!

Под аккомпанемент бурных аплодисментов и свиста Асфальт неторопливо раскладывал по сцене камни Утеса.

Золто поднял глаза на Бадди. Тот ни разу не выпустил из рук гитару. Вообще-то, гномы не склонны к самоанализу, но Золто вдруг ощутил непреодолимое желание оказаться как можно дальше отсюда, в какой-нибудь пещере.

— Удачи вам, ребята, — услышал он за спиной чей-то подавленный голос.

Джимбо перебинтовывал руку Крэша.

— Э, спасибо, — кивнул Золто. — Что это с вами случилось?

— В нас кое-чем швырнули, — ответил Крэш.

— Чем?

— Кажется, Нодди.

Видимая часть лица Крэша расплылась в чудовищном оскале.

— Но мы сделали это, йес! — воскликнул он. — Мы играли настоящую музыку Рока! А как Джимбо разбил свою гитару!

— Разбил гитару?

— Ага, — с гордостью настоящего артиста подтвердил Джимбо. — О голову Падлы.

Бадди стоял с закрытыми глазами. Утесу показалось, что паренька окружает едва заметное свечение, похожее на неплотный туман, по которому пробегают искорки.

Иногда Бадди был вылитый эльф.

Асфальт поспешил убраться со сцены.

— Отлично, все готово, — объявил он.

Все повернулись к Бадди.

Он по-прежнему стоял с закрытыми глазами, как будто заснул на ногах.

— Нам… пора выходить на сцену? — спросил Золто.

— Да, — кивнул Утес. — Пора. Э… Бадди?

Глаза Бадди резко открылись.

— Пора вжарить, — сказал он.

До этого шум казался Утесу очень громким, но, когда они вышли на сцену, он словно получил удар дубиной по голове.

Золто взял трубу. Утес сел и нащупал молотки.

Бадди вышел в центр сцены и, к глубочайшему изумлению Утеса, уставился на свои ноги.

Крики начали стихать.

Пока не стихли окончательно. Огромный зал заполнился тишиной сотен людей, затаивших дыхание.

Пальцы Бадди коснулись струн.

Он взял три простых аккорда.

И поднял взгляд.

— Привет, Анк-Морпорк!

Утес почувствовал, как музыка струится по его позвоночнику. Она захватывала и увлекала в тоннель из огня, искр и возбуждения. Он опустил молотки. И это была настоящая музыка Рока.

Чтобы музыка не мешала, С.Р.Б.Н. Достабль выбрался на улицу. Он закурил сигару, вытащил из кармана просроченный счет на черствые булочки и принялся лихорадочно писать.

«Так, посмотрим… организовать все нужно где-нибудь на улице, чтобы не платить за аренду… допустим, десять тысяч человек, одна сосиска в булочке по полтора доллара каждая, нет, скажем, по доллар семьдесят пять, горчица, это еще десять пенсов, десять тысяч футболок с „Рок-Группой“ по пять долларов за штуку, нет, пусть будет по десять… приплюсуем плату за аренду ларьков другими торговцами, ведь людей, которым нравится музыка Рока, можно убедить купить все, что угодно…»

По улице приближался звук неторопливо переступающих копыт, однако Достабль не замечал ничего вокруг, пока не раздался женский голос:

— Как я могу туда попасть?

— Без вариантов. Все билеты проданы, — ответил Достабль, даже не обернувшись.

«За какие-то плакаты с „Рок-Группой“ люди с радостью отдавали по три доллара, а Мел мог нашлепать сотню за…»

Он поднял голову. На него с абсолютно безразличным видом взирала лошадь, великолепная белая лошадь.

Достабль огляделся.

— Э-э, а где твоя хозяйка?

Вход в зал якобы охраняли два тролля. Сьюзен их даже не заметила. А они не заметили ее.

Сидевший в зале Думминг Тупс огляделся и осторожно открыл деревянную коробку.

Натянутые внутри струны моментально задрожали.

— Тут что-то не так! — закричал он в ухо Чудакулли. — Это не соответствует законам звука!

— А может, это и не законы вовсе?! — прокричал в ответ Чудакулли. Сидевшие всего в футе от него люди уже ничего не слышали. — Может, это всего лишь указания?!

— Нет! Законы должны быть!

Чудакулли увидел, как обезумевший от восторга декан пытается вскарабкаться на сцену. Огромная ступня Асфальта тяжело опустилась на его пальцы.

— Точный удар, — похвалил аркканцлер.

Какое-то покалывание в районе загривка заставило его оглянуться.

Несмотря на то что «Каверна» была битком набита, в зале вдруг образовалось свободное место. Люди жались друг к другу, но свободный круг словно окружала стена.

Центр круга занимала девушка, которую аркканцлер видел раньше, в «Барабане». Она шла по залу, изящно поддерживая платье.

У Чудакулли заслезились глаза.

Он шагнул вперед и сосредоточился. Проблема людей состоит в том, что их внимание постоянно рассеяно. В этот круг мог войти любой, главное было заставить свои органы чувств подсказать, где этот круг находится. Внутри звук был слегка приглушенным.

Он похлопал девушку по плечу. Она испуганно вздрогнула и обернулась.

— Добрый вечер, — поздоровался Чудакулли, оглядев ее с головы до ног. — Позволь представиться: Наверн Чудакулли, аркканцлер Незримого Университета. И не могу не поинтересоваться: кто ты такая?

— Э… — Казалось, девушка запаниковала, но только на мгновение. — Ну… наверное, с официальной точки зрения я — Смерть.

— С официальной точки зрения?

— Да, но сейчас я не на работе.

— Рад это слышать.

Со стороны сцены раздался жуткий вопль — это Асфальт метнул профессора современного руносложения в разразившуюся бурными овациями толпу.

— Не могу сказать, что часто встречался со Смертью, — признался Чудакулли. — Но, насколько помню, во-первых, это был он, а во-вторых, он был крайне костляв.

— Это мой дедушка.

— Ага. Правда? Я и не подозревал, что он… — Чудакулли вовремя остановился. — Так-так-так, подумать только. Твой дедушка? Семейный бизнес, да?

— Замолчи, человек, — оборвала его Сьюзен. — И не смей говорить со мной таким снисходительным тоном. Видишь его? — Она указала на Бадди, в данный момент игравшего соло. — Очень скоро ему суждено умереть. А причиной тому будет… глупость. Ты можешь что-нибудь изменить? А нет, так проваливай!

Чудакулли бросил взгляд на сцену, но когда снова посмотрел на Сьюзен, то обнаружил, что девушка опять исчезла. Приложив невероятные усилия воли, он вроде бы рассмотрел ее у выхода, однако Сьюзен знала, что ее пытаются увидеть, так что шансов у Чудакулли не было.

Первым в гримерную вошел Асфальт. Было что-то печальное в пустой гримерной. Она чем-то напоминала брошенные панталоны. Она многое повидала. Возможно, была свидетелем взрывов восторга, проявления целого букета человеческих страстей. А сейчас не осталось ничего, кроме запаха.

Плоский тролль бросил мешок с камнями на пол и откусил горлышки у пары бутылок пива.

Затем вошел Утес. Он сделал несколько шагов и ничком рухнул на пол всеми частями тела одновременно. Золто перешагнул через него и устроился на пивной бочке.

Он посмотрел на бутылки с пивом. Снял шлем. Вылил в него пиво. И позволил своей голове упасть туда.

Вошел Бадди. Сел в углу и прислонился к стене.

Потом вошел Достабль.

— Ну что я могу сказать? Что я могу сказать?

— Только нас не спрашивайте, — пробормотал Утес с уровня пола. — Нам-то откуда знать?

— Было просто грандиозно! — воскликнул Достабль. — А что с гномом? Он тонет?

Золто протянул руку, не глядя отбил горлышко у очередной бутыли пива и вылил содержимое себе на затылок.

— Господин Достабль? — позвал Утес.

— Да?

— Думаю, нам надо поговорить. Только группе. Если ты не против.

Достабль оглядел музыкантов. Бадди уставился в стену. Золто пускал пузыри. Утес валялся на полу.

— Ладненько, — сказал он и весело добавил: — Бадди? Бесплатное выступление — это превосходная идея. Я немедленно займусь организацией, и вы выступите, как только вернетесь с гастролей. Да, отлично. Что ж, я пожалуй…

Он было повернулся, чтобы выйти, но наткнулся на внезапно возникшую перед ним руку Утеса.

— Гастроли? Какие гастроли?

Достабль отступил на шаг.

— Так, по некоторым городам. Щеботан, Псевдополис, Сто Лат… — Он оглядел музыкантов. — Вы что, не хотите?

— Поговорим об этом позже, — сказал Утес.

Он вытолкал Достабля за дверь и захлопнул ее. С бороды Золто капало пиво.

— Гастроли? Еще три таких вечера?

— Но в чем проблемы? — удивился Асфальт. — Было здорово! Все орали и аплодировали. Вы выступали два часа! Я все ноги отбил, скидывая зрителей со сцены! Никогда не чувствовал себя настолько…

Он замолчал.

— Вот именно, — кивнул Утес. — Я тоже. Я вышел на сцену и сел, не понимая, что мы будем делать, а потом Бадди заиграл на своей… на этой штуковине, и я начал выбивать: «Бам-Бам-ча-ча-БАМ-бам». Я сам не понимал что играю. Это просто приходило в голову и спускалось в руки.

— Ага, — поддержал его Золто. — Полностью с тобой согласен. Я извлекал из трубы звуки, которые никогда туда не клал.

— На нормальную музыку это было совсем не похоже, — продолжал Утес. — Совсем. Не мы играли, а на нас играли.

— Ты ведь давно работаешь в шоу-бизнесе, верно? — спросил Золто у Асфальта.

— Ага. Был, делал, все видел.

— А ты когда-нибудь сталкивался с такой публикой?

— Я видел, как бросали цветы и аплодировали в Опере…

— Ха! Всего-навсего цветы? Какая-то девушка швырнула на сцену свои… свою одежду!

— Вот именно! Они зацепились за мое ухо!

— Помню, как-то в клубе «Скунс», что на Пивоварной улице, госпожа ВаВа Вум представила свой Танец Перьев… Так вот, когда на ней осталось последнее перышко, вся толпа так и бросилась к сцене…

— Прямо как сегодня, да?

— Нет, — признался тролль. — Должен сказать, что никогда не видел таких… голодных зрителей. Когда выступала госпожа ВаВа Вум, голод тоже чувствовался, но… на сцену никто свое белье не бросал. Обычно это она бросала его со сцены.

— И знаете, что странно? — просил Утес. — Нас в этой комнате четверо, а говорят только трое.

Бадди поднял голову.

— Главное — это музыка, — сказал он.

— Это — не музыка, — возразил Золто. — Музыка так с людьми не поступает. Они не должны чувствовать себя пропущенными через мясорубку. Я так вспотел, что, боюсь, через несколько дней придется менять майку. — Он почесал нос. — Кроме того, я смотрел на публику и думал: «Все они заплатили деньги, чтобы сюда попасть». Народу было куда больше, чем на десять долларов.

Асфальт показал им клочок бумаги.

— Нашел билет на полу, — сказал он.

Золто внимательно изучил его.

— Доллар пятьдесят? — воскликнул он. — Шестьсот человек по доллар пятьдесят каждый? Это… это же четыреста долларов!

— Девятьсот, — пробормотал Бадди все тем же безжизненным голосом, — но деньги тут ни при чем.

— Это деньги ни при чем? И ты такое говоришь? Какой же ты после этого музыкант?

Откуда-то все еще доносился рев толпы.

— После сегодняшнего концерта ты хочешь снова вернуться в подвалы и выступать для полудюжины зрителей? — спросил Бадди. — Золто, кто был самым знаменитым трубачом?

— Брат Рукисила, — моментально ответил гном. — Все это знают. Он спер золото с алтаря храма Оффлера, сделал из него трубу и играл волшебную музыку, пока боги не поймали его и не оторвали ему…

— Вот именно, — перебил его Бадди. — Но если ты сейчас выйдешь и спросишь у людей, кто самый знаменитый трубач, кого они вспомнят? Какого-то сильнорукого воришку или Золто Золтссона?

— Они… — Золто замялся.

— Вот именно, — продолжал Бадди. — Подумай об этом. Музыканту нужно, чтобы его слушали. Ты уже не можешь остановиться. Мы не можем остановиться.

Золто погрозил пальцем гитаре.

— Все дело в ней, — сказал он. — Она слишком опасна.

— Я могу с ней справиться!

— Да, но чем это все закончится?

— Главное не то, чем закончится, — ответил Бадди, — а то, с чего начать.

— Звучит как-то по-эльфийски.

Снова распахнулась дверь.

— Э… — проблеял Достабль. — Ребята, если вы сейчас не вернетесь на сцену и не сыграете еще что-нибудь, мы все окажемся в глубоком коричневом…

— Я не могу играть, — отрезал Золто. — От недостачи денег у меня дыхание перехватило.

— Но я же обещал вам целых десять долларов! — воскликнул Достабль.

— Каждому, — сказал Утес.

Достабль, который вообще-то не ожидал отделаться меньше, чем сотней, отчаянно замахал руками.

— И это ваша благодарность? Хотите, чтобы я себя без ножа зарезал?

— Если хочешь, мы тебе поможем, — предложил Утес.

— Хорошо, хорошо. Тридцать долларов, — поспешил согласиться Достабль. — Но мне придется лишить себя вечерней чашки чая.

Утес взглянул на Золто, который все еще переваривал фразу о самом знаменитом в мире трубаче.

— Среди зрителей было много гномов и троллей, — сказал Утес.

— Может, сыграем «Пещера глубока, гора высока»? — предложил Золто.

— Нет, — покачал головой Бадди.

— Но что тогда?

— Я что-нибудь придумаю.

Публика наконец вывалилась на улицу. Волшебники, столпившись вокруг декана, щелкали пальцами.

— Йе-йе-йе-йе… — пел обезумевший от счастья декан.

— Уже полночь! — воскликнул профессор современного руносложения и щелкнул пальцами. — А мне все равно! Чем займемся?

— Может, устроим тусню? — предложил декан.

— Может, что бы это ни было, — согласился заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — К тому же ужин мы все равно пропустили.

— Пропустили ужин? — переспросил главный философ. — Ого! Вот что делает с людьми музыка Рока! Нам на все наплевать!

— Нет, я хотел сказать… — Декан замолчал. Он сам не понимал, что хотел сказать. — В общем, до Университета далеко. Думаю, мы можем зайти куда-нибудь, выпить кофейку.

— И съесть пару пончиков, — добавил профессор современного руносложения.

— А я бы не отказался от кусочка яблочного пирога, — сказал главный философ.

— Или торта, — добавил заведующий кафедрой.

— Кофе! — воскликнул декан. — О да! Идем в кофеюшник. И это правильно.

— А что такое кофеюшник? — удивился главный философ.

— Это то же самое, что кофейня? — спросил профессор современного руносложения.

Желудки настойчивым бурчанием напомнили волшебникам о пропущенном ужине.

Декан еще раз осмотрел свою новую блестящую кожаную мантию. Все без исключения признали, что он был очень крут. А особенно все восхищались надписью «РАЖДЕН, ШТОБ РУНИТЬ». И прическа удалась на славу. Он уже подумывал о том, чтобы сбрить бороду, оставив только узкие полоски по скулам, потому что это казалось ему правильным. А кофе… да, кофе тоже правильно. Он очень гармонично вписывается в происходящее.

А еще была музыка. Она была здесь. Была всюду.

Но было и еще что-то. Вернее, чего-то не хватало. Он не понимал, чего именно, знал только, что поймет сразу, как только это увидит.

В переулке за «Каверной» было очень темно, и только человек с очень острым зрением разглядел бы четыре прижавшиеся к стене фигуры.

А тусклый блеск украшений на одежде подсказал бы знающему человеку, что перед ним — элитные войска Гильдии Музыкантов, Гармоничные Подпевалы Гришема Фрорда. В отличие от других людей, которых, как правило, нанимал господин Клеть, эти были не лишены музыкальных способностей.

Кроме того, они посмотрели выступление группы.

— Ду-воп, э, ду-воп, э, ду-воп, — пропел тощий.

— Бу-бу-бу-бу, — откликнулся высокий. В такого рода группах всегда есть тощий и высокий типы.

— Клеть был прав. Если они и дальше будут собирать такие толпы, все остальные музыканты останутся не у дел, — сказал Гришем.

— О да, — согласился бас.

— Когда они выйдут из этой двери… — Еще три ножа бесшумно выскользнули из ножен. — …В общем, делайте все, как я.

Они услышали шаги, спускающиеся по лестнице. Гришем кивнул.

— И раз, и два, и раз, два, тр…

— ГОСПОДА?

Они резко обернулись.

И увидели темную фигуру со светящейся косой в руках.

Сьюзен одарила их жуткой улыбкой.

— НУ ЧТО, НАЧНЕМ С САМОГО ВЫСОКОГО?

— О не-е-ет, — простонал бас.

Асфальт отодвинул засов и вышел в ночь.

— Эй, что это было? — воскликнул он.

— Ты о чем? — спросил Достабль.

— Мне показалось, я слышал, как кто-то улепетывает со всех ног…

Тролль шагнул вперед. Раздался звон. Он наклонился и поднял что-то с земли.

— И они потеряли вот это.

— Так, какая-то безделушка, — громко произнес Достабль. — Пошли, ребята. Сегодня вам не придется возвращаться в ночлежку. Сегодня вы ночуете в «Гритце»!

— Это троллья гостиница? — недоверчиво спросил Золто.

— Она просто принадлежит троллям, — раздраженно отмахнулся Достабль.

— Ребята, я был там однажды, когда еще выступал в кабаре! — воскликнул Утес. — У них там такое есть! Вода течет из кранов почти в каждой комнате. Переговорная трубка, в которую можно проорать заказ на кухню, и парни в самых настоящих ботинках доставят еду прямо вам в номер! Все дела!

— В общем, наслаждайтесь! — улыбнулся Достабль. — Вы можете себе это позволить!

— А потом начнутся гастроли? — резко отозвался Золто. — Их мы тоже можем себе позволить?

— Не волнуйтесь, я все устрою, — великодушно сказал Достабль. — Завтра вы выезжаете в Псевдополис, это займет два дня, потом возвращаетесь через Сто Лат и Щеботан, как раз успеете приехать к среде, к Фестивалю. Нет, какая все-таки превосходная идея! Поработать на благо общества! Знаете, я всегда работал на благо общества. Это очень выгодно… полезно… для общества. В общем, пока вы будете в отъезде, я все организую, договорились? А потом… — Одной рукой он обнял Бадди за плечи, другой — Золто за голову. — Генуя! Клатч! Гершеба! Химера! Очудноземье! Может, даже Противовесный континент, говорят, его снова откроют, причем очень скоро! Неограниченные возможности для нужных людей! Благодаря вашей музыке и моему безупречному деловому чутью мир станет нашим моллюском! А теперь следуйте за Асфальтом. Лучшие номера, для вас ничего не жалко. Спите спокойно и не волнуйтесь о счете…

— Спасибо, — буркнул Золто.

— …Оплатите его утром.

«Рок-Группа» зашагала в сторону лучшей в городе гостиницы.

Достабль услышал, как Утес спросил:

— А что такое моллюск?

— Это две пластины из карбоната кальция с соленым, скользким, по вкусу напоминающим рыбу комком между ними.

— Наверное, вкусно. Эту штуку, ну, ту, что между ними, — ее ведь есть не обязательно?

Когда группа ушла, Достабль внимательно осмотрел отобранный у Асфальта нож. Рукоятка была украшена блестками.

Да, будет лучше, если парни на несколько дней исчезнут из города.

Смерть Крыс, прятавшийся на выступе водосточной трубы, что-то пропищал себе под нос.

Чудакулли медленно вышел из «Каверны». Лишь кучи использованных билетов на ступеньках напоминали о двух часах очень громкой музыки.

Он чувствовал себя человеком, только что посмотревшим увлекательнейшую игру, в правилах которой он так и не разобрался. Например, этот паренек пел… как же называлась та песня? «Мы тебя отрокуем». Что бы это значило? Хотя декан именно так и выглядел, словно его кто-то как следует «отроковал». И все остальные зрители вели себя так, как будто точно знали, что это значит. А потом, насколько он помнил, последовала песня про то, что не стоит наступать на чужие башмаки. Достаточно разумный совет — кто захочет, чтобы у него на ногах топтались? Но почему, почему песня об этом произвела на публику такой эффект?

Что же касается той загадочной девушки…

Прижимая коробку к груди, рысцой подбежал Тупс.

— Мне удалось поймать почти все, аркканцлер! — радостно закричал он.

Но Чудакулли смотрел мимо него. На Достабля, появившегося с лотком нераспроданных футболок «Рок-Группы» в руках.

— Да, да, чудесно, господин Думминг… заткнисьзаткнисьзаткнись… — откликнулся он. — Просто превосходно, пошли домой.

— Добрый вечер, аркканцлер, — поздоровался Достабль.

— Ба, Себя-Режу, привет, не знал, что ты здесь.

— А что это у вас в коробке?

— Так, ничего, ерунда всякая…

— Напротив, это поразительно! — воскликнул Тупс, которого в данный переполнял щедрый энтузиазм истинного исследователя и идиота. — Мы можем ловить — ай-ай-ай!

— Ну и ну, какой же я неуклюжий, — сказал Чудакулли, когда молодой волшебник запрыгал на одной ноге. — Давай я заберу у тебя этот абсолютно ненужный прибор…

Но коробка выскользнула из рук Тупса и упала на землю прежде, чем Чудакулли удалось ее подхватить. Крышка отскочила…

…И в ночь полилась музыка.

— Как вам такое удалось? — изумился Достабль. — Это какое-нибудь волшебство?

— Музыка позволила себя поймать, чтобы мы могли слушать ее снова и снова, — отозвался Тупс. — По-моему, аркканцлер, ты специально наступил мне на ногу!

— Слушать снова и снова? — переспросил Достабль. — Просто открыв коробку?

— Да, — сказал Тупс.

— Нет, — сказал Чудакулли.

— Да, — стоял на своем Тупс. — Я же показывал, аркканцлер. Или ты не помнишь?

— Ничего не помню.

— А любая коробка подойдет? — спросил Достабль хриплым от предчувствия денег голосом.

— Да, нужно только натянуть внутри струну, чтобы музыке было где жить и — ой-ой-ой!

— У тебя какие-то очень опасные мышечные спазмы, — забеспокоился Чудакулли. — Пошли, господин Думминг, не будем отнимать драгоценное время у господина Достабля.

— А вы его и не отнимаете, — заверил Достабль. — Значит, говорите, коробки, полные музыки?

— Коробку мы забираем с собой! — рявкнул Чудакулли. — Это часть важного магического эксперимента!

Он подтолкнул Тупса, но, видимо, чересчур сильно, потому что молодой волшебник согнулся в три погибели.

— Куда ты так торопишься? — прохрипел он. — И чего ты меня все время бьешь?

— Господин Думминг, я знаю тебя как человека, пытающегося осмыслить вселенную. Но существует очень важное правило: никогда не давайте обезьяне ключи от банановой плантации. Иногда стоит задуматься о возможных неприятностях… О нет!

Он отпустил Тупса и небрежно махнул рукой:

— Ну, что ты на это скажешь, молодой человек? Какие-нибудь теории имеются?

Что-то золотисто-коричневое, очень неприятного вида, вытекало на улицу из открытой двери какой-то лавки. Прямо на глазах у волшебников со звоном разбилось стекло, и коричневая жижа потекла из второй двери.

Чудакулли решительно шагнул вперед, зачерпнул целую пригоршню непонятной субстанции и проворно отскочил, прежде чем жижа успела поглотить его башмаки. Он поднес руку к носу и принюхался.

— Что, смертельно опасные испражнения Подземельных Измерений? — спросил Тупс.

— Вряд ли, — ответил Чудакулли. — Судя по запаху, это кофе.

— Кофе?

— Или пена с запахом кофе. И почему-то меня преследуют смутные подозрения, что во всем этом замешаны волшебники.

Из жижи восстала покрытая коричневыми пузырями фигура.

— Стой, кто идет? — рявкнул Чудакулли.

— О да! Кто-нибудь запомнил номер той телеги? Еще один пончик, будьте любезны! — весело протараторила фигура и плюхнулась обратно в пену.

— Судя по голосу, это был казначей, — определил Чудакулли. — Пошли, парень. Это всего лишь пузыри.

Он смело вошел в пену.

После минутного замешательства Тупс понял, что на карту поставлена честь молодых волшебников, и последовал за аркканцлером.

И почти сразу наткнулся на кого-то в пузырчатом тумане.

— Э… привет?

— Кто это?

— Это я, Думминг. Я пришел вас спасти.

— Хорошо. И куда мне идти?

— Э…

Из глубины кофейного облака донеслись неясные взрывы и хлопки. Тупс заморгал. Уровень пены постепенно начал падать.

На поверхности, подобно бревнам в пересыхающем озере, показались остроконечные шляпы.

Рассыпая брызги кофе, подошел Чудакулли.

— Здесь имела место какая-то исключительная глупость, — сказал он, — и я подожду, пока декан сознается.

— Не понимаю, с чего ты взял, что виноват именно я, — пробормотал один из столбов кофейного цвета.

— А кто?

— Декан сказал, что кофе должен быть с пенкой, — сообщила куча пены, очертаниями напоминавшая главного философа. — Он произнес простое заклинание, тогда-то нас и накрыло.

— Значит, это все-таки был ты, декан.

— Да, не буду возражать, но на самом деле виновато странное стечение обстоятельств, — несколько раздраженно произнес декан.

— Убирайтесь отсюда, все! — приказал Чудакулли. — Сию минуту возвращайтесь в Университет.

— Почему ты вечно меня во всем винишь? Только потому, что иногда я действительно ви…

Пена еще немного осела, явив сначала шлем, а потом пару глаз.

— Прошу прощения, — раздался откуда-то из-под пузырей гневный голос. — Но кто будет расплачиваться? С вас четыре доллара, большое спасибо.

— Все деньги у казначея, — быстро произнес Чудакулли.

— Были, — возразил главный философ. — Но он купил семнадцать пончиков.

— С сахаром? — вскипел Чудакулли. — И вы разрешили ему есть сахар? Знаете же, что ему ни в коем случае нельзя сахар, он себя потом странно ведет. Госпожа Герпес обещала подать заявление об уходе, если мы еще раз подпустим его к сахару. — Он повел коричневых волшебников к сломанной двери лавки. — Все в порядке, дружище, — сказал он владельцу кофейни. — Мы — волшебники. Завтра утром я пришлю деньги.

— Ха, и ты считаешь, я тебе поверю? — воскликнул гном.

Ночь выдалась длинной и тяжелой. Повернувшись, Чудакулли взмахнул рукой. Раздался треск октаринового пламени, и на каменной стене выжглись слова: «Я ДЛЖН ТБЕ 4 ДОЛАРА».

— Конечно поверю, нет проблем. — Гном нырнул обратно в пену.

— Не думаю, что госпожа Герпес будет нас ругать, — заметил профессор современного руносложения, пока они, хлюпая туфлями, шли по ночным улицам. — Я видел ее и еще нескольких служанок на… э-э… концерте. Ну, девчонок с кухни. Молли, Полли и… э-э… Долли. Они… э-э… кричали.

— Музыка не показалась мне настолько плохой, — заметил Чудакулли.

— Нет… э-э… не как от боли, — поправился профессор современного руносложения и густо покраснел. — Они закричали, когда тот парень принялся вилять бедрами. Вот так…

— Что-то он больно походил на эльфа, — с подозрением припомнил Чудакулли.

— А еще… э-э… кажется, она бросила на сцену что-то из своего… э-э… белья.

Услышав это, замолчал даже Чудакулли. Каждый волшебник вдруг погрузился в глубоко личные мысли.

— Кто, госпожа Герпес? — спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Да.

— Что, свои…

— Думаю… э-э… да.

Чудакулли довелось как-то раз узреть сушившееся на веревке белье госпожи Герпес. Он и представить себе не мог, что в мире существует так много розовой резинки для белья.

— Что, действительно свои?… — спросил словно откуда-то издалека декан.

— Я практически уверен.

— Это был опасный трюк, — быстро произнес Чудакулли. — Кто-то мог получить тяжелую травму. Значит, так, всем немедленно вернуться в Университет и принять холодную ванну.

— Действительно свои?… — не унимался заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

Образ белья госпожи Герпес наотрез отказывался покидать уютные головы волшебников.

— Займитесь наконец делом и найдите казначея! — рявкнул Чудакулли. — И знаете что? Завтра утром я с удовольствием вызвал бы вас к руководству Университета — если бы вы не были этим самым руководством…

Старикашка Рон, профессиональный маньяк и один из самых трудолюбивых нищих Анк-Морпорка, подслеповато вгляделся в полумрак. У лорда Витинари было превосходное ночное зрение. И, к сожалению, очень острое обоняние.

— Ну, а что потом? — спросил он, стараясь дышать в сторону, — несмотря на то что сам Старикашка Рон был горбатым карликом, его запах, казалось, заполнял весь окружающий мир.

На самом деле Старикашка Рон был физическим шизофреником. Был Старикашка Рон, и был запах Старикашки Рона, который за долгие годы развился настолько, что стал отдельной личностью. Каждый человек обладает каким-то запахом, который сохраняется некоторое время после его ухода, но запах Старикашки Рона обладал способностью появляться за несколько минут до самого нищего, чтобы расположиться поудобнее и спокойно дожидаться хозяина. Этот запах эволюционировал в нечто настолько поразительное, что человеческий нос, будучи не в состоянии его воспринимать, мгновенно самозатыкался, спасая организм от жуткого отравления. Люди узнавали о приближении Старикашки Рона по тому, что у них в ушах начинала плавиться сера.

— Проклятье, проклятье, не той стороной, а я им говорил, разрази их гром…

Патриций терпеливо ждал момента, когда блуждающий ум Старикашки Рона в очередной раз наткнется на его язык.

— …Шпионили за мной при помощи магии, я же говорил им, бобовый суп… А потом все начали танцевать, понимашь, а потом два волшебника стояли на улице, музыку можно поймать в коробку, говорит один, а господин Достабль заинтересовался, но тут взорвалась кофейня, после чего все вернулись в Университет… разрази их гром, будто я не знаю!

— Кофейня взорвалась?

— Кофейная пена забрызгала все вокруг, ваш-честь… разрази…

— Да, да, последнюю часть я уже слышал, — нетерпеливо помахал рукой патриций. — И это все, что ты хотел мне сказать?

— Ну… разрази…

Старикашка Рон почувствовал ледяной взгляд патриция и сразу взял себя в руки. Даже пребывая в своем весьма индивидуальном благоразумии, нищий понимал, когда не стоит испытывать свое порядком поношенное счастье. Его Запах бродил по комнате, читал документы и рассматривал картины.

— Говорят, он сводит с ума всех женщин. — Нищий наклонился ближе. Патриций отодвинулся. — Говорят, когда он задергал бедрами… госпожа Герпес бросила свои… как их там… на сцену, во как!

Патриций удивленно поднял бровь.

— Как их там?

— Ну, вы понимаете… — Старикашка Рон замахал руками.

— Пару наволочек? Два мешка с мукой? Какие-то очень просторные шта… О, понимаю. Ничего себе. Жертв не было?

— Не знаю, вашчесть. Но кое-что Старикашка Рон знает наверняка.

— Да?

— Гм… Хромоногий Майкл сказал, вашчесть иногда платит за информацию…

— Да, про это я тоже слышал. Интересно, и откуда берутся такие слухи? — как бы про себя спросил патриций, вставая и открывая окно. — Наверное, стоит принять меры.

Старикашка Рон еще раз напомнил себе, что он, возможно, безумен, но не безрассуден.

— У меня еще вот это есть, вашчесть. — Из отвратительных глубин своего поношенного огромного балахона он вытянул какой-то лист. — Тут все-все написано, вашчесть.

Это был плакат, напечатанный яркими простыми цветами. Плакат был явно недавний, но пребывание за пазухой Старикашки Рона даже в течение одного-двух часов очень сильно сказалось на его физическом… и моральном состоянии. Патриций взял пинцет и аккуратно развернул плакат.

— Это изображение музыкантов, — объяснил Старикашка Рон. — И надпись. А здесь еще одна надпись, смотрите. Господин Достабль и тролль Мел печатают эти штуки, но я их выследил. «А ну, дайте-ка и мне штучку, — говорю, — а то как дыхну!» Видели бы вы их…

— Не сомневаюсь, они тебя сразу послушались, — пробормотал патриций.

Он зажег свечу и внимательно изучил плакат. Рядом со Старикашкой Роном пламя свечей отдавало синим.

— «Бесплатежный Фистиваль Музыки Рока»?

— Это в смысле, что ни за что не надо платить, — объяснил Старикашка Рон. — Разрази их гром, разрази…

— Состоится в Гад-парке. В следующую среду. Так-так-так. Общественное открытое место. Интересно, много будет народу?

— Толпа, вашчесть. Знали б вы, сколько народу так и не смогло пробиться в «Каверну»!

— А что, эти парни в самом деле так выглядят? — спросил лорд Витинари. — Они всегда так хмурятся?

— Сколько я их видел, они всегда потели, — откликнулся Старикашка Рон.

— «Буть Здесь Или Аставайся Квадратной Штукой», — прочитал патриций. — Это какое-то оккультное зашифрованное послание?

— Не могу знать, вашчесть, — пожал плечами Старикашка Рон. — Когда я испытываю жажду, мои мозги работают так медленно…

— «Они Вне Достягаемости! Суперлуны Плоского Мира!», — торжественным тоном прочитал лорд Витинари. — О, извини меня, извини. Сейчас я попрошу, чтобы тебе принесли что-нибудь холодненькое, освежающее…

Старикашка Рон закашлялся. Предложение патриция прозвучало вполне искренне, но почему-то жажда сразу прошла.

— Что ж, не смею тебя задерживать. Большое спасибо, — поблагодарил лорд Витинари.

— Э…

— Да?

— Э… Ничего…

Пока Старикашка Рон, изрытая поток проклятий, спускался по лестнице, патриций задумчиво смотрел на стену и стучал карандашом по плакату.

Каждый раз карандаш точно попадал в слово «Бесплатежный».

Наконец лорд Витинари протянул руку и позвонил в маленький колокольчик. Дверь приоткрылась, показалась голова молодого писца.

— Стукпостук, — сказал лорд Витинари, — пойди и передай главе Гильдии Музыкантов, что он хочет со мной поговорить.

— Э… Господин Клеть уже находится в приемной, ваша светлость.

— А нет ли у него в руках какого-нибудь плаката?

— Есть, ваша светлость.

— И он очень сердит?

— Именно так, ваша светлость. По поводу какого-то фестиваля. Он настаивает на том, чтобы вы его запретили.

— Ничего себе.

— А еще он требует, чтобы вы приняли его немедленно.

— Ага. Тогда пускай посидит минут двадцать, а потом приглашай.

— Слушаюсь, ваша светлость. Он постоянно твердит о том, что хочет узнать, какие меры вы предпринимаете.

— Хорошо. Я задам ему этот же вопрос.

Патриций откинулся на спинку кресла. Si non confectus, non reficiat. Не сломано — не чини. Девиз рода Витинари. Все получится, если не нарушать ход событий.

Он взял пачку нотных листов и стал слушать «Прелюдию к ноктюрну на вариации Бубблы» Салями.

Спустя некоторое время он поднял голову.

— Тебя я тоже не смею более задерживать, — резко сказал он.

Запах поспешно удалился.

— ПИСК!

— Не занудничай! Я всего лишь немножко напугала их. Какой смысл во власти, если ею нельзя пользоваться?

Смерть Крыс закрыл нос лапками. С крысами все гораздо проще[49].

С.Р.Б.Н. Достабль тоже не спал. По ночам он обычно встречался с Мелом. Мел был крупным троллем, но на солнце быстро высыхал и начинал расслаиваться.

Другие тролли смотрели на Мела свысока, поскольку он принадлежал к осадочному роду и был, таким образом, троллем очень низкого происхождения. Впрочем, он не обращал на это внимания. По натуре своей Мел был очень дружелюбным троллем.

В основном он работал на людей, которым требовалось что-нибудь необычное, но очень быстро, и в карманах у которых звенели деньги. Предлагаемая ему сейчас работа была достаточно необычной.

— Просто коробки? — уточнил он.

— С крышками, — сказал Достабль. — Такие же, как сделал я. И внутри должна быть натянута проволока.

Другие задали бы вопрос «Зачем?» или «Для чего?», но Мел зарабатывал деньги не на информации. Он взял коробку и покрутил ее в руках.

— Сколько? — спросил он.

— Десять. Для начала, — ответил Достабль. — Потом, думаю, потребуется больше. Гораздо больше.

— Десять — это сколько?

Достабль растопырил пальцы.

— Два доллара, — отозвался Мел.

— Хочешь, чтобы я себя без ножа зарезал?

— Два доллара.

— Доллар за каждую из этих и по доллару пятьдесят за следующую партию.

— Два доллара.

— Ну, хорошо, хорошо. Два доллара за каждую. То есть десять долларов за все, правильно?

— Правильно.

— И это я себя без ножа режу.

Мел отбросил коробку в сторону. Она запрыгала по полу, и от нее отвалилась крышка.

Некоторое время спустя в мастерскую в поисках чего-нибудь съедобного забежал серо-бурого цвета пес неопределенной масти. Увидев раскрытую коробку, пес сел и некоторое время таращился внутрь.

Потом помотал головой и, ощущая себя немножко идиотом, затрусил прочь.

Городские часы пробили два часа ночи, когда Чудакулли наконец добрался до Университета и забарабанил в дверь факультета высокоэнергетической магии. Он поддерживал заснувшего прямо на ногах Думминга Тупса.

Чудакулли не отличался быстрой сообразительностью, зато был настойчив.

Наконец открылась дверь, из щели высунулись волосы Сказза.

— Ты стоишь ко мне лицом? — спросил Чудакулли.

— Да, аркканцлер.

— Тогда позволь нам войти, а то от росы все башмаки промокли.

Чудакулли втащил Тупса и огляделся.

— Хотел бы я знать, парни, и чего вы здесь так надрываетесь? — покачал головой он. — В молодости я не находил магию таким уж захватывающим занятием. Сходи принеси кофе для господина Думминга. А потом собери своих друзей.

Сказз умчался, и Чудакулли остался в полном одиночестве. Неподвижный Тупс не считался.

— М-да, и чем же они тут занимаются? — спросил у себя аркканцлер. Раньше ему даже не хотелось это выяснять.

Сказз работал у длинного стола, протянувшегося вдоль одной из стен.

Чудакулли почти сразу узнал деревянный диск, на котором двумя концентрическими окружностями были установлены продолговатые камни. На шарнирном рычаге, обеспечивающем вращение, стояла свеча. Это был походный компьютер друидов, портативный круг камней, который иногда называли «коленбуком». Казначей однажды заказал себе такой. На крышке ящика крупными буквами было написано: «Для Жрецов-Торопыг». Казначею так и не удалось научиться работать на нем, и сейчас компьютер использовался в качестве дверной подпорки.

«Интересно, какое отношение к магии имеют эти устройства? — в который раз задумался Чудакулли. — В конце концов, этот круг не более чем календарь, а вполне приличный календарь можно купить за восемь пенсов…»

Гораздо более загадочным показалось ему переплетение стеклянных трубок рядом с компьютером. Именно с трубками и работал Сказз, о чем свидетельствовали запасные стеклянные загогулины и картонные карточки, разбросанные вокруг стула.

Трубки выглядели живыми.

Чудакулли наклонился вперед.

Они были полны муравьев.

Тысячи муравьев бегали по трубкам и замысловатым маленьким спиралям. В тишине комнаты был слышен непрекращающийся шорох их ножек.

На уровне глаз Чудакулли находилась прорезь. На клочке бумаге, приклеенном к стеклу, было написано слово «Ввод».

На столе лежала продолговатая карточка, по форме своей как раз подходящая к отверстию. В самой карточке были пробиты две круглые дырки, потом следовал какой-то узор из круглых дырок, затем еще две дырки. «2x2» — виднелась на ней карандашная надпись.

Чудакулли относился к типу людей, всегда готовых потянуть за рычаг, чтобы посмотреть что получится.

Он вставил карточку в предназначенную для нее прорезь…

Шорох мгновенно изменился. Муравьи деловито засновали по трубкам, некоторые, как ему показалось, принялись таскать яйца…

С глухим звуком из другого конца стеклянного лабиринта выпала карточка.

С четырьмя отверстиями.

Чудакулли тупо таращился на нее, когда сзади, потирая глаза, подошел Тупс.

— Это наш муравьиный считатор, — объяснил он.

— Дважды два — четыре, — хмыкнул Чудакулли. — Ну надо же, а я никогда и не подозревал об этом.

— Он не только это может.

— Хочешь сказать, муравьи умеют считать?

— Конечно нет. Отдельные муравьи — нет… Объяснить достаточно сложно… Понимаешь, отверстия на карточке закрывают определенные трубки, заставляют муравьев бежать по другим и… — Тупс глубоко вздохнул. — Мы надеемся добиться больших результатов.

— Но чего именно? — спросил Чудакулли.

— М-м… Это мы и пытаемся выяснить…

— Пытаетесь выяснить? Кто все это построил?

— Сказз.

— И теперь вы пытаетесь выяснить, что эта штука умеет?

— Ну, мы полагаем, что она способна выполнять достаточно сложные математические действия. Главное — поместить в нее нужное количество насекомых.

Муравьи по-прежнему носились по огромной прозрачной конструкции.

— Когда я был маленьким, у меня была такая штука, туда сажалась крыса или, там, мышь, — отступив перед непостижимым, сказал Чудакулли. — И она все время бегала по колесу. Всю ночь, без остановки. Это что-то похожее, да?

— В самом общем смысле, — осторожно заметил Тупс.

— А еще у меня была муравьиная ферма. — Мысли Чудакулли переместились в далекое прошлое. — Маленькие дьяволята никак не могли научиться делать прямые борозды… — Усилием воли он заставил себя собраться. — Ладно, хватит о всякой ерунде, давай, зови своих приятелей.

— Зачем?

— Небольшой сабантуйчик устроим.

— Разве мы не будем изучать музыку?

— Все в свое время, — нравоучительно поднял палец Чудакулли. — Сначала нам надо кое с кем переговорить.

— С кем?

— Секрет, — сказал Чудакулли. — Узнаешь, когда он появится. Или она.

Золто обвел взглядом апартаменты. Владельцы гостиницы только что отбыли, перед тем исполнив обычную показательную программу: вот это — окно, оно на самом деле открывается, это — насос, вода потечет, если покачать эту ручку, а это — мы, ждем, когда вы дадите нам денег.

— Ну, все, — подвел итог гном. — Докатились. Это называется накрыться железным шлемом. Мы весь вечер играли музыку Рока и в итоге получили такой номер?

— А по-моему, очень уютненько, — возразил Утес. — Понимаешь, тролли не придают особого значения всяким украшательствам…

Золто посмотрел под ноги.

— Это — на полу, и это — мягкое, — заметил он. — Но было бы глупо с моей стороны подумать, что это ковер. Эй, кто-нибудь, принесите швабру. Нет, лопату, а потом уже швабру.

— А по мне, так сойдет, — сказал Бадди.

Он положил гитару и вытянулся на одном из деревянных горбылей, призванных заменять кровати.

— Утес, — позвал Золто, — надо поговорить.

Он указал толстым пальцем на дверь. Посовещаться они решили на лестничной площадке.

— Все хуже и хуже, — сказал Золто.

— Ага.

— Он не говорит ни слова, только на сцене.

— Ага.

— Ты когда-нибудь видел зомби?

— Я знаю одного голема. Господина Дорфла с Большой Мясницкой.

— А он из зомби?

— Вроде. У него в голове бумажка, на которой написано святое слово, сам видел.

— Да? Правда? А я покупал у него сосиски…

— Ну и что? При чем здесь зомби?

— …По вкусу никогда не определишь, а я-то считал его хорошим сосисочных дел мастером…

— Зомби… — терпеливо повторил Утес.

— Что? А, да. Я имел в виду, Бадди ведет себя точь-в-точь как один из них. — Золто припомнил некоторых анк-морпоркских зомби. — По крайней мере, так, как полагается вести себя настоящему зомби.

— Я тебя понимаю.

— И мы оба знаем, почему он таким стал.

— Ага. Почему?

— Из-за гитары.

— А, из-за нее… Да.

— Когда мы на сцене, именно эта штука всем руководит…

В тишине комнаты гитара лежала рядом с кроватью Бадди, и ее струны дрожали в такт словам гнома…

— Ладно, что будем делать? — спросил Утес.

— Она сделана из дерева. Десять секунд работы топором, и нет проблемы.

— Не уверен. Это — не обычный инструмент.

— Когда мы познакомились, он был таким приятным парнем. Для человека, разумеется.

— Что будем делать? — повторил Утес. — Сомневаюсь, что нам удастся отобрать ее у него.

— Может, заставим его…

Гном замолчал. Его слова порождали какое-то странное, бренчащее эхо.

— Эта треклятая штуковина нас подслушивает! — прошипел он. — Пошли на улицу.

Они вышли на улицу.

— Не понимаю, как она может нас подслушивать? — удивился Утес. — Это же инструмент, и это его слушают…

— Струны слышат, — решительно заявил Золто. — Это — не обычный инструмент.

Утес пожал плечами:

— Есть только один способ все выяснить.

Утренний туман заполнил улицы. Окутывающее Незримый Университет фоновое магическое излучение принялось лепить из него причудливые фигуры. Зловещие тени скользили по мокрым булыжникам.

Двумя из них были Золто и Утес.

— Здесь, — сказал Золто. — Пришли.

Он уставился на глухую стену.

— Я так и знал! — завопил он. — Я ж говорил! Волшебство! Сколько раз мы слышали эту историю? Про таинственную лавку, которую никто никогда раньше не видел! Кто-нибудь туда заходит и покупает там ржавую безделушку, которая на самом деле, как потом выясняется…

— Золто…

— …Какой-нибудь талисман или бутылка с джином, а потом, когда беда уже свалилась всем на головы, люди возвращаются, а лавки-то и…

— Золто…

— …Нет, она уже исчезла, вернулась в то измерение, из которого появилась… Да, в чем дело?

— Ты стоишь на другой стороне улицы. Лавка вон там.

Золто еще раз осмотрел глухую стену, потом повернулся и перешел улицу.

— Гному тоже свойственно ошибаться, — заявил он.

— Ага.

— Но то, о чем я говорил, еще сбудется, вот увидишь.

Золто подергал за ручку и, к своему удивлению, увидел, что дверь не заперта.

— Уже два часа ночи! Ты видел такие музыкальные лавки, которые были бы открыты в два часа ночи?!

Золто чиркнул спичкой.

Они оказались прямо посреди кладбища пыльных музыкальных принадлежностей. Инструменты выглядели как стадо доисторических животных, застигнутых потопом и окаменевших.

— Что это такое? Вот это, похожее на змею? — шепотом спросил Утес.

— Инструмент такой, змеевик.

Золто чувствовал себя тут неуютно. Большую часть жизни он был музыкантом. Ему были отвратительны мертвые инструменты, а здесь были только такие. Они никому не принадлежали. Никто на них не играл. Они напоминали тела, из которых ушла жизнь, людей, лишенных души. Все, что когда-то в них было, безвозвратно ушло. Каждый из инструментов воплощал собой потерпевшего неудачу музыканта.

Между рядами фаготов они увидели пятно света. Старуха с шалью на плечах крепко спала в кресле-качалке, на ее коленях лежали клубки для вязания.

— Золто?

Золто испуганно подпрыгнул.

— Да?! Что?!

— Зачем мы здесь? Мы убедились, что лавка существует…

— А ну, лапы на стену, хулиганье!

Золто отчаянно заморгал, увидев перед своим носом наконечник арбалетной стрелы, и послушно поднял руки. Старуха перешла из состояния сна в положение для стрельбы, минуя все промежуточные фазы.

— Выше не могу, — сказал гном. — Э-э… Понимаешь, дверь была не заперта, вот мы и…

— Вот вы и решили обокрасть старую беззащитную женщину?

— Совсем нет, совсем нет, на самом деле мы…

— Я принадлежу к районному сообществу ведьм! Одно слово, и вы с одержимостью земноводного будете прыгать в поисках принцессы…

— По-моему, это зашло слишком далеко, — произнес Утес и, опустив руку, сжал огромной ладонью арбалет.

На пол посыпались обломки дерева.

— Мы абсолютно безобидны. Просто пришли поговорить об инструменте, который ты продала нашему приятелю на прошлой неделе.

— Вы из Стражи?

Золто поклонился.

— Нет, госпожа. Мы — музыканты.

— И что, я должна сразу успокоиться, да? О каком инструменте идет речь?

— О гитаре.

Старуха склонила голову набок и прищурилась.

— Назад я ее не приму. Сделка была честной и окончательной. К тому же инструмент был в прекрасном рабочем состоянии.

— Мы только хотели узнать, откуда эта гитара у тебя взялась.

— Ниоткуда, — огрызнулась старуха. — Она всегда была здесь. Эй, только попробуй в нее дунуть!

Золто едва не выронил флейту, которую вытащил из кучи мусора.

— …И мы окажемся по колени в крысах, — закончила старуха. Она повернулась к Утесу и повторила: — Она всегда была здесь.

— На ней мелом была написана единица.

— Она всегда была здесь, — еще раз повторила старуха. — С того момента, как я приобрела лавку.

— А кто ее сюда принес?

— Откуда мне-то знать? Лично я имен никогда не спрашиваю. Людям это не нравится. Они предпочитают цифры.

Золто посмотрел на флейту. К ней был привязан желтый ярлык, на котором корявыми буквами было выведено число «431».

Он осмотрел полки за самодельным прилавком. Увидел на одной из них розовую витую раковину с номером, облизнул губы и протянул к ней руку.

— Перед тем как подуть в нее, приготовь девственницу для жертвоприношения, а также большой котел с плодами хлебного дерева и черепашьим мясом, — предупредила старуха.

Рядом с раковиной лежала труба, выглядевшая так, точно кто-то ее совсем недавно надраил.

— А эта? — спросил Золто. — Может, она вызовет конец света, и на меня упадет небо?

— Гм, а откуда ты знаешь? — удивилась старуха.

Золто опустил руку, но тут его взгляд привлекло что-то еще.

— Ничего себе! — воскликнул он. — Это все еще здесь? Я чуть было не забыл…

— В чем дело? — спросил Утес и посмотрел туда, куда показывал Золто. — Это?

— Почему нет? У нас же есть деньги.

— В самом деле. Может пригодиться. Но помнишь, что сказал Бадди? Вряд ли нам удастся найти…

— Город большой. Если мы не найдем это в Анк-Морпорке, значит, не найдем нигде.

Золто поднял обломок барабанной палочки и задумчиво посмотрел на гонг, наполовину зарытый в груде пюпитров.

— Лично я бы не стала этого делать, — прокаркала старуха. — Если не хочешь, чтобы из земли выпрыгнули семьсот семьдесят семь воинов-скелетов.

Золто ткнул палочкой в сторону заинтересовавшего его инструмента.

— Мы возьмем вот это.

— Два доллара.

— Эй, а почему мы должны платить, это же не твое…

— Заплати, — с вздохом перебил Утес. — Только не вступай в переговоры.

Золто неохотно передал деньги, схватил поданный старухой мешок и выскочил на улицу.

— Занятные у тебя инструменты, — сказал Утес, глядя на гонг.

Старуха лишь пожала плечами.

— Мой друг несколько встревожен, потому что считает твою лавку одной из тех таинственных лавок, о которых говорится в народных легендах, — продолжал Утес. — Ну, слышала, наверное, сегодня — здесь, а завтра — непонятно где. Он искал твою лавку на другой стороне улицы, ха-ха!

— Какая глупость, — буркнула старуха как можно нелюбезнее, надеясь отбить у тролля всякую охоту к дальнейшему разговору.

Утес снова посмотрел на гонг, пожал плечами и последовал за Золто.

Старуха выждала, пока их шаги не стихли в тумане.

Потом открыла дверь и воровато посмотрела по сторонам. Количество обнаруженной на улице пустоты соответствовало норме, она вернулась в лавку, подошла к прилавку и взялась за странного вида рычаг. На мгновение ее глаза полыхнули зеленым светом.

— В следующий раз собственную голову забуду, — проворчала она и потянула рычаг.

Заскрежетали невидимые механизмы. Лавка исчезла. И через мгновение появилась на другой стороне улицы.

Бадди лежал и смотрел в потолок.

Какой вкус у пищи? Он пытался вспомнить и не мог. Последние несколько дней он точно что-то ел, иначе быть не могло, но вкуса не помнил. Он не помнил почти ничего — кроме музыки. Голоса Золто и всех остальных звучали так, словно проходили сквозь толстую марлю.

Асфальт куда-то ушел.

Он рывком поднялся с жесткой постели и приблизился к окну.

Тени Анк-Морпорка были едва различимы в серых предрассветных сумерках. В открытое окно ворвался легкий ветерок.

Когда он обернулся, оказалось, что в центре комнаты стоит девушка.

Она приложила палец к губам.

— Даже не пытайся звать того мелкого тролля, — предупредила она. — Он ужинает внизу и не услышит. А если и услышит, то увидеть меня не сможет.

— Ты — моя муза? — радостно вопросил Бадди.

Сьюзен нахмурилась.

— Кажется, я понимаю, кого ты имеешь в виду, — кивнула она. — Я видела картины. Их было восемь, а главная… гм… Канталупа. Эти музы якобы помогают людям. Эфебцы считают, что они вдохновляют музыкантов и художников, но муз не бы… — Она замолчала и честно призналась: — По крайней мере, я их пока не встречала. Меня зовут Сьюзен, и я здесь потому…

Она снова замолчала.

— Канталупа? — переспросил Бадди. — По-моему, ты что-то путаешь. Ее как-то по-другому звали.

— Какая разница?

— Как ты здесь оказалась?

— Я… послушай, будет лучше, если ты присядешь. Хорошо. Ну… ты же понимаешь, как бывает… Это как с музами… Люди считают, что некоторые люди олицетворяют явления и…

На растерянном лице Бадди отразилось нечто вроде понимания.

— Как Санта-Хрякус олицетворяет дух зимнего праздника?

— Примерно. Ну вот… Я занимаюсь примерно тем же бизнесом, — неловко закончила Сьюзен. — А чем именно я занимаюсь, не имеет значения.

— Ты хочешь сказать, что ты — не человек?

— Нет, я — человек. Но исполняю обязанности… кое-кого. Впрочем, можешь считать меня музой, так будет проще. И я пришла, чтобы предупредить тебя.

— Ты — муза музыки… как красиво звучит… муза музыки Рока?

— Не совсем, но… Эй, с тобой все в порядке?

— Не знаю.

— Ты выглядишь совсем разбитым. Послушай. Музыка опасна…

Бадди пожал плечами.

— Ты имеешь в виду Гильдию Музыкантов? Господин Достабль сказал, что об этом беспокоиться не стоит. Мы уезжаем из города на целых…

Сьюзен шагнула вперед и схватила гитару:

— Я имею виду вот это!

Струны задрожали и застонали под ее рукой.

— Не трогай!

— Она овладела тобой.

Сьюзен бросила гитару на кровать. Бадди быстро схватил инструмент и взял пару проверочных аккордов.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, — кивнул он. — Все вокруг это говорят. Эта парочка тоже считает ее злом. Только это не так!

— Возможно, она вовсе не зло. Но здесь и сейчас она не нужна.

— Я способен с ней справляться!

— Ошибаешься, это она справляется с тобой.

— Да кто ты такая, чтобы так со мной разговаривать? Я не намерен выслушивать поучения какой-то зубной фейки!

— Послушай, она тебя убьет. Я абсолютно уверена!

— То есть я должен перестать играть?

Некоторое время Сьюзен медлила с ответом.

— Не совсем так… потому что тогда…

— Я не намерен выслушивать поучения как жить от какой-то оккультной девчонки! Очень может быть, что тебя даже не существует! Так что можешь лететь обратно в свой волшебный замок, поняла?

Сьюзен даже лишилась дара речи. Она давно смирилось с безнадежной тупостью человечества, особенно той его части, что ходит вертикально и бреется по утрам, но она не могла не почувствовать себя глубоко оскорбленной. Никто не смеет разговаривать так со Смертью. По крайней мере, это длится очень недолго…

— Ну, хорошо, — промолвила наконец она и дотронулась до его руки. — Ты еще увидишь меня, и… и тебе это совсем не понравится! Потому что, позволь признаться, так уж получилось, что я…

Выражение ее лица вдруг изменилось. Она почувствовала, что падает назад, одновременно оставаясь на месте. Комната завращалась вокруг искаженного лица Бадди и провалилась во тьму.

А потом тьма взорвалась, и явился свет.

Мерцающий свет свечи.

Бадди провел рукой по пустому месту, где только что стояла Сьюзен.

— Ты еще здесь? Эй, куда ты подевалась? Кто ты?

Утес огляделся.

— Кажется, я что-то слышал, — пробормотал он. — Кстати, ты знаешь, что некоторые из тех инструментов были не совсем обы…

— Знаю, — перебил его Золто. — Жаль, не удалось воспользоваться той крысиной дудкой, я снова проголодался.

— Я имею в виду, они действительно были из ле…

— Да.

— Но они оказались в лавке подержанных музыкальных инструментов?

— А ты никогда не закладывал свои камни?

— Конечно закладывал, — кивнул Утес. — Все закладывают свои инструменты рано или поздно, сам знаешь. Иногда это единственный способ получить деньги на еду.

— Вот видишь, ты сам себе ответил. Так рано или поздно вынужден поступить каждый настоящий музыкант.

— Да, но эта штука, на которой Бадди… ну, то есть на ней был написан номер «один»…

— Да.

Золто поднял взгляд на указатель улицы.

— Улица Искусных Умельцев, — прочитал он. — Пришли. Даже в такое позднее время почти все мастерские должны быть открыты. — Он перебросил мешок, в нем что-то треснуло. — Ты будешь стучать в двери по этой стороне, а я — по той.

— Да, хорошо… но подумай, номер «один»! На той раковине стоял номер «пятьдесят два». Кому же принадлежала гитара?

— Не знаю, — ответил Золто и постучал в первую дверь, — но, надеюсь, бывший владелец за ней не вернется.

— Это и есть, — возвестил Чудакулли, — обряд АшкЭнте. Как видите, ничего сложного. Правда, нужно использовать свежие яйца.

Сьюзен заморгала.

На полу была нарисована окружность. Вокруг стояли странные неземные существа, которые, когда она несколько привела в порядок сознание, оказались обычными студентами.

— Кто вы такие? — закричала она. — Где я? Немедленно отпустите меня!

Она решительно подошла к линии и наткнулась на невидимую стену.

Студенты смотрели на нее так, как смотрят люди, слышавшие о существовании женщин, но ни разу не оказывавшиеся ни с одной из них настолько близко.

— Я требую, чтобы вы отпустили меня! — Она грозно посмотрела на Чудакулли. — Ты тот волшебник, которого я видела вчера вечером?

— Именно так, — подтвердил Чудакулли. — А это — обряд АшкЭнте. Он вызывает Смерть в круг, и он — в данном конкретном случае она — не может выйти из него, пока мы не позволим. В этой книге много чего всякого разного понаписано о призвании и изгнании, причем смешными длинными фразами, но на самом деле это всего лишь показуха. Попал в круг — из него не выберешься, вот и все правила. Должен сказать, что твой предшественник, ха, неплохая игра слов, относился к данному обряду с большим пониманием.

Сьюзен свирепо воззрилась на волшебника. Магический круг выделывал разные штуки с пространством вокруг нее, и это казалось ей самым несправедливым из того, что с ней произошло.

— Зачем вы меня вызвали? — спросила она.

— Уже лучше. В большей степени соответствует сценарию, — похвалил Чудакулли. — Нам дозволяется задавать тебе вопросы, понимаешь? А ты должна отвечать. Честно.

— Ну?

— Присесть не желаешь? Выпить чего-нибудь?

— Нет.

— Как угодно. Эта новая музыка… расскажи нам о ней.

— И вы вызвали СМЕРТЬ, чтобы узнать о такой ерунде?

— Честно говоря, я не совсем уверен, кого именно мы вызвали, — признался Чудакулли. — Эта музыка — она действительно живая?

— Кажется… да.

— И она где-нибудь живет?

— По-моему, она жила в одном инструменте, но сейчас постоянно перемещается. Все? Можно идти?

— Нет. Ее можно убить?

— Не знаю.

— Она должна быть здесь?

— Что?

— Она должна быть здесь? — терпеливо повторил Чудакулли. — Ну, ее появление не случайно?

Сьюзен вдруг остро почувствовала свою значимость. Как она слышала, волшебники являются мудрейшими из мудрых, это подразумевалось самим словом «волшебник»[50]. Но сейчас они спрашивали ее. Ее слушали. Глаза Сьюзен даже заблестели от уважения к себе.

— Я… так не думаю. Она появилась случайно. Этот мир для нее не подходит.

Чудакулли самодовольно улыбнулся.

— Вот и я тоже так считаю. Сразу сказал, здесь что-то не так. Эта музыка заставляет людей быть тем, чем они быть не могут. Но как мы можем ее остановить?

— Вряд ли это у вас получится. Заклинания против нее бессильны.

— Правильно. Музыка вообще не подчиняется волшебству. Но что-то должно ее останавливать. Тупс, покажи-ка свою коробку.

— Э… Вот.

Он открыл крышку. Комнату заполнила музыка, едва слышная, но все еще вполне различимая.

— Словно паук в спичечном коробке, правда? — усмехнулся Чудакулли.

— Музыку такого рода нельзя воспроизвести при помощи обычной проволоки, натянутой в коробке, — возразила Сьюзен. — Это против законов природы.

Тупс явно почувствовал облегчение.

— А ведь я говорил! — воскликнул он. — Но тем не менее это происходит. Она сама того хочет.

Сьюзен долго разглядывала коробку. Потом улыбнулась, но веселья в ее улыбке не было.

— Она тревожит людей, — сказал Чудакулли. — И… вот, взгляни. — Он достал из глубин мантии свернутый лист бумаги и развернул его. — Какой-то пацан пытался приклеить это на наши ворота. Какая наглость! Я, конечно, отобрал у него плакат, а ему самому посоветовал прыгать отсюда быстрее. — Чудакулли с довольным видом посмотрел на кончики своих пальцев. — М-да… Он, разумеется, придет в себя, но через пару деньков… Да, я отвлекся, здесь говорится о каком-то Фестивале Музыки Рока. На самом же деле, поверь моему опыту, все это закончится тем, что сюда прорвутся всякие Твари из других измерений. В этой части света такое часто случается.

— Прошу прощения, — произнес с подозрением Чокнутый Адриан. — Не хочу показаться назойливым, но это… Смерть или нет? Я видел картинки. Эта девчонка совсем не похожа.

— Мы провели обряд, — ответил Чудакулли, — и получили ее.

— Да, но мой отец ловит селедку, а в его сети попадается не только она, — весьма логично возразил Сказз.

— Эта девчонка может быть кем угодно, — поддержал своих товарищей Тез Кошмарный. — Я думал, Смерть гораздо выше ростом и костлявее.

— По-моему, эта девушка просто водит нас за нос, — сказал Сказз.

Сьюзен молча смотрела на них.

— У нее даже косы нет, — заметил Тез.

Сьюзен сосредоточилась. В ее руках появилась коса, кромка лезвия, отливающая синим цветом, издала звук, словно кто-то провел ногтем по стеклу.

Студенты резко выпрямились.

— Но я лично всегда считал, что настало время перемен, — быстро произнес Тез.

— Конечно. Давно пора дать девушкам возможность овладеть мужскими профессиями, — подхватил Сказз.

— Не смейте так разговаривать со мной!

— Разумеется, — торопливо забормотал Тупс. — Не вижу никаких особых причин, почему Смерть должна быть обязательно мужчиной. Женщина ничуть не хуже может справиться с этой работой.

— И у тебя неплохо получается, — заметил Чудакулли.

Он одобрительно улыбнулся Сьюзен.

Сьюзен сконцентрировала все внимание на нем. «Я — Смерть, — подумала она, — по крайней мере официально. Этот старый толстяк не имеет права мне приказывать. Сейчас я как следует гляну на него, и он поймет всю серьезность ситуации».

Она глянула.

— Да, госпожа, — спохватился Чудакулли, — не желаете ли позавтракать с нами?

«Залатанный Барабан» редко бывал закрыт. Около шести часов утра обычно наступало затишье, но Гибискус держал свое заведение открытым до тех пор, пока кому-нибудь хотелось выпить.

Кое-кто очень хотел выпить. Кто-то непонятный стоял у стойки бара, из него постоянно сыпался песок, и, насколько Гибискус разбирался в оружии, из него торчало несколько стрел клатчского производства.

Трактирщик наклонился вперед.

— Слушай, я тебя раньше здесь случаем не видел?

— Я ДОВОЛЬНО ЧАСТО СЮДА ЗАХАЖИВАЮ. БЫЛ, НАПРИМЕР, В ПРОШЛУЮ СРЕДУ.

— Ха! Неплохая была заварушка. Это когда зарезали беднягу Винса.

— ДА.

— Сам напросился, называл себя Винсентом Неуязвимым.

— ПРИЧЕМ, СОВЕРШЕННО НЕОПРАВДАННО.

— Стража посчитала это самоубийством.

Смерть кивнул. По анк-морпоркским стандартам человек, пришедший в «Залатанный Барабан» и назвавшийся там Винсентом Неуязвимым, полностью подходил под определение самоубийцы.

— В ЭТОМ ПОЙЛЕ ПЛАВАЮТ ОПАРЫШИ.

Трактирщик посмотрел, прищурившись.

— Это не опарыш, господин. Это — червь.

— А ЧТО, ЕСТЬ КАКАЯ-ТО РАЗНИЦА?

— Он должен там быть, господин. Напиток мексикальский. Червяка кладут специально, чтобы показать, насколько крепок напиток.

— ТО ЕСТЬ ДОСТАТОЧНО ЛИ ОН КРЕПОК, ЧТОБЫ В НЕМ УТОНУЛ ЧЕРВЯК?

Трактирщик задумчиво почесал в затылке. Об этом он как-то не подумал.

— Просто люди пьют такое, вот и все, — ответил он расплывчато.

Смерть взял бутылку и поднял ее на уровень, на котором обычно находятся глаза. Червяк одиноко болтался в мутной жидкости.

— НУ И НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ? — спросил он.

— Ну, это типа…

— Я НЕ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ.

— Позавтракать? — переспросила Сьюзен. — Я хотела сказать — ПОЗАВТРАКАТЬ?

— По-моему, уже пора, — кивнул аркканцлер. — Кроме того, я так давно не завтракал с очаровательной девушкой.

— Да ты ничуть не лучше других!

— Хорошо, «очаровательную» вычеркни, — спокойно произнес Чудакулли. — Но воробьи уже кашляют на деревьях, солнце выглядывает из-за стены, я чувствую запах готовящейся пищи, кроме того, позавтракать со Смертью выпадает возможность не каждому. Кстати, ты в шахматы случайно не играешь?

— Играю, причем отлично, — сказала все еще сбитая с толку Сьюзен.

— Я так и думал. Ну, ребята, вы продолжайте ковыряться во вселенной, а мы, пожалуй, пойдем. Сюда, госпожа.

— Но я не могу выйти из круга!

— Можешь, если я тебя приглашаю. Правила учтивости это допускают. Не знаю, известно ли тебе это понятие?

Он протянул ей руку. После секундного замешательства Сьюзен перешагнула через проведенную мелом линию, почувствовав лишь легкое покалывание.

Студенты поспешно отступили.

— Давайте, занимайтесь своими делами, — махнул рукой Чудакулли. — За мной, госпожа.

Сьюзен еще не приходилось испытывать силу мужского обаяния. У Чудакулли была масса обаяния — того самого типа, когда в глазах мужчины прыгают веселые искорки.

Она проследовала за ним по лужайкам в Главный зал.

Столы были накрыты, но никого за ними не было. Огромный буфет порос, как осенними грибами, медными супницами. За всем этим великолепием приглядывали три довольно молоденькие служанки.

— Обычно мы обслуживаем себя сами, — пояснил Чудакулли, поднимая крышку. — От официантов столько шума… Это что, шутка?

Он потыкал пальцем в содержимое супницы и подозвал ближайшую служанку.

— Ты которая из них? — спросил он. — Молли, Полли или Долли?

— Молли, ваше волшебничество, — ответила служанка, сделав книксен и слегка задрожав. — Что-нибудь не так?

— А-как-а-как-а-как, как-так-как-так-как-так, — пропели две другие служанки.

— Что случилось с копченой рыбой? Что это? Больше похоже на говяжью котлету в булочке. — Чудакулли грозно глянул на девушек.

— Госпожа Герпес давала какие-то указания повару, — испуганно ответила Молли. — Это…

— …Ай-ай-ай-ай…

— …Бургер.

— Без тебя знаю, — огрызнулся Чудакулли. — И скажи на милость, зачем ты соорудила у себя на голове этот улей? Ты похожа на спичку.

— Прошу прощения, господин, мы…

— Ты ходила на концерт музыки Рока?

— Да, господин.

— Ай-ай.

— А ты случаем ничего не бросала на сцену?

— Нет, господин!

— А где госпожа Герпес?

— Простудилась.

— Неудивительно, — буркнул Чудакулли и повернулся к Сьюзен. — Боюсь, нам придется обойтись жалкими бургерами.

— На завтрак я ем только мюсли, — ответила Сьюзен.

— Могу предложить кашу, — сказал Чудакулли. — Мы готовим ее для казначея, потому что только такая пища его не возбуждает. — Он поднял крышку с супницы. — Ну вот, старая добрая каша. Некоторые вещи неподвластны даже музыке Рока, и одна из них — это каша. Позволь я положу тебе половничек.

Они расположились за длинным столом напротив друг друга.

— Очень вкусно, не правда ли?

— Ты смеешься надо мной? — с подозрением спросила Сьюзен.

— Отнюдь. По собственному опыту знаю, что в сети для сельдей попадают в основном сельди. Но как смерти… как потенциальному клиенту мне хотелось бы узнать, почему Смерть из ходячей натомии, к которой мы все так привыкли, вдруг перевратился в молоденькую девушку?

— Из натомии? — переспросила Сьюзен.

— Так называют скелет. Название, вероятно, произошло от слова «анатомия».

— Он — мой дедушка.

— А, да, ты говорила. И это соответствует истине?

— Наверное, звучит немного глупо?

Чудакулли покачал головой.

— Тебе бы занять мое место, хотя бы минут на пять, ты сразу поймешь, что такое глупость.

Он достал из кармана карандаш и осторожно снял верхнюю часть лежавшей на тарелке булочки.

— Еще и сыр положили, — осуждающим тоном произнес он.

— Но он куда-то подевался, и вдруг я унаследовала все дела. А я ведь не просила об этом! Почему я? Я вовсе не хочу всю оставшуюся жизнь бродить по миру с этой дурацкой косой…

— М-да, в листовках по профориентации такая профессия не предусмотрена, — заметил Чудакулли.

— Вот именно.

— Но у тебя, видимо, нет выхода?

— Мы не знаем, где его искать. Альберт говорит, он был очень подавлен… Из-за чего-то, а из-за чего именно не говорит.

— Ну и ну, интересно, от чего может впасть в уныние сам Смерть?

— Альберт считает, что он может сотворить… какую-нибудь глупость.

— Гм, надеюсь, не слишком глупую глупость. Ты меня понимаешь? Хотя возможно ли такое? И как это будет называться? Самосмертоубийство? Или смертопокушение?

К величайшему изумлению Сьюзен, Чудакулли ободряюще похлопал ее по руке.

— Уверен, мы все будем спать спокойно, зная, что у тебя все под контролем, — сказал он.

— Но все настолько беспорядочно! Хорошие люди умирают по-глупому, плохие доживают до старости… все крайне неорганизованно. Бессмысленно. Справедливости нет. А этот юноша…

— Какой юноша?

Сьюзен с ужасом ощутила, что ее щеки заливаются краской.

— Обычный юноша, неважно… Он должен умереть, причем совершенно нелепо, а я собиралась его спасти, но его спасла музыка, и у него начались жуткие неприятности, а я все равно должна его спасти, только не понимаю почему.

— Музыка? — переспросил Чудакулли. — И этот юноша играет на странном инструменте, похожем на гитару?

— Да! А ты откуда знаешь?

Чудакулли вздохнул.

— Настоящий волшебник инстинктивно чувствует подобные вещи. — Он уныло поковырял свой бургер. — И салат зачем-то положили. И только тонкий ломтик маринованного огурчика.

Он бросил булку на тарелку.

Некая мысль, тщетно пытавшаяся достучаться до сознания Сьюзен, наконец не выдержала и пустила в ход сапоги.

— О мой бог! — воскликнула девушка.

— Какой именно? — вежливо поинтересовался Чудакулли.

— Как все просто! Она же сама позволяет, чтобы ее поймали! Она изменяет людей! Они хотят играть му… Мне нужно идти. — Сьюзен торопливо вскочила из-за стола. — Э-э… Большое спасибо за кашу.

— Ты ее даже не попробовала, — мягко заметил Чудакулли.

— Да, но… очень внимательно рассмотрела.

Сьюзен исчезла. Некоторое время спустя Чудакулли наклонился и провел рукой по тому месту, где находилась девушка, — так, на всякий случай. После чего достал из кармана мантии афишу Бесплатежного Фестиваля. Основную проблему составляли гигантские существа с щупальцами. Стоит собрать в одном месте более или менее приличное количество волшебства, как в другом месте вселенная тут же рвется, будто… будто носки декана, которые, как заметил Чудакулли, в последнее время стали весьма яркой расцветки. Он помахал рукой служанкам.

— Спасибо, Молли, Долли или Полли, — сказал он. — Можете это унести.

— Ай-ай-ай…

— Да, да, спасибо.

Чудакулли почувствовал себя несколько одиноким. Разговор с девушкой ему понравился. Наконец-то он встретил человека, который не был либо по жизни слегка чокнутым, либо полностью захваченным этой проклятой музыкой Рока, которую он, Чудакулли, совсем не понимал.

Он возвращался в свой кабинет, когда его внимание привлек стук молотка, доносившийся из комнаты декана. Дверь была приоткрыта.

Апартаменты старших волшебников были достаточно просторными и состояли из кабинета, мастерской и спальни. Декан обнаружился в мастерской — в маске из дымчатого стекла на лице и с молотком в руке. Он сосредоточенно трудился рядом с небольшим горном. Из-под молотка вылетали искры.

Чудакулли посчитал это хорошим знаком. Может, все это безумие, связанное с музыкой Рока, уже закончилось, и волшебники решили вернуться к привычным трудам?

— Все в порядке, декан? — спросил аркканцлер.

Декан поднял на лоб маску и кивнул.

— Почти закончил, аркканцлер, — сообщил он.

— Даже в коридоре слышно, как ты тут молотишь, — продолжал Чудакулли, поддерживая разговор.

— Работаю над карманами, — похвастался декан.

Чудакулли озадаченно нахмурился. Конечно, есть такие сложные заклинания, которые подразумевают использование огня и молотка, но к карманам они не имеют никакого отношения.

Декан с гордостью продемонстрировал ему свои штаны.

Строго говоря, они мало чем напоминали обычную одежду. Старшие волшебники имели вполне определенную фигуру: пятьдесят дюймов в поясе, длина ноги — двадцать пять дюймов, что сразу же наводит на мысли об одном типе, который сидел себе на стене и которого потом не сумели собрать даже с помощью всей королевской рати. Штаны были темно-синими.

— Ты колотил молотком по ним? — изумился Чудакулли. — Что, госпожа Герпес опять переборщила с крахмалом?

Он присмотрелся.

— Ты соединил штанины заклепками?

Декан просиял:

— Штанцы — что надо.

— Ты снова говоришь о музыке Рока? — с подозрением спросил Чудакулли.

— Они, типа, в самую масть.

— Что ж, для такой погоды это все ж лучше, чем плотная мантия, — согласился Чудакулли, — но… ты ж не собираешься надевать их прямо сейчас?

— А почему нет? — Декан сбросил мантию.

— Волшебники в штанах? Только не в моем Университете! Совсем обабились. Люди засмеют!

— Ты всегда препятствуешь мне, что бы я ни делал!

— И не разговаривай со мной таким тоном…

— Ха, ты все равно не слушаешь, что я говорю. Не понимаю, почему я не могу носить то, что хочу?

Чудакулли обвел взглядом комнату.

— В комнате полный бардак! — взревел он. — Немедленно наведи порядок!

— Не буду!

— Значит так, молодой человек, эту свою музыку Рока ты больше не услышишь!

Чудакулли захлопнул за собой дверь.

А потом с треском распахнул ее и добавил:

— И я, по-моему, не разрешал красить тут все в черный цвет!

Он захлопнул дверь. И распахнул ее.

— А еще, они тебе совсем не идут!

Декан выскочил в коридор, размахивая молотком.

— Говори что угодно, — заорал он, — история запомнит нас, а не каких-то там аркканцлеров!

Восемь часов утра. В это время пьяницы пытаются либо забыть, кто они такие, либо вспомнить, где живут. Посетители «Залатанного Барабана» склонились над стаканами и наблюдали за орангутаном, который играл в «Варваров-Захватчиков» и жутко орал всякий раз, когда проигрывал пенни.

На самом деле Гибискус хотел уже закрываться. С другой стороны, закрыться сейчас означало то же самое, что взорвать золотой рудник. Ему оставалось только следить за тем, чтобы чистые стаканы всегда были в наличии.

— Ну, как забывается? — участливо осведомился он.

— ПО-МОЕМУ, Я ЗАБЫЛ ТОЛЬКО ОДНО.

— Что именно? Ха, глупо спрашивать, раз ты это уже забыл…

— Я ЗАБЫЛ, ЧТО ЗНАЧИТ НАПИВАТЬСЯ.

Трактирщик посмотрел на выстроенные рядами стаканы. Здесь были бокалы для вина, стаканы для коктейлей, пивные кружки. Были глиняные кружки в виде веселых толстяков. Было даже ведро.

— Думаю, ты идешь верным курсом, — сказал он.

Незнакомец выбрал бокал посвежее и направился к машине «Варваров-Захватчиков».

Она представляла собой механизм крайне сложной и замысловатой конструкции. В большом корпусе из красного дерева подразумевалось наличие множества шестеренок и всяческих приводов, единственной функцией которых являлось перемещение по прямоугольному просцениуму шеренг грубо вырезанных варварских захватчиков. Игрок при помощи системы рычагов и блоков управлял небольшой самозарядной катапультой, перемещавшейся чуть ниже захватчиков. Катапульта метала вверх маленькие шарики. Захватчики в свою очередь отстреливались (при помощи храпового механизма) маленькими металлическими стрелами. Периодически звонил колокольчик, и конный захватчик нерешительно скакал по верхней части машины, забрасывая поле копьями. Вся конструкция непрерывно скрипела и грохотала — частично из-за самого механизма, частично из-за того, что орангутан яростно крутил обе рукоятки, скакал на педали «Огонь» и что было мочи вопил.

— Я бы давно убрал эту штуковину, — сказал трактирщик. — Но она пользуется успехом у посетителей, понимаешь?

— ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, У ОДНОГО ПОСЕТИТЕЛЯ.

— Ну, во всяком случае лучше это, чем фруктовая машина.

— ДА?

— Он сожрал все фрукты.

Со стороны «Варваров» донесся полный ярости крик.

Трактирщик вздохнул.

— Невозможно поверить, столько шума из-за какого-то пенни.

Примат бросил на стойку доллар и удалился с двумя полными пригоршнями монет. Если опустить в прорезь пенни, можно было опять дергать за большой рычаг. Словно по волшебству, все варвары восставали из мертвых и заново начинали свое неуклюжее вторжение.

— Он даже пытался их споить, вылил в машину свою выпивку, — заметил трактирщик. — Возможно, это всего-навсего игра воображения, но мне кажется, что варвары шатаются сильнее, чем прежде.

Некоторое время Смерть наблюдал за игрой. Более унылого зрелища ему видеть не доводилось. Фигурки все равно дойдут до конца и исчезнут, так зачем в них стрелять?

Зачем?…

Он приветственно помахал бокалом собравшимся пьяницам.

— ВЫ, ВЫ! ВОТ ШТО… ВЫ ЗНАЕТЕ, ШТО ЭТО Т'КОЕ, ИМЕТЬ ПАМЯТЬ Н'СТОЛЬКО Х'РОШУЮ, ЧТО ТЫ ПОМНИШЬ ДАЖ' ТО, ЧТО ЕЩЕ НЕ ПРОИЗОШЛО? ТАК ВОТ. ЭТО… ЭТО — ОБО МНЕ. О ДА, ОБО МНЕ, ЛЮБИМОМ… КАК БУДТО… БУДТО, ЭТО… БУДУЩЕГО — НЕТУ! ДА! ТОЛЬКО ПРОШЛОЕ, К'ТОРОЕ ЕЩЕ НЕ НАСТУПИЛО. И… И… И… ТЫ ВСЕ Р'ВНО ДОЛЖ'Н ТАК ПОСТУПИТЬ. ЗНАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, А ДОЛЖ'Н!

Он обвел взглядом лица. Посетители «Барабана» привыкли к навеянным алкоголем проповедям, но только не к таким.

— ТЫ ВИДИШЬ, ВИДИШЬ, КАК ВСЕ, ЭТО… ВОЗВЫШАЕТСЯ, НУ, КАК АЙСБЕРГ, ТАМ, ВПЕРЕДИ, НО ПОДЕЛАТЬ… НЕ-Е, НИЧЕГОШЕНЬКИ НЕ МОЖЕШЬ. П'ТОМУ ШТО, ШТО ПОТОМУ… ЭТ' ЗАКОН. А ЗАКОН НАРУШАТЬ НИЗЯ… П'ТОМУ ШТО ОН — ЗАКОН.

ВИДИТЕ ЭТОТ СТАКАН? ВИДИТЕ? НУ, СТАКАН? ВО-ОТ, ЭТО КАК ПАМЯТЬ, 'ОТ ОНО КАК! ЕСЛИ НАЛИТЬ ЕЩЕ, ШТО-НИБУДЬ ВЫЛЬЕТСЯ, П'РАЛЬНО Г'РЮ? ФАКТ! У ВСЕХ ТАКАЯ ПАМЯТЬ. ЭТО ТО, ШТО УДЕРЖИВАЕТ ЛЮДЕЙ ОТ СУМС… СУМСШ… БЕЗУМИЯ. КРОМЕ МЕНЯ. БЕДНЫЙ Я, БЕДНЫЙ! Я ВЕДЬ ВСЕ-ВСЕ ПОМНЮ. СЛОВНО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ВОТ ТОЛЬКО ШТО, ЗАВТРА. ВСЕ-ВСЕ…

Он посмотрел на стакан.

— СТРАННО, КАК ВСЕ КРУЖИТСЯ В ПАМЯТИ, ДА?

Такого впечатляющего коллапса трактир еще не видел. Высокий черный незнакомец падал навзничь медленно, как исполинское дерево. Никаких вам подгибаний коленей, никаких задеваний столов на пути к полу. Он просто перешел из вертикального положения в горизонтальное одним идеальным с точки зрения геометрии движением.

Некоторые люди зааплодировали, когда он брякнулся на пол. Потом обшарили его карманы, вернее, попытались обшарить, так как никаких карманов не нашли. А после его сбросили в реку[51].

В огромном кабинете Смерти горела одна-единственная свеча, горела, но короче не становилась.

Сьюзен отчаянно пролистывала книги.

Жизнь — не такая простая штука. Она это знала, потому что данное Знание было связано с работой. Да, есть простая жизнь, которую ведут простые живые существа, но эта жизнь… она… в общем, простая.

А есть и другие виды жизни. Жизни городов. Жизнь муравейников и пчелиных роев, более сложная, чем просто сумма жизней составных частей. Жизнь есть у миров. Жизнь богов зависит от веры верующих.

Вселенная, кружась, несется навстречу жизни. Жизнь — удивительно распространенный товар. То, что посложнее, получает такую же сложную жизнь — примерно так же, как что-то массивное получает обильную порцию тяготения. Вселенная обладает определенной склонностью к настороженности, а это подразумевает под собой некую жестокость, вплетенную в саму материю пространства-времени.

Возможно, и музыка может обрести жизнь — со временем. Жизнь не более чем привычка.

Люди часто говорят: «Никак не могу выбросить из головы эту треклятую мелодию».

Это не просто ритм, но ритм сердца.

Все живое склонно к размножению.

С.Р.Б.Н. Достабль любил вставать на рассвете, дабы не упустить возможность загнать червячка ранней пташке.

В углу мастерской Мела он поставил стол. В целом он не стремился иметь постоянный офис. Одной из положительных сторон было то, что так его легче было бы найти, а одной из отрицательных — то же самое. Но успех всякой коммерческой деятельности Достабля зависел от его способности найти клиентов, а не наоборот.

Тем утром его удалось отыскать достаточно большому количеству людей. И многие из них держали в руках гитары.

— Ну что? — спросил он у Асфальта, чья плоская голова едва возвышалась над самодельным письменным столом. — Все понятно? Два дня уйдет на дорогу в Псевдополис, там в «Бычачьей Яме» найдете господина Клопстока. И не забывайте брать чеки — на все, запомнил?

— Конечно, господин Достабль.

— Неплохая мысль, на время уехать из города…

— Да, господин Достабль.

— Я уже сказал, чтобы вы брали чеки?

— Да, господин Достабль. — Асфальт вздохнул.

— Тогда проваливай. — Достабль перестал обращать внимание на тролля и сделал знак рукой терпеливо ждавшей группе гномов. — Ладно, эй, вы, подойдите сюда. Что, жаждете стать настоящими лунами?

— Да, господин!

— Тогда послушайте, что я вам скажу…

Асфальт посмотрел на деньги. Вряд ли их хватит, чтобы кормить четверых в течение нескольких дней. А за его спиной продолжалось собеседование.

— Как вы будете называться?

— Э… так и будем, господин Достабль, — сказал главный гном.

— «Гномами»?

— Да, господин.

— Почему?

— Потому что мы — гномы, господин Достабль, — терпеливо объяснил главный гном.

— Нет, нет и еще раз нет. Не пойдет. Совсем не пойдет. У вас должно быть название… — Достабль помахал рукой в воздухе. — В котором должна звучать музыка Рока… Не просто «Гномы», а… Название должно быть… не знаю… более интересным.

— Но мы гномы, правда мы хотим прославиться везде, — сказал один из гномов.

— Везде… Везде… Модное название… И крутое… О! — воскликнул Достабль. — «Гномы Интернэшнл»! По-моему, очень неплохо. Ладно. Могу записать вас на среду в «Виноградную Горсть». И, конечно, вы выступите на Бесплатежном Фестивале. Естественно, вам ничего не заплатят, потому что фестиваль — бесплатный.

— Мы написали песню, — с надеждой в голосе произнес главный гном.

— Хорошо, хорошо… — Достабль что-то быстро записывал в блокнот.

— Она называется «Кучи».

— Отлично.

— Мы можем спеть…

Достабль поднял голову:

— Спеть? Я вообще ничего не успею, если буду слушать музыку. Свободны. Увидимся в среду. Следующий! Вы все тролли?

— Да.

На этот раз Достабль решил не спорить. Тролли гораздо больше гномов.

— Хорошо. Но писать вас будем через «у». «Трулли». Именно. Отлично звучит. «Залатанный Барабан», пятница. И Бесплатежный Фестиваль. Так?

— Мы сделали песню…

— Рад за вас. Следующий!

— Это мы, господин Достабль.

Достабль увидел перед собой Джимбо, Нодди, Крэша и Падлу.

— А вам в храбрости не откажешь, — признал он. — После вчерашнего-то вечера.

— Нас немного понесло, — понурился Крэш. — Но, может, ты дашь нам еще один шанс?

— Ты же сам говорил, что публика тащилась, — добавил Нодди.

— Я сказал, что публику тошнило, — поправил его Достабль. — Вы двое постоянно заглядывали в «Самомучитель Блерта Фендера».

— Мы изменили название, — сообщил Джимбо. — «Безумство» — это слишком идиотское название для группы, которая раздвигает границы музыкальной выразительности и когда-нибудь станет великой.

— Четверг, — кивнул Достабль.

— Теперь мы называемся «Засос», — сообщил Крэш.

Достабль смотрел на них долго и холодно. Травля медведей, издевательство над быками, собачьи бои и пытки баранов были недавно запрещены в Анк-Морпорке, правда, патриций разрешил неограниченное метание гнилых фруктов в любого, кого можно хотя бы заподозрить в принадлежности к бродячей труппе артистов. Возможно, это отличный ход для разогревания публики…

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сыграете на Фестивале. А потом… потом посмотрим.

«В конце концов, — подумал он, — есть вероятность, что они выживут. Небольшая, но есть. Вот тогда и поговорим».

Какая-то фигура, медленно пошатываясь, выбралась из Анка на пристань у моста Призрения, где и остановилась. Грязь, стекая, постепенно образовала небольшую кучку вокруг ног фигуры.

Мост был довольно высоким. На нем даже стояли дома — по обеим сторонам дороги, которая в результате этого была очень узкой. Мосты считались крайне выгодными площадками для постройки домов, так как отпадала необходимость подвода канализации, к тому же источник воды совсем рядом.

В темноте под мостом искрился красный глаз костра. Фигура неверной походкой направилась к нему.

Темные силуэты, сидевшие у огня, повернулись и прищурились, пытаясь понять, кто это к ним пожаловал.

— Это крестьянская телега, — сказал Золто. — Меня не обманешь, я ее всегда узнаю, даже если она выкрашена в синий цвет. К тому же весьма раздолбанная телега.

— Это все, что вы можете себе позволить, — откликнулся Асфальт. — Кстати, я постелил свежую солому.

— Я думал, мы поедем в почтовой карете, — удивился Утес.

— Господин Достабль просил передать, что артистам вашего калибра не подобает пользоваться общественным транспортом, — пожал плечами Асфальт. — Кроме того, он предположил, что вы не захотите тратиться.

— Ну, что скажешь, Бадди? — повернулся Золто к пареньку.

— Мне все равно, — безразлично произнес Бадди.

Золто и Утес переглянулись.

— Готов поспорить, ты мог бы добиться большего, если бы переговорил с господином Достаблем, — с надеждой в голосе произнес Золто.

— Колеса у нее есть? — поинтересовался Бадди. — Значит, сойдет.

Он забрался на телегу и сел на солому.

— Господин Достабль приготовил новые рубашки, — сообщил Асфальт в попытке разрядить безрадостную атмосферу. — Специально для гастролей. Смотрите, на спине перечислены все города, в которых вы выступите, правда здорово?

— Грандиозно, — восхитился Золто. — Когда Гильдия Музыкантов наконец свернет нам шеи, мы сможем увидеть, где уже побывали.

Асфальт щелкнул кнутом. Лошади не спеша тронулись — с явным намерением не изменять шага весь день и всем своим видом показывая, что никакой идиот, намеревающийся использовать кнут по назначению, не заставит их передумать.

— Проклятье, проклятье! Взрослый человек. Разрази гром! В желтой мантии, как и сам. Десять тысяч лет! Гром и молния!

— ПРАВДА?

Смерть расслабился. У костра собралось с полдюжины людей. И все они были очень компанейскими. Бутылка передавалась из рук в руки. Вернее, половина жестяной банки. Смерть так и не смог понять, что там налито, как и то, что именно булькает в котелке над костром из ила и старых башмаков.

Они даже не поинтересовались, кто он…

Насколько он понял, имена тут были не в ходу. У них были… прозвища, типа Стремный Кен, Генри-Гроб и Старикашка Рон, которые в какой-то степени объясняли, кем эти люди являются сейчас, но не кем они были прежде.

Жестянка попала к нему в руки. Он тактично передал ее дальше и мирно лег на спину.

Люди без имен. Люди невидимые, как и он сам. Люди, для которых Смерть всегда был приемлемым вариантом. Здесь можно и задержаться…

— Бесплатная музыка… — пробурчал господин Клеть. — Бесплатная! Да какие идиоты согласятся играть бесплатно? Ты хоть шапку на землю положи, чтоб было куда бросать медяки. Иначе какой в этом смысл?

Он смотрел на разбросанные по столу бумаги так долго, что Губошлеп был вынужден вежливо прокашляться.

— Я тут подумал… — продолжил господин Клеть. — Этот противный Витинари… Он сказал, что Гильдии сами должны заботиться о соблюдении своих законов…

— Я слышал, они уезжают из города, — сообщил Губошлеп. — На гастроли. По провинциям, насколько мне известно. Там наши законы не действуют.

— Провинция… — задумчиво произнес господин Клеть. — Опасная местность.

— Именно, — согласился Губошлеп. — Один турнепс чего стоит.

Господин Клеть перевел взгляд на бухгалтерские книги Гильдии. Он вдруг осознал (и, надо сказать, не в первый раз), что слишком многие люди доверяют железу и стали, тогда как золото является одним из наиболее эффективных видов оружия.

— Господин Низз все еще является главой Гильдии Наемных Убийц? — спросил он.

Другие музыканты явно занервничали.

— Наемные убийцы? — переспросил Герберт Туес по кличке Господин Клавикорд. — Не слышал, чтобы когда-нибудь мы прибегали к их помощи. Это — дело нашей Гильдии. Тут нельзя вмешивать другую Гильдию.

— Согласен, — поддержал Губошлеп. — Что будет, если люди узнают, что мы использовали наемных убийц?

— В нашей Гильдии будет гораздо больше членов, — рассудительно заметил господин Клеть. — Вероятно, мы даже сможем повысить членские взносы. Хат-хат-хат.

— Погоди, погоди, — замахал руками Губошлеп. — Я совсем не против того, чтобы проучить людей, не желающих вступать в Гильдию. Это нормальная реакция. Но наемные убийцы…

— Что? — спросил господин Клеть.

— Они убивают людей за деньги.

— Ты хочешь, чтобы музыка стала бесплатной?

— Конечно нет…

— Помню, в прошлом месяце ты с увлечением прыгал на пальцах того уличного скрипача. Тогда ты не чистоплюйничал, — заметил господин Клеть.

— Ну, это же совсем не убийство, — возразил Губошлеп. — Он же потом сам ушел. Ну, уполз. К тому же он сможет заработать себе на жизнь. Конечно, руками ему не работать, но…

— А тот парень, который играл на свистульке? Который теперь посвистывает, только когда икает? Хат-хат-хат.

— Согласен, но это не совсем одно и то же…

— Ты знаешь гитарных дел мастера Фендера? — осведомился господин Клеть.

Губошлеп слегка опешил от внезапной смены темы.

— Мне сообщили, что он продает гитары так, будто завтрашний день никогда не наступит, — сказал господин Клеть. — Но что-то я не заметил увеличения числа членов Гильдии. А ты?

— Ну…

— Если в людские головы вобьют идею, что музыку можно слушать бесплатно, чем все это закончится?

Он посмотрел на двух других членов Гильдии Музыкантов.

— Не знаю, господин Клеть, — послушно сказал Туес.

— Вот именно. Патриций допустил в разговоре со мной иронию, — хмыкнул господин Клеть. — Больше я этого не потерплю. Пришло время наемных убийц.

— Я по-прежнему считаю, что людей убивать не следует, — упрямо гнул свое Губошлеп.

— Даже не желаю тебя слушать. Это — дело Гильдии.

— Да, нашей Гильдии…

— Вот именно! Так что заткнись. Хат! Хат! Хат!

Телега мирно громыхала по дороге в Псевдополис, тянущейся между бескрайними капустными полями.

— Знаете, а я ведь уже бывал на гастролях, — признался Золто. — Когда играл со «Снори Снорикузеном и Его Бронзовыми Придурками». Каждую ночь — другая постель. Скоро начинаешь забывать, какой сегодня день недели.

— Кстати, какой сегодня день недели? — спросил Утес.

— Вот видишь! — воскликнул Золто. — А мы были в пути всего… сколько… три часа?

— Где остановимся на ночь? — поинтересовался Утес.

— В Скроте, — сказал Асфальт.

— Интересное местечко должно быть, судя по названию, — сказал Утес.

— Я бывал там, — откликнулся Асфальт. — Вместе с цирком. Городишко одной лошади.

Бадди посмотрел в сторону, но ничего заслуживающего внимания не увидел. Плодородная илистая долина Сто, может, и была бакалейной лавкой континента, но повергающей в трепет панорамой никак не являлась, если, конечно, вас не возбуждает вид пятидесяти трех сортов капусты и восьмидесяти одного сорта бобовых.

Примерно через одну милю следовали деревеньки, еще реже однообразность полей нарушали города. Городами они назывались только потому, что были больше деревень. Телега миновала пару таких городов. Две улицы крестом, одна таверна, одна семенная лавка, одна кузница, один извозчичий двор с названием типа «ИЗВОЗЧИЧИЙ ДВОР ДЖО», пара амбаров, три старика на лавочке у таверны и трое парней, слоняющихся у извозчичьего двора и уверяющих друг друга, что скоро уедут прочь из этого треклятого городишки и еще покажут всему миру. Очень скоро. Практически в любой из ближайших дней.

— Что, напоминает о доме? — Утес толкнул Бадди локтем.

— А? Нет! Лламедос — это горы и долины. И дождь. И туман. И вечнозеленые деревья.

Бадди вздохнул.

— Полагаю, у тебя там был хороший дом? — спросил тролль.

— Обычная хижина, — пожал плечами Бадди. — Из земли и дерева. Вернее, грязи и дерева.

Он снова вздохнул.

— В дороге всегда так, — заметил Асфальт. — Меланхолия. Поговорить не с кем, только друг с другом, я знавал людей, которые просто сходили с у…

— Сколько мы уже едем? — перебил его Утес.

— Три часа десять минут, — ответил Золто.

Бадди вздохнул.

Смерть понял, что они — невидимы. Сам он привык быть невидимым. Это соответствовало его работе. Люди не видели его — а потом у них просто не оставалось выбора.

С другой стороны, он был антропоморфической сущностью, а, скажем, Старикашка Рон был человеком. По крайней мере, с формальной точки зрения.

Старикашка Рон зарабатывал на жизнь тем, что шел следом за людьми, пока они не давали ему деньги, чтобы он этого больше не делал. У него была собака, запах которой чудесно дополнял Запах самого Старикашки. Это был терьер серовато-коричневой масти с рваным ухом и отвратительными пятнами голой кожи. Он выпрашивал деньги, зажав в оставшихся зубах шляпу, и, поскольку люди часто дают животным то, чего никогда не дали бы своим собратьям, вносил значительную лепту в заработки группы.

Генри-Гроб зарабатывал деньги тем, что никуда не ходил. Люди, организовавшие важные общественные события, посылали ему антиприглашения, к которым прикладывали небольшие суммы денег, чтобы он ни в коем случае туда не ходил. Они поступали так потому, что в противном случае Генри тайком проникал на всякие свадьбы или другие праздники и предлагал гостям полюбоваться на его обширную коллекцию кожных заболеваний. К тому же у него был кашель, который звучал почти материально.

И у него была доска, на которой мелом было написано: «За небольшую сумму я не буду провожать вас до дому. Кхе-кхе».

У Арнольда Косого не было ног, правда их отсутствие не являлось главной из его тревог. Он хватал людей за коленки и спрашивал: «Пенни не разменяете?». Пришедшие в полное умственное замешательство прохожие неизменно ему что-нибудь подкидывали.

Еще у одного члена группы, которого звали Человеком-Уткой, на голове сидела самая настоящая утка. Но никто никогда не упоминал об этом. Никто не привлекал внимание к птице. Так, еще одна отличительная черта, подобная безногости Арнольда, независимости Запаха Старикашки Рона или вулканическому кашлю Генри. Но она почему-то беспокоила в остальном безмятежное сознание Смерти.

Он все никак не мог придумать, как бы начать разговор на эту тему.

«В КОНЦЕ КОНЦОВ, — думал он, — ОН НЕ МОЖЕТ ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАТЬ. УТКА НА ГОЛОВЕ — ЭТО ТЕБЕ НЕ ПЫЛЬ НА КОСТЮМЕ…»

По общему негласному решению нищие стали называть Смерть господином Скребком. Почему — понять он не мог. С другой стороны, он находился среди людей, способных поддерживать с дверью долгий, вдумчивый разговор. Возможно, было вполне логичное основание назвать его так.

Днем нищие занимались тем, что незаметно ходили по улицам, а люди, их упорно не замечавшие, при встрече с ними быстро переходили на другую сторону улицы, иногда бросая монетки. Господин Скребок хорошо вписался в группу. Когда он просил милостыню, людям почему-то было трудно отказать.

В Скроте не было даже реки. Городок существовал только потому, что тут должно было что-то существовать.

В городе было две улицы в форме креста, одна таверна, одна семенная лавка, одна кузница, пара амбаров и извозчичий двор, носивший оригинальное название «ИЗВОЗЧИЧИЙ ДВОР СЕТА».

Все было неподвижным. Даже мухи спали. Единственными обитателями улиц были длинные тени.

— Кажется, ты говорил, это город одной лошади, — припомнил Утес, когда телега покатилась по изрытому колеями, покрытому лужами участку, который, вероятно, гордо назывался Городской площадью.

— Видимо, она сдохла, — сказал Асфальт.

Золто встал на телеге и широко раскинул руки.

— Приветствую тебя, Скрот! — заорал он.

Вывеска на извозчичьем дворе рассталась с последним гвоздем и упала на землю, подняв клубы пыли.

— Жизнь на колесах, — сказал Золто, — особенно привлекает меня тем, что постоянно встречаешься с приятными людьми и посещаешь всякие интересные места.

— Думаю, ночью он немного оживает, — оптимистично произнес Асфальт.

— Ага, — согласился Утес. — В это я могу поверить. Именно такой город может оживать ночью. Население именно такого города нужно зарыть в землю на перекрестке и вбить в эту братскую могилу осиновый кол.

— Кстати о еде… — встрепенулся Золто.

Они посмотрели на таверну. На потрескавшейся и облупившейся вывеске можно было разобрать слова: «Виселая Капуста».

— Сомневаюсь, — сказал Асфальт.

В тускло освещенной таверне в угрюмой тишине сидели люди. Путников обслуживал сам хозяин постоялого двора, всем свои видом показывавший, что желает им самой ужасной смерти, как только они покинут его заведение. Пиво по своему вкусу вполне соответствовало существующему положению дел.

Они расположились за одним столиком, спинами ощущая враждебные взгляды.

— Слышал я о таких городках, — прошептал Золто. — Приезжаешь в такой городишко с милым названием Дружба там, или Согласие, а на следующий день тебя подают в виде жареных ребрышек.

— Только не меня, — откликнулся Утес. — Я слишком каменистый.

— Значит, будешь садом камней.

Золто обвел взглядом хмурые лица и приветственно поднял кружку.

— Капуста растет нормально? — громко поинтересовался он. — Видел, на полях она такая приятная, желтенькая. Созрела, наверное? Просто здорово, а?

— В этом году нашествие корневой мухи, — ответил кто-то из тени.

— Отлично, просто отлично. — Золто был гномом, а гномы не занимаются сельским хозяйством.

— Мы в Скроте цирки не любим, — сказал другой голос.

Глухой и низкий.

— А мы и не циркачи вовсе, — весело заявил Золто. — Мы — музыканты.

— Мы в Скроте не любим музыкантов, — отозвался тот же голос.

Казалось, фигур, маячащих в полумраке, резко прибавилось.

— Э-э… А что вы в Скроте любите? — спросил Асфальт.

— Ну, — сказал трактирщик, превратившийся в сгущавшихся сумерках в едва различимый силуэт. — В это время года мы обычно жарим ребрышки у сада камней.

Бадди вздохнул.

Это был первый звук, который он издал с тех пор, как они приехали в город.

— Наверное, стоит показать, что мы играем, — предложил он.

В его голосе слышался мелодичный звон.

Прошло некоторое время.

Золто смотрел на дверную ручку и понимал, что это — дверная ручка. За нее берутся рукой. Но что потом?

— Дверная ручка, — сказал он на всякий случай. Вдруг поможет?

— С ней что-то делают, — подсказал Утес откуда-то с уровня пола.

Бадди наклонился над гномом и повернул ручку.

— Поразительно, — изумился Золто и ввалился в комнату.

Потом он поднялся на руках и осмотрелся.

— Что это?

— Владелец таверны сказал, мы можем переночевать здесь бесплатно, — пояснил Бадди.

— Какой бардак, — возмутился Золто. — Сию минуту принесите мне швабру и щетку.

Вошел с вещами Асфальт, в зубах он держал мешок с камнями Утеса. Он все бросил на пол.

— Просто поразительно, — покачал головой он. — Бадди, ты просто вошел в амбар и сказал, сказал… что же ты сказал?

— Устроим шоу прямо здесь, — повторил Бадди и устало опустился на соломенный матрас.

— Удивительно! Вся округа собралась!

Бадди смотрел на потолок и перебирал струны.

— А какое было жаркое! — воскликнул переполненный энтузиазмом Асфальт. — А соус!

— И мясо, — добавил Золто.

— И уголь, — пробормотал Утес черными губами.

— И кто бы мог подумать, — продолжил Золто, — что такое пиво можно сварить из цветной капусты.

— А какая на нем была пена, — согласился Утес.

— Я уж думал, не миновать нам беды, — признался Асфальт, вытряхивая из матраса клопов. — Пока вы не начали играть. До сих пор не понимаю, как вы заставили их плясать.

— Ага, — кивнул Бадди.

— А нам даже не заплатили, — пробормотал Золто.

Он откинулся на спину, и скоро раздался громкий храп, к которому примешивался легкий металлический звон от резонирующего шлема.

Когда все уснули, Бадди положил гитару на матрас, тихонько открыл дверь и вышел на ночную улицу.

Полная луна совсем не помешала бы. Впрочем, месяц тоже сойдет, но полная луна лучше. Однако на небе он увидел обычную, заурядную половину луны, которую никогда не изображали на романтических или оккультных картинах, хотя она-то и являлась наиболее магической фазой.

Пахло прокисшим пивом, гниющей капустой, углями для жаркого и отсутствием канализации.

Пока он стоял на сцене или, как сегодня, на положенной на кирпичи двери от амбара, все было чудесно. Все казалось ярким и разноцветным. В мозгу возникали раскаленные добела образы. Его тело было словно охвачено огнем, и, что особенно важно, ему казалось, что оно и должно быть охвачено огнем. Он чувствовал себя живым.

А потом он чувствовал себя мертвым.

Нет, мир не был лишен цветов, он видел их, но словно сквозь дымчатые очки Утеса. Звуки доносились словно сквозь вату. Жаркое, наверное, было превосходным, сомневаться в словах Золто причин не было, но Бадди оно показалось старой ветошью, не более.

Между двумя постройками скользнула тень…

С другой стороны, он — лучший. И он это знал. Гордыня, высокомерие были тут ни при чем, простая констатация факта. Он чувствовал, как музыка струится из него и проникает в публику…

— Это он, господин? — спросила одна из теней, приникшая к стене извозчичьего двора, когда Бадди проходил мимо.

— Да. Этого сделаем первым, а потом вернемся в таверну и покончим с остальными. И с огромным троллем тоже. Есть у троллей одно местечко на шее.

— Но Достабля с ними нет, господин.

— Странно, но это так. Его здесь нет.

— Жаль. Как-то раз я купил у него пирожок с мясом.

— Очень заманчиво, конечно, но за убийство Достабля нам не платили.

Наемные убийцы достали ножи с зачерненными лезвиями, чтобы не было видно предательского блеска.

— Если это так нужно, я могу дать два пенса, господин.

— Очень, очень заманчиво…

Когда шаги Бадди приблизились, старший убийца поплотнее прижался к стене.

Нож он держал на уровне пояса. Ни один человек, хоть немного разбирающийся в ножах, не наносит удар сверху, так обожаемый всеми иллюстраторами. Такой удар считается любительским и крайне неэффективным. Профессионал ведет удар снизу вверх, так как путь к сердцу человека лежит через его желудок.

Он отвел руку назад и напрягся… Перед глазами его вдруг появились песочные часы, излучавшие голубоватый свет.

— ЛОРД РОБЕРТ СИЛАЧИЯ, ЕСЛИ НЕ ОШИБАЮСЬ? — произнес голос у него над ухом. — ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ.

Он прищурился. Да, все именно так — имя, выгравированное на стекле, невозможно было прочитать иначе. Он видел каждую песчинку, падающую в прошлое…

Лорд Роберт Силачия повернулся, взглянул на фигуру в капюшоне и бросился наутек.

Ученик опередил его на добрую сотню ярдов и все еще набирал скорость.

— Э-э? Кто там?

Сьюзен спрятала часы в платье и тряхнула волосами.

Появился Бадди.

— Ты?

— Я, — кивнула Сьюзен.

Бадди подошел ближе.

— Ты снова исчезнешь?

— Нет. Кстати, я только что спасла тебе жизнь.

Бадди оглядел пустынную улицу.

— От чего?

Сьюзен наклонилась и подняла зачерненный нож.

— От вот этого.

— Знаю, мы уже говорили на эту тему, но… кто ты такая? Ты моя фея-крестная?

— Я думала, ты взрослее, — хмыкнула Сьюзен и отступила на шаг. — И… более приятный. Больше я ничего сказать не могу. Ты даже видеть меня не должен. Я не имею права быть здесь. Как, впрочем, и ты…

— Ты опять о том же? Я должен перестать играть и так далее? — сердито спросил Бадди. — Так вот, я не перестану! Потому что я — музыкант! А кем я буду, если перестану играть? Нет, лучше умереть! Неужели ты не понимаешь? Музыка — это моя жизнь!

Он подошел на несколько шагов ближе.

— Почему ты преследуешь меня? Ах да, Асфальт рассказывал о таких девушках…

— Что ты имеешь в виду под «такими девушками»?

— Они преследуют актеров и музыкантов, — пояснил Бадди, — из-за этого, гламура и всего прочего…

— Гламур? Это ты раздолбанную телегу и таверну, насквозь провонявшую капустой, гламуром называешь?

Бадди протянул к ней руки.

— Послушай, — произнес он настойчиво. — Со мной все в порядке. Я работаю, люди слушают меня… я не нуждаюсь в помощи. Понятно? У меня достаточно забот, так что уйди из моей жизни…

Послышались торопливые шаги, появился Асфальт, за которым примчались остальные члены группы.

— Гитара кричала, — сказал Асфальт. — С тобой все в порядке?

— У нее спроси, — буркнул Бадди. Все трое смотрели прямо на Сьюзен.

— У кого?

— Она стоит прямо перед вами.

Золто помахал короткой рукой, едва не задев Сьюзен.

— Все из-за этой капусты, — сказал Утес Асфальту.

Сьюзен бесшумно отошла на несколько шагов.

— Она здесь! Неужели вы не видите? А сейчас уходит!

— Конечно, конечно, — успокаивающе пробормотал Золто и взял Бадди за руку. — Она уходит, скатертью дорога, и тебе пора…

— А сейчас она садится на лошадь!

— Да, конечно, на большую черную лошадь.

— Лошадь белая, идиот!

На земле появились светящиеся отпечатки копыт, но буквально через мгновение исчезли.

— Все, ушла.

«Рок-Группа» тупо уставилась в ночь.

— О да, теперь я вижу, — сказал наконец Утес. — Конечно вижу. Вижу лошадь, которой здесь нет.

— Да, лошадь определенно была, но куда-то ускакала, — осторожно произнес Асфальт.

— Неужели никто ее не видел? — удивился Бадди, когда его нежно повели сквозь предрассветный туман обратно в таверну.

— Я слышал, что музыкантов, действительно хороших музыкантов, постоянно преследуют полуголые женщины. Их еще музами называют, — припомнил Золто.

— Типа Канталупы, — добавил Утес.

— Мы называем их несколько иначе, — сказал Асфальт и усмехнулся. — Когда я работал на «Балладиста Берти и Его Трубадурных Шакалов», за нами бродили толпы женщин…

— Подумать только, вот так и начинаются легенды… — перебил его Золто. — Пошли, мой мальчик, пошли.

— Она была, — упрямо твердил Бадди. — Была.

— Канталупа? — переспросил Асфальт. — Утес, ты уверен?

— Читал в какой-то книжке, — ответил тролль. — Канталупа. Вроде того. Во всяком случае, очень похоже.

— Она была, — сказал Бадди.

Ворон тихо похрапывал на черепе и считал мертвых овец.

Смерть Крыс влетел в окно по дуге, отскочил от оплывшей свечи, но пристолился на все четыре лапы.

Ворон открыл один глаз.

— А, это ты…

Вдруг он почувствовал, как его ногу сжала костлявая лапка, и Смерть Крыс прыгнул с черепа и в вечность…

На следующий день снова потянулись бескрайние капустные поля, хотя пейзаж потихоньку все-таки начинал меняться.

— Эй, смотрите, как интересно! — воскликнул Золто.

— Что именно? — не понял Утес.

— Вон то бобовое поле.

Все смотрели на поле, пока оно не скрылось из виду.

— Хорошо, что нам дали столько еды, — сказал Асфальт. — Больше не придется есть одну капусту…

— Замолчи, — велел Золто и повернулся к Бадди, который сидел, подперев голову ладонями. — Приятель, выше нос, всего через пару часов мы будем в Псевдополисе.

— Хорошо, — сдержанно ответил Бадди.

Золто перебрался в переднюю часть телеги и притянул к себе Утеса.

— Заметил, как он притих? — прошептал он.

— Ага, как ты думаешь… эта штука… ну, сам знаешь… будет готова к нашему возвращению?

— В Анк-Морпорке можно сделать все, — твердо заявил Золто. — Я постучался в каждую дверь на улице Искусных Умельцев. Но двадцать пять долларов!..

— И ты жалуешься? Не твоим же зубом расплатились.

Тролль и гном посмотрели на гитариста. Который смотрел на бескрайние поля.

— Она была, — пробормотал Бадди.

Перья, кружась, падали на землю.

— Грубиян ты, — ругался ворон, взмахивая крыльями. — Что, нельзя было просто попросить?

— ПИСК.

— Да, но мог бы сначала попросить, а потом…

Ворон взъерошил перья и оглядел ярко освещенную землю под темным небом.

— Тебе точно сюда? — спросил он. — Кстати, ты случаем Смертью Воронов не подрабатываешь?

— ПИСК.

— Внешний вид ничего не значит. Кстати, у тебя тоже острый нос. Так чего тебе тут понадобилось-то?

Смерть Крыс дернул его за крыло.

— Да лечу я, лечу!

Ворон посмотрел на гнома-садовника, который удил рыбу в декоративном пруду. Рыбы на самом деле были скелетами, что, впрочем, ничуть не мешало им наслаждаться жизнью — или чем они там еще наслаждались.

Ворон взмахнул крыльями и поспешил за Смертью Крыс.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль задумчиво отступил.

Джимбо, Крэш, Нодди и Падла с надеждой воззрились на него.

— Э-э, господин Достабль, а зачем все эти коробки? — спросил Крэш.

— Ага, — поддержал товарища Падла.

Достабль осторожно установил на треногу десятую коробку.

— Вы когда-нибудь иконограф видели? — спросил он.

— Видели… — кивнул Джимбо. — Это, типа, такая штука, в которой сидит демон и рисует все, на что бы ты ее ни направил.

— Это примерно то же самое, только для звука, — сказал Достабль.

Джимбо, прищурившись, заглянул внутрь коробки.

— Типа, не вижу никакого демона, — удивился он.

— Потому что его там нет, — хмыкнул Достабль.

И, надо признаться, это его слегка беспокоило. Он предпочел бы, чтобы внутри сидел демон или была замешана магия, то есть чтобы имелось простое, доступное объяснение. Связываться с наукой ему совсем не хотелось.

— Значит, так… «Засос»… — начал было он.

— «Андеграундный Хлопок», — сказал Джимбо.

— Что?

— «Андеграундный Хлопок», — снова повторил Джимбо. — Так мы теперь называемся.

— А чем было плохо старое название? — не понял Достабль. — Вы не пробыли «Засосом» и двадцати четырех часов.

— Да, но мы решили, что такое название нас тормозит.

— Как оно может вас тормозить, если вы стоите на месте? — Достабль пожал плечами. — Хорошо, в общем, как бы вы там ни назывались, спойте свою лучшую песню, ну, перед этими коробками. Не сейчас… не сейчас… погодите минутку.

Достабль поспешно ретировался в самый дальний угол комнаты и натянул на уши шляпу.

— Можете начинать!

Несколько минут он провел в блаженной тишине, пока прекращение телодвижений группы не подсказало ему, что музыканты закончили исполнять то, что намеревались исполнить.

Затем он осмотрел коробки. Струны едва заметно дрожали, но не было даже намека на звук.

«Андеграундный Хлопок» в полном составе собрался вокруг него.

— Ну, господин Достабль, получилось? — спросил Джимбо.

Достабль покачал головой.

— У вас, ребята, нет того, что нужно, — сказал он.

— А что нужно-то, а, господин Достабль?

— Тут вы меня поймали, — признал Достабль и, посмотрев на их подавленные лица, добавил: — Что-то в вас все-таки есть, правда совсем немного.

— Но… но это ведь не значит, что мы не можем выступать на Бесплатежном Фестивале? — спросил Крэш.

— Об этом не беспокойтесь, — доброжелательно улыбнулся Достабль.

— Большое спасибо, господин Достабль!

«Андеграундный Хлопок» вышла на улицу.

— Фестиваль уже совсем скоро. Надо что-то предпринять… — задумчиво промолвил Крэш.

— Ты имеешь в виду… типа… научиться играть? — спросил Джимбо.

— Да нет! Музыка Рока просто случается с тобой, и все. Ты хоть всю жизнь на учебу потрать, ничего не добьешься, — сказал Крэш и огляделся. — Нет, я имею в виду, нам нужны более интересные костюмы. Нодди, ты позаботился о кожаных балахонах?

— Ну, типа, да.

— Что значит — типа?

— Типа кожи. Я сходил в сыромятню на Федрской улице, там есть кожа, только немного, это… вонючая…

— Хорошо, займемся этим вопросом сегодня же. Кстати, Падла, как насчет штанов из леопардовой шкуры? Мы же решили, что это будет круто.

На лице Падлы проступило выражение крайней озабоченности.

— Я, типа, их достал.

— Так, ты их либо достал, либо нет! — рявкнул Крэш.

— Достал, но они… типа… Понимаешь, подходящей лавки я не нашел, но помнишь, у нас на прошлой неделе гастролировал цирк? Я переговорил с одним типом в цилиндре, он согласился скинуть цену, и…

— Падла, — едва слышно произнес Крэш, — что ты купил?

— Ну, — проговорил вспотевший от возбуждения Падла, — типа леопардовых штанов, леопардовой куртки и леопардовой шляпы.

— Падла, — сказал Крэш с едва сдерживаемой угрозой, — ты случаем не купил леопарда?

— Ну, типа…

— Это конец…

— Всего за двадцать долларов. Просто даром, — с жаром запротестовал Падла. — Тот тип сказал, что с ним все в порядке. Почти.

— Почему же он решил от него избавиться? — недоверчиво спросил Крэш.

— Да он, типа, глухой. Не слышал дрессировщика.

— Не подходит.

— Но почему?! Штаны ведь, типа, и не должны ничего слышать!

— ПОДАЙТЕ МЕДЯЧОК, МОЛОДОЙ ГОСПОДИН.

— Отвали, дедуля, — небрежно бросил Крэш.

— УДАЧИ ТЕБЕ.

— Отец говорит, слишком много нищих развелось, — буркнул Крэш. — Пора бы Гильдии Попрошаек принять меры.

— Но все нищие обязаны состоять в Гильдии, — сказал Джимбо.

— Значит, не нужно принимать туда столько народа.

— Да, но это все ж лучше, чем если бы народ просто так слонялся по улицам.

Падла, у которого в отличие от остальных членов группы уходило значительно меньше умственных усилий на осмысление окружающего мира, уныло тащился позади всех. Как вдруг ощутил некоторое беспокойство, словно ступил на чью-то могилу.

— Тот попрошайка выглядел каким-то совсем тощим, вот-вот помрет, — пробормотал он.

Другие не обратили на Падлу никакого внимания, так как были заняты обычными спорами.

— А мне уже надоело быть «Андеграундным Хлопком», — вдруг заявил Джимбо. — Глупое название.

— Какое-то наивное, — подтвердил Падла и пошарил в кармане.

— Мне больше всего понравилось, когда мы были «Кого?», — сказал Нодди.

— Но мы были «Кого?» всего полчаса! — воскликнул Крэш[52]. — Вчера, сразу после того, как побыли «Кляксами», но до того, как стали «Ледащим Баллоном», забыли?

Падла отыскал в кармане двухпенсовую монету и вернулся назад.

— Должно же существовать, типа, действительно хорошее название, — покачал головой Джимбо. — Готов поспорить, мы, типа, сразу поймем: вот оно, название. Как только придумаем…

— Давно пора придумать название, о котором мы не будем спорить каждые пять минут, — согласился Крэш. — О каком успехе можно тут говорить, если люди не знают, кто мы такие.

— А господин Достабль считает иначе, — заметил Нодди.

— А любимая поговорка моего папаши: «Катящийся камень мхом не обрастает», — сказал Крэш.

— Вот, старик, держи, — промолвил отставший от своих товарищей Падла.

— СПАСИБО, — сказал благодарный Смерть. Падла поспешил присоединиться к друзьям, которые опять вернулись к обсуждению леопарда с неадекватным слухом.

— Падла, куда ты его дел? — спросил Крэш.

— Ну, в твоей спальне, типа, запер.

— Кстати, а как убивают леопардов? — поинтересовался Нодди.

— У меня есть идея, — мрачно произнес Крэш. — Пусть он подавится Падлой.

Часы в холле ворон окинул наметанным взглядом существа, умеющего оценить толково подобранный интерьер.

Как уже замечала Сьюзен, часы эти вовсе не были маленькими, скорее они были пространственно искаженными. Они выглядели небольшими, именно так с далекого расстояния смотрится крупный предмет, то есть мозг постоянно напоминал глазам, что они ошибаются. Впрочем, это впечатление сохранялось и на близком расстоянии. Часы были сделаны из какого-то потемневшего от времени дерева. У них был медленно качающийся маятник.

А вот стрелок не было.

— Впечатляет, — признался ворон. — Особенно коса на конце маятника. Приятный штришок. Очень готический. Смотришь на них и думаешь о…

— ПИСК!

— Ну, хорошо, уже лечу. — Ворон переместился на декоративный косяк, украшенный затейливой резьбой, преобладающим мотивом которой были черепа и кости.

— Идеальный вкус, — сказал он.

— ПИСК. ПИСК.

— Водопровод у каждого дурака имеется, — сказал ворон. — Кстати, интересный факт. Тебе известно, что туалет был назван в честь сэра Чарльза Твалета? Не многие об этом знают…

— ПИСК.

Смерть Крыс открыл огромную дверь на кухню. Дверь отворилась с пронзительным скрипом, но что-то в нем было неправильно. У слышавшего этот скрип создавалось впечатление, что некто, сделавший данную дверь, решил, что она согласно остальной обстановке просто обязана скрипеть, и добавил этот штрих уже после создания самой двери…

Альберт мыл посуду в фаянсовой раковине и смотрел в пустоту.

— А, — сказал он, — это ты. Кто это с тобой?

— Я — ворон, — несколько обеспокоенно заявил ворон. — Кстати, одна из самых умных птиц. Многие склоняются к мнению, что такой птицей является говорящий скворец, но…

— ПИСК!

Ворон взъерошил перья.

— Я здесь в качестве переводчика, — сообщил он.

— Он его нашел? — спросил Альберт.

Смерть Крыс что-то долго пищал.

— Везде смотрел, ни малейшего следа, — перевел ворон.

— Значит, он не хочет, чтобы его нашли, — заключил Альберт и вытер жир с тарелки, украшенной все теми же костями и черепами. — Мне это совсем не нравится.

— ПИСК.

— Крыса говорит, это еще не самое плохое, — перевел ворон. — Послушай лучше, что творит его внучка…

Смерть Крыс пищал, ворон переводил. Тарелка со звоном упала в раковину.

— Я так и знал! — закричал Альберт. — Она спасла его! Да она даже представления не имеет, что… Так! Придется мне со всем этим разбираться. Хозяин решил, что может так запросто улизнуть, да? Только не от старого Альберта! Ждите меня здесь!

По всему Псевдополису были развешаны афиши. Новости распространялись быстро, особенно если лошадей оплачивал С.Р.Б.Н. Достабль…

— Привет, Псевдополис!

Пришлось вызывать Городскую Стражу. Пришлось, выстроившись в цепочку, подавать ведра с водой из реки. А Асфальту пришлось взять дубину и встать у дверей гримерной Бадди.

Альберт стоял в спальне и лихорадочно расчесывал волосы перед осколком зеркала. Волосы были седыми. Причем таковыми они были достаточно давно, настолько давно, что своим цветом стали напоминать указательный палец заядлого курильщика.

— Это — мой долг, — бормотал он. — Да кем бы он был, если б не я?! Может, он, конечно, помнит будущее, но не так, как надо! О да, его волнуют вечные истины, но кто должен разбираться, когда все сказано и сделано?… Такие простофили, как я, вот кто.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале.

— Вот именно!

Под кроватью Альберт хранил потрепанную обувную коробку. Он крайне осторожно достал ее и снял крышку. Коробка была наполовину заполнена ватой, в которой, словно редкое яйцо, лежал жизнеизмеритель.

На стекле было выгравировано имя: «Альберт Малих».

Песок внутри словно застыл. В верхней колбе его оставалось совсем немного.

Времени здесь не существовало.

Это было частью Соглашения. Он работал на Смерть, и время для него останавливалось, пока он не возвращался в Мир.

Рядом с часами лежал клочок бумаги. В верхней части было написано число «91», но за ним следовали другие, все ниже и ниже: «73»… «68»… «37»… «19».

Девятнадцать!

Он совсем потерял голову. Позволил жизни утекать часами и минутами, в последнее время это случалось особенно часто. Проблемы с водопроводчиком. И покупки. Хозяин не любил ходить за покупками. Его очень неохотно обслуживали. Несколько раз Альберт устраивал себе выходные, потому что так приятно иногда почувствовать на лице лучи солнца (любого), ощутить ветер, капли дождя. Хозяин, конечно, сделал все, что мог, чтобы создать здесь подобие настоящего мира, но, честно говоря, у него ничего не получилось. И приличные овощи тут не росли. Они вроде бы созревали, но на вкус все равно были незрелыми.

У него оставалось всего девятнадцать дней в мире смертных. Ладно, этого более чем достаточно.

Альберт сунул жизнеизмеритель в карман, накинул пальто и спустился по лестнице.

— Ты, — сказал он, указав на Смерть Крыс, — неужели ты не нашел ни одной зацепки? Что-то должно быть. Соберись.

— ПИСК.

— Что он сказал?

— Он сказал, что, ему кажется, тут как-то замешан песок.

— Песок, — повторил Альберт. — Хорошо. Неплохое начало. Обыщем весь песок.

— ПИСК?

— Где бы хозяин ни появился, он производит на людей неизгладимое впечатление.

Утес проснулся от какого-то свиста. Потом он увидел силуэт Золто, размахивавшего кистью.

— Эй, гном, ты чем там занимаешься?

— Попросил Асфальта найти краску, — ответил Золто. — Это не комната, а позор какой-то.

Утес приподнялся на локтях и осмотрелся.

— И как называется цвет, в который ты выкрасил дверь?

— Нильский голубой.

— Приятный.

— Спасибо.

— И шторы неплохие.

Со скрипом распахнулась дверь. Вошел Асфальт с подносом в руке и пинком ловко закрыл дверь.

— О, извини.

— Ничего, я закрашу пятно, — отозвался Золто.

Асфальт, дрожа от возбуждения, опустил поднос на стол.

— Все только о вас и говорят! — воскликнул он. — А еще говорят, что все равно собирались строить новый театр. Я принес яичницу с беконом, яичницу с крысой, яичницу с коксом и… и… Что же я еще хотел сказать?… Да! Капитан Городской Стражи велел передать, что, если вы до рассвета не покинете город, он лично зароет вас в землю живьем. Я уже подогнал телегу к черному входу. Правда, женщины разрисовали ее губной помадой. Кстати, приятные занавесочки.

Все трое посмотрели на Бадди.

— Он даже не шевелился ни разу, — озабоченно промолвил Золто. — Сразу после выступления рухнул, будто выключили.

— А вчера неплохо так прыгал, — заметил Утес.

Бадди спокойно похрапывал.

— Когда вернемся, — сказал Золто, — нужно будет уехать куда-нибудь и отдохнуть.

— Именно, — согласился Утес. — Если мы вернемся живыми, я заброшу за спину свой мешок с камнями, пойду куда-нибудь далеко-далеко и остановлюсь, только когда кто-нибудь спросит: «Эй, а что такое ты тащишь на спине?» Это место и станет моим домом.

Асфальт выглянул в окно.

— Не могли бы вы есть побыстрее? — попросил он. — У дома уже собралась толпа людей в форме. И все они держат лопаты.

А в это время в Анк-Морпорке…

— Но мы же вас наняли! — изумился господин Клеть.

— Скорее, «пригласили», а не «наняли», — поправил лорд Низз, глава Гильдии Наемных Убийц. В глазах его читалось нескрываемое отвращение. — К сожалению, мы не можем более следовать условиям контракта.

— Они же простые музыканты! — завопил господин Клеть. — Неужели их настолько трудно убить?

— Мои коллеги несколько неохотно рассказывают о случившемся, — ответил лорд Низз. — Однако у них сложилось четкое впечатление, что клиенты в некотором роде защищены. Уверяю, остаток гонорара мы вернем.

— Защищены… — тихо пробормотал господин Клеть, когда им наконец без ущерба для здоровья удалось выйти за ворота Гильдии Наемных Убийц.

— Я же рассказывал тебе, как было дело в «Барабане»… — пожал плечами Губошлеп.

— Это не более чем суеверия! — резко оборвал его господин Клеть и поднял взгляд на стену.

Прямо перед ним пестрели целые три афиши Бесплатежного Фестиваля.

— Видишь, ты считал, что наемные убийцы вполне справятся со своей задачей, даже за пределами города. А прав оказался я, — процедил господин Клеть.

— Это я так считал?! Да я никогда не…

— Без своих любимых портных и зеркал они ни на что не годятся.

Господин Клеть уставился на афишу.

— Бесплатежный… — буркнул он. — Кстати, ты всем сообщил, что любой участник Фестиваля автоматически вылетает из Гильдии?

— Конечно. Но, кажется, это мало кого беспокоит. То есть… они собираются вместе. И говорят, что если музыкантов больше, чем может принять Гильдия…

— Это — абсолютно бандитские правила! — завопил Клеть. — Они объединяются, чтобы навязать неприемлемые правила беззащитному городу!

— Беда в том, — продолжал Губошлеп, — что их много… И если они решат обратиться во дворец… Ты же знаешь патриция…

Клеть с мрачным видом кивнул. Гильдия оставалась могущественной, пока могла выступать от лица своих членов. Он представил себе, как сотни музыкантов устремятся во дворец. Сотни не состоящих в гильдии музыкантов…

Патриций был прагматиком. Он никогда не пытался исправить то, что работало. А то, что не работало, ломалось.

Оставалось надеяться лишь на то, что все слишком заняты этой треклятой музыкой, чтобы мыслить большими масштабами. А тем временем господин Клеть что-нибудь придумает.

А потом он вдруг вспомнил, что в деле замешан этот прощелыга Достабль.

Надеяться на то, что Достабль не задумается о чем-либо связанном с деньгами, — это как надеяться на то, что камни внезапно забудут о силе тяготения.

— Привет! Альберт?

Сьюзен распахнула дверь. Огромная кухня была пуста.

— Альберт?

Она поискала на втором этаже. Там находилась ее комната, и было много всяких дверей, которые не открывались и не могли открыться, потому что двери и дверные коробки выглядели единым целым. Предположительно, у Смерти была собственная спальня, хотя все знали, что Смерть никогда не спит. Но, может, он там просто лежит и читает?

Она перепробовала почти все ручки, пока не нашла ту, что повернулась.

У Смерти действительно была спальня.

И, надо признать, многие детали ему удались. Это естественно, ведь ему довелось побывать во многих спальнях. В центре комнаты площадью в акр стояла огромная кровать с пологом. Простыни, когда Сьюзен их потрогала, оказались твердыми как камень.

Еще здесь было зеркало в человеческий рост, рядом со шкафом. Она открыла дверцы, ожидая обнаружить там ряды черных мантий, но увидела только пару старых башмаков на нижней полке[53].

Половину туалетного столика занимали таз и кувшин, украшенные узором из черепов и омег, другую половину — какие-то бутылочки и тюбики.

Она по очереди осмотрела их. Лосьон после бритья. Помада для волос. Освежитель дыхания. Пара украшенных серебром расчесок.

Грустное зрелище. Смерть выбрал эти предметы, очевидно посчитав, что именно они должны находиться на туалетном столике всякого уважающего себя мужчины, но не задал себе пару главных вопросов.

Наконец она нашла еще одну, узкую, лестницу.

— Альберт?

Сьюзен поднялась по ней до двери.

— Альберт? Эй, есть кто-нибудь дома?

Что ж, она спросила, значит, это никак не может считаться вторжением в личную жизнь… Сьюзен решительно распахнула дверь.

Комната оказалась маленькой. Действительно маленькой. Всего несколько предметов мебели и узкая кровать. Невысокий книжный шкаф с неинтересными, судя по всему, книжками. На полу валялся клочок бумаги, который, когда Сьюзен его подняла, оказался весь исписан цифрами, причем зачеркнутыми, кроме последней — «19».

Одной из книг оказалось «Пасобничество По Садоводию В Суровых Климатных Условиях».

Поняв, что дом пуст, Сьюзен спустилась в кабинет. В воздухе пахло Смертью.

Этот запах преследовал ее и в саду. Смерть мог создать что угодно, канализация — не в счет. А еще он не мог создать жизнь. Ее нужно добавлять, как дрожжи в тесто. Ведь без нее все выглядит опрятным и аккуратным, но скучным… скучным… скучным…

«Вот как, наверное, было, — подумала она. — А потом в один прекрасный день он удочерил мою мать. Ему стало любопытно».

Она двинулась по садовой дорожке.

«А когда родилась я, мама и папа увидели, что я чувствую себя здесь как дома, и так перепугались, что решили вырастить из меня… Сьюзен.

Неплохое имя для внучки самого Смерти… Нет, у такой девушки должны быть высокие скулы, прямые волосы, а ее имя должно складываться из всяких „кс“ и „вг“».

Вдруг она подошла к тому, что он когда-то сделал для нее. Своими руками. Руководствуясь основными принципами.

Качели. Обычные качели.

В пустыне между Клатчем и Гершебой стояла испепеляющая жара.

Воздух аж вибрировал от нее. Раздался легкий хлопок, и на дюне появился Альберт. На горизонте он увидел форт из глиняных кирпичей.

— Клатчский иностранный легион, — пробормотал он, чувствуя, как песок неумолимо просачивается в его башмаки.

С трудом двигаясь по вязкому песку, Альберт зашагал вперед. На плече у него сидел Смерть Крыс.

Наконец он постучал в дверь, из которой торчали несколько стрел. Какое-то время спустя открылось маленькое окошко.

— Что ты хочешь, оффенди? — донесся голос.

Альберт протянул картонку.

— Ты тут никого похожего не встречал? — спросил он.

Тишина.

— Тогда скажем так: не встречал ли ты в последнее время загадочного незнакомца, который наотрез отказывался бы говорить о своем прошлом?

— Это — Клатчский иностранный легион, оффенди. Тут люди о своем прошлом не рассказывают. Они приходят сюда, чтобы… чтобы…

— Забыть?

— Вот именно. Забыть. Да.

— А всякие загадочные новобранцы к вам в последний месяц не захаживали?

— Возможно, и захаживали. Не могу припомнить.

Окошко с треском захлопнулось. Альберт снова постучал в него. Окошко открылось.

— Да, что тебе нужно?

— Ты точно не помнишь?

— Помню что?

Альберт глубоко вздохнул.

— Я хочу видеть твоего командира!

Окошко закрылось. Окошко открылось.

— Извини. Оказывается, командир — это я. Кстати, ты случаем не д'рыг и не гершебец?

— А сам ты не можешь это определить?

— Когда-то я… наверняка это мог. Точно уверен. Но сейчас… моя, эта, голова… она как… такая штука с дырками… в которой еще салат промывают… э-э…

Послышался скрежет отодвигаемых засовов, потом открылась дверь.

Перед ним стоял сержант — насколько Альберт разбирался в клатчских знаках отличия. И выглядел он так, как будто кроме всего прочего забыл поспать. Если он, конечно, вообще помнил, что такое сон.

Внутри форта Альберт увидел клатчских солдат, одни из которых сидели, а другие едва стояли на ногах. Многие были забинтованы. Часть солдат, которым сон уже никогда не понадобится, сидели прислоненными к стенам или валялись на песке.

— Что здесь произошло? — спросил Альберт таким начальственным тоном, что сержант даже отдал честь.

— Нападение д'рыгов, сэр! — отрапортовал он, слегка покачиваясь. — Сотни д'рыгов! Численный перевес составлял… какое число идет после девяти?… Там еще единица есть…

— Десять.

— Десять к одному, сэр.

— Вижу, вам удалось отбиться, — заметил Альберт.

— А… Да. Да. Но как… на самом деле все было очень сложно. Э… Капрал? Да, ты. Не ты, а рядом. С двумя нашивками.

— Я? — спросил низенький толстый солдат.

— Да. Расскажи, что произошло.

— А… Есть! Э-э… Эти гаденыши осыпали нас дождем из стрел… Э-э… В общем, было похоже, что нам конец. Но потом кто-то предложил расставить мертвецов по стенам с копьями и арбалетами, чтобы гаденыши решили, что нас тут очень много…

— Не слишком оригинальная идея, — вставил сержант. — Использовалась сотни раз.

— Да, — несколько нерешительно подтвердил капрал. — Они тоже так подумали. А потом… потом… когда они ринулись вниз по дюнам и уже почти захватили нас, смеясь и вопя: «Ага, все тот же старый трюк!»… Кто-то вдруг крикнул: «Огонь!», и мертвецы послушались.

— Мертвецы?

— Я вступил в легион, чтобы… ну, понимаешь, когда с головой…

— Забыть? — подсказал Альберт.

— Вот именно. Забыть. И мне это неплохо удавалось. Но я никогда не забуду моего старого приятеля Толкача Малика, который хоть и был с ног до головы утыкан стрелами, но задавал неприятелю такого перцу… — сказал капрал. — По крайней мере, еще очень долго не забуду. Хотя, конечно, попытаюсь.

Альберт поднял взгляд на крепостные стены. На них никого не было.

— А потом кто-то построил мертвецов, — продолжил капрал, — и куда-то увел. Я пошел посмотреть, куда они делись, и увидел только могилы. Они сами вырыли их друг для друга…

— Но кто это был? Тот «кто-то», о котором ты постоянно твердишь? — спросил Альберт.

Солдаты посмотрели друг на друга.

— Мы как раз это обсуждали, — признался сержант. — Пытались вспомнить. Когда все это началось… он сидел в яме.

— Он был высоким? — уточнил Альберт.

— Может, и высоким. Очень может быть. — Капрал закивал. — Голос у него был точь-в-точь, как у очень высокого человека. — Он сам удивлялся произносимым словам.

— А как он выглядел?

— Ну, у него была… он был примерно… более или менее…

— Он выглядел… громким и глубоким? — спросил Альберт.

Капрал облегченно улыбнулся.

— Точно, он самый. Рядовой… рядовой… рядовой… Костлявый… Костлявый… Не помню, как дальше…

— Зато я помню, когда он выходил из… — начал было сержант и раздраженно защелкал пальцами. — …Такая штука, которая открывается и закрывается. Из дерева. С петлями и засовами. Ворота. Спасибо. Именно так… Когда он выходил из ворот, то сказал… Что он сказал, капрал?

— Он сказал: «НИКАК НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ».

Альберт окинул взглядом форт.

— Значит, он ушел?

— Кто?

— Человек, о котором вы мне рассказывали.

— О да. Кстати, оффенди, ты не знаешь, а кто это был? Я имею в виду… просто поразительно… такой боевой дух…

— Спросите у своих мертвецов, — ответил Альберт, который иногда мог быть очень язвительным. — Полагаю, он не сообщил, куда направляется?

— Кто направляется? Куда? — Лоб сержанта наморщился от напряжения.

— Ладно, забудь, — разрешил Альберт.

Он еще раз окинул взглядом маленький форт. Вероятно, для мировой истории не имело большого значения, выстоит ли он или нет и как именно пройдет по карте пунктирная линия. Но хозяин начал вмешиваться в ход событий…

«Иногда он пытается быть человеком, — подумал Альберт. — И ничего у него не получается».

— Так держать, сержант, — сказал он и ушел в пустыню.

Легионеры провожали его взглядами, пока он не скрылся за дюнами, после чего вернулись к наведению порядка в форте.

— Как думаешь, кто это был?

— Ты о ком?

— Ты с кем-то говорил…

— Я говорил?

— Что ты делал?

Альберт достиг гребня дюны. Отсюда пунктирная линия, предательски извивавшаяся по песку, была едва заметна.

— ПИСК.

— Оба пойдем, — решительно сказал Альберт.

Он достал из кармана исключительно грязный платок, завязал на всех четырех углах узлы и закрыл им голову.

— М-да, — с легкой неуверенностью сказал он. — Кажется, мы поступили не слишком разумно.

— ПИСК.

— Я имею в виду, так можно целую вечность гоняться за ним.

— ПИСК.

— Может, стоит подумать?

— ПИСК.

— Итак, допустим, ты оказался на Диске и чувствуешь себя очень странно. При этом ты можешь направиться куда угодно, абсолютно куда угодно… Куда бы ты направился?

— ПИСК?

— Куда угодно. Главное — чтобы там никто не помнил твоего имени.

Смерть Крыс окинул взглядом бескрайнюю, невыразительную, а кроме того, иссушенную пустыню.

— ПИСК.

— Знаешь, кажется, ты прав.

Это была яблоня.

«Он сделал для меня качели», — вспомнила Сьюзен.

Она сидела и смотрела на них.

Качели были достаточно замысловатыми и представляли собой конструкцию, создатель которой следовал основным принципам, не всегда их понимая. Как именно все протекало?

Несомненно, качели следует вешать на самую крепкую ветку.

А на самом деле, если безопасность превыше всего, их стоит закрепить на двух самых крепких ветках, по одной веревке на каждую ветку.

Так уж случилось, что ветки эти находились по разные стороны от ствола.

Но назад пути нет. В этом заключалась его логика. Только вперед, логичный шаг за логичным шагом.

В результате, чтобы качели могли качаться… он взял и вырезал прямо из середины дерева кусок ствола около шести футов. И дерево не погибло, наоборот, похоже, это ему пошло на пользу.

Тем не менее отсутствие центральной части ствола породило новую проблему, которая была решена установкой двух подпорок, которые поддерживали верхнюю часть дерева на нужной высоте от земли.

Она, помнится, очень смеялась. А он стоял рядом и не мог понять, в чем дело.

И тут она поняла, поняла все!

Смерть так… жил. Не осознавая до конца, что делает. Он просто поступал — зачастую неправильно. Взять, к примеру, ее мать: на него вдруг свалилась вполне взрослая девушка, а что с ней делать, он понятия не имел. Затем он пытался исправить ситуацию, но делал только хуже. Ее отец. Ученик Смерти! А когда из этого тоже ничего не получалось, так как неправильность была заложена с самого начала, он снова пытался все исправить…

Он перевернул песочные часы.

Дальше — чистая арифметика.

Вскоре снова пришло время исполнять Обязанности.

— Привет… проклятье, Золто, скажи, где мы находимся… Сто Лат! Хэй!

Зрителей было еще больше. Потому что было больше времени для развешивания афиш, для того, чтобы слухи дошли досюда из Анк-Морпорка. Кроме того, как заметили музыканты, очень много людей последовали за ними из Псевдополиса.

В перерыве между песнями, буквально за мгновение до того, как люди залезли на спинки стульев, Утес наклонился к Золто.

— Видишь эту троллиху в первом ряду? — спросил он. — На пальцах которой прыгает Асфальт?

— Ту, что похожа на кучу породы?

— Она была в Псевдополисе, — сияя улыбкой, сообщил Утес. — Она не сводит с меня глаз!

— Так что ты теряешься, парень? — ободрил его Золто, выливая слюну из трубы. — Разбей ее каменное сердце.

— Думаешь, она одна из тех поклонниц, о которых рассказывал Асфальт?

— Возможно.

Прочие новости разносились с не меньшей скоростью. Утро застало их в очередном перекрашенном номере гостиницы и порадовало высочайшим указом королевы Кели о том, что под страхом пыток группа обязана покинуть город в течение одного часа. Пришлось быстренько собирать манатки.

Телега прыгала по булыжной дороге, что вела в Щеботан. Бадди лежал на спине и смотрел в небо.

Она не появилась. Во время обоих выступлений он внимательно рассматривал публику, но ее так и не увидел. Как-то раз он даже встал посреди ночи и отправился бродить по пустынным улицам — вдруг она его тоже ищет? Однако теперь он уже сомневался в ее существовании. Честно говоря, он и в своем-то существовании был не совсем уверен — если не брать то время, что он проводил на сцене.

Вполуха он слушал разговоры других музыкантов.

— Асфальт?

— Да, господин Золто?

— Утес и я не могли кое-чего не заметить.

— Да, господин Золто?

— Ты повсюду таскаешь за собой тяжелую кожаную сумку.

— Да, господин Золто.

— И сегодня утром, как мне кажется, она стала еще тяжелее.

— Да, господин Золто.

— У тебя в ней деньги?

— Да, господин Золто.

— Сколько?

— Э… Господин Достабль сказал, чтобы я не волновал вас пустыми разговорами о деньгах.

— А мы не против чуток поволноваться, — отозвался Утес.

— Вот именно, — подтвердил Золто. — Более того, мы хотим поволноваться.

— Э-э… — Асфальт нервно облизнул губы. Похоже, что Утес не намерен был отступать. — Около двух тысяч долларов, господин Золто.

Телега по-прежнему прыгала по булыжникам. Местность немного изменилась. Появились холмы, фермы стали меньше размерами.

— Две тысячи долларов, — наконец произнес Золто. — Две тысячи долларов. Две тысячи долларов. Две тысячи долларов.

— Что ты все время это повторяешь? — спросил Утес.

— У меня ни разу даже возможности не было произнести это вслух. Две тысячи долларов…

— Ты потише.

— ДВЕ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ!

— Ш-ш-ш! — отчаянно зашипел Асфальт, когда вопль Золто эхом разнесся между холмами. — Кругом же разбойники!

Золто не сводил взгляда с сумки.

— Это ты мне говоришь?

— Я не имел в виду господина Достабля!

— Мы на дороге между Сто Латом и Щеботаном, — терпеливо объяснил Золто. — А не в Овцепикских горах. Здесь цивилизация, а там, где цивилизация, на дорогах не грабят. — Он мрачно посмотрел на сумку. — Тут дожидаются, когда ты вернешься в город. Ха! Да когда на этой дороге в последний раз кого-нибудь грабили?

— Кажется, в пятницу, — донесся чей-то голос из-за ближайшей скалы. — Прокля…

Лошади поднялись на дыбы и галопом рванули вперед. Асфальт щелкнул кнутом почти инстинктивно.

Они придержали лошадей только через несколько миль.

— Не говори ничего о деньгах, хорошо? — прошипел Асфальт.

— Я — профессиональный музыкант, — сказал Золто. — И всегда думаю о деньгах. До Щеботана еще далеко?

— Уже гораздо ближе, — ответил Асфальт. — Всего пара миль.

За следующей грядой холмов оказался город, стоящий на берегу залива.

У закрытых городских ворот толпились люди. Лучи полуденного солнца отражались от шлемов.

— Как называются эти длинные палки с топорами на концах? — спросил Асфальт.

— Алебарды, — просветил его Бадди.

— Что-то многовато алебард, — заметил Золто.

— Перестаньте, — сказал Утес. — Мы-то тут при чем? Мы — всего лишь музыканты.

— А еще я вижу людей в длинных мантиях и с золотыми цепями, — сообщил Асфальт.

— Магистрат, — узнал Золто.

— Помните всадника, который обогнал нас сегодня утром? — спросил Асфальт. — Может, новости уже и досюда дошли…

— Да, но не мы же разнесли тот театр! — воскликнул Утес.

— Ага. Вы всего лишь шесть раз выступили на бис, — хмыкнул Асфальт.

— И беспорядки на улицах устроили не мы.

— Уверен, эти типы с пиками все поймут.

— Может, они просто не хотят, чтобы мы перекрашивали их гостиницы? — задумался Утес. — Я же говорил, оранжевые шторы не подходят к желтым обоям.

Телега остановилась. Толстый мужчина в треуголке и отделанной мехом накидке крайне неприветливо оглядел музыкантов.

— Это вы — музыканты, более известные под названием «Рок-Группа»? — спросил он.

— А в чем проблема, начальник? — поинтересовался Асфальт.

— Я — мэр Щеботана. А согласно щеботанским законам, музыка Рока не может исполняться на территории города. Можете сами убедиться, вот он, наш закон…

Он взмахнул свитком. Золто ловко выхватил у него пергамент.

— Чернила даже еще не высохли, — заметил он.

— Музыка Рока представляет собой нарушение общественного порядка, признана вредной для здоровья и морали и вызывает неестественные движения тела у в остальном здорового народонаселения, — парировал мэр и забрал у Золто свиток.

— Ты хочешь сказать, мы не имеем права въезжать в Щеботан? — спросил Золто.

— Въезжайте сколько угодно, — развел руками мэр, — но играть вы тут не можете.

Бадди вскочил.

— Но мы должны играть! — воскликнул он и взмахнул гитарой.

Паренек сжал гриф и угрожающе занес над струнами дрожащую руку.

Золто в отчаянии закрутил головой. Утес и Асфальт закрыли уши ладонями.

— Ага, — довольно усмехнулся гном. — Вижу, пришла наконец моя очередь вести переговоры.

Он спустился с телеги.

— Полагаю, ты, ваша милость, еще не слышал о музыкальном налоге?

— О каком-таком музыкальном налоге? — произнесли Асфальт и мэр одновременно.

— Он введен совсем недавно, — продолжил Золто. — В связи с невероятной популярностью музыки Рока. Музыкальный налог, пятьдесят пенсов с билета. Насколько помню, в Сто Лате он составил около двухсот пятидесяти долларов. А в Анк-Морпорке — в два раза больше, конечно. Патриций его придумал.

— Правда? Очень похоже на Витинари, — согласился мэр и задумчиво потер подбородок. — Двести пятьдесят долларов, говоришь? В Сто Лате? Городишко-то совсем никакой.

Встревоженный стражник с перьями на шлеме отдал честь.

— Прошу прощения, ваша милость, но в послании из Сто Лата говорится…

— Замолчи, — раздраженно оборвал его мэр. — Я думаю.

Утес склонился к гному:

— Это подкуп?

— Налогообложение, — возразил Золто.

Стражник еще раз отдал честь.

— Но, ваша милость, стражники…

— Капитан! — рявкнул мэр, не сводя задумчивого взгляда с Золто. — Это — большая политика! Так что заткнись!

— Еще и политика? — удивился Утес.

— А в качестве изъявления доброй воли, — вкрадчиво промолвил Золто, — мы предлагаем выплатить этот налог до выступления, а не после. Ну, что скажешь?

Мэр смотрел на них в полном изумлении, так как не мог представить себе, что у каких-то музыкантов могут быть такие деньги.

— Ваша милость, в послании говорится…

— Двести пятьдесят долларов, — повторил Золто.

— Ваша милость…

— Капитан, — произнес мэр, явно приняв некое решение, — тебе прекрасно известно, что жители Сто Лата не совсем нормальны. В конце концов, это всего лишь музыка. Я же говорил, что послание сразу показалось мне странным. Какой вред может причинить музыка? Кроме того, эти молодые лю… гм, тролли, гном и человек определенно пользуются успехом.

Судя по всему, последнее обстоятельство сыграло в колебаниях мэра решающую роль. Мелкими жуликами они быть не могли, ну кому может понравится мелкий жулик?

— Да, но Псевдопо…

— А, они… Высокомерная толпа. Что плохого в музыке? — Он так и пожирал Золто глазами. — Особенно если она идет на пользу обществу. Пропусти их, капитан.

Сьюзен запрыгнула в седло.

Она знала это место. Даже была там однажды. Вдоль дороги установили новую ограду, но легче от этого не стало.

И время она тоже знала.

Именно после случившегося этот изгиб назвали Поворотом Мертвеца.

— Привет, Щеботан!

Бадди взял аккорд и встал в свою фирменную позу. Его окружало едва заметное белое сияние, похожее на блеск дешевых бус.

— А! А-а-а! И-и-и-и!

Приветственные крики превратились в уже знакомую стену звука.

«Я думал, что нас убьют люди, которым мы не нравимся, — подумал Золто. — А теперь мне кажется, мы погибнем от рук людей, которые нас обожают…»

Он осторожно огляделся. Вдоль стен стояли стражники, капитан у них был не дурак… «Надеюсь, Асфальт подогнал телегу туда, куда я его просил».

Он посмотрел на сверкающего в свете рампы Бадди.

«Пара выступлений на бис, потом вниз по черной лестнице и прочь отсюда», — подумал Золто.

Кожаная сумка была прикована цепью к ноге Утеса. Любому попытавшемуся ее украсть придется утянуть с собой и барабанщика, весившего целую тонну.

«Я даже не знаю, что мы будем играть, — подумал Золто. — И никогда не знал. Просто дую в трубу… и все. Это неправильно… Что-то тут не так».

Бадди взмахнул рукой на манер дискобола, и аккорд буквально прыгнул в уши зрителей.

Прежде чем музыка Рока заполнила его душу, Золто успел подумать: «Я умру. Это — часть музыки. Причем умру очень скоро. Я чувствую это. Каждый день. Смерть все ближе…»

Он снова взглянул на Бадди. Тот осматривал зал, словно искал кого-то в вопившей толпе.

Они сыграли «Музыку, Которая Трясет». Они сыграли «Туман Над Капустой». Они сыграли «Стремянку В Облака». (И сотни людей в зале поклялись, что утром же пойдут и купят гитары.)

Они играли с сердцем и особенно с душой.

Выбраться из зала им удалось только после девятого выступления на бис. Толпа все еще топала ногами, требуя музыки, когда они через окно в туалете спустились в переулок.

Асфальт высыпал содержимое мешка в кожаную сумку.

— Еще семьсот долларов! — объявил он, помогая музыкантам забраться на телегу.

— Отлично, — одобрил Золто. — А мы получаем всего по десять долларов.

— Скажи об этом господину Достаблю, — предложил Асфальт, когда лошади зацокали копытами, направляясь к городским воротам.

— Обязательно.

— Это неважно, — промолвил Бадди. — Иногда нужно работать ради денег, а иногда — ради представления.

— Ха! Ну уж нет, пусть другие ради этого работают!

Золто пошарил под сиденьем. Асфальт догадался поставить туда два ящика пива.

— Фестиваль — уже завтра, слышите, ребята? — проворчал Утес.

Они миновали арку ворот. Даже здесь был слышен топот тысяч и тысяч ног.

— А после него мы заключим новый контракт, — кивнул гном. — Со множеством нулей.

— Нули есть и сейчас, — сказал Утес.

— Да, но цифр перед ними нет. Эй, Бадди!

Они обернулись. Бадди спал, прижав к груди гитару.

— Погас как свеча, — хмуро промолвил Золто. И отвернулся.

Дорога уходила вдаль, бледная под светом звезд.

— Ты говорил, что хочешь просто играть, — вспомнил Утес. — Говорил, что слава тебе не нужна. Ну, а что ты скажешь сейчас, когда куча золота лежит под твоими ногами, а девушки бросают к твоим ногам кольчуги?

— Придется с этим мириться.

— Вот разбогатею и куплю себе карьер, — мечтательно произнес тролль.

— Да?

— Да. В форме сердца.

Темная ночь накануне грозы. Карета без лошадей, проломив хлипкую, по сути дела бесполезную, ограду, падает с обрыва. Кувыркаясь в воздухе, она достигает далекого дна ущелья — пересохшего русла реки, — где и рассыпается на части.

Вспыхивает вытекшее из каретных фонарей масло, раздается взрыв, и из клубов едкого дыма — трагедия тоже подчиняется законам жанра — выкатывается горящее колесо.

Самым странным было то, что Сьюзен не испытала при этом абсолютно никаких чувств. Она могла печально созерцать происходящее — потому что в таких обстоятельствах печаль уместна. Она знала, кто находится в карете. Но это уже произошло. И она ничего не могла сделать, чтобы это предотвратить, потому что, если бы она это предотвратила, ничего бы не произошло. Поэтому она просто смотрела, как все произошло. И ничего не предприняла. И это произошло. (Слишком много «произошло», но что поделать, если так все происходило?)

Она чувствовала, как логика ситуации устанавливается на место, подобно огромным свинцовым блокам.

Возможно, где-то этого не случилось. Возможно, карету занесло в другую сторону, возможно, под колесо попал нужный камень, возможно, карета вообще поехала по другой дороге, возможно, кучер вовремя вспомнил о резком повороте. Но такие возможности существуют только при условии существования данной ситуации.

И это было не просто знание. Это знание пришло из разума очень, очень древнего.

«Иногда единственное, что ты можешь сделать для людей, — это поприсутствовать».

Она отвела Бинки в тень под скалой и стала ждать. Через пару минут она услышала звук падающих камней, и по незаметной, почти отвесной тропинке, ведущей из пересохшего русла реки, поднялся всадник.

Бинки раздула ноздри. Парапсихология не может объяснить то странное чувство, которое возникает, когда ты вдруг сталкиваешься лицом к лицу с самим собой[54].

Смерть слез с лошади, оперся на косу и уставился на русло реки, проходившее далеко внизу.

«Он же мог что-нибудь сделать!» — подумала она.

Мог ли?

Смерть выпрямился, но не обернулся.

— ДА. Я МОГ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ.

— Как… как ты узнал, что я здесь?…

Смерть раздраженно махнул рукой.

— Я ПОМНЮ ТЕБЯ, А ТЕПЕРЬ ПОСТАРАЙСЯ ПОНЯТЬ. ТВОИ РОДИТЕЛИ ЗНАЛИ, ЧТО ЭТО ДОЛЖНО БЫЛО ПРОИЗОЙТИ. ЧТО-ТО ГДЕ-ТО ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ. ДУМАЕШЬ, Я НЕ ГОВОРИЛ С НИМИ? НО Я НЕ МОГУ ДАРИТЬ ЖИЗНЬ. Я МОГУ ТОЛЬКО… ПРЕДОСТАВЛЯТЬ ОТСРОЧКУ. НЕИЗМЕННОСТЬ. ТОЛЬКО ЛЮДИ СПОСОБНЫ ДАРИТЬ ЖИЗНЬ. А ОНИ ХОТЕЛИ ОСТАТЬСЯ ЛЮДЬМИ, ОНИ НЕ ЖЕЛАЛИ БЕССМЕРТИЯ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, ОНИ УМЕРЛИ МГНОВЕННО. МГНОВЕННО.

«Я должна спросить, — подумала Сьюзен. — Обязана произнести эти слова, иначе перестану быть человеком».

— А я… я могу вернуться в прошлое и спасти их?… — Только легкая дрожь в ее голосе говорила о том, что это вопрос.

— СПАСТИ? РАДИ ЧЕГО? РАДИ ЖИЗНИ, КОТОРАЯ ИССЯКЛА? КОНЕЦ НЕИЗБЕЖЕН. Я ЗНАЮ. ИНОГДА Я ДУМАЛ ИНАЧЕ. НО… КТО Я БЕЗ СВОИХ ОБЯЗАННОСТЕЙ? ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ЗАКОН.

Не оглядываясь, он вскочил в седло и пришпорил Бинки, направив ее прямо в пропасть.

Рядом с извозчичьим двором на Федрской улице лежала копна сена. Она вдруг раздулась, и кто-то глухо выругался.

Долей секунды позже в элеваторе рядом со скотным двором кто-то закашлялся и тоже выругался, но уже более крепко.

А еще немного позже гнилые доски пола в старой лавке кормов на Короткой улице взлетели в воздух, и на сей раз бранное слово долго блуждало эхом среди мешков с комбикормом.

— Тупой грызун! — взревел Альберт, вытряхивая зерно из уха.

— ПИСК.

— Я так и думал. Но какого я размера, по-твоему?

Альберт смахнул с пальто солому и муку и подошел к окну.

— Ага, — сказал он. — А не заглянуть ли нам в «Залатанный Барабан»?

В кармане Альберта песок возобновил свое прерванное путешествие из будущего в прошлое.

Гибискус Дунельм решил закрыть таверну на часок-другой, чтобы прибраться. Процесс уборки был достаточно простым. Во-первых, он и его работники собирали неразбитые стаканы и кружки. Это длилось очень недолго. Потом наступало время бесцельных поисков оружия, которое можно было выгодно продать, а также быстрого обшаривания карманов посетителей, не способных возражать в силу того, что они (посетители, разумеется) были пьяными, мертвыми или и теми и другими. Потом в сторону сдвигалась мебель, и все остававшееся на полу выметалось через заднюю дверь в широкие коричневые объятия реки Анк, на поверхности которой все это скапливалось и постепенно тонуло.

Гибискус закрыл на засов огромную входную дверь…

Но она не закрывалась. Опустив взгляд, он увидел чей-то башмак.

— Мы закрыты, — сказал он.

— Нет.

Дверь распахнулась, и в зал вошел Альберт.

— Ты это лицо когда-нибудь видел? — грозно спросил он и сунул под нос Дунельму картонку.

Такое поведение было грубейшим нарушением всех правил приличия. Дунельм просто не выжил бы, если бы всем подряд рассказывал, кого он где видел. Дунельм мог всю ночь разносить выпивку и не увидеть ни единого лица.

— Не-а, — ответил он, даже не посмотрев на картонку.

— Ты должен мне помочь, — сказал Альберт. — Иначе случится нечто ужасное.

— Отвали!

Альберт пинком ноги захлопнул дверь.

— А я пытался быть вежливым… — процедил он.

Смерть Крыс, сидевший на его плече, подозрительно принюхивался.

Буквально через мгновение подбородок Гибискуса был прижат к грубым доскам одного из столов.

— Я точно знаю, что он сюда заходил, — сообщил Альберт, который даже не запыхался. — Потому что все сюда заходят, рано или поздно. Посмотри-ка еще раз. Только повнимательнее.

— Это же карта Каро, — невнятно пробурчал Гибискус. — Это — Смерть!

— Вот именно. На белой лошади. Его невозможно не заметить. Правда, он мог выглядеть по-другому.

— Слушай, я тебя не понимаю, — сказал трактирщик, пытаясь вырваться из железной хватки Альберта. — Ты спрашиваешь, не видел ли я кого-нибудь не похожего на него?

— Он вел себя странно. Более странно, чем остальные. — Альберт задумался на мгновение. — И много пил, если я не ошибаюсь. Он всегда очень много пьет.

— Знаешь, мы все-таки в Анк-Морпорке…

— Не наглей, иначе рассержусь.

— То есть это у тебя мирное состояние?

— Я сейчас немного взволнован. Но если хочешь, могу рассердиться.

— Был здесь один… несколько дней назад. Не помню точно, как он выглядел…

— Ага, он.

— Выпил все, что было, «Варвары-Захватчики» ему очень не понравились, в конце он рухнул как подкошенный, а потом…

— Что? Что потом?

— Не помню. Мы просто выбросили его.

— Через заднюю дверь?

— Да.

— Но там же река.

— Ну, большинству людей удается оттуда выбраться, прежде чем они начинают тонуть.

— ПИСК, — встрял Смерть Крыс.

— Он что-нибудь говорил? — спросил Альберт, не обращая внимания на крысу.

— Молол что-то… Говорил, что якобы все помнит… даже по пьянке не может забыть. А еще… нес какую-то чушь о дверных ручках и… неприятном солнечном свете.

— Солнечном свете?

— Вроде да.

Гибискус почувствовал, что его руку отпустили. Он выждал еще пару секунд, потом тихонько обернулся.

И никого не увидел.

Гибискус наклонился и осторожно посмотрел под столами.

Альберт вышел на предрассветную улицу и, покопавшись в кармане, достал свою коробку. Открыл ее, взглянул на жизнеизмеритель и быстро захлопнул крышку.

— Итак, — сказал он, — что дальше?

— ПИСК!

— Что?

Как раз в этот самый момент он получил удар по затылку.

Удар не был рассчитан на то, чтобы убить. Тимо Лазиман из Гильдии Воров знал, что происходит с ворами, убившими кого-нибудь. К ним для короткой беседы наедине приходили люди из Гильдии Наемных Убийц. И беседа была действительно очень короткой — на самом деле они говорили одно-единственное слово: «Прощай».

Он хотел просто оглушить старика, чтобы обшарить его карманы.

И никак не ожидал, что тело упадет с таким звуком. Это был звук разбившегося стекла, но с неприятными обертонами, которые продолжали отзываться эхом в голове Тимо, хотя давно должны были затихнуть.

Какая-то мелкая тварь, прыгнув с тела, вцепилась воришке прямо в лицо. Две костяные лапки схватили его за уши, а не менее костяной лоб резко опустился. Тимо заорал во всю глотку и бросился прочь.

Смерть Крыс перекувырнулся в воздухе, упал на землю и подбежал к Альберту. Он хлопал его по щекам, пинал, даже, будучи в полном отчаянии, укусил за нос.

Потом, схватив Альберта за воротник, Смерть Крыс попытался вытащить старика из канавы, но услышал, как предостерегающе звякнуло стекло.

Пустые глазницы воззрились на закрытую дверь «Барабана». Окостеневшие усики встали дыбом.

Через мгновение Гибискус открыл дверь, стук был поистине ужасным.

— Что, не видишь? Мы за…

Что-то проскользнуло между его ног, остановилось на мгновение, чтобы цапнуть трактирщика за лодыжку, а затем, отчаянно принюхиваясь к полу, помчалось в сторону черного хода.

Это место называлось Гад-парком не потому, что в округе жили сплошные нехорошие люди, а потому, что когда-то существовала такая мера площади — гад, — равняющаяся участку земли, которую мог вспахать человек при помощи трех с половиной волов в крайне дождливый четверг. Размер парка точно соответствовал такому участку, а жители Анк-Морпорка помимо денег свято чтили традиции.

Кроме того, здесь были деревья, трава и даже озеро с самыми настоящими рыбками. Благодаря причудливому историческому зигзагу парк считался сравнительно безопасным местом. Людей в Гад-парке грабили очень редко. Грабители, как и все остальные, нуждаются в безопасном местечке, где можно спокойно принять солнечную ванну и передохнуть. Поэтому парк считался нейтральной территорией.

И он уже заполнялся людьми, хотя смотреть еще было не на что, кроме как на рабочих, торопливо сколачивавших огромную сцену недалеко от озера. Участок земли за сценой был огорожен дешевой мешковиной, приколоченной к столбам. Некоторые особенно любопытные зрители пытались проникнуть за ограду, но стараниями помощников Хризопраза моментально оказывались в озере.

Среди других репетирующих музыкантов особенно выделялась группа Крэша. Частично потому, что Крэш лежал на траве голой спиной вверх, а Джимбо смазывал его раны йодом.

— Я думал, ты шутишь, — проворчал он.

— Типа, я же сказал, он — в твоей спальне, — пожал плечами Падла.

— Как я теперь буду играть на гитаре? — спросил Крэш.

— Ты все равно не умеешь на ней играть, — заметил Нодди.

— Да ты на руку мою посмотри.

Все посмотрели на его руку. Обработав раны, мать Джимбо надела на нее перчатку. Впрочем, царапины были неглубокими, даже самый тупой леопард не горит желанием долго находиться в обществе человека, который наваливается на него и пытается раздеть.

— Перчатка, — произнес Крэш ужасным голосом. — Кто-нибудь слышал о том, чтобы серьезный музыкант носил перчатку? Как я буду играть на гитаре?

— А как ты вообще смог бы на ней играть?

— Не понимаю, — вздохнул Крэш, — и зачем я с вами связался? Вы сдерживаете мое развитие как музыканта. Я уже начинаю подумывать о том, чтобы бросить вас и организовать собственную группу.

— Не получится, — откликнулся Джимбо. — Потому что хуже нас тебе не найти. Давайте честно признаем, мы — полное дерьмо.

Он высказал до сей поры замалчиваемое, но разделяемое всеми мнение. Другие музыканты, честно говоря, играли скверно. Но не более того. Некоторые даже обладали определенным талантом, остальные же просто не умели играть. Но у них не было барабанщика, который не мог попасть по барабанам, не было бас-гитариста с чувством ритма, как у дорожной аварии. Они давно выбрали себе название, пусть лишенное воображения, типа «Большой Тролль и Еще Тролли» или «Гномы В Натуре», но они знали, кем являются.

— А как насчет такого названия: «Мы — дерьмовая группа»? — спросил Нодди, сунув руки в карманы.

— Возможно, мы — полное дерьмо, — возразил Крэш. — Но настоящее дерьмо от музыки Рока.

— Так-так, — сказал Достабль, отодвинув в сторону занавес из мешковины. — Скоро начнется. А вы что здесь делаете?

— Мы — в программе, господин Достабль, — кротко произнес Крэш.

— Как вы могли оказаться в программе, если я не знаю вашего названия? — Достабль раздраженно ткнул пальцем в одну из афиш. — Здесь есть ваше название?

— Вероятно, мы относимся к категории «И Воспоможествовательные Труппы»? — предположил Нодди.

— А что стряслось с твоей рукой? — спросил Достабль.

— Штаны укусили, — ответил Крэш и свирепо посмотрел на Падлу. — Правда, господин Достабль, дай нам еще один шанс.

— Посмотрим, — загадочно произнес Достабль и удалился.

У него было слишком хорошее настроение для споров. Сосиски шли нарасхват, но они покрывали лишь незначительную часть расходов. Были и другие способы зарабатывать деньги на музыке Рока, о которых он раньше даже не подозревал… а С.Р.Б.Н. Достабль думал о деньгах постоянно. Например, футболки, сшитые из хлопка настолько дешевого, что при сильном свете они становились невидимыми и бесследно растворялись при стирке. Он продал уже шестьсот штук! По пять долларов каждую! А у клатчского оптовика он купил их по доллару за десяток и заплатил Мелу по полдоллара за печать.

А Мел, проявив не присущую троллю смекалку, даже напечатал свои футболки с надписью:

«Мел Ки

Поносная улица, 12

Уделаем Все»

И люди их покупали, платили деньги за рекламу мастерской Мела. Раньше Достабль не мог и мечтать о таком. Овцы сами себя стригли. Столь неожиданный поворот в коммерческой практике следовало использовать по полной программе.

Он уже продал эту идею мастеру Каблуччи с улицы Новых Сапожников[55], и больше сотни футболок с его рекламой тоже были проданы, что намного превысило обычные объемы продаж того товара, которым торговал сам мастер. Люди покупали футболки только потому, что на них что-то было написано!

Достабль делал деньги. Тысячи долларов в день! Сотни музыкальных ловушек были установлены вдоль сцены, чтобы поймать волшебный голос Бадди. Если и дальше так пойдет, всего через несколько миллиардов лет у него будет такое богатство, о котором он никогда и не мечтал!

Да здравствует музыка Рока!

Лишь одно облачко омрачало счастье Достабля.

Фестиваль должен был начаться в полдень. Достабль намеревался сначала выпустить на сцену великое множество мелких плохеньких групп — то есть всех остальных участников, — а закончить праздник «Рок-Группой». А музыканты опаздывали. Ничего, бывает, что тут волноваться?

Но они опаздывали, и Достабль волновался.

Крошечная темная фигурка рыскала по берегам Анка с такой скоростью, что за ней практически невозможно было уследить. Опустив нос к земле, она выделывала отчаянные зигзаги.

Люди ее не видели. Зато видели крыс. Черные, коричневые и серые тела вылезали из складов, из-под причалов и, прыгая друг через друга, неслись куда глаза глядят.

Стог сена вспучился и родил Золто.

Гном покатился по земле и застонал. На поле падал мелкий моросящий дождик. Гном с трудом поднялся, оглядел бескрайние поля и на мгновение скрылся за оградой.

Появившись снова, он стал осматривать стог, пока не нашел место, показавшееся ему подозрительным, после чего принялся охаживать вспученность башмаками с металлическими носами.

— Ой!

— До-бемоль, — узнал Золто. — Доброе утро, Утес. Здравствуй, мир! Не-ет, кажется, такая бурная жизнь не для меня. Капуста, скверное пиво, несвежие крысы…

Утес выбрался из стога.

— Видимо, вчера перебрал перебродившего хлорида аммония, — пробурчал он. — Моя голова еще на плечах?

— Да.

— Жаль.

Они за ноги вытащили из стога Асфальта и щедрыми пинками привели его в чувство.

— Ты — наш администратор, — сказал Золто. — Ты должен следить, чтобы с нами все было в порядке.

— А я чем занимаюсь? — пробормотал Асфальт. — Это же не я вас пинаю, а наоборот. Где Бадди?

Они обошли стог и проверили все подозрительные места, но не нашли ничего, кроме мокрого сена.

Бадди они обнаружили неподалеку, на небольшом пригорке, поросшем гнущимися под ветром кустами остролиста. Паренек просто сидел, положив гитару на колени, влажные волосы липли к его лицу.

Он спал, несмотря на то что промок до нитки.

Капли дождя с мелодичным звоном падали на струны гитары.

— Какой-то он странный, — сказал Асфальт.

— Вовсе нет, — возразил Золто. — Просто одержим непреодолимым влечением, которое ведет его по темным тропам.

— Я и говорю, странный.

Дождь стал стихать. Утес взглянул на небо.

— Солнце уже высоко, — заметил он.

— О нет! — воскликнул Асфальт. — Сколько времени мы спали?

— Столько же, сколько бодрствовали, — ответил Утес.

— Уже почти полдень. Где я оставил лошадей? Кто-нибудь видел телегу? Да разбудите же его!

Через несколько минут они уже отправились в путь.

— Знаете, — промолвил Утес, — вчера вечером мы так быстро смылись, что я даже не успел заметить, была она в зале или нет.

— А как, кстати, ее зовут? — спросил Золто.

— Не знаю, — пожал плечами тролль.

— Вот она, настоящая любовь, — восхитился Золто.

— Неужели в твоей душе нет ни капли романтики? — огрызнулся Утес.

— Какой романтики? Их взгляды пересеклись в многолюдной толпе? — уточнил Золто. — Нет, такого во мне нет…

Бадди наклонился и похлопал их по плечам.

— Заткнитесь, — сказал он низким, без всякого намека на юмор голосом.

— Да мы просто шутим.

— Не надо.

Асфальт, почувствовав явный недостаток дружелюбия, сосредоточился на дороге.

— Думаю, вам не терпится выступить на Фестивале, а? — спросил он какое-то время спустя.

Никто ничего не ответил.

— Думаю, огромная будет толпа, — сказал он.

Тишину нарушали только цокот копыт и громыхание телеги. Они уже углубились в горы, дорога шла по краю пропасти, по дну которой текла река — правда, только в самое дождливое время года. Местность была мрачной. И Асфальт почувствовал, что с каждой минутой она становится еще более мрачной.

— Думаю, вы хорошо повеселитесь, — сказал он.

— Асфальт? — окликнул Золто.

— Да?

— Следи за дорогой.

Аркканцлер на ходу полировал свой посох. Посох был хорошим, все шесть волшебных футов длиной. Впрочем, к волшебству аркканцлер прибегал редко. Он из личного опыта знал, что любое существо, с которым не удалось разделаться ударами шестифутовой дубовой палки, скорее всего окажется невосприимчивым и к магии тоже.

— Э-э, аркканцлер, тебе не кажется, что старшие волшебники обидятся? Может, их все-таки стоило позвать? — спросил Думминг, едва за ним поспевая.

— Боюсь, как раз из-за них, учитывая их нынешнее состояние, то, что может произойти… — Он попытался подыскать нужное выражение, но вынужден был остановиться на следующем: — …Произойдет только хуже. Я настоял на том, чтобы они остались в Университете.

— А как насчет Дронго и прочих? — не сдавался Думминг.

— А они нам помогут, если вдруг случится разрыв чудотворного пространства в особо больших пропорциях? — в ответ спросил Чудакулли. — Я сейчас вспоминаю бедного господина Хонга. Он стоял и раскладывал на блюде двойную порцию трески с бобовым пюре, как вдруг…

— Ба-бах? — догадался Думминг.

— Ба-бах? — переспросил Чудакулли, с трудом пробираясь сквозь толпу. — Скорее «А-а-а-а-э-э-ой-ой-ой-хрусь-хрусь-хрусь-хрясь». А потом нам на головы посыпалась сушеная еда. Вот скажи, Чокнутый Адриан и его друзья помогут, если с неба вдруг посыплются чипсы?

— Гм, вероятно, нет, аркканцлер.

— Правильно. Люди сразу начинают вопить и бегать кругами, а это еще никогда никому не помогало. Полный карман заклинаний и хорошо заряженный посох выручают в девяти случаях из десяти.

— В девяти из десяти?

— Именно, — подтвердил Чудакулли.

— И много раз ты прибегал к их помощи?

— Так… Был господин Хонг… Потом эта штука в шкафу казначея… Дракон, его ты помнишь… — Чудакулли шевелил губами и загибал пальцы. — Пока девять раз.

— И всегда помогало?

— Абсолютно! Никаких причин для беспокойства нет. Дорогу! Волшебники идут!

Городские ворота были открыты. Телега, нырнув в арку, загрохотала по городским улицам.

— Нужно заехать в одно место, — наклонившись к Асфальту, прошептал Золто.

— Но мы опаздываем, — возразил Асфальт.

— Много времени это не займет. Езжай на улицу Искусных Умельцев.

— Но она же на другом берегу реки!

— Это очень важно. Надо кое-что забрать.

На улицах было многолюдно. В этом не было ничего необычного, за исключением того, что сейчас все люди шли в одном направлении.

— А ты спрячься где-нибудь сзади, — повернулся Золто к Бадди. — Нам совсем не нужно, чтобы девушки принялись рвать с тебя одежду. Эй, Бадди!

Бадди снова уснул.

— Лично я… — начал было Утес.

— На тебе только набедренная повязка, — перебил его Золто.

— Но ее ведь тоже можно сорвать!

Телега катилась по узким улочкам, пока не выехала на улицу Искусных Умельцев.

Это была улица маленьких лавочек. На этой улице можно было сделать, отремонтировать, изготовить, скопировать или подделать абсолютно все. За каждой дверью пылала печь, в каждом дворе дымили плавильни. Рядом с оружейниками трудились мастера по изготовлению замысловатых яиц с часовым механизмом. Плотники работали бок о бок с резчиками слоновой кости, которые вырезали фигурки настолько тонкие, что в качестве пилок приходилось использовать покрытые бронзой кузнечьи ножки. По крайней мере один мастер из четырех изготавливал инструменты, которыми пользовались трое других. Мастерские не просто примыкали друг к другу, они налезали одна на другую. Если столяр получал заказ на изготовление большого стола, он искренне надеялся на доброе отношение и понимание соседей. Он работал на одном конце стола, а другой в качестве верстака использовали два ювелира и гончар. Были мастерские, в которых утром вы делаете заказ и снимаете мерки, а в полдень уже получаете готовый кольчужный костюм плюс дополнительные штаны в придачу.

Телега остановилась у ничем не примечательной лавочки, Золто спрыгнул с телеги и скрылся внутри.

Асфальт услышал следующий разговор:

— Ты все сделал?

— Конечно, господин. Как и обещал.

— А играть она будет? Я же говорил, надо две недели сидеть в шкуре вола под водопадом, прежде чем хотя бы прикоснуться к инструменту.

— Послушай, господин. Тех денег, что ты мне платишь, хватит только на то, чтобы провести пять минут под душем, положив на голову кусок замши. И только попробуй сказать, что она не годится для народной музыки.

Раздался приятный звук, который, казалось, на некоторое время повис в воздухе, прежде чем уличный шум поглотил его.

— Мы говорили о двадцати долларах, верно?

— Нет, это вы говорили о двадцати долларах, а я говорил о двадцати пяти.

— Погоди минутку.

Золто вышел на улицу и кивнул Утесу.

— Давай, выплевывай.

Утес заворчал, однако все же сунул пальцы в рот.

— Это еще что такое? — донесся из мастерской возглас искусного умельца.

— Коренной зуб, стоит не меньше…

— Сгодится.

Наконец появился Золто с мешком, который положил под сиденье.

— Все отлично, — сказал он. — Поехали в парк.

Они въехали в одни из задних ворот. Вернее, попытались въехать, потому что дорогу им тут же преградили двое троллей, покрытых благородной мраморной патиной, по которой можно было сразу узнать головорезов Хризопраза. Бригадиров у троллей не было. Большинство троллей недостаточно умны, чтобы руководить кем-то еще.

— Вход только для групп, — сказала одна из глыб.

— Вот именно, — подтвердила другая.

— А мы и есть «Группа», — обрадовался Асфальт.

— Которая? — спросил первый тролль. — У меня тут список.

— Вот именно.

— Мы — «Рок-Группа», — сказал Золто.

— Ха, хорош врать. Их мы видели. У них есть парень, который весь светится, а еще он играет на гитаре, которая делает так…

Вауауауауммммм-иииии-гнгнгн.

— Вот именно.

Аккорд яростно закрутился вокруг телеги. Бадди стоял, взяв гитару наизготовку.

— Bay, — восхитился первый тролль. — Клево! — Он пошарил под набедренной повязкой и выудил мятый клочок бумаги. — А не мог бы ты написать здесь свое имя. Мой сын Глина, он просто не поверит, что я видел самого…

— Хорошо, конечно, — устало произнес Бадди. — Давай сюда.

— Это не для меня, для моего мальчика, для Глины, — повторял тролль, подпрыгивая от волнения.

— Как пишется его имя? Через два «н»?

— Какая разница? Он все равно не умеет читать!

— Послушайте, — сказал Золто, когда телега в конце концов подъехала сзади к сцене. — Кто-то уже играет. Я же говорил, что мы…

К ним подскочил Достабль.

— Где вы были? Скоро ваш выход! Сразу же после… «Лапы вниз». Как все прошло? Асфальт, иди-ка сюда.

Он отвел плоского тролля в сторону.

— Деньги привез? — спросил он.

— Около трех тыся…

— Не так громко!

— Я говорю шепотом, господин Достабль.

Достабль воровато оглянулся. Настоящий житель Анк-Морпорка услышит слово «тысяча» на любом расстоянии, как бы тихо вы это ни произнесли. Более того, настоящий гражданин Анк-Морпорка услышит вас, стоит вам только подумать о таких деньгах.

— Глаз с них не спускай, понял? Я принесу еще до конца дня. Отдам Хризопразу его семь сотен, а остальные будут чистой приб… — Он почувствовал на себе взгляд маленьких глазок Асфальта. — Конечно, следует учитывать амортизацию оборудования… накладные расходы… расходы на рекламу… исследования рынка… сосиски… горчицу. Крупно повезет, если сведу концы с концами. Я режу себя без ножа.

— Конечно, господин Достабль. — Асфальт выглянул на сцену. — А кто сейчас выступает, господин Достабль?

— «И-ты».

— Что-что?

— Группа такая, только пишется она «&Ы». — Достабль немного успокоился и достал сигару. — Не спрашивай у меня почему. По-моему, настоящие музыканты должны назваться как-нибудь типа «Блонди и Его Весельчаки-Трубадуры». Ну, как тебе то, что играет? Хорошая группа или опять дрянь?

— А ты сам что, не можешь определить?

— Это я музыкой не называю, — важно промолвил Достабль. — Вот когда я был молодым, у нас была настоящая музыка, с настоящими словами. Типа: «Вот кто-то с горочки скатился, наверно, милый мой напился».

Асфальт снова посмотрел на «&Ы».

— Ну, ритм у них есть, под него вполне можно плясать. Но в них нет ничего особенного. То есть люди просто смотрят на них, и все. А когда выступает «Рок-Группа», они уже ничего не видят.

— Ты прав, пожалуй, — согласился Достабль и оглянулся на сцену.

Между свечами стояли музыкальные ловушки.

— Пойди и скажи им, чтоб готовились. Кажется, у этой группы кончились идеи.

— Гм, Бадди?

Он оторвал взгляд от гитары. Другие музыканты настраивали свои инструменты, но ему, как он понял, этого не требовалось. Он и не мог ее настроить. Колки не крутились.

— В чем дело?

— Гм, — повторил Золто и махнул рукой Утесу, который, глупо улыбаясь, достал из-за спины мешок.

— Это… мы тут подумали… то есть все вместе… — нерешительно начал Золто. — Мы видели, как ты переживал, ты сказал, что починить ее невозможно, но в этом городе есть люди, способные на все, и мы начали расспрашивать, мы же видели, сколько она для тебя значила, в общем, на улице Искусных умельцев нашелся человек, который взялся ее сделать, хоть это и стоило Утесу очередного зуба, в общем, вот она, ведь ты был прав, мы на самой вершине только благодаря тебе, и мы знаем, что она значит для тебя, так что это своего рода благодарственный подарок, ну, что стоишь, отдавай же!

Утес, который опустил руки, когда вступительное слово гнома слишком затянулось, протянул мешок озадаченному Бадди.

Между двумя занавесками из мешковины просунулась голова Асфальта.

— Ребята, нам пора на сцену, — сказал он. — Пошли!

Бадди положил на пол гитару, открыл мешок и стал вынимать из него куски бумажной обертки.

— Она даже настроена, — услужливо подсказал Золто.

На землю упал последний кусок обертки, и арфа ярко засверкала на солнце.

— Эти умельцы творят настоящие чудеса. Берут обычный клей… и вот, — сказал Золто. — То есть ты сам говорил, что в Лламедосе не осталось ни одного мастера, а здесь, в Анк-Морпорке, можно сделать почти все.

— Ребята! — В щели снова появилась голова Асфальта. — Господин Достабль говорит, что вы должны выходить, зрители уже начали бросать всякие штуки!

— Я не больно-то разбираюсь в струнных инструментах, — пожал плечами Золто. — Но я провел по ней пальцами. Звучит… очень приятно.

— Я… я просто не знаю, что и сказать, — пробормотал Бадди.

Скандирование походило на удары гигантского молота.

— Я… выиграл ее, — улыбнулся Бадди, погружаясь в свой маленький уютный мирок из воспоминаний. — Благодаря песне. Про одного паренька по имени Джонни. Работал над ней всю зиму. Она о доме… понимаете? И о том, как тяжело покидать его. О деревьях и траве. Жюри очень понравилась эта песня. Мне даже сказали, что лет через пятьдесят я, возможно, научусь понимать музыку.

Он прижал арфу к груди.

Достабль с трудом пробился к Асфальту сквозь толпу музыкантов.

— Ну? Где они?

— Сидят и разговаривают, господин Достабль.

— Ты толпу слышишь? — спросил Достабль. — Они требуют музыку Рока! И если они ее не получат… в общем, пусть лучше получат, понял? Нет ничего плохого в том, чтобы немножко подождать, но… Я хочу, чтобы они вышли на сцену немедленно!

Бадди смотрел на свои пальцы. Потом поднял бледное лицо и поглядел на слонявшихся неподалеку музыкантов.

— Эй, ты… с гитарой… — хрипло произнес он.

— Я?

— Дай-ка ее мне!

Все начинающие анк-морпоркские музыканты относились к «Рок-Группе» с благоговейным трепетом. Гитарист протянул Бадди свой инструмент с таким выражением на лице, словно к нему с просьбой снизошел святой.

Бадди внимательно осмотрел инструмент. Это было одно из лучших творений господина Фендера.

Бадди взял аккорд.

Гитара звучала так, словно струны ее были сделаны из свинца.

— Так, ребята, в чем проблема? — осведомился подскочивший Достабль. — Шесть тысяч ушей ждут, когда же их наконец заполнят музыкой, а вы тут торчите?

Бадди вернул гитару музыканту и повесил на шею свою собственную. Затем взял несколько нот, которые, казалось, засверкали в воздухе разноцветными искорками.

— Но на этой я играть могу, — удивился он. — Да, могу.

— Хорошо, отлично, так иди и играй, — поторопил его Достабль.

— Эй, кто-нибудь, дайте мне гитару!

Музыканты, отталкивая друг друга, кинулись к Бадди со своими инструментами. Он взял пару из них на выбор и попробовал что-нибудь сыграть. Звук был не просто фальшивым. Назвать его фальшивым было бы высшей похвалой.

Путем нанесения очень сильных ударов по головам конкурентов делегация Гильдии Музыкантов расчистила для себя место у самой сцены.

Господин Клеть со злостью во взгляде воззрился на подмостки.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он. — Обычная чепуха. Все то же самое. Ничего, кроме шума. Что в нем хорошего?

— Мы еще не слышали главной группы, — ответил Губошлеп, который уже дважды чуть не затопал в ритм ногами. — Э-э… А нам точно стоит…

— Мы имеем на это полное право, — перебил его Клеть и оглядел ревущую толпу. — Там какой-то мужик торгует сосисками. Кто-нибудь хочет? Сосиску? — Члены Гильдии дружно закивали. — Сосиску? Так. Нам три со…

Публика аплодировала. Причем совсем не так, как аплодирует нормальная публика — когда аплодисменты появляются в одном месте, а потом распространяются по всему залу. Здесь аплодировали все одновременно, так же одновременно все открывали рты и орали.

На сцене появился Утес. Он расположился за своими камнями и бросил полный отчаяния взгляд за кулисы.

Вышел Золто и прищурился от яркого света.

Этого оказалось достаточно, чтобы толпа взвыла еще громче. Гном повернулся и сказал что-то, но его слова невозможно было разобрать из-за воплей. Потом он замолк, видимо чувствуя себя несколько неловко, и аплодисменты постепенно стихли.

Пошатываясь, словно его кто-то подталкивал, на сцене появился Бадди.

До этого момента господин Клеть считал, что толпа вопит очень громко, но только сейчас он понял, что это было всего лишь одобрительным бормотанием.

Рев все не стихал и не стихал, а юноша просто стоял на сцене, опустив голову.

— Но он же ничего не делает! — прокричал Клеть в ухо Губошлепу. — Они аплодируют и орут, потому что он ничего не делает?!

— Не знаю! — прокричал в ответ Губошлеп. Со всех сторон их окружали потные, орущие, голодные лица. Делегация Гильдии Музыкантов ощущала себя сборищем атеистов, случайно забредших на святое причастие.

Аплодисменты не стихали, а когда Бадди поднял руки к гитаре, они даже усилились.

— Он ничего не делает! — завопил Клеть.

— Тут наши законы бессильны, — проревел в ответ Губошлеп. — Его пока не в чем обвинять, музыки-то никакой нет!

Бадди поднял голову.

Его взгляд был настолько внимательным, что Клеть даже вытянул шею, чтобы понять, на что так уставился этот пацан.

И ничего не увидел. Кроме пустого места справа от сцены.

Повсюду люди тесно жались друг к другу, но там, совсем рядом со сценой, оставался свободным клочок зеленой травы, который и приковал к себе внимание Бадди.

— А! А-а-а! И-и-и-и!..

Клеть зажал уши ладонями, голова его раскалывалась от грохота аплодисментов.

А потом постепенно, слой за слоем, аплодисменты стихли. Они превратились в тишину тысяч и тысяч людей, которая, по мнению Губошлепа, была куда более опасна.

Золто бросил взгляд на Утеса. Тролль ответил ему жуткой гримасой.

Бадди по-прежнему стоял и смотрел на публику.

«Если он не заиграет, — подумал Золто, — нам всем конец».

— Телега готова? — прошипел он незаметно подскочившему Асфальту.

— Да, господин Золто.

— Лошадям овса задал?

— Как было приказано, господин Золто.

— Отлично.

Тишина была бархатной. Она походила на тишину в кабинете патриция, на тишину в святых местах и глубоких каньонах. Такая тишина пробуждает в людях непреодолимое желание закричать, запеть или проорать свое имя. Эта была тишина, которая требовала: «Заполни меня». В темноте кто-то кашлянул.

Асфальт услышал, как из-за кулис кто-то прошипел его имя. Крайне неохотно он прошагал в темноту, из которой его отчаянно манил Достабль.

— Та сумка, ну, ты понимаешь? — прошептал Достабль.

— Да, господин Достабль. Я положил ее…

Достабль протянул ему два маленьких, но очень тяжелых мешочка.

— Добавь туда вот это и будь готов к скорому отъезду.

— Хорошо, господин Достабль, потому что господин Золто сказал…

— Иди немедленно!

Золто огляделся.

«Если бросить трубу и шлем, скинуть кольчугу, — подумал он, — может, удастся выбраться отсюда живым? Что он делает?»

Бадди положил гитару на пол и ушел за кулисы. Вернулся он прежде, чем публика поняла, что именно происходит. И вернулся он с арфой.

И встал лицом к зрителям.

Золто, который находился ближе к нему, разобрал тихий шепот:

— Только один раз. Ладно? Ну пожалуйста. Всего один раз! А потом я сделаю все, что захочешь, обещаю. Я заплачу тебе.

Гитара ответила ему едва слышными аккордами.

— Я прошу тебя, понимаешь? Еще один аккорд.

— Всего один раз.

Бадди улыбнулся пустому месту рядом со сценой и начал играть.

Каждая нота была звонкой, как колокольчик, и простой, как солнечный свет, поэтому призма сознания расщепляла ее на миллионы цветов.

У Золто отвисла челюсть. А потом в его голове развернулась музыка. Но это была вовсе не музыка Рока, хотя вошла она в те же двери. Поток нот вызывал воспоминания о руднике, где он родился, о хлебе, который мама готовила на наковальне, о том, как он понял, что к нему пришла первая любовь[56]. Он вспомнил свою жизнь в пещерах Медной горы, перед тем как город позвал его, и ему отчаянно захотелось вернуться домой. Он и не подозревал, что какой-то человек может пробудить такие чувства в гноме.

Утес отложил молотки. Те же самые ноты проникали в его изъеденные коррозией уши, превращаясь там в отзвуки каменоломен, в эхо, гуляющее над вересковыми пустошами. И когда музыка словно дымом заволокла его сознание, он пообещал себе, что после концерта вернется к старушке матери и никогда больше не оставит ее.

Господин Достабль вдруг почувствовал, что к нему в голову лезут странные и тревожные мысли. Они были связаны с вещами, которые нельзя продать и за которые не надо платить.

Профессор современного руносложения постучал по хрустальному шару.

— Звук какой-то слабый, — сказал он.

— Отойди, а то мне ничего не видно, — рявкнул декан.

Профессор современного руносложения сел. Все уставились на маленькое изображение.

— А где музыка Рока? — удивился казначей.

— Заткнись, — велел декан и громко высморкался.

Музыка была грустной. Но она размахивала этой грустью как боевым знаменем. Она говорила, что вселенная сделала все возможное, а ты все еще жив.

Декан, который был чувствительным, как мягкий воск, вдруг задумался: а не научиться ли ему играть на губной гармошке?

Последняя нота стихла.

Аплодисментов не было. Зрители немного расслабились, каждый из них потихоньку вернулся из любимого уголка воспоминаний. Кто-то шептал: «Да, так оно и есть» или «Мы вместе, брат». Многие сморкались, часто на соседей.

А потом, как бывает всегда, на них обрушилась реальность.

Золто услышал, как Бадди едва слышно произнес:

— Спасибо.

Гном чуть наклонился к Бадди и уголком рта прошептал:

— Что это было?

Бадди словно проснулся.

— Что? А… Эта песня называется «Джонни Би Гуд». Она тебе понравилась?

— В ней есть… отзвук настоящих нор, — признал Золто. — Определенно есть.

Утес кивнул. Только в том случае, если ты находишься далеко от родного рудника или горы, если ты живешь среди чужих тебе людей, если у тебя внутри осталось только щемящее небытие, — только в этом случае ты можешь по-настоящему петь про жизнь. И, разумеется, про норы.

— Она смотрит на нас, — прошептал Бадди.

— Невидимая девушка? — спросил Золто, оглянувшись на траву.

— Да.

— Ага, конечно, теперь я совершенно определенно ее не вижу. Ну и ладно. А сейчас, если ты не начнешь играть музыку Рока, мы все умрем.

Бадди взял гитару. Струны задрожали под его пальцами. Он чувствовал себя окрыленным. Ему позволили сыграть это перед всеми. Что будет дальше, не важно.

— Считайте, вы ничего не слышали. А вот сейчас… — сказал он.

И топнул ногой.

— Раз, два, раз, два, три, четыре…

Золто успел угадать мелодию, прежде чем музыка накрыла его с головой. Буквально минуту назад он слышал то же самое. Но теперь мелодия изменилась.

Думминг смотрел в коробку.

— Аркканцлер, кажется, нам удалось это поймать. Правда, не знаю, что именно…

Чудакулли кивнул и окинул взглядом зрителей. Они слушали, широко раскрыв рты. Арфа очистила их души, а теперь гитара накоротко замыкала их позвоночники.

А еще он увидел пустое место рядом со сценой.

Чудакулли закрыл один глаз ладонью и прищурился так, что на другой глаз навернулись слезы. И довольно улыбнулся.

Но, повернувшись в сторону делегации Гильдии Музыкантов, Чудакулли вдруг с ужасом увидел, что Губошлеп потихоньку поднимает арбалет. Делал он это явно неохотно, но его в спину подталкивал господин Клеть.

Чудакулли поднял палец и сделал вид, что почесывает щеку.

Даже музыка не смогла заглушить звон разорвавшейся тетивы и последовавший затем вопль управляющего делами Гильдии, когда конец тетивы рассек ему ухо. Честно говоря, такой выход из положения аркканцлеру даже в голову не пришел.

— Вся беда в том, что мы, волшебники, дедовскими способами работаем, — ухмыльнулся Чудакулли. — Хат. Хат. Хат.

— Исключительно удачная мысль, — произнес казначей, наблюдая за пляшущими в хрустальном шаре крошечными фигурками. — Отличный способ за всем наблюдать. Может, посмотрим, что сейчас идет в Опере?

— А как насчет того, чтобы заглянуть в «Скунс», что на Пивоварной? — предложил главный философ.

— Зачем? — спросил казначей.

— Так просто, — быстро ответил главный философ. — Давно там не бывал. То есть с самого рождения, хе-хе. То есть вообще никогда, ну, вы меня понимаете? Игра слов такая…

— На самом деле, — сказал профессор современного руносложения, — так нельзя. Нельзя использовать магический кристалл не по назначению…

— А по-моему, лучше назначения не придумаешь, чем смотреть по нему музыку Рока, — удовлетворенно сказал декан.

Человек-Утка, Генри-Гроб, Арнольд Косой, Старикашка Рон, Запах Старикашки Рона и собака Старикашки Рона неторопливо прогуливались вдоль края толпы. Денек выдался урожайным. Денек всегда выдавался урожайным, когда Достабль торговал своими сосисками в толпе. Некоторую пищу люди не смогут проглотить даже под воздействием музыки Рока. Даже горчица не способна заглушить определенные ароматы.

Арнольд собирал объедки и складывал их в корзинку на тележке. Суп под мостом будет сварен просто королевский.

Музыка обрушивалась на них гулким потоком, но они не обращали на нее никакого внимания. Музыка Рока имеет отношение к мечтам, а люди, живущие под мостом, ни о чем не мечтали.

Однако, когда над парком разнеслась другая музыка, которая брала каждого мужчину или женщину за руку и показывала им дорогу домой, они остановились.

Нищие стояли и слушали, широко раскрыв рты. Если бы нашелся хоть кто-нибудь, кого могли бы заинтересовать лица невидимых нищих, он, вероятно, отвернулся бы, скрывая навернувшиеся слезы…

Кроме господина Скребка. От него так просто не отвернуться.

Когда же группа заиграла музыку Рока, нищие вновь опустились на землю.

Все, кроме господина Скребка. Он просто стоял и смотрел.

Прозвучала последняя нота.

А потом, когда начало свой путь первое цунами аплодисментов, «Рок-Группа» убежала в темноту за сценой.

Достабль с довольным видом наблюдал за ними из-за кулис. Ему пришлось немного поволноваться, но потом все пошло своим чередом.

Кто-то подергал его за рукав.

— Куда они убегают, а, господин Достабль?

Достабль повернулся.

— Падла, если не ошибаюсь?

— Я — Крэш, господин Достабль.

— Видишь, Падла, они не дают публике то, что она хочет получить, — нравоучительно промолвил Достабль. — Это прием настоящего бизнесмена. Дождись, пока все до единого не завопят: «Дай! Дай! Дай!». А потом дай им желаемое. Учись, паренек. Когда публика затопает ногами от нетерпения, они вернутся. Превосходное чувство времени. Когда освоишь это трюк, Падла…

— Крэш, господин Достабль.

— …Тогда, может быть, научишься играть музыку Рока. Потому что музыка Рока, Падла…

— Крэш.

— …Это не только музыка, — сказал Достабль, доставая из ушей ватные затычки. — Это еще много чего. Но не спрашивай меня, чего именно.

Достабль закурил сигару. Пламя спички дрожало от грохота.

— Уже скоро, — сказал он. — В любую минуту. Сам увидишь.

В костре горели старые башмаки и комки ила. Серый силуэт обежал костер, тщательно принюхиваясь.

— Гони, гони, гони!

— Господину Достаблю это совсем не понравится, — простонал Асфальт.

— Что ж, не повезло господину Достаблю, — сказал Золто, забрасывая Бадди на телегу. — А теперь я хочу увидеть искры, сыплющиеся из-под копыт, понимаешь меня?

— Гони в Щеботан, — пробормотал Бадди, когда телега загрохотала по мостовой.

Он сам не знал, почему именно в Щеботан. Просто этот город показался ему правильным местом назначения.

— По-моему, не слишком удачная мысль, — сказал Золто. — Там, наверное, еще не забыли ту телегу, которую я утопил в бассейне.

— Гони в Щеботан!

— Господину Достаблю это определенно не понравится, — сказал Асфальт, когда телега вылетела на тракт.

— В… любую… минуту, — повторил Достабль.

— Я тоже так думаю, — согласился Крэш. — Потому что уже слышен топот ног.

Сквозь аплодисменты явно прорывался звук глухих, тяжелых ударов.

— Погоди, — сказал Достабль. — Они все рассчитали точно. Никаких проблем. Аргх!

— Сигару полагается вставлять в рот другим концом, господин Достабль, — подсказал Крэш.

Восковая луна освещала Щеботанский тракт.

— Как вы узнали, что я приготовил телегу? — спросил Золто, когда все немного отдышались.

— Я не знал, — признался Бадди.

— Но ты же первый бежал!

— Да!

— Почему?

— Просто… было… пора.

— А зачем тебе вдруг понадобилось в Щеботан? — поинтересовался Утес.

— Я… я ведь смогу купить там плавучий дом? — спросил Бадди. — Да, я давно хотел плавучий дом.

Золто бросил взгляд на гитару. Что-то было не так. Не может все так просто закончиться… Не могли они так просто уйти…

Он покачал головой. Они уже далеко от города, что может случиться?

— Господину Достаблю это совсем не понравится, — снова заныл Асфальт.

— Заткнись, а? — рявкнул Золто. — Ну что, что ему, по-твоему, не понравится?

— Во-первых… — протянул Асфальт. — И, наверное, в самых главных… Больше всего ему не понравится… что мы забрали все деньги…

Утес пошарил под сиденьем. Раздался глухой звон — так звенит золото, которого много и которое очень удобно устроилось.

Сцена содрогалась от топота тысяч и тысяч ног. Уже были слышны недовольные крики.

Достабль повернулся к Крэшу и ужасно осклабился.

— Слушай, мне пришла в голову превосходная мысль, — сказал он.

Крошечный силуэт бежал по улице, ведущей от реки. Впереди, в сумерках, мерцали огни сцены.

Аркканцлер толкнул локтем Думминга и взмахнул посохом.

— А теперь, — сказал он, — если в реальности возникнет внезапная прореха и из нее полезут ужасные вопящие Твари, мы обязаны будем… — Он почесал затылок. — Как там выражается декан? Надраить им уши?

— Гм, аркканцлер, декан выражается несколько покруче. Обычно он говорит о заднице, — поправил его Думминг.

Чудакулли уставился на пустую сцену.

— Кстати о задницах, — вспомнил он.

Четверо членов «Рок-Группы» смотрели на залитую лунным светом долину Сто. Первым заговорил Утес:

— Сколько?

— Чуть меньше пяти тысяч долларов…

— ПЯТИ ТЫСЯЧ ДОЛ…

Утес быстро зажал Золто рот огромной ладонью.

— И как так случилось? — спросил Утес, с трудом удерживая извивающегося гнома.

— ММФ ММФММФ М МФММФ!

— Я немного растерялся. И все перепутал, — развел руками Асфальт. — Извините.

— Пожалуй, убежать нам не удастся, — сказал Утес. — С такими деньгами нам даже в другой жизни не скрыться.

— Я честно пытался все рассказать, — простонал Асфальт. — А может… у нас получится их вернуть?

— ММФ ММФ ММФ?

— Каким образом?

— ММФ ММФ ММФ?

— Золто, — промолвил Утес как можно более рассудительным тоном. — Сейчас я уберу ладонь. И ты не будешь кричать. Понял?

— Ммф.

— Договорились.

— ВЕРНУТЬ? ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛ… ммфмм-фммф.

— Полагаю, часть денег по праву принадлежит нам, — пожал плечами Утес и сжал гнома еще сильнее.

— Ммф!

— Лично я ни разу не получал зарплату, — припомнил Асфальт.

— Поехали в Щеботан, — настойчиво заявил Бадди. — Там возьмем то, что… наше, а остальное пошлем Достаблю.

Утес задумчиво почесал подбородок свободной рукой.

— Часть денег принадлежит Хризопразу, — сообщил Асфальт. — Господин Достабль занял у него деньги на организацию Фестиваля.

— Вот от кого нам точно не скрыться, — покачал головой Утес. — Разве что мы доберемся до самого Края и бросимся оттуда вниз. Хотя и это вряд ли поможет…

— Но мы ведь можем… все объяснить, верно? — предположил Асфальт.

У них перед глазами возникла блестящая мраморная голова Хризопраза.

— Ммф.

— Нет.

— Тогда в Щеботан, — подвел итог Бадди.

Алмазные зубы Утеса ярко блестели в лунном свете.

— Мне показалось… — сказал тролль. — Показалось, будто я что-то услышал… Словно сбруя зазвенела…

Нищие-невидимки потянулись прочь из парка. Запах Старикашки Рона ненадолго задержался, так как очень любил музыку. А господин Скребок по-прежнему стоял неподвижно.

— У нас почти двадцать сосисок, — сообщил Арнольд Косой.

Генри-Гроб закашлялся так, словно у кашля был собственный скелет.

— Разрази их гром! — воскликнул Старикашка Рон. — Придумали шпионить за мной лучами?!

Что-то пронеслось по натоптанной тропинке к господину Скребку, взлетело по его балахону и схватилось обеими лапками за капюшон.

Раздался глухой стук от удара двух черепов.

Господин Скребок попятился.

— ПИСК!

Господин Скребок заморгал и сел на землю. Нищие уставились на крошечную фигурку, подпрыгивающую на булыжниках. Нищие сами были невидимыми по своей природе, поэтому замечали то, чего не видели другие люди или, как в случае с Старикашкой Роном, любой глаз.

— Это — крыса, — удивился Человек-Утка.

— Проклятье… — пробубнил Старикашка Рон.

Крыса бегала кругами на задних лапках и что-то громко пищала. Господин Скребок снова мигнул… а потом Смерть встал на ноги.

— Я ДОЛЖЕН ВАС ОСТАВИТЬ, — сказал он.

— ПИСК!

Смерть зашагал прочь, потом вдруг остановился и вернулся. Он показал костяным пальцем на Человека-Утку.

— ПОЧЕМУ ТЫ ПОСТОЯННО ХОДИШЬ С ЭТОЙ УТКОЙ НА ГОЛОВЕ?

— С какой уткой?

— ИЗВИНИ. ВСЕ НОРМАЛЬНО.

— Послушайте, что в этом плохого? — спросил Крэш и отчаянно замахал руками. — У нас все должно получиться. Обычная история, какая-нибудь луна заболеет, и вместо нее на сцену выходишь ты, вот он, твой шанс… и публика начинает сходить с ума по тебе. Такое сплошь и рядом случается!

Джимбо, Нодди и Падла посмотрели из-за занавеса на столпотворение у сцены и неуверенно кивнули.

Конечно, именно так все и происходит, но…

— Можем попробовать исполнить «Анархию в Анк-Морпорке», — неуверенно предложил Джимбо.

— Это у нас еще не разу не получилось, — сказал Нодди.

— Ну и что в этом плохого?

— Ладно, думаю, можно попробовать.

— Превосходно! — воскликнул Крэш и вызывающе поднял гитару. — Мы сможем! Ради секса, наркотиков и музыки Рока!

Он почувствовал на себе недоверчивые взгляды.

— А ты не говорил, что пробовал наркотики, — осуждающим тоном произнес Джимбо.

— Если уж на то пошло, — добавил Нодди, — не припоминаю, чтобы ты нам рассказывал, что занимался…

— Одно из трех — не так уж и плохо! — завопил Крэш.

— Конечно, каких-то жалких тридцать три процента, но…

— Заткнитесь!

Люди топали ногами и насмешливо хлопали. Чудакулли, прищурившись, навел свой посох.

— Есть такой Святой Бобби, — сказал он. — Наверное, это от него пошло выражение «надраить задницу».

— Что-что?

— На самом деле он был ослом, — пояснил Чудакулли. — Много сотен лет назад Омнианская церковь произвела его в сан епископа за то, что он всю жизнь таскал на себе какого-то там святого. И после смерти этому ослу поставили памятник. Особо трепетно верующие относятся к задней части памятника, потому что именно за эту часть животного держался святой, перед тем как отойти в иной мир. Говорят, если к ней прикоснешься, на тебя снизойдет благодать. Это к ослиному-то заду?! Как бы там ни было, задница памятника аж блестит, так ее отполировали. Наверное, отсюда и пошло выражение «надраить задницу»…

— Нет… нет… нет, аркканцлер, — помотал головой Думминг. — Вообще-то, это выражение обычно употребляют в армии. И не «надраить», а «надрать»…

— Интересно, а как определить, где у Тварей задницы? — продолжал Чудакулли. — У этих Тварей из Подземельных Измерений отовсюду торчат руки-ноги.

— Не знаю, аркканцлер, — устало произнес Думминг.

— В общем, мы начистим те их части, которые попадутся под руку…

Смерть догнал крысу только у Бронзового моста.

Никто не побеспокоил Альберта. Свалившись в канаву, он стал почти таким же невидимым, как, скажем, Генри-Гроб.

Смерть засучил рукав, его рука проникла сквозь пальто Альберта, будто сквозь туман.

— СТАРЫЙ ДУРАК. ВЕЧНО ТАСКАЕТ ЕГО С СОБОЙ, — пробормотал он. — ОН ЧТО, ДУМАЕТ, Я ЕГО УКРАДУ, ЧТО ЛИ?

Он поднял руку с осколком стекла. На нем блестела щепотка песка.

— ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ, — сказал Смерть и передал осколок Смерти Крыс. — НАЙДИ ЧТО-НИБУДЬ, КУДА ЭТО МОЖНО ПОМЕСТИТЬ. ТОЛЬКО НЕ РАССЫПЬ.

Смерть выпрямился и осмотрел мир.

Потом он услышал звон прыгавшей по булыжнику бутылки из-под пива, которую волок из «Залатанного Барабана» Смерть Крыс.

В ней несколько беспорядочно болтались тридцать четыре секунды песка.

Смерть поднял своего слугу на ноги. Время для Альберта остановилось. Его взгляд затуманился, часовой механизм тела работал на холостом ходу. Альберт висел на руке хозяина, как дешевый костюм.

Смерть выхватил бутылку и слегка ее наклонил. Жизнь едва заметно заструилась.

— ГДЕ МОЯ ВНУЧКА? — спросил он. — ТЫ ДОЛЖЕН МНЕ СКАЗАТЬ. ИНАЧЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ СТРАШНОЕ…

Альберт открыл глаза.

— Она пытается спасти того мальчика, хозяин! Она не понимает смысла Обязанностей…

Смерть привел бутылку в вертикальное положение. Альберт замер на полуслове.

— ЗАТО МЫ ЕГО ПОНИМАЕМ, — с горечью в голосе произнес Смерть. — ТЫ И Я.

Он кивнул Смерти Крыс.

— ПОЗАБОТЬСЯ О НЕМ.

Смерть щелкнул пальцами.

Ничего не произошло — не считая щелчка.

— Э… ДОСТАТОЧНО НЕЛОВКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. У НЕЕ ЧАСТЬ МОЕЙ СИЛЫ. КАЖЕТСЯ, Я ВРЕМЕННО НЕ СПОСОБЕН… Э-Э…

Смерть Крыс с готовностью пискнул.

— НЕТ. ПОЗАБОТЬСЯ О НЕМ. Я ЗНАЮ, КУДА ОНИ НАПРАВЛЯЮТСЯ. ИСТОРИЯ РАЗВИВАЕТСЯ ЦИКЛАМИ.

Смерть посмотрел на возвышающиеся над крышами башни Незримого Университета.

— ЕСТЬ В ЭТОМ ГОРОДЕ ЛОШАДЬ, КОТОРАЯ КАК РАЗ МНЕ ПОДОЙДЕТ…

— Погоди. Кто-то появился… — Чудакулли посмотрел на сцену. — Кто это?

Думминг тоже посмотрел на сцену.

— По-моему… люди, аркканцлер.

Толпа перестала топать ногами, воцарилась зловещая тишина, словно говорившая: «Ну, если это опять какое-то дерьмо…»

Крэш шагнул вперед с широкой и абсолютно идиотской улыбкой на лице.

— Может быть, — согласился Чудакулли и добавил с надеждой: — Но вот увидишь, сейчас они развалятся пополам, и из них ка-а-ак полезут всякие ужасные Твари…

Крэш поднял гитару и попытался взять аккорд.

— Подумать только! — воскликнул Чудакулли.

— Аркканцлер?

— Звук точь-в-точь такой, как если бы кошка попыталась погадить с зашитой задницей.

Думминг был просто в ужасе.

— Аркканцлер, ты хочешь сказать, что когда-то заши…

— Конечно нет, но звук был бы именно таким. Уверен в этом.

Толпа замерла, не зная, как реагировать на последнее событие.

— Привет, Анк-Морпорк! — закричал Крэш и кивнул Падле, который попал по барабанам всего со второй попытки.

«И Воспоможествовательные Труппы» начали исполнение первого и, как оказалось, последнего своего номера. Вернее, трех номеров одновременно. Крэш пытался изобразить «Анархию в Анк-Морпорке», Джимбо застыл, потому что не видел себя в зеркале и вообще мог играть одну-единственную страницу из «Самомучителя Блерта Фендера» (да и та была содержанием), а Нодди запутался пальцами в струнах.

По мнению же Падлы, названия песен должны были интересовать кого угодно, но только не его. Он сосредоточился на ритме. Многим людям вовсе не приходится так напрягаться, но в случае с Падлой даже простой хлопок в ладоши требовал от него небывалой концентрации сознания. Падла в поте лица стучал в своем маленьком замкнутом мирке и поэтому не заметил, как зрители поднялись, словно прокисший суп, и накатились на сцену.

Сержант Колон и капрал Шноббс мирно несли службу у Противовращательных ворот, по-товарищески делили самокрутку и слушали далекий рев Фестиваля.

— Похоже, вечер удался, — сказал сержант Колон.

— Именно так, сержант.

— Похоже, там беспорядки.

— Повезло, что мы не там, сержант.

Они услышали цокот копыт приближавшейся к воротам лошади. Всадник с трудом держался в седле. Когда же он подъехал поближе, стражники увидели искаженное лицо С.Р.Б.Н. Достабля, который сидел на лошади с грациозностью мешка с картошкой.

— Телега здесь не проезжала? — резко осведомился он.

— Какая именно, Достабль? — поинтересовался сержант Колон.

— Что значит, какая именно?

— Было две телеги, — ответил сержант. — Одна с парой троллей, а на второй ехал господин Клеть, ну, знаешь, из Гильдии Музыкантов…

— О нет!

Достабль пришпорил лошадь и ускакал в ночь.

— Что это с ним? — удивился Шнобби.

— Должно быть, кто-нибудь из этих задолжал ему пенни, — ответил сержант Колон и оперся на пику.

Потом они услышали цокот копыт еще одной лошади. Стражники едва успели прижаться к стене, когда она пронеслась мимо.

Лошадь была белая и огромная. Мантия всадника развевалась на ветру, как и его волосы. Налетел порыв ветра, и лошадь с всадником скрылись на равнине.

Шнобби долго смотрел им вслед.

— Это была она, — сказал он наконец.

— Кто?

— Сьюзен Смерть.

Свет в кристалле сузился до точки и погас.

— Ну вот, даром истратили трехдневный запас магии, — недовольно пробурчал главный философ.

— Ни единый чар не пропал даром, — возразил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Живой концерт лучше, — заметил профессор современного руносложения. — Очень не хватает пота, который на тебя капает.

— А мне показалось, что только толпа начала заводиться, как все и закончилось, — сказал заведующий. — Я думал…

Волшебники оцепенели от жуткого крика, потрясшего здание. В нем было что-то животное, но одновременно и каменное, металлическое, зазубренное, как пила.

Наконец профессор современного руносложения нашел в себе силы прошептать:

— Такой ужасающий, леденящий кровь, пронизывающий до мозга костей крик вовсе не значит, что произошло нечто кошмарное.

Волшебники осторожно выглянули в коридор.

— Он донесся откуда-то снизу, — сказал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, направляясь к лестнице.

— Почему же ты идешь вверх?

— Потому что я не идиот.

— Но это может быть какая-нибудь ужасная Тварь!

— Правда? — заведующий побежал по лестнице еще быстрее.

— Хорошо. Поступай как хочешь. Это твое решение. Только не забудь, наверху живут студенты.

— А… э…

Заведующий кафедрой медленно спустился, с опаской поглядывая наверх.

— Послушайте, — сказал главный философ, — сюда невозможно проникнуть. Территория Университета защищена мощнейшими заклинаниями.

— Ты прав, — согласился профессор руносложения.

— Кроме того, мы ведь постоянно их усиливаем, что входит в наши обязанности, — продолжил философ.

— Э… да, конечно, усиливаем, — подтвердил профессор руносложения.

И тут звук раздался снова. В реве угадывался медленный пульсирующий ритм.

— Кажется, он доносится из библиотеки, — сказал главный философ.

— Кто-нибудь видел библиотекаря?

— Последнее время он постоянно возился с какими-то подозрительными штуками. Думаешь, он занялся чем-то оккультным?

— Это — Университет.

— Да, но я имел в виду что-нибудь еще более оккультное.

— Давайте держаться вместе.

— Я уже за кого-то держусь.

— Ведь если мы будем держаться вместе, кто на нас нападет?

— Ну, огромные страшные…

— Заткнись!

Декан открыл дверь в библиотеку. Там было тепло и тихо. Иногда раздавался шелест страниц, и нетерпеливо позвякивали цепи.

Серебряный свет струился в подвал с лестничной площадки. Из подвала периодически доносилось у-уканье.

— Кажется, он не сильно встревожен, — заметил казначей.

Волшебники крадучись спустились по лестнице. Дверью ошибиться было невозможно — из нее струился свет.

Волшебники вошли в подвал.

И затаили дыхание.

Оно стояло на возвышении в центре комнаты, озаренное светом свечей.

Это была воплощенная музыка Рока.

Высокая темная фигура вылетела из-за угла на Саторскую площадь и, продолжая набирать скорость, вбежала в ворота Незримого Университета.

Фигуру заметил только садовник Модо, который с довольным видом катил тачку с навозом по дорожке. День выдался удачным. Впрочем, для Модо почти все дни были удачными.

Он ничего не слышал о Фестивале. Не слышал о музыке Рока. Модо много о чем не слышал, потому что… не слушал. Ему нравился компост. А еще он любил розы, потому что им требовался компост.

По натуре своей он был абсолютно довольным жизнью гномом, который добился успеха в решении всех проблем ведения садоводства в чрезвычайно магическом климате. Его больше не беспокоили ни тля, ни белокрылка, ни всякие твари с щупальцами. Поддержание лужаек в надлежащем порядке представляет серьезную проблему, если по ним будут ползать всякие гадкие существа из других измерений.

Кто-то тяжело протопал по лужайке, оставив глубокие вмятины, и скрылся за дверью библиотеки.

— Вот те на, — расстроился Модо.

Волшебники снова задышали.

— Ничего себе, — сказал профессор современного руносложения.

— Опсихеть можно… — согласился главный философ.

— Вот что я называю музыкой Рока, — восхищенно произнес декан.

Он подошел ближе, всем своим видом напоминая скрягу, которого вдруг занесло в золотую шахту.

Свет отражался от черных и серебряных поверхностей, а и тех и других было предостаточно.

— Ничего себе, — как какое-то заклинание повторил профессор современного руносложения.

Чары рассеял казначей.

— По-моему, это мое зеркальце! С его помощью я выстригаю в носу волосы! — воскликнул он. — Готов поклясться, это оно!

Черное, разумеется, было черным, но серебряное серебром не являлось. Это были зеркала, блестящие жестянки, блестки и проволочки, которые библиотекарь где-то раздобыл и приладил на свое творение.

— …Оно в такой маленькой серебряной рамочке… Почему оно приделано к этой двухколесной тележке? Два колеса, одно за другим? Как нелепо. Она просто упадет, можете мне поверить. А куда запрягать лошадь, позвольте спросить?

Главный философ ласково похлопал его по плечу.

— Казначей, — сказал он. — Совет одного волшебника другому, старина.

— Да? Что?

— Если сию минуту не заткнешься, декан тебя убьет.

На тележке стояли два колеса от телеги, одно за другим. Между ними было установлено седло, а перед седлом — труба с причудливым двойным изгибом, чтобы кто-либо сидящий в седле мог за нее ухватиться.

Конечно, вся конструкция была сделана из всякого мусора, и все же, особенно при мерцающем свете свечей, она обладала каким-то темным органичным качеством, не совсем жизнью, но чем-то динамичным и волнующим, напряженным и сильным, что заставляло декана дрожать. Она излучала нечто предполагающее, что одним только своим существованием и внешним видом она нарушает не менее девяти законов и двадцати трех указаний.

— Он влюбился? — спросил казначей.

— Нужно заставить ее двигаться! — завопил вдруг декан. — Она должна двигаться. Она для этого предназначена.

— Да, но что это такое? — спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

— Это шедевр! — воскликнул декан. — Триумф!

— У-ук?

— Может, ее надо толкать ногами? — прошептал главный философ.

Декан, думая о своем, лишь покачал головой.

— Мы ведь волшебники, верно? — спросил он. — Неужели мы не сможем заставить ее двигаться?

Он обошел конструкцию по кругу. Ветер от его усеянной заклепками кожаной мантии заставил пламя свечей колыхаться, и на стенах заплясали причудливые тени.

Главный философ прикусил губу.

— Я в этом совсем не уверен, — признался он. — Кажется, в ней и так уже хватает магии. Она действительно дышит… или это плод моего воображения?

Главный философ резко развернулся и погрозил пальцем библиотекарю.

— Это ты сделал?

— У-ук.

— Что он сказал?

— Он сказал, что не сделал, а только собрал, — перевел декан, не поворачиваясь.

— У-ук.

— Сейчас я на нее сяду, — сказал декан.

Волшебники почувствовали, как что-то утекает из их душ, а на пустое место приходит неуверенность.

— Послушай, старина, я бы этого делать не стал, — сказал главный философ. — А вдруг она как помчится…

— Плевать, — откликнулся декан, не спуская глаз с тележки.

— Я имею в виду, эта машина, она ж не из этого мира, — пояснил главный философ.

— Я прожил в этом мире больше семидесяти лет, — сказал декан, — и нахожу его крайне скучным.

Он вошел в круг и положил руку на седло. Седло задрожало.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.

На пороге подвала возникла высокая темная фигура. В несколько шагов она пересекла комнату и вошла в круг.

Костяная ладонь опустилась на плечо декана и вежливо, но настойчиво отодвинула его в сторону.

— БЛАГОДАРЮ…

Фигура вскочила в седло, схватилась за руль и повернулась к присутствующим.

В некоторых ситуациях нужно следовать сценарию…

В грудь декана уткнулся костяной палец.

— МНЕ НУЖНА ТВОЯ ОДЕЖДА.

Декан отступил на шаг.

— Что?

— ДАЙ МНЕ СВОЮ МАНТИЮ.

Декан крайне неохотно снял кожаную мантию и передал незнакомцу.

Одним движением Смерть облачился в нее. Так-то лучше…

— ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ…

Синее пламя вспыхнуло на кончиках его пальцев и ломаными линиями побежало во все стороны, чтобы расцвести разрядами на каждом перышке и на каждой бусинке.

— Но мы же в подвале! — напомнил декан. — Это что, не имеет значения?

Смерть внимательно посмотрел на него.

— НЕТ.

Модо выпрямился, чтобы насладиться красотой клумбы, главное место на которой занимали самые превосходные черные розы, которые ему когда-либо удавалось вырастить. Чрезвычайно магический климат иногда шел на пользу растениям. Аромат роз висел в вечернем воздухе как благодарственные слова.

И тут клумба взорвалась.

Модо успел заметить только, как вспыхнуло пламя и что-то унеслось по дуге в ночное небо. А потом на него посыпался дождь из бусинок, перьев и нежных черных лепестков.

Модо покачал головой и отправился в сарай за лопатой.

— Сержант?

— Да, Шнобби?

— Взять, к примеру, зубы…

— Какие зубы?

— Которые у тебя во рту.

— А, понял, и что с ними?

— А как они соединяются там, сзади?

Сержант Колон ничего не ответил, пока не исследовал полость рта языком.

— И-и-э… — начал было он, потом прервался, распутал язык и повторил: — Интересное наблюдение, Шнобби.

Шнобби свернул самокрутку.

— Полагаю, сержант, ворота можно закрывать?

— Полагаю, да.

Приложив тщательно отмеренные, минимальные усилия, они закрыли огромные створки. Хотя в этом не было особой необходимости. Ключи были давным-давно потеряны. Даже вывеска со словами «Спасиба, Што Не Захватили Наш Горад» была едва видна.

— А теперь… — начал было Колон, но тут его внимание что-то привлекло. — Что это за свет? — удивился он. — И откуда доносится такой адский шум?

Синий свет плясал по стенам зданий в самом конце длинной улицы.

— Похоже на какое-то дикое животное, — заметил капрал Шноббс.

Свет превратился в два точечных ослепляющих луча.

Колон заслонил глаза ладонью.

— Смахивает на… лошадь или вроде того.

— Она мчится прямо на ворота!

Мучительный рев отражался от домов.

Капрал Шноббс прижался к стене. Сержант Колон, понимая, что должность «обвязывает», замахал руками.

— Не делай этого! Не надо!

А потом тяжело поднялся из грязи.

На землю мягко падали лепестки роз, перья и искры.

Прямо перед ним переливались синим светом края огромной дыры в воротах.

— Доски, наверное, совсем прогнили, — покачал головой он. — Надеюсь, нам не придется оплачивать ремонт ворот из собственного жалованья. Шнобби, ты случаем не заметил, кто это был? А, Шнобби?

— У него… была в зубах роза, сержант.

— Но ты сможешь его узнать, если увидишь снова?

Шнобби судорожно сглотнул.

— Откуда-то у меня такое чувство, сержант, — сказал он, — что мы с этим типом еще встретимся.

— Мне это не нравится, господин Золто! Совсем не нравится!

— Заткнись и рули!

— Но по такой дороге нельзя ехать быстро!

— Какая разница? Ты все равно ничего не видишь!

Телега прошла поворот на двух колесах. Повалил снег, мокрый и редкий, который таял, едва коснувшись земли.

— Но мы едем по горам! Рядом обрыв! Мы свалимся в пропасть!

— Предпочтешь, чтобы Хризопраз нас поймал?

— Но! Пошли!

Бадди и Утес судорожно цеплялись за борта мчавшейся в темноту телеги.

— За нами все еще гонятся? — прокричал Золто.

— Ничего не вижу! — ответил Утес. — Но, может, услышу, если ты остановишь телегу.

— Ага, а если ты услышишь их совсем близко?

— Но! Пошли!

— Может, стоит выбросить деньги за борт?

— ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ?!

Бадди попытался рассмотреть впереди хоть что-нибудь. Темнота обладала каким-то похожим на пропасть свойством, всего в нескольких футах от дороги в ней чувствовалась глубина.

Гитара тихонько наигрывала что-то под стук колес. Он поднял ее. Странно, но инструмент не замолкал ни на секунду, даже если крепко прижать струны обеими руками. Он уже пробовал.

Рядом лежала арфа. Ее струны не издавали ни звука.

— Это безумие! — закричал сидевший впереди Золто. — Придержи лошадей! Ты чуть нас не угробил!

Асфальт натянул вожжи. Телега сбавила скорость, лошади пошли шагом.

— Так-то лучше…

Гитара завизжала. Звук был настолько высоким, что словно иглами вонзался в уши. Лошади испуганно вздрогнули и понесли.

— Держи!

— Держу!

Золто развернулся, схватившись за сиденье.

— Немедленно выброси ее!

Бадди схватил гитару за гриф, встал и занес руку, чтобы выкинуть инструмент в пропасть. Но вдруг остановился.

— Бросай!

Утес попытался отобрать у него гитару.

— Нет!

Бадди взмахнул гитарой над головой и случайно врезал троллю по подбородку, сбив Утеса с ног.

— Нет!

— Золто, придержи лошадей…

Их обогнала белая лошадь. Темная фигура в мантии с капюшоном наклонилась в седле и схватила вожжи.

Телега налетела на камень и на мгновение взлетела в воздух, прежде чем с грохотом упасть обратно на дорогу. Асфальт услышал, как сломались столбы, когда телега столкнулась с оградой, увидел, как лопнули постромки, почувствовал, как телега развернулась…

…И остановилась.

Следующие мгновения были настолько богаты событиями, что Золто решил, будто бы виденное дальше ему просто померещилось. Он никогда никому не рассказывал, что ему показалось, будто телега и застряла на краю обрыва в неуверенном равновесии, и одновременно свалилась вниз на камни…

Золто открыл глаза. Видение преследовало его как кошмарный сон. Когда телегу развернуло, его бросило назад, и сейчас он лежал на заднем бортике.

И смотрел прямо в пропасть. За спиной затрещало дерево.

Кто-то держал его за ногу.

— Кто это? — спросил он шепотом, побоявшись, что более громкие слова нарушат хлипкое равновесие.

— Это я, Асфальт. А кто держит за ногу меня?

— Я, — ответил Утес. — Золто, ты за что там держишься?

— Да так… схватил что-то, — невразумительно ответил Золто.

Телега снова затрещала.

— За золото? — спросил Асфальт. — Признайся. Ты держишься за золото?

— Безумный гном! — закричал Утес. — Отпусти его, или мы все погибнем!

— Отпустить пять тысяч долларов равносильно смерти, — логично отозвался Золто.

— Дурак! Оно слишком тяжелое! Ты не сможешь втащить его!

Асфальт попытался нащупать более надежную опору. Телега качнулась.

— Скорее оно утащит тебя, — пробормотал он.

— А кто держит Бадди? — спросил Утес, когда телега осела еще на один дюйм.

Все замолчали, пытаясь сосчитать собственные конечности и понять, кто кого держит.

— Мне… кажется… он свалился в пропасть, — сказал наконец Золто.

Прозвучали четыре громких аккорда.

Бадди висел на заднем колесе, болтая ногами над пропастью, и дергался в такт восьминотному соло, которое музыка исполняла на его душе.

Никогда не стариться. Никогда не умирать. Остаться жить вечно в этом последнем раскаленном добела моменте под рев толпы. Когда каждая нота как удар сердца. Вспыхнуть луной на небе.

Ты никогда не состаришься. И никто не скажет, что ты умер.

Такие условия. Ты навсегда останешься величайшим музыкантом в истории.

Живи быстро. Умри молодым.

Музыка дергала его душу.

Бадди медленно поднял ноги и коснулся ими скалы. Он собрался с духом, закрыл глаза и начал разжимать пальцы.

Его плеча коснулась чья-то рука.

— Нет!

Бадди открыл глаза.

Повернул голову и увидел на фоне телеги лицо Сьюзен.

— Что?… — пробормотал он, не находя от удивления слов.

Он разжал пальцы одной руки и неловко сбросил с плеча ремень гитары. Струны взвыли, когда он схватил инструмент за гриф и швырнул в темноту.

Но в этот самый момент пальцы его другой руки соскользнули с холодного колеса, и Бадди полетел в пропасть.

Стремительно мелькнуло белое пятно, и он тяжело плюхнулся на что-то бархатное, пахнувшее лошадиным потом.

Сьюзен поддержала его свободной рукой и направила Бинки сквозь мокрый снег вверх.

Лошадь опустилась обратно на дорогу. Бадди плюхнулся в грязь и приподнялся на локтях.

— Ты?

— Я, — ответила Сьюзен.

Она достала из чехла косу. Лезвие мгновенно ожило. Снежинки падали на него и разделялись на половинки, даже не замедляя скорости падения.

— Может, займемся твоими друзьями?

В воздухе чувствовалось напряжение, словно весь мир сконцентрировал свое внимание в одной точке. Смерть посмотрел в будущее.

— ПРОКЛЯТЬЕ.

Машина разваливалась. Библиотекарь сделал все, что мог, но кости и дерево не могли выдержать такого напряжения. Перья и бусинки улетали прочь и, дымясь, падали на дорогу. Когда машина почти в горизонтальном положении вписалась в поворот, колесо распрощалось с осью и запрыгало по земле, роняя спицы.

Впрочем, это не имело особого значения. Место потерянных деталей занимало нечто похожее на душу.

Если взять блестящую машину и направить на нее свет, чтобы появились отражения и блики, а потом убрать машину, но оставить свет…

Оставался только лошадиный череп. Только он и дымящееся заднее колесо, бешено вращающееся в вилке из мерцающего света.

Это нечто промчалось мимо Достабля. Лошадь встала на дыбы, сбросила седока в канаву и рванула прочь.

Смерть привык двигаться быстро. Теоретически он был везде. Самый быстрый способ передвижения — это уже находиться там, где нужно.

Но он никогда не двигался так быстро и одновременно так медленно. На крутых поворотах его колено проносилось всего в нескольких дюймах от земли.

Телега снова качнулась. Теперь и Утес смотрел в темную пропасть.

Кто-то коснулся его плеча.

— ХВАТАЙСЯ, ТОЛЬКО НЕ ПРИКАСАЙСЯ К ЛЕЗВИЮ!

Над ними склонился Бадди.

— Золто, если ты отпустишь сумку, я тебя…

— И не подумаю!

— На саване нет карманов, Золто.

— Значит, у тебя плохой портной.

В итоге Бадди нащупал чью-то свободную ногу и потянул. Один за другим музыканты выбрались на дорогу. И уставились на Сьюзен.

— Белая лошадь, — сказал Асфальт. — Черная мантия. Коса. Гм.

— Вы ее тоже видите? — удивился Бадди.

— И надеюсь, нам об этом не придется жалеть, — пробормотал Утес.

Сьюзен подняла жизнеизмеритель и критическим взглядом посмотрела на песок внутри.

— Полагаю, договариваться о чем-либо уже поздно? — спросил Золто.

— Я просто смотрю, живы вы или нет, — пояснила Сьюзен.

— Я лично, кажется, жив, — сказал Золто.

— Надежда умирает последней.

Услышав громкий треск, все обернулись. Телега наконец соскользнула в пропасть. На полпути она задела за каменный выступ, а потом рухнула на далекое дно ущелья, рассыпавшись на части. Вспыхнуло вытекшее из каретных фонарей масло, раздался взрыв, и из клубов едкого дыма выкатилось горящее колесо.

— Мы могли бы быть в этой телеге, — покачал головой Утес.

— Думаешь, сейчас мы в лучшем положении? — спросил Золто.

— Конечно. Мы ведь не погибли в горящих обломках.

— Да, но у этой вот девушки несколько… оккультный вид.

— Я не против. Всегда предпочитал оккультное хорошо прожаренному.

Бадди повернулся к Сьюзен.

— Кажется… я все поняла, — сказала она. — Музыка… исказила историю. В нашей истории ее быть не должно. Ты не помнишь, откуда она взялась?

— Из лавки в Анк-Морпорке, — ответил Утес.

— Из таинственной древней лавки?

— Не более таинственной, чем все в этом городе. Там…

— А вы еще раз заходили в нее? Она была на том же месте? На том же самом?

— Да, — сказал Утес.

— Нет, — сказал Золто.

— И там было много интересных товаров, о которых вам хотелось узнать побольше?

— Да! — воскликнули Золто и Утес одновременно.

— Ага, — кивнула Сьюзен. — Значит, эта лавка все-таки была из тех самых.

— Я сразу сказал, какая-то она странная! — воскликнул Золто. — Разве я вам не говорил? Так прямо и сказал. Жуткая лавчонка, всякие иллюминаты от таких просто без ума…

— Иллюминаты — это такие светлячки? — уточнил Асфальт.

Утес поднял ладонь.

— Снег прекратился, — заметил он.

— Я бросил эту штуку в пропасть, — сказал Бадди. — Она… она мне больше не нужна. Наверное, она разбилась.

— Вряд ли, — откликнулась Сьюзен. — Все не так…

— Эти облака… тоже понравились бы иллюминатам, — сообщил Золто, посмотрев на небо.

— А что в них такого привлекательного для светлячков? — не понял Асфальт.

И тут они почувствовали…. словно стены, окружавшие мир, исчезли. Воздух загудел от напряжения.

— Ну, что теперь? — спросил Асфальт, когда все инстинктивно прижались друг к другу.

— Это ты нам скажи, — огрызнулся Золто. — Ты же везде был, все видел.

Воздух озарился белым светом.

А потом воздух стал самим светом, белым, как лунный, и мощным, как солнечный. И появился звук, похожий на рев миллионов голосов.

И все они сказали:

«Позвольте представиться. Я — музыка».

Губошлеп зажег фонари.

— Да шевелись ты! — закричал господин Клеть. — Нужно поймать их. Хат. Хат. Хат.

— Зачем? Они ж и сами уехали… — проворчал Губошлеп, садясь в телегу. Господин Клеть моментально огрел хлыстом лошадей. — Ну, то есть они покинули город. А это главное.

— Нет! Ты же их видел! Они… душа всех наших бед. Мы не можем позволить им уйти!

Губошлеп отвел взгляд. Ему в голову в который уже раз пришла мысль, что оркестр разумности, дирижирует которым господин Клеть, играет далеко не в полном составе и что сам господин Клеть относится к категории людей, взращивающих свое безумие на почве полного хладнокровия и логики. Сам Губошлеп, несмотря на то что не испытывал особого отвращения к исполнению фокстрота на пальцах или фанданго на головах, никого не убивал — по крайней мере, умышленно. Он подозревал, что где-то внутри его все-таки есть душа, пусть с дырами и рваными краями, и лелеял надежду, что настанет день, когда бог Рег подыщет ему теплое местечко в своем небесном ансамбле. А вот убийце получить такое место будет значительно труднее. Убийцы выше альта не поднимаются.

— Может, отпустим их с миром? — предложил Губошлеп. — Они уже не вернутся…

— Заткнись!

— Но какой смысл…

Лошади встали на дыбы. Телега закачалась. Что-то пронеслось мимо нее и скрылось в темноте, оставив за собой полоску синего огня, который померцал немного и погас.

Смерть понимал, что рано или поздно ему надо будет остановиться. И до него постепенно начало доходить, что в словарном запасе этой странной конструкции нет таких понятий, как «Снизить скорость» или «Безопасное движение».

По самой своей природе эта машина не могла снизить скорость — ни при каких обстоятельствах, кроме драматическо-катастрофических.

В этом и была беда музыки Рока. Она любила все делать по-своему.

Нос машины угрожающе пошел вверх, скорость по-прежнему росла…

Абсолютная тьма заполнила вселенную.

— Это ты, Утес? — спросил голос.

— Ага.

— Отлично. А это я, Золто.

— Ага. Голос похож.

— Асфальт?

— Я здесь.

— Бадди?

— Золто?

— А… гм… та дамочка в черном?

— Да?

— Госпожа, ты случаем не знаешь, где мы очутились?

Земли под ними не было, но у Сьюзен не возникло ощущения, что она летит. Она просто стояла. И факт, что стоять было не на чем, не имел особого значения. Она не падала потому, что падать было некуда — или неоткуда.

География никогда особо не интересовала ее, но Сьюзен сильно сомневалась, что это место можно найти в каком-нибудь атласе.

— Я не знаю, где находятся наши тела, — осторожно ответила она.

— Превосходно, — услышала она голос Золто. — Правда? Я здесь, а мое тело — неизвестно где. А как насчет моих денег?

Послышались чьи-то шаги, где-то далеко, в темноте. Они приближались, медленно и неукротимо. А потом все стихло.

И раздался голос:

— Раз. Раз. Раз. Два. Раз. Два.

Шаги удалились.

Потом раздался другой голос:

— Раз, два, три, четыре…

И вселенная возникла.

Было бы неправильно назвать это сильным «ба-бахом». Это подразумевало бы наличие только шума, а шум может создать только еще больший шум и космос, заполненный беспорядочными частицами.

Материя, вероятно, возникла в хаотичном виде, но причиной всему был аккорд. Первичный мощный аккорд. Все выплеснулось в едином порыве, содержащем внутри (в виде своего рода обратных окаменелостей) все, что должно было существовать.

И в этом разраставшемся облаке металась взад-вперед самая первая необузданная живая музыка.

У нее была форма. У нее была скорость. У нее был такт. У нее был ритм, под который хотелось танцевать.

И все танцевало.

«И я никогда не умру», — произнес голос внутри головы Сьюзен.

— Часть тебя присутствует во всем живом, — громко сказала она.

«Да. Я — ритм сердца. Я — ритм разума».

Вокруг нее по-прежнему никого не было. Мимо струился лишь свет.

— Но он выбросил гитару.

«Я хотела, чтобы он жил для меня».

— Ты хотела, чтобы он умер для тебя! Среди обломков телеги!

«Какая разница? Он бы все равно умер. Но умереть ради музыки… Люди всегда будут помнить песни, которые ему так и не удалось спеть. И они будут самыми великими песнями в истории.

Вмести всю свою жизнь в одно мгновение. А потом живи вечно».

— Верни нас назад!

«А я вас никуда и не забирала».

Сьюзен заморгала. Они по-прежнему стояли на дороге. Воздух мерцал, потрескивал и был заполнен мокрым снегом.

Она повернулась и посмотрела на искаженное ужасом лицо Бадди.

— Пора идти…

Он поднял руку. Она была прозрачной.

Утес почти исчез. Золто отчаянно цеплялся за сумку с деньгами, но пальцы проскальзывали сквозь материю. Лицо его искажал ужас от грядущего Смерти или, того хуже, бедности.

— Он выбросил тебя! — закричала Сьюзен. — Так нечестно!

По дороге неслось пятно ослепительного синего света. Никакая телега не могла двигаться так быстро. Был слышен рев, который походил на крик разъяренного верблюда, увидевшего перед собой два «кирпича».

Пятно достигло поворота, тормознуло, налетело на камень и взлетело над пропастью.

Времени хватило только на то, чтобы глухой голос произнес:

— ВОТ ПРО…

…И на другой стороне ущелья расцвел яркий круг пламени.

Отскочив от скалы, кости полетели вниз, на дно пересохшей реки, где и упокоились.

Сьюзен резко развернулась, готовая нанести удар косой. Но музыка была в самом воздухе. Удар пришелся бы в пустоту.

Можно сказать вселенной: «Это нечестно». И услышать в ответ: «Правда? Что ж, извини».

Можно спасти людские жизни. Мгновенно перенестись в нужное место. Но потом что-то просто щелкнет пальцами и скажет: «Нет, так не пойдет. Пусть будет так. Позвольте объяснить вам, как должно быть. Как на самом деле творится легенда».

Сьюзен попыталась взять Бадди за руку. Она чувствовала ее, но только в виде холодного воздуха.

— Ты слышишь меня? — попыталась перекричать она победоносные аккорды.

Он кивнул.

— Это… похоже на легенду! Так должно случиться! И я ничего не могу поделать. Мне не убить музыку!

Она подбежала к краю обрыва. Телега уже догорала. И они были там, в огне…

— Я не могу ничего сделать. Так нечестно!

Она замолотила по воздуху кулаками.

— ДЕДУШКА!

Голубое пламя судорожно металось по пересохшему руслу.

Сустав пальца вдруг дернулся и покатился по камням, пока к другой, более крупной кости.

Потом к ним присоединилась третья.

В полутьме что-то загремело, и по руслу запрыгали разного размера белые косточки, а потом в небо устремилась вся кисть с вытянутым указательным пальцем.

Затем послышались другие звуки, более глухие, и по мокрым камням кувырком покатились другие кости, уже более крупные.

— Я хотела как лучше! — кричала Сьюзен. — Зачем быть Смертью, если постоянно приходится соблюдать какие-то идиотские правила?

— ВЕРНИ ИХ.

Сьюзен изумленно повернулась. На ее глазах кость большого пальца ноги нырнула под мантию Смерти, занимая свое место.

Смерть шагнул вперед, одним движением вырвал из рук Сьюзен косу, взмахнул ею над головой и опустил на камень. Лезвие разлетелось.

Он наклонился и поднял осколок, который засверкал на его ладони, как крошечная звездочка синего льда.

— ЭТО НЕ ПРОСЬБА.

Снег затанцевал, когда заговорила музыка:

«Ты не можешь меня убить».

Смерть достал из-под мантии гитару. Она была раздавлена, но это не имело значения. Очертания ее то вспыхивали, то гасли, струны тускло светились.

Смерть встал в позу, за которую Крэш, не задумываясь, отдал бы жизнь, и поднял руку. В его руке блестел осколок. Если бы свет был способен издавать звуки, он сказал бы «дзинь».

«Он хотел быть величайшим в мире музыкантом. Закон следует соблюдать. У каждого человека своя судьба».

На сей раз Смерть не улыбнулся.

Он опустил руку на струны.

Звука не было. Наоборот, — звук прекратился, шуму пришел конец — только сейчас Сьюзен поняла, что все это время их окружал какой-то гул. И этот гул был раньше. Он был вокруг нее всю жизнь. Такого рода шум не слышишь, пока он вдруг не исчезнет.

Струны замерли.

Существуют миллионы аккордов. Существуют миллионы чисел. Но все забывают о нуле. Но без нуля числа — не более чем арифметика. Без пустого аккорда музыка — не более чем шум.

Смерть сыграл пустой аккорд.

Ритм замедлился и стал ослабевать. Вселенная продолжала вращаться, атомы двигались по своим орбитам. Но скоро это вращение прекратится, танцоры оглядятся по сторонам и задумаются: а что дальше?

«Еще не время! Сыграй что-нибудь другое!»

— НЕ УМЕЮ.

Смерть кивнул на Бадди.

— ЗАТО УМЕЕТ ОН.

Он бросил гитару Бадди, и она пролетела сквозь его бесплотное тело.

Сьюзен подбежала, подняла гитару и протянула ее Бадди.

— Ты должен взять ее! Должен сыграть! Ты должен снова начать музыку!

Она стала отчаянно бить по струнам. Бадди содрогнулся от ужаса.

— Пожалуйста! — закричала она. — Не исчезай!

Музыка вопила в ее голове.

Бадди наконец удалось взять гитару, но смотрел он на инструмент так, словно видел его первый раз в жизни.

— А что будет, если он не станет играть? — спросил Золто.

— Вы все умрете!

— А ПОТОМ, — добавил Смерть, — УМРЕТ МУЗЫКА. И ТАНЕЦ ОСТАНОВИТСЯ. ВЕСЬ ТАНЕЦ.

Призрак гнома вежливо откашлялся.

— А нам заплатят за это выступление? — спросил он.

— ВЫ ПОЛУЧИТЕ ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ.

— А бесплатное пиво?

Бадди прижал гитару и посмотрел на Сьюзен.

Потом поднял руку и заиграл.

Простой аккорд пронесся по ущелью и тут же вернулся назад, сопровождаемый странными гармониками.

— СПАСИБО, — сказал Смерть и взял у него гитару.

А потом резко повернулся и разбил ее о камни. Струны лопнули, и что-то полетело вверх, к снегу и звездам.

Смерть с довольным видом посмотрел на обломки у себя в руках.

— ВОТ ЭТО ДОСТОЙНОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ МУЗЫКИ.

И он щелкнул пальцами.

Над Анк-Морпорком вставала луна.

Гад-парк опустел. Серебристый свет озарял обломки сцены, мусор и недоеденные сосиски, отмечавшие места, где совсем недавно стояли зрители. Кое-где поблескивали обломки музыкальных ловушек.

Спустя какое-то время одна из грязевых куч села и принялась отплевываться грязью.

— Крэш? Джимбо? Падла? — позвала она.

— Это ты, Нодди? — откликнулась жалкая фигурка, висевшая на одной из оставшихся балок сцены.

Грязевая куча вытряхнула грязь из ушей.

— Да! А где Падла?

— Кажется, его бросили в озеро.

— А Крэш жив?

Из-под горы мусора раздался стон.

— А жаль, — с чувством произнес Нодди.

Из темноты с хлюпаньем появилась еще одна фигура.

Крэш наполовину выполз, наполовину выпал из мусора.

— Фам шледует прижнать, — прошепелявил он — во время выступления ему досталось гитарой по зубам, — что это была наштоящая мужика Ро…

— Конечно, — подтвердил Джимбо и сполз с балки. — Но в следующий раз обходитесь без меня, лучше я попробую секс и наркотики.

— Папа сказал, что, типа, убьет меня, если я буду принимать наркотики, — сообщил Нодди.

— Да у тебя и так нет мозгов, чтобы еще наркотики принимать… — сказал Джимбо.

— А твои мозги сейчас окажутся на этой вот дубине…

— Кстати, болеутоляющее не помешало бы… — задумчиво проговорил Джимбо.

Рядом с озером зашевелилась куча тряпья.

— Аркканцлер?

— Да, господин Тупс?

— Кажется, кто-то наступил на мою шляпу.

— Ну и что?

— Она на моей голове.

Чудакулли сел и потянулся.

— Вставай, парень. Пора домой. И лично я с музыкой завязываю. Пусть ею всякие херцы занимаются.

Телега грохотала по извилистой горной дороге. Господин Клеть стоял на козлах и отчаянно охаживал кнутом лошадей.

Губошлеп с трудом поднялся на ноги. Край обрыва был настолько близко, что он мог заглянуть прямо в темную пропасть.

— Хватит, с меня довольно! — закричал он и попытался выхватить кнут.

— Перестань. Так мы их никогда не поймаем! — завопил господин Клеть.

— Ну и что? Какая разница? Мне понравилась их музыка!

Клеть обернулся. Его лицо застыло в ужасной маске.

— Предатель!

Ручка кнута ударила Губошлепа в живот. Он попятился назад, попытался схватиться за борт и выпал из телеги.

Однако ему удалось-таки ухватиться одной рукой за что-то, что в темноте он принял за тонкую ветку. Болтаясь над пропастью, он нащупал ногами выступ в скале, зацепился второй рукой за поваленный столб ограды…

Он успел заметить, что телега поехала прямо, в то время как дорога делала резкий поворот.

Губошлеп закрыл глаза и не открывал их, пока не стих последний вопль и последний треск. Когда же он их открыл, то увидел, как по дну каньона катится горящее колесо.

— Вот это да, — покачал головой он. — Повезло мне, что под руку подвернулась… ве…

Его взгляд пополз вверх. И еще вверх.

— О ДА, ТЕБЕ ОЧЕНЬ ПОВЕЗЛО.

Господин Клеть сел и оглядел обломки телеги. Вокруг бушевал огонь. И как он умудрился остаться целым и невредимым после такого полета?… Тут он увидел, как сквозь пламя к нему направляется фигура в черной мантии.

В подобные вещи господин Клеть никогда не верил. Честно говоря, он вообще ни во что не верил. Но если бы он во что-то и верил, то уж всяко не в такую… мелюзгу.

Он опустил взгляд на то, что раньше было его телом, и обнаружил, что способен видеть сквозь себя землю. Он медленно исчезал.

— Вот те на! — воскликнул господин Клеть. — Хат. Хат. Хат.

Фигура улыбнулась и взмахнула крошечной косой.

— СН. СН. СН.

Прошло немало времени, прежде чем люди спустились в каньон и разгребли обломки телеги. Обломков было немного.

Среди углей были найдены человеческие кости. Предположения высказывались самые разные: что погибший был каким-то музыкантом… или что какой-то музыкант сбежал из города… или вообще произошло что-то совсем другое… Впрочем, какая разница, ведь мертвого не воскресишь?…

И никто не обратил внимания на прочий мусор. Вообще, на дне высохшей реки можно найти много чего. Здесь, допустим, валялся лошадиный череп, окруженный какими-то перьями и бусинками. Рядом лежали обломки гитары, разбитой, как яичная скорлупа. Правда, что за птичка могла вылупиться из такого яйца?

Сьюзен открыла глаза. Она почувствовала ветер на лице. Почувствовала руки вокруг себя, которые держали ее и одновременно сжимали поводья белой лошади.

Она наклонилась вперед. Далеко внизу неслись облака.

— Ну, хорошо, — сказала она, — а дальше что будет?

Смерть ответил не сразу.

— ОБЫЧНО ИСТОРИЯ РАЗВИВАЕТСЯ ДАЛЬШЕ ТАК, СЛОВНО НИЧЕГО И НЕ ПРОИСХОДИЛО. ОНА САМА СЕБЯ ЛЕЧИТ. ПЕРЕПИСЫВАЕТ, ЧТО ЛИ? ПРАВДА, КОЕ-КАКИЕ НЕУВЯЗКИ ВСЕ РАВНО БУДУТ ИМЕТЬ МЕСТО… У КОГО-ТО ОСТАНУТСЯ СМУТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О КАКОМ-ТО КОНЦЕРТЕ В КАКОМ-ТО ПАРКЕ. НО ЭТО НЕ СТРАШНО. ВЕДЬ НА САМОМ ДЕЛЕ НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

— Но ведь это было!

— И ВМЕСТЕ С ТЕМ НЕ БЫЛО.

Сьюзен посмотрела на темную землю. Иногда внизу мелькали огоньки отдельных домов и деревенек, там люди жили своей жизнью и даже не подозревали, что летает у них над головами. Честно говоря, она им несколько завидовала.

— Но… — нерешительно промолвила она. — Но что тогда… я спрашиваю только в качестве примера… что тогда случилось с «Рок-Группой»?

— О… ИХ МОГЛО КУДА УГОДНО ЗАБРОСИТЬ. — Смерть внимательно поглядел на затылок Сьюзен. — ВЗЯТЬ, ОПЯТЬ ЖЕ В КАЧЕСТВЕ ПРИМЕРА, ТОГО ЮНОШУ. ВОЗМОЖНО, ОН УШЕЛ ИЗ БОЛЬШОГО ГОРОДА, НАПРАВИЛСЯ КУДА-ТО ЕЩЕ. ПОДЫСКАЛ РАБОТУ, ЧТОБЫ СВОДИТЬ КОНЦЫ С КОНЦАМИ. А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ЖДАЛ ПОДХОДЯЩЕГО СЛУЧАЯ. И ВСЕГО ДОБИЛСЯ САМ.

— Но той ночью, в «Барабане», он должен был умереть!

— НЕТ. ВЕДЬ ОН ТУДА НЕ ПРИХОДИЛ.

— Ты способен такое устроить? Его жизнь — она должна была закончиться! Ты же говорил, что не можешь дарить жизнь!

— Я — НЕТ. А ТЫ МОЖЕШЬ.

— Что ты имеешь в виду?

— ЖИЗНЬЮ МОЖНО ПОДЕЛИТЬСЯ.

— Но он… исчез. Скорее всего, я больше никогда его не увижу.

— ТЫ ПРИТВОРЯЕШЬСЯ. ТЫ ЖЕ САМА ЗНАЕШЬ, ЧТО УВИДИШЬ.

— Но…

— И ВСЕГДА ЭТО ЗНАЛА, ТЫ ПОМНИШЬ ВСЕ. КАК И Я. НО ТЫ — ЧЕЛОВЕК, И ТВОЯ ПАМЯТЬ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ПОДЧИНЯТЬСЯ ТЕБЕ — ДЛЯ ТВОЕГО ЖЕ БЛАГА. НО КОЕ-ЧТО ВСЕ ЖЕ ПРОСАЧИВАЕТСЯ. ЧЕРЕЗ СНЫ, ЧЕРЕЗ ПРЕДЧУВСТВИЯ, ВИДЕНИЯ. НЕКОТОРЫЕ ТЕНИ НАСТОЛЬКО ДЛИННЫ, ЧТО ПОЯВЛЯЮТСЯ РАНЬШЕ СВЕТА.

— Кажется, я ничего не понимаю.

— НЕУДИВИТЕЛЬНО, ДЕНЬ БЫЛ ТЯЖЕЛЫЙ.

Под ними снова побежали облака.

— Дедушка?

— А?

— Ты насовсем вернулся?

— ВЕРОЯТНО. СТОЛЬКО ДЕЛ НАКОПИЛОСЬ…

— Значит, я могу больше не заниматься… Обязанностями? Кажется, у меня не слишком хорошо получалось…

— СОГЛАСЕН.

— Но ты только что нарушил много законов…

— ВОЗМОЖНО. ИНОГДА ОНИ НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ПОЖЕЛАНИЯ.

— Однако мои родители все равно умерли.

— Я НЕ МОГ ДАТЬ ИМ БОЛЬШЕ ЖИЗНИ. Я МОГ ЛИШЬ ПОДАРИТЬ ИМ БЕССМЕРТИЕ. ОНИ РЕШИЛИ, ЧТО ОНО ТОГО НЕ СТОИТ.

— Кажется… я понимаю, что они имели в виду.

— Я ВСЕГДА БУДУ РАД ВИДЕТЬ ТЕБЯ У СЕБЯ.

— Спасибо.

— ЭТО ТВОЙ ДОМ. ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ.

— Правда?

— Я НЕ БУДУ ТРОГАТЬ ТВОЮ КОМНАТУ.

— Спасибо.

— В СМЫСЛЕ УБИРАТЬ.

— Извини.

— В НЕЙ ДАЖЕ ПОЛА НЕ ВИДНО. МОГЛА БЫ ХОТЬ НЕМНОГО ПРИБРАТЬСЯ.

— Извини.

Внизу мелькнули огни Щеботана. Бинки мягко опустилась на землю.

Сьюзен посмотрела на темные здания школы.

— Значит… я… все время находилась здесь? — спросила она.

— ДА. ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНИХ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ БЫЛА… ДРУГОЙ. ТЫ НЕПЛОХО СДАЛА ЭКЗАМЕНЫ.

— Правда? А кто их сдавал?

— ТЫ ЖЕ И СДАВАЛА.

— О. — Сьюзен пожала плечами. — А какую оценку я получила по логике?

— ПЯТЕРКУ.

— Перестань, я всегда получала пять с плюсом!

— НАДО БЫЛО ЛУЧШЕ УЧИТЬ.

Смерть вскочил в седло.

— Подожди, — остановила его Сьюзен.

Она знала, что просто обязана об этом спросить.

— ДА.

— А как же… ну, ты говорил, что изменение судьбы отдельного человека равносильно изменению судьбы всего мира?

— ИНОГДА МИР НУЖДАЕТСЯ В ПЕРЕМЕНАХ.

— О… Э… Дедушка?

— ДА?

— Э… качели. Те, что в саду. Я хочу сказать… они были очень хорошими. Хорошими качелями.

— ПРАВДА?

— Я была слишком молода, чтобы понять это.

— ТЕБЕ ОНИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОНРАВИЛИСЬ?

— У них есть… свой стиль. Сомневаюсь, что у кого-либо еще были такие качели.

— СПАСИБО.

— Но… это ничего не меняет, понимаешь? Мир по-прежнему полон глупцов. Люди совсем не используют свои мозги. Не хотят думать правильно.

— КАК ТЫ?

— По крайней мере, я пытаюсь. Например… если я находилась здесь все эти дни, кто сейчас лежит в моей постели?

— ДУМАЮ, КАК РАЗ СЕЙЧАС ТЫ ВЫШЛА ПОГУЛЯТЬ ПОД ЛУНОЙ.

— Значит, все в порядке.

Смерть закашлялся.

— ГМ…

— Прости?

— ЗНАЮ, ЭТО ПРОСТО СМЕШНО…

— Что?

— ГМ… ТЫ НЕ БУДЕШЬ ПРОТИВ ПОЦЕЛОВАТЬ СВОЕГО ДЕДУШКУ НА ПРОЩАНЬЕ?

Сьюзен молча смотрела на него.

Голубой огонь в глазницах Смерти медленно угасал, и свет, угасая, казалось, втягивал ее взгляд в глазницы и в темноту за ними…

…Которой не было конца, она продолжалась и продолжалась. И ее невозможно было описать словами. Вечность — это ведь людская придумка. Название сразу дает размеры, пусть даже невероятно огромные. Тогда как эта темнота была тем, что осталось, когда вечность умыла руки. И в ней жил Смерть. Один.

Она встала на цыпочки, пригнула к себе его голову и поцеловала в макушку. Макушка была гладкой и белой, как бильярдный шар.

Сьюзен отвернулась и, чтобы скрыть смущение, воззрилась на едва различимые в темноте здания.

— Надеюсь, я не забыла оставить окно открытым.

Да чего беспокоиться?… Будет как будет. Она должна знать, даже если потом будет злиться на себя за то, что спросила.

— Послушай, люди, с которыми я встречалась… как ты думаешь, я когда-нибудь увижусь с…

Сьюзен обернулась, но за ее спиной уже никого не было. Только следы от копыт таяли на булыжниках.

Окно было закрыто. Пришлось войти в дверь и подняться по темной лестнице.

— Сьюзен!

Сьюзен почувствовала, что начинает исчезать — по привычке. И заставила себя остановиться. В этом не было необходимости. На самом деле это никогда не было нужно.

В конце коридора в круге света она разглядела фигуру.

— Да, госпожа Ноно?

Директриса смотрела на нее так пристально, словно Сьюзен вот-вот должна была исчезнуть.

— С вами все в порядке, госпожа Ноно?

Старшая преподавательница наконец взяла себя в руки.

— Ты разве не знаешь, что уже полночь? А ты не в постели! Как не стыдно! И это никак не назовешь школьной формой!

Сьюзен опустила взгляд. Трудно учесть все мелочи. Она по-прежнему была в черном платье с кружевами.

— Да, — согласилась она, — вы правы. — И широко улыбнулась госпоже Ноно.

— Понимаешь, существуют школьные правила… — продолжала выговаривать госпожа Ноно, но уже менее уверенным тоном.

Сьюзен похлопала ее по руке.

— Но зачастую это не более чем пожелания. А вы как думаете, Эвлалия?

Госпожа Ноно открыла рот. Госпожа Ноно закрыла рот. И Сьюзен вдруг поняла, что она довольно невысокого роста. У нее была высокая осанка, высокий голос и высокая манера поведения, она была высокой во всех отношениях, кроме роста. Самым удивительным было то, что ей удавалось скрывать это от других людей.

— Впрочем, мне пора в постель, — сказала Сьюзен, мозг ее бурлил от притока адреналина. — Кстати, вам тоже. Не стоит в столь поздний час бродить по продуваемым насквозь коридорам, особенно в вашем возрасте, — а, как вы думаете? Завтра — последний день. Вы же не хотите выглядеть усталой, когда приедут родители.

— Э… да. Конечно. Спасибо, Сьюзен.

Сьюзен еще раз улыбнулась директрисе и направилась в спальню, где разделась в темноте и нырнула под одеяло.

Тишину в комнате нарушали только посапывание девятерых девушек и похожий на звук камнепада храп спящей принцессы Нефриты.

А потом Сьюзен услышала, как какая-то девочка заплакала — тихонько, так чтобы никто ее не услышал. И плакала она довольно долго. Столько всего предстояло наверстать…

Высоко в небе над Плоским миром парил Смерть. Услышав этот плач, он кивнул. Можно выбрать бессмертие, можно выбрать человечность.

Но выбор каждый делает сам.

Был последний день семестра, и, соответственно, везде царила неразбериха. Некоторые девочки уезжали раньше других, постоянным потоком прибывали родители самого разного происхождения, так что ни о каких занятиях не могло быть и речи. В такой день допускается некоторое несоблюдение школьных правил.

Сьюзен, Глория и принцесса Нефрита направились к цветочным часам. Без четверти маргаритка.

Сьюзен чувствовала себя опустошенной и вместе с тем натянутой как струна. Казалось, что вот-вот с ее кончиков пальцев посыплются искры.

Глория принесла пакет вяленой рыбы, купленной в лавочке на улице Трех Роз. Пакет испускал запах горячего уксуса и густого холестерина.

— Папа говорит, я должна вернуться домой и выйти замуж за какого-то тролля, — сообщила Нефрита. — Эй, если есть хорошие рыбные кости, я с удовольствием съем.

— А ты его знаешь? — спросила Сьюзен.

— Нет, но папа говорит, что гора у него просто огромная.

— Я бы на твоем месте не соглашалась, — прошамкала Глория сквозь полный рот рыбы. — В конце концов, мы живем в век Летучей Мыши. Я бы сказала «нет». Верно, Сьюзен?

— Что? — не поняла Сьюзен, задумавшаяся о своем, а потом, когда ей все повторили, кивнула: — Конечно, я бы сначала взглянула на него. Может, он окажется очень милым. А гору ты получишь в качестве премии.

— Да, это очень логично. А твой папа случаем не прислал его изображение? — спросила Глория.

— Прислал, — ответила Нефрита.

— Ну и что?

— Гм… Ну, он не лишен привлекательных расселинок и трещинок, — задумчиво проговорила Нефрита. — А еще у него есть ледник, который, как говорит папа, не тает даже самым жарким летом.

Глория одобрительно кивнула.

— Судя по всему, приятный парень.

— Но мне всегда нравился Отрог из соседней долины. А папа его просто ненавидит. Но он много работает, копит деньги и уже накопил на собственный мост.

Глория вздохнула.

— Иногда так тяжело быть женщиной, — сказала она и подтолкнула локтем Сьюзен. — Хочешь рыбки?

— Я не голодна, спасибо.

— Очень хорошая. Не с душком, как обычно.

— Нет, спасибо.

Глория снова толкнула ее локтем.

— Может, хочешь сама сходить за рыбкой? — спросила она и как-то хитро улыбнулась под бородой.

— С чего вдруг?

— Туда уже многие девчонки сбегали сегодня, — сообщила Глория и наклонилась поближе. — Там работает новый парень. Красавчик, вылитый эльфис.

Что-то дернулось и зазвенело внутри Сьюзен. Она встала.

— Вот что он имел в виду! Вот что еще не произошло!

— Что? Кто? — не поняла Глория.

— Лавка на улице Трех Роз?

— Да.

Дверь в дом волшебника оказалась открытой. Сам волшебник вынес на улицу кресло-качалку и тихонько дремал на солнышке.

Ворон сидел на его шляпе. Сьюзен подошла к грозно посмотрела на птицу.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Кар-кар, — откликнулся ворон и взъерошил перья.

— Хорошо, — кивнула Сьюзен.

Она зашагала дальше, понимая, что краснеет.

— Ха! — хмыкнул кто-то за ее спиной, но она предпочла не оборачиваться.

Что-то быстро промелькнуло в сточной канаве.

— СН. СН. СН, — произнес кто-то, прячущийся за оберткой из-под рыбы.

— Ага, очень смешно.

Сьюзен решительно шагала по улице. А потом она побежала.

Смерть улыбнулся, отодвинул в сторону увеличительное стекло и отвернулся от модели Плоского мира. Альберт внимательно наблюдал за ним.

— ПРОСТО ПРОВЕРЯЛ, — сказал Смерть.

— Конечно, хозяин, — согласился Альберт. — Я оседлал Бинки.

— ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ПРОСТО ПРОВЕРЯЛ?

— Не сомневаюсь, хозяин.

— КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?

— Отлично, хозяин.

— БУТЫЛКА У ТЕБЯ?

— Да, хозяин. — Она стояла на полке в спальне Альберта.

Слуга проводил Смерть во двор, помог подняться в седло и подал косу.

— НУ, МНЕ ПОРА, — сказал Смерть.

— Нужно так нужно, хозяин.

— И ПЕРЕСТАНЬ УХМЫЛЯТЬСЯ.

— Конечно, хозяин.

Смерть выехал за ворота, но неожиданно для себя самого направил лошадь к тропинке, ведущей в сад.

В саду Смерть остановился перед одним из деревьев и долго-долго смотрел на него.

— А МНЕ КАЖЕТСЯ, ОЧЕНЬ ЛОГИЧНОЕ РЕШЕНИЕ, — наконец пожал плечами он и дернул поводья.

Бинки послушно развернулась и рысью унесла его в мир смертных.

Перед ним раскинулись земли и города Плоского мира. Синий свет горел на лезвии косы.

Вдруг Смерть почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Он поднял голову и в ответ воззрился на вселенную, которая наблюдала за ним с удивленным интересом.

Голос, который способен был расслышать только он, спросил:

— Что, малыш-Смерть, решил немного побунтовать? Но против чего?

Смерть задумался. Может, кто-то и мог так сразу ответить на этот вопрос… но только не он.

Поэтому Смерть решил вообще ничего не говорить.

Он направил лошадь туда, где ждали его человеческие жизни. Приятно сознавать, что ты нужен людям.

А где-то далеко-далеко, в совсем другом мире, кто-то нерешительно взял в руки музыкальный инструмент, откликнувшийся эхом на ритм его души.

Она никогда не умрет.

Она здесь, чтобы быть.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Санта-Хрякус

Посвящается директору партизанского книжного магазина (личности, известной в определенных кругах под кличкой Ппинт) за то, что он задал мне вопрос, который задает Сьюзен в этой книге.

До сих пор поражаюсь: и почему другие люди не задали этот вопрос раньше?..

А также очень многим ушедшим друзьям

Все где-то начинается, хотя большинство ученых-физиков с этим не согласны.

Вопрос о начале всегда бередил людские умы. «Вот, к примеру, – задаемся вопросом мы, – как водитель трактора, расчищающего снег, попадает на работу?» Или: «Откуда составители всевозможных словарей знают, что данное слово пишется именно так, а не иначе?» Нас преследует непреодолимое желание найти точку в переплетающихся, крайне запутанных нитях пространства-времени, в которую можно ткнуть метафорическим пальцем и воскликнуть: ага, именно здесь-то все и началось!

Кое-что началось в день, когда Гильдия Убийц приняла на учебу господина Чайчая, чей взгляд на вещи несколько отличался от взглядов других людей. Главное отличие состояло в том, что господин Чайчай относился к живым людям как к неодушевленным предметам. («Мы просто пожалели его, – заявит несколько позднее глава Гильдии лорд Низз. – Ведь еще в юном возрасте он потерял и мать, и отца. Хотя нам следовало бы разобраться, как и что именно тогда произошло».)

Но куда раньше случилось еще кое-что. Люди забыли. Забыли, что многие старые сказки и предания неизменно повествуют о крови. Самые кровавые сцены были вырезаны из сказок, чтобы сделать их более приемлемыми для детей – ну, или для родителей, читающих их детям (кстати, сами дети к кровавым сценам относятся совершенно спокойно, тем более если кровь проливается заслуженно[57]). И сказки стали совсем другими.

А еще раньше в самой глубине мрачных пещер и в самой чаще дремучих лесов кто-то подумал: «Что же это за существа такие? Гм, присмотрюсь-ка я к ним повнимательнее…»

И намного раньше образовался Плоский мир, который начал свое путешествие по множественной вселенной на спинах четырех слонов, стоявших на панцире гигантской черепахи, Великого А’Туина.

Возможно, всякий мир чем-то сродни слепцу, попавшему в гигантскую паутину. Чем дальше мир движется, тем больше запутывается в эластичных, клейких ниточках пространства-времени. Эти ниточки влияют на происходящие события, иногда они растягиваются, иногда рвутся или переплетаются, создавая новые формы и образы.

А может, мы все переусложняем. Известный философ Дидактилос выразил альтернативную гипотезу следующей очень емкой фразой: «Да какого черта, события просто случаются!»

Перед дверью собрались все старшие волшебники Незримого Университета.

Дверь была закрыта, и не было никаких сомнений в том, что человек, ее закрывший, очень хотел, чтобы она таковой и оставалась. Дюжина гвоздей, вогнанных в наличники, и приколоченные крест-накрест доски недвусмысленно намекали на это. Кроме того, до нынешнего утра дверь пряталась за книжным шкафом.

– Ты что, не видел надпись? – спросил декан. – Полагаю, ты даже ее прочел. Смею напомнить, она гласит следующее: «Не открывать ни при каких обстоятельствах».

– Конечно, прочел, – кивнул Чудакулли. – Иначе зачем бы мне было открывать эту дверь?

– Действительно, зачем? – поинтересовался профессор современного руносложения.

– Чтобы узнать, почему она была закрыта[58].

Он кивнул гному Модо, университетскому садовнику и мастеру на все руки, стоявшему у двери с ломом наперевес.

– Модо, приступай.

Садовник отдал честь.

– Есть, сэр!

– На чертежах написано, что это ванная комната, – сказал Чудакулли, пытаясь перекрикивать треск ломаемых досок. – Ну что страшного может быть в ванной комнате? Кроме того, я бы не отказался от отдельной ванной. Мне надоело мыться вместе с вами. Богиня Гиена-Ги этого не одобряет. Можно подхватить всякую заразу. Еще отец меня предупреждал. «Сынок, – говорил он, – там, где моется много людей, берегись грибного гномика».

– Это что-то наподобие зубной феи? – язвительно осведомился декан.

– Я здесь самый главный, и мне нужна личная ванная комната, – твердо заявил Чудакулли. – Вопрос закрыт. Мне нужна ванная комната к страшдеству, понятно?

Когда все началось? Определить начало не так-то просто, тем более если речь идет об оккультных материях, у которых свои представления о ходе времени. В подобных случаях причина и следствие нередко меняются местами.

Где-то на грани слышимости возник легкий звон: «Динь-динь-динь!» Как будто зазвенели маленькие серебряные колокольчики.

Примерно в то же время, когда аркканцлер наводил порядок во вверенном ему учреждении, Сьюзен Сто Гелитская, удобно устроившись в своей кровати, читала книгу при свете свечи.

А снаружи крепчал мороз, покрывая окна ледяными узорами.

Ей нравились такие вечера. Уложив детей спать, она могла делать что хотела. Госпожа Гетра боялась что-либо указывать Сьюзен, хотя и платила ей зарплату.

Впрочем, дело было не в деньгах. Главное, Сьюзен наконец Обрела Независимость и Поступила На Работу. Работа гувернанткой – это ведь тоже работа. Сложнее было примирить работодателей с мыслью, что на них работает настоящая герцогиня, ведь, согласно правилам госпожи Гетры, не слишком многочисленным и написанным большими кривыми буквами, представители высшего общества работать не должны. Они должны бездельничать. Сьюзен стоило больших трудов отучить госпожу Гетру при каждой их встрече приседать в реверансе.

От книжки Сьюзен отвлекло странное мерцание.

Пламя свечи было направлено горизонтально, будто при очень сильном ветре.

Она подняла голову. Шторы взвились, и…

…Оконные ставни с треском распахнулись.

Но ветра не было.

По крайней мере, в этом мире.

В ее воображении стали возникать образы. Красный мячик… Потом она ощутила острый запах снега. А потом все исчезло, и вместо этого…

– Зубы? – под нос пробормотала Сьюзен. – Но мои зубы давно…

Она моргнула, а когда снова открыла глаза… Окно было закрыто, как ему и полагалось. Шторы скромненько висели на своих местах. Пламя свечи невинно вздымалось вверх. О нет, неужели опять? Ведь прошло немало времени. Жизнь только начала налаживаться…

– Шьюзен?

Она оглянулась и увидела у двери босую девочку в ночной рубашке.

Сьюзен вздохнула.

– Да, Твила?

– Я боюсь цудовися в подвале, Шьюзен. Оно хоцет миня съесть.

Закрыв книгу, Сьюзен погрозила девочке пальцем.

– Опять этот твой голосок. По-моему, мы с тобой говорили на эту тему, и не раз.

– Говорили, – согласилась девочка. – Ты сказала, что я коверкаю слова только для того, чтобы привлечь к себе внимание. И это тебя так бесит, что ты мне голову оторвать готова.

– Ну хорошо, что за чудовище появилось на сей раз?

– Огромное и волосатое цу…

Сьюзен подняла палец.

– Кто?

– Чудовище. Восьмилапое, – быстро поправилась Твила.

– Что? Опять? Ладно…

Она встала с кровати и накинула на плечи халат. Спокойнее, спокойнее, надо взять себя в руки, только не при девочке. «Иногда они возвращаются…» Нет-нет, вовсе не чудовища. Обитающие в подвалах чудовища – ерунда, часть ежедневной работы. Но похоже… похоже, она снова начинает вспоминать будущее.

Сьюзен покачала головой. Как далеко ни убегай, от себя не убежишь.

То ли дело чудовища. Раз-два – и готово. Она давно научилась расправляться с ними. Взяв с каминной решетки кочергу, Сьюзен в сопровождении Твилы направилась к черной лестнице.

Семейство Гетров устраивало вечеринку. Из столовой доносились приглушенные голоса.

Сьюзен на цыпочках кралась мимо, как вдруг дверь, ведущая в столовую, открылась, коридор залил желтый свет и раздался чей-то голос:

– Ого! Тут какая-то девушка в ночной рубашке, да еще с кочергой в руке!

Повернувшись, Сьюзен увидела множество незнакомых лиц, на фоне которых выделялось озабоченное лицо госпожи Гетры.

– Сьюзен? Что ты здесь делаешь?

Сьюзен опустила взгляд на кочергу, потом снова посмотрела на женщину.

– Твила сказала, что в подвале чудовище, госпожа Гетра, – честно ответила она.

– И ты решила устроить ему взбучку кочергой? – уточнил один из гостей.

Из столовой пахнуло бренди и сигарами.

– Ага, – коротко кивнула Сьюзен.

– Сьюзен – наша гувернантка, – пояснила госпожа Гетра. – Я вам о ней рассказывала.

Выражения лиц резко изменились. Теперь собравшиеся в столовой люди смотрели на Сьюзен полуизумленно-полууважительно.

– Она что, правда лупит чудовищ кочергой? – спросил кто-то.

– Честно говоря, хорошая мысль, – сказал другой гость. – Маленькой девочке показалось, что в подвале притаилось чудовище, ты спускаешься вниз с кочергой, поднимаешь там шум, будто бы кого-то колотишь, и ребенок спит себе спокойно. Очень разумная девушка. Правильный и современный подход.

– Так все и происходит, а, Сьюзен? – с некоторым беспокойством осведомилась госпожа Гетра.

– Да, госпожа Гетра, – покорно ответила Сьюзен.

– Клянусь Ио, на это стоит полюбоваться! Не каждый день видишь, как приятная девушка лупит чудищ кочергой! – воскликнул один из мужчин.

Зашелестел шелк, запах сигар стал еще более нестерпимым, и гости дружной толпой выплеснулись в коридор.

Вздохнув, Сьюзен обреченно направилась к подвалу, а Твила села на лестничные ступеньки, обхватив руками коленки.

Дверь открылась и закрылась.

Некоторое время было тихо, а потом раздался душераздирающий вопль. Одна из дамочек тут же брякнулась в обморок, а один из мужчин выронил сигару.

– Не бойтесь, – попыталась успокоить гостей Твила. – Все кончится хорошо. Она всегда побеждает.

Из подвала доносились звуки глухих ударов. Потом послышался особо громкий лязг, увенчавшийся чьим-то предсмертным хрипом.

Наконец дверь снова распахнулась. На пороге стояла Сьюзен, сжимая в руке изогнутую под прямым углом кочергу. Раздались восторженные, но несколько нервные аплодисменты.

– Отличная работа, – произнес один из гостей. – Очень персикологично. Особенно этот маленький штришок: согнутая кочерга. Ну, малютка, ты больше не боишься?

– Нет, – ответила Твила.

– Очень персикологично.

– Сьюзен говорит: надо не бояться, а злиться.

– Э… спасибо, Сьюзен, – произнесла госпожа Гетра, она же комок нервов. – Сэр Джеффри, господа, дамы, предлагаю всем вернуться в столовую, то есть в гостиную…

Гости устремились прочь по коридору.

– Очень убедительно… – услышала Сьюзен, прежде чем закрылась дверь. – Особенно то, как она согнула кочергу…

Сьюзен решила еще немножко выждать.

– Твила, они все ушли?

– Да, Сьюзен.

– Хорошо.

Вернувшись в подвал, Сьюзен выволокла оттуда нечто большое, косматое и восьмилапое, после чего вкатила его по ступенькам, протащила по коридору и выпихнула на задний двор. С рассветом чудовище должно было испариться.

– Вот так мы и поступаем со всякими чудищами, – объявила она.

Твила не сводила с нее восторженных глаз.

– А теперь пора в кроватку, – сказала Сьюзен, поднимая девочку на руки.

– А можно я возьму кочергу с собой?

– Конечно.

– Она ведь убивает только чудовищ, верно? – сонным голосом произнесла девочка, пока Сьюзен несла ее вверх по лестнице.

– Именно так, – сказала Сьюзен. – Причем всех видов.

Она положила девочку на кровать рядом с братом и прислонила кочергу к игрушечному буфету.

Кочерга с бронзовым набалдашником была сделана из какого-то дешевого металла. Сьюзен очень хотелось бы отходить ею прежнюю гувернантку, воспитывавшую детей.

– Сп’ночи.

– Спокойной ночи.

Она вернулась в свою маленькую спальню и, подозрительно покосившись на шторы, забралась в постель.

Как было бы приятно думать, что все происшедшее в этой комнате лишь пригрезилось ей. Приятно… и очень глупо. Она уже два года жила почти реальной жизнью в реальном мире и практически не вспоминала о будущем…

Да, иногда ей кое-что снилось (а ведь сны порой бывают очень даже реальными).

Сьюзен постаралась не обращать внимания на свечной воск, застывший так, будто некоторое время свеча стояла на очень сильном сквозняке.

Пока Сьюзен пыталась забыться сном, лорд Низз сидел в своем кабинете и разбирал накопившиеся за день бумаги.

Лорд Низз был наемным убийцей. Вернее, Наемным Убийцей с большой буквы. Заглавные буквы – это вам не просто так. Наемные убийцы отличаются от обычных головорезов, убивающих за мзду, полученную от джентльменов, к которым иногда обращаются другие джентльмены, которым по каким-либо причинам необходимо лишить прелестей жизни третьих джентльменов.

Члены Гильдии Убийц считали себя образованными людьми, разбирающимися в музыке, еде и литературе. А еще они знали цену человеческой жизни. В большинстве случаев с точностью до пенни.

Стены кабинета лорда Низза были отделаны дубом, а пол устлан коврами. Мебель была старой и потертой, но подобная «изношенность» характерна лишь для хорошей мебели, которой бережно пользуются на протяжении вот уже нескольких веков. Такую мебель можно назвать выдержанной.

В камине горел огонь. Рядом с ним дрыхли два пса – типичнейшим для больших мохнатых псов образом.

Тишину нарушали только их похрапывание, треск поленьев в камине да скрип пера лорда Низза, то есть все звуки только подчеркивали тишину.

По крайней мере, так оно было, пока кто-то не откашлялся.

Очень характерным кашлем. Так кашляют не когда хотят избавиться от застрявшей в горле хлебной крошки, но когда намереваются вежливо сообщить о присутствии рядом данного горла.

Низз перестал писать, однако головы не поднял.

Затем, после некоторой паузы, лорд Низз заговорил – спокойным, рассудительным тоном:

– Двери заперты. На окнах решетки. Собаки как спали, так и спят. Скрипучие половицы не заскрипели. Как не сработали и другие специальные приспособления, которые даже не стоит перечислять. Это значительно сужает круг возможных кандидатур. Призрак или какой-нибудь дух? Вряд ли. А боги любят появляться эффектно. Разумеется, ты можешь оказаться Смертью, но он также не отличается изысканностью манер, кроме того, я чувствую себя превосходно.

Нечто проявилось из теней и поплыло к письменному столу.

– Зубы мои в прекрасном состоянии, так что вряд ли ты можешь быть зубной феей. И что может быть лучше хорошей порции бренди на сон грядущий? Никакой Песочный человек не способен конкурировать с этим верным средством. Конечно, есть еще Лихо, но мы, убийцы, стараемся не будить его понапрасну…

Фигура еще приблизилась.

– Рассмотрим другие возможности, – продолжал Низз. – Допустим, ты лилипут, однако все мышиные норки перекрыты мышеловками. Страшила? Да, они способны проходить сквозь стены, но предпочитают прятаться за дверьми или в шкафах… В общем, я сдаюсь. Понятия не имею, кто ты такой. Гм-м?

И тут лорд Низз поднял взгляд.

Прямо перед столом висели серые одеяния. И, судя по всему, внутри одеяний кто-то был, но этот «кто-то» предпочитал оставаться невидимым.

Нет, не так. У Низза возникло отчетливое ощущение, что хозяина одеяний тут, в комнате, вообще не было. Он находился где-то еще.

– Добрый вечер, – промолвил глава Гильдии Убийц.

«Добрый вечер, лорд Низз», – ответили одеяния.

Мозг зарегистрировал слова, но уши готовы были поклясться, что сквозь них в голову не проникало ни звука.

Впрочем, человек не мог бы стать главой Гильдии Наемных Убийц, если бы пугался по всяким пустякам. Кроме того, странный гость вовсе не был страшным. Скорее унылым. Если бы монотонная скука решила вдруг обрести форму, она бы выбрала подобный облик.

– Так ты все-таки призрак?

«Наша природа не должна тебя волновать, – возник ответ прямо в его голове. – Мы пришли, чтобы сделать заказ».

– Вы хотите предать кого-то земле?

«Выражаясь точнее, вычеркнуть из жизни».

Низз задумался. Ага, необычный призрак оказался на деле вполне обычным клиентом. К услугам Гильдии мог прибегнуть кто угодно. Например, тот же зомби, вознамерившийся свести счеты со своими убийцами, – и несколько подобных контрактов Гильдия действительно выполнила. На самом деле Гильдия придерживалась крайне демократических взглядов. Не нужно было занимать особое положение в обществе, обладать каким-то выдающимся интеллектом или красотой, чтобы обратиться за помощью к наемным убийцам. Нужны были только деньги, которые, в отличие, допустим, от положения в обществе, есть у каждого нормального человека. Кроме, разумеется, бедняков, но всем же не поможешь, правда?

Вычеркнуть из жизни… Достаточно необычная формулировка.

– Что ж, думаю, наши возможности…

Пожалуй, нет. Лучше будет начать с вопроса оплаты. Ведь сумма варьируется в зависимости от сложности задачи.

– Наша шкала гонораров…

«Мы готовы заплатить три миллиона долларов».

Низз изумленно откинулся на спинку кресла. Названная сумма в четыре раза превосходила самый высокий гонорар, когда-либо полученный наемным убийцей[59].

– Полагаю, лишние вопросы не приветствуются?

«На них просто не последует ответов».

– Тогда несколько уточнений. Не свидетельствует ли размер гонорара об особой сложности задания? Клиента охраняет целое войско телохранителей?

«Ничего подобного. Но обычное оружие не справится с проблемой».

Низз понимающе кивнул. Ну, это как раз преодолимо. За долгие годы Гильдия разработала столько необычного оружия… Справиться с проблемой? Странная манера выражаться.

– И нам хотелось бы знать, на кого мы будем работать.

«В этом мы не сомневаемся».

– Я имею в виду, нам необходимо знать ваше имя или имена. С гарантией неразглашения, разумеется. Но мы обязаны вносить имена заказчиков в реестр.

«Можешь звать нас… Аудиторами».

– И что же вы проверяете?

«Все».

– Прошу прощения, однако этой информации недостаточно.

«Зато три миллиона долларов – это вполне достаточно».

Низз намек уловил и решил больше не настаивать, хотя нельзя сказать, что положение дел ему нравилось. И тем не менее клиент, способный заплатить три миллиона долларов, прав не просто всегда, а вообще всегда.

– Возможно, – усмехнулся он. – Однако в связи с тем, что мы с вами работаем впервые, нам хотелось бы получить некоторую сумму авансом.

«Как угодно. Золото уже находится в ваших сейфах».

– Вернее, оно скоро там окажется? Я правильно понял?

«Нет. Оно всегда там находилось. Мы знаем об этом, потому что сами его туда положили».

Некоторое время Низз таращился на пустые одеяния, а потом, не отводя взгляда, потянулся к переговорной трубке.

– Господин Гореим? – дунув в трубку несколько раз, осведомился он. – Скажи, пожалуйста, сколько денег находится в данный момент в нашем хранилище. Нет, приблизительно. Допустим, с точностью до миллиона. – На какой-то миг он отвел трубку от уха и, выждав, когда на том конце провода закончится словесный поток, добавил: – И все же будь так добр, проверь.

После чего лорд Низз повесил трубку и скрестил руки на столе.

– Могу я предложить что-нибудь выпить?

«Да, наверное, можете».

Облегченно вздохнув, Низз направился к шкафчику, содержавшему широкий спектр самых разнообразных напитков. Его пальцы заскользили по благородным графинам, в которых, судя по этикеткам, были налиты такие необычные субстанции, как Мор, Нижд, Иксив и Нйевтроп[60].

– И что вы желаете выпить? – спросил лорд Низз, про себя гадая, где у Аудитора может находиться рот.

Его рука на мгновение задержалась над самым маленьким графинчиком с короткой надписью «Дя».

«Мы не пьем».

– Но вы сами только что сказали, что я могу предложить вам что-нибудь выпить!

«Несомненно. Мы абсолютно уверены, что ты способен произвести данное действие».

Рука Низза потянулась было к графину с виски, однако в этот самый момент из переговорной трубки раздался призывный свист.

– Да, господин Гореим? Правда? В самом деле? Что ж, я и сам не раз находил между диванными подушками множество завалившихся туда монет… Нет, я вовсе не… Да, у меня была причина подозревать, что… Нет, ты здесь ни при… И никто тебя ни в чем не… Нет, не знаю… Да, ступай полежи, хорошая мысль. Спасибо.

Он повесил трубку. Одеяния даже не шелохнулись.

– Мы должны знать, где, когда и, разумеется, кого, – промолвил он после некоторой паузы.

Одеяния кивнули.

«Этого места ты не найдешь ни на одной карте. Задание должно быть выполнено в течение недели. Таково наше требование. Что же касается кого…»

На письменном столе вдруг появился рисунок, и одновременно с этим в голове у лорда Низза возникли поясняющие слова:

«Назовем его… Толстяком».

– Это что, шутка такая?

«Мы никогда не шутим».

«В этом я почему-то уже не сомневаюсь», – мрачно подумал Низз и забарабанил пальцами по столу.

– Но многие считают, что его не существует.

«Он должен существовать. Посуди сам, ты узнал его с первого взгляда. Ему даже пишут письма».

– Ну, в каком-то смысле он, конечно, существует…

«То же самое можно сказать и о всех нас. Но мы говорим о прекращении его существования».

– Найти интересующую вас персону будет не слишком-то просто.

«Его приблизительное местожительство известно многим. Попробуйте поспрашивать у людей на улицах».

– Да, конечно, – машинально кивнул Низз.

Спрашивать у людей? Могут неправильно понять. Скорее надо спрашивать у…

– Но как вы сами некоторое время назад заметили, – продолжил он, – на карте этого места не найдешь. Кроме того, как можно предать земле… Толстяка? Налить ему отравленного хереса?

Будь у одеяний лицо, оно бы растянулось в улыбке.

«Ты недопонимаешь природу работы, которую вам предстоит выполнить», – прозвучало в голове у Низза.

Он едва не возмутился, услышав эти слова. Наемные убийцы никогда не выполняют работу. Их нанимают или приглашают оказать услуги. А работа… пусть телега работает, она деревянная.

– И что же именно я недопонимаю?

«Мы платим, а вы находите средства и способы».

Одеяния начали исчезать.

– Как я могу с вами связаться? – поспешил спросить Низз.

«Мы сами с тобой свяжемся. Мы знаем, как тебя найти. Мы можем найти кого угодно».

Загадочные одеяния исчезли. В тот же самый момент дверь распахнулась, и на пороге появился крайне озадаченный господин Гореим, казначей Гильдии Наемных Убийц.

– Прошу прощения за беспокойство, милорд, но я не мог не подняться!

Господин Гореим бросил на стол несколько громко звякнувших кругляшков.

– Вот, нате вам!

Низз осторожно взял в руку золотой кругляш, очень похожий на монету, за исключением разве что…

– Ни стоимости! – воскликнул господин Гореим. – Ни орла, ни решки, ни знака монетного двора! Ничего! И все монеты до единой такие!

«То есть они ничего не стоят?» – хотел было уточнить Низз, даже открыл было рот… И тут же закрыл его. Как бы хотелось надеяться на это! Ведь нет золота – нет контракта, таковы непреложные правила. Однако в данном случае пути назад не было. Наемного убийцу на золоте не проведешь.

– Обычные кругляшки, – сказал он. – Только из чистого золота.

Гореим тупо кивнул.

– Что ж, – пожал плечами Низз, – золото, оно всегда золото.

– Тут наверняка замешана какая-нибудь магия! – воскликнул Гореим. – Волшебство! Мы не принимаем к оплате волшебное золото!

Низз подбросил кругляш над столом. Упав, странная монета издала сочный, вполне золотой звон. Волшебством тут и не пахло. Волшебное золото только выглядит как настоящее, поскольку предназначается для обмана. Оно имитирует. А этим кругляшкам не было нужды притворяться какими-то презренными человеческими деньгами. «Это чистое золото, – говорили пальцы. – Чище не бывает».

Низз сидел и думал, а Гореим стоял и нервничал.

– Мы берем аванс, – наконец промолвил глава Гильдии Убийц.

– А как же…

– Спасибо за беспокойство, господин Гореим, но я принял решение, – сказал Низз, глядя в пространство. – Господин Чайчай еще не отбыл?

Гореим даже отпрянул.

– Я думал, на совете постановили исключить его, – забормотал казначей. – После того случая с…

– Господин Чайчай смотрит на мир несколько отлично от других людей, – перебил его Низз, задумчиво изучая лежащую на столе картинку.

– Ну да, с этим вряд ли поспоришь, и все же…

– Пришли его ко мне.

Люди в Гильдию приходили самые разные. Но что здесь забыл Гореим, Низз никогда понять не мог. Трудно было даже помыслить, что он может нанести кому-либо удар в сердце, если существовала хотя бы малейшая вероятность забрызгать кровью бумажник. Тогда как господин Чайчай…

Гильдия принимала в свои ряды молодых людей и давала им превосходное образование, обучая убивать чисто и хладнокровно за деньги и на благо общества или, по крайней мере, той части общества, у которой были деньги (общественнее этой самой части и представить себе сложно).

Иногда, впрочем, случались исключения навроде господина Чайчая, для которого деньги абсолютно ничего не значили. Господин Чайчай обладал поистине блестящим интеллектом, интеллект его блестел всеми гранями, словно осколки зеркала. Зеркала, разбитого вдребезги.

Господин Чайчай играл в жизнь. И в жизни других людей.

Для себя Низз уже решил – окончательно и бесповоротно, – что очень скоро господин Чайчай станет жертвой какого-нибудь несчастного случая. Подобно многим людям с не слишком-то определенными моральными ценностями, лорд Низз придерживался неких принципов, которые господин Чайчай с негодованием отвергал. Убийство за деньги – очень тонкая игра: ты выступаешь против людей, которые знают правила или, по крайней мере, могут нанять людей, эти правила знающих. Чистое убийство рождает гордость, доставляет удовольствие. Но что за радость можно получить от грязного убийства? Рано или поздно пойдут слухи…

Однако с заказами, подобными сегодняшнему, Гильдия еще ни разу не сталкивалась, и тут извращенный разум Чайчая мог очень даже пригодиться. Ну а если ничего не выгорит… при чем здесь лорд Низз, верно?

Он снова вернулся к скопившимся на столе бумагам. Поразительно: их гора росла чуть ли не на глазах. Но учет должен быть, без этого никуда. Они все-таки наемные убийцы, а не какие-нибудь головорезы с большой дороги…

Раздался стук в дверь. Низз отложил в сторонку листок, который изучал, и откинулся на спинку кресла.

– Господин Чайчай? Ты можешь войти, – повелительно произнес он.

С этими юнцами нельзя расслабляться. Они всегда должны знать, кто тут круче.

Однако, когда дверь открылась, на пороге показался один из слуг, осторожно несущий чайный поднос.

– А, Картер… – кивнул лорд Низз, мгновенно сориентировавшись в изменившейся обстановке. – Поставь поднос на стол.

– Конечно, сэр, – откликнулся Картер. Аккуратно опустив поднос, он выпрямился. – Извините, сэр. Я немедленно принесу вторую чашку.

– Что?

– Для вашего гостя, сэр.

– Какого гостя? А, ты о господине Чайчае, но…

Он вдруг замолчал и обернулся.

На коврике перед камином сидел молодой человек и чесал брюхо одному из псов.

– Господин Чайчай!

– Моя фамилия – Тчай-Тчай, – промолвил юноша с легким осуждением. – Ну почему все произносят ее неправильно?

– Но как ты…

– Без особого труда, сэр. Хотя на последней паре футов слегка вспотел.

Коврик был испачкан сажей. Низз вспомнил, что слышал какие-то шорохи со стороны камина, однако не придал им особого значения. По дымоходу сюда было не проникнуть – сверху каминную трубу перекрывала надежная решетка.

– В старой библиотеке есть заложенный кирпичом камин, – пояснил Чайчай, словно прочитав его мысли, – у которого общий дымоход с вашим. Всего лишь легкая прогулка, сэр.

– Правда?

– Да, сэр.

Низз кивнул. Местные дымоходы представляли собой настоящий лабиринт, об этом всякий наемный убийца узнавал еще в самом начале своего обучения в Гильдии. А потом благополучно забывал. Да, и еще. Никогда не помешает показать своему коллеге, кто тут круче. Этому тоже учили в Гильдии…

– Похоже, псам ты пришелся по душе.

– Я умею ладить с животными, сэр.

Лицо Чайчая было молодым, открытым и дружелюбным. По крайней мере, он постоянно улыбался. Единственное «но» – эта улыбка не совсем гармонировала со стеклянным шариком, вставленным вместо глаза после какого-то несчастного случая, что произошел с Чайчаем еще в детстве. В общем, эффект был тот еще. Хотя и второй глаз можно было назвать нормальным лишь с очень большой натяжкой. Лорд Низз никогда еще не видел настолько маленького и пронзительно черного зрачка. Чайчай словно бы смотрел на мир сквозь булавочную головку.

Очнувшись от этих размышлений, лорд Низз вдруг обнаружил, что невольно отступил обратно за письменный стол. Впрочем, не он один так реагировал на Чайчая. Чем дальше вы находились от этого юноши, тем дольше жили.

– Умеешь, гм-м? А вот у меня тут лежит твой отчет, в котором написано, что ты приколотил пса сэра Джорджа к потолку.

– Лай мешал мне работать, сэр.

– Ну, есть же и другие методы. К примеру, пса можно было усыпить.

– О. – Лицо Чайчая на мгновение приобрело удрученный вид, но потом снова повеселело. – Однако я выполнил условия контракта, сэр. В этом не может быть никаких сомнений. Как и положено по инструкции, я поднес к губам сэра Джорджа зеркальце – дыхания не было, сэр. Я все подробно изложил в своем отчете.

– Да-да, разумеется.

На момент этой проверки голова сэра Джорджа валялась в нескольких футах от тела. Но самое страшное, Чайчай мог действовать вполне осмысленно. Лорд Низз поежился.

– А слуги?

– Не мог же я допустить, чтобы они ворвались в комнату в самый неподходящий момент, сэр.

Низз опять кивнул, почти загипнотизированный стеклянным шариком и черной булавочной головкой. Разумеется, допускать такое было нельзя. Ведь член Гильдии мог столкнуться с людьми, обученными теми же самыми учителями, что учили его. Однако старик-дворецкий и служанка никуда и не думали врываться – они просто оказались в том же доме…

На самом деле никаких законов не существовало, но в течение многих лет Гильдия придерживалась определенных правил поведения, и ее члены крайне аккуратно выполняли заказы: закрывали за собой двери, а иногда даже прибирались в комнате. Причинение вреда невинным строго осуждалось и приравнивалось чуть ли не к восстанию против моральных устоев общества. Оно считалось невоспитанностью. Даже дурным тоном. Хотя, конечно, никаких законов не существовало.

– Я поступил правильно, сэр? – с явным беспокойством спросил Чайчай.

– Да, но… без должной элегантности.

– Спасибо, сэр. Всегда рад выслушать замечания. В следующий раз постараюсь быть более аккуратным.

Низз тяжело вздохнул.

– Именно об этом я и хотел поговорить, – сказал он и взял в руку портрет… гм, так называемого Толстяка. – Есть вот этот… господин. Его нужно предать земле. Твои действия?

Любой другой человек лишь расхохотался бы в ответ. Спросил бы: «Вы шутите, сэр?» Чайчай, напротив, наклонился и внимательно изучил рисунок.

– Сделать это будет непросто, сэр.

– Определенно, – согласился Низз.

– Мне понадобится время, чтобы проработать все детали, сэр, – продолжил Чайчай.

– Конечно, и…

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Картер с чашкой на блюдце. Он с уважением поклонился лорду Низзу и бесшумно удалился.

– Я согласен, сэр, – сказал Чайчай.

– Что-что?

– У меня есть план, сэр, – терпеливо пояснил Чайчай.

– План?

– Да, сэр.

– Уже?

– Да, сэр.

– О боги!

– Сэр, вы же знаете, учителя иногда дают студентам гипотетические задания, и мы должны представить подробные планы собственных действий…

– Да-да, это полезная тренировка для будущих…

Низз вдруг замолчал и шокированно воззрился на Чайчая.

– То есть ты всерьез размышлял о выполнении контракта на Санта-Хрякуса? – едва слышно уточнил он. – Ломал голову, как это можно сделать? Тратил на эту ерунду время?

– Да. А еще мною разработан план по устранению Песочного человека. А также Смерти.

Низз непонимающе заморгал.

– Нет, погоди, ты в самом деле…

– Да, сэр. И собрал достаточно обширное досье на всех вышеупомянутых особ. В свободное от учебы и контрактов время, разумеется.

– Я должен быть в этом абсолютно уверен, господин Чайчай. Ты… тратил… время… на то, чтобы составить план по убийству Смерти?

– Эта задача очень заинтересовала меня, сэр. Нечто вроде хобби.

– А, хобби, понимаю. Сам коллекционировал бабочек, – кивнул Низз, вспоминая первый добытый экземпляр. Ах, как блестела капелька яда на булавке! – Но…

– Честно говоря, сэр, методы используются те же, что и при выполнении обычного контракта. Изучаются места, которые жертва чаще всего посещает, подходы, технологии… И работать нужно лишь с известными, проверенными фактами. В данном случае фактов известно много.

– И ты все просчитал? – еще раз спросил Низз, не в силах скрыть свое потрясение.

– Давным-давно, сэр.

– И когда же, позволь поинтересоваться?

– В один из свячельников, когда не спалось.

«О боги, – подумал Низз. – Оказывается, при звоне бубенцов каждый думает о своем…»

– С ума сойти.

– Правда, некоторые детали я бы перепроверил, сэр. Был бы весьма признателен вам, если бы вы обеспечили мне доступ в Темную библиотеку. Однако, повторюсь, общий план уже составлен.

– Тем не менее… этот господин, так сказать… кое-кто считает его бессмертным.

– У любого есть слабые места, сэр.

– Даже у Смерти?

– Разумеется. У него тем более.

– Правда?

Низз снова побарабанил пальцами по столу. «Нет, это невозможно, – убеждал он себя. – Парень врет. У бедняги совсем ум за разум зашел. Впрочем… Может, тут как раз это и нужно? Поистине извращенный ум? Толстяк – это вам не очередной лорд, чей особняк нужно навестить под покровом ночи. И логично предположить, что на Толстяка уже пытались охотиться…»

Вот и ладно. Чайчай наверняка потерпит неудачу – и возможно, даже фатальную, если его план достаточно глуп. Может, Гильдия потеряет золото, а может, и нет.

– Ну хорошо… – задумчиво протянул Низз. – Пожалуй, мне вовсе не обязательно знать детали твоего плана.

– И меня это вполне устраивает, сэр.

– Как это?

– Я и не собирался посвящать вас в свой план, сэр. Вы бы его не одобрили.

– Ты настолько уверен в своих силах? С чего бы это?

– Я просто мыслю логически, сэр, – с некоторой укоризной в голосе ответил юноша.

– Логически?

– Ну, смотрю на вещи несколько иначе.

День для Сьюзен начался вполне спокойно, если не считать того, что Гавейн наступил на трещину в мостовой. Причем специально.

Изощренный ум предыдущей гувернантки породил на свет множество чудовищ, предназначенных расправляться с непослушными подростками. Тех детишек, которые наступали на трещины в мостовой, за ближайшим углом поджидал дикий медведь.

Отправляясь со своими воспитанниками на прогулку, Сьюзен всегда прихватывала с собой кочергу. Как правило, достаточно было одного удара. Чудовища, уверенные в собственной неуязвимости, никак не ожидали атаки, ведь их никто не должен был видеть.

– Гавейн? – окликнула Сьюзен, не спуская глаз с испуганного медведя, который, заметив ее, нерешительно попятился.

– Да?

– Ты наступил на трещину только для того, чтобы я поколотила бедное создание, вся вина которого заключается только в том, что оно должно разорвать тебя на мелкие кусочки?

– Я просто прыгал и…

– Так я тебе и поверила. Если ты прыгал, то почему ж через трещину не перепрыгнул?

Мальчик наградил ее широкой улыбкой.

– Еще раз так сделаешь, выдерну ноги и завяжу бантиком у тебя на затылке, – спокойно предупредила Сьюзен.

Мальчик кивнул и отправился спихивать Твилу с качелей.

Сьюзен облегченно вздохнула. Это открытие принадлежало лично ей. Странные угрозы не пугают детей, но заставляют их подчиняться. Главное – побольше подробностей.

Предыдущая гувернантка использовала в качестве устрашения разных чудовищ и страшил. Всегда находился кто-то, готовый сожрать живьем или утащить в неизвестность плохого ребенка за то, что он заикается или как будто назло продолжает писать левой рукой. Сунул в рот палец – с проблемой справится Человек-Руки-Ножницы. Плохо кушаешь – добро пожаловать к живущему в подвале страшиле. Из таких вот кирпичиков и состояла детства невинная пора.

Попытки Сьюзен разубедить детей в существовании чудовищ лишь усугубили проблему.

Твила начала писаться по ночам – возможно, пытаясь изгнать таким образом ужасную когтистую тварь, которая, как считала девочка, обитает под кроватью.

Сьюзен узнала о происходящем в первый же день, вернее, ночь своей работы – Твила прибежала к ней в комнату и, плача, рассказала, что в шкафу сидит страшила.

Вздохнув, новоиспеченная гувернантка отправилась в детскую, однако, обнаружив, что Твила ничего не придумывает, Сьюзен так разозлилась, что вытащила страшилу из шкафа, огрела по башке кочергой, вывихнула ему лапу и пинками изгнала через черный ход.

Дети наотрез отказывались не верить в чудовищ, поскольку точно знали: чудовища существуют.

Впрочем, некоторое время спустя они не менее твердо уверовали в кочергу.

Сейчас Сьюзен сидела на скамейке и читала книгу. Она каждый день отправлялась с детьми на прогулку, чтобы те могли пообщаться со сверстниками. Сьюзен была искренне уверена: взрослая жизнь – та же игровая площадка, только размерами побольше. Кроме того, звучащие в отдалении детские голоса – это ведь так приятно. Главное – выбрать правильную скамейку, чтобы не слышать, что там замышляют невинные детишки.

После прогулки начинались занятия. Самым сложным было отучить детей от скучных книжек про бездомных собачек и плохих ребятишек, которые потом обязательно становились хорошими. Но с данной проблемой Сьюзен также справилась. Гавейн, к примеру, очень любил слушать о битвах генерала Тактикуса. Во-первых, в них неизменно проливались реки крови, а во-вторых, данная тема считалась неподходящей для детей и оттого была еще более захватывающей. В результате словарный запас мальчика расширялся не по дням, а по часам; к примеру, слово «свежевыпотрошенный» Гавейн уже произносил без запинки и легко использовал в непринужденной беседе. Да и, в конце концов, нужно ли учить детей быть детьми? Они и так это умеют.

И Сьюзен тоже изменилась. Вскоре с легким ужасом она осознала, что ей нравится возиться с детьми. Может, это семейное? Ее волосы теперь словно сами собой укладывались на затылке в аккуратный пучок. Неужели то, чем она сейчас занимается, и есть ее призвание?

Отчасти в этом были виноваты ее родители. Хотя, конечно, они не хотели, чтобы все случилось так, как случилось. По крайней мере, Сьюзен очень на это надеялась.

Они просто пытались защитить ее, оградить от миров, отличных от того, в котором она обитала. Делали все возможное, чтобы не пустить в жизнь своей дочки то, что люди обычно называют «сверхъестественным»… говоря иными словами, ее дедушку. Поэтому Сьюзен и стала такой, какой стала. Иногда ей казалось, что путь ее по жизни чрезмерно извилист.

Но, с другой стороны, это и не удивительно: мир полон острых углов, которые постоянно приходится огибать, иначе ты в него не впишешься. А папа и мама искренне заботились о Сьюзен, любили ее, они дали ей крышу над головой и даже образование.

И, кстати, хорошее образование. Лишь много позже она поняла, что это была не просто учеба, но еще и учеба. Нужно рассчитать объем конуса? Зови Сьюзен Сто Гелитскую. Забыл подробности какой-то военной кампании генерала Тактикуса или не можешь извлечь квадратный корень из 27,4? Сам знаешь, кто придет на помощь. Сьюзен даже могла поддерживать великосветскую беседу на пяти языках одновременно.

В общем и целом образование давалась ей легко.

Научиться жизни было куда сложнее.

Отчасти образование сродни какой-нибудь неудобной болезни. Во-первых, человек образованный разом становится непригоден для большинства работ. А во-вторых, ты не можешь держать свою болезнь (то бишь знания) при себе.

Поэтому Сьюзен и стала гувернанткой. Эта работа была одной из немногих, которая пристала девушке образованной и благородного происхождения. И свои обязанности Сьюзен выполняла добросовестно, правда про себя поклялась, что, если когда-нибудь у нее возникнет позыв станцевать на крыше меж каминных труб, она забьет себя до смерти собственным же зонтиком.

После ужина дети отправлялись в свои кроватки – и наступало время обязательной сказки на ночь. Книжные сказки были слишком скучными, поэтому Сьюзен, как правило, излагала собственную версию событий. Что только приветствовалось.

– …А потом Джек срубил бобовый стебель, добавив убийство и экологический вандализм к уже упомянутым краже, обольщению несовершеннолетней и незаконному вторжению на чужую частную собственность, но избежал наказания и жил долго и счастливо, не испытывая никаких угрызений совести по поводу свершенного. Это лишь еще раз доказывает: если вы – герой, вам все сойдет с рук, потому что никто не будет задавать неудобные вопросы. Ну а теперь, – сказала она, закрывая книжку, – пора спать.

Раньше Твила и Гавейн всегда читали на ночь коротенькую молитву, обращенную к тому богу, которому случится оказаться поблизости. Мол, если детишки вдруг умрут во сне, пусть добрый боже заберет их души к себе на небеса. Очевидно, предыдущая гувернантка искренне считала, что умереть во сне – это наивысшее благо, которое только может ждать ребенка.

Сьюзен очень надеялась, что когда-нибудь столкнется с этой женщиной в темном переулке и…

– Сьюзен? – позвала Твила откуда-то из-под одеяла.

– Да?

– Помнишь, на прошлой неделе мы писали письмо Санта-Хрякусу?

– Да?

– Только вот… в парке Рэйчел сказала, что Санта-Хрякуса не существует. На самом деле это все наши папы. И другие мальчики и девочки тоже сказали, что Санта-Хрякуса нет.

На соседней кровати зашуршали простыни. Брат Твилы повернулся и прислушался к разговору.

«Ой-ей…» – подумала Сьюзен. Все как с мясленичной уткой. Она готовилась к подобным вопросам, но что ответить, так и не придумала.

– А что, есть разница, от кого именно ты получишь подарки? – спросила она, пытаясь давить на жадность.

– Есть.

«Ой-ей-ей…» Не зная, как выйти из ситуации, Сьюзен присела на кровать и похлопала по торчавшей из-под одеяла ладошке.

– Давай посмотрим на это с другой стороны, – сказала она, сделав глубокий мысленный вдох. – Порой люди считают, что их глупость способна облагодетельствовать окружающий мир… в то время как видят они не дальше застигнутого ураганом цыпленка и знают не больше одноногого таракана… причем сегодня эти люди верят во всякие бабушкины рассказки, а завтра с умным видом пытаются рассуждать о реальностях физической вселенной, разбираясь в подобных вопросах примерно так же, как устрица разбирается в альпинизме… короче говоря, да, Твила, Санта-Хрякус существует.

Одеяло промолчало – стало быть, Сьюзен выбрала верный тон. Главное – выбрать правильный тон, а слова значения не имеют. Как выразился бы ее дед, в этом вся человеческая природа.

– Сп’ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулась Сьюзен.

Это был даже не трактир. Тут просто собирались люди, чтобы выпить и обсудить с другими людьми деловые вопросы, касающиеся, как правило, передачи чужой собственности из рук в руки. Но, если честно, разве вся деловая деятельность не сводится к одному этому вопросу?

Так вот, пятеро деловых людей сидели за одним столом, посредине которого стояло блюдце с горящей свечкой. Еще на столе присутствовала откупоренная бутылка, которую на всякий случай поставили подальше от пламени.

– Уже начало седьмого, – сказал верзила с множеством косичек на голове и бородой, в которой мог спрятаться целый козел (судя по запаху, именно так дело и обстояло). – Часы давным-давно пробили. Он не придет. Сваливаем отседова.

– Не дергайся. Наемные убийцы всегда опаздывают. Это их стиль.

– Да психи они, все до одного.

– На ихнем языке это называется эксцентричностью.

– А какая разница?

– В количестве денег.

Оставшиеся трое деловых людей, до того хранившие молчание, многозначительно переглянулись.

– Как-как? Ты не говорил, что он наемный убийца, – нахмурившись, подал голос Сетка. – Он ведь не говорил, что парень – наемный убийца, верно, Банджо?

Раздался звук, похожий на раскаты далекого грома, – это Банджо Белолилий откашлялся.

– Ага, – раздался голос с далеких вершин. – Слыхом не слыхивали.

Все остальные выждали, пока стихнет рокот. Даже шепот Банджо способен был порождать эхо.

– Он… – сказал верзила и потыкал пальцем в стороны. Из данного жеста можно было сделать вывод, что человек, о котором шла речь, – это корзинка с черствым хлебом, несколько складных табуреток, скатерть, посуда на столах, а также небольшая семья муравьев, выбравшаяся на пикник. – …Полный псих. А еще у него – смешной глаз.

– Самый обычный, вставной, из стекла, – возразил предприниматель по кличке Кошачий Глаз и сделал знак официанту, чтобы тот принес четыре пива и стакан молока. – Кроме того, он платит по десять тысяч долларов на рыло. Плевал я, какой у него глаз.

– Я слышал, этот его глаз – точь-в-точь как шар у гадалки, только маленький. Если приглядеться, там даже можно увидеть что-то. Это, по-твоему, нормально? А еще говорят, он этим глазом как на тебя вылупится… – продолжал первый предприниматель, более известный как Персик, хотя почему его так прозвали, никто не знал[61].

Кошачий Глаз тяжело вздохнул. В господине Чайчае было нечто странное, тут не поспоришь. Впрочем, все наемные убийцы – странные люди. А господин Чайчай посулил хорошие деньги. Кстати, не он один пользовался услугами информаторов и взломщиков. Среди убийц считалось нечестным прибегать к помощи со стороны, но кто нынче честен, в наше-то время? Как правило, убийцы платили с задержкой и торговались из-за каждого гроша, как будто это они оказывали вам неоценимую услугу. Однако с Чайчаем таких проблем никогда не возникало. Правда, минут через пять общения с ним начинали слезиться глаза и появлялось непреодолимое желание выскоблить кожу как снаружи, так и изнутри. Но опять-таки кто нынче идеален, в наше-то время?

Персик наклонился вперед.

– А знаете что? – сказал он. – Думаю, он уже здесь. Просто изменил внешность! Замаскировался и сейчас смеется над нами! Ну, если это действительно так…

Персик угрожающе захрустел суставами пальцев.

Последний из пятерки, а именно Средний Дэйв Белолилий, украдкой оглядел темный зальчик трактира. Одиноких посетителей тут хватало. Они, как правило, были облачены в черные плащи с глубокими капюшонами и сидели по углам. Очень недружелюбно сидели.

– Дурак ты, Персик, – сказал Кошачий Глаз.

– Сам дурак, – огрызнулся Персик. – Эти убийцы так маскируются – ого-го-го!

– А глаз как ты замаскируешь?

– Там, у камина. Парень с повязкой на глазу, – сообщил Средний Дэйв, который не отличался многословностью, зато отличался наблюдательностью.

Остальные разом повернулись к камину.

– Во-во! Он выждет, пока мы расслабимся, а потом как прыгнет! – упорствовал Персик.

– Наемные убийцы убивают только за деньги, – возразил Кошачий Глаз, но уже с некоторым сомнением в голосе.

Пятеро деловых людей таращились на подозрительного незнакомца в плаще, а тот пялился своим единственным глазом на них.

Если бы у сидящих за столом спросили, чем именно они зарабатывают на жизнь, то ответ был бы примерно следующим: «Да так, чем придется». Или: «Кручусь помаленьку». Ну а в случае с Банджо просто: «Чё?»

Согласно стандартам любого общества, эти люди были преступниками, хотя, конечно, сами себя таковыми не считали. Более того, они были искренне уверены, что выражение «нечист на руку» относится к людям, которые никогда не моют руки. Обычно они занимались тем, что перемещали различные вещи. Иногда эти вещи находились, скажем, по другую сторону стальной двери или в чужом доме. А иногда «вещами» оказывались люди, слишком незначительные, чтобы вовлекать в дело Гильдию Наемных Убийц, но тем не менее оказавшиеся в неподходящее время в неподходящем месте. Как правило, этих самых людей перемещали в более подходящее место – например, на дно морское[62].

Никто из пятерки ни в одну из официальных Гильдий Анк-Морпорка не входил, но недостатка в клиентах они не испытывали – причем эти самые клиенты зачастую как раз являлись членами вышеупомянутых Гильдий. Одним словом, работы хватало. Всегда находилось нечто, нуждающееся в перемещении из пункта А в пункт Б или, допустим, на самое дно пункта В.

– Ну, сейчас я его приголублю… – прорычал Персик.

Рядом с их столиком возник официант, доставивший заказ.

Банджо вдруг откашлялся. Это было явным признаком появления в его голове очередной мысли.

– Я вот никак не пойму… – пророкотал он.

– Неужели? – осведомился Средний Дэйв[63].

– Не, сыш’те, а правда… откудова в этой дыре вдруг взялись официанты?

– Добрый вечер, – поздоровался Чайчай, опуская поднос на стол.

Все молча уставились на него.

Он одарил предпринимателей дружелюбной улыбкой.

Вскинув огромную ручищу, Персик гулко хлопнул по столу ладонью.

– Ах ты, мелкий…

Люди, занятые в подобном роде деятельности, очень быстро развивают в себе способность предвидеть ближайшее будущее. Средний Дэйв и Кошачий Глаз, сидевшие рядом с Персиком, стремительно отодвинулись от своего коллеги.

– Привет! – вдруг выкрикнул Чайчай.

Одновременно с этим что-то мелькнуло в воздухе, и в столе, между большим и указательным пальцем Персика, завибрировал кинжал.

Персик с ужасом посмотрел на клинок.

– Меня зовут Чайчай, – представился Чайчай. – А тебя как?

– Э… Персик, – неуверенно ответил Персик, все еще глядя на вибрирующий кинжал.

– Интересное имя, – сказал Чайчай. – И почему же тебя зовут Персиком, а, Персик?

Средний Дэйв закашлялся.

Персик поднял взгляд на лицо Чайчая. Стеклянный глаз был похож на тускло светящийся серый шарик. А другой, здоровый, – на крошечную точку в молочно-белом море.

Персик встречался с интеллектом только в тех случаях, когда необходимо было избить или ограбить обладающих им людей, однако инстинкт самосохранения словно приклеил его к стулу.

– Потому что я никогда не бреюсь, – выдавил он.

– При виде бритв Персик начинает нервничать, – услужливо пояснил Кошачий Глаз.

– У тебя много друзей, Персик? – спросил Чайчай.

– Ну, есть парочка…

Резким движением, от которого вздрогнули все сидевшие за столом, Чайчай крутнулся на месте, схватил стул, придвинул его к столу и сел. Трое из предпринимателей, схватившиеся было за кинжалы, осторожно разжали пальцы.

– А вот у меня друзей нет, – мягко, как будто извиняясь, произнес он. – Наверное, не умею их заводить. С другой стороны… врагов у меня тоже нет. Ни одного. И это здорово, правда?

В голове Чайчая постоянно били молнии и взрывались фейерверки. В таком вот месте и происходили мыслительные процессы. Как раз сейчас Чайчай думал. О бессмертии.

Возможно, он был безумцем, но никак не дураком. Гильдия Убийц чтила свое прошлое, в ее коридорах висели портреты и стояли бюсты знаменитых убийц, которые… нет-нет, немножко не так. То были портреты и бюсты знаменитых клиентов знаменитых убийц, а из скромной бронзовой таблички, пришпиленной рядом, вы могли узнать, что данный человек «Оставил сию юдоль слез 3 грюня в год Блуждающей Пиявки при помощи почт. К. У. Добсона (из дома Гадюки)». Во многих старинных учебных заведениях были целые залы, посвященные лучшим выпускникам, которые обрели вечную славу, положив жизнь свою во имя монархии либо отечества. Гильдия не многим отличалась от вышеупомянутых заведений – разве что подходом. Тут увековечивали не тех, кто положил, а кого положили.

Каждый член Гильдии в меру своих скромных сил пытался залезть наверх. Ибо это означало бессмертие. Чем именитее был клиент, тем скромнее и сдержаннее была бронзовая табличка с твоим именем.

А если клиент был очень, ну очень известен, твое имя вообще нигде не фигурировало. Зачем? Все и так его знали…

Сидевшие за столом люди не сводили с Чайчая глаз. О чем думал Банджо, да и думает ли он вообще – науке это было неизвестно, но остальные четверо предпринимателей думали примерно следующее: «Самонадеянный пацан, как, впрочем, и все наемные убийцы. Считает себя самым крутым? Да я одной левой с ним справлюсь, без проблем. Правда… всякие слухи ходят. И этот его взгляд… аж мурашки по коже…»

– Ну и в чем заключается работа? – наконец спросил Сетка.

– Мы не работаем, – поправил его Чайчай. – Мы оказываем услуги. И такие услуги могут принести по десять тысяч долларов каждому.

– Расценки гораздо выше, чем у Гильдии Воров, – заметил Средний Дэйв.

– Мне никогда не нравилась Гильдия Воров, – не поворачивая головы, сообщил Чайчай.

– Почему?

– Задают слишком много вопросов.

– Мы вопросов вообще не задаем, – быстро уверил его Сетка.

– Стало быть, мы идеально подходим друг другу, – сказал Чайчай. – Выпейте пива, пока не подошли остальные члены нашей маленькой труппы.

Сетка заметил, что губы Среднего Дэйва уже начали формировать вопрос: «Но какие…», и быстро лягнул под столом своего коллегу. Вопрос о вопросах обсуждался слишком недавно.

Дверь приоткрылась, и некая фигура проникла в зал. Вернее, даже не проникла, а попыталась незаметно вписаться в обстановку. Вновьприбывший скользнул в узкую щелочку и прокрался вдоль стены, пытаясь не привлекать к себе внимания. Обстановка наотрез отказывалась вписывать в себя незваного гостя.

Остановившись у стола, фигура воззрилась на предпринимателей поверх высоко поднятого воротника.

– Да это же волшебник! – выдохнул Персик.

Фигура сделала шаг и пододвинула к столу стул.

– Тихо! – прошипела она. – Я инкогнито!

– Ладно-ладно, господин Гнито, – кивнул Средний Дэйв. – Ты просто кто-то в остроконечной шляпе. Это мой брат Банджо, это Персик, это Сет…

Волшебник в отчаянии посмотрел на Чайчая.

– Я не хотел приходить!

– Вновьприбывший, господин Дерни, и в самом деле волшебник, как вы правильно догадались, – откликнулся Чайчай. – Вернее, студент. Сейчас он находится в затруднительном положении, а потому согласился участвовать в нашем предприятии.

– И в насколько затруднительном положении он находится? – уточнил Средний Дэйв.

Волшебник отвел глаза.

– Я ошибочно оценил свои шансы.

– Что, проигрался в пух и прах? – ухмыльнулся Сетка.

– Я все отдал! – горячо возразил Дерни.

– Ну разумеется. Вот только Хризопраз не слишком любит, когда его по́том и кровью заработанные денежки на следующий же день превращаются в свинец, – весело заявил Чайчай. – Поэтому наш друг нуждается в наличных и срочной смене климата, дабы сохранить в целости свои руки-ноги.

– Но нас не предупреждали, что тут будет замешана какая-то магия, – нахмурился Персик.

– Нашей целью является… башня волшебника. В некотором роде башня и почти волшебника, – пояснил Чайчай.

– Башня почти волшебника? – переспросил Средний Дэйв. – У волшебников очень странное чувство юмора, когда дело касается ловушек.

– Я же сказал, владелец башни не совсем волшебник.

– Охрана есть?

– Думаю, да. Согласно легенде. Но не слишком многочисленная.

Средний Дэйв подозрительно прищурился.

– И в этой башне хранятся некие ценности?

– О да.

– А почему охраны почти нет?

– Судя по всему, хозяин сам не понимает ценности… ценности того, чем владеет.

– Замки? – продолжал расспросы Средний Дэйв.

– По пути мы захватим еще одного человека, который поможет нам справиться с этой проблемой.

– И кого именно?

– Господина Брауна.

Все дружно кивнули. В определенных кругах, занятых очень определенным бизнесом (а если вы не знали определения этого бизнеса, стало быть, не входили в определенные круги), господин Браун был хорошо известен. Его участие сразу придавало делу некую ауру респектабельности. Это был опрятный пожилой человек, всегда носящий с собой небольшой кожаный саквояж и лично придумавший большинство инструментов, которые в этом саквояже содержались. Допустим, вам надо было проникнуть в дом или в потайную комнатку, хранящую сокровища, – так вот, без господина Брауна вам было не обойтись. Рано или поздно вы все равно за ним посылали. И вскоре он появлялся – в своих неизменно начищенных башмаках и с саквояжем в руке, полным изогнутых проволочек и бутылочек со странными алхимическими растворами. Минут десять он ничего не делал, разве что смотрел на замок, потом выбирал изогнутую проволочку среди сотен ей подобных, а примерно через час уходил, прихватив десятую долю добычи. Разумеется, к услугам господина Брауна можно было не прибегать. Выбор ведь всегда есть. Может, кто-то души не чает в надежно запертых дверях и мечтает провести остаток дней своих, таращась на одну из них…

– Ну ладно. И куда мы направляемся? – спросил Персик.

Повернувшись, Чайчай одарил его очередной улыбкой.

– По-моему, вопросы задает тот, кто платит. А плачу тут я.

Но Персик уже наигрался в «гляделки» со стеклянным глазом.

– Ну, эта… Я ж, эта, как лучше… – промямлил он.

– Правильно проведенная разведка – залог успеха операции, – нравоучительно сказал Чайчай.

Потом он посмотрел на человека-гору по имени Банджо.

– А это что такое?

– Это Банджо, – сообщил Средний Дэйв, сворачивая самокрутку.

– Ух ты! А оно что, разумное?

Время остановилось. Все смотрели на Среднего Дэйва. В преступном мире Анк-Морпорка он был известен как разумный и терпеливый человек, даже считался в своем роде интеллектуалом, поскольку некоторые его татуировки были написаны без ошибок. А еще он был надежным и честным – впрочем, таков всякий хороший преступник. Единственный его недостаток заключался в том, что Средний Дэйв чересчур жестоко обходился с теми, кто осмеливался сказать что-либо обидное о его брате.

Зато было и достоинство: Средний Дэйв никогда не спешил. Его пальцы завернули табак в бумагу и поднесли самокрутку к губам.

– Да, – сказал он наконец.

Сетка попытался разрядить ситуацию.

– Особо смышленым его не назовешь, но Банджо весьма полезен. В определенных ситуациях. Может поднять сразу двоих. За шеи.

– Ур, – откликнулся Банджо.

– Вылитый вулкан, – восхитился Чайчай.

– Да ну? – спросил Средний Дэйв Белолилий.

Сетка поспешно схватил его за руку и силой усадил обратно на стул.

Чайчай улыбнулся.

– Я действительно надеюсь, что мы станем друзьями, господин Средний Дэйв. Мне бы смертельно не хотелось во всех вас разочароваться. – Он еще раз улыбнулся, после чего повернулся к остальным. – Ну, господа, мы пришли к соглашению?

Все кивнули – правда, несколько нерешительно. Этот господин Чайчай… его давным-давно следовало бы упрятать в уютную комнатку с обитыми войлоком стенами. Впрочем, десять тысяч долларов – это десять тысяч долларов, а может, даже больше.

– Вот и ладненько, – сказал Чайчай и осмотрел сверху вниз Банджо. – Тогда, думаю, приступим…

И он ударил Банджо. Очень сильно. Прямо в зубы.

Смерти нет необходимости лично присутствовать при каждом случае прекращения жизни. Посудите сами – зачем? Правительства правят народом, но президенты и премьер-министры не ходят по домам и не советуют людям, как жить. Нет, они слишком ценят собственное здоровье и поэтому издают законы.

Но иногда Смерть обходит свои владения с инспекцией, проверяя, правильно ли все функционирует или, выражаясь точнее, прекращает функционировать.

В данный момент он шел темными морскими водами.

Очередная впадина. Ил большими клубами поднимается из-под ног. Черные одеяния величественно плывут следом.

Это было царство тишины, давления и полной, абсолютной темноты. Но даже здесь, на такой глубине, существовала жизнь. Тут обитали гигантские кальмары и странные омары, состоящие сплошь из зубов. Паукообразные существа с желудками на ногах и рыбы, вырабатывающие свет. То был тихий кошмарненький мирок, но жизнь живет везде, где только может. А где не может – что ж, жизнь никуда не торопится, нужно только время.

Смерть направлялся к небольшой возвышенности. Вода вокруг нее была значительно теплее, и морские обитатели тоже изменились: теперь они выглядели так, словно их на скорую руку сляпали из чего попало.

Над возвышенностью поднимался невидимый, но легко ощутимый столб горячей воды. Где-то внизу камни нагрелись почти до белого каления благодаря магическому полю Плоского мира.

К морской поверхности тянулись шпили из минералов, и в этом крошечном оазисе развились свои жизненные формы. Они не нуждались в воздухе или свете. Не нуждались даже в пище – в том смысле, который вкладывают в это слово другие виды.

Жизненные формы просто росли вокруг столба горячей воды и больше походили на помесь цветка и червяка.

Смерть опустился на колени и пригляделся к одной из жизнеформ – иначе ее было и не увидеть, настолько она была мала. По какой-то причине, пусть даже в этом маленьком мирке не существовало ни глаз, ни света, существо было ярко-красным. Подобное расточительство жизни не переставало удивлять Смерть.

Затем он достал из-под плаща сверток из черного материала, похожий на набор каких-нибудь ювелирных инструментов. Крайне осторожно вытащил из соответствующего кармашка косу не более дюйма длиной и зажал ее между большим и указательным пальцем.

Где-то наверху течение качнуло обломок скалы, и он покатился вниз, подпрыгивая и поднимая крошечные тучки ила.

Обломок упал рядом с живым цветком, прокатился еще чуть-чуть и сорвал существо со скалы.

Как только ярко-красный цвет поблек, Смерть взмахнул миниатюрной косой…

О всевидении богов говорится много и часто. Считается, будто они способны узреть падение каждой ласточки.

Возможно, так оно и есть. Но боги лишь смотрят, а он присутствует.

Душа трубчатого червя была маленькой и незамысловатой. Греховные намерения его не занимали. Он никогда не домогался жены живущего по соседству полипа. Никогда не играл в азартные игры и не употреблял крепкие спиртные напитки. Никогда не задавался вопросами типа: «Зачем я здесь?», поскольку понятия не имел ни о «здесь», ни о каком-то там «я».

Тем не менее острейшее лезвие косы что-то освободило, и это что-то, ныне свободное, быстро скрылось в волнах.

Смерть аккуратно убрал инструмент и поднялся с колен. Все хорошо, все функционирует нормально, и…

…Нет, не нормально.

Подобно опытнейшим инженерам, которые по чуть-чуть изменившемуся звуку машины способны выявить неисправный подшипник (причем намного раньше самых чувствительных приборов), Смерть уловил в симфонии мира фальшивую нотку. Одна-единственная нота среди миллиардов ей подобных, но она тем более была заметна, словно крошечный камешек в огромном ботинке.

Его палец поднялся и начертил в морских водах некий прямоугольник. На мгновение возник синий силуэт двери, Смерть шагнул через порог и исчез.

Червячки даже не заметили его ухода. Если уж на то пошло, не заметили они и его появления. Они ничего не замечали. Никогда.

По замерзающим, затянутым туманом улицам громыхала телега. Возница ссутулился на козлах, изображая из себя огромный живой коричневый тулуп.

Внезапно из туманных клубов выскочила некая фигура и через мгновение оказалась рядом с возницей.

– Привет, – поздоровалась фигура. – Меня зовут Чайчай. А тебя?

– Эй, эй, а ну слазь! Мне не дозволяется подво…

Дернув вожжи, возница остановил телегу. Нож Чайчая с легкостью преодолел четыре слоя одежды, и при этом острие клинка лишь самую малость царапнуло кожу.

– Что-что ты сказал? – переспросил Чайчай, широко улыбаясь.

– Э… слушай, если ты грабитель, так ничего ценного у меня нет, всего-навсего несколько мешков с…

– Неужели? – удивился Чайчай, и лицо его озабоченно нахмурилось. – Ну да мы проверим. Так как тебя зовут, милостивый государь?

– Эрни. Э… Эрни. Да, Эрни.

– Залезайте, господа, – бросил Чайчай куда-то в сторону. – И познакомьтесь с моим другом Эрни. Сегодня он будет нас возить.

Эрни заметил, как из тумана появились еще с полдюжины людей, которые поспешно вскарабкались на телегу. Однако оборачиваться, чтобы разглядеть их повнимательнее, он не стал – легкое покалывание в области почек недвусмысленно намекало на то, что любопытство не пойдет на пользу его служебной карьере. Правда, самым краешком глаза он все-таки рассмотрел, что один из неизвестных, больше похожий на ожившую гору, тащил на своем плече какой-то длинный рулон материи. Рулон шевелился и приглушенно постанывал.

– Все, Эрни, все, кончай дрожать. Просто подвези нас до места, и мы распрощаемся, – сказал Чайчай, когда повозка снова загрохотала по булыжной мостовой.

– Но куда? Куда везти-то?

– Пока прямо. Первая остановка на Саторской площади, рядом со вторым фонтаном.

Нож исчез, и Эрни наконец задышал нормально, по-человечески, не через уши.

– Э…

– Ну, в чем дело? О, да ты весь напряжен. Знаешь, почаще делай массаж плеч и шеи. Мне лично очень помогает.

– Вообще-то, мне не разрешается никого подвозить. Чарли такой нагоняй мне устроит, если узнает…

– Вот об этом тебе совсем не стоит беспокоиться, – успокоил его Чайчай, похлопав по спине. – Ты сейчас среди друзей!

– А на что нам девчонка-то сдалась? – раздался чей-то голос сзади.

– Девочек обижать нельзя, – пророкотал еще чей-то голос. – Так мама говорила. Только плохие мальчишки обижают девочек…

– Банджо, тише ты!

– Но мама…

– Тс-с! Эрни совсем не обязательно знать о наших проблемах, – сказал Чайчай, не сводя глаз с возницы. – Правда, Эрни?

– А? Что? Да туговат я на ухо, – пробормотал Эрни, который в некоторых случаях умел соображать очень быстро. – И вижу плохо. Очень. А лиц вообще не помню. Плохая память? Ха! Да кому вы говорите! Вот иногда я разговариваю с людьми, как сейчас с вами, потом они сходят, а я ну ничегошеньки не помню. Ни сколько их было, ни что они несли, ни о какой-то там девчонке… – В голосе возницы начали прорываться истерически-визгливые нотки. – Ха! Я даже имя свое порой забываю, так вот!

– Но тебя ведь зовут Эрни, правильно? – спросил Чайчай и в очередной раз широко улыбнулся. – А, уже приехали. И похоже, здесь что-то происходит.

Откуда-то спереди донеслись звуки драки, потом мимо пробежали два тролля в масках, за которыми по пятам гнались трое стражников. На телегу никто даже внимания не обратил.

– Я слышал, банда Де Бриза собиралась сегодня брать сейф Пакли, – раздалось за спиной Эрни.

– Похоже, господин Браун не сможет к нам присоединиться, – сказал другой голос и хихикнул.

– Не уверен в этом, господин Белолилий. Совсем не уверен, – раздался еще один голос, на этот раз донесшийся со стороны фонтана. – Не примешь ли мой саквояж? Осторожнее, он тяжелый.

Голос был тонким и приятным. Обладатель подобного голоса, как правило, хранит деньги в бумажнике и тщательно пересчитывает сдачу, невольно подумал Эрни – и тут же постарался забыть о собственных измышлениях.

– Так, Эрни, едем дальше, – велел Чайчай. – Вокруг Университета.

Повозка тронулась, а тонкий и приятный голос произнес:

– Основное правило: берешь деньги и тихонечко удаляешься. Правда?

В ответ раздалось общее согласное бормотание.

– Такое нужно впитывать с молоком матери.

– Ну, ты-то многое впитал от своей мамочки, господин Белолилий.

– Не смей ничего говорить о нашей маме! – Голос был похож на маленькое землетрясение.

– Это же господин Браун, Банджо. Ну все, все, успокаивайся.

– Он не должен ничего говорить о нашей маме!

– Хорошо! Хорошо! Привет, Банджо… Где-то у меня была конфетка… Куда же она запропастилась? А, вот. На, кушай. О да, ваша маменька дело знала туго. Тихо войти, не торопиться, взять то, за чем пришла, и уйти по-умному. Не торчать на месте, не пересчитывать добычу и не твердить друг другу, какие умные и храбрые парни тут собрались…

– Абсолютно согласен, господин Браун. Судя по всему, дела у тебя идут хорошо.

Телега, громыхая, приближалась к противоположному концу площади.

– Неплохо, господин Кошачий Глаз, неплохо. Близится страшдество, а это всегда расходы. Приходится крутиться. Так о чем там я? Ах да. Хватать и бежать – о нет, это не для меня. Возьми немножко и тихо удались. И одевайся поприличнее. Вот мой девиз. Прилично одевайся и степенно удаляйся. Почти стихи получились. Только не бежать. Ни в коем случае. Бегущий человек всегда привлекает внимание, а стражники похожи на тех же собак. Они бегут за бегущим. Нет, уйди медленно, немножко выжди за углом, пока суматоха не уляжется, затем поворачивай и иди обратно. Это их ставит в тупик. Тебе даже дорогу уступают. «Добрый вечер, офицеры», – говоришь ты и направляешься домой пить чай.

– Понял, понял, главное тут – спокойствие. Если нервишек хватит. И ты выйдешь чистеньким из любого, ну, этого самого…

– Прежде всего, господин Персик, ты никуда не вляпаешься.

«Опытный волк учит щенят уличной жизни. Настоящий класс виден издалека», – подумал Эрни (и опять-таки приложил все усилия, чтобы немедленно забыть услышанное).

– Кстати, Банджо, что у тебя с губами?

– Он потерял зуб, господин Браун, – сказал кто-то и хихикнул.

– Потерял жуб, господин Браун, – громыхнул Банджо.

– Следи за дорогой, Эрни, – напомнил сзади Чайчай. – Неприятности нам сейчас ни к чему…

Улица, проходящая рядом с громадой Незримого Университета, была пустынной. В этом районе было еще несколько улиц, но в окрестных домах никто не жил. И что-то случилось со звуком. Анк-Морпорк словно бы перенесся куда-то далеко-далеко, его вечный шум как будто остался за невидимой толстой стеной. Этого района Анк-Морпорка сторонились. Тут располагалась громада Незримого Университета, насквозь пропитавшаяся волшебством, вследствие чего весь район носил название Колдунного Квартала.

– Проклятые волшебники… – машинально пробормотал Эрни.

– Прошу прощения? – переспросил Чайчай.

– Мой прадедушка рассказывал, у нас тут когда-то был дом. Низкий уровень магии, безопасно для вашего здоровья! Черта с два! Самим-то волшебникам что? У них есть всякие защитные заклинания. Да и как уследишь за магией-то? Она ж постоянно утекает…

– Ну, насколько я знаю, в особо опасных случаях вывешивали предупреждения. До сих пор так бывает, – ответил ему кто-то сзади.

– Эти предупреждения только и годятся что на растопку. Предупреждения в Анк-Морпорке? Ха! – фыркнул еще кто-то.

– Они ж там постоянно… – продолжал Эрни. – Раскопают какое-нибудь старое заклинание – и ну его испытывать. Что оно делает? Взрывает? Превращает? Морковку выращивает? Или все вместе? Одним богам ведомо, что получится. Прадедушка рассказывал: проснешься утром, а у тебя чердак с подвалом местами поменялись. Причем это было еще не самое страшное, – мрачно закончил он.

– Во-во, а я слышал, бывало такое: идешь по улице и вдруг видишь… ты идешь навстречу! – поддержали его сзади. – Или проснулся утром, на улицу выглянул, а солнце уже заходит: снова спать пора…

– Собака часто таскала в дом всякую гадость, – словоохотливо сообщил Эрни. – Прадедушка говорил: вся семья сразу сигала за диван, если собака являлась с чем-нибудь этаким в зубах. Что угодно могла притащить: сломанную волшебную палочку, из которой зеленый дым валит, или какую-нибудь остывшую шаровую молнию, которая вдруг как зашипит… А если кошка начинала с чем-нибудь играть, уверяю вас, лучше было не рассматривать, с чем она там играет.

Эрни сердито поддернул поводья, почти позабыв о своем нынешнем крайне затруднительном положении, – так захватила его передававшаяся из поколения в поколение классовая ненависть.

– И что нам говорят, спрашивается? Старые книги с заклинаниями и всякие отслужившие свое волшебные штуковины глубоко зарываются, а заклинания перерабатываются… Ага, только как-то мало в этом утешения, когда твоя картошка начинает гулять по полю. Мой прадедушка однажды отправился к самому главному волшебнику жаловаться, и знаете, что ему там заявили? – Эрни откашлялся и заговорил приглушенным гнусавым голоском, которым, по его мнению, говорили все образованные люди: – «Ну да, сейчас возможны временные неудобства, но вы загляните лет этак через пятьдесят тысяч…» Проклятые волшебники!

Лошадь свернула за угол.

Это был тупик. Полуразрушенные дома с разбитыми стеклами и отсутствующими, видимо украденными, дверями клонились друг к другу, словно в поисках поддержки.

– А я слышал, тут все скоро снесут, вычистят, и люди вернутся, – сказал кто-то.

– Ага, как же, – фыркнул Эрни и сплюнул. Упав на землю, плевок быстренько юркнул в ближайшее подвальное окошко. – Теперь сюда только чокнутые лазают. Что-то вынюхивают, ищут…

– Останови-ка вон у той стены, – ласково перебил его Чайчай. – Насколько мне известно, ориентироваться нужно на засохшее дерево, рядом с ним еще старая мусорная куча. Найти проход сложно, но можно. А вот сам процесс… Надеюсь, ты нам поможешь?

– Э-э… я не могу вас туда перевезти, – с запинкой откликнулся Эрни. – Подвезти – одно, а перевезти…

Чайчай с грустью вздохнул.

– А ведь мы так хорошо ладили. Послушай, Эрни, ты перевезешь нас на ту сторону, иначе, поверь, мне очень жаль… но придется тебя убить. А ты такой приятный человек. Добросовестный. Тулуп, кстати, тебе идет.

– Но если я перевезу вас туда…

– Да, и что тогда? – уточнил Чайчай. – Ты потеряешь работу? Невелика потеря. Ведь в противном случае ты потеряешь жизнь. Видишь, мы очень печемся о твоем благополучии. Умоляю, не отказывай нам.

– Но я… – опять было принялся возражать Эрни и запнулся.

Мозги у него потихоньку начинали закипать. Паренек вел себя очень вежливо, предупредительно, по-дружески, но то, что он говорил, совсем не вязалось с его обликом. Тон не соответствовал содержанию.

– Да и в чем ты, спрашивается, виноват? – продолжал Чайчай. – Тебя же принудили, верно? Приставили нож к горлу, как тут откажешь…

– Ну, если мы говорим о принуждении… – пробормотал Эрни.

Похоже, выхода у него и вправду не было.

Лошадь остановилась и с многозначительным видом оглянулась на своего хозяина: «Ну, что ты там медлишь? Забыл, куда ехать?»

Порывшись в кармане тулупа, Эрни выудил оттуда крошечную жестянку, похожую на табакерку, и открыл ее. Внутри оказалась светящаяся пыль.

– И что с этим нужно сделать? – с интересом спросил Чайчай.

– О, нужно просто взять щепотку, бросить ее в воздух – раздастся звон, и откроется путь, прозрачное место, так сказать.

– Значит… никаких специальных знаний тут не требуется?

– Э… нет, нужно только бросить порошок на стену, и раздастся звон, – повторил Эрни.

– Правда? А можно попробовать?

Чайчай взял из его безвольной руки жестянку и бросил щепотку пыли в воздух прямо перед лошадью. На мгновение пыль зависла в воздухе, затем образовала узкую светящуюся арку. Она заискрилась, а потом раздался…

…Звон.

– Ой! – воскликнул кто-то сзади. – Красиво-то как, правда, Дэйви?!

– Правда, правда.

– Какие искорки…

– А потом нужно проехать туда? – спросил Чайчай.

– Да, – подтвердил Эрни. – Только быстро. Путь недолго остается открытым.

Чайчай положил жестянку себе в карман.

– Большое спасибо, Эрни. Я очень, очень тебе благодарен.

Он взмахнул другой рукой. Блеснул металл. Возница изумленно мигнул и свалился с телеги на землю. Тишина сзади наполнилась ужасом с легкими оттенками восхищения.

– Терпеть не могу зануд, – весело произнес Чайчай, поднимая вожжи.

Пошел снег. Он падал на лежащее тело Эрни, а также на… вернее, сквозь несколько зависших в воздухе серых одеяний.

В одеяниях, казалось, никого и ничего не было. Капюшоны тоже были пусты. Как будто их владельцы находились совсем в иной точке пространства.

«Итак, – произнесло одно из одеяний. – Честно говоря, мы поражены».

«Несомненно, – согласилось другое. – Никогда бы не подумали, что туда можно проникнуть вот так».

«Этот человек наделен богатым воображением», – сказало третье.

«А ведь мы, – ответило первое (или второе? впрочем, какая разница: одеяния ничем не отличались друг от друга), – мы обладаем такой властью, и все ж…»

«О да, – произнесло второе (или третье). – Ход мысли этих созданий поражает. Своего рода… нелогичная логика».

«Дети… И как до такого можно было додуматься? Но сегодня – дети, завтра – весь мир».

«Дайте мне ребенка, которому еще не исполнилось семи, и он мой навек», – возвестило одно из одеяний.

Воцарилась жутковатая пауза.

Эти существа, действующие как одно целое и называющие себя Аудиторами, не верили ни во что, за исключением, быть может, бессмертия. А еще они твердо знали: чтобы обрести бессмертие, следует всеми возможными способами избегать жизни. Личность – вот начало конца. Ведь всякая личность когда-то начинается и где-то заканчивается. Ход их размышлений был следующим: по сравнению с бесконечностью вселенной любая жизнь невообразимо коротка: какой-то миг – и ее уже нет. Разумеется, данная логика была несколько ущербной, но всякий раз Аудиторы осознавали это слишком поздно. Между тем они старательно избегали любых комментариев, действий или переживаний, которые могли бы их разделить…

«Ты, кажется, использовал местоимение «мне»?» – уточнило одно из одеяний.

«Да, да, но мы же цитировали, – торопливо заговорило второе. – Так выразился какой-то известный религиозный деятель. Об образовании детей. Разумеется, он говорил о себе, но лично я никогда бы так не сказал, ведь… вот проклятье!»

Одеяния исчезли, оставив после себя крошечное облачко дыма.

«Пусть это послужит нам уроком», – сказало одно из оставшихся.

И тут же на месте исчезнувшего коллеги возник еще один совершенно неотличимый от других плащ.

«О да, – сказав вновьпоявившийся. – И кажется, что…»

Внезапно он замолчал. Сквозь падающий снег к ним приближался некий темный силуэт.

«Это – он».

Одеяния поспешно исчезли, вернее, не просто исчезли: они истончались и растягивались, пока окончательно не растворились в воздухе.

Темная фигура остановилась возле лежащего на земле возницы и протянула ему руку:

– ТЕБЕ ПОМОЧЬ ВСТАТЬ?

Эрни с благодарностью посмотрел на незнакомца.

– Э-э… да, да, спасибо. – Чуть покачнувшись, он поднялся. – Ух, какие у тебя холодные пальцы, господин!

– ИЗВИНИ.

– Почему он так обошелся со мной? Я ведь делал все, что он говорил. Он же мог убить меня!

Эрни достал из потайного кармана тулупа странно прозрачную фляжку.

– В такие холодные ночи я без вот этой подружки, – он постучал по фляжке, – даже за порог не выхожу. Очень бодрит, снова живым себя чувствуешь.

– НЕУЖЕЛИ? – отсутствующе произнес Смерть, оглядываясь по сторонам и шумно втягивая воздух.

– Ну и как мне теперь объясняться? – пробормотал Эрни и сделал большой глоток.

– ЧТО-ЧТО, ПРОСТИ? ПОНИМАЮ, ЭТО ОЧЕНЬ ГРУБО С МОЕЙ СТОРОНЫ, НО Я ПРОСЛУШАЛ.

– Да я так, жалуюсь… Что я людям-то скажу? Какие-то подлецы угнали мою телегу… Нет, меня точно уволят. Интересно, какие еще неприятности меня ждут…

– Э. ГМ. ЭРНЕСТ. У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЕСТЬ ХОРОШИЕ НОВОСТИ. ОДНАКО, ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, ЕСТЬ И ПЛОХИЕ.

Эрни внимательно все выслушал, бросая недоверчивые взгляды на лежащий у ног труп. Странно, изнутри он казался себе куда больше… Впрочем, у Эрни хватило ума не спорить. Когда определенные вещи сообщает тебе скелет семи футов ростом да еще с косой в костлявой руке, тут особо не поспоришь.

– Стало быть, я умер? – наконец заключил он.

– ПРАВИЛЬНО.

– Гм… а священнослужители утверждают… ну, это… когда умираешь, будто бы открывается дверь, а на другой ее стороне… в общем, там такое… Страшное всякое…

Смерть посмотрел на его обеспокоенное, полупрозрачное лицо.

– ДВЕРЬ?

– Ага.

– СТРАШНОЕ ВСЯКОЕ?

– Ага.

– Я БЫ ТАК СКАЗАЛ: ТУТ ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ЛИЧНЫХ ПРЕДПОЧТЕНИЙ.

Улица опустела, и на ней осталась валяться лишь пустая оболочка усопшего Эрни. Однако немного спустя в воздухе опять возникли серые силуэты.

«Честно говоря, в последнее время он совсем обнахалился», – покачало капюшоном одно из одеяний.

«Он что-то заподозрил, – сказало другое. – Вы заметили? Как будто почувствовал наше присутствие. Оглядывался, искал нас. Он… начал проявлять участие».

«Да, но… вся прелесть нашего плана в том, – откликнулось третье, – что он ничего не сможет сделать».

«Он способен проникнуть куда угодно», – возразило первое одеяние.

«А вот это не совсем так», – ответило второе.

И с неописуемым самодовольством силуэты опять растворились в воздухе.

Снег падал все сильнее и сильнее.

Это была ночь перед страшдеством. В саду спали птички, и рыбы благополучно спали в прудах, ведь была зима.

А вот мышка за печкой не спала (вообще-то, никакой печки не было, а был камин, но ведь это не важно – правда?).

Она исследовала совсем не праздничного вида мышеловку. Которую, однако, поскольку надвигался праздник, зарядили жареной свиной корочкой. Запах сводил мышку с ума, и теперь, когда все вроде бы отправились спать, она решила рискнуть.

Признаться честно, мышь и не подозревала, что перед ней мышеловка. Мышиное племя так и не усвоило пользу передачи информации от одного представителя вида другому. Мышат не водили к знаменитым мышеловкам, чтобы сказать: «Вот, смотрите, именно здесь скончался ваш дядя Артур». Поэтому ход мышиных мыслей был прямым и незатейливым: «Эй, какая вкуснятина! На дощечке с проволочкой».

Стремительное движение – и челюсти сомкнулись на кусочке свинины.

Вернее, прошли сквозь.

«Упс», – подумала мышка, обернувшись на то, что лежало под проволочной скобой.

А потом она подняла взгляд на фигуру в черном, проявившуюся на фоне плинтуса.

– Писк? – спросила она.

– ПИСК, – кивнул Смерть Крыс.

А что тут еще можно было сказать?

Проделав необходимый ритуал, Смерть Крыс с интересом огляделся. В процессе исполнения своих крайне важных обязанностей, сопровождая мышей и крыс в страну Сыра Обетованного, где он только не оказывался: и на сеновалах, и в темных подвалах, и внутри кошек. Но это место было совсем другим.

Во-первых, оно было богато украшенным. С книжных полок свисали пучки плюща и омелы. Стены были увешаны яркими гирляндами – такое редко увидишь в мышиных норах и даже внутри самых ухоженных кошек.

Смерть Крыс прыгнул на стул, а оттуда – на стол, вернее, в бокал с янтарной жидкостью, который тут же упал и разбился. Лужа залила четыре репки и начала впитываться в лежащую рядом записку, написанную достаточно корявым почерком на розовой бумаге.

Записка гласила:

«Дарагой Санта Хрякус,

На страждество я хатела бы барабан и кукалку и мишку и Жуткую Камеру Пытак Амнианской Инквезицыи с Завадной Дыбой и Пачти Настаящей Кровью, Каторую Вы Можыте Использавать Снова и Снова. Она прадается в магазине игрушек на Кароткой улице всево за 5.99. Я вила себя харашо и пригатовила тебе бокал хереса и репки для Долбилы, Клыкача, Рывуна и Мордана. Надеюсь ты пралезешь в нашу трубу хоть мой друк Уильям и гаварит што на самам деле ты это не ты а мой папа.

Зарание бальшое спасиба,

Вирджиния Пруд».

Смерть Крыс отгрыз кусочек пирога со свининой – таков был порядок, ведь как ни крути, а он являлся воплощением смерти мелких грызунов и потому должен был вести себя надлежащим образом. По той же причине он усладил желудок кусочком репки – фигурально выражаясь, разумеется, поскольку у скелетов, даже у таких маленьких и в черных мантиях, желудок отсутствует как класс.

После чего Смерть Крыс спрыгнул со стола и побежал, оставляя пахнущие хересом отпечатки лапок, к росшему в углу комнаты дереву в горшке. На самом деле это было никакое не дерево, а большая голая ветвь дуба, но она была настолько густо увита остролистом и омелой, что так и сверкала в свете свечей.

Также на дубовой ветви висели блестящие украшения, разноцветные ленты и маленькие мешочки с шоколадными монетками.

Смерть Крыс взглянул на свое сильно искаженное отражение в одном из шаров, а потом поднял взгляд на каминную доску.

Одним прыжком он взлетел на камин и неторопливо прошелся вдоль расставленных там открыток. Его серые усики презрительно подергивались, когда он читал такой, например, текст: «Жылаю Радасти и Веселья в Свячельник и На Пратяжении Всего Следущего Года». На паре открыток изображался толстый весельчак с большим мешком. Еще на одной тот же самый весельчак горделиво восседал в санях, запряженных четверкой огромных кабанов.

Смерть Крыс понюхал вязаный чулок, который свисал с полки, почти доставая до каминной решетки. Огонь в камине уже превратился в несколько мрачно мерцающих угольков.

Смерть Крыс ощущал какое-то напряжение в воздухе, чувствовал, что очень скоро это место станет некой сценой, на которой разыграются некие, гм, сценки. Словно бы образовалась какая-то дыра, которую срочно следовало заткнуть пробкой…

Послышался далекий шорох. Из каминной трубы посыпалась сажа.

Смерть Крыс кивнул.

Шорох стал громче, потом последовал момент тишины, а затем раздался громкий лязг, когда нечто большое вывалилось из трубы и сбило набор декоративных каминных приборов.

Наконец фигура в большом красном балахоне распуталась, поднялась на ноги и заковыляла через комнату, потирая ушибленное кочергой бедро. Смерть Крыс внимательно наблюдал за вновьприбывшим.

Приблизившись к столу, фигура прочла записку. Послышался едва слышный стон – или это Смерти Крыс показалось?

Репки скрылись в кармане, за ними, к вящей досаде Смерти Крыс, последовал и пирог со свининой. Налицо было злостное нарушение всяких традиций: пирог полагалось съесть на месте.

Фигура еще раз пробежала глазами намокшую записку и направилась обратно к камину. Смерть Крыс поспешно юркнул за открытку с надписью «Паздравляем-Паздравляем, Счастья-Радасти Жылаем!».

Рука в красной рукавице сняла чулок. Послышалось шуршание, и вскоре чулок был водружен на место, только теперь выглядел более толстым, а на торчащей оттуда коробке виднелась надпись: «Фигурки Жертв В Комплект Не Входят. Для детей в возрасте 3–8 лет».

Лица щедрого дарителя не было видно. Из-под большого капюшона торчала только длинная белая борода.

Убедившись, что чулок держится, фигура сделала шаг назад и достала из кармана бумажный листок. Подняла его к капюшону, словно бы внимательно изучая. Второй рукой ткнула в камин, в черные следы на коврике, в пустой бокал, затем в чулок. После чего еще ближе поднесла листок к капюшону, как будто пытаясь разобрать мелкий шрифт.

– АГА, – наконец изрекла она. – Э-Э… ХО. ХО. ХО.

И, пригнувшись, нырнула обратно в камин. Некоторое время она шумно возилась там, но в конце концов остроносые башмаки, очевидно, нашли опору, и фигура исчезла.

Смерть Крыс вдруг поймал себя на том, что в потрясенном волнении грызет рукоять своей крошечной косы.

– ПИСК?

Он спрыгнул на едва теплые угли и принялся быстро карабкаться вверх по каминной трубе, причем так разогнался, что, вылетев наружу, несколько секунд дрыгал лапками в воздухе, прежде чем упасть на покрытую снегом крышу.

Рядом с водосточным желобом в воздухе висели сани.

Фигура в красном плаще как раз пыталась залезть на них.

– ВОТ ЕЩЕ ОДИН ПИРОГ, – сказала фигура, обращаясь к кому-то невидимому из-за целой горы мешков.

– А горчица? – вопросили мешки. – К таким пирогам полагается горчица.

– ГОРЧИЦЫ, ПО-МОЕМУ, НЕ БЫЛО.

– Ну и ладно. Так тоже вкусно.

– А МОЖЕТ, НУ ЕГО?..

– Как это «ну его»?! Хороший пирог, чуточку погрызенный с краю, так ведь можно отломать…

– Я ИМЕЮ В ВИДУ СИТУАЦИЮ. МОЖЕТ, НАМ ВСЕ ЭТО БРОСИТЬ? ЗНАЕШЬ, В БОЛЬШИНСТВЕ ПИСЕМ… ОНИ НЕ ВЕРЯТ. ПРОСТО ПРИТВОРЯЮТСЯ, ЧТО ВЕРЯТ. ТАК, НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ[64]. БОЮСЬ, МЫ НИЧЕГО НЕ СМОЖЕМ СДЕЛАТЬ. СЛИШКОМ УЖ БЫСТРО РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ РЕАКЦИЯ. ПРИЧЕМ ИЗМЕНЯЕТСЯ ДАЖЕ ПРОШЛОЕ.

– По-моему, ты, хозяин, несколько преувеличиваешь, – с набитым ртом откликнулись мешки. – Все не так смертельно.

– А ПО-МОЕМУ, ВСЕ ИМЕННО ТАК.

– Я хотел сказать, перспективой полного и окончательного поражения нас не испугаешь.

– ГМ, ДА? НУ, ХОРОШО. ПОЛАГАЮ, НАМ ПОРА. – Фигура взяла в руки вожжи. – НО, ДОЛБИЛА! НО, КЛЫКАЧ! НО, РЫВУН! НО, МОРДАН! ПОЕХАЛИ!

Четыре запряженных в сани огромных кабана даже не пошевелились.

– ПОЧЕМУ ОНИ НЕ СЛУШАЮТСЯ? – недоумевающе вопросила фигура.

– Понятия не имею, хозяин, – ответили мешки.

– С ЛОШАДЬМИ У МЕНЯ ЛУЧШЕ ПОЛУЧАЕТСЯ.

– Может, попробовать: «Но, мои свинки»?

– НО, МОИ СВИНКИ!

Некоторое время царила тишина.

– НЕТ, КАЖЕТСЯ, ДО НИХ НЕ ДОХОДИТ.

Послышался неразборчивый шепот.

– ПРАВДА? ДУМАЕШЬ, ПОДЕЙСТВУЕТ?

– Будь я свиньей, хозяин, на меня бы точно подействовало.

– ХОРОШО.

Фигура снова встряхнула поводьями.

– ВКУСНЫЕ! ЯБЛОКИ!

Ноги кабанов мгновенно пришли в движение. В воздухе возник серебряный луч, удаляющийся в сторону горизонта. Стронувшись с места, сани почти мгновенно превратились в точку, а потом и вовсе исчезли.

– ПИСК?

Смерть Крыс пробежал по снегу, спустился по водосточной трубе и приземлился на крышу сарая.

Здесь сидел ворон и с безутешным видом что-то разглядывал.

– ПИСК!

– Нет, ты только посмотри, – риторически произнес ворон и ткнул когтистой лапой в сторону птичьей кормушки. – Чего только не положили в эти сеточки! И половинку кокосового ореха, и кусочек бекона, и горсть арахиса! И эти существа считают себя божьим даром для дикой природы? Ха! А где глазные яблоки? Где потроха? Ау! Нету. Самая умная птица умеренных широт встречает холодный прием только потому, что не умеет висеть вниз головой и миленько щебетать. Взять, к примеру, малиновок. Что за сварливые, мелочные создания! Все время дерутся, только и умеют, что чирикать, а от хлебных крошек уже клювы воротят. В то время как я могу цитировать стихотворения, знаю массу смешных фраз…

– ПИСК!

– Да? Что?

Смерть Крыс указал на крышу, на небо и взволнованно запрыгал. Ворон развернул один глаз верх.

– А, да. Он, – кивнул ворон. – Всегда появляется в это время года. Наверное, дальний родственник малиновок, которые, кстати…

– ПИСК! ПИ-И-ИСК! – Смерть Крыс изобразил фигуру, упавшую в камин и ходившую по комнате. – ПИСК! И-ИСК ИСК ИСК. ПИСК «ХИСК-ХИСК-ХИСК»! ИСК ИСК ПИСК!

– Переусердствовал, ожидая Санта-Хрякуса, да? Накушался коньячного масла?

– ПИСК?

Глаза ворона завращались.

– Послушай, Смерть – это Смерть, а не работа на полставки, понял? Ты не можешь устроиться в свое свободное время мыть окна или подстригать людям лужайки.

– ПИСК!

– Ну хорошо.

Ворон немного присел, чтобы крошечная фигурка смогла забраться к нему на спину, потом взмахнул крыльями и взлетел.

– Конечно, оккультные фигуры частенько съезжают с катушек, – сказал он, поднимаясь над садом в озаренное лунным светом небо. – Взять, к примеру, Лихо…

– ПИСК.

– Что ты, что ты, я ни в коем случае не провожу никаких параллелей…

Сьюзен терпеть не могла «Заупокой», но, когда бремя нормальности становилось особо нестерпимым, она шла именно туда. Запах, выпивка и клиентура этого трактира оставляли желать лучшего, и все же в «Заупокое» был один большой плюс. Здесь не обращали внимания. Никто. Ни на что. Свячельник традиционно предполагалось проводить в кругу родных и близких, но некоторые местные завсегдатаи выглядели так, что у них вполне могли быть не семьи, а выводки или, допустим, стаи. А кое-кто, похоже, и вовсе сожрал своих родственников, ну, или по крайней мере чьих-либо еще родственников.

В «Заупокое» пили умертвия. И когда у трактирщика, которого звали Игорь, заказывали «Кровавую Мэри»… в общем, вы получали то, что заказывали.

Завсегдатаи не задавали вопросов – и не только потому, что многие вместо связной речи изъяснялись рычанием. Просто никому не хотелось знать ответы. Каждый в «Заупокое» пил в одиночестве, даже если сидел в группе. Или, скажем, в стае.

Несмотря на криво развешанные страшдественские украшения, призванные создать некий уют и ощущение праздника, «Заупокой» так и не превратился в семейное заведение[65].

Именно воспоминаний о семье так хотелось избежать Сьюзен.

Сейчас ей в этом помогал джин с тоником. В «Заупокое», если, конечно, вам не было все равно, следовало заказывать прозрачные напитки, потому что у Игоря иногда возникали очень странные идеи по поводу того, что можно надеть на кончик трубочки для коктейля. Если вы видели что-то круглое и зеленое, оставалось только надеяться, что это оливка.

Она почувствовала за ухом чье-то горячее дыхание. Рядом с ней на стуле устроился страшила.

– И что же здесь делает нормальная девочка? – прохрипел страшила, окутывая ее облаком алкогольных паров и несвежего дыхания. – Решила, что это круто – прийти сюда в черном платье и потусоваться с потерянными мальчиками? Или мрак опять вошел в моду, а?

Она немного отодвинула свой стул. Страшила усмехнулся.

– Хочешь поиметь страшилу под своей кроваткой?

– Перестань, Шлимазель! – сказал Игорь, продолжая протирать стакан.

– А чего она сюда приперлась? – прохрипел страшила, хватая Сьюзен за руку огромной волосатой лапищей. – Может, ей хочется…

– Я повторять не буду, Шлимазель, – предупредил Игорь.

Сьюзен повернулась к страшиле.

Игорю не было видно ее лица, но страшила явно что-то увидел. И отпрянул так быстро, что свалился со стула.

Когда девушка заговорила, это были не просто слова, но высеченное в камне утверждение, гласящее, каковым будет будущее.

– УХОДИ И ПЕРЕСТАНЬ НАДОЕДАТЬ МНЕ.

Затем Сьюзен повернулась и несколько виновато улыбнулась Игорю. Страшила, быстро выбравшись из обломков стула, вприпрыжку ускакал к двери.

Сьюзен почувствовала, что посетители отвели глаза и вернулись к своим прежним занятиям или разговорам. В «Заупокое» и не такое могло сойти с рук.

Игорь поставил стакан на стойку и поглядел на окно. Оно было неожиданно большим для питейного заведения, успех которого зависел от поддержания внутри темноты. Впрочем, некоторые завсегдатаи прибывали сюда по воздуху.

Как раз сейчас кто-то стучал в стекло.

Прихрамывая, Игорь выбрался из-за стойки и открыл окно.

Сьюзен посмотрела вверх.

– О нет…

В трактир влетел громадный ворон, и с его спины Смерть Крыс спрыгнул на стойку прямо перед Сьюзен.

– ПИСК ПИСК ИИСК! ИИСК! ПИСК ИСК ИСК «ХИСК-ХИСК-ХИСК». ПИ…

– Убирайся, – сказала Сьюзен холодно. – Мне совсем не интересно. Ты просто плод моего воображения.

Ворон опустился на край большой чаши, стоявшей за стойкой.

– Великолепно, – прокаркал он.

– ПИСК!

– Это что? – спросил ворон, счищая что-то с кончика клюва. – Лук? Какая гадость!

– Вы, оба, давайте, кыш! Валите отсюда! – откликнулась Сьюзен.

– Крыса говорит, твой дедушка совсем свихнулся, – сообщил ворон. – Начал разыгрывать из себя Санта-Хрякуса.

– Послушайте, я не… Что?

– Красный плащ, длинная борода…

– «ХИСК-ХИСК-ХИСК»!

– …Твердит «Хо-хо-хо», разъезжает в санях, запряженных четверкой кабанов, все такое…

– Кабанов? А где Бинки?

– Понятия не имею. Конечно, такое иногда случается, я говорил крысе, эти оккультные сущности, они ведь…

Сьюзен закрыла уши руками – скорее в качестве эффектного жеста, а не для того, чтобы не слышать дальнейшего.

– Я ничего не хочу знать! У меня нет дедушки!

Да, да, это факт. Неоспоримый. Дедушки нет. Надо держаться фактов…

Смерть Крыс что-то долго пищал.

– Крыса говорит, ты должна его помнить. Он высокий, не слишком упитанный, носит косу…

– Пшел! И забери с собой эту крысу!

Она взмахнула рукой и, к своему стыду и ужасу, сбила маленький скелет в балахоне прямо в пепельницу.

– ПИСК?

Ворон подцепил скелетик клювом и собрался было взлететь, но тот вдруг выхватил свою крошечную косу.

– И-ИСК ИСК ПИСК!

– Он говорит, ты еще пожалеешь.

Ворон взмахнул крыльями и вылетел в ночь.

Игорь, не говоря ни слова, закрыл окно.

– Они были ненастоящие, – поспешила заверить его Сьюзен. – Ну, то есть… ворон, скорее всего, был настоящим, но эта крыса… Не стоило ему с ней связываться.

– Потому что она ненастоящая, – понятливо кивнул Игорь.

– Вот именно! – с облегчением подтвердила Сьюзен. – Впрочем, ты, наверное, их и не видел.

– Ага, – откликнулся Игорь. – Ничего не видел.

– Сколько я должна? – спросила Сьюзен.

Игорь долго считал пальцы.

– Доллар за напитки, – наконец сообщил он. – И пять пенсов за то, что ворон, которого здесь не было, поклевал пикули.

Это была ночь перед страшдеством.

В ванной аркканцлера Модо вытер руки тряпкой и с гордостью оглядел результаты своего труда. Белоснежный фаянс, медь и бронза, сверкающие в лучах лампы.

Его немного беспокоило то, что он не все успел проверить, но господин Чудакулли сказал, что проверит сам, когда будет пользоваться, а Модо никогда не спорил с начальством. На то оно и начальство, чтобы лучше знать. Подобное положение вполне устраивало Модо. Он не вмешивался в вопросы времени и пространства, а начальство, в свою очередь, не лезло с советами к нему в теплицы. Такие отношения он называл сотрудничеством.

Особенно тщательно он надраил полы. Господин Чудакулли настоял на этом.

– Грибной гномик, ну надо ж такое придумать! – фыркнул он, в последний раз проводя тряпкой по крану. – Что за воображение у этих господ…

Где-то далеко, неслышный для всех, раздался некий шум, за которым последовал звон серебряных бубенцов.

«Динь-динь-динь».

– Вот черт! – выругался кто-то, упав в сугроб.

Не совсем подходящее выражение для самого начала жизни.

А в ночном небе сквозь пространство и время летели сани, даже не подозревая о только что зародившейся и рассерженно отряхивающейся от снега новой жизни.

– ЭТА БОРОДА МЕНЯ РАЗДРАЖАЕТ.

– А зачем тебе понадобилась борода? – раздался голос из-за мешков. – Ты же сам сколько раз говорил: люди видят только то, что хотят увидеть.

– НО НЕ ДЕТИ. ОНИ ЗАЧАСТУЮ ВИДЯТ ТО, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ.

– По крайней мере, хозяин, борода создает настроение. Держит в роли, так сказать.

– НУ А СПУСКАТЬСЯ ПО ТРУБЕ? КАКОЙ В ЭТОМ СМЫСЛ? Я МОГ БЫ ПРОЙТИ СКВОЗЬ СТЕНУ.

– Проходить сквозь стены не совсем правильно, – возразил голос из-за мешков.

– МЕНЯ ВПОЛНЕ УСТРАИВАЕТ.

– А положено по трубе. И борода, кстати, тоже положена.

Из-за мешков высунулась голова, которая, казалось, принадлежала самому древнему и непривлекательному эльфу во всей вселенной. Не спасало даже то, что ее венчала причудливая зеленая шапочка с бубенчиком.

Древний эльф помахал скрюченной рукой, в которой была зажата толстая пачка писем, написанных, как правило, карандашом на цветных листках. А еще на листках изображались кролики и плюшевые медвежата.

– Вряд ли эти бедняжки стали бы писать письма тому, что проходит сквозь стены, – сказала голова. – Кроме того, не мешало бы еще поработать над «Хо-хо-хо».

– ХО. ХО. ХО.

– Нет-нет-нет! – воскликнул Альберт. – Не хочу ни на что намекать, хозяин, но в этом восклицании должно быть больше жизни. Смех должен быть заразительным. Это… это нужно произносить так, словно писаешь ты чистым бренди, а ходишь по-большому рождественским пудингом, прошу прощения за мой клатчский.

– ПРАВДА? НО ОТКУДА ТЫ ВСЕ ЗНАЕШЬ?

– Когда-то я был молодым, сэр. Каждый год, как послушный мальчик, вешал на камин свой чулок. Чтобы там оказались игрушки. Впрочем, тогда в нем появлялись лишь сосиски да кровяная колбаса, если очень повезет. Но еще в чулке я всегда находил леденцовую свинку. Ночь перед страшдеством считается неудачной, хозяин, если ты не нажрешься как свинья. Примета такая.

Смерть посмотрел на мешки.

Это был странный, но очевидный факт: из мешков, в которых Санта-Хрякус переносил игрушки, всегда торчали плюшевый мишка, игрушечный солдатик в форме настолько яркой, что от нее рябило бы в глазах даже на дискотеке, барабан и красно-белый леденец – независимо от того, что бы там ни содержалось на самом деле. А действительное содержание оказывалось намного безвкуснее и стоило, как правило, пять долларов и девяносто девять пенсов.

Смерть загодя исследовал пару мешков. В частности, там он обнаружил: Настоящего Агатового Ниндзю со Страшно-Смертельным Захватом и фигурку капитана Моркоу, Образцово-Ночного Стражника Анк-Морпорка С Полным Боекомплектом. Причем один меч капитана Моркоу стоил столько же, сколько старая добрая деревянная кукла.

Игрушки для девочек производили не менее гнетущее впечатление. Казалось, каждой девочке хотелось получить в подарок лошадку. И почти все животные улыбались. Лошади, как считал Смерть, не должны улыбаться. Если лошадь улыбается, значит, она замышляет что-то скверное.

Он вздохнул.

Кроме того, ему приходилось решать, кто из детей вел себя хорошо, а кто – плохо. Вот раньше в этом не возникало необходимости. Хорошие, плохие – итог всегда был одним и тем же.

И тем не менее существовали правила. Иначе ничего не получится.

Кабаны подлетели к очередной трубе.

– Прибыли, – сказал Альберт. – Джеймс Пузл, восемь лет.

– ДА, ДА, ПОМНЮ ТАКОГО. В СВОЕМ ПИСЬМЕ ОН НАПИСАЛ СЛЕДУЮЩЕЕ: «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЕБЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, ВЕДЬ ВСЕМ ИЗВЕСТНО, ТЫ – ЭТО ПАПА». НУ КОНЕЧНО, – сказал Смерть с нескрываемым сарказмом. – НЕ СОМНЕВАЮСЬ, ЕГО ДРАЖАЙШИЙ ПАПЕНЬКА ТОЛЬКО И МЕЧТАЕТ О ТОМ, КАК БЫ ОБОДРАТЬ ВСЕ ЛОКТИ В ДВЕНАДЦАТИФУТОВОЙ УЗКОЙ И ГРЯЗНОЙ КАМИННОЙ ТРУБЕ. ОСТАВЛЮ-КА Я ПОБОЛЬШЕ САЖИ НА ТАМОШНЕМ КОВРЕ.

– Правильно, сэр. Отличная идея. Кстати говоря, пора спускаться.

– А ЕСЛИ Я НИЧЕГО ЕМУ НЕ ПОДАРЮ В КАЧЕСТВЕ НАКАЗАНИЯ ЗА НЕВЕРИЕ?

– Да, но что это докажет?

Смерть вздохнул.

– ПОЛАГАЮ, ТЫ ПРАВ.

– Список проверил?

– ДА. ДВАЖДЫ. НАДЕЮСЬ, ЭТОГО ДОСТАТОЧНО?

– Определенно.

– ЧЕСТНО ГОВОРЯ, НЕ ВИЖУ В ЭТОМ НИКАКОГО СМЫСЛА. НАПРИМЕР, КАК Я МОГУ ОПРЕДЕЛИТЬ, ХОРОШО ИЛИ ПЛОХО ОН СЕБЯ ВЕЛ?

– Ну… не знаю… наверное, надо посмотреть, аккуратно ли он повесил одежду и всякое такое…

– А ЕСЛИ ОН ВЕЛ СЕБЯ ХОРОШО, Я ДОЛЖЕН ПОДАРИТЬ ЕМУ КЛАТЧСКУЮ БОЕВУЮ КОЛЕСНИЦУ С НАСТОЯЩИМИ ВРАЩАЮЩИМИСЯ ЛЕЗВИЯМИ?

– Да.

– А ЕСЛИ ОН ВЕЛ СЕБЯ ПЛОХО?

Альберт задумчиво почесал за ухом.

– Когда я был маленьким, те дети, что вели себя плохо, вместо подарка получали мешок костей. Как это ни поразительно, но к концу года все детишки начинали вести себя как пай-мальчики. Или девочки.

– НИЧЕГО СЕБЕ. А СЕЙЧАС?

Альберт поднес пакет к уху и пошуршал им.

– Похоже на носки, – сообщил он.

– НОСКИ?

– Или шерстяную жилетку.

– ТАК ЕМУ И НАДО. ЕСЛИ Я ВПРАВЕ ВЫСКАЗЫВАТЬ СВОЕ МНЕНИЕ…

Альберт посмотрел на заснеженные крыши и вздохнул. Как все нелепо. Он помогал, потому что, ну… Смерть все-таки его хозяин. Что тут еще скажешь? Если бы у его хозяина было сердце, оно находилось бы на нужном месте. Однако ж…

– Хозяин, ты уверен, что нам нужно этим всем заниматься?

Уже наполовину забравшись в трубу, Смерть повернулся.

– А ТЫ МОЖЕШЬ ПРЕДЛОЖИТЬ ЛУЧШУЮ АЛЬТЕРНАТИВУ?

Альберт промолчал.

И правда, кто-то должен всем этим заниматься.

На улице снова появились медведи.

Но Сьюзен игнорировала их и даже не пыталась обходить трещины в мостовой.

Медведи просто стояли, слегка изумленные и полупрозрачные, и видеть их могла только Сьюзен. Ну, и еще дети. Новости о Сьюзен быстро разносились по городу. Медведи уже слышали о кочерге. Казалось, всем своим видом они всячески пытались продемонстрировать: «Орешки и ягодки. Мы пришли только за этим. Большие острые зубы? Какие большие остр… Ах эти? Так они ж только для того, чтобы щелкать орешки. А ягодки – ух, какими опасными бывают ягодки!»

Когда она вернулась домой, городские часы как раз пробили шесть. У нее был собственный ключ. Словно она не была какой-то там служанкой.

Нельзя быть герцогиней и служанкой. Но гувернанткой быть можно. Таковы правила игры. Не важно, кто ты есть, но важно другое: как именно ты проводила свое время до того, как поступить подобно всякой порядочной девушке – читай: «выйти замуж». Ну а все, что было до, – это так, игра, невинные забавы.

Гетры-старшие испытывали перед ней благоговейный трепет. Ведь она была дочерью герцога, а господин Гетра – всего-навсего известной фигурой в оптовой сапожно-башмачной торговле. Госпожа Гетра только и мечтала о том, как бы попасть в высшее общество, – в настоящий момент она штудировала всевозможные труды по этикету, очень надеясь, что это поможет достижению цели. Она относилась к Сьюзен с некой озабоченной предупредительностью, которой, как она считала, достоин всякий, кто с молоком матери впитывал разницу между вилкой для салатов и вилкой для десертов.

Правда, Сьюзен еще не приходилось слышать о ком-либо, кто добился бы признания в высшем обществе благодаря хорошему знанию этикета. Все знатные вельможи, которых ей доводилось встречать в доме отца, большей частью ели руками, а любимой их фразой было: «Да бросай на пол, собаки все равно подберут».

Когда же госпожа Гетра робко спросила ее, как следует обращаться к двоюродному брату королевы, Сьюзен, не задумываясь, ответила: «Ну, обычно мы называли его просто Джейми» – и госпожа Гетра тут же отбыла в свою комнату, сославшись на головную боль.

Что же касается господина Гетры, то он, встретив Сьюзен в коридоре, лишь кивал и никогда ни о чем не спрашивал. Он твердо знал, какое место занимает в обувной торговле, был весьма этим удовлетворен и не пытался влезть, так сказать, в чужие башмаки.

К тому времени, как Сьюзен вернулась, Гавейн и Твила (о, такие имена способны дать только очень, очень любящие родители) уже лежали в постельках. Причем отправились туда по собственному желанию. В определенном возрасте люди свято верят в то, что, если пораньше лечь спать, завтра наступит быстрее.

Она решила прибраться в детской, приготовиться к утру и начала уже подбирать разбросанные детьми игрушки, как вдруг кто-то легонько постучал в окно.

Сьюзен посмотрела в темноту, потом открыла раму. За окном шел снег.

Летом из этой комнаты были видны красивые ветви вишневого дерева, которые в зимней темноте превратились в серые тонкие линии, на которые неспешно оседал снег.

– Кто там? – окликнула Сьюзен.

Кто-то бодро скакал по скованным холодом веткам.

– Чирик-чирик, неплохо получается, а?

– О нет, опять ты…

– А ты хотела увидеть миленькую маленькую малиновку? Послушай, твой дед…

– Убирайся!

Сьюзен закрыла окно и задернула шторы. Повернувшись к окну спиной, она попыталась сосредоточиться на комнате. Это помогало думать о… нормальных вещах.

В комнате стояло страшдественское дерево, правда небольшое, намного меньшее, чем в гостиной. Сьюзен помогала Гавейну и Твиле делать для него бумажные игрушки. Да. Точно. Именно об этом и будем думать.

Вот бумажные гирлянды. А вот веточки остролиста, не использованные в гостиной, поскольку на них мало ягод. Но проблема была успешно решена, и теперь, украшенные яркими глиняными ягодками, они торчали со всех полок.

Два чулка висели у камина, над невысокой решеткой. А еще были рисунки Твилы, на которых изображались покрытые кляксами синие небеса, ядовито-зеленая трава и красные дома с четырьмя квадратными окнами. Все правильно. Это самые что ни на есть…

…Нормальные вещи.

Стоя по стойке «смирно», она смотрела и смотрела, а непослушные пальцы выбивали барабанную дробь на пенале с карандашами.

Внезапно дверь распахнулась. Сьюзен оторвалась от созерцания и увидела державшуюся за дверную ручку Твилу. Волосы девочки были взъерошены.

– Сьюзен, чудовище снова залезло под мою кровать…

Сьюзен перестала барабанить пальцами.

– …Я слышу, как оно там шевелится…

Сьюзен тяжело вздохнула.

– Хорошо, Твила. Я сейчас.

Девочка кивнула, вернулась в свою комнату и с расстояния запрыгнула на кровать, чтобы когтистые лапы ее не схватили.

С металлическим звоном Сьюзен сняла кочергу, висевшую на бронзовой стойке, на которой также обитали щипцы и небольшая лопатка.

Еще раз вздохнула. Нормальность – это то, что ты сам творишь.

Зайдя в спальню, Сьюзен склонилась над постелькой, как будто хотела поправить на Твиле одеяло, но ее рука вдруг скользнула вниз, ухватила чью-то спутанную шерсть и сильно дернула.

Страшила вылетел из-под кровати, как пробка, и, даже не успев понять, что произошло, оказался притиснутым к стене с заломленной за спину лапой. Наконец ему удалось повернуть морду – чтобы увидеть всего в нескольких дюймах глаза Сьюзен.

Гавейн радостно запрыгал на своей кроватке.

– Прикрикни на него! Прикрикни! – просил он.

– Пожалуйста, не надо на меня кричать! – взмолился страшила.

– Тресни кочергой по башке!

– Только не кочергой! Только не кочергой!

– Это ведь ты, да? – спросила Сьюзен. – По-моему, мы сегодня уже встречались…

– Кочергой, Сьюзен, кочергой! – настаивал Гавейн.

– Нет, нет, только не кочергой!

– Ты что, недавно в городе? – шепотом уточнила Сьюзен.

– Ага, – ответил страшила и непонимающе нахмурился. – Но почему ты меня видишь?

– Тогда вот тебе мое дружеское предупреждение. Подарок на страшдество, понял?

Страшила попытался пошевелиться.

– И это ты называешь дружеским предупреждением?

– Хочешь попробовать недружеское? – Сьюзен сильнее заломила ему лапу.

– Нет, нет. Дружеское меня очень даже устраивает!

– Этот дом под запретом – усек?

– Ты что, ведьма? – простонал страшила.

– Я просто… кое-кто. Итак, ты здесь больше не появишься, верно? А то в следующий раз накрою одеялом.

– О нет!

– О да. И я это серьезно. Мы накроем твою голову одеялом.

– О нет!

– На нем вышиты пушистые кролики…

– Не-ет!

– Тогда проваливай.

Страшила, чуть не падая, заторопился к двери.

– Нельзя же так… – бормотал он. – Ты не должна нас видеть, ты же не мертва и с волшебством никак не связана, это нечестно…

– Попробуй дом номер девятнадцать, – сказала ему вслед Сьюзен, немного смягчившись. – Тамошняя гувернантка не верит в существование страшил.

– Правда? – с некоторой надеждой спросило чудовище.

– Хотя она верит в алгебру.

– О. Здорово.

И страшила широко улыбнулся. В доме, где никто из взрослых не верит в твое существование, можно устроить такое…

– Тогда я пойду, – махнул лапой страшила. – Э-э… счастливого страшдества.

– Возможно, – кивнула Сьюзен, провожая его взглядом.

– В прошлом месяце было веселее, – пробормотал Гавейн, забираясь обратно под одеяло. – Помнишь того, которому ты пинков надавала, ну, прямо в верхнюю часть штанов…

– Засыпайте оба, – оборвала мальчика Сьюзен.

– А наша прошлая няня говорила, что чем раньше ты заснешь, тем быстрее придет Санта-Хрякус, – заметила Твила.

– Ага, – согласилась Сьюзен. – Уж и не знаю, к счастью или к сожалению.

Они не поняли ее последнего замечания. Она и сама не поняла, почему с ее губ сорвалась подобная фраза, однако Сьюзен привыкла доверять своим чувствам.

Она им доверяла – и ненавидела их. Ох уж эти ее предчувствия… Они способны разрушить всю жизнь. Но этот «дар» был у нее с самого рождения.

Дети снова улеглись спать. Она тихонько притворила дверь и вернулась в детскую.

Что-то изменилось.

Сьюзен посмотрела на чулки. Висят как висели. Зашуршала бумажная гирлянда.

Она перевела взгляд на страшдественское дерево. Оно было обернуто мишурой и украшено криво приклеенными игрушками. А на самой макушке сидела кукла, похожая на…

Сьюзен скрестила руки, воззрилась на потолок и нарочито тяжело вздохнула.

– Опять ты? – спросила она.

– ПИСК!

– Ты, ты, кто ж еще. Звездочка на косе еще не делает тебя миленьким страшдественским ангелочком.

Смерть Крыс виновато повесил голову.

– ПИСК!

– Ты в самом деле думал, я тебя не узнаю?

– ПИСК!

– Слезай немедленно!

– ПИСК!

– Кстати, куда ты девал настоящего ангелочка?

– Запихнул под подушку кресла, – раздался голос с противоположного конца комнаты, где высился буфет. Затем что-то щелкнуло и тот же голос прокаркал: – Ну надо же, какие твердые глазные яблоки!

Сьюзен стремительно пересекла комнату и дернула чашку так резко, что ворон потерял равновесие и упал на спину.

– Это грецкие орехи! – рявкнула она, и орехи раскатились по полу. – А не глазные яблоки! И это детская! А не закусочная для воронов! Мы, видишь ли, как-то не рассчитывали, что к нам сюда залетит подкрепиться ворон! И вообще, в мире полным-полно маленьких круглых предметов, которые не являются глазными яблоками! Все понял?

Ворон закатил глаза.

– Значит, о кусочке теплой печени не стоит даже спрашивать…

– Закрой клюв! Итак, я хочу, чтобы вы оба немедленно убрались отсюда! Не знаю, как вы сюда проникли…

– А закон запрещает спускаться по трубе в канун страшдества?

– …Но я хочу, чтобы вы ушли из моей жизни навсегда! Понятно?

– Крыса сказала, что тебя следует предупредить, – угрюмо произнес ворон. – Хоть ты и чокнутая. Лично я не хотел сюда лететь, у городских ворот издох осел, а теперь мне достанутся только копыта…

– Я вас предупредила?

Снова это чувство. Изменение климата сознания, чувство осязаемости времени…

Смерть Крыс кивнул.

Откуда-то сверху донесся шорох. Из трубы посыпались хлопья сажи.

– ПИСК, – очень-очень тихо сказал Смерть Крыс.

Сьюзен охватило новое чувство – так рыба чувствует новый прилив, поток пресной воды, впадающий в море. В мир рекой лилось время.

Она посмотрела на часы. Половина шестого.

Ворон почесал клюв.

– Крыса говорит… крыса предупреждает: будь осторожна…

Другие тоже не сидели без дела в этот знаменательный канун страшдества. Песочный человек бродил от кровати к кровати со своим мешочком. Дед Мороз рисовал ледяные узоры на окнах[66].

А какое-то сгорбленное существо тащилось по канализационной трубе, увязая в хлюпкой грязи и вполголоса ругаясь.

Существо было одето в заляпанный грязью черный костюмчик, а на голове у него красовалась шляпа, которую в разных частях множественной вселенной называли «котелком», «дерби» или «ну-та-в-которой-ты-смахиваешь-на-идиота». Шляпа была глубоко нахлобучена на уши, и в связи с тем, что вышеупомянутые уши были остроконечными и торчали в стороны, хозяин шляпы и ушей больше походил на некую зловредную крыльчатую гайку.

Данное существо было гномом по форме и феей, вернее, феем по профессии. Феи – это не обязательно волшебницы и не обязательно крошечные полупрозрачные легкомысленные особы. Зачастую фея (или, как в данном случае, фей) – это профессия. Самые крошечные из фей и вовсе не видны глазу[67]. Фея – это всего лишь сверхъестественное существо, призванное что-либо уносить или, как в случае карабкавшегося по канализационной трубе создания, что-либо приносить.

О да, точнее не скажешь. Кто-то должен был этим заниматься, и данный гномик подходил идеально.

О да…

Дерни был обеспокоен. Он не являлся приверженцем насилия, а за последние дни насилия было так много… Если, конечно, тут существовало понятие дня. Эти люди… казалось, они только и думали о том, как бы сделать что-нибудь плохое ближнему своему, без этого их жизнь была скучной и неинтересной. На Дерни они обращали не больше внимания, чем лев – на какого-нибудь муравья, и все же Дерни чувствовал себя неуютно.

Хотя, конечно, неуютнее всего он чувствовал себя рядом с Чайчаем. Даже этот грубиян по прозвищу Сетка относился к Дерни если не с уважением, то с осторожностью, а человек-монстр Банджо вообще ходил за ним по пятам, как щенок.

Как раз сейчас верзила наблюдал за ним.

Банджо Белолилий очень напоминал Ронни Дженкса – хулигана, который только и делал, что травил Дерни в пансионе мамаши Вымблерстон. Ронни не был учеником. Он был внуком или племянником содержательницы, что позволяло ему шататься без дела по всему пансиону и бить любого мальчика, который был меньше, слабее или умнее его, а это более или менее означало, что он мог выбирать из всего мира. В данных обстоятельствах особенно несправедливым казалось то, что он всегда выбирал Дерни.

Дерни не испытывал ненависти к Ронни. Он слишком его боялся. Поэтому очень хотел стать его другом. О, как он об этом мечтал. Ведь в таком случае, возможно – всего-навсего «возможно»! – он будет реже получать по шее и нормально съедать свой завтрак, а не выбрасывать его в отхожее место. Причем день считался удачным, если в отхожем месте оказывался завтрак, а не сам Дерни.

Ну а потом, несмотря на все усилия Ронни, Дерни повзрослел и поступил в Университет. Периодически мать посвящала его в подробности карьеры Ронни (как и многие матери, она полагала, что мальчики были добрыми друзьями, раз вместе учились в школе). Ронни Дженкс женился на девушке по имени Энджи[68] и теперь заведовал фруктовой лавкой. По мнению Дерни, наказание явно не соответствовало преступлению.

Банджо даже дышал похоже (дыхание ведь очень сложный процесс, интеллектуальный и требующий значительных умственных ресурсов). У Ронни всегда была заложена одна ноздря и постоянно открыт рот. Он выглядел так, словно питался невидимым планктоном.

Дерни попробовал сосредоточиться на выполнении работы и не замечать прерывистого бульканья за спиной. Изменение тональности заставило его поднять голову.

– Поразительно, – изумленно промолвил Чайчай. – Как легко у тебя все получается.

Нервно улыбнувшись, Дерни откинулся на спинку стула.

– Гм… думаю, теперь все в порядке, – сказал он. – Просто кое-что нарушилось, когда мы складывали… – Он никак не мог заставить себя произнести это слово, старался даже не смотреть в сторону кучи. А звуки, какие были звуки! – Ну, их…

– И нам больше не придется повторять заклинание? – спросил Чайчай.

– Нет, теперь оно будет действовать вечно. Чем проще заклинание, тем лучше. Это даже не заклинание, а некое изменение, которое происходит при помощи… При помощи…

Он проглотил застрявший в горле комок.

– Гм, я тут подумал… – снова начал он. – Раз я тут больше не нужен… Гм…

– У господина Брауна возникли сложности с замками на верхнем этаже, – перебил его Чайчай. – Помнишь, нам не удалось открыть дверь? Ты ведь наверняка захочешь помочь ему.

Дерни побледнел.

– Но я же не взломщик…

– Похоже, замки волшебные.

«Я не слишком-то хорошо управляюсь с волшебными замками», – хотел было возразить Дерни, но прикусил язык. Он уже понял: если Чайчай хочет, чтобы ты что-то сделал, а ты этого не умеешь – наилучшим (и единственным) выходом будет как можно скорее обрести недостающие умения. Дерни не был дураком. Он видел, как окружающие реагируют на указания Чайчая, а эти окружающие занимались такими вещами, которые Дерни только снились[69].

Увидев спускающегося по лестнице Среднего Дэйва, Дерни даже обрадовался. Это многое говорит о воздействии взгляда Чайчая, если человек чувствует облегчение при виде такого громилы, как Средний Дэйв.

– Мы обнаружили еще одного стражника, сэр. На шестом этаже. Он там прятался.

Чайчай быстро встал.

– Ну надо же. Надеюсь, он не пытался геройствовать?

– О нет, он перепуган до чертиков. Отпустим его?

– Отпустим? – переспросил Чайчай. – В этом что-то есть. Можно, к примеру, попросить Банджо отпустить его, высунув из окна повыше. Я сейчас поднимусь. Идем, господин Волшебник.

Дерни неохотно последовал за Чайчаем вверх по лестнице.

Башня («Если вообще можно назвать данное строение башней», – думал Дерни, привыкший к странной архитектуре Незримого Университета, которая сейчас казалась очень даже нормальной) представляла собой полую трубу. Не менее четырех спиральных лестниц вели наверх, перекрещиваясь на площадках и иногда проходя одна сквозь другую в нарушение всех признанных законов физики. Любой выпускник Незримого Университета лишь пожал бы плечами, но Дерни до выпуска было еще очень далеко. Также взгляд привлекало полное отсутствие теней. На тени, как правило, не обращаешь внимания – на то, как они очерчивают предметы, придают текстуру миру, – пока они вдруг не пропадают. Белый мрамор (да, предположим, что это мрамор), казалось, светился изнутри. Даже если лучи странного солнца и пробивались сквозь окна, то вместо настоящих, честных теней появлялись лишь едва различимые серые пятна. Казалось, башня всеми путями избегала темноты.

Это было страшно. Хотя присутствовал еще целый ряд неприятных моментов – например, когда ты, миновав сложную площадку, шел вверх, на самом деле шагая вниз по обратной стороне лестницы, а далекий пол, вдруг оказавшись у тебя над головой, становился потолком. Когда происходило нечто подобное, все закрывали глаза. Все, кроме Чайчая. Чайчай, напротив, прыгал через ступени и смеялся, как ребенок, заполучивший новую игрушку.

Наконец они поднялись на верхнюю площадку и вошли в коридор. «Предприниматели» толпились у закрытой двери.

– Он там забаррикадировался, – сообщил Сетка.

Чайчай постучал в дверь.

– Эй, там! – крикнул он. – Выходи. Даю слово, что тебе ничего не будет.

– Не выйду!

Чайчай сделал пару шагов назад.

– Банджо, вышибай дверь.

Банджо неуклюже вышел вперед. Пару сильных пинков дверь выдержала, но потом с треском распахнулась.

Стражник прятался за перевернутым шкафом. Увидев Чайчая, он сжался от страха.

– Что вы здесь делаете? – крикнул он. – Кто вы такие?

– А, спасибо, что поинтересовался. Я – твой самый страшный кошмар! – радостно произнес Чайчай.

Стражник задрожал.

– Это… тот, что с гигантским кочаном капусты и размахивающий такой ножастой штуковиной?

– Что-что? – не понял Чайчай.

– Или тот, в котором я падаю, но внизу оказывается не земля, а…

– Нет, на самом деле я…

Стражник вдруг побледнел.

– Неужели тот, в котором кругом, ну, одна грязь, а потом внезапно все становится синим и…

– Нет, я…

– Вот дерьмо, значит, тот, в котором есть дверь, а за дверью нет пола, а когти…

– Нет, – перебил Чайчай. – И не этот. – Он выхватил из рукава кинжал. – Я тот, в котором вдруг из ниоткуда появляется человек и убивает тебя.

Стражник с облегчением улыбнулся.

– Ах, этот… Ну, это ерун…

Рука Чайчая резко выстрелила вперед, и стражник обмяк. А потом, как и все остальные, растворился в воздухе.

– Думаю, я совершил акт милосердия, – сказал Чайчай. – Ведь уже почти страшдество.

Смерть, поправляя под балахоном подушку, стоял на ковре детской комнаты…

Это был старый ковер. Вещи попадали в детскую, совершив полный тур по другим комнатам дома. Очень давно кто-то нашил на основание из мешковины яркие тряпочки, придав ковру вид растафарианского дикобраза, из которого выпустили воздух. Среди тряпочек нашли себе убежище старые сухарики, обломки игрушек и пыль, которую можно было бы вывозить мешками. За свою долгую жизнь ковер-дикобраз повидал немало. И эта самая жизнь его изрядно потоптала.

Сейчас на ковер упал комок грязного, начинавшего таять снега.

Сьюзен побагровела от гнева.

– Я не понимаю почему! – воскликнула она, обходя фигуру. – Это же страшдество! Праздник! Он должен быть веселым, с омелой, остролистом и всем прочим! Это время, когда люди хотят чувствовать себя хорошо и наедаться до отвала! Время, когда люди встречаются со своими родными и…

Она вдруг замолчала, не закончив фразу.

– Ну, то есть в это время люди действительно становятся людьми! – выпалила она. – И на этом празднике они не хотят видеть… какой-то скелет! С фальшивой бородой и подушкой под балахоном! Почему?

Смерть явно нервничал.

– ГМ, АЛЬБЕРТ СКАЗАЛ, ВСЕ ЭТО ПОМОЖЕТ МНЕ ПРОНИКНУТЬСЯ ДУХОМ СТРАШДЕСТВА. Э… ПРИВЕТ, СЬЮЗЕН…

Что-то глухо чавкнуло.

Сьюзен резко развернулась. Честно говоря, она была очень даже признательна за то, что звук отвлек ее внимание.

– Не думай, что я не слышу! Это – виноград, понял? А рядом – мандарины! А ну, вылазь из вазы с фруктами!

– Даже птицы питают надежды… – обиженно произнес ворон, спрыгивая на стол.

– А ты оставь в покое орехи! Они предназначены на завтра!

– ПИШК, – ответил Смерть Крыс, торопливо проглатывая орех.

Сьюзен снова повернулась к Смерти. Искусственный живот Санта-Хрякуса упорно норовил сползти к коленям.

– Это хороший дом, – сказала она. – У меня хорошая работа. Она реальна и связана с нормальными людьми. И я хочу жить реальной жизнью, в которой происходят нормальные события! И вдруг в город приехал старый цирк. Только посмотрите на себя. Весь вечер на арене! Понятия не имею, что происходит, но вы все можете убираться. Это моя жизнь. А не ваша. И я не хочу…

Послышалось приглушенное проклятие, и из каминной трубы вывалилась тощая старческая фигура.

– Та-да! – возвестила она.

– Какое счастье! – зло выпалила Сьюзен. – А вот и эльф Альберт! Так-так-так! Заходи, заходи, где ж ты задержался? Еще немножко, и места для настоящего Санта-Хрякуса совсем не останется.

– ОН НЕ ПРИДЕТ, – сказал Смерть.

Подушка упала на ковер.

– О, и почему же? И Твила, и Гавейн написали ему по письму, – сказал Сьюзен. – В конце концов, есть правила.

– ДА. ПРАВИЛА ЕСТЬ. И ТВОИ ВОСПИТАННИКИ ВКЛЮЧЕНЫ В СПИСОК. Я ПРОВЕРЯЛ.

Альберт сдернул с головы шапку и тыльной стороной ладони вытер черные от сажи губы.

– Я свидетель, проверял. Дважды, – подтвердил он. – Промочить горло ничего не найдется?

– Ну а вы-то все что здесь делаете? – гневно вопросила Сьюзен. – И эти ваши костюмчики… Должна вас расстроить: не смешно.

– ДЕЛО В ТОМ, ЧТО САНТА-ХРЯКУС… СЕЙЧАС ОТСУТСТВУЕТ.

– Отсутствует? В самое страшдество?

– ДА.

– Но почему?

– ОН… КАК БЫ ТЕБЕ СКАЗАТЬ… ПОЖАЛУЙ, В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ЯЗЫКЕ НЕТ ПОДХОДЯЩЕГО ПОНЯТИЯ… БЛИЖЕ ВСЕГО БУДЕТ… УМЕР. ДА. САНТА-ХРЯКУС МЕРТВ.

Сьюзен никогда не вешала чулки на камин. Никогда не искала яичек, что якобы несет мясленичная утка. Никогда не клала зуб под подушку, ожидая, что ночью к ней явится фея-дантист.

Она поступала так вовсе не потому, что ее родители не верили в подобные вещи. Им не нужно было в это верить. Они знали: все эти создания существуют на самом деле. И считали, что лучше б их не было.

Однако подарки Сьюзен получала всегда – и на каждом из них была этикетка с именем дарителя. На мясленицу ей дарили мясленое сладкое яичко. За каждый выпавший молочный зуб отец расплачивался с ней долларом[70]. Все было честно, без обмана.

Сейчас-то она понимала: таким образом родители пытались ее защитить. Но тогда Сьюзен даже не подозревала, что отец ее был учеником Смерти, а мать – приемной дочерью. Сьюзен смутно припоминала, как пару раз они ездили в гости к какому-то очень заботливому и странно худому господину. А потом визиты резко прекратились. А много позже она опять встретилась со своим так называемым дедушкой. Как выяснилось, он не такой уж плохой, у него были и хорошие стороны тоже, но почему же родители проявили подобную бесчувственность и…

Лишь теперь она осознала подлинную причину их поступков. Генетика – это ведь не только червячки-спиральки.

Она, если действительно хотела этого, могла ходить сквозь стены. Ее слова могли становиться действием, ее голос способен был проникать в души людей и дергать там за нужные рычажки. А ее волосы…

Раньше ее волосы были просто растрепанными, вели себя как хотели, но в возрасте семнадцати лет Сьюзен вдруг обнаружила, что они могут по собственному желанию укладываться в ту или иную прическу.

Это стоило ей потери нескольких молодых людей. Волосы, вдруг решившие уложиться по-новому, пряди, сворачивающиеся клубочком, как котята, – такое способно охладить даже самый жаркий пыл.

Впрочем, определенный прогресс был налицо. Сейчас целых несколько дней подряд она могла чувствовать себя настоящим, нормальным человеком.

Но жизнь – коварная штука: вечно подбрасывает нам всякие сюрпризы. Ты выходишь в мир, упорно работаешь над собой, добиваешься успеха, а потом появляется какой-нибудь нежелательный старый родственник.

Гномик, сопя и потея, вылез из очередной канализационной трубы, потуже натянул котелок на уши, швырнул мешок в сугроб и сам прыгнул туда же.

– Отличненько, – буркнул он. – Почти уже на месте. Ну, он у меня попрыгает…

Гномик достал из кармана скомканный лист бумаги и внимательно его изучил. Потом посмотрел на старика, над чем-то тихо трудящегося возле дома по соседству.

Старик стоял у окна и что-то сосредоточенно рисовал на стекле.

Гномик, заинтересовавшись, подошел поближе и окинул работу критическим взглядом.

– Но почему именно папоротник? – спросил он некоторое время спустя. – Красиво, спору нет, однако лично я не дал бы и пенса за какой-то там папоротник.

Фигура с кистью в руке обернулась.

– А мне папоротник нравится, – холодно ответил Дед Мороз.

– Ну а людям, знаешь ли, нравится нечто другое. Печальные большеглазые младенцы, выглядывающие из сапога котята, симпатичненькие щенята…

– Я специализируюсь на папоротниках.

– …Подсолнухи в вазе, красивые морские пейзажи…

– И папоротники.

– А вот тебе ситуация. Какому-нибудь священнослужителю понадобилось расписать купол собора всякими богами и ангелами – что ты будешь делать?

– Он сможет получить сколько угодно богов и ангелов при условии…

– …что они будут похожи на папоротники?

– Меня крайне возмущает обвинение в том, что я зациклился на папоротниках, – сказал Дед Мороз. – А песчаные узоры? У меня они получаются ничуть не хуже.

– Но на что вот это похоже?

– Да, признаю: непосвященному зрителю данное полотно может показаться чересчур папоротниковидным. – Дед Мороз вдруг подозрительно сощурился: – Кстати, а ты кто такой?

Гномик быстро сделал шаг назад.

– На зубную фею ты не похож… Я частенько встречаю их в это время. Очень милые девушки.

– Нет, нет, только не зубы, – пробормотал гномик, прижимая к себе мешок.

– Тогда кто ты такой?

Гномик сказал.

– Правда? – удивился Дед Мороз. – А я думал, это, ну, само собой случается…

– Если уж на то пошло, – огрызнулся гномик, – я тоже думал, что узоры на стекле сами собой случаются. Что-то, вижу, ты не перетруждаешься. Наверное, любишь допоздна поваляться в постели?

– Я вообще не сплю, – отрезал Дед Мороз ледяным голосом и отвернулся. – А теперь прошу меня извинить. Мне предстоит расписать еще много окон. Папоротники рисовать очень трудно. Нужна твердая рука.

– Что значит – мертв? – изумилась Сьюзен. – Как может умереть Санта-Хрякус? Разве он не вроде тебя? Он же…

– АНТРОПОМОРФИЧЕСКАЯ СУЩНОСТЬ. ДА. ОН СТАЛ ТАКИМ. ВОПЛОЩЕННЫЙ ДУХ СТРАШДЕСТВА.

– Но… как? Как можно убить Санта-Хрякуса? Отравить бокал с хересом? Установить в каминной трубе острые пики?

– СУЩЕСТВУЮТ… БОЛЕЕ ХИТРОУМНЫЕ СПОСОБЫ.

– Кхе-кхе-кхе, – громко покашлял Альберт, напоминая о своем существовании. – Проклятая сажа. В горле от нее совсем пересохло.

– И ты занял его место? – спросила Сьюзен, не обращая внимания на Альберта. – Совсем с ума сошел на старости лет?

Смерть ухитрился принять обиженный вид.

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – объявил Альберт, направляясь к выходу из детской.

Сьюзен быстренько загородила ему дорогу.

– Между прочим, а ты что здесь делаешь? – осведомилась она, обрадовавшись возможности переменить тему. – Я думала, ты умрешь, если вернешься в обычный мир!

– НО НАС НЕТ В ЭТОМ МИРЕ, – откликнулся Смерть. – МЫ НАХОДИМСЯ В ОСОБОЙ КОНГРУЭНТНОЙ РЕАЛЬНОСТИ, СПЕЦИАЛЬНО СОЗДАННОЙ ДЛЯ САНТА-ХРЯКУСА. ОБЫЧНЫЕ ЗАКОНЫ ТУТ НЕ ДЕЙСТВУЮТ. ИНАЧЕ КАК ОБЛЕТИШЬ ВЕСЬ МИР ЗА ОДНУ НОЧЬ?

– Вот именно, – с видом знатока подтвердил Альберт. – А я – один из маленьких помощников Санта-Хрякуса. Официальная должность. У меня даже зеленая остроконечная шапочка имеется.

Тут он наконец заметил оставленные детьми бокал хереса и пару репок и быстренько переместился к столу.

Сьюзен была шокирована. Только два дня назад она водила детей в грот Санта-Хрякуса, обустроенный по случаю страшдества в Гостевых рядах. Конечно, там был не настоящий Санта-Хрякус, но актер очень талантливо исполнял его роль. А еще несколько актеров нарядились эльфами и гномами, маленькими помощниками Деда Кабана. Сразу на выходе из магазина устроил небольшой пикет Комитет «Гномы на высоте»[71].

Ни один из тамошних эльфов не походил на Альберта. А если бы таковые там имелись, люди входили бы в грот только с оружием в руках.

– В этом году ты вела себя хорошо? – осведомился Альберт, сплевывая в камин.

Сьюзен молча уставилась на него.

Смерть наклонился к ней, и она посмотрела в синие огоньки, горящие далеко в его глазницах.

– У ТЕБЯ ТОЧНО ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

– Да.

– ТЫ УВЕРЕНА В СВОИХ СИЛАХ? ПО-ПРЕЖНЕМУ ХОЧЕШЬ ВСЕГО ДОБИТЬСЯ САМА?

– Да!

– ХОРОШО. АЛЬБЕРТ, НАМ НЕЛЬЗЯ ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ. ПОЛОЖИМ ИГРУШКИ В ЧУЛКИ И ОТПРАВИМСЯ ДАЛЬШЕ.

В руке Смерти появилась пара писем.

– КСТАТИ, ДЕВОЧКУ В САМОМ ДЕЛЕ ЗОВУТ ТВИЛОЙ?

– Боюсь, что да, но почему…

– А МАЛЬЧИКА – ГАВЕЙНОМ?

– Да. Но послушай, как…

– ПОЧЕМУ ГАВЕЙНОМ?

– Ну, это… хорошее, сильное имя для настоящего воина…

– ПРИДУМАЮТ ЖЕ. НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ САМИ НАПРАШИВАЮТСЯ НА НЕПРИЯТНОСТИ. ГМ, ПОСМОТРИМ… ДЕВОЧКА НАПИСАЛА ПИСЬМО ЗЕЛЕНЫМ КАРАНДАШОМ НА РОЗОВОЙ БУМАГЕ. И В УГЛУ НАРИСОВАЛА МЫШКУ. В ПЛАТЬЕ.

– Это специально, чтобы Санта-Хрякус подумал, что она очень милая девочка. И все ошибки тоже были сделаны специально. Но послушай, почему ты…

– ОНА ПИШЕТ, ЧТО ЕЙ ПЯТЬ ЛЕТ.

– По возрасту – да, а по циничности – все тридцать пять. Но почему именно ты…

– И ОНА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВЕРИТ В САНТА-ХРЯКУСА?

– Ради куклы она готова поверить в кого угодно. Послушай, может, ты наконец объяснишь, почему ты вдруг…

Смерть повесил чулки обратно на камин.

– НАМ ПОРА. ДОБРОГО ТЕБЕ СТРАШДЕСТВА. Э… АХ ДА! ХО. ХО. ХО.

– Хороший херес, – заметил Альберт, вытирая губы.

Ярость возобладала над любопытством, положила его на обе лопатки и взгромоздилась сверху. У любопытства просто не было шансов.

– Глазам своим не верю! – воскликнула Сьюзен. – Ты на самом деле пьешь то, что на самом деле детишки оставляют для Санта-Хрякуса? В самом деле!

– А почему нет? Ему теперь не до того. Там, где он сейчас находится, где бы это ни было. А чего добру пропадать?

– И сколько же таких бокалов ты выпил, позволь спросить?

– Не знаю, не считал, – весело откликнулся Альберт.

– ОДИН МИЛЛИОН ВОСЕМЬСОТ ТЫСЯЧ СЕМЬСОТ ШЕСТЬ, – сказал Смерть. – И СЪЕЛ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ТРИСТА ДЕВЯТНАДЦАТЬ ПИРОГОВ СО СВИНИНОЙ. И ОДНУ РЕПКУ.

– Случайно перепутал с пирогом, – начал оправдываться Альберт. – Честно говоря, спустя определенное количество вкуса уже не чувствуешь.

– И как только ты не лопнул?

– Я всегда отличался хорошим пищеварением.

– ДЛЯ САНТА-ХРЯКУСА ВСЕ ПИРОГИ СО СВИНИНОЙ – ОДИН ПИРОГ СО СВИНИНОЙ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТОГО, ЧТО ПОХОЖ НА РЕПКУ. ПОШЛИ, АЛЬБЕРТ. МЫ ОТНИМАЕМ У СЬЮЗЕН ВРЕМЯ.

– Но почему ты этим занимаешься?! – закричала Сьюзен.

– ИЗВИНИ, НЕ МОГУ СКАЗАТЬ. И ВООБЩЕ, ЗАБУДЬ, ЧТО ВИДЕЛА МЕНЯ. ЭТО ТЕБЯ НЕ КАСАЕТСЯ.

– Не касается? Ничего себе!..

– АЛЬБЕРТ, ПОЙДЕМ…

– Спокойной ночи, – попрощался Альберт.

Раздался бой часов, по-прежнему показывающих полшестого.

И они ушли.

Сани мчались по небу.

– Знаешь ли, она ведь не отступится, – сказал Альберт. – Обязательно постарается выяснить, что происходит.

– НЕУЖЕЛИ?

– Особенно после того, как ей велели обо всем забыть.

– ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК ДУМАЕШЬ?

– Да, – ответил Альберт.

– ПРОКЛЯТЬЕ. СКОЛЬКО МНЕ ЕЩЕ ПРЕДСТОИТ УЗНАТЬ О ЛЮДЯХ, ПРАВДА?

– О… не знаю, – протянул Альберт.

– ПРОИСХОДЯЩЕЕ КАСАЕТСЯ ТОЛЬКО НАС, И НИКОГО ДРУГОГО. ИМЕННО ПОЭТОМУ, НАСКОЛЬКО ТЫ ПОМНИШЬ, Я СТРОГО-НАСТРОГО ЗАПРЕТИЛ ЕЙ ВМЕШИВАТЬСЯ.

– Э-э… ага.

– И ВООБЩЕ, СУЩЕСТВУЮТ ПРАВИЛА.

– Но эти серые паскудники, как ты сам выразился, первыми их нарушили.

– ДА, ОДНАКО Я НЕ МОГУ ПРОСТО ВЗМАХНУТЬ ВОЛШЕБНОЙ ПАЛОЧКОЙ И ВСЕ ИСПРАВИТЬ. ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ПОРЯДОК, ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ. – Некоторое время Смерть молча смотрел вперед, а потом пожал плечами: – У НАС ДЕЛ НЕВПРОВОРОТ. ОБЕЩАНИЯ НУЖНО ВЫПОЛНЯТЬ.

– Ну, ночь еще молода, – сказал Альберт, откидываясь на мешки.

– НОЧЬ СТАРА. НОЧЬ ВСЕГДА СТАРА.

Свиньи неслись галопом.

– Нет, не всегда.

– НЕ ПОНЯЛ?

– Ночь не старее дня, хозяин. Это ведь очевидно. Должен быть день, чтобы все поняли, что такое ночь.

– НО ТАК ЭФФЕКТНЕЕ ЗВУЧИТ.

– Согласен.

Сьюзен стояла у камина.

Не то чтобы она недолюбливала Смерть. Смерть в качестве личности, а не последнего занавеса жизни ей даже нравился. Некоторым странным образом.

И все равно…

Мысль о том, что Мрачный Жнец заполняет в страшдество чулки, не укладывалась в голове, как ни старайся. С таким же успехом можно было бы представить себе старикашку Лихо, замещающего зубную фею. О да… Лихо… Кариесов не оберешься…

Однако, если честно, каким же все-таки извращенным сознанием надо обладать, чтобы по ночам лазать по детским спаленкам?

Конечно, к Санта-Хрякусу это не относилось, но…

Со стороны страшдественского дерева послышался звон.

Ворон осторожно пятился от осколков стеклянного шарика.

– Извини, – промямлил он. – Видовая реакция. Понимаешь… круглое, блестящее… нельзя не клюнуть.

– Эти шоколадные монетки были повешены для детишек!

– ПИСК? – уточнил Смерть Крыс, отступая от блестящих кругляшков.

– Почему он это делает?

– ПИСК.

– Ты тоже не знаешь?

– ПИСК.

– Случилась какая-нибудь беда? Он что-то сделал с настоящим Санта-Хрякусом?

– ПИСК.

– Почему он не хочет говорить?

– ПИСК.

– Спасибо. Ты очень мне помог.

Что-то затрещало. Она резко повернулась и увидела, как ворон сдирает с одного из пакетов красную обертку.

– Немедленно прекрати!

Ворон виновато покосился на нее.

– Я только чуточку, кусочек… – сказал он. – Никто и не заметит.

– На что она тебе сдалась?

– Нас привлекают яркие цвета. Автоматическая реакция.

– Яркие цвета привлекают галок!

– Вот проклятье. Правда?

– ПИСК, – подтвердил Смерть Крыс.

– О, да ты, я вижу, еще и орнитолог! – огрызнулся ворон.

Сьюзен села и вытянула руку.

Смерть Крыс вспрыгнул ей на ладонь. Она почувствовала, как его коготки, похожие на крошечные булавки, вонзаются в кожу.

Все это очень походило на какую-нибудь прелюдию к совместному дуэту прелестной героини и Синей птицы.

Почти походило.

По крайней мере, некоторыми мотивами. Но на данное представление дети до шестнадцати не допускались.

– У него что-то с головой?

– ПИСК, – пожала плечами крыса.

– Но такое ведь могло случиться. Он очень старый, видел немало всяких неприятных вещей…

– ПИСК.

– Все беды мира, – перевел ворон.

– Я поняла, – сказала Сьюзен.

Такой способностью она тоже обладала. Она не понимала, что именно говорит крыса, но общий смысл улавливала.

– Случилось что-то очень плохое и он не хочет мне говорить? – спросила Сьюзен.

Это предположение еще больше разозлило ее.

– И Альберт тоже тут как тут, – добавила она.

«Тысячи, миллионы лет заниматься одной и той же работой… – подумала Сьюзен. – Причем не самой приятной. Не всегда в мир иной уходят милые старички и старушки. И не всегда от старости. Тут всякий сломается…»

Однако кто-то же должен это делать. Сьюзен сразу вспомнилась бабушка Твилы и Гавейна. Однажды она вдруг заявила, что на самом деле является императрицей Крулла, и с тех пор наотрез отказывалась носить какую-либо одежду.

Сьюзен была достаточно умна, чтобы понимать: фраза «кто-то должен это делать» ничего не значит. Люди, произносящие ее, как правило, никогда не добавляют: «…И этот кто-то – я». Однако сидеть сложа руки тоже нельзя. И особого выбора нет. Не то что особого – вообще никакого. Есть только Сьюзен.

Бабушка Твилы и Гавейна сейчас обитала в частной щеботанской лечебнице на берегу моря. В данном случае этот вариант даже не рассматривался. Все прочие пациенты разбежались бы.

Сьюзен сосредоточилась – к этому у нее тоже был талант. Она даже удивлялась: и почему все остальные считают это таким сложным? Закрыв глаза, Сьюзен вытянула перед собой руки ладонями вниз, расставила пальцы и начала опускать руки.

Не успела она их совсем опустить, как часы перестали тикать. Последний удар растянулся надолго, в точности как предсмертный хрип.

Время остановилось.

Однако момент продолжал длиться.

В детстве Сьюзен пару раз навещала дедушку, гостила у него по нескольку дней и все равно возвращалась домой в тот же день, когда и уехала, – согласно настенному календарю. Это всегда ставило ее в тупик, она задавала вопросы, но ответов не получала.

Это было тогда. А сейчас Сьюзен знала – хотя ни одно из человеческих существ не смогло бы разделить с ней это знание. Просто… иногда, как-то, где-то, вдруг, часы переставали иметь значение.

Каждый рациональный миг разделяют миллиарды мигов иррациональных. Где-то вне времени едет в своих санях Санта-Хрякус, зубная фея поднимается по лестнице, Дед Мороз рисует свои узоры, а мясленичная утка откладывает шоколадные яички. В бесконечном пространстве между неуклюжими секундами Смерть двигался как ведьма, танцующая меж каплями дождя.

Люди могли бы… Нет, жить здесь люди не могли бы. Как ни разбавляй вино водой, хоть целую ванну налей – получишь лишь больше жидкости, но количество вина останется прежним. И резинка остается прежней, как ее ни растягивай.

Впрочем, люди могли бы здесь существовать.

Тут никогда не было слишком холодно, хотя воздух покалывал, словно в ясный зимний день. Чисто по привычке Сьюзен достала из шкафа пальто.

– ПИСК.

– Может, ты вернешься к своим крысам и мышам? Тебя, наверное, заждались.

– Не-ка, – ответил за Смерть Крыс ворон, упорно пытающийся сложить когтями красную оберточную бумажку. – Перед страшдеством всегда некоторое затишье. Вот через несколько дней придется побегать. Хомячки всякие, морские свинки… Иногда детишки забывают кормить своих питомцев. Или причиной тому чисто научный интерес: а что у зверьков внутри?

Кстати о детях. Твила и Гавейн – придется их оставить. Но что может с ними случиться? На это просто не будет времени.

Сьюзен поспешно спустилась по лестнице и вышла на улицу.

В воздухе парила снежная завесь. И это вовсе не какое-нибудь поэтическое описание. Снежинки в буквальном смысле висели как звезды на небе. Касаясь Сьюзен, они таяли, вспыхивая электрическими искорками.

На улице было много людей, но время закристаллизовало их. Осторожно лавируя между застывшими прохожими, Сьюзен добралась до парка.

Снег совершил то, на что не были способны ни волшебники, ни Городская Стража: очистил Анк-Морпорк. У города не было времени, чтобы снова выпачкаться. Утром он, возможно, будет выглядеть так, словно его засыпали кофейными меренгами, но сейчас улицы, кусты и деревья были белоснежными.

И вокруг царила тишина. Завесь снега закрыла уличные фонари. Чуть углубившись в парк, Сьюзен почувствовала себя так, словно бы оказалась где-то за городом.

Она сунула в рот два пальца и свистнула.

– Знаешь, это можно было бы проделать более торжественно, – сказал ворон, опускаясь на покрытую снегом ветку.

– Закрой клюв.

– Впрочем, ты хорошо свистишь, лучше, чем многие женщины.

– Кажется, я велела кое-кому закрыть клюв.

Они стали ждать.

– Кстати, зачем ты украл кусочек красной обертки с подарка маленькой девочки? – спросила Сьюзен.

– У меня свои планы, – таинственно произнес ворон.

Они снова стали ждать.

«Интересно, – неожиданно для себя подумала Сьюзен, – а что, если у меня ничего не выйдет? Смерть Крыс, наверное, все животики надорвет…» Этот мелкий крысюк умел хихикать язвительнее всех в мире.

Послышался стук копыт, снег расступился, и появилась лошадь.

Обойдя Сьюзен кругом, Бинки остановилась. От ее боков валил густой пар.

Седла не было. С лошади Смерти не упадешь.

«Если я сяду на нее, все начнется сначала. Я окажусь в совсем другом мире. А ведь я так упорно хваталась за этот, настоящий, мир. И вот мне суждено пасть…»

«Но тебе ведь самой этого хочется… не так ли?» – откликнулся внутренний голос.

Не прошло и десяти секунд, как в парке остался только снег.

Ворон повернулся к Смерти Крыс.

– Ты, случаем, не знаешь, где можно найти веревочку? Или шнурок какой-нибудь?

– ПИСК.

За ней наблюдали.

– Кто она? – спросил один.

– Мы ведь помним, что у Смерти была приемная дочь? Так вот, эта девушка – ее дочь, – сказал один.

– То есть она человек? – спросил один.

– Нечто вроде, – сказал один.

– Ее можно убить? – спросил один.

– О да, – сказал один.

– Ну, тогда все в порядке, – сказал один.

– Э… но мы же не хотим вляпаться из-за этого в неприятности, правда? – спросил один. – Такое не совсем… разрешено. Могут возникнуть вопросы.

– Наш долг – избавить вселенную от всякой сентиментальности, – сказал один.

– И нам будут только благодарны, когда все откроется, – сказал один.

Бинки легко коснулась лужайки перед домом Смерти.

Сьюзен даже не стала проверять переднюю дверь, а сразу направилась к черному входу, который, как она знала, всегда был открыт.

И мгновенно заметила происшедшие изменения. Среди них одно значительное.

Увидев маленькую дверку для кошки, Сьюзен долго ее разглядывала.

А через минуту-другую появилась и сама кошка – ярко-рыжая. Смерив Сьюзен взглядом «я-не-голодна-а-ты-мне-неинтересна», кошка умчалась в сад.

Сьюзен распахнула дверь в кухню.

Все горизонтальные поверхности буквально устилал ковер из кошек всех мастей и размеров. Сотни кошачьих глаз уставились на незваную гостью.

«Типичный синдром госпожи Шамкинг», – подумала Сьюзен. Эта сумасшедшая старушка частенько появлялась в «Заупокое», а одним из синдромов ее помешательства была патологическая страсть к семейству кошачьих. Причем к самым наглым и избалованным его представителям, которые точно знали время завтраков, обедов и ужинов, зато наотрез отказывались признавать существование коробок с песком.

Несколько кошек уткнулись носами в большую миску со сметаной.

Сьюзен никогда не могла понять, чем так привлекательны кошки. Обычно их заводили люди, бывшие без ума от всякого рода пудингов. Встречались даже такие любители кошачьих, которые лучше подарка, чем шоколадный котик, и представить себе не могли.

– А ну брысь! – крикнула Сьюзен. – Вот уж не думала, что он способен завести домашних животных. Причем сразу столько.

Кошки глянули на нее – «А мы и сами собирались уходить!» – и, облизывая усы, удалились.

Миска медленно наполнилась сметаной.

Все кошки до одной были живыми. Цветом тут обладала только жизнь, в то время как все остальное создал Смерть своими руками. Но цвет оказался неподвластен его гению. Как и канализация. Как и музыка.

Сьюзен вышла из кухни и направилась в кабинет.

Здесь ее тоже ждали перемены. Судя по всему, он снова пытался играть на скрипке. Музыкальные инструменты упорно сопротивлялись своему освоению, причем все без исключения.

На письменном столе был беспорядок. Открытые книги лежали стопками. Эти книги Сьюзен так и не научилась читать. Некоторые буквы парили над страницами, другие постоянно менялись местами, составляя затейливые узоры, третьи, такое ощущение, пытались читать вас, пока вы читали их.

Также на столе были разбросаны всякие замысловатые инструменты, с виду имеющие отношение к навигации, – но для плавания по каким морям и под какими звездами были они предназначены?

Несколько страниц пергамента были густо исписаны, и почерк принадлежал Смерти. Очень характерный почерк – Сьюзен больше нигде не встречала таких острых засечек на буквах.

Похоже, Смерть пытался в чем-то разобраться.

«КЛАТЧ – НЕТ. ОЧУДНОЗЕМЬЕ – НЕТ. ИМПЕРИЯ – НЕТ.

СКАЖЕМ, 20 МИЛЛИОНОВ ДЕТЕЙ ПО 2 ФНТ. ИГРУШЕК НА ДУШУ.

РАВНО 17 857 ТОНН. 1 785 ТОНН В ЧАС.

ПАМЯТКА: НЕ ЗАБЫВАТЬ СЛЕДЫ НА КОВРЕ. ОТРАБОТАТЬ ХО-ХО-ХО.

ПОДУШКА».

Она осторожно положила лист на стол.

Рано или поздно это должно было случиться. Смерть интересовался людьми, изучал их, наблюдал за ними, а наблюдение изменяет не только объект, но и наблюдателя. К примеру, человек с головой уходит в изучение личной жизни элементарных частиц, а потом, оторвавшись, вдруг осознает: он знает либо кто он, либо где он, но не то и другое одновременно. Смерть заразился… человечностью. Не в полном смысле этого слова, но симптомы внушали тревогу.

Его дом был построен по образу и подобию человеческих жилищ. Смерть даже создал для себя спальню, хотя никогда не спал. Если он пытался копировать людей, то почему бы ему было не попробовать сумасшествие? В конце концов, оно широко распространено.

А возможно, после стольких тысячелетий ему наконец захотелось стать добрым.

Она вошла в Комнату Жизнеизмерителей. Когда Сьюзен была маленькой девочкой, ей очень нравилось туда пробираться. Но сейчас несмолкаемый шорох песка в миллионах песочных часов, едва слышные хлопки, когда полные часы исчезали и появлялись пустые, не доставляли ей прежнего удовольствия. Теперь-то она знала, что́ на самом деле происходит. Конечно, рано или поздно все умирают. Но слушать это – как-то неправильно…

Она уже собралась было уходить, как вдруг заметила открытую дверь там, где раньше никакой двери не было.

Дверь была замаскирована. Отодвигалась целая секция стеллажей с песочными часами, и…

Сьюзен подвигала дверь пальцем взад-вперед. Стеллажи так плотно примыкали к стене, что заметить узкую щелочку было практически невозможно.

За дверью располагалась еще одна комната – значительно меньшего размера, всего лишь с собор. Но она тоже была заставлена от пола до потолка песочными часами, тускло озаряемыми льющимся из большой комнаты светом. Сьюзен вошла и щелкнула пальцами.

– Свет, – велела она.

Мгновенно зажглись свечи.

Песочные часы здесь были… другими.

Те, что стояли в главной комнате, какими бы метафорическими ни являлись, были вполне осязаемыми предметами из стекла, дерева и бронзы. А эти выглядели так, будто их сделали из бесплотных отблесков и нематериальных теней.

Она посмотрела на самые большие часы.

«ОФФЛЕР» – было написано на них.

«Бог-Крокодил?» – удивленно подумала Сьюзен.

Вообще-то, богам тоже свойственна жизнь – предположительно. Но боги ведь не умирают. Они просто превращаются в призрачные голоса или сноски в учебнике по истории религии.

Здесь были перечислены и другие имена, принадлежащие особам божественного ранга. Некоторые из них она узнала.

Также на полке стояли жизнеизмерители поменьше, и, увидев написанные на них имена, Сьюзен едва не расхохоталась.

– Зубная фея? Лихо? Джон Ячменное Зерно? Мясленичная утка? Бог… чего?

Она сделала шаг назад, и что-то треснуло под ее каблуком.

На полу валялись осколки стекла. Она наклонилась и подняла самый крупный. Только несколько букв остались от выгравированного на стекле имени:

«САНТА…»

– О нет… Так это – правда. Дедушка, что же ты наделал?

Когда она вышла, свечи сразу потухли, и темнота вступила в свои права.

И там, в темноте, среди рассыпанного песка послышалось шипение, потом вспыхнула крохотная искра…

Наверн Чудакулли поправил завязанное на поясе полотенце.

– Ну, господин Модо, как дела?

Университетский садовник отдал честь.

– Баки полны, господин аркканцлер, сэр! – бодро доложил он. – Поддерживал огонь в котлах весь день!

Остальные старшие волшебники толпились у дверей.

– Наверн, – сказал профессор современного руносложения, – я действительно считаю это решение, э-э, несколько немудрым. Комната не зря была закрыта и заколочена.

– Вспомни, что было написано на двери, – добавил декан.

– Это чтобы всякие любопытные сюда не лазили, – отрезал Чудакулли, срывая с куска мыла упаковку.

– Ну да, – кивнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Вот именно. Именно для этого предупреждения и пишут.

– Это – ванная, – твердо сказал Чудакулли. – А вы ведете себя так, будто я собрался в камеру пыток.

– Ванная, – согласился декан, – но спроектировал ее Чертов Тупица Джонсон. Аркканцлер Ветровоск пользовался ею всего один раз, а потом приказал заколотить. Наверн, умоляю тебя, подумай как следует! Это же Джонсон!

Возникла пауза. Даже Чудакулли не сразу нашелся что ответить.

Ныне покойный (к счастью и спокойствию многих) Бергольд Статли Джонсон еще при жизни был признан самым плохим изобретателем на всем Плоском мире. Не просто плохим, а самым плохим. Просто плохие изобретатели создают всякие штуковины, которые наотрез отказываются работать. По сравнению с Чертовым Тупицей Джонсоном все эти люди – мелкие пакостники. Каждый дурак способен создать прибор или механизм, который абсолютно ничего не делает, как бы вы ни давили на кнопку. Нет, Чертов Тупица искренне презирал подобных недотеп. Что бы он ни создавал, все работало – но не так, как было написано на коробке. Вам требуется небольшая ракета «земля – воздух»? Закажите Б. С. Джонсону проект декоративного фонтана. Для него большой разницы не было. Впрочем, неудачи не приводили его в уныние и не лишали любопытства его клиентов, людей, надо признать, психически нездоровых. Музыка, ландшафтное садоводство, архитектура – не было предела многочисленным талантам величайшего на Плоском мире изобретателя.

Тем не менее до сих пор никто не слышал, что Чертов Тупица занимался проектированием и ванных комнат тоже. Впрочем, как заметил Чудакулли, Джонсон спроектировал и построил несколько больших органов, а если вдуматься, ванна – это большей частью те же трубы.

Другие волшебники, работавшие в Университете еще задолго до Чудакулли, дружно заявили, что если Чертовому Тупице Джонсону удалось построить вполне работоспособную ванную комнату, значит, он явно пытался создать что-то совсем другое.

– Знаете, лично я всегда считал, что господин Джонсон был зря оклеветан, – нашелся наконец Чудакулли.

– Ну да, как же! – раздраженно воскликнул профессор современного руносложения. – Примерно с таким же успехом можно заявить, что осам нет никакого дела до варенья!

– Не все созданное им плохо работает, – не сдавался Чудакулли, ласково потирая банную щетку. – Взять, например, ту штуку, которой на кухне чистят картошку.

– Ты имеешь в виду ту самую, на бронзовой пластинке которой написано «Осовершенствованный маникюрный набор»?

– Послушайте, – рявкнул аркканцлер, – это всего лишь вода! Даже сам Джонсон не смог бы придумать с ней что-нибудь опасное. Модо, открыть шлюзы!

Волшебники попятились, а садовник повернул пару богато украшенных бронзовых колес.

– Мне надоело нащупывать среди вас мыло! – выкрикнул аркканцлер, когда вода шумно хлынула по скрытым в стенах трубам. – Гигиена! И это главное!

– Только не говори потом, что мы тебя не предупреждали, – сказал декан, быстренько прикрывая дверь.

– Э… я не до конца изучил, куда ведут некоторые трубы, сэр, – позволил себе сделать замечание Модо.

– Ничего, сейчас все изучим, – бодро пообещал Чудакулли.

Он снял шляпу и водрузил на голову шапочку для душа. Из уважения к профессии она была остроконечной. Затем Чудакулли взял в руку желтую резиновую уточку.

– Эй, человек, поддай жару! Прошу прощения, господин Модо. Я хотел сказать «гном».

– Слушаюсь, аркканцлер.

Модо дернул рычаг. В трубах гулко застучало, из некоторых соединений повалил пар.

Чудакулли еще раз осмотрел ванную комнату.

Сущий клад, никаких сомнений и быть не может. Говорите что хотите, но старине Джонсону иногда кое-что удавалось, пусть и случайно. Вся комната, включая пол и потолок, была покрыта белыми, синими и зелеными плитками. В центре под короной из труб возвышался Патентованный Домашний Суперобмыватель Джонсона системы «Тайфун» (Автоматическая Мыльница Прилагается) – настоящая поэма санитарии из красного и розового дерева и меди.

Аркканцлер заставил Модо до блеска надраить каждую трубу и бронзовый кран. Сколько времени на это ушло!

Чудакулли закрыл за собой дверь из матового стекла.

Изобретатель чуда домашнего обмывания решил сделать простое принятие душа полностью контролируемым процессом, и одна из стен кабинки представляла собой изумительную панель с кранами, отлитыми в виде русалок, раковин и – почему-то – плодов граната. Осуществлялась раздельная подача соленой воды, жесткой воды и мягкой воды. Были предусмотрены огромные рукоятки для точной регулировки температуры. Чудакулли внимательно все осмотрел.

Потом он сделал шаг назад, окинул взором плитки и пропел:

– Ми-и-и! Ми-ми-ми-и!

Голос отразился от стен и вернулся обратно.

– Идеальное эхо! – воскликнул Чудакулли, прирожденный ванный баритон.

Он поднял переговорную трубку, которая была установлена для обеспечения связи между моющимся и водяным техником.

– Все баки на полный вперед, господин Модо.

– Есть, сэр.

Чудакулли открыл кран с надписью «Морось» и сразу же отскочил в сторону, поскольку часть его сознания прекрасно понимала: изобретательность Джонсона могла привести к тому, что конверт не вытаскивался за краешек, а пролетал по всему помещению для сортировки и, пробив стену, удалялся в неизвестном направлении.

На него полился мягкий, теплый душ, который обернул все тело ласкающим туманом.

– Здорово! – воскликнул аркканцлер и попробовал повернуть следующий кран.

«Дождик» оказался более вдохновляющим, «Ливень» заставил ловить ртом воздух, а после включения «Потопа» Чудакулли был вынужден схватиться за панель, так как ему вдруг показалось, что он лишился верхней части черепа. «Волна» заставила соленую воду плескать от одной стены кабинки к другой, а потом спустила ее в специально предусмотренную на полу решетку.

– Все в порядке, сэр? – осведомился снаружи Модо.

– Абсолютно. Но еще есть с дюжину кранов, которые я не успел опробовать!

Модо кивнул и поддал жару. Из густых паров донеслись странные звуки, которые, по мнению Чудакулли, сходили за песню.

– О, я-а-а-а-а-а-а знал… э… какого-то сельскохозяйственного рабочего, по-моему кровельщика… Мы были добрыми друзьями, и… нет, все-таки он был фермером, да, точно, фермером… И дочка у него была по имени… проклятье, как же ее звали?.. Нет, не помню… Так, на чем я остановился? А, да. Припев. Шурум-бурум, смешной какой-то овощ, репка вроде бы, что-то там еще, еще и сладкоголосый солове-е-е-е-ааааррррггхоооооАРРГХХ о о о…

Песня вдруг прекратилась, и Модо услышал яростный грохот воды.

– Аркканцлер?

Некоторое время спустя откуда-то из-под потолка раздался голос, высокий и уже не столь нерешительный:

– Э… будь добр, старина, отключи у себя воду. Только постепенно, если не возражаешь.

Модо медленно повернул колесо. Грохот постепенно смолк.

– Так. Молодец. – Теперь голос доносился с уровня пола. – Отличная работа. Можем определенно назвать это успехом. Да, несомненно. Э… Не мог бы ты помочь мне выйти? Я по какой-то совершенно необъяснимой причине едва стою на ногах…

Модо открыл дверь, помог Чудакулли выбраться и усадил на скамью.

– Да, несомненно, – повторил аркканцлер, глядя на садовника слегка остекленевшими глазами. – Поразительный успех. Э… Но есть небольшая проблема. Модо…

– Да, сэр?

– Там один кран, его не стоит трогать. По крайней мере, пока, – сообщил Чудакулли. – Буду у тебя в долгу, если ты повесишь на него небольшой плакатик.

– Да, сэр?

– Гласящий: «Не трогать ни при каких обстоятельствах» или что-нибудь в этом роде.

– Слушаюсь, сэр.

– Повесь его на кран, на котором большими буквами написано: «РЕЗЙЕГ». Кстати, очень странное слово. Может, там что-то напутали?

– Не знаю, сэр. Все сделаю, сэр.

– И, пожалуй, не стоит распространяться о случившемся.

– Так точно, сэр.

– О боги. Никогда не чувствовал себя таким чистым.

С выгодной позиции, притаившись между потолочными украшениями, за Чудакулли внимательно наблюдал крошечный гном в котелке.

Когда Модо ушел, Чудакулли принялся тщательно вытирать тело огромным махровым полотенцем. Прежнее хладнокровие вернулось к нему, и с губ уже рвалась следующая песня.

– На второй день страшдества… я послал любимой кое-что… непристойную записку, ха, ну да, и куропатку с грушей вместе…

Гномик скользнул вниз по плиткам и стал подбираться к бодро дергающейся фигуре.

Чудакулли после пары попыток вспомнить забытый текст решил исполнить один из вариантов песенки, встречающейся на всех планетах множественной вселенной, где только случаются зимы. Частенько ее использовали в религиозных культах, правда несколько изменяя слова, но вещи, о которых пелось в песенке, имели ровно такое же отношение к богам, как, допустим, корни – к древесным листьям.

– …Солнца восход, бег олененка…

Чудакулли резко развернулся. Конец мокрого полотенца метко ударил гномика прямо в ухо и свалил на спину.

– Я видел, как ты подкрадывался ко мне! – взревел Чудакулли. – Кто ты такой? Мелкий воришка? Или, того хуже, какой-нибудь извращенец?

Гномик тщетно пытался отползти по скользкому полу.

– А ты кто такой, господин? Ты ведь не должен меня видеть!

– Я – волшебник! Мы видим все, что существует, а в случае с казначеем – даже то, чего не существует. Что у тебя в мешке, признавайся!

– Только не надо открывать мешок, господин. Тебе это совсем не понравится!

– Почему? Что у тебя там?

Гномик обмяк.

– Главное не то, что там содержится, а то, что оттуда появится. Их нужно выпускать по чуть-чуть, даже не знаю, что будет, если все они вывалятся сразу!

Явно заинтересовавшись, Чудакулли потянул за веревочку.

– Господин, ты об этом сильно пожалеешь, – взмолился гномик.

– Правда? Кстати, что ты здесь делаешь, а, юноша?

Гномик наконец сдался.

– Ну… знаешь зубную фею? Слышал о такой?

– Да, конечно, – кивнул Чудакулли.

– Ну… я, конечно, не она. Но занимаемся мы примерно одним и тем же…

– Что? Ты что-нибудь уносишь?

– Э… Не то чтобы уношу… Скорее… приношу.

– А… типа новых зубов?

– Э… типа всяких грибков, – признался гномик.

Смерть бросил мешок в сани, а затем забрался сам.

– У тебя все отлично получается, хозяин, – похвалил его Альберт.

– ПОДУШКА МЕШАЕТ, – в который раз затягивая пояс, пожаловался Смерть. – Я НЕ ПРИВЫК К БОЛЬШОМУ ЖИВОТУ.

– Лучшего живота я предложить не мог, хозяин. Ты, так сказать, взял с места в галоп.

Альберт открыл бутылку с холодным чаем. От выпитого хереса его мучила жажда.

– Все отлично, – повторил он. – Сажа, следы на ковре, выпитый херес, следы саней на крыше… Должно сработать.

– ДУМАЕШЬ?

– Уверен.

– КРОМЕ ТОГО, Я ПОСТАРАЛСЯ СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ КОЕ-КТО ИЗ ДЕТИШЕК МЕНЯ УВИДЕЛ, – гордо заявил Смерть. – Я ЧУВСТВУЮ, КОГДА ОНИ ПОДСМАТРИВАЮТ.

– Отлично придумано, сэр.

– АГА.

– Хотя не могу не посоветовать… Вполне достаточно традиционного «Хо-хо-хо». Не надо говорить ничего типа: «Трепещите, презренные смертные», если не хочешь, чтобы дети выросли ростовщиками или еще кем-нибудь в том же роде.

– ХО. ХО. ХО.

– Вот-вот, уже гораздо лучше получается. – Альберт торопливо уткнулся в записную книжку, чтобы Смерть не видел его лица. – Еще должен заметить, хозяин, самым убедительным будет появление на публике. Точно говорю.

– ОБЫЧНО Я ТАК НЕ ПОСТУПАЮ.

– Санта-Хрякус – общественный деятель, хозяин. Очень хорошо, что кое-кто из детей видел тебя, но одно публичное появление принесет куда больше плодов. Крайне полезно для атрофировавшихся мышц веры, так сказать.

– ПРАВДА? ХО. ХО. ХО.

– Просто отлично, хозяин. О чем это я?.. Ах да… лавки и магазины закрываются поздно. Многих детей приводят посмотреть на Санта-Хрякуса. Понимаешь? Не на настоящего, конечно, а на какого-нибудь старикашку с подушкой под балахоном. Никого из присутствующих я, разумеется, не имею в виду, хозяин.

– НА СТАРИКАШКУ, ЗНАЧИТ? ХО. ХО. ХО.

– Хозяин, я вовсе не имел в виду, что нам нужно…

– А ДЕТИ ОБ ЭТОМ ЗНАЮТ? ХО. ХО. ХО.

Альберт задумчиво почесал нос.

– Думаю, да, хозяин.

– ТАК НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ВОЗНИКЛИ… ТРУДНОСТИ. ВЕРА БЫЛА СКОМПРОМЕТИРОВАНА. ХО. ХО. ХО.

– Возможно, хозяин. Э… хо-хо…

– И ГДЕ ПОКАЗЫВАЮТ ЭТУ ПАРОДИЮ? ХО. ХО. ХО.

Альберт наконец сдался.

– Ну, к примеру, в магазинчике Крохобора, что в Гостевых рядах. Очень популярное место – грот Санта-Хрякуса. Видимо, у них самый удачный Санта-Хрякус.

– ЧТО Ж, ДАВАЙ-КА НАВЕДАЕМСЯ ТУДА. ОНИ БУДУТ ПОРАЖЕНЫ. ДО СМЕРТИ. ХО. ХО. ХО.

– Гм, как скажешь, хозяин.

– ЭТО БЫЛА ИГРА СЛОВ, АЛЬБЕРТ. НЕ ЗНАЮ, ЗАМЕТИЛ ЛИ ТЫ.

– В душе я просто хохочу, хозяин.

– ХО. ХО. ХО.

Аркканцлер Чудакулли улыбнулся.

Он часто улыбался, поскольку принадлежал к тем людям, которые улыбаются, даже когда встревожены. Однако сейчас он улыбался потому, что был горд. Немного помят, но горд.

– Изумительная ванная, не правда ли? – вопросил он. – И представляешь, она была заколочена! Надо ж было совершить такую глупость. Я имею в виду, может, на первых порах и были некие проблемы, – дипломатично заявил он, – но этого следовало ожидать. А ведь здесь есть буквально все. Ванны для ног в виде раковин. Ты только посмотри. Целый шкаф купальных халатов. А этот кран включает в ванне какую-то штуку, от которой вода начинает пузыриться, даже если ты к гороху год не подходил. Вот в этой штуковине, которую держат русалки, скрывается специальный горшок для обработки ногтей на ногах. Я же говорю, здесь есть все.

– Специальный горшок для обработки ногтей? – переспросил грибной гномик.

– Воды бояться – в ванну не ходить, – нравоучительно изрек Чудакулли, поднимая крышку богато украшенной банки с надписью «Ароматические соли» и доставая бутылку вина. – А против такой вот штуки для обработки ногтей и подобных причуд ни один человек не устоит. Старая добрая магия. Древнейший принцип.

Он посмотрел бутылку на свет.

– Должно было достаточно охладиться, – сказал он, вынимая пробку. – Стало быть, грибки?

– Понятия не имею зачем, – пожал плечами гномик.

– Что, и ты не знаешь?

– Нет. Вдруг очнулся и почувствовал себя грибным гномиком.

– Поразительно, – восхитился Чудакулли. – Мой отец любил говорить, мол, если ходишь босым, к тебе непременно заявится грибной гномик. Но я понятия не имел, что ты действительно существуешь. Считал, он все придумал. Зубные феи, да, и эти крошечные существа, живущие в цветах, – сам коллекционировал их в детстве, но никаких сказок о грибных гномиках я не припомню. – Он отпил вина и задумался. – Кстати, у меня есть дальний родственник по имени Грибб. И должен признаться, я всегда почему-то завидовал его имени…

Он посмотрел на гномика поверх бокала.

Нельзя стать аркканцлером, не развив особый нюх на малейшую возможность неприятностей. Нет, это не совсем точно. Нельзя долго оставаться аркканцлером, так будет точнее.

– Ну и как тебе твоя работа, а? – спросил Чудакулли задумчиво.

– Заниматься перхотью было бы куда приятнее, – сообщил гномик. – По крайней мере, больше бываешь на свежем воздухе и всякое такое.

– Думаю, следует все тщательно проверить, – покачал головой Чудакулли. – Конечно, может, все, что ты сказал, полная ерунда…

– Ну спасибо, – мрачно поблагодарил его грибной гномик.

По мнению Вернона Крохобора, в нынешнем году грот особо удался. Актеры старались. Сани Санта-Хрякуса были произведением искусства, а кабаны выглядели почти настоящими благодаря чудесному розовому оттенку.

Грот занимал почти весь первый этаж. Одного из эльфов пришлось наказать за курение позади Волшебно-Журчащего Водопада, а заводные Куклы Всех Народов, призванные воплощать Дружную Семью, немного дергались и частенько ломались, но в итоге представление было усладой всех детских сердечек.

Дети выстраивались в очередь вместе с родителями и, вытаращив глаза, смотрели на представление.

Деньги текли. О, как они текли.

Для того чтобы не искушать служащих, господин Крохобор натянул под потолком магазинчика провода. В центре каждого зала в маленькой будке сидела кассирша. Продавцы получали деньги от покупателей, клали их в маленькие подвесные вагончики, которые с жужжанием мчались к кассиру, который отсчитывал сдачу и посылал вагончики обратно. Таким образом исключалась сама возможность искуса, а маленькие вагончики метались по залу как угорелые.

Господин Крохобор любил страшдество. Все ради детей, ради них одних.

Он заложил пальцы за жилетку и просиял.

– Как дела, госпожа Хардинг?

– Отлично, господин Крохобор, – кротко ответила кассирша.

– Превосходно. – Он посмотрел на столбики монет.

Ослепительная молния с треском скользнула от монет к металлической решетке.

Господин Крохобор удивленно сморгнул. С металлической оправы очков госпожи Хардинг тоже сорвались несколько искорок.

Сам грот изменился. Буквально на долю секунды у господина Крохобора появилось ощущение скорости, а потом все вокруг с визгом остановилось. Но это же нелепо!

Четыре кабанчика из папье-маше взорвались. Картонное рыло с глухим стуком отрикошетило от головы господина Крохобора.

На месте прелестных свинок появились, брызгая слюной и ворча… вероятно, тоже свиньи, потому что, насколько помнил господин Крохобор, у гиппопотамов не бывает остроконечных ушей и колец в пятачках. Но эти твари были огромными и серыми, покрытыми жесткой щетиной, и над каждой поднималось облако зловонного пара.

И выглядели они не так уж и мило. В них не было ровным счетом ничего очаровательного. Одна из тварей повернулась к нему, смерила алым оком и даже не сказала «хрю» – что должна говорить, по мнению родившегося и выросшего в городе господина Крохобора, всякая нормальная свинья.

– Гхнааарррункх, – изрекла тварь.

Сани тоже изменились. Господину Крохобору очень нравились прежние сани с изящными серебряными завитками. Он лично руководил наклеиванием каждой серебристой звездочки. И все это великолепие валялось теперь в обломках под полозьями здоровенных жутких саней, выглядящих так, будто грубо напиленные колобахи водрузили на две криво обструганные доски. Эти сани были древними, и украшали их совершенно неуместные резные оскалившиеся морды.

Родители кричали и пытались увести детей, но это удавалось им с трудом. Детей влекло к саням, как ос к варенью.

Размахивая руками, господин Крохобор кинулся к кошмарному явлению.

– Прекратите! Прекратите немедленно! – кричал он. – Вы же детей напугаете!

Но тут он услышал, как какой-то маленький мальчик за его спиной сказал:

– У них даже клыки есть. Круто!

А его сестра ответила:

– Смотри, смотри, он писает!

К потолку поднялось огромное облако желтого пара.

– К лестнице течет! – продолжала комментировать девочка. – Все, кто не умеет плавать, держитесь за перила!

– Я слышала, детей, которые плохо себя вели, они едят заживо, – авторитетно и с явным одобрением заявила другая девочка. – Без остатка. Даже кости. Хрум-хрум-хрум…

– Что ты как маленькая, – важно высказался мальчик постарше. – Они ж ненастоящие, просто внутри сидит волшебник или установлен заводной механизм. Каждый дурак знает, что они нена…

Один из кабанов повернулся и посмотрел на него. Всезнайка предпочел спрятаться за мамой.

Господин Крохобор со слезами ярости на щеках наконец пробился сквозь толпу и подбежал к гроту Санта-Хрякуса.

– Это все КГВ рук дело? – заорал он, хватая первого попавшегося под руку испуганного эльфа. – Ну точно! Решили меня разорить, гады! На детей им плевать! О, мои славные куколки!

Эльф ничего не ответил. Дети рвались к вновьприбывшим кабанам, несмотря на отчаянные попытки матерей их оттащить. Одна девочка протянула апельсин.

Заводные Куклы Всех Народов определенно сломались. Музыкальная шкатулка под сценой продолжала играть «Если бы дети всего Диска…», но стержни фигур согнулись, и клатчский мальчик ритмично лупил парадным мечом по голове омнианскую девочку, а девочка в национальном костюме Агатовой империи пинала прямо в ухо крошечного лламедийского друида. Собравшиеся вокруг маленькие зрители одобрительными криками поддерживали всех по очереди, вне зависимости от нации и вида.

– Э-э… в гроте еще хуже, господин Кро… – начал было эльф.

Фигура в красно-белом костюме пробилась сквозь толпу и сунула в руки господина Крохобора накладную бороду.

– Все, с меня хватит, – заявил человек в костюме Санта-Хрякуса. – Запах апельсинов и мокрые штаны я еще стерплю, но это уже слишком.

И, раздвинув очередь, актер удалился. Господин Крохобор успел только услышать, как он возмущенно добавил:

– Ха, и он называет себя Санта-Хрякусом?!

Господин Крохобор принялся пробиваться к гроту.

Там в огромном кресле кто-то сидел, качая на одном из коленей ребенка. Фигура была… странной. Она была определенно одета в костюм Санта-Хрякуса, но господин Крохобор никак не мог разглядеть ее толком, сосредоточить на ней взгляд: почему-то глаза упорно уезжали в сторону, чтобы незнакомец маячил на самой кромке зрения. Это было все равно что пытаться увидеть собственное ухо.

– Что здесь происходит? Что происходит? – завопил он.

На его плечо легла чья-то рука. Он обернулся и узрел перед собой одного из эльфов. По крайней мере, человек был одет в костюм одного из волшебных помощников Санта-Хрякуса, но одежда сидела как-то криво, словно этот эльф одевался второпях.

– А ты кто такой?

Эльф вынул изо рта замусоленный бычок и злобно уставился на него.

– Твой давным-давно потерянный дядюшка.

– Ты не эльф!

– Не-ка, я – сказочный сапожник.

– И ЧТО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ НА СТРАШДЕСТВО, А, МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК? – произнес за спиной у господина Крохобора чей-то голос.

Господин Крохобор в ужасе обернулся.

Перед… за неимением лучших вариантов, выразимся так: перед Санта-Хрякусом-узурпатором… стоял ребенок неопределенного пола – одна большая вязаная шапочка с кисточками.

Существовал определенный ритуал, который повторялся из раза в раз и никогда не менялся. И происходило все следующим образом: ребенок, как правило, терял дар речи, а присутствовавшая возле него мамаша наклонялась, снизу заглядывала Санта-Хрякусу в глаза и произносила очень многозначительным тоном, который взрослые обычно используют, когда устраивают некий заговор против детей: «Ты ведь хочешь куколку маленького лудильщика, правда, Дорин? А еще набор кухонной посуды, который видела на витрине? И книжку с кухонными аппликациями? Ну, что надо сказать?»

И ошеломленное дитя должно было прошептать:

– ’П’сибо.

После чего получало надувной шарик или апельсин.

Но на этот раз мамаше удалось произнести только:

– Ты ведь хочешь…

– СКАЖИ, ДИТЯ, А ПОЧЕМУ У ТЕБЯ РУКИ ВИСЯТ НА ВЕРЕВОЧКАХ?

Дитя посмотрело на рукава, к которым были привязаны варежки, и подняло руки.

– Ваешки, – сообщило оно.

– ПОНЯТНО. ОЧЕНЬ ПРАКТИЧНО.

– А ты наштоящий? – спросила шапка.

– А ТЫ КАК ДУМАЕШЬ?

Шапка хихикнула.

– Я видела, как твоя швинка писала!

Судя по тону, более увлекательного зрелища шапке с кисточками видеть еще не приходилось – и в ближайшее время вряд ли придется.

– О. Э… ХОРОШО.

– У нее был такой большой…

– НУ И ЧТО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ НА СТРАШДЕСТВО? – торопливо перебил ее Санта-Хрякус.

Мама вспомнила свою связанную с расходами реплику и быстренько затараторила:

– Она хочет…

Санта-Хрякус нетерпеливо щелкнул пальцами, и рот заботливой мамаши захлопнулся.

Поняв, что такой шанс предоставляется только раз в жизни, дитя стремительно выпалило:

– Я хочу амию. И башой замок с такими остиями. И меч.

– ЧТО-ЧТО? – не понял Санта-Хрякус.

– Башой меч, – поправилось дитя после некоторых раздумий.

– ХОРОШО.

«Потерянный дядюшка» подтолкнул Санта-Хрякуса локтем.

– Они должны сказать «спасибо».

– ТЫ УВЕРЕН? МНЕ ЕЩЕ НИКОГДА И НИКТО НЕ ГОВОРИЛ «СПАСИБО».

– А Санта-Хрякусу говорят, – прошипел Альберт. – А ведь он – это ты, правильно?

– ДА. КОНЕЧНО. ГМ. ТЕБЕ ПОЛАГАЕТСЯ СКАЗАТЬ «СПАСИБО», МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК.

– ’П’сибо.

– ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО. ЭТО ЧАСТЬ СОГЛАШЕНИЯ.

– Лано.

– ЗНАЧИТ, МЫ ЗАКЛЮЧИЛИ КОНТРАКТ.

Санта-Хрякус потянулся к мешку и достал оттуда…

…Очень большую модель замка с остроконечными коническими крышами на башнях, словно созданных для заточения принцесс…

…А также коробку с несколькими сотнями рыцарей и воинов в ассортименте…

…И меч. Он был добрых четыре фута в длину, и кромка его ослепительно блестела.

Мамаша от удивления открыла рот.

– И это вы называете детскими игрушками?! – завопила она. – Но это же опасно!

– ЭТО МЕЧ, – возразил Санта-Хрякус. – ГДЕ ТЫ ВИДЕЛА БЕЗОПАСНЫЕ МЕЧИ?

– Она маленькая девочка! – заорал господин Крохобор.

– МЕЧ – ОЧЕНЬ ПОЗНАВАТЕЛЬНАЯ ШТУКА.

– А если она случайно порежется?

– ИСТИННОЕ ПОЗНАНИЕ ПРИОБРЕТАЕТСЯ ЧЕРЕЗ ОПЫТ.

«Потерянный дядя» что-то прошептал ему на ухо.

– ПРАВДА? НУ ЧТО Ж, ПРИДЕТСЯ ПОВЕРИТЬ НА СЛОВО. В КОНЦЕ КОНЦОВ, КТО Я ТАКОЙ, ЧТОБЫ СПОРИТЬ?

Лезвие стало деревянным.

– И все остальное ей тоже не нужно! – воскликнула мамаша, хотя недавние слова ее дочки свидетельствовали об обратном. – Она ведь девочка! И я… я не могу позволить себе такие шикарные игрушки!

– НО ЭТО ЖЕ ПОДАРОК, – несколько озадаченно произнес Санта-Хрякус.

– Подарок? – не поняла мать.

– Подарок? – с ужасом переспросил Крохобор. – Нет! Это наш товар! Какое право ты имеешь раздаривать его направо-налево?! Мы тут деньги зарабатываем, а не подарки да… Ну, то есть… да, конечно, страшдество, детям надо дарить игрушки, – быстро поправился он, поняв, что на него с изумлением смотрят люди. – Но сначала их надо купить, понимаешь? Я имею в виду… ха-ха. – Он нервно засмеялся, все четче осознавая, что происходит нечто странное, и чувствуя на себе подозрительный взгляд «потерянного дядюшки». – Игрушки ведь не делаются волшебными эльфами, живущими у Пупа, ха-ха-ха…

– Вот именно, – глубокомысленно произнес «дядюшка». – Только маньяк может дать эльфу стамеску, если, конечно, не хочет, чтобы ему на лбу вырезали его инициалы.

– Значит, все это бесплатно? – резко спросила мать Дорин, наотрез отказываясь уходить от центральной темы разговора.

Господин Крохобор беспомощно посмотрел на игрушки. Они определенно не были похожи на те, что хранились у него на складе.

А затем он попытался повнимательнее рассмотреть нового Санта-Хрякуса. Каждая клетка его мозга твердила, что это веселый толстячок в красно-белом костюмчике.

Ну… почти каждая. Некоторые клетки, более прозорливые, сообщали, что глаза на самом деле видят нечто иное. Правда, что именно – тут глаза и клетки никак не могли сойтись во мнениях. А еще пара клеток просто взяла и отключилась.

– Гм… Кажется, да, – процедил господин Крохобор сквозь зубы.

Несмотря на страшдество, во всех зданиях Университета кипела лихорадочная деятельность. Волшебники в любом случае[72] не ложились спать рано, но сегодня в самую полночь должен был начаться Страшдественский пир.

Как известно, существуют слабые энтропические принципы и сильные энтропические принципы. Слабые принципы в основном гласят об удивительной сущности вселенной, позволившей людям эволюционировать до такой степени, чтобы жить, например, в университетах, в то время как сильные принципы сообщают: напротив, весь смысл существования вселенной заключается в том, чтобы люди не только могли работать в университетах, но и писать статьи в огромные научные труды со словами «космический» или «хаос» в своих заголовках[73].

Профессор энтропии Незримого Университета изобрел еще один, специальный и неотвратимый, энтропический принцип, гласивший следующее: единственная причина существования вселенной – это обеспечение эволюции профессора энтропии Незримого Университета. Но то лишь официальное изложение данной теории, а на самом деле в нее верят практически все; разница состоит лишь в имени или названии профессии человека, чью эволюцию и благосостояние призвана обеспечить вселенная.

Об истинных масштабах Страшдественского пира можно было получить представление из того факта, что легкой закуской в Незримом Университете назывались три-четыре блюда, не считая сыров и орешков.

Некоторые волшебники начинали практиковаться загодя. Декан, в частности, теперь мог поднять на вилке двадцатифунтового индюка. Ожидание полуночи только придавало здоровую остроту профессионально отточенным аппетитам.

В зданиях царило приятное ожидание, слюнные железы уже шипели в предвкушении, заранее подбирались пилюли и порошки, которые через несколько часов могли понадобиться для отражения контратаки скопившихся чуть ниже грудной клетки и воюющих друг с другом восемнадцати блюд.

Подняв воротник балахона, Чудакулли вышел на снег. В окнах факультета высокоэнергетической магии горел свет.

– Ну, не знаю, не знаю… – пробормотал аркканцлер. – Ночь перед страшдеством, а они еще работают. Это ненормально. Страшдество ведь… Вот когда я был студентом, к этому времени я уже успевал дважды протрезветь…

На самом деле Думминг Тупс и его группа студентов-исследователей подготовились к встрече страшдества. Они украсили Гекс веточками остролиста, а на большой стеклянный купол, под которым находился главный муравейник, надели бумажную шляпу.

Чудакулли казалось, что при каждом его посещении что-то новое появлялось в… механизме, думающей машине – или как там еще называли эту штуковину. Иногда всего за одну ночь таинственный прибор самостоятельно перестраивался. А иногда, по словам Думминга, Гекс составлял и выдавал планы того, что ему требовалось. Как правило, от этой штуковины у Чудакулли по спине начинали бегать мурашки. Впрочем, сегодня мурашки принялись скакать особенно оживленно: перед странным прибором сидел казначей. На мгновение Чудакулли даже думать забыл о всяких грибных гномиках.

– А ты что здесь делаешь, старина? – осведомился он. – Ты же должен быть у себя в комнате и интенсивно прыгать, освобождая побольше места в животе. Сегодня ведь Страшдественский пир, помнишь?

– Ура всему розовому, синему и зеленому, – откликнулся казначей.

– Э… мы думали, что Гекс может… ну… помочь, сэр, – сообщил Думминг Тупс, считавший себя символом разумности Незримого Университета. – Решить проблему казначея. Мы думали, это будет ему хорошим подарком на страшдество.

– О боги. У казначея нет никаких проблем, – сказал Чудакулли и похлопал бесцельно улыбавшегося человека по голове, одновременно произнося одними губами слова «совсем сбрендил». – Немного рассеян, и все. Я сказал: «НЕМНОГО РАССЕЯН», да? Неудивительно: он столько времени проводит, складывая эти числа. На свежий воздух и не выходит. Я сказал: «МАЛО БЫВАЕШЬ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ, СТАРИНА!»

– Мы подумали, может, ему хочется с кем-нибудь поговорить… – растерянно промолвил Думминг.

– Что-что? Но я с ним постоянно разговариваю! Стараюсь как можно меньше оставлять его наедине с собой, – пожал плечами Чудакулли. – А то он сразу начинает хандрить.

– Э… да… определенно, – дипломатично заметил Думминг. Он помнил казначея как человека, который считал очень веселым времяпровождением поглощение яйца всмятку. – Итак… э… но мы попробуем еще раз, хорошо? Ты готов, господин Динвидди?

– Да, спасибо, зеленый и немного корицы, если не затруднит.

– Интересно, о чем он будет разговаривать с машиной? – мрачно сказал Чудакулли. – У этой штуки и ушей-то нет.

– На самом деле мы сделали одно ухо, – возразил Думминг. – Э…

Он показал на большой барабан в лабиринте трубок.

– А это не слуховая ли труба Ветром Сдумса торчит оттуда? – подозрительно осведомился Чудакулли.

– Она самая, аркканцлер. – Думминг откашлялся. – Тут такое дело: звук распространяется волнами…

Неожиданно вспомнив, что разговаривает с волшебником, Думминг осекся. Предугадать ход мыслей Чудакулли было довольно просто: раз «волны» – значит, «море». А дальше начнется бессмысленный спор, каких случалось уже немало. Возникнет очередное бездонное недопонимание, которое всегда возникало при попытке что-либо объяснить аркканцлеру. Наверняка будут помянуты «прибой», «песок», а то и «мороженое»…

– Все происходит при помощи магии, аркканцлер, – поправился Думминг, отказываясь от борьбы.

– А, понятно, – несколько разочарованно произнес Чудакулли. – Значит, никаких там сложностей с пружинками, шестеренками и трубочками?

– Никаких, сэр, – кивнул Думминг. – Простая магия. Правда, достаточно передовая.

– Все понятно. И каков ее итог?

– Гекс может слышать все, что ты ему говоришь.

– Интересно. Значит, не надо пробивать дырки в картонках и нажимать на клавиши, чем вы тут постоянно занимаетесь?

– Я сейчас все продемонстрирую, сэр, – пообещал Думминг. – Так, Адриан, инициализируй ГБР.

– Как это? Как это? – заинтересованно спросил Чудакулли из-за его спины.

– Это значит… ну, потяни главный большой рычаг, – неохотно пояснил Думминг.

– А. ГБР куда короче. Разумно, разумно…

Думминг вздохнул:

– Совершенно согласен, аркканцлер.

Он кивнул одному из студентов, который потянул красный рычаг с табличкой «Не тянуть». Где-то внутри Гекса пришли в движение шестеренки. Маленькие заслонки перед муравейниками открылись, и миллионы муравьев побежали по паутине стеклянных трубок. Думминг принялся стучать по деревянной клавиатуре.

– Никак понять не могу, как ты помнишь, что надо делать, – покачал головой Чудакулли, наблюдая за его действиями с некоторым оттенком изумленного интереса.

– В основном я действую интуитивно, аркканцлер, – ответил Думминг. – Хотя следует затратить определенное время на начальное обучение. Итак, казначей, – добавил он, – в принципе, уже можно что-нибудь сказать…

– Он говорит: «СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ, КАЗНАЧЕЙ!» – услужливо прокричал Чудакулли прямо в ухо казначею.

– Штопор? Это ж перышко, говорила няня, – откликнулся казначей.

Внутри Гекса что-то закрутилось. В дальней части комнаты неуклюже начало вращаться модернизированное водяное колесо, увешанное бараньими черепами.

Гусиное перо, закрепленное в переплетении пружин и направляющих, принялось выводить буквы:

«+++ Почему Ты Считаешь Себя Перышком? +++»

На мгновение казначей замешкался, а потом ответил:

– Знаешь, у меня есть своя ложка.

«+++ Расскажи Мне О Своей Ложке. +++»

– Э-э… она маленькая…

«+++ Твоя Ложка Тебя Беспокоит? +++»

Казначей нахмурился. Но затем ожил.

– Оп-ля, а вот и господин Студень! – воскликнул он, но как-то не очень воодушевленно.

«+++ Как Долго Ты Был Господином Студнем? +++»

Казначей аж взвился.

– Ты что, издеваешься надо мной? – выкрикнул он.

– Поразительно! – воскликнул Чудакулли. – Эта штуковина все-таки его достала. Получше пилюль из сушеных лягушек будет! Как тебе это удалось?

– Э… – смутился Думминг. – Так получилось…

– Поразительно, – повторил Чудакулли, выколачивая трубку о наклейку Гекса с надписью «Муравейник Inside». – Значит, эта штука – искусственный мозг?

– Можно выразиться и так, – осторожно заметил Думминг. – Конечно, Гекс не умеет мыслить. Совсем нет. Это просто кажется, что умеет.

– А-а, навроде декана, понял, понял… – кивнул Чудакулли. – А можно засунуть такой вот мозг в голову декана?

– Аркканцлер, прибор весит десять тонн.

– Правда? О-очень большой лом понадобится… – Он немного помолчал, а потом опустил руку в карман. – Кстати, я же пришел сюда по делу. Позвольте представить: грибной гномик…

– Привет, – застенчиво поздоровался гномик.

– …И появился он, чтобы сегодняшнюю страшдественскую ночь провести вместе с нами. Знаешь, мне показалось это странным. Конечно, любое страшдество сопровождается чем-то нереальным, – пояснил Чудакулли. – Последняя ночь в году и так далее. Санта-Хрякус везде крутится и тому подобное. Время самых длинных теней и все прочее. Собирается вся оккультная чепуха за весь год. Всякое может случиться. Я подумал, может, ты его проверишь? Хотя, наверное, волноваться не о чем.

– Грибной гномик? – переспросил Думминг.

Гномик покрепче прижал к себе мешок.

– А что особенного? – пожал плечами Чудакулли. – В конце концов, бывают же зубные феи, верно? Кстати, есть бог вина, так почему бы не быть богу похмелья…

Он вдруг замолчал.

– Никто ничего не слышал?

– Что-что, аркканцлер?

– Динь-динь-динь, как серебряный колокольчик.

– Прошу прощения, сэр, но я ничего не слышал.

Чудакулли пожал плечами.

– Ну и ладно… о чем это я?.. Ах да… так вот, до сегодняшнего вечера о грибном гномике никто никогда не слышал.

– Это верно, – подтвердил гномик, – даже я не слышал о себе до сегодняшнего вечера.

– Мы выясним все, что можно, аркканцлер, – дипломатично заявил Думминг.

– Молодец, – похвалил его Чудакулли и положил гномика обратно в карман.

После чего поднял взгляд на Гекса.

– Поразительно, – снова сказал он. – Стало быть, эта штуковина только выглядит так, будто умеет думать?

– Э… да.

– А на самом деле она не думает?

– Э… нет.

– То есть просто создает впечатление, будто бы думает, а на самом деле это все показуха?

– Э… да.

– Ну точь-в-точь как все мы, – восхитился Чудакулли.

Прежде чем сесть на официальное колено, мальчик окинул Санта-Хрякуса оценивающим взглядом.

– Давай по-честному, – предложил он. – Я знаю, ты просто нарядился Санта-Хрякусом. Санта-Хрякус – это биологическая и временная невероятность. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

– А. ЗНАЧИТ, МЕНЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ?

– Правильно. Ты всего лишь часть сезонной кутерьмы, причем направленная исключительно на получение прибыли. Моя мать уже купила мне подарки. Я сам проинструктировал ее, чтобы она купила то, что мне нужно. Иногда она не все понимает.

Санта-Хрякус бросил взгляд на стоявшее рядом воплощение материнской неэффективности.

– СКОЛЬКО ТЕБЕ ЛЕТ, МАЛЬЧИК?

Мальчик закатил глаза.

– Не так, совсем не так, – упрекающе произнес он. – Я ж не в первый раз, право слово. Сначала полагается спросить, как меня зовут.

– ААРОН ФИДЖЕТ, УСАДЬБА «СОСНЫ», КРАЙНЯЯ ДОРОГА, АНК-МОРПОРК.

– Твои информативные источники неплохо работают, – одобрил Аарон. – Полагаю, люди, одетые эльфами, загодя получают информацию от матерей.

– ТЕБЕ ВОСЕМЬ ЛЕТ, ПОВЕДЕНИЕ… О, ПОЧТИ ПЯТЕРКА, – ответил Санта-Хрякус.

– А кроме того, есть платежные ведомости, там тоже указываются сведения о покупателе, – продолжал Аарон.

– И ТЫ ЗАКАЗАЛ ТРУД ОРЕКХА «НЕОПАСТНЫЕ РЕПТИЛИИ РАВНИНЫ СТО», ВЫСТАВОЧНЫЙ ШКАФ, АЛЬБОМ ДЛЯ КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЯ, СКЛЯНКУ С ЯДОМ И ПРЕСС ДЛЯ ЯЩЕРИЦ. А ЧТО ТАКОЕ ПРЕСС ДЛЯ ЯЩЕРИЦ?

– Ящерицы не бабочки – как прикажешь наклеивать их в альбом? Мог бы и сам головой подумать… Гм, наверное, она рассказала вам все это, когда я задержался у витрины с карандашами. Послушай, может, прекратим этот цирк? Просто дай мне апельсин, и разбежимся кто куда.

– Я МОГУ ДАТЬ ТЕБЕ НАМНОГО БОЛЬШЕ.

– О да, конечно. И чего только не придумают, чтобы привлечь доверчивых покупателей. Подсадные утки в толпе и так далее. Надо же, у тебя даже борода фальшивая. Кстати, старина, тебе известно, что один из твоих кабанчиков…

– ИЗВЕСТНО.

– Зеркало там, труба здесь и дернуть за тросик. Все элементарно. И, должен сказать, крайне неправдоподобно.

Санта-Хрякус щелкнул пальцами.

– Похоже, это условный знак, – сообщил мальчик, слезая с колена. – Большое спасибо, приятно было побеседовать.

– СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА, – откликнулся Санта-Хрякус, провожая мальчика взглядом.

«Потерянный дядюшка» похлопал его по плечу.

– Все отлично, хозяин, – похвалил он. – Исключительное терпение. Лично я подарил бы ему хороший удар по уху.

– УВЕРЕН, ОН СКОРО ОСОЗНАЕТ СВОИ ОШИБКИ. – Красный капюшон повернулся так, чтобы только Альберт мог заглянуть внутрь. – КОГДА ОТКРОЕТ КОРОБКИ, КОТОРЫЕ НЕСЕТ ЕГО МАТЬ… ХО. ХО. ХО.

– Не затягивай слишком туго! Не затягивай!

– ПИСК.

Не обращая внимания на ссору за спиной, Сьюзен продолжала исследовать ущелья библиотеки Смерти, которая была столь огромна, что в ней вполне могли бы образоваться облака – если бы, конечно, посмели.

– Хорошо, хорошо, – произнес голос, который она старалась не замечать. – Примерно так. Я же должен шевелить крыльями.

– ПИСК.

– Ага, – едва слышно произнесла Сьюзен. – Санта-Хрякус…

Ему была посвящена не одна книга, а несколько полок. Первый том был написан, как ей показалось, на свитке кожи. Санта-Хрякус был очень старым.

– Да, да, отлично. Ну, как я тебе?

– ПИСК.

– Госпожа? – обратился к ней ворон, желая выслушать еще одно мнение.

Сьюзен обернулась. Ворон с алой грудью пропрыгал мимо.

– Чирик-чик-чик, – пропел он. – Фьють-фьють. Прыг-прыг, какая я славная пташка…

– Ты обманываешь только себя, – сказала Сьюзен. – Веревку видно.

Она развернула свиток.

– Может, стоит сесть на припорошенное снегом бревно? – задумчиво пробормотал ворон. – Может, именно этого не хватает?

– Но… Я не могу это прочесть! – воскликнула Сьюзен. – Буквы такие… странные…

– Эфирные руны, – сразу распознал ворон. – В конце концов, Санта-Хрякус ведь не человек.

Сьюзен провела ладонью по тонкой коже. Образы обволокли ее пальцы.

Она не могла прочесть написанное, но могла почувствовать. Она ощущала резкий запах снега, настолько отчетливый, что ее дыхание стало вырываться изо рта облачками пара. Слышала звуки, топот копыт, треск ветвей в замерзающем лесу…

Яркий светящийся шар…

Сьюзен очнулась и оттолкнула от себя свиток. Затем взяла другой, который больше походил на полоски коры. Буквы парили над его поверхностью. Каким бы этот язык ни был, для чтения глазами он явно не предназначался – скорее он был похож на некий шрифт Брайля для чтения пытливым умом. Образы извивались вокруг ее чувств: мокрый мех, пот, сосны, сажа, ледяной воздух, привкус влажной золы, свиное… навоз – торопливо поправила та частичка разума, что отвечала за воспитание детей. Еще были кровь и вкус… бобов? Образы без слов. Почти… живые.

– Но это все не так! Всем известно: Санта-Хрякус – веселый толстяк, который раздает подарки детям! – воскликнула она.

– Сейчас – да, но не раньше. Сама знаешь, как бывает, – сказал ворон.

– Я?

– Ну, типа курсов переквалификации, – пояснил ворон. – Даже боги вынуждены шагать в ногу со временем. Возможно, несколько тысяч лет назад он был совсем другим. А что, вполне понятно. Тогда и чулок-то никто не носил.

Он почесал клюв.

– Да, – продолжал ворон, явно входя во вкус. – Вероятно, он был обычным зимним деми… как там их обычно зовут? Никак не могу запомнить. Ну, всякое разное… кровь на снегу, заставлял вставать солнце. Все началось с жертвоприношений животных: нужно было загнать насмерть огромное мохнатое животное. Знаешь, в Овцепикских горах до сих пор живут люди, которые на свячельник неизменно убивают королька, а потом бродят от дома к дому и поют веселые песенки о невинно убиенной птахе. Танцы-шманцы, ну и обжиманцы, разумеется, куда без них. Очень фольклорно, очень мистически.

– Королька? Но почему именно его?

– Понятия не имею. Может, кто-нибудь когда-нибудь предложил: «Значит, так, либо мы мочим здоровенного поганого орла с острым загнутым клювом и большими страшными когтями, либо королька размером с горошину, который все время чирикает. Ну, выбирайте…» Выбор был очевиден. Так или иначе, потом все опустилось до уровня религии и начались обряды, весь смысл которых состоял в том, чтобы найти у себя в похлебке особый боб. «Ого, – тогда говорили все, – да ты же король, дружище». А бедняга, в чей суп подложили эту гадость, думал: «Ну надо же, король… Как удачненько все обернулось». Только уже в следующий момент бедняга удирал по снегу, а за ним мчались его бывшие дружки со священными серпами в руках, чтобы земля ожила, а снег отступил. Очень, знаешь ли, этнически. А потом наконец до какого-нибудь умника вдруг доходило: «Эй, похоже на то, что это клятое солнце и так каждый день встает, так зачем же мы кормим на халяву дармоедов-друидов?» Фьюить серпом по чему попало – и куча должностей свободна. Боги – они такие. Всегда найдут способ… примазаться.

– «…Клятое солнце и так каждый день встает…» – повторила Сьюзен. – Откуда ты это знаешь?

– Из личного опыта. Случается каждое утро. Сам видел.

– Я имею в виду о священных серпах и всем прочем.

Ворон принял самодовольный вид.

– Ворон обыкновенный весьма и весьма необыкновенная оккультная птица. К примеру, бог грома Слепой Ио раньше всегда прибегал к услугам воронов. Они облетали его владения, а потом докладывали, где что творится.

– Раньше? А сейчас?

– Ну-у-у-у… ты знаешь, у него ж совсем нет глаз на лице, а только эти, свободно плавающие глазные яблоки, которые и отвечают за передачу изображения… – Ворон от смущения закашлялся. – На самом деле рано или поздно это должно было случиться.

– Слушай, ты можешь думать о чем-нибудь другом, кроме глазных яблок?

– Разумеется. Есть еще внутренности.

– ПИСК.

– Кстати, он прав, – сказала Сьюзен. – Боги не умирают. Во всяком случае, окончательно…

Они продолжают существовать – где-то. Внутри какого-нибудь камня, в словах песни, в разуме животного, в шепоте ветра. Они никогда не уходят окончательно, цепляются за мир всеми когтями, ведут вечную борьбу за право вернуться. Однажды бог – всегда бог. Природа зимой тоже как будто умирает…

– Ладно, – кивнула Сьюзен. – Посмотрим, что же с ним случилось…

Она сняла с полки последнюю книгу и открыла ее наудачу…

Ощущения ударили ее, словно хлыстом…

…Копыта, страх, кровь, холод, ночь…

Она выпустила книгу из рук, и та сразу захлопнулась.

– ПИСК?

– Я… в порядке.

Взглянув на книгу, Сьюзен поняла, что на самом деле это было дружеское предупреждение, как от домашнего животного, обезумевшего от боли, но все еще послушного, не желающего царапать или кусать руку кормившего. Пока не желающего. Где бы ни был Санта-Хрякус, мертвый или живой, он хотел, чтобы его оставили в покое…

Она посмотрела на Смерть Крыс. Крошечные глазные впадины маленького скелета пылали обескураживающе знакомым синим светом.

– ПИСК. И-ИСК?

– Крыса говорит, что если бы она хотела узнать все о Санта-Хрякусе, то отправилась бы в Замок Костей.

– О, это все детские сказки, – махнула рукой Сьюзен. – Туда якобы попадают письма, отправленные через каминную трубу. Просто старая легенда.

Она обернулась. Смерть Крыс и ворон молча смотрели на нее, и она вдруг поняла, что ведет себя слишком нормально.

– ПИСК?

– Крыса спрашивает: «Что значит «просто»?» – перевел ворон.

Сетка подошел к стоявшему в саду Среднему Дэйву. Если вообще можно было назвать это садом. Скорее то была земля рядом с… домом. Если вообще можно было назвать это домом. Разумеется, никто не жаловался, просто по очереди периодически выходили наружу. Внутри было как-то нехорошо.

Сетка поежился.

– А где сам? – спросил он.

– Там, наверху, – ответил Средний Дэйв. – Все пытается открыть ту комнату.

– Ту самую, с замками?

– Во-во.

Средний Дэйв скручивал самокрутку. Внутри дома… или башни… или места курить было нельзя, по крайней мере нормально. Вкус у табака был ужасным, и к горлу сразу подступала тошнота.

– Но зачем? Мы ведь сделали все, ради чего пришли… Стояли как толпа идиотов и глазели, как произносит заклинания этот недоволшебник. Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Что еще ему нужно?

– Говорит, что, если комната закрыта, он должен посмотреть, что внутри.

– А я думал, мы должны сделать то, зачем пришли, и уйти!

– Да? Так скажи ему об этом. Хочешь самокрутку?

Сетка взял кисет и успокоился.

– Много поганых мест я повидал, но такого…

– Во-во.

– Особенно изматывает эта его… вездесущность. Он как будто повсюду. И хочется набить брюхо чем-нибудь еще, кроме яблок.

– Во-во.

– А это треклятое небо – оно действует мне на нервы.

– Во-во.

Они старались не смотреть на небо. Почему-то казалось, что оно с минуты на минуту может свалиться. Прямо на тебя. По краям неба зияли огромные провалы – там, где их не должно было быть. И от этих провалов глаза начинали ныть, как больные зубы.

Неподалеку качался на качелях Банджо. «Как ни странно, – подумал Дэйв, – Банджо чувствует себя здесь прекрасно».

– Вчера Банджо нашел дерево, на котором растут леденцы, – уныло сообщил он. – Я сказал «вчера», хотя кто знает, когда это было на самом деле? И он ходит за ним, как щенок. С тех пор как умерла мама, никто и пальцем не смел тронуть Банджо. Он ведь как маленький мальчик, понимаешь? Внутри. Всегда был таким. За всем обращался ко мне. Раньше как было? Я говорю: «А ну, врежь ему» – и он ка-ак даст…

– После его удара мало кто поднимался.

– Во-во. А теперь Банджо ходит за ним повсюду. Я уже устал от этого.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Десять тысяч долларов. А он говорит, что будет даже больше, понимаешь? Больше, чем можно представить.

Он – так всегда называли Чайчая.

– Ему нужны не только деньги.

– Да, но мировое господство – не-ет, под этим я не подписывался, – буркнул Средний Дэйв. – Из-за власти в такие неприятности можно вляпаться…

– Помню, твоя мама всегда твердила что-то похожее, – сказал Сетка. Средний Дэйв закатил глаза. Все помнили Ма Белолилию. – Твоя мать была очень прямой женщиной. Строгой, но справедливой.

– Во-во… строгой.

– А еще помню, как она придушила Лощеного Рона его же собственной ногой, – продолжал Сетка. – У твоей мамаши была опасная правая рука.

– Во-во. Опасная…

– Она не стала бы терпеть такого, как Чайчай.

– Во-во, – согласился Средний Дэйв.

– Кстати, хорошие похороны вы ей устроили. Все Тени собрались проводить. Надели лучшие костюмы. Столько цветов. Все выглядели такими… – Сетка попытался подобрать нужное слово. – Такими счастливыми. В печальном смысле этого слова, разумеется.

– Во-во.

– Слушай, а ты, случаем, не знаешь, как отсюда можно выбраться?

Средний Дэйв покачал головой.

– Вот и я тоже. Думаю, надо найти то место… – Сетка вздрогнул при воспоминании. – Ну, где он расправился с возницей… Ужас, до сих пор мурашки по коже. Я бы так даже с собственным папашей не поступил…

– Во-во.

– Был бы он просто чокнутым, все было бы путем, со всякими психами тоже работали. Но он может говорить нормально, а потом…

– Во-во.

– А может, попробуем подкрасться к нему сзади и…

– Ага, сейчас. И сколько времени мы потом проживем? Точнее говоря, сколько секунд?

– Ну а вдруг повезет… – начал было возражать Сетка.

– Да? Ты же его видел. Он не из тех, кто станет угрожать. Он из тех, кто убьет и глазом не моргнет. Вжик – и ты уже на небесах. Нет, надо держаться. Это как в поговорке про то, что будет, если попробовать оседлать тигра.

– И что будет? – подозрительно спросил Сетка.

– Ну… – Средний Дэйв задумался. – Ну, ветки будут бить по лицу, блохи всякие. А нужно держаться. Думай о деньгах. Здесь их целые мешки. Сам видел.

– Я все время думаю об этом стеклянном глазе. Мне кажется, он смотрит прямо мне в голову.

– Не волнуйся. Тебя он ни в чем не подозревает.

– Откуда ты знаешь?

– Ты ведь еще жив, верно?

В грот Санта-Хрякуса вошла девочка с абсолютно круглыми от восторга глазами.

– СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА. ХО. ХО. ХО. ТЕБЯ ЗОВУТ… ЕФРАЗИЯ КОЗЕЛ, ПРАВИЛЬНО?

– Давай, милая, скажи дедушке.

– ’а.

– И ТЕБЕ ШЕСТЬ ЛЕТ.

– Не молчи, маленькая. Знаете, они все одинаковые в этом возрасте…

– ’а.

– И ТЫ ХОЧЕШЬ ЛОШАДКУ…

– ’а.

Крохотная ручонка притянула капюшон Санта-Хрякуса к маленькому ротику. До «потерянного дядюшки» донесся громкий шепот. Затем Санта-Хрякус снова откинулся на спинку своего кресла.

– ДА, ДА, ЗНАЮ. КАКАЯ ПЛОХАЯ СВИНКА, ПРАВДА?

Фигура Санта-Хрякуса замерцала, но почти сразу же опять обрела четкие очертания. Костлявая рука вынырнула из мешка с подарками.

– НУ ЧТО Ж, ВОТ УЗДЕЧКА ДЛЯ ТВОЕЙ ЛОШАДКИ И СЕДЛО, А ЕЩЕ ДОСТАТОЧНО СТРАННАЯ ШЛЯПА И ШТАНЫ, В КОТОРЫХ ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ТАК, СЛОВНО ЗАСУНУЛА В КАРМАНЫ ДВУХ ПУШИСТЫХ КРОЛИКОВ.

– Но мы не можем содержать лошадку, правда, Эффи? Мы живем на третьем этаже. Как она туда…

– О, НИКАКИХ БЕСПОКОЙСТВ. ОНА УЖЕ У ВАС НА КУХНЕ.

– Санта-Хрякус, ты, наверное, шутишь, – резко сменила тон мамаша.

– ХО. ХО. ДА. Я ИЗВЕСТНЫЙ ТОЛСТЯК И ШУТНИК. НА КУХНЕ? КАКАЯ СМЕШНАЯ ШУТКА. КУКЛЫ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ БУДУТ ДОСТАВЛЕНЫ ПОЗЖЕ СОГЛАСНО ВАШЕМУ ПИСЬМУ.

– Ну, Эффи, что нужно сказать?

– ’П’сибо.

– Хозяин, ты что, в самом деле закинул лошадь им на кухню? – торопливо прошептал «потерянный дядюшка» по имени Альберт, пользуясь моментом, пока в грот не зашел очередной ребенок.

– НЕ ГОВОРИ ЕРУНДЫ, АЛЬБЕРТ. Я ПОШУТИЛ.

– Хвала богам, а то я было подумал…

– ОНА В СПАЛЬНЕ.

– Э-э…

– ТАК БОЛЕЕ ГИГИЕНИЧНО.

– Ну, по крайней мере, в одном мы можем быть спокойны, – обреченно промолвил Альберт. – Третий этаж? Уж эти люди обязательно в нас поверят.

– ТОЧНО. А ЗНАЕШЬ, МНЕ НАЧИНАЕТ НРАВИТЬСЯ. ХО. ХО. ХО.

Вокруг Пупа Плоского мира снег переливался синим и зеленым цветом. Аврора кореалис, центральное сияние, висело на небе, закрывая горы занавесями бледного холодного огня и озаряя призрачным светом окружающие льды.

Вдруг эти занавеси заколыхались, взметнулись, и сквозь них прошла как будто гигантская клочковатая рука, на указательном пальце которой горела яркая точка. Вскоре воображение узнает в точке Бинки.

Лошадь замедлила шаг и остановилась в воздухе. Сьюзен посмотрела вниз.

И сразу нашла то, что искала. В конце поросшей заснеженным лесом долины что-то ярко сверкало, отражая небо.

Замок Костей.

Когда ей было шесть или семь лет, родители как-то усадили ее на диванчик в детской и популярно объяснили, что таких существ, как Санта-Хрякус, на самом деле не существует, а существуют они только в сказках. И она поверила. Все эльфы и страшилы, все истории, рожденные от крови и плоти человеческой, в реальности были нереальны.

Но ей соврали. Ее дедушкой был семифутовый скелет. Не из плоти и крови, конечно, но, по крайней мере, из кости.

Бинки коснулась земли и потрусила по снегу.

Можно ли считать Санта-Хрякуса богом? А почему бы, собственно, и нет? В конце концов, жертвоприношения налицо. Те же херес и пирог со свининой. И заповеди имеются. Хороших детишек Санта-Хрякус награждает подарками и всегда знает, как ты вел себя в прошлом году. Много всякого приятного происходило, главное было верить. Иногда Санта-Хрякуса можно было увидеть в гроте, иногда он пролетал по небу…

Громада Замка Костей уходила высоко в небо. Замок впечатлял и определенно заслуживал заглавных букв.

Сьюзен видела его изображение в одной из детских книг. Несмотря на название, иллюстратору удалось изобразить замок достаточно… веселеньким.

Каким-каким, а веселеньким он определенно не был. Колонны у входа в сотню футов высотой. Каждая ступенька выше человеческого роста и вырублена из древнего серо-зеленого льда.

Изо льда, отметила про себя Сьюзен, а не из кости. Некоторые части колонн смутно напоминали берцовые кости или черепа, но они тоже были ледяными.

Бинки не испугали высокие ступени. Не то чтобы она взлетела, просто установила для себя новый уровень земли.

Лед был весь засыпан снегом. Сьюзен посмотрела на сугробы. Смерть не оставлял следов, но она заметила неясные отпечатки чьих-то башмаков и была готова поклясться, что следы эти принадлежат Альберту. А еще… да… были видны припорошенные снегом следы от саней. И звериные следы, также припорошенные.

Сьюзен слезла с лошади. Она попала туда, куда и стремилась, но что-то было не так. Замок должен был сверкать, дрожать от предпраздничного возбуждения, а он больше походил на гигантский мавзолей.

За колоннами она увидела расколовшуюся на части огромную ледяную плиту. Плита упала с крыши, и сквозь дыру виднелось звездное небо. Пока Сьюзен смотрела вверх, в сугроб неподалеку упали несколько ледяных осколков.

Откуда-то появился ворон и, едва шевеля крыльями, опустился на ледяную глыбу.

– Тут настоящий морг, – сказала Сьюзен.

– Ага, и я в нем предпочту остаться, если мне прикажут еще куда-нибудь сегодня лететь, – задыхаясь, откликнулся ворон и сбросил со спины Смерть Крыс. – На дальние сверхвременные перелеты я, знаешь ли, не подписывался. И вообще, я давным-давно должен быть в лесу и создавать изощренно украшенные конструкции для привлечения самок.

– Это делают беседковые птички, а вовсе не вороны, – возразила Сьюзен.

– Ну надо же, все-то мы знаем, – восхитился ворон. – Кстати, я пропустил обеденный перерыв. Мне жрать сегодня дадут?

Он повращал выпуклыми глазами. Каждый из глаз двигался по своей произвольной траектории.

– А где свет? – осведомился ворон. – Где веселья шум? Где суетливые человечки в остроконечных шляпках и красно-зеленых костюмчиках, неубедительно, но ритмично стучащие по игрушкам деревянными молоточками?

– Это больше похоже на храм какого-нибудь древнего бога грома, – согласилась Сьюзен.

– ПИСК.

– Нет, я правильно разобралась в карте. Кстати, и Альберт здесь тоже побывал. Все засыпано сигаретным пеплом.

Крыса спрыгнула с льдины и походила вокруг, тычась в снег костяной мордочкой. После нескольких секунд обнюхивания она громко пискнула и скрылась во мраке.

Сьюзен последовала за ней. Скоро ее глаза привыкли к тусклому сине-зеленому свету, и она увидела нечто возвышающееся над полом. Это была пирамида из ступеней, венчал которую величественный трон.

За ее спиной заскрипела и немного покосилась колонна.

– ПИСК.

– Крыса говорит, что замок напоминает ей старую шахту, – перевел ворон. – Но люди давно оставили ее, никто за подпорками не следит и так далее, понимаешь? О, мы много подобного повидали на своем веку…

«По крайней мере, – думала Сьюзен, не обращая внимания на болтовню ворона, – эти ступени предназначались для человека». В крыше обнаружилась еще одна дыра, сквозь которую тоже падал снег. Вокруг было полным-полно следов от башмаков Альберта.

– А может, старина Санта-Хрякус потерпел, ну, как это, санекатастрофу? Или кабанокрушение? – высказал предположение ворон.

– ПИСК?

– А что, такое вполне могло случиться. Свинья не самое аэродинамичное животное. Снег, плохая видимость, большое облако впереди оказывается скалой, но уже поздно, на тебя удивленно смотрят некие типы в шафрановых балахонах, ты отчаянно пытаешься вспомнить, чью именно голову нужно совать между колен, а потом – БА-БАХ! – обломки во все стороны. Конец. Эпилог: какие-то альпинисты-везунчики находят на вершине горы целую кучу сосисок, в которой и обнаруживается потерянный «черный ящик».

– ПИСК!

– Да, но он же совсем старик. А все порхает по небу, как молодой птенец.

Сьюзен увидела что-то на припорошенном снегом полу.

Это был красно-белый полосатый леденец.

Она разгребла снег ногой и обнаружила деревянного солдатика в мундире такой дикой расцветки, что на него не обратили бы внимание разве что в ночном клубе для хамелеонов, нажравшихся сильнодействующих наркотиков. Чуть дальше она увидела сломанную трубу.

Из темноты донеслись скрип и треск.

Ворон откашлялся.

– Когда крыса говорила о заброшенной шахте, она имела в виду, что такие шахты могут точно так же скрипеть и трещать, понимаешь? Никто не следит за подпорками. Все падает. Как даст тебе по башке, очухался, а ты уже очередная загогулина в песчанике. Я хочу сказать, не стоит здесь задерживаться надолго.

Сьюзен, погрузившись в размышления, двинулась дальше.

Тут все было неправильно. Замок выглядел так, словно уже много лет здесь никто не появлялся, а этого никак не могло быть.

Ближняя колонна затрещала и немного изогнулась. С крыши посыпались похожие на туман крошечные ледяные кристаллики.

Конечно, это место нельзя было считать нормальным. Нельзя просто так взять и построить такой огромный ледяной дворец. Он чем-то походил на дом Смерти. Если Смерть покидал надолго свои владения, все приостановленные процессы, временные и физические, потихоньку начинали течь вновь. Все быстрее, быстрее… А потом как будто прорывало плотину.

Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала стон. Он был немного похож на скрип рассыпающегося льда, однако лед обычно не поминает богов.

Приглядевшись, Сьюзен увидела кого-то лежащего в сугробе. На самом деле приглядываться пришлось достаточно долго, поскольку фигура была одета в длинный белый балахон. И лежала фигура так, будто, раскинув руки, упала плашмя на спину в глубокий снег, а вот подняться не смогла.

На голове стонущего был венок. Вроде бы из виноградных листьев.

Сьюзен невольно посмотрела вверх. Здесь крыши тоже не было, но чтобы кто-то мог упасть с такой высоты и не разбиться?..

По крайней мере, обычный человек точно не выжил бы.

А стонущий выглядел вполне по-человечески, ну юноша и юноша. Но так могло показаться только на первый взгляд, тогда как взгляд номер два немедленно задерживался на лице юноши. Даже в тусклом, отражающемся от снега свете его лицо воплощало собой всю усталость мира.

– Эй, с тобой все в порядке? – нерешительно окликнула Сьюзен.

Распростертая в снегу фигура открыла глаза и посмотрела строго вверх.

– Как жаль, что я не умер… – простонал неизвестный.

Глыба льда размером с дом упала где-то в глубине замка и взорвалась облаком острых осколков.

– Еще немного здесь полежишь – и твоя мечта вполне может осуществиться, – заметила Сьюзен, хватая псевдоюношу под мышки и вытаскивая из сугроба. – Думаю, нам стоит убираться отсюда, и поскорее, – а, как считаешь? Скоро тут все обрушится.

– О боже…

Наконец ей удалось закинуть одну его руку себе на плечо.

– Идти сможешь?

– О боже…

– Слушай, буду тебе очень признательна, если ты заткнешься и все-таки попробуешь идти.

– Извини… Такое ощущение… будто у меня выросла куча лишних ног. Ой.

Собравшись с силами, Сьюзен вздернула юношу вверх, забросила на себя, и они, покачиваясь, побрели к выходу.

– Моя голова… – пожаловался юноша. – О боже, моя бедная голова. Как погано. Моя голова… Словно кто-то стучит по ней. Молотком.

Кто-то и вправду стучал. Среди спутанных влажных кудрей сидел маленький зелено-лиловый бесенок, сжимающий в руках довольно большую киянку. Подняв взгляд, он дружелюбно кивнул Сьюзен.

– О боже…

– Ты… ты… – Сьюзен от удивления даже лишилась дара речи. – Ты что такое творишь?!

– Маму свою поучи, – огрызнулся мелкий бес. – Хочешь дам пару раз стукнуть?

– Я? Да ни за что на свете!

– Вот-вот, только говорить и горазды, – фыркнул бесенок. – А как до дела, так в кусты.

– Он. Часть. Соглашения, – объяснил юноша.

– Слышала? – горделиво осведомился бес. – Подержишь молоток, пока я обмажу его язык желтым налетом?

– А ну брысь!

Сьюзен попыталась поймать бесенка, но тот увернулся и, по-прежнему сжимая в лапах киянку, перепрыгнул с головы юноши на ближайшую колонну.

– Я – часть соглашения! – завопил он. – Вот я кто!

Юноша схватился за голову.

– О боже, как мне плохо. У тебя льда нет?

Едва он успел произнести это, как замок обрушился. Некоторые условности посильнее законов физики будут.

Замок Костей рушился неторопливо и впечатляюще. Он все падал и падал. Сначала сломались колонны, потом посыпались ледяные плиты с крыши, затем начали колоться и трескаться ледяные стены. В воздухе повисло огромное облако, состоящее из снежинок и ледяной пыльцы.

Сьюзен наблюдала за происходящим, стоя у деревьев. Юноша, судорожно цепляющийся за ближайший ствол, наконец открыл глаза.

– Поразительно, – едва выговорил он.

– Сначала был снег, потом замок, теперь снова снег. Ты об этом?

– Да нет, я о том, как ты бежала. Со мной на плечах. Ой!

– А, это…

Треск льда не смолкал. Рухнув, колонны не успокоились на этом, они крошились и распадались на мелкие частички.

Когда облако ледяной пыли наконец осело, их взору открылось ровное заснеженное поле.

– Ну вот, как будто ничего и не было, – подвела итог Сьюзен и повернулась к стонущему юноше. – Ну а ты как тут оказался?

– Не знаю. Открыл. Глаза. И увидел.

– Кто ты вообще такой?

– По… по-моему, меня зовут Перепой. И я… я о боже похмелья.

– А что, существует бог похмелья?

– О боже похмелья, – поправил ее юноша. – Когда я являюсь к людям, они сразу хватаются за голову и стонут: «О боже…» Кстати, сколько вас тут?

– Кого сколько? Вообще-то, я тут одна.

– А, хорошо. Здорово…

– Никогда не слышала о боге похмелья.

– Но ты слышала о Запое, боге вина? Ой.

– Да, конечно.

– Жирный такой, с венком из виноградных листьев на голове и всегда с бокалом в руке… О боже… Ты в курсе, почему он такой веселый? Почему у него такое радостное лицо? Потому что Запой знает: на следующее утро он будет чувствовать себя просто прекрасно. Ведь это я…

– Вместо него страдаешь от похмелья ты? – догадалась Сьюзен.

– А я ведь даже не пью! Ой! Но кто просыпается каждое утро, уткнувшись в сортир? Ай! – Юноша замолчал и опять схватился за голову. – Слушай, голова может быть подбита изнутри собачьей шерстью?

– Вряд ли.

– А. – Перепой закачался. – Знаешь, иногда говорят: «Вчера выпил пятнадцать кружек пива, а проснулся свежий как огурчик»?

– Да, иногда я такое слышала.

– Сволочи! Ведь это я просыпаюсь утром в тарелке с полупереваренным чили. О, как я мечтаю открыть утром глаза и увидеть, что моя голова ни к чему не прилипла! – Он замолчал. – В этом лесу водятся жирафы? – спросил вдруг Перепой.

– Здесь? Нет, по-моему.

Он встревоженно смотрел куда-то поверх головы Сьюзен.

– Цвета индиго, растянутые такие и все время мигающие?

– Очень сомневаюсь.

– Ну и хорошо. – Перепой едва стоял на ногах. – Прости, кажется, завтрак просится наружу.

– Но уже поздний вечер!

– Правда? Значит, ужин.

Перепой аккуратно сложился и упал на снег за деревом.

– Тот еще пацан, правда? – раздался голос с ветки. Это был ворон. – Пить надо меньше!

После шумной интерлюдии о боже похмелья снова появился из-за дерева.

– И еда… – пробормотал он. – Я ведь ничегошеньки не ем, но она все выходит и выходит…

– Что ты там делал? Ну, в Замке Костей? – спросила Сьюзен.

– Ой! Понятия не имею, – признался о боже. – Еще повезло, что я не держал в руках дорожный знак и не был одет в… – Он неожиданно замолчал и поморщился. – И на мне не было женского белья. – Перепой вздохнул. – Кто-то где-то хорошо поразвлекся, – промолвил он с тоской в голосе. – И это был точно не я. А жаль.

– Попробуй что-нибудь выпить, – посоветовал ворон. – Опохмелись. Клин клином вышибают.

– Но как ты здесь очутился? – настаивала Сьюзен.

О боже оставил бесплодные попытки сфокусировать презрительный взгляд на вороне.

– Не знаю, – пожал плечами он. – А здесь – это где?

Сьюзен посмотрела туда, где только что высился замок.

– Вон там буквально пару мгновений назад стояло одно очень важное здание, – сказала она.

О боже осторожно кивнул.

– Я часто вижу то, чего мгновение назад еще не было, – признался он. – И то, что еще через мгновение уже не вижу. Хоть за это спасибо уж не знаю кому. В общем и целом я стараюсь не запоминать свои видения.

Он снова сложился и упал на снег.

«От замка ничего не осталось, – подумала Сьюзен. – Ничего, кроме мелких льдинок и ветра».

Она снова почувствовала уверенность, что замок не просто исчез. Нет… его тут никогда и не было. Поэтому нет руин, не осталось ни единого свидетельства…

Место было достаточно странным. Согласно легендам, именно здесь жил Санта-Хрякус. Странно, если подумать. Трудно было даже представить, чтобы тут обитал веселый игрушечных дел мастер.

Ветер свистел в деревьях. Снег падал с ветвей. Откуда-то из мрака донесся топоток мелких копытцев.

Похожая на паука фигурка скользнула по сугробу, приземлилась прямо на голову валяющегося без сознания бога и уставилась на Сьюзен глазками-пуговками.

– Не возражаешь? – осведомился бесенок, доставая из ниоткуда свою огромную киянку. – Работу нужно выполнять, несмотря на метафорические, вернее, фольклорные убеждения.

– Слушай, сгинул бы ты, а?

– Думаешь, я плохой? Подожди, вот скоро розовые слоны прилетят, – пообещал бесенок.

– Я тебе не верю.

– Они вылезают из его ушей и с противным чириканьем кружат вокруг головы.

– А, – глубокомысленно изрек ворон. – Очень похоже на малиновок. От них всего можно ожидать.

О боже опять застонал.

Сьюзен вдруг поняла, что не хочет бросать его тут. Он ведь человек. Во всяком случае, внешне. Две руки, две ноги. А здесь он может замерзнуть. Конечно, божество, пусть даже о божество, вряд ли способно замерзнуть, и все равно… Человек человека в беде не бросит. Сьюзен мысленно даже похвалила себя за нормальное, человеческое мышление.

Кроме того, у Перепоя могли быть некоторые ответы – если, разумеется, она сумеет привести его в состояние, в котором он сможет понимать ее вопросы.

С опушки скованного морозом леса за ними наблюдали звериные глаза.

Господин Крохобор сидел на мокрых ступеньках и рыдал. Ближе к отделу игрушек подобраться он не мог. Всякий раз, когда он пытался туда подойти, людским течением его тут же уносило прочь.

– Доброго вечера, сударь, – услышал он чей-то голос.

Перед ним стоял маленький человечек, весь какой-то кривоватый и неправильный.

– Ты один из эльфов? – наконец спросил господин Крохобор, мысленно перебрав все возможные варианты.

– Совсем нет, сэр. Никакой я не эльф, а капрал Городской Стражи Шнобби Шноббс, а это констебль Посети, сэр. – Существо посмотрело на клочок бумаги, зажатый в руке. – А ты, насколько понимаю, господин Крохобой?

– Крохобор!

– Да, да, все верно. Итак, ты послал сообщение в штаб-квартиру Стражи, и мы отреагировали с достойной похвалы скоростью, сэр, – сообщил капрал Шноббс. – Несмотря на канун страшдества, и работы у нас по самое не хочу, а тут еще страшдественская попойка ждет не дождется, сэр… Впрочем, это не так важно, сэр, поскольку наш Горшок, вернее, констебль Посети, присутствующий здесь и сейчас, не пьет, ему запрещает религия, тогда как я пью, но все равно пришел, ведь это мой гражданский долг, сэр!

По окончании данной тирады Шноббс бодро отдал честь – или то, что, по его мнению, сходило за честь. Разумеется, он мог бы добавить нечто вроде: «И такой богатый ублюдок, как ты, должен отблагодарить упомянутого выше капрала праздничной бутылочкой, а то и двумя или еще каким-нибудь ощутимым способом выразить свою благодарность», однако не добавил. Все это и так было написано у него на лице. В подобных случаях даже уши Шноббса могли говорить.

К сожалению, господин Крохобор находился в настроении, не способствующем сообразительности. Он встал и указал дрожащим пальцем на верхнюю площадку.

– Я хочу, чтобы вы поднялись туда, – сказал он, – и арестовали его!

– Арестовали кого, сэр? – уточнил капрал Шноббс.

– Санта-Хрякуса!

– За что, сэр?

– За то, что он нагло сидит в гроте и раздает детям подарки!

Капрал Шноббс задумался.

– Сэр, может, ты по случаю праздника того? Ну, рюмашка, другая, третья?.. – с надеждой спросил он.

– Я не пью.

– Очень мудро, сэр, – одобрил констебль Посети. – Алкоголь – позор души. Святой Урн, книга вторая, стих двадцать четвертый.

– Я не совсем понял, сэр, – с некоторым недоумением признался капрал Шноббс. – Я полагал, что Санта-Хрякус как раз и должен раздавать детям подарки.

Теперь уже господину Крохобору пришлось призадуматься. Он еще не успел рассортировать в голове события, успел лишь осознать их неправильность.

– Но этот Санта-Хрякус – самозванец! Он ненастоящий! – наконец воскликнул он. – О да! Он пробрался сюда обманом!

– Ну, это, знаешь ли, для меня не сюрприз, – пожал плечами Шноббс. – А я что думал? Будет настоящий Санта-Хрякус целых две недели сидеть в какой-то анк-морпоркской лавке? Это в самое жаркое время? Ха! Сейчас, как же! Я так и думал, что ты нанимаешь какого-нибудь старичка, приклеиваешь ему бороду…

– Но это не тот Санта-Хрякус, которого мы обычно используем, – попытался объяснить господин Крохобор, чувствуя, как земля качается у него под ногами. – Он занял грот незаконно!

– Стало быть, этот Санта-Хрякус – другой Санта-Хрякус? Совсем ненастоящий?

– Ну… да… нет…

– И он начал раздавать детям подарки? – уточнил капрал Шноббс.

– Я ж и говорю! Бандит!

Шнобби задумчиво почесал нос.

– Ну… – дипломатично выразился он. Надежда на праздничное вознаграждение таяла с каждой секундой. И тут его осенило: – Он что, раздает твои подарки, сэр?

– Нет! Нет! Принес их с собой!

– Да? Вот если бы он раздавал твои подарки, я бы еще мог увидеть в этом проблему. Отсутствие законного имущества у владельца – один из верных признаков преступления. Однако тут, гм-м-м-м, товар присутствует в наличии. А наличие равно наличности – наличность-то вся цела? Ага, я и говорю… Честно говоря, сэр, вот если бы он что-нибудь у тебя украл…

– Это честный магазин, – добрался наконец до корня проблемы господин Крохобор. – Мы не раздаем свои товары за здорово живешь. Но как мы можем торговать, если кто-то пристроился рядом и раздает то же самое даром? Пожалуйста, офицеры, вы обязаны удалить отсюда этого преступника.

– Типа арестовать Санта-Хрякуса?

– Да!

– В твоем магазине?

– Да!

– На глазах у всех детишек?

– Д… – Господин Крохобор запнулся. К своему ужасу, он вдруг понял, что в словах капрала Шноббса, вопреки всем ожиданиям, присутствует свой резон. – Думаешь, это будет выглядеть плохо?

– Вообще не понимаю, как это может выглядеть хорошо, сэр.

– А может, ну, как-нибудь его того, тайком? – с надеждой спросил господин Крохобор.

– Тайком? Можно, конечно, попробовать… – задумался капрал Шноббс.

Фраза повисла в воздухе на манер протянутой руки.

– Я отблагодарю, – наконец пообещал господин Крохобор.

– В общем, ни о чем больше не беспокойся. Мы свое дело знаем, это наша работа, – успокоил его капрал Шноббс, великодушный после одержанной победы. – Иди в кабинет, налей себе чайку, а мы быстро восстановим тут порядок. Ты будешь нам крайне благодарен.

Крохобор посмотрел на него как человек, испытывающий очень и очень сильные сомнения, но тем не менее удалился. Капрал Шноббс довольно потер лапки.

– Горшок, там, откуда ты приехал, есть страшдество? – поинтересовался он, шагая вверх по лестнице рядом с констеблем Посети. – Ты только посмотри на этот ковер! Интересно, какая свинья тут паслась? И пахнет прям как в свинарнике…

– Мы называем этот праздник постом святого Урна, – ответил приехавший из Омнии констебль Посети. – Но он не имеет ничего общего с языческими суевериями и духом наживы. Мы просто собираемся семьями для молитвы и поста.

– Угощаетесь индейкой и цыплятами, да?

– Это пост, капрал Шноббс. Повторяю: пост. Мы не едим ничего.

– Понял. Каждому свое, так я говорю. По крайней мере, не приходится готовить всю ночь, чтобы весь следующий день кормить собирающихся на халявку гостей. А что, подарков тоже друг другу не дарите?

Они быстренько отпрянули в сторону, пропуская двоих спускавшихся мальчишек, которые тащили огромную лодку.

– Иногда считается уместным обмениваться новыми религиозными брошюрами, а детям всегда дарят «Книгу Урна», – откликнулся констебль Посети. – Иногда с картинками, – добавил он осторожно, словно намекая на некие запретные удовольствия.

Маленькая девочка пробежала мимо, волоча за лапу плюшевого медведя выше себя ростом. Медведь был розовый.

– А мне всегда дарят ароматические соли, – пожаловался Шноббс. – А еще мыло, пену, разные травяные настои и тонны всякой ерунды для ванной. Никак не возьму в толк почему, ведь я ж почти никогда не моюсь. Я уж и так намекал, и так, но все равно дарят и дарят, дарят и дарят… Некоторые люди такие тупые.

– Просто ужас, – согласился констебль Посети.

На втором этаже они увидели большую толпу.

– Нет, ты глянь, а! Вот когда я был ребенком, господин Санта-Хрякус никогда ничего мне не дарил, – сказал капрал Шноббс, мрачно наблюдая за детьми. – Я на каждое страшдество как дурак вывешивал чулок, и каждый раз он оставался пустым. Впрочем, нет, вру. Один раз туда наблевал мой папаша.

Шнобби ни в коей мере не был героем, но сейчас в глазах его появился блеск – так могут блестеть только глаза человека, который в своей жизни видел слишком много пустых чулок плюс один полный и зловонный. С почти зажившей раны на его морщинистой мелочной душе вдруг взяли и сорвали коросту.

– Я пошел в атаку, – сказал он.

Между Главным залом Университета и парадным входом в тот же Университет втиснулся еще один небольшой круглый зальчик, более известный как Памятный зал аркканцлера Брюхха. С этим залом была связана своя традиция: каждую вторую среду на высокую каменную полочку клались булочка со смородиновой начинкой и медная монетка в один пенни[74]. Сейчас Чудакулли стоял в самом центре Памятного зала и смотрел вверх.

– Скажи-ка мне, главный философ, мы ведь никогда не приглашаем женщин на Страшдественский пир?

– Конечно, нет, аркканцлер, – ответил главный философ, также разглядывая пыльные стропила и недоумевая про себя, что именно могло привлечь взгляд Чудакулли. – Хвала богам, нет. От женщин одно только зло. Они же все портят. На этом я стоял и стоять буду.

– И все служанки отпущены домой до самой полуночи?

– Очень правильный обычай, очень, – поддакнул главный философ, начинающий чувствовать, что его шея вот-вот сломается.

– Тогда почему каждый год мы вешаем туда огромный пучок омелы?

Не спуская глаз с потолка, главный философ исполнил плавный поворот вокруг своей оси.

– Ну… гм… это… очень символично, аркканцлер.

– А?

Поняв, что так просто не отделаешься, главный философ обратился за помощью к пыльному чердаку своей образованности.

– Понимаешь ли… листья символизируют… зеленое, а ягоды… на самом деле, да… ягоды символизируют… символизируют белое. Да. Белое и зеленое. Такой вот… очень символичный символ.

Он затаил дыхание. Однако аркканцлера на мякине было не провести.

– Но символ чего?

Главный философ закашлялся.

– Ну, я думаю, символ вообще, – наконец сообщил он. – Есть же некие общие символы.

– А? Значит, – задумчиво произнес аркканцлер, – можно сказать, что белое и зеленое символизируют маленькое растение-паразит?

– Да, конечно, – поспешил согласиться главный философ.

– Стало быть, омела на самом деле символизирует омелу?

– Точно так, аркканцлер, – ответил главный философ, который уже начинал терять нить разговора.

– Самое смешное, – продолжал Чудакулли прежним задумчивым тоном, – данное утверждение либо имеет настолько глубокий смысл, что потребуется целая жизнь, чтобы докопаться до значения каждой частицы, либо является полным вздором.

– Но возможно и то и другое, – в отчаянии изрек главный философ.

– А это замечание, – сказал Чудакулли, – либо весьма оригинально, либо весьма банально.

– Но возможно и то…

– Слушай, главный философ, ты меня лучше не зли.

Кто-то забарабанил во входную дверь.

– Это, должно быть, сантаславы, – обрадовался возможности сменить тему главный философ. – Они всегда приходят первыми. Лично мне очень нравится песенка про братьев Белолилиев.

Аркканцлер бросил последний взгляд на омелу, посмотрел на радостно улыбающегося философа и отодвинул щеколду.

– Что ж, друзья сантаславы, – начал он, – должен сказать, можно было выбрать и более удобное время…

Фигура в балахоне с капюшоном и безжизненным телом на плече вошла в залу.

Главный философ поспешил отступить.

– О нет… неужели сегодня?..

Лишь тут он заметил, что балахон по краю отделан кружевами, а капюшон (а это был определенно капюшон) куда более изящен, нежели тот, с которым он его спутал.

– Приносите или уносите? – спросил Чудакулли.

Сьюзен откинула капюшон.

– Мне нужна помощь, господин Чудакулли.

– Ведь ты… по-моему, ты внучка Смерти – я не ошибся? – нахмурился Чудакулли. – Мы не виделись уже несколько…

– Да, – вздохнула Сьюзен.

– Решила помочь по-родственному? – поинтересовался Чудакулли, бровями указывая на безжизненное тело, что висело на ее плече.

– Мне нужно, чтобы вы вернули его к жизни.

– Типа совершили чудо? – поинтересовался главный философ из-за спины аркканцлера.

– Он вовсе не умер, – пояснила Сьюзен. – Просто спит.

– Во-во, все так говорят, – дрожащим голосом произнес главный философ.

Более практичный Чудакулли поднял голову о боже. Тут же раздался стон.

– Похоже, парень немного не в себе, – заметил он.

– Он – бог похмелья, – сказала Сьюзен. – Вернее, о боже похмелья.

– Правда? – удивился Чудакулли. – Лично я ничего подобного в жизни не испытывал. Странно, могу пить целую ночь напролет, а утром все равно свеж, как маргаритка.

Глаза бога вдруг открылись. А потом он рванулся к Чудакулли и забарабанил по его груди обоими кулаками.

– Гад, сволочь, подлец! Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Но тут глаза его опять закрылись, и он упал на пол.

– Чего это он так нервничает? – поинтересовался Чудакулли.

– Как раз сейчас он переживает небольшое нервное расстройство, – дипломатично откликнулась Сьюзен. – Сегодня творится что-то странное, аркканцлер. И я надеялась, он скажет мне, что именно. Но сначала нужно привести его в чувство.

– И ты принесла его сюда? – воскликнул Чудакулли.

– ХО. ХО. ХО. ДА, КОНЕЧНО, ЗДРАВСТВУЙ, МАЛЕНЬКОЕ ДИТЯ ПО ИМЕНИ ГРИББ ПОЧЕСУН. КАКОЕ КРАСИВОЕ ИМЯ. ТЕБЕ, КАЖЕТСЯ, СЕМЬ ЛЕТ? ХОРОШО. ДА, ЗНАЮ, ПЛОХАЯ СВИНКА ЭТО СДЕЛАЛА. ДА, БЫЛ ТАКОЙ КРАСИВЫЙ ЧИСТЫЙ ПОЛ. ТАК ПОСТУПАЮТ ТОЛЬКО НАСТОЯЩИЕ СВИНЬИ. ВОТ, ЭТО ТЕБЕ, НЕ СТОИТ БЛАГОДАРНОСТИ, СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА, И ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО. Я СРАЗУ УЗНАЮ, ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ ВЕСТИ СЕБЯ ПЛОХО. ХО. ХО. ХО.

– Хозяин, ты вдохнул в эту маленькую жизнь немного волшебства, – восхитился Альберт, когда очередной ребенок счастливо упрыгал.

– МНЕ НРАВИТСЯ ВЫРАЖЕНИЕ ИХ ЛИЦ, – признался Санта-Хрякус.

– То есть смесь страха, восторга и непонимания того, что нужно делать: плакать, смеяться или писать в штаны?

– ДА. ИМЕННО ЭТО Я И НАЗЫВАЮ ИСТИННОЙ ВЕРОЙ.

О боже перенесли в Главный зал и уложили на скамью. Старшие волшебники расположились плотным кружком, не давая ни единого шанса тем счастливчикам, кто оказался в первых рядах, сделать хотя бы малейший шажок назад.

– А я знаю самое верное средство против похмелья, – похвастался декан, пребывающий в праздничном настроении духа.

Все выжидающе посмотрели на него.

– Нужно не пить предыдущим вечером! – воскликнул он и широко улыбнулся.

– Это такая игра слов. Шутка, – добавил он много позже, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

Молчание нарушаться не захотело.

– Очень смешно, – сказал наконец Чудакулли и задумчиво посмотрел на о боже. – Говорят, сырые яйца – верное средство… – Он свирепо глянул на декана. – Ну, то есть помогают. То есть лечат. И свежий апельсиновый сок.

– Клатчский кофе, – твердо заявил профессор современного руносложения.

– Но этот парень терзается не от собственного похмелья, а от похмелья каких-то других людей, – заметил Чудакулли.

– Уже пробовал, – пробормотал о боже. – Меня от него начинает тошнить и тянет покончить жизнь самоубийством.

– Смесь горчицы и хрена? – предложил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Предпочтительно в сметане. С анчоусами.

– Йогурт, – встрял казначей.

Чудакулли удивленно посмотрел на него.

– Ну надо же, в кои-то веки сказал что-то почти разумное, – одобрил он. – Молодец. На твоем месте, казначей, я бы на этом остановился. Гм. Хотя мой дядя, к примеру, очень нелестно отзывался о соусе Ухты-Ухты.

– Ты имеешь в виду, лестно отзывался, – поправил его профессор современного руносложения.

– Возможно и то и другое, – сказал Чудакулли. – Помню, как-то раз он выдул целую бутылку соуса – такое у него похмелье случилось. И знаете что? Соус ему явно помог. Дядя выглядел таким умиротворенным, когда его тело готовили к погребению.

– Ивовая кора, – встрял казначей.

– Хорошая идея, – согласился профессор современного руносложения. – Отличный, как его, анал… анальгетик.

– Правда? Думаю, в нашем случае лучше будет ввести его через рот. Ты как себя чувствуешь, казначей? Честно сказать, сегодня ты в ударе.

О боже разлепил покрытые коркой веки.

– А все это поможет? – спросил он.

– Скорее всего, убьет, – ответила Сьюзен.

– Здорово.

– А еще можно попробовать Усилительное Энглеберта, – предложил декан. – Помните, Модо как-то раз полил им горох? Мы тогда целую неделю носились по Университету, полные бурлящей жизни!

– Неужели нет никакого сильнодействующего волшебства?! – воскликнула Сьюзен. – Какого-нибудь заклинания по выведению алкоголя…

– Есть, – кивнул Чудакулли. – Но внутри у него уже не алкоголь, а куча всяких ядов, оттягивающихся на его печени.

– Немутненый Разделитель Спольда точно поможет, – уверенно заявил профессор современного руносложения. – Высосет все до капли. В итоге получим большую колбу со всякой гадостью. Никаких сложностей, если не считать маленького побочного эффекта.

– И в чем же его побочность? – подозрительно осведомилась Сьюзен, которой уже приходилось иметь дело с волшебниками.

– Ну, подопытный тоже окажется в колбе, только в другой, – пояснил профессор современного руносложения.

– Живым?

Поморщившись, профессор современного руносложения загадочно взмахнул рукой.

– В определенном смысле, да, – сказал он. – Ткани, во всяком случае, будут живыми. И трезвыми как стеклышко.

– Хотелось бы все-таки сохранить ему форму. Как и жизнь, – отвергла предложенный вариант Сьюзен.

– Девушка, задачу изначально нужно формулировать четко и ясно.

И тут декан произнес магическую фразу, на протяжении многих веков служившую двигателем науки и прогресса:

– А почему бы нам не смешать все это и не посмотреть, что получится?

И услышал от Чудакулли традиционный ответ:

– А вот это стоит попробовать.

Большую стеклянную колбу для лекарства установили на пьедестал в центре зала. Волшебники способны даже из простого заклинания устроить целую церемонию, но сейчас… сейчас был совсем другой случай. Излечение человека от самого сильного похмелья в мире следовало обставить с соответствующим вкусом.

Сьюзен и Перепой внимательно наблюдали за смешиванием ингредиентов. Примерно в середине процесса жидкость, приобретшая оранжево-коричневый цвет, издала громкий «бульк».

– По-моему, получается изрядная гадость, – заметил профессор современного руносложения.

Одной из самых важных составляющих было Усилительное Энглеберта. Декан бросил в раствор зеленоватый светящийся шарик, который мгновенно пошел ко дну. Единственным видимым эффектом стало появление лиловых пузырьков, которые поползли вверх по стенкам сосуда и, перевалившись через край, упали на пол.

– И это все? – спросил о боже.

– Думаю, зря мы добавили йогурт, – сказал декан.

– Я не собираюсь это пить, – сообщил Перепой и тут же схватился за голову.

– Богов практически невозможно убить, – заметил декан.

– Тогда почему бы вам не сунуть мои ноги в мясорубку?

– Ну, если ты думаешь, что это поможет…

– Признаться, я предполагал встретить определенное сопротивление со стороны пациента, – сообщил аркканцлер. Он снял шляпу и достал из специального кармашка в подкладке небольшой хрустальный шар. – Посмотрим, чем там занимается бог вина… Таким вечером, как сегодняшний, найти столь известного весельчака и выпивоху не составит никаких проблем.

Он подул на шар, потер его ладонью и тут же радостно улыбнулся.

– Да вот же он, маленький шельмец! В Дунманифестине, как мне кажется. Ну, точно… валяется на диване в окружении хмельных менад.

– Хмельных монад? – не понял декан.

– Менады – это… девушки, прекрасные и слегка разнузданные, – пояснила Сьюзен, и тут же толпа волшебников пришла в движение, словно магнитом притянутая к сверкающему шару.

– Никак не пойму, что он делает… – пробормотал Чудакулли.

– Может, я сумею рассмотреть? – с надеждой в голосе предложил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

Чудакулли повернулся к нему спиной, пряча шар.

– Ага! – воскликнул он. – Похоже, как всегда, пьет… ну да, точно, насколько я могу судить, пиво и черносмородиновую настойку…

– О боже… – простонал о боже.

– А эти, ну, как их, девицы… – начал было профессор современного руносложения.

– На столе еще куча бутылок, – продолжал репортаж Чудакулли. – Этикетки почти не видны. В одной, гм, кажется, укипаловка, которую, как вы, наверное, знаете, гонят из яблок…

– В основном из яблок, – поправил его декан. – Так что там бедные девушки?..

О боже упал на колени.

– А в другой… Плавает какой-то червяк…

– О боже…

– А еще на столе стоит пустой бокал, большой… не знаю, что там было, но сейчас оттуда торчит бумажный зонтик. И вишенка на палочке. Да, а еще забавная маленькая обезьянка.

– О-о-о-о…

– …Ну и так далее, и тому подобное, – весело произнес Чудакулли. – Бутылок очень много. И все разноцветные. Цвета дынь, кокосовых орехов, шоколада – чего только там нет. Кстати, забавно: все бокалы на столе емкостью не меньше пинты…

Перепой упал навзничь.

– Хорошо, – пробормотал он. – Я выпью эту гадость.

– Но лекарство еще не готово, – возразил Чудакулли. – А, вот и Модо.

В зал на цыпочках вошел Модо, толкая перед собой тележку. На тележке стояла большая металлическая чашка, заполненная колотым льдом, из которого торчала небольшая бутылка.

– Приготовил специально на страшдество, – пояснил Чудакулли. – Не знаю, успел ли настояться.

Он убрал хрустальный шар и достал из шляпы пару толстых перчаток.

Волшебники мгновенно порскнули по сторонам. Только что они толпились вокруг Чудакулли, а в следующее мгновение уже выглядывали из-за наиболее массивных предметов меблировки.

Сьюзен почувствовала себя так, будто присутствует на церемонии, в правила проведения которой ее никто не позаботился посвятить.

– Что это такое? – спросила она, когда Чудакулли крайне осторожно поднял бутылку.

– Соус Ухты-Ухты, – сказал Чудакулли. – Лучшая известная человеку приправа. Прекрасное дополнение к мясу, рыбе, птице, яйцам и многим овощным блюдам. Хотя не рекомендуется употреблять, если бутылка все еще покрыта конденсатом. – Он осмотрел бутылку и провел по ней пальцем, породив пронзительный скрип. – С другой стороны, – весело продолжал он, – терять нам нечего, пациент наш практически бессмертен, а значит, можно и рискнуть.

Он прижал пальцем пробку и сильно встряхнул бутылку. Раздался громкий стук – это заведующий кафедрой беспредметных изысканий и главный философ попытались одновременно спрятаться под одним столом.

– А моим парням соус почему-то не нравится, – пожал плечами Чудакулли, направляясь к колбе.

– Я предпочитаю соусы, после употребления которых не нужно сидеть неподвижно по крайней мере в течение получаса, – пробормотал декан.

– И которые не используют для дробления каменных глыб, – добавил главный философ.

– И которые не запрещены законом по крайней мере в трех городах, – кивнул профессор современного руносложения.

Чудакулли осторожно открыл бутылку. Резко зашипел втягиваемый внутрь воздух.

Он позволил нескольким каплям упасть в колбу. Ничего не произошло.

Плеснул туда порцию соуса побольше. Жидкость оставалась безнадежно инертной.

Чудакулли с недоверием понюхал горлышко бутылки.

– Может, слишком мало тертого койхрена? – пробормотал себе под нос он, перевернул бутылку и вылил остатки соуса в колбу.

В ответ раздалось лишь «бульк».

Волшебники стали подниматься, отряхивать балахоны и смущенно улыбаться друг другу – улыбками людей, только что выступавших плечом к плечу в одной команде по синхронному выставлению себя круглыми дураками.

– Я так и думал, – кивнул Чудакулли. – Асафетида попалась выдохшаяся.

Он повернул бутылку и с грустью посмотрел на нее.

Затем перевернул ее еще раз и постучал по донышку.

Тонкая струйка пробежала по стенке. Соус скопился у горлышка и заблестел. Потом начала формироваться капля.

Головы волшебников словно на невидимых ниточках повернулись в сторону бутылки.

Волшебники не были бы волшебниками, если бы не умели хотя бы чуть-чуть заглядывать в будущее.

Капля становилась все больше, затем она приняла грушевидную форму… Вряд ли можно было ожидать от людей, столь отягощенных возрастом и талиями, подобной прыти, но волшебники буквально в мгновение ока очутились на полу.

Капля тоже упала.

И сделала «бульк».

И все.

Окаменевший как статуя Чудакулли отмер и облегченно вздохнул.

– Ну вы, парни, даете, – сказал он, поворачиваясь к колбе спиной. – Я ожидал от вас большего присутствия духа…

Мощный взрыв сбил его с ног. Огненный шар поднялся к потолку, расползся в стороны и с громким хлопком исчез, оставив напоминающее хризантему пятно копоти.

Чистый белый свет залил помещение. Раздался звук.

ДИНЬ. ДИНЬ.

ПШ-Ш.

Волшебники рискнули поднять головы.

Колба светилась. Она была заполнена жидким светом, который неспешно пузырился и разбрасывал искры, будто переливающийся бриллиант.

– Ничего себе… – прошептал профессор современного руносложения.

Чудакулли поднялся с пола. Вследствие своей округлой формы волшебники неплохо катались, а от твердых предметов просто отскакивали.

Яркий свет отбрасывал на стены длинные тени медленно приближавшихся к колбе волшебников.

– Что это было? – спросил декан.

– Я помню, однажды отец дал мне очень ценный совет относительно всяческих напитков, – поделился Чудакулли. – Так вот, он сказал: «Сынок, никогда не пей: то, из чего торчит бумажный зонтик, то, что смешно называется, и то, что меняет цвет при добавлении последнего ингредиента. И никогда, никогда не поступай вот так…»

Он сунул в колбу палец.

С пальцем, как ни странно, ничего не произошло. Чудакулли подцепил чуток светящейся смеси.

– Осторожнее, аркканцлер, – предупредил его декан. – Или вы хотите познать абсолютную трезвость?

Чудакулли замер, не успев поднести палец к губам.

– Верно заметил, – похвалил он. – Пожалуй, мне уже поздновато перевоспитываться. – Аркканцлер огляделся. – Как мы обычно проверяем, ну, всякое такое, неизвестное?

– На студентах-добровольцах, – ответил декан.

– А если добровольцев нет?

– Все равно даем студентам.

– Но это же неэтично.

– Этично, если не говорить студентам.

– Согласен.

– Я попробую… – пробормотал о боже.

– Ты в самом деле собираешься попробовать то, что приготовили эти клоу… эти господа? – не поверила собственным ушам Сьюзен. – Но это варево может убить тебя на месте!

– У тебя, наверное, никогда не было похмелья, – сказал о боже. – Иначе бы ты не говорила всякие глупости.

Он, пошатываясь, подошел к колбе, со второй попытки взял ее в руки и выпил до дна.

– Ну, сейчас начнется, – каркнул сидящий на плече Сьюзен ворон. – Пламя изо рта, дикие крики, выпученные глаза, обливание холодной водой и все такое прочее…

Смерть, к своему немалому удивлению, понял, что нынешние обязанности действительно доставляют ему удовольствие. Раньше в очередь к нему на прием никто не выстраивался.

– СЛЕДУЮЩИЙ! И КАК ЖЕ ТЕБЯ ЗОВУТ, МАЛЕНЬКИЙ… – Он запнулся, но собрался с мыслями и закончил: – СУБЪЕКТ?

– Шнобби Шноббс, дедушка Санта-Хрякус.

«Интересно, мне это кажется или колено, на котором я сижу, слишком уж костлявое?» – невольно подумал Шнобби. Мозг утверждал одно, но ягодицы, которыми сидели, – совсем другое.

– И ТЫ БЫЛ ХОРОШИМ МАЛЬ… ХОРОШИМ ГНО… ХОРОШЕЙ ОБЕЗ… ХОРОШЕЙ ЛИЧНОСТЬЮ?

Тут Шноббс вдруг понял, что язык перестал ему повиноваться.

– ’а, – произнесли взбунтовавшиеся вдруг губы.

Шноббс попытался взять себя, вернее, язык в руки, а странный голос продолжал:

– ЧТО Ж, ПОЛАГАЮ, ТЫ ХОЧЕШЬ ПОЛУЧИТЬ ПОДАРОК, КАК И ВСЯКИЙ ХОРОШИЙ МА… ЧЕЛО… ГНО… ИНДИВИДУУМ?

«Ага, вот тут ты и попался, теперь никуда не денешься, дружище. Готов поспорить, ты даже не помнишь подвал под сапожной мастерской, что на улице Старых Сапожников! Каждое страшдество мой маленький мирок рушился! О, как я страдал!»

Слова поднялись по горлу Шнобби, но, так и не добравшись до голосовых связок, были остановлены чем-то древним и переведены, к его изумлению, в едва слышное:

– ’а.

– ЧТО-НИБУДЬ КРАСИВОЕ?

– ’а.

От самообладания Шнобби почти ничего не осталось. Мир состоял только из его обнаженной души и Санта-Хрякуса, заполнившего собой всю вселенную.

– И ТЫ, КОНЕЧНО, БУДЕШЬ ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИ В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ?

Крошечные остатки прежнего Шнобби хотели сказать: «А что ты подразумеваешь под «хорошо», господин? Скажем, я возьму кое-что, чего никто не хватится? Или, например, мой друг будет патрулировать улицу, увидит ночью незапертую дверь магазина. Ну, то есть заходи кто хочет. Мой друг, скажем, возьмет кое-что в качестве вознаграждения, а потом сообщит хозяину лавки о двери. Что такое «хорошо» и что такое «плохо»?»

По мнению капрала Шноббса, «хорошо» и «плохо» были понятиями относительными. Например, бо́льшую часть его родственников составляли преступники. Однако приглашение к дискуссии на философские темы было опять подавлено благоговейным трепетом перед заполнившей все небо бородой.

– ’а, – пискнул он.

– ИНТЕРЕСНО, ЧТО ТЕБЕ МОЖЕТ ПОНРАВИТЬСЯ?

Шнобби промолчал. Будь что будет, все равно он ничего не может поделать… Сейчас свет в конце его умственного тоннеля освещал лишь вход в очередной тоннель.

– АГА, ЗНАЮ…

Санта-Хрякус потянулся к мешку и достал оттуда странной формы предмет, завернутый в праздничную бумагу, которая по причине некоторой путаницы в голове ныне действующего Санта-Хрякуса была украшена изображениями воронов. Капрал Шноббс взял сверток дрожащими руками.

– И ЧТО НАДО СКАЗАТЬ?

– ’П’сибо.

– А ТЕПЕРЬ МОЖЕШЬ ИДТИ.

Капрал Шноббс слез с колена и двинулся сквозь толпу. Он бы так и шел куда глаза глядят, если бы его не остановил констебль Посети:

– Что случилось? Что там было? Я ничего не видел!

– Не знаю, – промямлил Шнобби. – Он дал мне вот это.

– И что это?

– Не знаю…

Он сорвал украшенную воронами подарочную упаковку.

– Это просто отвратительно, все вот это, – продолжал бубнить констебль Посети. – Идолопоклонство…

«Это же настоящий «Коренной-и-Рукисила», арбалет двойного действия с тройным шарниром, полированным ореховым прикладом и серебряной инкрустацией!»

– …Грубая коммерциализация информации, имеющей чисто астрономическое значение, – обличал Посети, который, начав проповедовать, уже не мог остановиться. – Если этот день и нужно отмечать, то…

«Я видел его в «Наемнике фортуны»! В рубрике «Что купить, если скоропостижно скончался богатый дядя»! С пометкой «Выбор редакции»! Причем, как утверждалось, репортеру пришлось сломать обе руки, чтобы отобрать у него этот арбалет!»

– …Скромной службой…

«Он стоит больше, чем я получаю за год! Такие делают только по заказу! И ждать приходится долгие годы!»

– …Да-да, скромной религиозной службой.

Тут до констебля Посети дошло, что чего-то – или кого-то – не хватает.

– Капрал, но где тот самозванец, которого мы должны были арестовать?

Капрал Шноббс воззрился на него сквозь застлавший глаза туман собственника.

– Ты иностранец, Горшок, – сказал он. – И тебе никогда не понять, почему мы так любим страшдество.

О боже очень часто заморгал.

– Ага, – наконец сказал он. – Уже гораздо лучше. Да, определенно лучше. Спасибо.

Волшебники, разделявшие точку зрения ворона на обязательные повествовательные условности жизни, наблюдали за ним с некоторой опаской.

– Сейчас начнется, – уверенно заявил профессор современного руносложения. – Сначала, наверное, раздастся душераздирающий вопль, а потом…

– Знаете, – продолжал о боже, – я бы даже не отказался от яйца всмятку.

– …Его уши примутся вращаться с бешеной скоростью…

– И стакана молока.

Чудакулли в замешательстве уставился на него.

– Ты действительно лучше себя чувствуешь? – уточнил он.

– Конечно, – ответил о боже. – Я могу улыбаться, не опасаясь, что верхняя часть моей головы отвалится.

– Нет-нет-нет, – встрял декан. – Так не пойдет. Всем известно: настоящее избавление от похмелья протекает совсем иначе. Это как-никак процесс.

– По-моему, я теперь даже могу шутить, – осторожно заметил о боже.

– И у тебя нет непреодолимого желания срочно бежать, найти какую-нибудь бочку с водой и сунуть туда голову? – спросил Чудакулли.

– Э… честно говоря, нет, – признался о боже. – Но я бы не отказался еще и от бутерброда.

Декан снял шляпу и достал чудометр.

– Что-то случилось, – сообщил он. – Чудометр зафиксировал сильный магический скачок.

– А лекарство не показалось тебе несколько… пряным на вкус? – не успокаивался Чудакулли.

– Оно показалось мне безвкусным, – ответил о боже.

– Послушайте, это же очевидно! – воскликнула Сьюзен. – Когда бог вина пьет, последствия испытывает на себе бог похмелья, но когда бог похмелья принимает лекарство, последствия… возвращаются назад по той же цепочке.

– Возможно, ты и права, – признал декан. – Он своего рода трубопровод.

– Ага, а иногда из меня начинал бить фонтан, – кивнул о боже.

– Девушка абсолютно точно права, – авторитетно заявил Чудакулли. – Бог вина пьет, а этот парень потом мучается. Однако наш больной излечился – стало быть, теперь все побочные эффекты должен ощутить на себе тот, кто пьет…

– Тут вроде был волшебный кристалл, – произнес о боже звенящим от мстительности голосом. – Я очень хочу это увидеть…

Бокал был большим. Очень большим и очень высоким. И содержал один из тех специальных коктейлей, что, как правило, смешиваются из очень густых и очень крепких ингредиентов. Хотя нет, немного не так: ингредиенты, наоборот, наливают крайне осторожно, чтобы они располагались слоями. И названия этим коктейлям дают, как правило, очень красивые: «Светофор» или, допустим, «Месть Радуги». Но честные бармены называют их просто: «Прости-Прощай, Мой Бедный Мозг».

А еще в коктейле плавал листик салата. Ломтики лимона и ананаса были кокетливо надеты на посыпанный сахарным песком край бокала. Однако и на этом создатель коктейля не успокоился: еще из бокала торчали два бумажных зонтика, розовый и синий, с вишенками на самых верхушках.

Плюс льдинки в виде маленьких слоников. В общем, извратились по полной, гулять так гулять. Да, а места, в которых обычно пьют такие коктейли, называются, к примеру, «Кококобана».

Бог вина с предвкушением потянулся к бокалу. Он очень любил такие коктейли.

Откуда-то долетали звуки румбы. К богу прижимались две приятные во всех отношениях девушки. Ночь обещала быть томной. Впрочем, для бога вина все ночи были такими.

– Счастливого страшдества! – провозгласил он, поднимая бокал.

И чуть позже:

– Никто ничего не слышал?

Кто-то дунул в бумажную пищалку.

– Нет, я серьезно… Как будто что-то бренькнуло?..

Никто ничего не слышал, поэтому бог всего лишь пожал плечами и толкнул локтем одну из собутыльниц.

– Ну что, хлопнем еще по паре бокальчиков и поедем в один клуб, ты не против? – игриво осведомился он.

А потом…

Волшебники отшатнулись от шара и брезгливо поморщились.

Только о боже словно прилип к кристаллу. По лицу его блуждала злорадная улыбочка.

– Вот это извержение! – закричал он и взмахнул кулаком. – Да! Да! Да! Справедливость торжествует! Ха! Яблочки-то не впрок пошли!

– И не только яблочки… – поморщился декан.

– В общем, там много чего было, – пресек надвигающееся препирательство Чудакулли. – Ну что ж, похоже, нам удалось развернуть причинно-следственный поток…

– И так будет постоянно? – с надеждой в голосе спросил о боже.

– Гм, сомневаюсь. В конце концов, это ведь ты бог похмелья. Скорее всего, когда закончится действие лекарства, поток снова изменит направление и…

– Значит, у меня совсем мало времени. Так, принесите мне… м-м-м… двадцать кружек пива, перцовку и бутылку кофейного ликера! С зонтиком! Посмотрим, как тебе это понравится, господин А-Может-Еще-По-Одной!

Сьюзен схватила его за руку и толкнула к ближайшей скамейке.

– Я не для того приводила тебя в чувство, чтобы ты тут же надрался!

– А для чего ж еще? – подозрительно спросил о боже.

– Я хочу, чтобы ты помог мне!

– Помог как?

– Ты говорил, что никогда не был человеком, верно?

– Э-э… – О боже осмотрел себя. – Верно, – подтвердил он. – Никогда.

– То есть ты никогда ни в кого не воплощался? – удивился Чудакулли.

– По-моему, это слегка личный вопрос, – встрял заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

– Да нет вроде… – неуверенно произнес о боже. – Странно, я помню головные боли, но не помню, была ли у меня когда-нибудь голова. Но так ведь не бывает, правда?

– Значит, ты существовал потенциально? – спросил Чудакулли.

– Потенциально? – переспросил о боже.

– Как-как? – переспросила Сьюзен.

Чудакулли задумался.

– Неужели… – наконец произнес он. – Кажется, причиной всему я. Я, помнится, говорил что-то молодому Думмингу о выпивке и похмелье. И…

– И тем самым ты создал его? – хмыкнул декан. – В это очень трудно поверить, Наверн. Ха! Из воздуха? Значит, мы все можем это сделать? Эй, никто никого не хочет выдумать? Какую-нибудь новую фейку?

– Или гномика. Гномика выпадающих волос, к примеру… – подхватил шутку профессор современного руносложения.

Остальные волшебники рассмеялись.

– И вовсе у меня волосы не выпадают! – рявкнул декан. – Они просто слегка прорежены.

– Ага, ряд справа и ряд слева, – кивнул профессор современного руносложения.

– Облысения не стоит стесняться, – спокойно возразил Чудакулли. – Кстати, декан, знаешь, что говорят о лысых?

– «Ты только посмотри, какая лысина!» – нечто вроде того? – предположил профессор современного руносложения.

В последнее время декан часто его доставал.

– Еще раз повторяю, – сорвался на крик декан, – я не…

Он вдруг замолчал.

«Динь-динь-динь», – прозвучало откуда-то.

– Интересно, откуда доносится этот звук? – спросил Чудакулли.

– Э… – неуверенно произнес декан. – Посмотрите, у меня на голове ничего нет?

Волшебники уставились на него.

Под шляпой декана что-то шевелилось.

Он осторожно снял шляпу.

Вцепившись в волосы обеими лапками, на голове у декана сидел очень маленький гном и щурился от яркого света.

– Что, какие-то проблемы? – осведомился гномик.

– Снимите его с меня! – завопил декан.

Волшебники стали нерешительно переглядываться. Они слышали о том, что всякие мелкие паразиты могут переносить болезни, и, хотя гномик совсем не походил на паразита, да и размерами был побольше, подцепить «расширение скальпа» не хотелось никому.

Гномика схватила Сьюзен.

– Ты гном выпадающих волос? – осведомилась она.

– А кто ж еще? – огрызнулся извивающийся в ее руке гномик.

Декан осторожно провел руками по волосам.

– Что ты делал с моими волосами? – заорал он.

– Кажется, часть из них я должен был переместить на расческу, – ответил гном, – а из другой части соткать маленький коврик, чтобы засорить сливное отверстие в ванне.

– Что значит «кажется»?.. – нахмурился Чудакулли.

– Одну секундочку, – перебила его Сьюзен и повернулась к о боже. – А где именно ты раньше был? Ну, перед тем как я нашла тебя в снегу?

– Гм… по-моему, везде, – пожал плечами о боже. – Скажем так: везде, где незадолго до этого потреблялись в диких количествах всякие спиртные напитки.

– Ага! – воскликнул Чудакулли. – То есть ты был своего рода имманентной жизненной силой?

– Имма… Возможно, – согласился о боже.

– Стало быть, пошутив о гномике выпадающих волос, мы таким образом сфокусировали его на голове декана, – торжествующе заметил Чудакулли. – Разумеется, проблемы декана и до того были видны невооруженным глазом, просто мы, люди вежливые и благовоспитанные, все никак не решались сообщить ему об этом.

– Значит, называя те или иные вещи, вы вызываете их к жизни! – догадалась Сьюзен.

– Интересно, а можно вызвать к жизни гоблина Дай-Большой-Мешок-Денег-Декану? – спросил декан, который в определенных ситуациях умел соображать очень быстро. Он с надеждой обвел всех взглядом. – Никто не слышал сказочного звона?

– А тебе часто дают большие мешки денег? – спросила Сьюзен.

– Ну, не сказать чтобы на ежедневной основе, – туманно откликнулся декан, – но…

– Из чего следует вывод: гоблина Дай-Большой-Мешок-Денег-Декану вызвать нельзя, поскольку для него нет оккультного пространства, – перебила его Сьюзен.

– А вот лично я всегда недоумевал, куда деваются носки, – весело заявил казначей. – Ну, сами знаете: один носок из пары есть, а другой куда-то подевался. В детстве я даже считал, что есть такое существо…

Волшебники призадумались. А затем – и это услышали все – раздался отчетливый звон воплощающейся магии.

Театральным жестом аркканцлер вскинул указательный палец к потолку.

– Все в прачечную! – крикнул он.

– Она внизу, Чудакулли, – напомнил декан.

– Все вниз, в прачечную!

– А как же госпожа Герпес? Она ведь не разрешает нам туда соваться, – поежился заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

– Интересно, кто в этом Университете аркканцлер? – осведомился Чудакулли. – Может, госпожа Герпес? Мне так не кажется. Аркканцлер – я. Поразительно, но это факт.

– Ты ведь ее знаешь… – пробормотал заведующий кафедрой.

– М-да, пожалуй, ты прав… – протянул Чудакулли. – Но…

– Кажется, она уехала на все праздники к своей сестре, – сообщил казначей.

– …Но неужели мы, волшебники, испугаемся какой-то домоправительницы?! – тут же воскликнул Чудакулли. – Все в прачечную!

Возбужденные волшебники толпой повалили прочь из зала, оставив в нем Сьюзен, о боже, грибного гномика и гномика выпадающих волос.

– Слушай, – поинтересовался о боже, – а кто все эти люди?

– Одни из величайших умов Плоского мира, – ответила Сьюзен.

– Нет, я чего-то не понимаю… Или лекарство перестает действовать?

– В данном случае характеристика «величайший» относится скорее к размерам, – пожала плечами Сьюзен. – Кроме того, ты наверняка слышал высказывание: «Если хочешь достичь истинной мудрости, перво-наперво стань как младенец».

– Но им известно, что это всего лишь первая ступень?

– Наверное, – вздохнула Сьюзен. – Во всяком случае, они то и дело разбивают о нее носы.

– А-а, – откликнулся о боже. – Как ты думаешь, тут есть что-нибудь… безалкогольное?

Путь к мудрости действительно начинается с первой ступени, ну, или с первого шага, как еще говорят.

Однако очень часто люди забывают о тысячах других ступеней, следующих потом. Человек поднимается на первую ступень с искренним желанием начать жить в единстве с вселенной, но следующий логический шаг так и не делает – мало кому хочется семьдесят лет провести на горе, питаясь одним рисом и периодически балуясь чайком из шерсти яка. Может, дорога в ад и в самом деле вымощена благими намерениями… Самые первые ее ступени – это уж точно.

Именно в подобные моменты декан жил полной жизнью. Он мчался впереди всех, шнырял между огромными древними котлами и тыкал посохом в темные углы, постоянно повторяя: «Чоп! Чоп!»

– А с чего вы все взяли, что эта тварь должна появиться именно здесь? – шепотом спросил профессор современного руносложения.

– Во всех прачечных реальность крайне нестабильна, – пояснил Чудакулли, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть в бак для отбеливания. – Тут столько всякого скапливается… Уж тебе ли не знать.

– Но почему именно сейчас? – встрял заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

– Отставить разговорчики! – прошипел декан и, вытянув перед собой посох, прыгнул в следующий проход. – Ха! – торжествующе завопил он и тут же принял разочарованный вид.

– А эта ворующая носки тварь – она большая? – спросил главный философ.

– Не знаю, – пожал плечами Чудакулли, выглядывая из-за штабеля стиральных досок. – Хотя, если прикинуть, за свою жизнь я потерял тонны носков.

– Я тоже, – подтвердил профессор современного руносложения.

– И где мы будем искать? – продолжал главный философ голосом человека, чей поезд мысли мчался по длинному и темному тоннелю. – В маленьких местах или в больших местах?

– Хороший вопрос, – признал Чудакулли. – Кстати, декан, что ты все время твердишь?

– Я говорю «Чоп!», Наверн, это то же самое, что «Йо»…

– А «Йо», видимо, то же самое, что и «Чоп»?

– Точно, – обрадовался декан. – Бывают ситуации, когда так и тянет крикнуть: «Чоп!»

– А эта тварь… Она просто ворует носки или она их пожирает? – не унимался главный философ.

– Очень ценное замечание, – нахмурился Чудакулли, мигом забывая о декане. – Передать всем по цепочке: ни в коем случае не быть похожими на носки!

– На носки? Но как такое… – начал было декан.

И тут все услышали:

«…Грнф, грнф, грнф…»

Судя по звуку, существо, его издающее, на аппетит не жаловалось.

– Пожиратель носков, – простонал главный философ, закрывая глаза.

– А сколько у него может быть щупалец? – спросил профессор современного руносложения. – Хотя бы приблизительно?

– Звук определенно немаленький, – заметил казначей.

– Где-то с дюжину, – сказал профессор современного руносложения, делая шаг назад.

«…Грнф, грнф, грнф…»

– Мы и глазом моргнуть не успеем, как эта тварь сорвет с нас носки и… – взвыл главный философ.

– Пять-шесть щупалец, не меньше, – продолжал профессор современного руносложения.

– Кажется, этот звук доносится откуда-то из стиральных машин, – сказал декан.

Стиральные машины высотой с двухэтажный дом использовались только в том случае, когда в Университете собирались все студенты. Устройство стиральной машины было достаточно примитивным: пара побелевших деревянных весел подсоединялась к большому жернову и опускалась в котлы, которые нагревались через расположенные ниже топки. При полной загрузке требовалось не менее полудюжины человек, чтобы ворочать белье, поддерживать огонь в топках и смазывать петли весел. Чудакулли лишь однажды видел стиральные машины в действии. Тогда прачечная напомнила ему своего рода гигиенический ад, в который после своей смерти попадало мыло.

Декан остановился у входа в котельную.

– Там определенно что-то есть, – сказал он. – Слышите?

«…Грнф…»

– Тварь замолкла! Она знает, что мы здесь! – прошипел он. – Готовы? Чоп!

– Нет! – пискнул профессор современного руносложения.

– Я открываю дверь, а вы набрасывайтесь на нее! Раз… два… три! Йо…

Сани неслись по снежному небу.

– В ЦЕЛОМ, ПО-МОЕМУ, ВСЕ ПРОШЛО НЕ ТАК ПЛОХО. ЧТО СКАЖЕШЬ?

– Да, хозяин, – кивнул Альберт.

– ХОТЯ ТОТ ПАРЕНЕК В КОЛЬЧУГЕ… ОН БЫЛ КАКИМ-ТО СТРАННЫМ, ПРАВДА?

– Я думаю, это был стражник.

– ПРАВДА? НУ, ГЛАВНОЕ, ОН УШЕЛ ДОВОЛЬНЫМ.

– Разумеется, хозяин, – согласился Альберт, но в голосе его чувствовалась тревога.

В силу своего «осмотического» характера Смерть слишком быстро делал выводы. Конечно, ситуация была очень сложной, типа: «Если не они, то кто?», и Альберт это прекрасно понимал, но его хозяину… порой его хозяину не хватало ментального оснащения, чтобы отличать правду от…

– И СМЕХ У МЕНЯ ТЕПЕРЬ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ ПОЛУЧАЕТСЯ.

– Да, сэр, очень веселенький смех выходит, – кивнул Альберт и посмотрел на список. – Ну что, едем дальше? Следующий адрес совсем рядом, высоту можно не набирать.

– ОЧЕНЬ ХОРОШО. ХО. ХО. ХО.

– Итак, тут сказано: «Сара, маленькая торговка спичками, у дверей табачной лавки Монштука, Мошеннический переулок».

– И ЧТО ЖЕ ОНА ХОЧЕТ ПОЛУЧИТЬ НА СТРАШДЕСТВО? ХО. ХО. ХО.

– Не знаю, писем от нее ни разу не было. Кстати, хозяин, один совет: не стоит перебарщивать с «Хо-хо-хо». Гм, тут еще что-то написано… – Альберт зашевелил губами, читая.

– ДУМАЮ, КУКЛА ПОДОЙДЕТ. ИЛИ КАКАЯ-НИБУДЬ МЯГКАЯ ИГРУШКА. МЕШОК САМ РАЗБЕРЕТСЯ, АЛЬБЕРТ.

Что-то маленькое упало ему в руку.

– Вот это, – сказал Альберт.

– О.

Наступила долгая кошмарная пауза, пока они оба смотрели на жизнеизмеритель.

– Ты, хозяин, на всю жизнь, а не только на страшдество, – наконец пробормотал Альберт. – И эта самая жизнь продолжается. Если так можно выразиться.

– НО СЕЙЧАС ЖЕ СТРАШДЕСТВО.

– Очень традиционное время для подобных случаев, насколько я знаю, – пожал плечами Альберт.

– Я ДУМАЛ, СЕЙЧАС СЛЕДУЕТ ВЕСЕЛИТЬСЯ И РАДОВАТЬСЯ, – сказал Смерть.

– Понимаешь ли, хозяин, люди веселятся еще и потому, что где-то кому-то не до веселья, – промолвил Альберт так, будто констатировал некий обычный факт. – Хорошее познается в сравнении. Э-э, хозяин?

– НЕТ. – Смерть встал. – ТАК БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО.

Главный зал Незримого Университета был полностью подготовлен к Страшдественскому пиру. Столы гнулись и стонали под грузом столового серебра, а ведь основные блюда еще и не начали приносить. Зато на столах высились горы фруктов, и повсюду, куда только падал взгляд, раскинулся лес хрустальных бокалов.

О боже взял меню и открыл его на четвертой странице.

– Четвертая перемена: моллюски и ракообразные. Коктейль из омаров, крабов, королевских крабов, креветок, устриц, улиток, гигантских мидий, зеленогубых мидий, тонкогубых мидий и злобных тигровых пиявок. С пряным маслом и соусом. Вина: шардоне «Шепот волшебника», год Говорящей Лягушки. Пиво: «Ухмельное особое». – Он положил меню на стол. – И это только одна перемена?

– Они тут любят поесть, – пояснила Сьюзен.

О боже похмелья перевернул меню. На обложке красовался герб Незримого Университета, а сразу над ним старинным шрифтом были пропечатаны три буквы:

h b p.

– Это какое-нибудь заклинание?

– Нет, – со вздохом ответила Сьюзен. – Эти буквы пишутся на всех меню. Можешь считать их неофициальным девизом Незримого Университета.

– И что они значат?

– Эта, бета, пи.

Перепой, явно ничего не поняв, продолжал смотреть на нее.

– Ну и?..

– Это буквы эфебского алфавита. И очень красиво выглядят. Солидно. А каждый расшифровывает их по-своему. Например, «НВП». «Нам Все По Желудку».

– А где тут буква «ж»? – спросил о боже.

– Она в уме, ну, как в каком-нибудь числосложении.

– А, – с умным видом кивнул Перепой. – Но очень много букв можно оставить в уме.

И с ожиданием опять посмотрел на нее. Сьюзен вдруг ощутила себя очень беспомощной.

– В том-то все и дело, – сказала она. – Это шутка такая. Каждый придумывает свой вариант, и все смеются. – Она не спускала с него глаз. – Человек умеет смеяться. Ртом. Но над некоторыми вещами вслух смеяться не принято, поэтому можно еще смеяться в душе…

– Как ты думаешь, мне удастся отыскать здесь стакан молока? – проговорил о боже, оставив попытки разобраться в человеческом чувстве юмора и растерянно оглядывая огромное количество всевозможных кувшинов и бутылок.

– Сомневаюсь, – ответила Сьюзен. – Насколько мне известно, аркканцлер не очень любит молоко. Говорит, что знает, откуда оно берется, и считает это крайне негигиеничным. Представляешь, и это говорит человек, съедающий на завтрак не меньше трех яиц! Кстати, откуда ты знаешь о существовании молока?

– У меня есть… воспоминания, – пояснил о боже. – Правда, очень разрозненные. Ничего конкретного, так, обрывочные воспоминания. Например, я знаю, что деревья растут зеленым концом вверх… Наверное, некоторые вещи боги просто знают, и все.

– А у тебя есть какие-нибудь божественные способности?

– Я могу превратить воду в какую-нибудь мерзкую брагу. – Он задумчиво почесал нос. – А еще, по-моему, я умею вызвать у людей чертовски сильную головную боль.

– Мне нужно выяснить, почему мой дедушка ведет себя… странно.

– А у него самого ты спросить не можешь?

– Он не говорит!

– Его мучает тошнота? Еще какие-нибудь похожие симптомы?

– Не думаю. Кроме того, он не слишком часто ест. Только карри, и раз или два в месяц.

– Он, должно быть, очень худой.

– Ты даже не представляешь насколько.

– Ну а бывает еще… Допустим, человек уставится на себя в зеркало и смотрит, смотрит, смотрит… Или высовывает язык и удивляется вслух, почему он такой желтый. Или вдруг говорит: «Аргх!» Ты ничего такого за своим дедушкой не замечала? Видишь ли, у меня есть некоторая власть над испытывающими похмелье людьми. Если он много пьет, возможно, мне удастся его найти.

– Ни разу не заставала его за подобными занятиями. Да и чего я хожу вокруг да около?.. Надо сказать, и все. Честно говоря… мой дедушка… он… Смерть.

– О, его постиг Смерть? Прими мои соболезнования.

– Да нет, я сказала, что он – это Смерть.

– Не понял?

– Смерть. Ну… Смерть?

– То есть черный балахон…

– …Коса, лошадь цвета блед, кости, череп. Да. Смерть.

– Извини, но я вынужден переспросить, чтобы все было предельно ясно, – спокойным, рассудительным голосом произнес о боже. – Итак, твой дедушка – Смерть, и ты думаешь, что он ведет себя странно?

Пожиратель носков некоторое время настороженно смотрел на волшебников. А потом снова заработал челюстями.

«…Грнф, грнф…»

– Эй, это же мой носок! – закричал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, бросаясь к чудовищу.

Пожиратель носков поспешно отступил.

Он был похож на очень маленького слона с расширенным на конце хоботом, в котором как раз сейчас исчезал один из носков заведующего кафедрой.

– Забавная зверюшка, верно? – спросил Чудакулли и прислонил свой посох к стене.

– А ну выплюнь, подлая тварь! – крикнул заведующий, пытаясь выхватить носок. – Фу!

Пожиратель носков попытался удрать, одновременно не сходя с места. Это может показаться невозможным, даже глупым, но разные маленькие животные частенько ведут себя подобным образом, когда их застают за поеданием чего-нибудь такого, что поедать ни в коем случае нельзя. Ноги пожирателя носков направились прочь, а его шея принялась вытягиваться все дальше и дальше, давая лихорадочно работающим челюстям возможность дожевать. Наконец с громким чавканьем носок окон– чательно исчез в хоботе, и чудовище, бросив последний грустный взгляд на оставшуюся пищу, утопало за ближайший котел. Спустя некоторое время оно опять высунулось и одним глазом подозрительно посмотрело на волшебников.

– Они очень дорогие, эти носки… – пробормотал заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – С усиленными льняным полотном пятками.

Чудакулли выдвинул один из ящичков, кроющихся в его шляпе, и достал оттуда трубку и кисет с травяным табаком. Чиркнул спичкой по стенке стиральной машины. Вечер обещал быть более интересным, чем он предполагал.

– Мы просто обязаны во всем этом разобраться, – возвестил он, попыхивая трубкой и заполняя всю прачечную клубами пахнущего осенними кострами дыма. – Нельзя допустить, чтобы всякие твари возникали только потому, что кто-то о них подумал. Это а-гигиенично.

Заложив резкий вираж, сани остановились в самом конце Мошеннического переулка.

– АЛЬБЕРТ, ТЫ ИДЕШЬ ИЛИ НЕТ?

– Хозяин, ты же знаешь, нам нельзя… то есть тебе… то есть это ведь запрещено! Помнишь, что случилось в последний раз?

– МНЕ НЕЛЬЗЯ. А САНТА-ХРЯКУСУ МОЖНО.

– Но маленькая бездомная девочка, умирающая в снегу… Это ведь дух страшдества! – в отчаянии воскликнул Альберт. – Ну, то есть когда люди узнают об этом, то обычно говорят: «Возможно, мы беднее безногого банана, а на страшдественский ужин у нас только грязь и сапоги, но нам повезло больше, чем этой малютке». И чувствуют себя счастливыми и благодарными за то, что имеют.

– НЕ ТЕБЕ УЧИТЬ МЕНЯ, В ЧЕМ ИМЕННО ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ДУХ СТРАШДЕСТВА.

– Да, хозяин, да, конечно. Прошу прощения. Но ведь ей будет только лучше! Она очнется там, где светло, тепло, приятно, играет музыка, и всякие там ангелы склонятся над нею…

Смерть замер.

– А, ЗНАЧИТ, В САМУЮ ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ ПОЯВЯТСЯ АНГЕЛЫ? С ТЕПЛОЙ ОДЕЖДОЙ И ГОРЯЧИМ ПИТЬЕМ?

«О боги, – подумал Альберт. – Хозяин снова в странном расположении духа».

– Э… нет, не совсем в последнюю минуту, хозяин. Не совсем.

– НУ?

– Скорее после последней минуты. – Альберт смущенно закашлялся.

– ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ, ПОСЛЕ ТОГО КАК ОНА…

– Да, хозяин. Так положено, я не виноват.

– НО ПОЧЕМУ ОНИ НЕ МОГУТ ПОЯВИТЬСЯ РАНЬШЕ? У АНГЕЛА ДОСТАТОЧНО БОЛЬШАЯ ГРУЗОПОДЪЕМНОСТЬ.

– Не могу сказать, хозяин. Полагаю, люди… они считают, что так более правильно, лучше… – Альберт вдруг замолчал и нахмурился. – Знаешь, хозяин, я вот сейчас как следует подумал над этим, по-моему, это полный…

Смерть опустил взгляд на лежащую в сугробе крохотную фигурку, а потом коснулся пальцем жизнеизмерителя. По стеклу пробежала искра.

– Хозяин, нельзя… – беспомощно пролепетал Альберт, чувствуя себя очень виноватым.

– МОЖНО. САНТА-ХРЯКУСУ МОЖНО. ОН ВЕДЬ РАЗДАЕТ ПОДАРКИ. НЕТ ЛУЧШЕГО ПОДАРКА, ЧЕМ БУДУЩЕЕ.

– Да, но…

– АЛЬБЕРТ.

– Понял, хозяин.

Смерть поднял девочку и зашагал к выходу из переулка.

Снежинки падали ласково, словно ангельские перья. Смерть вышел на улицу и увидел две пробиравшиеся через сугробы фигуры.

– ПЕРЕНЕСИТЕ ЕЕ В ТЕПЛОЕ МЕСТО И НАКОРМИТЕ ХОРОШИМ УЖИНОМ, – приказал он, передавая свою ношу одному из мужчин. – И УЧТИТЕ, Я ВЕДЬ ПРОВЕРЮ.

После чего он развернулся и исчез в вихре снега.

Констебль Посети посмотрел на сверток у себя в руках, а потом – на капрала Шноббса.

– Что все это значит, капрал?

Шноббс откинул край одеяла.

– Чтоб я сдох, – покачал головой он. – Похоже, сегодня ночью нам предстоит заняться благотворительностью.

– Ну надо же, сунул ребенка в руки абсолютно чужих людей и удрал! Все мы умеем быть такими благодетелями…

– Перестань ныть, в штаб-квартире полно жратвы, – миролюбиво откликнулся Шнобби.

Он испытывал необъяснимое, но твердое чувство, что именно так и нужно поступить. Он помнил человека в гроте, но почему-то никак не мог вспомнить его лицо. Точно так же он не мог вспомнить лицо человека, передавшего им девочку. Значит, это был один и тот же человек.

Прошло совсем немного времени, как вдруг зазвучала приятная музыка, все озарилось ярким светом и у дверей табачной лавки возникли два обиженных ангела. Альберт бросался в них снежками, пока они не убрались.

Гекс очень беспокоил Думминга Тупса. Он не знал, как работает машина, хотя все остальные считали, что уж кому-кому, а Думмингу Тупсу это точно известно. Ну да, конечно, он знал, как работают ее отдельные части. К примеру, пресс для выжимания, позаимствованный из прачечной, отвечал за переработку данных, которые Гекс использовал для решения той или иной задачи. Проблема превращалась в цифры, цифры тщательно перемалывались и превращались в решение проблемы – примерно таков был ход мыслительного процесса внутри Гекса. Но с чего вдруг машине понадобились маленькие картинки на религиозные темы, да еще в таком количестве? Причем он попросил их сразу после того, как обзавелся мышью. Вроде бы эта мышь ничего не делала, но стоило только не покормить ее сыром, как Гекс наотрез отказывался работать. А бараньи черепа? Муравьи иногда бегали по ним, но с какой целью?

Больше всего Тупса беспокоило то, что он мог стать так называемой «жертвой грузового культа». Он читал об этом в одной книжке. Затерянный в океане остров, где живут очень безграмотные[75] и крайне доверчивые[76] люди, посещает торговое судно. Начинается бодрый процесс обмена товаром: с одной стороны – жемчуг и кокосовые орехи; с другой – стеклянные бусы, топоры, венерические болезни и прочие блага цивилизации. Затем корабль уплывает, а жители острова еще долго сооружают из бамбука огромные корабли в тщетной надежде еще раз привлечь волшебный груз. И это естественно – ведь они настолько безграмотны и доверчивы, что не понимают: создав форму, нельзя автоматически получить и содержание тоже…

Думминг Тупс создал форму Гекса, и лишь потом до него дошло, что создал он ее в Незримом Университете, где границы между реальным и нереальным практически не существует. И у Думминга возникло сильное подозрение, что все они воплощают в жизнь некий неведомый замысел.

И одному только Гексу ведомо, что это за замысел.

Взять, например, электричество. Дело было вскоре после того, как Гекс попросил принести мышь.

Тупс гордился тем, что знает об электричестве практически все (во всяком случае, практически все, что известно). Они отчаянно терли шарики и стеклянные стержни, пока Адриан не прилип к потолку, но все их старания не произвели на Гекса ни малейшего впечатления. Тогда они наловили кучу кошек, привязали к вращающемуся колесу и стали тереть ими о янтарные шарики, пока все вокруг не пропиталось этим электричеством. Целых несколько дней факультет высокоэнергетической магии содрогался от электрических разрядов, грохот и кошачий мяв стояли несусветные, однако ни капли из добытого электричества не перешло в Гекса.

Кстати, именно после тех нескольких дней аркканцлер наложил строгое вето на какие-либо работы с электрическими стержнями.

Все это очень угнетало Думминга, искренне уверенного, что мир должен работать более эффективно.

Но сейчас даже то немногое, что было в этом мире правильным, становилось неправильным.

Он мрачно уставился на гусиное перо Гекса, замершее в переплетении проводков и пружин.

Дверь с треском распахнулась. Только один человек был способен открывать дверь подобным образом. Думминг даже не стал оборачиваться.

– Здравствуйте еще раз, аркканцлер.

– Этот твой думающий двигатель работает? – спросил Чудакулли. – Возникла одна интересная…

– Не работает, – перебил его Думминг.

– Что, взял выходной в честь страшдества?

– Посмотрите сами, – пожал плечами Думминг.

Гекс написал:

«+++ Оп-ля! А Вот И Сыр! +++ ДЫНЯ ДЫНЯ ДЫНЯ +++ Ошибка По Адресу: Анк-Морпорк, улица Паточной Шахты, 14 +++!!!!! Разразразразразраз +++ Начать Заново +++»

– Что происходит? – спросил Чудакулли.

Остальные волшебники сгрудились за его спиной.

– Знаю, аркканцлер, это звучит очень глупо, но мне кажется… Он чем-то заразился от казначея.

– Ты имеешь в виду слабоумием?

– Полная чепуха, мой мальчик! – воскликнул декан. – Идиотизм – болезнь незаразная.

Чудакулли задумчиво попыхивал трубкой.

– Раньше я тоже так считал, – изрек он. – Но сейчас у меня уже нет былой уверенности. Кстати, мудростью можно заразиться, как вы думаете?

– Абсолютно исключено, – отрезал декан. – Это же не грипп, Чудакулли. Мудрость… она прививается.

– Но мы приглашаем сюда студентов в надежде, что они заразятся мудростью от нас, не так ли? – сказал Чудакулли.

– Это метамфорически выражаясь, – поднял палец декан.

– А если постоянно общаться с идиотами, то и самому недолго стать слабоумным, – продолжал Чудакулли.

– Полагаю, можно выразиться и так, но…

– Достаточно поговорить с беднягой казначеем минут пять, чтобы почувствовать себя слегка чокнутым.

Волшебники хмуро покивали. Проведя в обществе казначея (каким бы безобидным человеком тот ни был) больше определенного времени, вы вдруг ощущали, что некоторые шестеренки в вашей голове начинали заедать.

– Итак, Гекс заразился от казначея слабоумием, – подвел итог Чудакулли. – Все элементарно. Настоящая глупость всегда одержит верх над искусственным разумом. – Он постучал своей трубкой по слуховой трубе Гекса и крикнул: – ЭЙ, СТАРИНА, КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?

Гекс написал:

«+++ Привет Мамочка Проверяет +++ ДЫНЯ ДЫНЯ ДЫНЯ +++ Ошибка Недостаточно Сыра +++!!!!! +++ Господин Студень! Господин Студень! Господин +++»

– Гекс идеально работает с задачами, касающимися чисел, – пояснил Думминг, – но на все остальные вопросы отвечает подобным бредом.

– Вот видишь?! – воскликнул Чудакулли. – Типичная казначеева болезнь. Гений, когда нужно что-нибудь сложить, и полный профан во всем остальном. Ты не пробовал давать ему пилюли из сушеных лягушек?

– Прошу прощения, сэр, но такое может предложить только несведущий человек, – сказал Думминг. – Машинам лекарств не дают.

– Не понимаю почему, – пожал плечами Чудакулли и снова постучал трубкой по слуховой трубе. – ЭЙ, СТАРИНА, НЕ ВОЛНУЙСЯ, СКОРО ПОСТАВИМ ТЕБЯ НА… в общем, все будет в порядке. Где эта доска с цифрами и буковками, господин Тупс? Ага, вот она.

Он сел и медленно, как председатель компании, одним пальцем стал печатать:

«С-У-Ш-Е-Н-Ы-Е-Л-Я-Г-У-Ш-К-И-1 / 2-П-И-Л-Ю-Л-И…»

Гекс зазвенел стеклянными трубками.

– Ничего не получится, сэр, – попытался вмешаться Думминг.

– Должно получиться, – возразил Чудакулли. – Если он знает, что такое болеть, значит, поймет, что такое выздороветь.

«М-Н-О-Г-О-С-У-Ш-Е-Н-Ы-Х-Л-Я-Г-У-Ш-Е-К-1 / 4– П-И-Л-Ю-Л-И», – ввел он.

– Мне кажется, эта штука верит всему, что ей говорят, а?

– Ну, Гекс вообще не имеет понятия, что такое неправда. Если можно так выразиться.

– Отлично. Я только что сказал ему, что он получил много-много пилюль из сушеных лягушек. Не назовет же он меня лжецом?

Из недр Гекса доносились щелчки и скрежет.

А затем Гекс написал:

«+++ Добрый Вечер, Аркканцлер. Я Полностью Выздоровел И Готов Приступить К Решению Задач +++»

– Значит, ты не сошел с ума?

«+++ Уверяю, Я В Добром Здравии, Как И Любой Из Людей +++»

– Казначей, отойди подальше от машины, – велел Чудакулли. – Ну что ж, на этом и остановимся. Не стоит желать лучшего от хорошего. А теперь приступим к решению наших проблем. Мы хотим узнать, что происходит.

– Что-нибудь определенное или вообще? – несколько саркастически осведомился Думминг.

Гекс заскрипел пером. Чудакулли опустил взгляд на бумагу.

– Здесь говорится: «Предполагаемое создание антропоморфической сущности». Что это значит?

– Э… я думаю, Гекс попытался найти ответ, – предположил Думминг.

– Правда? Ничего себе, я еще и вопрос-то придумать не успел…

– Он слышал, что вы говорили.

Чудакулли удивленно поднял брови и наклонился к слуховой трубе:

– ЭЙ, ТЫ ЧТО, ПРАВДА МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Снова заскрипело перо.

«+++ Да +++»

– НУ И КАК ТЕБЕ ТУТ? ВСЕ УСТРАИВАЕТ?

– Кричать совсем не обязательно, аркканцлер, – сказал Думминг.

– А что значит «предполагаемое создание»?

– Кажется, я о чем-то таком слышал, аркканцлер, – ответил Думминг. – Есть подобная формулировка. Существование одной вещи автоматически приводит к созданию чего-то еще. Если нечто существует, значит, должно существовать еще что-то.

– Типа преступление и наказание, да? Выпивка и похмелье…

– Приблизительно так, сэр.

– Стало быть… если есть зубная фея, должен быть и грибной гномик? – Чудакулли почесал в бороде. – А что, не лишено здравого смысла. Но тогда почему нет гоблина зуба мудрости? Ну, гоблина, который их приносит. Маленький такой шельмец с мешком здоровенных зубищ?

Ответом ему была продолжительная тишина, которую потом нарушил едва слышный звон.

– Э… как вы думаете, я только что… – неуверенно произнес Чудакулли.

– Очень логичное допущение, – сказал главный философ. – Сам помню, как мучился от боли, когда резались зубы мудрости.

– По-моему, это было не далее как на прошлой неделе? – ухмыльнувшись, спросил декан.

– А, – сказал Чудакулли.

Он не выглядел смущенным, поскольку таких людей, как аркканцлер, смутить практически невозможно. Зато они частенько смущают всех окружающих.

– ЭЙ, ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ? – крикнул он в трубу.

Думминг Тупс закатил глаза.

– МОЖЕТ, ТЫ ПОДСКАЖЕШЬ, ЧТО ТУТ ТВОРИТСЯ? НУ, КАКОВА НАША РЕАЛЬНОСТЬ И ТАК ДАЛЕЕ?

Перо написало:

«+++ По Шкале От Одного До Десяти – Запрос +++»

– ОТЛИЧНО! – крикнул Чудакулли.

«+++ Ошибка Деления На Огурец. Переустановите Вселенную И Перезагрузитесь +++»

– Интересно, – хмыкнул Чудакулли. – Кто-нибудь понимает, что это значит?

– Проклятье! – воскликнул Думминг. – Снова завис.

– Правда? – озадаченно спросил Чудакулли. – А я даже не заметил, чтобы он взлетал.

– Я имел в виду… немного сошел с ума, – пояснил Думминг.

– А, – кивнул Чудакулли. – Ну, в этом деле здесь все эксперты.

Он в который раз постучал по слуховой трубе.

– ХОЧЕШЬ ЕЩЕ НЕМНОГО ПИЛЮЛЬ, СТАРИНА?

– Э… позвольте нам самим разобраться, аркканцлер. – Думминг попытался оттеснить Чудакулли от машины.

– А что значит «ошибка деления на огурец»?

– Гекс всегда выдает данное сообщение, если ответ, по его мнению, не может соответствовать реальности, – объяснил Думминг.

– А эта перезагрузка? Что теперь следует сделать? Может, пнуть его хорошенько?

– О, конечно, нет… На самом деле вы немного правы, Адриан заходит сзади и слегка подталкивает его ногой. Но тут нужен технический навык.

– А, кажется, я начинаю понимать эти думающие двигатели, – бодро заявил Чудакулли. – Значит, он считает, что вселенной не помешает хороший пинок в зад?

Перо Гекса забегало по бумаге. Думминг опустил взгляд.

– Не может быть. Эти цифры не могут быть правильными.

Чудакулли усмехнулся.

– Ты имеешь в виду, что ошибается либо весь мир, либо твоя машина?

– Да!

– Полагаю, в данном случае ответ очевиден.

– Да-да, несомненно… Ошибки быть не может. Гекс проходит тщательнейшую проверку каждый день.

– Стало быть, наш парень дело говорит, – усмехнулся Чудакулли и снова постучал по слуховой трубе: – ЭЙ, ТАМ, ВНИЗУ…

– Не нужно кричать, аркканцлер, – устало повторил Думминг.

– …Что такое антропоморфическая сущность?

«+++ Люди Всегда Приписывали Случайные, Сезонные, Природные Или Необъяснимые Действия Похожим На Людей Существам. Примерами Таких Существ Являются Дед Мороз, Санта-Хрякус, Зубная Фея И Смерть +++»

– А, ты об этих. Но они в самом деле существуют, – сказал Чудакулли. – Лично встречал парочку из них.

«+++ Люди Не Всегда Ошибаются +++»

– Зато я абсолютно уверен: ни пожирателя носков, ни бога похмелья никогда не существовало!

«+++ Однако Нет И Причин, По Которым Их Существование Невозможно +++»

– Знаете, а эта штуковина права, – вмешался профессор современного руносложения. – Если задуматься, существо, разносящее грибок, не более нелепо, чем существо, покупающее у детишек за деньги их молочные зубы.

– Да, но как быть с пожирателем носков? – спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Казначей едва успел сказать, что, по его мнению, кто-то ест носки, и – бах! – эта тварь тут же появилась.

– Но ведь все мы поверили казначею? Лично я поверил. Лучшего объяснения таинственной пропаже носков и не придумаешь. Я имею в виду, если бы они падали за бельевой ящик, там бы уже скопились целые носочные горы.

– Я, кажется, понял, – поддержал его Думминг. – Это как с карандашами. За последние годы я купил сотни карандашей, а сколько действительно исписал? Иногда у меня создается впечатление, будто кто-то тайком приходит и съедает их…

Он замер, и все услышали мелодичный звон:

«Динь-динь-динь».

– Что это было? Можно оглянуться? Меня ждет нечто ужасное?

– Выглядит как крайне озадаченная птица, – сообщил Чудакулли.

– С очень странным клювом, – добавил профессор современного руносложения.

– Интересно, а кто это все время звенит? – вдруг задумался Чудакулли.

О боже слушал внимательно. Казалось, он был готов верить всему. У Сьюзен никогда не было подобного слушателя, и она не преминула сообщить ему об этом.

– Думаю, все дело в том, что у меня напрочь отсутствуют какие-либо зачаточные знания, – пожал плечами о боже. – Вероятно, потому, что я не был зачат.

– Ну, в общем, примерно так обстоят дела, – подвела она итог долгому рассказу. – Как видишь, физические характеристики я не унаследовала… Просто смотрю на мир несколько по-другому, и все.

– Как?

– Для меня многих барьеров не существует. Например, вот таких.

Сьюзен закрыла глаза. Она всегда чувствовала себя лучше, если не видела, что делает. В противном случае часть ее разума продолжала бы настаивать на том, что подобное невозможно.

Она ощутила лишь холодок и легкое покалывание.

– Ну, что я только что сделала? – спросила она, не открывая глаз.

– Э… ты провела рукой сквозь стол, – ответил о боже.

– Вот видишь?

– Гм… полагаю, большинство людей на это не способны?

– Конечно!

– Кричать вовсе не обязательно. У меня очень мало опыта общения с людьми. Как правило, мое общение с ними начиналось вскоре после того, как в их комнаты заглядывало утреннее солнце. И по большей части они желали одного: чтобы земля немедленно разверзлась и поглотила их. Люди желали, разумеется, а не комнаты.

Сьюзен откинулась на спинку стула. Крохотная часть мозга сейчас тихонько твердила ей: «Стул есть, он настоящий, на нем можно сидеть…»

– И это еще не все. Я могу помнить то, чего еще не было.

– А разве это так плохо?

– Конечно! Потому что я не знаю… Послушай, я как будто подглядываю за будущим сквозь замочную скважину. И вижу только отдельные кусочки, но что они означают, не понимаю. Эти самые кусочки начинают складываться, только когда я прибываю, так сказать, непосредственно на место.

– Да, тут возможны некоторые проблемы, – вежливо заметил о боже.

– Ха, уж поверь мне! Самое мучительное – это ждать. Ждать и видеть: вот один кусочек ушел в прошлое, вот другой… То есть я не помню о будущем ничего полезного – только туманные намеки, которые не имеют смысла, пока не становится слишком поздно. Слушай, ты уверен, что не знаешь, почему и как оказался в замке Санта-Хрякуса?

– Уверен. Я только помню… знаешь такой термин: «бестелесный разум»?

– Конечно.

– Хорошо. Ну а теперь попытайся представить бестелесную головную боль. И вдруг – бац! – я лежу на спине и вижу вокруг много-много какого-то белого порошка, которого не видел никогда прежде. Полагаю, объяснение тут простое. Тебе нужно возникнуть – и ты возникаешь. Где-то. Где угодно.

– Не совсем… И возникаешь ты именно там, где нет того, кто, по идее, должен был там существовать… – пробормотала себе под нос Сьюзен.

– Что-что, прости?

– Ты возник в отсутствие Санта-Хрякуса, – пояснила Сьюзен. – Да, разумеется, сейчас страшдество, Санта-Хрякус должен разносить подарки, дома его в это время не застанешь, но его не было там вовсе не потому, что он был где-то в другом месте, а потому, что его больше нигде не было. Даже его замок начал исчезать.

– Эти воплощения-перевоплощения такая запутанная штука, – вздохнул о боже. – Но я постараюсь разобраться, обещаю.

– Большинство людей… – начала было Сьюзен и вдруг вздрогнула. – О нет. Что он делает? ЧТО ОН ДЕЛАЕТ?!

– НУ ЧТО Ж, ПОЛАГАЮ, РАБОТА ВЫПОЛНЕНА НА ОТЛИЧНО.

Сани с грохотом мчались по небу над заледенелыми полями.

– Гм-м, – произнес Альберт и шмыгнул носом.

– ТАКОЕ ТЕПЛОЕ ЧУВСТВО ВНУТРИ… КАК ОНО НАЗЫВАЕТСЯ?

– Изжога!

– Я УЛОВИЛ В ТВОЕМ ГОЛОСЕ НОТКИ НЕУМЕСТНОЙ СВАРЛИВОСТИ ИЛИ МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ? – спросил Смерть. – ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ ОЧЕНЬ ПЛОХО, АЛЬБЕРТ, И Я ЛИШАЮ ТЕБЯ ЗАСАХАРЕННОГО ПОРОСЯЧЬЕГО ХВОСТИКА.

– Мне не нужны подарки, хозяин, – произнес Альберт и тяжело вздохнул. – За исключением одного. Очнуться и увидеть, что все идет как прежде. Ты же знаешь, стоит тебе начать что-то менять, как случается такое…

– НО САНТА-ХРЯКУС МОЖЕТ ИЗМЕНЯТЬ. МОЖЕТ ДАРИТЬ ЛЮДЯМ ЧУДЕСА И РАДОСТЬ. И ВЕСЕЛО СМЕЯТЬСЯ. ХО. ХО. ХО. САНТА-ХРЯКУС, АЛЬБЕРТ, УЧИТ ЛЮДЕЙ СМЫСЛУ СТРАШДЕСТВА.

– То есть тому, как забивать весь скот, чтобы хватило еды на зиму?

– Я ГОВОРЮ ОБ ИСТИННОМ СМЫСЛЕ…

– А, понял. Тому бедняге, что нашел в своей похлебке странный боб, рубим голову и тем самым возвращаем лето?

– НЕ СОВСЕМ, НО…

– Тому, как загонять зверя, приносить пото́м его внутренности в жертву, стрелять из луков по яблоням и тем самым разгонять злые тени?

– В ЭТОМ ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ СМЫСЛ, НО…

– Или разводить огромный костер, чтобы намекнуть солнцу: мол, хватит прятаться за горизонтом, пора вставать и приступать к работе?

Пока кабаны перелетали через горный хребет, Смерть молчал.

– ТЫ ГОВОРИШЬ СОВСЕМ НЕ О ТОМ, АЛЬБЕРТ, – наконец сказал он.

– Но я не знаю, в чем еще может состоять настоящий смысл страшдества.

– ДУМАЮ, ТЫ МОЖЕШЬ ПОМОЧЬ МНЕ НАЙТИ ЕГО.

– Тут все вертится вокруг солнца, хозяин. Белого снега, красной крови и яркого солнца.

– НУ ХОРОШО. САНТА-ХРЯКУС МОЖЕТ НАУЧИТЬ ЛЮДЕЙ НЕНАСТОЯЩЕМУ СМЫСЛУ СТРАШДЕСТВА.

Альберт презрительно сплюнул:

– Ха! «Как было бы приятно, если бы все были приятны», да?

– ЕСТЬ И БОЛЕЕ НЕЛЕПЫЕ БОЕВЫЕ КЛИЧИ.

– О боги, о боги, о боги?

– ИЗВИНИ…

Смерть достал из-под плаща жизнеизмеритель.

– АЛЬБЕРТ, РАЗВОРАЧИВАЙ САНИ. ДОЛГ ЗОВЕТ.

– Который?

– СЕЙЧАС БЫЛО БЫ УМЕСТНЕЕ ПОЗИТИВНОЕ ОТНОШЕНИЕ. БОЛЬШОЕ СПАСИБО.

– Поразительно, – пробормотал Чудакулли. – У кого-нибудь есть еще карандаш?

– Эта тварь и так уже сожрала целых четыре штуки, – сказал профессор современного руносложения. – И щепочки не оставила. Ты же знаешь, мы покупаем карандаши на свои деньги.

Тема была болезненной. Как и любой другой человек, ничего не смыслящий в экономике, Наверн Чудакулли приравнял «надлежащий финансовый контроль» к подсчету канцелярских скрепок. Даже старшие волшебники должны были представить огрызок карандаша, чтобы получить новый из запертого ящика под столом аркканцлера. Разумеется, огрызки карандашей вечно куда-то деваются: их выбрасывают, теряют или они бесследно пропадают – поэтому волшебники были вынуждены тайком убегать из Университета и покупать новые карандаши на собственные деньги.

Однако истинная причина нехватки карандашных огрызков сидела сейчас перед ними. С сочным хрустом дожевав карандаш, она плюнулась резинкой в казначея.

Думминг Тупс торопливо делал какие-то записи.

– Думаю, все происходит следующим образом, – сказал он. – Мы имеем дело с персонификацией сил, как и говорил Гекс. Но срабатывает это только в том случае, если сила… логична. – Он судорожно сглотнул. Думминг свято верил в логику и в существующих обстоятельствах с крайней неохотой использовал данный термин. – Я не имею в виду, что существование пожирателя носков логично, но… в какой-то мере оно оправданно… Такова рабочая гипотеза.

– Немного смахивает на легенды о Санта-Хрякусе, – заметил Чудакулли. – Для детей лучшего объяснения и не придумаешь, верно?

– А что такого нелогичного в существовании гоблина, который приносит мне огромные мешки с деньгами? – с мрачным видом спросил декан.

Чудакулли скормил похитителю карандашей очередной карандаш.

– Ну… во-первых, ты никогда не получал словно бы из ниоткуда большие суммы денег, а тут нужна правдоподобная, объясняющая это явление гипотеза. И во-вторых, все равно тебе никто не поверит.

– Ха!

– Но почему это происходит именно сейчас? – спросил Чудакулли. – Смотрите-ка, эта пташка сидит у меня на пальце! У кого-нибудь есть еще карандаш?

– Эти… силы существовали всегда, – продолжил Думминг. – Я имею в виду, носки и карандаши исчезали всегда. И весьма таинственным образом. Но почему пожиратель носков и похититель карандашей вдруг персонифицировались?.. Боюсь, у меня нет ответа на этот вопрос.

– Значит, его нужно найти, – твердо произнес Чудакулли. – Мы не можем допустить, чтобы так продолжалось и дальше. Слабоумные антибоги и всевозможные твари возникают только потому, что люди о них думают? Так можно насоздавать кого угодно. А если какой-нибудь идиот вдруг подумает, что должен существовать бог несварения желудка?

«Динь-динь-динь».

– Э… кажется, он уже подумал, сэр, – сказал Думминг.

– В чем дело? В чем дело? – взволнованно спрашивал о боже, схватив Сьюзен за плечи.

Они показались ему чересчур костлявыми.

– ПРОКЛЯТЬЕ, – выругалась Сьюзен.

Она оттолкнула о боже и схватилась руками за стол, пытаясь скрыть лицо.

Наконец, благодаря самообладанию, которое она воспитала за последние несколько лет, ей удалось вернуть нормальный голос.

– Он выходит из роли, – пробормотала она в окружающее пространство. – Я чувствую это. И на его место затягивает меня. Зачем он все это делает?

– Понятия не имею, – ответил о боже, поспешно отступая. – Э… знаешь, перед тем как ты отвернулась, мне вдруг показалось, что у тебя глаза накрашены очень темными тенями… Только они не были накрашены…

– Послушай, все очень просто, – пожала плечами Сьюзен, поворачиваясь к нему лицом. Она почувствовала, что ее прическа, реагируя на волнение, начала изменяться. – Знаешь, что такое наследственность? Голубые глаза, торчащие зубы и так далее. Так вот, в моей семье эта наследственность – Смерть.

– Как и в любой другой… – неуверенно произнес о боже.

– Просто заткнись и не мели чушь, – перебила его Сьюзен. – Я не имею в виду смерть. Я имею в виду Смерть с большой буквы. Я помню то, что еще не произошло, я МОГУ ВОТ ТАК ГОВОРИТЬ, могу вот так вышагивать, и… если он отвлекается на что-то, я выполняю его обязанности. А он периодически отвлекается. Не знаю, что именно случилось с настоящим Санта-Хрякусом, и не понимаю, почему дедушка исполняет его обязанности, но мой дедушка… Он мыслит очень своеобразно, и у него… нет умственной защиты, как у нас. Он не умеет забывать, не может игнорировать. Он воспринимает все буквально и логически и честно не понимает, почему данный подход не всегда срабатывает…

О боже был явно ошеломлен.

– Послушай, к примеру, вот как бы ты поступил, если бы нужно было всех накормить? – спросила она.

– Я? Ну… – О боже на мгновение задумался. – Думаю, прежде всего нужно было бы построить эффективную политическую систему, продумать надлежащее распределение и возделывание пахотных земель, а потом…

– Да, да. А он бы просто взял и дал людям еду. Всем до единого.

– О, понятно. Очень нецелесообразно. Ха, это так же нелепо, как поговорка, будто бы голых можно одеть, дав им одежду.

– Да! То есть нет! Конечно, нет. Я имею в виду, что нужно… ну, ты сам понимаешь, что я имею в виду!

– Да, конечно.

– А он – нет.

Что-то с грохотом упало рядом с ними.

Из пылающих обломков кареты всегда выкатывается одинокое горящее колесо. Перед комедийным актером, участвующим в нелепой погоне, всегда появляются два человека, несущие огромное стекло. Некоторые условности настолько сильны, что эквивалентные им события происходят даже на тех планетах, на которых в жаркий полдень камни начинают плавиться и закипать. Когда уставленный посудой стол рушится, из его обломков выкатывается одна-единственная таинственным образом уцелевшая тарелка и крутится на месте до полной остановки.

Сьюзен и о боже дождались, когда тарелка закончит крутиться, а потом перевели взгляды на огромную фигуру, лежавшую среди останков составной фруктовой вазы.

– Он… появился ниоткуда, – прошептал о боже.

– Правда? Ну не стой же как истукан, лучше помоги его поднять.

Сьюзен попыталась откатить в сторону гигантскую дыню.

– Эта гроздь винограда у него за ухом…

– Ну и что?

– Я даже думать не могу о винограде…

– Кончай, а!

Вместе им удалось поднять незнакомца на ноги.

– Тога, сандалии… он очень похож на тебя, – задумчиво произнесла Сьюзен, глядя на пошатывающуюся жертву фруктового падения.

– У меня тоже было такое зеленое лицо?

– Почти.

– Здесь… где-нибудь есть уборная? – спросила фигура, едва шевеля губами.

– Кажется, нужно пройти под вон ту арку, – ответила Сьюзен. – Но я слышала, там не слишком чисто.

– Это не слух, это прогноз, – мрачно ответил толстяк и поспешил прочь. – Прошу вас, приготовьте мне стакан воды и отыщите где-нибудь желудочный уголь.

Они проводили незнакомца взглядами.

– Твой друг? – поинтересовалась Сьюзен.

– Кажется, бог несварения желудка. Послушай… по-моему, я кое-что вспомнил. Из жизни до моего нынешнего воплощения. Конечно, это может прозвучать глупо…

– Говори.

– Зубы, – сказал о боже.

Сьюзен задумалась.

– Ты помнишь какую-то нападающую на тебя очень зубастую тварь? – наконец предположила она.

– Нет, просто… ощущение зубастости. Вероятно, это ничего не значит. Я, как о боже похмелья, видел куда более страшные вещи.

– Просто зубы… – вдруг произнесла Сьюзен. – Много зубов, но не страшных. Просто очень много маленьких зубов. Почти… печальное зрелище.

– Да! Но как ты догадалась?

– Возможно, я вспомнила, что в будущем ты будешь рассказывать мне об этом. Не знаю. А большой светящийся желтый шар?

О боже нахмурился.

– Нет, – сказал он. – Боюсь, тут я помочь не смогу. Просто зубы. Ряды и ряды маленьких зубов.

– Ряды я не помню, – призналась Сьюзен. – Просто я почувствовала… что зубы имеют очень важное значение.

– Ха, вы еще не знаете, на что способен клюв! – воскликнул ворон, успевший уже осмотреть уцелевшую и уставленную яствами часть стола и содрать с одной из банок крышку.

– Что там у тебя? – устало спросила Сьюзен.

– Глазные яблоки, – похвастался ворон. – О да, волшебники знают толк в еде. Тут всего хватает, можешь мне поверить.

– Это оливки, – хмыкнула Сьюзен.

– На сливки совсем не похоже, – возразил ворон. – Тебе меня не одурачить.

– Это такие фрукты! Или овощи! Ну, или вроде того…

– Уверена? – Ворон смотрел одним глазом на банку, а другим подозрительно уставился на Сьюзен.

– Да!

Ворон снова закрутил глазами.

– Вдруг стала знатоком глазных яблок?

– Да ты сам посмотри, тупая птица, они же зеленые!

– Ну, может, это очень старые глазные яблоки, – возразил ворон. – Иногда они становятся такими…

– ПИСК, – сказал Смерть Крыс, доедая кусок сыра.

– И совсем я не тупой, – продолжил ворон. – Вороны обладают исключительным разумом, а некоторые лесные виды так умело используют подручные средства!

– А ты, значит, заделался знатоком воронов? – огрызнулась Сьюзен.

– Мадам, я сам…

– ПИСК, – снова подал голос Смерть Крыс.

Они повернулись: скелетик тыкал лапкой в свои серые зубки.

– Зубная фея? – спросила Сьюзен. – Что с ней?

– ПИСК.

– Ряды зубов, – повторил о боже. – Просто ряды, понимаешь? Кстати, кто такая эта зубная фея?

– О, нынче ее часто можно встретить, – сказала Сьюзен. – Вернее, их. Они работают по лицензии. Берешь лестницу, пояс для денег, клещи – и вперед, в ночное!

– Клещи?

– Если у зубной феи нет мелочи, она вырывает один или несколько зубов, чтобы не нарушать отчетность. Послушай, зубные феи абсолютно безобидны. Я сама встречала парочку из них. Очень работящие девушки. Они ни для кого не представляют угрозы.

– ПИСК.

– Надеюсь, дедушка не взялся выполнять и их работу тоже. О боги, даже подумать страшно…

– Они собирают зубы?

– Зубная фея должна собирать зубы. Это же очевидно.

– Зачем?

– Зачем? Это их работа.

– А куда они девают эти зубы?

– Я не знаю! Просто забирают их и оставляют монетки, – сказала Сьюзен. – Что это за вопрос: «Куда они девают зубы?»!

– Просто интересно. Но, наверное, все люди это знают. И наверное, я полный дурак, раз задаю такие глупые вопросы. Наверное, это общеизвестный факт.

Сьюзен задумчиво посмотрела на Смерть Крыс.

– Кстати… а куда они девают зубы?

– ПИСК?

– Говорит, что понятия не имеет, – перевел ворон. – Может, продают? – Он клюнул очередную банку. – А как насчет этих? Смотри, какие красивые, сморщенные…

– Это маринованные грецкие орехи, – рассеянно ответила Сьюзен. – Что зубные феи делают с зубами? Что вообще можно сделать с таким количеством зубов? И… какой вред способна причинить зубная фея?

– Может, найдем какую-нибудь фейку и зададим эти вопросы ей? – предложил о боже. – У нас есть время?

– Время – это вообще не проблема, – усмехнулась Сьюзен.

Есть люди, которые считают, что знания приобретаются. Добываются, как драгоценная руда, из серых пластов невежественности.

А есть люди, которые считают, что знания можно только вспомнить, – будто бы в далеком прошлом существовал Золотой век, когда все было известно и камни подгоняли друг к другу так плотно, что между ними нельзя было вставить лезвие ножа; и люди летали в специальных летающих машинах, ведь земляные рисунки лучше всего видны сверху. Кстати, а еще я читал о музее, в котором хранится карманный калькулятор, найденный под алтарем очень древнего храма, ну, вы понимаете, о чем я, но правительство все замолчало и…[77]

Впрочем, возможной причиной тут может являться нежелание самих инопланетных цивилизаций обнародовать правду о своих сомнительных контактах с людской расой.

Неизвестным остается и то, почему большинство освоивших космические полеты разумных рас, населяющих нашу вселенную, так страстно желают покопаться в грязном земном белье, прежде чем осуществить формальный контакт. Как бы там ни было, представители доброй сотни инопланетных рас посещали самые разные уголки нашей планеты (втайне друг от друга), дабы по ошибке похитить в целях пристального осмотра и изучения других таких же, как они, похитителей. Причем некоторые из вышеупомянутых представителей были похищены, пока выжидали удобного момента, чтобы похитить пару других инопланетян, которые в это время (по причине неправильного истолкования спущенных сверху инструкций) пытались согнать в правильные круги домашний скот и надругаться над полями с полезными злаковыми культурами.

Сейчас планета Земля объявлена запретной территорией для посещения какими бы то ни было инопланетными цивилизациями, и запрет этот будет действовать до тех пор, пока все цивилизации не сравнят свои разведывательные данные и не выяснят точно, сколько настоящих людей за это время они похитили. Согласно одной довольно мрачной и циничной теории, за все это время был похищен только один настоящий человек – большой, волосатый и с громадным размером обуви.

Истина, возможно, где-то рядом, но в головах у нас слишком много всякой ерунды.

Ну а Наверн Чудакулли был искренне уверен, что знания можно получить, только если как следует наорать на человека, и частенько практиковал данный метод.

Волшебники собрались за заваленным книгами столом в магической зале.

– Сегодня как-никак страшдество, – с укоризной в голосе произнес декан, перелистывая толстенный древний том.

– Страшдество наступает в полночь, – возразил Чудакулли. – А работа пробудит в вас здоровый аппетит.

– Кажется, я что-то нашел, аркканцлер! – воскликнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – У Воддли, в его «Справошнике по основным богам». Тут много говорится о ларах и пенатах.

– О ларях и пеналах? А при чем тут они? – удивился Чудакулли.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся заведующий кафедрой.

– Что – «ха-ха-ха»?

– Очень удачная шутка, аркканцлер, – похвалил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

– Правда? – нахмурился Чудакулли. – А когда это я шутил?

– Ну, начинается… – едва слышно произнес декан.

– Ты хотел что-то сказать, декан?

– Нет-нет, аркканцлер. Я нем как рыба.

– Понимаешь, я подумал… Лары и пенаты – это домашние божества, ну, или были таковыми. Кажется, они исчезли довольно давно. Отвечали за всякие домашние мелочи типа сундуков, кладовок, ларей и прочего… А у нас тут пеналов множество! Гм, ну да… в общем, они были… маленькими духами дома, такими, например, как…

Три волшебника с поразительной для них скоростью метнулись к заведующему кафедрой и зажали ему рот ладонями.

– Аккуратно! – закричал Чудакулли. – Болтун – находка для мелкого бога! Я ко всем обращаюсь. Хватит с нас этого жирдяя с несварением желудка. Сколько он уже сидит в нашем туалете? Кстати, а куда подевался казначей?

– Тоже пошел в туалет, аркканцлер, – сообщил профессор современного руносложения.

– Что? А тот толстяк?..

– Да, аркканцлер.

– Надеюсь, с казначеем все будет в порядке, – уверенно сказал Чудакулли. Что бы ни происходило в университетской уборной, это происходило не с ним, а значит, и переживать по данному поводу не стоило. – Но нам не нужны эти… как ты там их назвал, а, заведующий?

– Лары и пенаты, аркканцлер, однако я не высказывал предположения…

– Мне все ясно. Что-то нарушилось, и эти мелкие дьяволы начали возвращаться. Осталось только понять, что именно нарушилось, и все исправить.

– Как я рад, что все так удачно разрешилось, – съязвил декан.

– Домашние божества… – задумчиво произнес Чудакулли. – Так, кажется, ты их назвал, а, заведующий?

Он открыл ящик в шляпе и достал трубку.

– Да, аркканцлер. Здесь говорится, что они были местными духами. Следили за тем, чтобы тесто поднималось и масло сбивалось правильно.

– А карандаши они ели? И как насчет носков?

– Они существовали еще во времена Первой империи, – пояснил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Тогда носили сандалии и тоги, больше ничего.

– Ага, понимаю. В те времена люди были довольно отсталыми и носков не носили.

– Совершенно верно. И это было за девятьсот лет до открытия Озриком Пеннициллием в богатых графитом песках на далеком острове Сумтри низкорослого кустарника, который в результате тщательной культивации…

– Не надрывайся. Мы видим, что у тебя на коленях лежит энциклопедия, – перебил его Чудакулли. – Осмелюсь сказать, с той поры жизнь несколько изменилась. Чтобы соответствовать времени. Эволюция не стояла на месте. Раньше эти твари следили за тем, чтобы тесто поднималось, а теперь жрут карандаши и носки, зато чистого полотенца как в те времена, так и в эти днем с огнем не сыщешь…

Откуда-то издалека донесся звон.

Чудакулли резко замолчал.

– Я сказал что-то не то?

Волшебники мрачно кивнули.

– И я был первым, кто это заметил?

Волшебники снова кивнули.

– Проклятье, но чистое полотенце действительно невозможно найти, когда оно…

Что-то засвистело, и на высоте плеча мимо волшебников плавно скользнуло полотенце. Вроде бы у него была добрая сотня маленьких крылышек.

– Это было мое полотенце, – с укоризной в голосе произнес профессор современного руносложения.

Полотенце улетело в сторону Главного зала.

– Теперь мы еще и полотенцевых ос имеем, – констатировал декан. – Просто замечательно, аркканцлер.

– Это в человеческой природе! – запальчиво воскликнул Чудакулли. – Когда что-то идет не так, человек, естественно, придумывает существо, которое… хорошо, хорошо, я буду осторожен. Я просто хотел сказать, что человек – существо мифотворческое.

– И что это значит? – поинтересовался главный философ.

– Это значит, что мы сами придумываем проблемы на собственные… – ответил, не поднимая головы, декан. – В общем, на то, что придумываем.

– Гм… прошу меня простить, господа, – вмешался в разговор Думминг Тупс, до сего времени что-то задумчиво писавший. – Мы предполагаем, что эти существа откуда-то возвращаются? И принимаем все вышесказанное за жизнеспособную теорию?

Волшебники переглянулись.

– А за какую же еще?

– Очень даже жизнеспособная теория.

– Да такой теорией войска можно вооружать!

– Чем-чем? Теорией?

– Ну, не одной ею, конечно. Должны быть консервы, приличные мечи, добротные сапоги…

– А это здесь при чем?

– Меня не спрашивай. Это он начал говорить о войсках.

– Может быть, вы заткнетесь? Все до единого! Никто никаких войск вооружать не собирается!

– А почему бы и нет? Им было бы приятно. В конце концов, страшдество приближается и…

– Послушайте, это просто фигура речи, понятно? Я имел в виду, что полностью с вами согласен, но выразился красочно. Войска сами о себе позаботятся, а мы сейчас должны думать о себе.

– По-моему, очень эгоистичная точка зрения.

– Ничего подобного!

– Это все-таки наши войска…

Думминг снова отключился. Вероятно, виной всему глубокие раздумья о делах мирового масштаба, сказал он себе. А пока мозг думает о важном, язык, почувствовав свободу, мелет что попало.

– Я не верю в эту думающую машину, – заявил декан. – И никогда не верил. Тут попахивает каким-то культом, а лично мне и оккультного хватает…

– С другой стороны, – задумчиво произнес Чудакулли, – в этом Университете только Гекс мыслит разумно и даже делает то, что ему говорят.

Сани неслись по небу, взрезая снегопад.

– Ничего не скажешь, веселая ночка выдалась… – пробормотал Альберт, крепко держась за мешки.

Полозья опустились на крышу дома рядом с Университетом, и кабаны, тяжело дыша, остановились.

Смерть снова посмотрел на жизнеизмеритель.

– СТРАННО.

– Снова предстоит поработать косой? – спросил Альберт. – Накладная борода и веселый хохот не понадобятся? – Он огляделся, и сарказм сменился удивлением. – Эй, неужели здесь кто мог помереть?

Но кто-то явно умер, потому что на снегу рядом с санями лежал труп.

Причем умер человек совсем недавно. Альберт, прищурившись, посмотрел на небо.

– Падать неоткуда, а следов вокруг не видно, – сказал он, когда Смерть взмахнул косой. – Откуда он взялся? Похож на стражника. Да его ж зарезали! Ничего себе, какая глубокая рана!

– Скверная рана, – согласился дух мужчины, глядя на собственное тело.

Потом он перевел взгляд на Альберта и Смерть, и выражение шока на лице сменилось выражением тревоги.

– Они забрали зубы! Все! Просто вошли… и… нет, погодите…

Очень быстро дух потерял очертания и растворился в воздухе, так и не успев договорить.

– Что все это значит? – спросил Альберт.

– У МЕНЯ ВОЗНИКЛИ СТРАННЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ.

– Хозяин, ты видел значок на его рубахе? Точь-в-точь как зуб.

– ДА, ПОХОЖ.

– Откуда этот тип тут взялся?

– ОТТУДА, КУДА МНЕ ДОРОГА ЗАКРЫТА.

Альберт посмотрел на загадочный труп, а потом – на бесстрастный череп Смерти.

– Я все время думаю о том, как мы вдруг столкнулись с твоей внучкой…

– ДА.

– Поразительное совпадение.

– БЫВАЕТ.

– Трудно поверить, смею заметить.

– ЖИЗНЬ ПОЛНА СЮРПРИЗОВ.

– И не только жизнь, как я понимаю, – покачал головой Альберт. – Сьюзен явно заинтересовалась, верно? Даже вышла из себя. Не удивлюсь, если она начнет задавать вопросы.

– ТАК ОБЫЧНО ПОСТУПАЮТ ВСЕ ЛЮДИ.

– Но крыса ведь рядом. Не спускает с нее глазниц. И, наверное, сможет направить по верной дороге.

– ОН ШУСТРЫЙ КРЫСЮК.

Альберт знал, что бороться бессмысленно. Победа все равно будет за хозяином. У Смерти было идеальное лицо для игры в покер.

– УВЕРЕН, ОНА ПОСТУПИТ РАЗУМНО.

– Да, конечно, – пробормотал Альберт, возвращаясь к саням. – Поступать разумно – ваша общая фамильная черта.

Подобно многим другим трактирщикам, Игорь всегда держал под стойкой дубинку, дабы успокаивать чересчур назойливых посетителей, появляющихся перед самым закрытием заведения (и это несмотря на то, что «Заупокой» не закрывался никогда и никто из завсегдатаев не мог вспомнить ни одного случая, когда Игорь отсутствовал бы на своем рабочем месте). Тем не менее иногда ситуация становилась из рук вон плохой. Или из лап. Или из когтей.

Выбранное Игорем оружие было не совсем обычным. Дубинка была окована серебром (для борьбы с вервольфами), увешана головками чеснока (для борьбы с вампирами) и обмотана отрезанной от одеяла полоской (для борьбы со страшилами). Ну а всем остальным хватило бы и того факта, что дубинка была сделана из двухфутового куска мореного дуба.

Игорь смотрел на окно. Стекло медленно покрывалось узорами. По какой-то непонятной причине сегодня узоры больше напоминали трех выглядывающих из сапога щенят.

Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Он повернулся, схватил было дубинку, но тут же разжал руку.

– А… это ты, госпожа. Я не слышал, как открылась дверь.

Дверь и не открывалась, потому что Сьюзен очень спешила.

– Игорь, ты Фиалку давно не видел?

– Зубную девушку? – Единственная бровь Игоря изогнулась, свидетельствуя о происходящих внутри его головы раздумьях. – Пару недель не заходила.

А затем Игорь заметил ворона, прятавшегося за полупустыми банками с орешками, и рассердился не на шутку.

– Госпожа, домашнее животное следует убрать, – сказал он. – Есть правило. Зверям, птицам и прочим гадам запрещено здесь появляться, если они по первому же требованию не могут превратиться в людей.

– Да, но у некоторых из нас мозговых клеток куда больше, чем пальцев, – донесся голос из-за банок.

– А где она живет?

– Госпожа, ты же знаешь, я не отвечаю на подобные вопросы…

– ИГОРЬ, ГДЕ ОНА ЖИВЕТ?

– Улица Симулянтов, рядом с багетной мастерской, – машинально ответил Игорь и нахмурился, когда понял, что сказал. – Госпожа, тебе ведь известны правила! Меня нельзя кусать, нельзя пить из меня кровь, нельзя прятаться за дверью и пытаться напугать меня! И нельзя говорить со мной голосом своего дедушки! После такого я вообще могу запретить тебе здесь появляться!

– Извини, но мне крайне необходимо было это узнать, – сказала Сьюзен, краем глаза наблюдая, как ворон, забравшись на полки с продуктами, пытается клювом снять крышку с одной из банок.

– А если одному из вампиров покажется, что неплохо было бы промочить горло? – проворчал Игорь, однако дубинку опять убрал.

Банка с маринованными яйцами громко брякнула. Сьюзен изо всех сил старалась не смотреть в ту сторону.

– Мы можем уйти отсюда? – спросил о боже. – Здесь столько алкоголя, что я начинаю нервничать.

Сьюзен кивнула и поспешила к двери.

Игорь тяжело вздохнул и снова уставился на морозные узоры – какое-никакое, а развлечение: Игорь не требовал от жизни многого. Спустя некоторое время до его ушей донесся победный, хотя и несколько невнятный крик:

– Ефть, ефть!

Крик был невнятным потому, что ворон в своем клюве сжимал большое маринованное яйцо.

Игорь снова вздохнул и взял дубинку. Вероятно, ворону пришлось бы несладко, если бы Смерть Крыс не укусил Игоря за ухо.

– ЗДЕСЬ, – промолвил Смерть.

Поводья натянулись так резко, что кабанов занесло.

Задремавший было Альберт с трудом выкарабкался из кучи плюшевых медведей.

– В чем дело? Что такое? В кого-нибудь чуть не врезались?

Смерть молча указал вниз. Внизу простирались бескрайние заснеженные поля, и только редкий огонек свечи в окне да засыпанные снегом крыши хижин указывали на то, что в этом месте жили смертные.

Альберт прищурился и увидел то, что привлекло внимание Смерти.

– Какой-то старик бредет по снегу, – сказал он. – Судя по всему, собирал хворост. Не слишком удачное время выбрал. Честно говоря, мне тоже все порядком надоело. Хозяин, я уверен, ты сделал все, чтобы…

– ТАМ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ. ХО. ХО. ХО.

– Послушай, он в полном порядке, – ответил Альберт, хватаясь за поручень входящих в пике саней. Внизу мелькнул свет – это старик открыл дверь заваленной снегом хижины. – Смотри, его кто-то догоняет, и не с пустыми руками. Скорее всего, у старика будет удачная ночь. Никаких проблем, мы можем…

Светящиеся глазницы Смерти видели мельчайшие подробности происходившего.

– ЭТО НЕПРАВИЛЬНО, – заявил он.

– Ну вот, опять начинается…

О боже в нерешительности остановился.

– Почему ты не можешь пройти сквозь дверь? – спросила Сьюзен. – В трактире у тебя неплохо получилось.

– Там все было по-другому. Божественные качества появляются у меня только в присутствии алкоголя. Мы постучали, она не отозвалась. В конце концов, есть же хорошие манеры…

Сьюзен пожала плечами и прошла сквозь трухлявую дверь. Она знала, что так поступать не следовало. Каждым таким поступком она сокращала долю нормальности в своей жизни. Рано или поздно она вообще забудет, зачем нужны дверные ручки, – как и дедушка.

Впрочем, если задуматься, он никогда и не знал, зачем нужны дверные ручки.

Она открыла дверь изнутри. О боже вошел и огляделся. На это не потребовалось много времени. Комната была небольшой. Более того, она была выгорожена из комнаты, которая, в свою очередь, также не отличалась большими размерами.

– И здесь живет зубная фея? – удивился Перепой. – Немного убого, ты не находишь? Все разбросано… А что это висит на веревке?

– Это… предметы женской одежды, – ответила Сьюзен, просматривая валяющиеся на шатком столике бумаги.

– Не слишком большие, – заметил о боже. – И какие-то… тонкие…

– Слушай, – произнесла Сьюзен, не поднимая взгляда, – воспоминания, с которыми ты здесь появился… судя по всему, они были не слишком обильными, а?

Сьюзен открыла красную записную книжку, и о боже с интересом заглянул через ее плечо.

– Я лишь несколько раз встречалась с Фиалкой, – сказала Сьюзен. – Кажется, она куда-то передавала зубы и получала процент. Работа была не самой высокооплачиваемой. Ну, знаешь, в объявлениях всегда пишут, что ты можешь «заработать $$$ в свободное время», а она говорила, что жила бы гораздо лучше, если бы работала официанткой… Ага, вот оно…

– Что?

– Она рассказывала, что нужные имена сообщают ей каждую неделю.

– Что? Имена детей, у которых должны выпасть зубы?

– Ага. Имена и адреса, – подтвердила Сьюзен, перелистывая страницы.

– Невозможно в это поверить.

– Извини, но ты – бог похмелья, верно? Смотри-ка, здесь даже записан зуб Твилы, который выпал месяц назад. – Она улыбнулась, посмотрев на аккуратные строчки. – Она чуть ли не выбила его себе, так ей нужны были деньги.

– А ты любишь детей? – вдруг спросил о боже.

Сьюзен бросила на него косой взгляд.

– Только не в сыром виде. Люди вообще существа как существа. Погоди, погоди…

Она пролистала еще несколько страниц.

– Тут есть пустые дни, вернее, ночи, – сообщила она. – Смотри, последние несколько ночей не отмечены. Никаких имен. А если вернуться назад на пару недель, то все заполнено и внизу каждой страницы проставлена сумма, видишь? Это же… ненормально, согласен?

На странице, соответствующей первой рабочей ночи на прошлой неделе (дальше страницы пустовали), были записаны всего пять имен. Большинство детей инстинктивно знали, что не стоит искушать судьбу, и только очень алчные или стоматологически недальновидные подростки вызывали зубную фею в канун страшдества.

– Прочти имена, – попросила Сьюзен.

– «Вильям Виттлс, он же Вилли (дм.), Метатель (шкл.), Пиночная ул., 68, 2 эт., зд. спл.;

Софи Лангтри, она же Папочкина Принцесса, Гиппо, 5, спл. на черд.;

Дост. Джеффри Бибблтон, он же Горе В Штанах (дм.), Четырехглазый (шкл.), Парковый пер., «Скротский осб.», 1 эт., вход со двр…»

О боже замолчал.

– Тебе не кажется, что мы вторгаемся в чужую личную жизнь?

– Это новый для тебя мир, – сказала Сьюзен. – Ты в нем еще не освоился. Продолжай.

– «Нухакме Икта, она же Маленькая Жемчужина, пркрст. Колиглазной и Промочной, «Смеющийся Фалафель. Клатчистанская денно-ночная бакалея», подвал.

Реджинальд Белолилий, он же Банджо, Задира из Паркового Переулка, Вы-Когда-Нибудь-Его-Видели, Беда Гусиных Ворот, Гроза Сонного Холма, МАРИ, ком. № 17…»

– МАРИ? – прервавшись, удивленно переспросил о боже.

– Так мы обычно называем Молодежную Ассоциацию Реформистов – Поклонников Ихор-Бел-Шамгарота, – объяснила Сьюзен. – И к этому человеку собиралась наведаться зубная фея?

– Ну, это ваш мир…

– Скорее к нему следовало бы наведаться Городской Страже.

Сьюзен огляделась. Комнатка была убогой; нечто подобное мог снять человек, не собиравшийся оставаться здесь надолго. Прогулка по полу такой комнаты во мраке ночи обычно сопровождалась хрустом извивающихся в смертельном фламенко тараканов. Просто поразительно, сколько людей проводят все свои жизни там, где совсем не собирались оставаться надолго.

Дешевая узкая кровать, осыпающаяся штукатурка, крохотное окно…

Сьюзен открыла окно, провела рукой под карнизом и довольно улыбнулась, когда пальцы нащупали веревку, на которой висел мешочек из промасленной ткани. Она втянула мешочек.

– Что это? – спросил о боже, когда она высыпала содержимое мешочка на стол.

– Известный способ, – откликнулась Сьюзен, рассматривая свертки из мятой вощеной бумаги. – Ты живешь один, мыши и тараканы жрут все подряд, хранить еду негде… а за окном прохладненько и безопасно. Ну, более или менее. Древний прием. Смотри-ка: жесткий бекон, заплесневелая краюшка хлеба и сыр, который неплохо было бы побрить. Можешь мне поверить, ее давно не было дома.

– Неужели? Ну и что?

– Куда она могла девать зубы? – спросила Сьюзен у мира в целом и у самой себя в частности. – Что может делать зубная фея с…

Кто-то вежливо постучался в дверь.

Сьюзен открыла ее и увидела маленького лысого человечка в длинном коричневом пальто. Он держал в руках папку и нервно моргал.

– Э… – произнес незнакомец.

– Чем могу помочь? – спросила Сьюзен.

– Э… я увидел свет в окне и подумал, что Фиалка дома, – пояснил коротышка, крутя в руке привязанный к папке карандаш. – Она не принесла зубы, задолжала деньги, а еще Эрни куда-то запропал вместе со своей телегой, но мне-то нужно отчет писать, вот и заглянул по пути… вдруг она заболела или еще что случилось, и вообще, плохо, наверное, встречать страшдество одному, и к тому же больному…

– Ее здесь нет, – сказала Сьюзен.

Посмотрев на нее, коротышка печально покачал головой.

– Она не отчиталась почти за тринадцать долларов, понимаете? Я буду вынужден доложить об этом.

– Куда?

– Ну, наверх, понимаете? В Щеботане как-то раз такое было: там одна девушка принялась грабить дома. Хотя мы так и не узнали, чем там все закончи…

– Кому именно вы должны доложить?

– А еще у нее были лестница и клещи, – продолжал коротышка грустным голосом, который подразумевал, что никто, никто в этом жестоком мире не способен понять, каково это: заполнять формы АФ17 в трех экземплярах. – Как я могу вести постоянный учет, если люди – это такой непостоянный и неучитываемый фактор? – Он покачал головой. – Не знаю… Я даю им работу, они думают, все ночи будут солнечными, но стоит только погоде испортиться – все, прощай, Чарли, лучше я поработаю официанткой в каком-нибудь тепленьком трактире. А еще этот Эрни. Знаю, знаю, он не прочь выпить глоток-другой, первый – от холода, второй – за компанию, а третий – на случай, если два первых заблудятся… Все это придется включить в отчет. И кого во всем обвинят, как вы думаете? Я могу подсказать…

– Вас, естественно, – перебила его Сьюзен, почти загипнотизированная этими монотонными жалобами.

Лысину коротышки окаймляла полоска всклоченных волос, а под носом виднелись такие же всклоченные усы. И говорил он так, что всякому сразу становилось ясно: вот стоит человек, на которого падет вся вина, когда наступит конец света.

– Ага, правильно, – почему-то с неохотой согласился коротышка, как будто не хотел, чтобы даже доля сочувствия несколько скрасила очередной неудачный день. – Девушки вечно недовольны работой, хотя я беспрестанно твержу: ничего сложного тут нет, нужно только уметь подниматься по лестнице, а это куда проще, чем каждый вечер проводить, зарывшись в горы бумаг, и возмещать убытки из собственного кармана. И кроме того, должен заметить…

– Так это вы набираете на работу зубных фей? – опять перебила его Сьюзен.

О боже еще пребывал в вертикальном положении, но глаза его уже начинали стекленеть.

Коротышка принял несколько горделивый вид.

– В некотором роде, – кивнул он. – В основном я руковожу массовой закупкой и отсылкой…

– Куда?

Он тупо уставился на нее. Судя по всему, заданные в лоб вопросы ставили его в тупик.

– Я контролирую только погрузку. На телегу и так далее, – пробормотал он. – Как только груз погружен и форма ГВ19 подписана, моя работа закончена, однако, как я уже говорил, Эрни на прошлой неделе не появился и…

– То есть ради какой-то горстки зубов вы гоняете туда-сюда целую телегу?

– Ну, на ней еще перевозится пища для стражников и… Кстати, а вы, девушка, кто такая? И что здесь делаете?

Сьюзен выпрямилась.

– Ну все, мое терпение лопнуло, – сказала она, обращаясь в пространство, а потом снова наклонилась вперед. – ЧАРЛИ, О КАКОЙ ТЕЛЕГЕ ИДЕТ РЕЧЬ?

О боже поспешно отпрыгнул. Коротышка в коричневом пальто попятился от надвигающейся на него Сьюзен и прижался спиной к стенке коридора.

– Каждый вторник, – пробормотал он, – а в чем, собственно…

– И КУДА ОНА ОТВОЗИТ ЗУБЫ?

– Не знаю! Как я уже говорил…

– Когда форма ГВ19 подписана, твоя работа закончена, – произнесла Сьюзен уже нормальным голосом. – Да, да, я слышала. Как Фиалку зовут полностью? Мне она никогда этого не говорила.

Коротышка замялся.

– Я, КАЖЕТСЯ, СПРОСИЛА…

– Фиалка Бутылкер!

– Спасибо.

– А Эрни тоже пропал, – продолжил Чарли на автопилоте. – И я считаю это очень подозрительным. У него ведь жена, ну и все остальное. Впрочем, он не первый, у кого закружилась голова от тринадцати долларов и привлекательно выглядящей коленки, вот только никто не думает о том, на чью голову падут все дальнейшие неприятности, ну, то есть а что, если все мы вдруг возьмем и сбежим с чужим добром?

Он одарил Сьюзен взглядом человека, который, если б не этот назойливый мир, так в нем нуждающийся, – в общем, этот человек давным-давно писал бы портреты обнаженных женщин на каком-нибудь тропическом острове.

– А куда деваются зубы? – поинтересовалась Сьюзен.

Коротышка прищурился.

«Задира, – подумала Сьюзен. – Мелкий и скучный задира. Но чтобы найти кого-то слабее себя, ему нужно очень-очень долго искать, поэтому он отравляет жизнь любому, кто…»

– Что значит «куда»? – в ответ спросил Чарли, чувствуя себя несколько неуютно под ее взглядом.

– Тебя это никогда не интересовало? – удивилась Сьюзен и добавила про себя: «Хотя лично меня – нет. Да и всех остальных тоже…»

– Ну, это не мое дело, я просто…

– О да, ты уже говорил, – кивнула Сьюзен. – Спасибо, ты нам очень помог. Большое спасибо.

Коротышка долго смотрел на нее, а потом повернулся и ссыпался по лестнице.

– Дрянь! – вдруг воскликнула Сьюзен. – Вот ведь дрянь!

– Забавно ты ругаешься, – заметил о боже.

– Все же так просто, – продолжала Сьюзен. – Я ведь могу найти кого угодно. Это наследственное…

– Замечательно.

– Совсем нет. Ты даже представить себе не можешь, как сложно быть нормальной! Помнить то, что уже было. Спокойно засыпать. Забывать. Знать, для чего нужны дверные ручки…

«Да что ему объяснять? – подумала она, глядя на удивленное лицо о боже. – Кто-кто, а он считает нормальным блевать тем, что выпили другие».

– Пошли, – велела она и поспешила к лестнице.

Как просто стать бессмертным, ездить на лошади, все знать… Но чем чаще ты уступаешь, тем ближе тот миг, когда ты уже не сможешь выйти из этого состояния, перестанешь забывать.

Как оказалось, Смерть – это семейное.

Он даже передавался по наследству.

– И куда мы сейчас? – спросил о боже.

– В МАРИ, – ответила Сьюзен.

Живший в хибарке старик смущенно посмотрел на уставленный яствами стол. Он сидел на табуретке и все норовил свернуться в клубочек, как попавший в огонь паучок.

– А я было думал приготовить бобовую похлебку… – пробормотал он, глядя на гостей затуманенным взором.

– Клянусь богами! – воскликнул король, лицо которого расплылось в широчайшей улыбке. – Нельзя есть бобы в страшдество! Так недолго и беду накликать. Готов поклясться!

– Ну, не знаю… – промямлил старик, вдруг заинтересовавшись своими коленками.

– Мы устроили тебе настоящий Страшдественский пир, правда?

– И ты должен быть весьма благодарен нам за это, – резким тоном произнес паж.

– Да, конечно, вы очень добры, господа, – тихо, как мышка, произнес старик и неуверенно заморгал, не зная, что делать дальше.

– К индюшке почти никто не прикасался, мяса осталось достаточно, – сказал король. – И обязательно попробуй эту исключительно вкусную дикую утку, фаршированную лебединой печенью…

– …Я привык съедать миску бобов, а все это… мне же теперь вовек не расплатиться, – сообщил старик, опять изучая свои коленки.

– Старина, не стоит беспокоиться! – с жаром воскликнул король. – Страшдество! Я увидел в окно, как ты бредешь по снегу, и спросил у молодого Жермена: «Кто этот славный старичок?», а он отвечает: «Так, один крестьянин, живущий на опушке», и тут я говорю: «Да мне теперь кусок в горло не полезет, сегодня же страшдество!» В общем, мы быстренько все собрали и отправились к тебе!

– Полагаю, ты нам крайне признателен, – подсказал паж. – По-моему, мы привнесли луч света в твой темный тоннель жизни.

– Да-да, конечно, но вот бобы – я их все приберегал для похлебки, а еще у меня в печи картошка, нашел пару картофелин в подвале, мыши почти и не погрызли. – Старик наотрез отказывался отрывать взгляд от своих коленей. – Мой отец учил меня никогда не просить…

– Послушай! – король несколько повысил голос. – Мы несколько миль тащились по глубокому снегу, и я готов поспорить, ты никогда в жизни не видел подобной еды…

Слезы стыда потекли по щекам старика. Судя по всему, ему было очень неудобно.

– Это правда, знатные господа, вы очень добры ко мне, но я не знаю, как есть лебедей и все вот это, зато если вы хотите немного бобов, вы только скажите…

– Позволь тебе объяснить, – резким тоном произнес король. – Это подарок, благотворительность. На страшдество, понимаешь? И мы хотим увидеть улыбку на твоем грубом, но честном лице – тебе это понятно?

– И что нужно сказать доброму королю? – подсказал паж.

Крестьянин опустил голову.

– ’П’сибо.

– Вот именно! – воскликнул король, откинувшись на спинку стула. – А теперь хватай вилку…

Дверь распахнулась. В лачугу в облаке снега вошла расплывчатая фигура.

– ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?

Паж попытался вскочить и вытащить из ножен меч. Он так и не понял, как другая фигура оказалась за его спиной, но именно там она и оказалась. На плечи его легли руки, не давая ему подняться.

– Привет, сынок, меня зовут Альберт, – прошептал кто-то прямо в пажеское ухо. – Почему бы тебе не убрать меч, только очень медленно? Иначе могут пострадать люди.

Костлявый палец уткнулся в грудь короля, слишком потрясенного, чтобы что-то предпринимать.

– ЧЕМ ТЫ ТУТ ЗАНИМАЕШЬСЯ, СИР?

Король попытался сосредоточить взгляд на фигуре. Он видел что-то красное и белое, но иногда просматривалось и черное.

К удивлению Альберта, король вдруг поднялся с табуретки и попытался принять царственную позу.

– Мы занимаемся, если тебя это интересует, благотворительностью на страшдество! Но кто…

– ЧУШЬ.

– Что? Да как ты смеешь?..

– ТЫ БЫЛ ЗДЕСЬ МЕСЯЦ НАЗАД? БУДЕШЬ НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ? НЕТ. НО СЕГОДНЯ ТЕБЕ ЗАХОТЕЛОСЬ ОЩУТИТЬ ТЕПЛО ВНУТРИ. СЕГОДНЯ ТЕБЕ ЗАХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ ЛЮДИ СКАЗАЛИ: «ВОТ КАКОЙ У НАС ДОБРЫЙ КОРОЛЬ».

– О нет, он снова заходит слишком далеко… – пробормотал Альберт и крепче прижал пажа к табуретке. – Сиди спокойно, сынок. Уверяю, ты не хочешь, чтобы с тобой произошло то, что может произойти, если ты будешь дергаться.

– Как бы там ни было, мы принесли больше, чем он когда-либо имел! – резким тоном заявил король. – А в ответ получили только неблагодарность…

– ЗНАЧИТ, СТАРИК ВСЕ ИСПОРТИЛ, ДА? – осведомился Смерть, склоняясь над королем. – УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ.

К удивлению короля, его тело само собой подскочило и зашагало к двери.

Альберт похлопал пажа по плечу.

– Ты тоже можешь уматывать.

– …Я никого не хотел обидеть, просто… я не привык ничего просить, – пробормотал старик, пребывая в собственном мирке и взволнованно то сплетая, то расплетая пальцы.

– Хозяин, я разберусь, если не возражаешь, – предложил Альберт. – Вернусь буквально через минуту.

«Это моя работа – находить выход из таких вот ситуаций, – подумал он. – Хозяин никогда не продумывает все до конца».

Короля он догнал очень быстро.

– Ты еще здесь, сир? Я задержу тебя не больше чем на минуту, так, мелкие детали. – Альберт наклонился к ошеломленному монарху. – Если кто-нибудь сгоряча решит натворить всяких дел, например послать сюда завтра стражников, чтобы выкинуть старика из лачуги и упрятать его в темницу… гм-м… так вот, пусть человек этот прежде сто раз подумает, потому что данная ошибка станет последней в его жизни. Ты вроде умный мужик и намеки понимаешь. – Он заговорщицки постучал себя по носу. – Счастливого страшдества.

И Альберт поспешил вернуться в лачугу.

Вся еда куда-то подевалась. Старик непонимающе таращился на пустой стол.

– ОБЪЕДКИ, – с отвращением в голосе произнес Смерть. – У НАС ЯВНО ПОЛУЧИТСЯ КУДА ЛУЧШЕ.

Он потянулся к мешку.

Альберт перехватил его руку.

– Хозяин, погоди чуток. Я сам вырос в подобной хибаре…

– У ТЕБЯ, ПОХОЖЕ, СЛЕЗЫ НА ГЛАЗАХ?

– Это от радости. Давно ничего подобного не видел. Так вот…

Старик почти не слышал шепота. Он просто сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту.

– НУ, ЕСЛИ ТЫ ТАК УВЕРЕН…

– Был здесь, сам все испытал, глодал кости, – подтвердил Альберт. – Истинная благотворительность заключается не в том, чтобы давать людям то, что хочешь дать, а в том, чтобы давать им то, что они хотят получить.

– НУ ХОРОШО.

Смерть снова потянулся к мешку.

– СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА. ХО. ХО. ХО.

И он достал связку колбасок. И кусок бекона. И небольшой бочонок солонины. И свиной рубец в вощеной бумаге. И кровяную колбасу. И еще несколько бочонков с жуткими, отвратительного вида потрохами (кстати, всякая основанная на свиноводстве экономика очень ценит данные… гм, органы). И наконец с глухим стуком он водрузил на стол…

– Свиная голова… – неверяще прошептал старик. – Целая! Я столько лет не ел студня! А еще целая гора свиных копытцев! И миска топленого жира!

– ХО. ХО. ХО.

– Поразительно, – покачал головой Альберт. – Как тебе это удалось, а, хозяин? Это свиное рыло – ну вылитый король.

– ЧИСТАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ, Я ПОЛАГАЮ.

Альберт похлопал старика по спине.

– Устрой себе праздник, – посоветовал он. – А лучше два. Эй, хозяин, думаю, нам пора.

И они ушли, оставив старика изумленно таращиться на заваленный едой стол.

– БЫЛО ПРИЯТНО, ПРАВДА? – спросил Смерть, когда кабаны перешли в галоп.

– Ага, – сказал Альберт и покачал головой. – Бедняга. Бобы на страшдество? Просто беда. Совсем не та ночь, чтобы находить в своей похлебке какой-нибудь странный боб.

– МНЕ КАЖЕТСЯ, Я ПРОСТО СОЗДАН ДЛЯ ТАКИХ ВОТ ДЕЛ.

– В самом деле, хозяин?

– ПРИЯТНО ЗАНИМАТЬСЯ РАБОТОЙ, КОГДА ЛЮДИ ТАК ЖДУТ ВСТРЕЧИ С ТОБОЙ.

– А, – печально произнес Альберт.

– КАК ПРАВИЛО, ЛЮДИ МОЕМУ ПОЯВЛЕНИЮ НЕ РАДУЮТСЯ.

– Это понятно.

– ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ОСОБЫХ И КРАЙНЕ НЕСЧАСТЛИВЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ.

– Ты абсолютно прав, хозяин.

– И МНЕ ОЧЕНЬ РЕДКО ОСТАВЛЯЮТ БОКАЛ ХЕРЕСА. СОБСТВЕННО, НИКОГДА.

– Я так и думал.

– ЧЕСТНО ГОВОРЯ, Я МОГУ ПРИВЫКНУТЬ…

– А вот этого не стоит, хозяин, – торопливо произнес Альберт, которого совсем не радовала перспектива стать вечным эльфом Альбертом. – Потому что мы вернем Санта-Хрякуса, верно ведь? Ты же сам говорил. И юная Сьюзен подсуетится…

– ДА. КОНЕЧНО.

– Хотя ты, разумеется, ни о чем ее не просил.

Чувствительные уши Альберта не уловили особого энтузиазма в голосе Смерти.

«О нет, только не это…» – подумал он.

– Я ВСЕГДА ЧЕСТНО ВЫПОЛНЯЛ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ.

– Да, хозяин, да.

Сани неслись по небу.

– Я ВСЕ КОНТРОЛИРУЮ И ТВЕРД В СВОЕЙ ВЕРЕ.

– Тогда нет никаких причин для беспокойства, хозяин.

– ТЫ ПРАВ. БЕСПОКОИТЬСЯ НЕ О ЧЕМ. ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛО ИМЯ, «ОБЯЗАННОСТИ» СТАЛО БЫ МОИМ ОТЧЕСТВОМ.

– Отлично сказано, хозяин.

– И ВСЕ ЖЕ…

Альберт напряг слух, и ему показалось, что до него донеслось печальное, очень тихое:

– Хо. Хо. Хо.

Праздник был в самом разгаре. Все здание ходило ходуном.

– Очень энергичные молодые люди, – сказал о боже, осторожно переступая через мокрое полотенце. – А женщин сюда пускают?

– Нет, – ответила Сьюзен и прошла сквозь стену в кабинет управляющего.

Группа молодых людей прокатила мимо бога похмелья здоровенную бочку с пивом.

– Утром вам будет очень плохо, – предостерег их Перепой. – Крепкие спиртные напитки – весьма коварная штука.

Юноши водрузили бочку на стол и выбили пробку.

– Кто-нибудь обязательно заболеет! – попытался перекричать шум о боже. – Надеюсь, вы это понимаете? Считаете это крутым – напиваться до состояния скотов… вернее, до состояния, до которого может опуститься скот, если вдруг напьется?

Юноши удалились, забыв у бочки одну кружку с пивом.

О боже бросил на нее взгляд, потом поднял и понюхал.

– Бр-р!

Из стены снова появилась Сьюзен.

– Его не было здесь… Что ты делаешь?!

– Ну, мне вдруг захотелось узнать, каково оно на вкус, – виновато пояснил о боже.

– Ты не знаешь вкус пива?

– Когда оно попадает в рот нормально, снаружи? Нет, не знаю. Тот вкус, что ощущаю я, несколько отличается от первоначального, – уныло заметил он. Снова поднеся кружку ко рту, бог похмелья сделал глоток, потом еще один и еще. – Честно говоря, не понимаю, и что люди в нем находят?

Он перевернул пустую кружку вверх дном.

– А выливается оно вот из этого крана. Знаешь, впервые в жизни мне хочется напиться.

– По-моему, ты постоянно пребываешь в этом состоянии, – рассеянно заметила Сьюзен.

– Я был пьян. Ну, до… – возразил о боже. – Кажется, я все объяснял…

– Его не было здесь уже пару дней, – продолжала Сьюзен. – Это странно. Кроме того, он не сказал, куда уходит. После вечера, помеченного в записной книжке Фиалки, его никто не видел. Хотя он оплатил комнату за неделю вперед – я посмотрела журнал.

– А ключ от комнаты ты взяла? – спросил о боже.

– Ключ? Зачем?

Господин Белолилий обитал в небольших размеров комнатке, что, впрочем, было неудивительно. Удивительным было другое: абсолютная чистота, царившая в комнате, аккуратно застеленная постель и чисто вымытый пол. Невозможно было бы даже представить, что в этой каморке кто-то жил, если бы не… На грубом столике рядом с кроватью стоял небольшой, достаточно примитивно выполненный портрет бульдога в парике, хотя при ближайшем рассмотрении выяснилось, что на самом деле это портрет женщины. Эту предварительную гипотезу в какой-то мере подтверждала надпись, сделанная на обратной стороне портрета: «Хорошему мальчику от мамы».

Рядом с портретом лежала книга. «Интересно, какие книжки может читать человек типа господина Банджо?» – невольно подумалось Сьюзен.

Книга состояла всего из шести страниц. Именно такие книги предназначаются для приучения детишек к печатному слову: вот мама, вот рама, ну и так далее.

На каждой странице располагалось не более десятка слов, тем не менее между четвертой и пятой страницами была аккуратно вложена закладка.

Сьюзен взглянула на обложку. Книга называлась «Добрые Скаски». На обложке были изображены голубое небо, зеленые деревца и неестественно розовощекие дети, игравшие с веселой собачкой.

Книга выглядела так, словно ее читали часто, хотя и медленно.

И все. Больше никаких улик.

Тупик.

Впрочем, возможно, и нет…

На полу рядом с кроватью валялась словно случайно оброненная серебряная монетка достоинством полдоллара.

Сьюзен подняла ее и подкинула. Потом внимательно посмотрела на о боже. Набрав полный рот пива и гоняя его от щеки к щеке, о боже задумчиво таращился в потолок.

Она прикинула его шансы на выживание в страшдественском Анк-Морпорке, особенно если перестанет действовать лекарство. В конце концов, бог похмелья существовал лишь для того, чтобы мучиться головной болью и блевать. В мире существовало крайне мало вакансий, которые могли занять существа с подобной квалификацией.

– Слушай, ты когда-нибудь ездил на лошади? – спросила она.

– Не знаю. А что такое лошадь?

В темных глубинах библиотеки Смерти раздался скрип.

Совсем негромкий, но явственно слышимый в таинственном безмолвном царстве книг.

Считается, всякая человеческая жизнь – это ненаписанная книга. Так вот, именно тут эти книги и писались.

Скрип стал более громким и ритмичным, он повторялся через равные промежутки времени.

Книга на книге, полка на полке… и в каждой книге на странице постоянно изменяющегося настоящего сами собой возникают слова, описывающие чью-то жизнь…

Скрип вынырнул из-за ближайшего угла.

Как оказалось, издавала его шаткая конструкция в несколько этажей высотой. Она была похожа на открытую со всех сторон осадную башню. У основания между колесиками были установлены педали, которые и приводили в движение всю конструкцию.

Сьюзен, держась за поручни, стояла на верхней площадке.

– Ты не можешь побыстрее? – спросила она. – Мы только-только добрались до буквы «Б».

– Я уже целую вечность кручу эти педали! – задыхаясь, ответил о боже.

– «А» – очень популярная буква.

Сьюзен внимательно осматривала полки. Особенно много книг было посвящено «Анониму». То есть людям, которые по тем или иным причинам не носили имен.

Впрочем, большинство этих книг были очень короткими.

– Ага… «Бу»… «Буг»… «Буд»… поворачивай налево.

Громоздкая башня завернула за угол.

– Так… «Бут»… Проклятье, «Бут» находится двадцатью полками выше.

– Рад это слышать, – мрачно произнес о боже.

Он дернул на себя рычаг, который переключал цепь на другие шестерни, и снова налег на педали.

Площадка со скрипом поползла вверх.

– Все, достаточно! – крикнула через несколько минут Сьюзен. – Так, посмотрим… Аабана Бутылкер…

– Полагаю, Фиалка находится гораздо дальше, – попытался пошутить о боже.

– Вперед!

Башня, покачиваясь, поползла вдоль полки с книгами на букву «Б».

– Стоп!

О боже резко нажал на педаль тормоза, и башня зашаталась.

– Кажется, это она, – донесся сверху голос Сьюзен. – Можешь опускать.

Завращалось огромное колесо, увешанное свинцовыми грузами, и башня со скрипом и скрежетом начала складываться. Когда до пола оставалось несколько футов, Сьюзен спустилась по лестнице.

– Здесь что, есть абсолютно все? – спросил о боже, когда Сьюзен начала листать книгу.

– Да.

– Даже боги?

– Все живые и обладающие самосознанием существа, – сказала, не поднимая головы, Сьюзен. – Странно… Похоже, она находится в заточении. Но кому могло понадобиться заключать в темницу зубную фею?

– Кому-нибудь, у кого очень болят зубы?

Сьюзен вернулась на несколько страниц назад.

– Голова закрыта мешком, ее куда-то несут. Так… – Она перевернула страницу. – А здесь говорится, что она зашла к Банджо, взяла зуб… а потом почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной… затем ее долго везли на телеге… мешок сняли… какая-то дорога… и…

– Все это написано в книге?

– В автобиографии. У каждого человека она есть. Тут описывается вся твоя жизнь по мере ее развития.

– И у меня тоже есть автобиография?

– Думаю, да.

– Ничего себе. «Проснулся, поблевал, захотел умереть». Не слишком увлекательное чтение.

Сьюзен перевернула страницу.

– Башня, – сообщила она. – Фиалка находится в башне. Изнутри башня вся белая, но не… снаружи? И выглядит нереальной? Вокруг растут очень странные яблони. Рядом виднеется река, тоже ненастоящая. Там плавает много золотых рыбок… на поверхности.

– Типичные последствия загрязнения окружающей среды, – понимающе кивнул о боже.

– Сомневаюсь. Здесь говорится, что рыбки живые.

– Живые и плавают на поверхности? Как такое возможно?

– Это то, что видит Фиалка.

– Правда? Слушай, может, она этого своего плесневелого сыра переела?

– Голубое небо, но… нет, вероятно, она ошибается… тут сказано, что голубое небо только над головой…

– Самое нормальное место для неба. Лучше и не придумать, – ответил о боже. – А вот если оно вдруг оказывается у тебя под ногами, верный признак: жди беды.

Сьюзен полистала страницу туда-обратно.

– Она имеет в виду, что небо есть только над головой, а по краям его нет. К примеру, на горизонте неба нет.

– Прошу прощения, – нахмурился о боже. – Я очень недолго живу в этом мире и не являюсь его выдающимся знатоком, но, по-моему, на горизонте тоже должно быть небо. Иначе как можно определить, что это горизонт?

Сьюзен вдруг показалось, что где-то она видела нечто подобное, однако едва она попыталась сосредоточиться, как ощущение исчезло.

– Я абсолютно точно видела это место, – промолвила она, постучав пальцем по странице. – Если бы она повнимательнее присмотрелась к деревьям… Здесь говорится, что у них коричневые стволы и зеленые листья и что Фиалке они кажутся странными. И… – Она сосредоточилась на следующем параграфе. – Цветы. Растут прямо в траве. С большими круглыми лепестками.

Ничего не видящим взглядом Сьюзен уставилась на о боже.

– Подобный пейзаж просто невозможен, – сказала она.

– А по мне, так вполне нормальный пейзаж, – возразил о боже. – Небо. Деревья. Цветы. Мертвые рыбешки.

– И коричневые стволы деревьев? Обычно они бывают сероватыми, покрытыми мхом. Такие коричневые стволы я видела только в одном месте. И там же небо бывает только над головой. Его голубизна не касается земли…

Она подняла голову. В самом конце библиотечного прохода располагалось одно из очень высоких и узких окон. Оно выходило в черный сад. Черные кусты, черная трава, черные деревья. Скелетики рыб, плавающие в черной воде пруда под черными лилиями.

Цвета в некотором роде присутствовали, но все они представляли оттенки черного, как если бы черный луч пропустили через призму. Кое-где черный цвет с определенной натяжкой можно было принять за темно-лиловый или полуночно-синий. Но в основном все было черным, и небо тоже было черным, потому что данный мир принадлежал Смерти – и этим было сказано все.

Смерть принял ту форму, которую люди создали для него за долгие-долгие столетия. Почему костлявый? Потому что кости ассоциируются со смертью. Косу придумали сельские жители, посчитавшие эту деталь удачной метафорой. А в мрачной местности он жил потому, что, согласно людскому пониманию ситуации, не мог жить в более приятном месте, среди каких-нибудь цветочков и пташек.

Такие существа, как Смерть, рождались в воображении людей и там же обретали форму. И он не был единственным…

…Но ему не понравился сценарий. Смерть начал интересоваться людьми. Было ли это мыслью или всего лишь воспоминанием о том, что еще не случилось?

О боже не спускал со Сьюзен глаз.

– Мы можем отправиться за ней? – спросил он. – Я говорю «мы», поскольку, оказавшись в неудачном месте в неудачное время, стал невольным участником событий.

– Она жива, – откликнулась Сьюзен. – А значит, рано или поздно она умрет. А еще это значит, что я смогу ее найти.

Она повернулась и направилась к выходу из библиотеки.

– Но если тамошнее небо, как она утверждает, располагается исключительно над головой, что пролегает между небом и горизонтом?

– Ты не должен идти со мной, – сказала Сьюзен. – Это не твои проблемы.

– Да, но, учитывая, что единственной целью моего существования является плохое самочувствие, любые перемены – только к лучшему.

– Там может быть опасно. Вряд ли она задержалась там по собственной воле. Ты умеешь драться?

– То, что я умею, куда страшнее. Я могу заблевать кого угодно с ног до головы.

Лачуга ютилась на самой окраине городишки под названием Скрот. У Скрота были весьма обширные окраины, сплошь заваленные обломками телег и дохлыми собаками, – люди зачастую проходили этот городок насквозь, даже не осознав, что побывали в «том самом» Скроте. Да и на карте он появился лишь потому, что картографы очень не любят пустых мест.

Страшдество наступало в Скроте спустя некоторое время после Праздника Сбора Капусты, а потом не предвиделось никаких заметных событий вплоть до Праздника Рассады.

В лачуге стояла печь, железная труба которой выходила наружу через крытую капустными листьями крышу.

Со стороны трубы доносились голоса.

– ЭТО ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ГЛУПО.

– Думаю, хозяин, данный обычай зародился в то время, когда в каждом доме были широкие трубы. – Эти слова человек словно бы специально прокричал в трубу.

– ПРАВДА? ОДНО ХОРОШО – ПЕЧКА НЕ ГОРИТ.

Послышался шорох, затем – грохот, и что-то упало в железное чрево печи.

– ПРОКЛЯТЬЕ.

– В чем дело, хозяин?

– НА ДВЕРЦЕ НЕТ РУЧКИ. КРАЙНЕ ЭГОИСТИЧНОЕ УСТРОЙСТВО.

Раздались глухие удары, потом – скрежет, после чего верхняя крышка печи наконец поднялась и чуть отодвинулась в сторону. Из щели показалась рука, нащупывающая ручку на дверце.

Пальцы неуверенно исследовали ручку, и было ясно, что они принадлежат индивидууму, не привыкшему открывать двери.

В конце концов Смерти удалось выбраться из печи. Как именно – описать очень трудно, для этого пришлось бы сложить страницу. Время и пространство, с точки зрения Смерти, являлись понятиями, присущими всем остальным, но никак не ему. В случае же со Смертью напротив этих двух пунктов ставилась галочка в окошке с надписью «Неприменимо». Скажем, если представить вселенную в виде большого резинового полотна… впрочем, лучше не стоит это делать.

– Хозяин, пусти! – донесся жалобный голос с крыши. – Здесь жутко холодно.

Смерть подошел к двери, в щель под которой залетал снег, и осмотрел конструкцию. Снаружи раздался стук, и голос Альберта зазвучал гораздо ближе:

– В чем дело, хозяин?

Смерть просунул голову сквозь доски двери.

– ЗДЕСЬ ТАКИЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ШТУКИ…

– Засовы, хозяин. Их нужно отодвинуть, – пояснил Альберт, зажав ладони под мышками.

– А.

Голова Смерти исчезла. Альберт топал ногами, смотрел, как дыхание вырывается изо рта громадными клубами, и прислушивался к нерешительным шорохам, доносящимся из-за двери. Затем снова появилась голова Смерти.

– Э…

– Это крючок, хозяин, – устало произнес Альберт.

– ДА. КОНЕЧНО.

– Его следует поддеть пальцем и откинуть.

– ПОНЯЛ.

Голова исчезла. Альберт, подпрыгивая, ждал.

Голова появилась.

– ГМ… А КАКИМ ИМЕННО ПАЛЬЦЕМ?

Альберт вздохнул.

– Любым, хозяин. Если не получается, чуть нажмите на дверь.

– АГА, ВСЕ ПОНЯЛ.

Голова исчезла.

«О боги, – подумал Альберт. – Эти замки-засовы-щеколды сущая беда для него…»

Наконец дверь распахнулась, появился гордо улыбающийся Смерть, и Альберт вместе с порывом ветра ввалился в лачугу.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул он. – Становится прохладно. Херес есть?

– ПОХОЖЕ, НЕТ.

Смерть перевел взгляд на висевший возле печки чулок и увидел в нем дырку.

К чулку был прикреплен исписанный неровным почерком листок бумаги. Смерть взял его.

– ИТАК, МАЛЬЧИК ХОЧЕТ ШТАНЫ, КОТОРЫМИ НЕ ПРИДЕТСЯ ДЕЛИТЬСЯ С ОСТАЛЬНЫМИ БРАТЬЯМИ, БОЛЬШОЙ ПИРОГ С МЯСОМ, САХАРНУЮ МЫШКУ, «МНОГО ИГРУШЕК» И ЩЕНКА ПО КЛИЧКЕ ПОЧЕСУН.

– Как мило, – покачал головой Альберт. – Слезы наворачиваются на глаза, потому что он получит только деревянную игрушку и яблоко.

Альберт протянул Смерти подарки.

– НО В ПИСЬМЕ ЖЕ НАПИСАНО…

– И снова виной всему социоэкономические факторы, – перебил Альберт. – Хозяин, только представь, какая неразбериха начнется в мире, если все получат то, что хотят.

– НО В МАГАЗИНЕ Я ДАРИЛ ТО, ЧТО МНЕ ЗАКАЗЫВАЛИ…

– Да, и нас теперь ждут большие неприятности, хозяин. Все эти «игрушечные свинки, которые действительно работают»… Я промолчал тогда, потому что нам нужно было делать работу, но нельзя же поступать так постоянно. Какая польза в божестве, которое дает тебе все, что ты ни попросишь?

– ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ.

– Вот именно. Важна надежда. Это важнейшая составляющая веры. Дай людям варенье сегодня, они сядут и съедят его. А если пообещать, что дашь им варенье когда-нибудь завтра, в тебя будут верить вечно.

– ТО ЕСТЬ ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ИМЕННО ПОЭТОМУ БЕДНЫЕ ПОЛУЧАЮТ ДЕШЕВЫЕ ПОДАРКИ, А БОГАТЫЕ – ДОРОГИЕ?

– Ага, – кивнул Альберт. – В этом и заключается смысл страшдества.

– НО САНТА-ХРЯКУС – ЭТО Я! – вдруг выкрикнул Смерть и тут же замолчал, несколько смущенный. – ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, НА ДАННЫЙ МОМЕНТ.

– Какая разница. – Альберт пожал плечами. – Помню, в детстве я присмотрел себе в витрине огромную лошадь. В качестве подарка на страшдество. – Он невесело улыбнулся, погрузившись в воспоминания. – Как-то раз я провел у той витрины очень много времени, а погода была холодной, как благотворительность. Я несколько часов стоял, прижавшись носом к стеклу… пока мои вопли не услышали и не облили мой нос горячей водой. А потом я увидел, как мою лошадь убирают с витрины, потому что кто-то ее купил, и на мгновение мне показалось, будто бы ее купили мне. О, как я мечтал о той лошади! Она была бело-красной, с настоящим седлом и сбруей. И на ней можно было качаться. Я был готов убить за эту лошадь. – Альберт снова пожал плечами. – Шансов, конечно, не было никаких. У нас ведь даже горшка не было, чтобы писать, а прежде, чем жевать хлеб, следовало на него поплевать, чтобы он немножко размок.

– ПРОСВЕТИ МЕНЯ. ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО: ИМЕТЬ ГОРШОК, В КОТОРЫЙ МОЖНО БЫЛО БЫ ПИСАТЬ?

– Так просто принято говорить, хозяин. Это значит, что ты беден как церковная мышь.

– А ЦЕРКОВНЫЕ МЫШИ БЕДНЫ?

– Ну… да.

– НО НЕ БЕДНЕЕ ЖЕ ДРУГИХ МЫШЕЙ? КРОМЕ ТОГО, В ЦЕРКВАХ МНОГО СВЕЧЕЙ И ПРОЧИХ ВСЯКИХ ВКУСНОСТЕЙ. С МЫШИНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ, РАЗУМЕЕТСЯ.

– Это тоже поговорка, хозяин. Не нужно искать здравый смысл в этих словах.

– О, ПОНЯТНО. ПРОДОЛЖАЙ.

– Конечно, я, как положено, повесил чулок в канун страшдества. И знаешь что? Наш папа положил туда деревянную лошадку, которую вырезал собственными руками…

– А, – догадался Смерть. – И ОНА СТАЛА ТЕБЕ ДОРОЖЕ САМЫХ ДОРОГИХ ИГРУШЕК В МИРЕ, ДА?

Альберт уставился на него пронзительным взглядом.

– Ничего подобного! Тогда я мог думать только о той лошади из витрины.

Смерть был очень удивлен.

– НО НАСКОЛЬКО ПРИЯТНЕЕ ПОЛУЧИТЬ ИГРУШКУ, ВЫРЕЗАННУЮ…

– Это только взрослые так думают, – перебил его Альберт. – Всякий семилетний ребенок – это эгоистичный мелкий гаденыш. Да и все равно тем же вечером за ужином папа напился и наступил на нее.

– ЗА УЖИНОМ?

– Да, кажется, у нас было немного топленого свиного жира, который мы намазывали на хлеб…

– Я ПОНИМАЮ ТЕБЯ, ОДНАКО ДУХ СТРАШДЕСТВА…

Альберт вздохнул.

– Как угодно, хозяин. Как угодно.

Смерть явно смутился.

– НО ЕСЛИ БЫ САНТА-ХРЯКУС ВСЕ-ТАКИ ПРИНЕС ТЕБЕ ТУ САМУЮ ПРЕКРАСНУЮ ЛОШАДЬ…

– Папа немедленно обменял бы ее на пару бутылок.

– СЕГОДНЯ НОЧЬЮ МЫ ПОБЫВАЛИ ВО МНОГИХ ДОМАХ. У ОДНИХ ДЕТЕЙ БЫЛО МНОГО ИГРУШЕК, И МЫ ПОДАРИЛИ ИМ ЕЩЕ. А У ДРУГИХ ДЕТИШЕК ПРАКТИЧЕСКИ НИЧЕГО НЕ БЫЛО…

– В то время мы были готовы на все, лишь бы получить это самое практически ничего, – сказал Альберт.

– НУЖНО РАДОВАТЬСЯ ТОМУ, ЧТО ИМЕЕШЬ, – ТЫ К ЭТОМУ ВЕДЕШЬ?

– Примерно так, хозяин. Девиз всякого бога. Не давай слишком много, пусть радуются тому, что имеют. Варенье – завтра, понимаешь?

– НО ЭТО НЕПРАВИЛЬНО! – воскликнул Смерть. – ВЕРНЕЕ, РАДОВАТЬСЯ ТОМУ, ЧТО ИМЕЕШЬ, – ЭТО ОЧЕНЬ ДАЖЕ ПРАВИЛЬНО. НО ДЛЯ ЭТОГО НУЖНО ВСЕ-ТАКИ ХОТЯ БЫ ЧТО-ТО ИМЕТЬ. А КАКОЙ СМЫСЛ РАДОВАТЬСЯ ТОМУ, ЧТО НЕ ИМЕЕШЬ НИЧЕГО?

Смерть залез в такие глубины социальной философии, в которые Альберт даже не осмеливался заплывать.

– Не знаю, – наконец признался он. – Но некоторые люди могли бы ответить, что у них есть луна и звезды.

– А ДОКУМЕНТЫ НА ВЛАДЕНИЕ ВСЕМ ЭТИМ У НИХ ТОЖЕ ЕСТЬ?

– Я знаю одно: если бы отец поймал нас с мешком дорогих игрушек, мы немедленно получили бы по ушам за то, что их украли.

– ЭТО… НЕСПРАВЕДЛИВО.

– Такова жизнь, хозяин.

– НО Я – НЕ ЖИЗНЬ.

– Я имею в виду, так должно быть, хозяин.

– НЕТ. ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ, ТАК БЫВАЕТ.

Альберт прислонился к печи и скрутил одну из своих ужасных тонких самокруток. Пусть хозяин сам во всем разбирается. Как обычно и происходило. Взять, например, скрипку. Три дня кряду он пилил на ней и рвал струны, а потом вообще перестал брать в руки. В этом и заключались все беды: хозяин абсолютно всегда вел себя одинаково. Если ему в голову втемяшивалась какая-нибудь идея, оставалось лишь ждать, когда эта самая идея снова улетучится.

Он думал, страшдество – это сливовый пудинг, капелька бренди и «хо-хо-хо», но был жестоко разочарован. Однако разум его не мог игнорировать все то, что вокруг. Поэтому Смерть мучился.

– СТРАШДЕСТВО… – медленно проговорил Смерть. – А ЛЮДИ УМИРАЮТ НА УЛИЦАХ. КТО-ТО ПРАЗДНУЕТ В ЯРКО ОСВЕЩЕННЫХ ДОМАХ, А У ДРУГИХ И ВОВСЕ НЕТ ДОМА. РАЗВЕ ЭТО СПРАВЕДЛИВО?

– Ну, тут все очень и очень непросто… – начал было Альберт.

– У КРЕСТЬЯНИНА ЕСТЬ ЛИШЬ ГОРСТКА БОБОВ, А У КОРОЛЯ ВСЕГО СТОЛЬКО, ЧТО ОН МОЖЕТ ОСЧАСТЛИВИТЬ СОТНИ, ТЫСЯЧИ БЕДНЯКОВ. РАЗВЕ ЭТО СПРАВЕДЛИВО?

– Конечно, нет, но если все отдать крестьянину, через год или два он станет задирать нос так же, как и король… – попытался высказаться Альберт, придерживающийся собственного мнения о человеческой природе.

– ПОРОЧНОСТЬ И ДОБРОДЕТЕЛЬ? – спросил Смерть. – КАК ЛЕГКО БЫТЬ ДОБРОДЕТЕЛЬНЫМ, КОГДА ТЫ БОГАТ. РАЗВЕ ЭТО СПРАВЕДЛИВО?

Альберт хотел возразить. Хотел сказать: «Правда? Почему в таком случае среди богатых столько сволочей? Кстати, бедность не подразумевает под собой порочность. Мы были бедными, но честными людьми. Хотя… больше глупыми, чем честными. Но и честными тоже».

Тем не менее он не стал спорить. У хозяина было неподходящее для споров настроение. Он всегда делал то, что следовало делать.

– Хозяин, ты сам говорил: мы занимаемся этим только для того, чтобы к людям вернулась вера… – начал было Альберт, но замолчал. И начал снова: – Если уж говорить о справедливости, хозяин, то ты сам…

– Я ОДИНАКОВО ОТНОШУСЬ И К БЕДНЫМ, И К БОГАТЫМ, – перебил его Смерть. – НО СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ПЕЧАЛИ. СЕГОДНЯ НУЖНО ВЕСЕЛИТЬСЯ. – Он завернулся в красный тулуп. – И ЗАНИМАТЬСЯ ВСЕМ ПРОЧИМ, ЧТО ПРИЛАГАЕТСЯ К СТРАШДЕСТВУ.

– Лезвия нет, – непонимающе покачал головой о боже. – Есть только рукоять.

Сьюзен отошла в сторонку от света и взмахнула рукой. Искрящаяся синяя линия мелькнула в воздухе, на мгновение оттенив лезвие – такое тонкое, что его почти не было видно.

О боже торопливо отступил.

– Что это?

– Это лезвие способно разрубить пополам молекулу воздуха. Способно отсечь душу от тела, так что держись подальше.

– Конечно, конечно.

Сьюзен вытащила из подставки для зонтиков черные ножны.

Подставка для зонтиков! Здесь никогда не шел дождь, но у Смерти была подставка для зонтиков. Ни у кого из знакомых Сьюзен не было подставок для зонтиков. В любом списке полезной мебели подставка для зонтиков занимала самое последнее место.

Смерть жил в черном мире, где не было ничего живого и все было темным. В углах его огромной библиотеки скапливались пыль и паутина только потому, что он сам их создавал. На здешнем небе никогда не всходило солнце, воздух тут застыл в вечной неподвижности… И тем не менее у Смерти была подставка для зонтиков. Рядом с кроватью лежали серебряные расчески. Он хотел стать чем-то бо́льшим, нежели костлявым призраком. Пытался хотя бы штрихами наметить свою личность, но они были слишком грубыми, слишком показными – так незрелый подросток, стремясь сойти за взрослого, душится одеколоном «Бешеный».

Дедушка все делал не так. Он видел жизнь только снаружи и поэтому не понимал ее.

– Опасная штуковина, – заметил о боже.

Сьюзен вложила меч в ножны.

– Надеюсь, – откликнулась она.

– И куда же мы направляемся?

– Туда, где небо есть только над головой, – ответила Сьюзен. – Я видела это место… совсем недавно. Я его знаю.

Они вышли к конюшне. Бинки покорно ждала.

– Я уже говорила, ты вовсе не обязан идти со мной, – сказала Сьюзен, положив руки на лошадиную шею. – Ты ведь всего-навсего сторонний наблюдатель.

– Не только. А еще я о боже похмелья, излеченный от похмелья, – поправил ее Перепой. – И мне теперь совсем нечего делать.

Он выглядел таким несчастным, что Сьюзен не выдержала:

– Ну хорошо, тогда поехали.

Она усадила его позади себя.

– Просто держись, – сказала она и тут же добавила: – Только за какое-нибудь другое место.

– Извини, я сделал что-то не так? – спросил о боже, убирая руки.

– Объяснять слишком долго. Кроме того, для тебя будет слишком много незнакомых слов. Лучше держи меня за пояс.

Сьюзен достала жизнеизмеритель Фиалки и посмотрела на него. Песка оставалось много; еще бы знать, хороший это признак или плохой.

Зато Сьюзен точно знала: лошадь Смерти отвезет ее куда угодно.

Скрип пера Гекса напоминал шуршание попавшего в спичечный коробок паука.

Несмотря на неприязнь ко всему происходящему, часть Думминга Тупса была приятно удивлена.

Раньше, когда Гекс начинал упрямиться, впадал в механическую хандру и начинал выдавать ответы типа: «+++ Ошибка Недостаточно Сыра +++» или «+++ Начать Заново +++», Думминг пытался разобраться в проблеме спокойно и логически.

Он и подумать не мог, что можно было прибегнуть к помощи кувалды. А именно это и пообещал Чудакулли.

Особенно поражал и отчасти беспокоил тот факт, что Гекс, похоже, понял угрозу.

– Отлично, – ухмыльнулся Чудакулли, откладывая кувалду в сторону. – Давай перестанем твердить о каких-то там данных, которых тебе не хватает. Попробуй прибегнуть к фантазии.

– У него нет фантазии, аркканцлер, – возразил Думминг.

– Неужели? А с казначеем они очень даже неплохо общались.

– Аркканцлер, Гекс – обычная машина, – напомнил Думминг.

– Ну, знаешь что, – фыркнул Чудакулли. – Легче всего прикинуться какой-то безмозглой машиной. Если не знаешь ответ, почему бы честно не написать: «Тут вы меня поймали», «А черт его знает» или «Ну и вопросики ты, начальник, задаешь!» Вся эта «нехватка данных» от чистого упрямства. Лично мне так кажется. А еще из-за чванливости. – Он повернулся к Гексу. – Эй, ты. Попробуй еще пошевелить мозгами.

Перо начало было писать: «Недостат…», но вдруг остановилось. Подрожав немного, оно опустилось строчкой ниже и снова принялось строчить:

«+++ Следующая Далее Информация Является Плодом Умозрительных Расчетов И Не Может Быть Истолкована Как-Либо Иначе +++»

– Ты пиши, а уж толковать мы будем, – велел Чудакулли.

«+++ Количество Веры В Мире Ограничено И Представляет Собой Более-Менее Постоянную Величину +++»

– Какая-то ерунда, – заметил декан.

– Почему ерунда? – удивился Чудакулли. – По мне, так очень может быть. Все люди во что-то верят. Естественно, есть предел, до которого можно верить. Я всегда об этом говорил. Ну и дальше-то что?

«+++ Существа Появляются, Когда В Них Верят +++»

– Ага, можно и так выразиться.

«+++ Существа Исчезают, Потому Что В Них Перестают Верить +++»

– Вполне разумно, – заметил Чудакулли.

«+++ Люди Верят Во Что-То Еще – Запрос? +++»

Чудакулли посмотрел на других волшебников, но те лишь пожали плечами.

– Возможно, – осторожно произнес он. – Люди много чему верят.

«+++ Следовательно, Если Удалить Основной Фокус, Одновременно Высвободится Большое Количество Незадействованной Веры +++»

Чудакулли, ничего не понимая, разглядывал слова.

– То есть… ты хочешь сказать, вера сейчас витает в воздухе?

Огромное колесо с бараньими черепами завращалось быстрее, а по стеклянным трубкам забегали суетливые муравьи.

– Что происходит? – громким шепотом спросил Чудакулли.

– Думаю, Гекс пытается распознать оборот «витать в воздухе», – пояснил Думминг. – Для этого нужно задействовать вспомогательный банк данных.

Сверху опустились большие песочные часы на пружинке.

– А это зачем? – спросил Чудакулли.

– Это… ну, знак того, что Гекс работает над проблемой.

– Ага. А что это жужжит? Похоже, где-то за стеной.

Думминг откашлялся.

– Там располагается вспомогательный банк данных, аркканцлер.

– То есть там кладовка с разными банками?

– Э-э, нет, аркканцлер, все немножко интереснее… Представьте себе память в виде множества маленьких полочек или отверстий, в которые помещены разные знания. Так вот, нам удалось создать память, которая идеально взаимодействует с муравьями и, что более важно, может постоянно расширяться в зависимости от количества помещенных в нее данных. Возможно, она работает несколько медленно, но…

– Громко жужжит, – перебил его декан. – Что-нибудь сломалось?

– Нет, так и должно быть, – ответил Думминг. – На самом деле там улей.

Он снова откашлялся.

– Разная пыльца, разная толщина слоя меда, расположение яиц… Просто поразительно, сколько информации можно хранить в сотах.

Он посмотрел на волшебников.

– Причем система абсолютно защищена от взлома, потому что любого, кто попытается туда проникнуть, пчелы зажалят насмерть. А еще Адриан считает, что летом, ну, на каникулы мы сможем отключить память и потом всю осень будем есть мед. – Он опять закашлялся. – С санд… вичами.

Под презрительными взглядами волшебников Думминг Тупс ощутил себя мелочным и ничтожным человечком. Он все съеживался, съеживался…

Выручил его Гекс. Песочные часы исчезли. Перо опустилось в чернильницу и начало выводить буквы:

«+++ Да. Витает В Воздухе. И Притягивается К Новым Точкам +++»

– Таким образом, аркканцлер, образуются новые центры веры, – подсказал Думминг.

– Не дурак, сам понял, – огрызнулся Чудакулли. – Проклятье. Помните, как все вокруг пропиталось жизненной силой? Приходилось с собственными штанами договариваться! Итак, невостребованная вера витает где ни попадя, а эти маленькие дьяволята тут как тут, пожаловали на бесплатное угощение! Стало быть, они возвращаются? Эти самые лари и пеналы? Ну, домашние божества?

«+++ Возможно +++»

– Хорошо, и во что же люди вдруг перестали верить?

«+++ Ошибка Недостаточно Сыра +++ ДЫНЯ ДЫНЯ ДЫНЯ +++ Начать Заново +++»

– Ну спасибо. Можно было просто сказать: «Я не знаю», – фыркнул Чудакулли и откинулся на спинку стула.

– Наверное, кто-то из главных богов вдруг лишился всех своих верующих? – предположил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

– Ха, если исчез один из них, мы об этом очень скоро узнаем.

– Сегодня страшдество, – сказал декан. – Надеюсь, Санта-Хрякус на месте.

– А ты в него веришь? – спросил Чудакулли.

– Это, так сказать, детское божество, – пожал плечами декан. – Но, не сомневаюсь, дети в него верят. Лично я верил. Каждый раз в канун страшдества вешал наволочку рядом с…

– Наволочку? – переспросил главный философ.

– В чулок слишком мало помещается, – пояснил декан.

– Это понятно, но… целую наволочку? – не сдавался главный философ.

– Да. Ну и что?

– Значит, ты и в раннем детстве был алчным и эгоистичным типом? Вот в моей семье у камина вешали совсем маленькие чулки, – ударился в воспоминания главный философ. – Обычно туда клали сахарную свинку, игрушечного солдатика и пару апельсинов. А тем временем кое-кто с наволочкой греб подарки лопатой…

– Заткнитесь и перестаньте спорить, оба! – вмешался Чудакулли. – Нам надо проверить эту гипотезу. Но как? Как вы определяете, что Санта-Хрякус существует?

– Кто-то выпивает херес, оставляет следы на ковре, на крыше видны следы от полозьев саней, а наволочка полным-полна подарков, – перечислил декан.

– Ха, наволочка, – зловеще произнес главный философ. – И, думаю, все в твоей семье были настолько высокомерны, что терпели до последнего и открывали подарки только после праздничного ужина? А в гостиной у вас всегда стояло дорогущее страшдественское дерево?

– А что, если… – начал было Чудакулли, но опоздал.

– Ну разумеется, – ответил декан. – Сначала мы ужинали, а потом…

– Знаешь, я всегда терпеть не мог людей, в чьих гостиных стояли дорогущие страшдественские деревья. Готов поспорить, у тебя был и шикарный щелкунчик с большим винтом, – продолжал главный философ. – А кое-кто прекрасненько обходился молотком для колки угля, принесенным из уборной. И обедал кое-кто в середине дня, а не устраивал манерный ужин вечером.

– Я, что ли, виноват, что у моих родителей были деньги? – огрызнулся декан, и эти его слова разрядили бы обстановку, если бы он не добавил: – И хорошие манеры.

– И большие наволочки! – заорал главный философ, запрыгав от ярости. – А остролист? Вот скажи, где ты брал остролист для праздничных украшений?

Декан удивленно поднял брови.

– Покупал, конечно! Мы не ползали по полям и не обрывали его с чужих домов, как некоторые.

– Но это же традиция, часть веселья!

– Праздновать страшдество с украденной зеленью?

Чудакулли закрыл глаза ладонью.

Насколько он слышал, существует даже такой особый термин: «хижинная лихорадка». Когда люди долго находятся в тесных душных помещениях темными зимними вечерами, то постепенно начинают действовать друг другу на нервы, хотя лишь с натяжкой можно назвать «пребыванием в тесных душных помещениях» жизнь в Университете с его пятью тысячами комнат, огромной библиотекой, лучшей кухней в городе, собственной пивоварней, сыроварней, богатыми винными погребами, прачечной, парикмахерской, часовней и боулингом. Впрочем, не стоит забывать: волшебники могут действовать друг другу на нервы, даже находясь на противоположных сторонах огромного поля.

– Просто заткнитесь, хорошо?! – вдруг заорал он. – Сегодня страшдество! И сейчас не время для глупых споров, понятно?

– Не согласен, – мрачно ответил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Сейчас как раз самое время для глупых споров. В нашей семье редкий ужин обходился без репризы на тему «Как жаль, что Генри не занялся делами вместе с нашим Рончиком» или «Почему никто не научил этих детей пользоваться ножом». Обе темы были любимыми.

– А еще в страшдество положено дуться друг на друга, – добавил Думминг Тупс.

– О да! – подхватил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Обязательно нужно провести какое-то время, уставившись на противоположные стены! Иначе страшдество считается неудавшимся!

– А всякие застольные игры? Игры были и того хуже, – вспомнил Думминг.

– Нет, хуже всего было, когда детишки начинали лупить друг друга по головам только что подаренными игрушками. Помнишь? Кругом валяются обломки кукол, колесики от машинок, а дети дружно воют. А потом еще получают от родителей.

– А у нас была игра, которая называлась «Охота за шлепанцем», – сказал Думминг. – Кто-то прятал шлепанец, а мы должны были его найти. А потом начиналась драка.

– Это еще не самое плохое, – включился в разговор профессор современного руносложения. – На страшдество все обязательно должны были напяливать бумажные колпаки. Всегда находилась какая-нибудь двоюродная бабушка, которая напяливала на себя бумажный колпак и глупо ухмылялась, представляя, как богемно она выглядит.

– О колпаках я совсем забыл, – признался заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Ну и ну.

– А потом кто-нибудь предлагал сыграть в настольную игру, – продолжал Думминг.

– Правильно. Причем никто не помнил правил.

– Что совсем не мешало играть на деньги.

– И буквально через пять минут двое из играющих обязательно ссорились из-за каких-то жалких двух пенсов и не разговаривали потом друг с другом всю оставшуюся жизнь.

– А какой-нибудь кошмарный ребенок…

– Знаю, знаю! А какой-нибудь маленький ребенок, которому разрешили остаться со взрослыми, выигрывал все деньги только потому, что умел лучше всех жульничать.

– Правильно!

– Э-э… – неуверенно произнес Думминг, который сам пару раз был таким ребенком.

– И не забывайте о подарках, – поднял палец заведующий кафедрой беспредметных изысканий, словно читая какой-то внутренний список детских обид. – Какими привлекательными они казались в упаковке, полными скрытых обещаний… А потом ты их разворачивал, и упаковочная бумага оказывалась интереснее самого подарка, но ты вынужден был говорить: «Спасибо большое, именно это я и хотел». Вообще, выражение «дарить подарки приятнее, чем их получать» – полная глупость. Не приятнее, а менее стыдно.

– Кстати, – встрял главный философ, – за свою достаточно долгую жизнь я столько страшдественских подарков подарил…

– И не ты один, – мрачно откликнулся заведующий кафедрой. – Тратишь на других людей целое состояние, а когда разворачиваешь свой подарок, то видишь какой-нибудь шлепанец ужасного цвета и трактат, посвященный ушной сере.

Чудакулли сидел в немом изумлении. Ему всегда нравилось страшдество во всех своих проявлениях. Нравилось встречаться с древними родственниками, нравился страшдественский ужин, очень нравилось играть в «Догони соседа в коридоре» и «Веселого жестянщика». Он всегда первым напяливал бумажный колпак и вообще считал, что всякие колпаки и маски придают страшдеству особый праздничный дух. Кроме того, он внимательно прочитывал послания на праздничных открытках и выкраивал несколько минут на добрые мысли о пославших эти открытки людях.

Но сейчас, слушая старших волшебников, он внутренне ужасался. Сказочный замок его детства разрушала банда распоясавшихся хулиганов.

– Но вы же не станете спорить, что в хлопушках встречаются очень смешные изречения? – спросил он.

Все непонимающе посмотрели на него и быстро отвернулись.

– Ага, если у тебя чувство юмора как у проволочной вешалки, – буркнул главный философ.

– Ну и ну, – покачал головой Чудакулли. – На месте Санта-Хрякуса я бы помер при одном взгляде на ваши постные рожи. Он ведь не затем существует, чтобы все вокруг ходили мрачными и угрюмыми!

– Чудакулли, Санта-Хрякус всего лишь древний бог зимы, – устало произнес главный философ. – А не какая-нибудь фея веселья.

Профессор современного руносложения поднял подбородок с ладоней.

– Фея веселья? А что, есть и такая?

– Так говаривала моя бабушка в дождливые дни, если мы начинали ей слишком надоедать, – объяснил главный философ. – Она шикала на нас и говорила: «Вот сейчас я позову фею веселья, если вы немедленно не…»

Он вдруг замолчал и виновато потупил глаза.

Аркканцлер театральным жестом поднес ладонь к уху, словно говоря: «Тихо, что это я услышал?»

– Что-то зазвенело, – сказал он. – Большое тебе спасибо, главный философ.

– О нет, – простонал главный философ. – Нет, нет, нет!

Они прислушались.

– Может, проскочили? – с надеждой предположил Думминг. – Лично я ничего не слышал…

– Да, но ее вполне можно представить, верно? – возразил декан. – Как только ты о ней упомянул, у меня в голове сразу возник очень четкий образ. Во-первых, у этой феи должен быть целый мешок настольных игр. Или она предложит поиграть на свежем воздухе, ведь это куда полезнее для здоровья.

Волшебники поежились. Они ничего не имели против свежего воздуха, но в очень ограниченных количествах – например, в виде раз в несколько лет проветриваемой комнаты.

– Подобная жизнерадостность всегда меня угнетала, – признался декан.

– Если здесь появится какое-нибудь веселенькое и смешливое существо, я за себя не отвечаю, – заявил главный философ, сложив руки на груди. – Я встречался с чудовищами, видел троллей, зеленых тварей с огромными зубищами и уж всяко не допущу, чтобы…

– Привет!! Привет!!

Как правило, таким голосом читают детишкам соответствующие их возрасту книжки. Каждая гласная звучала идеально. Были слышны даже дополнительные восклицательные знаки, рожденные жуткой, устрашающей веселостью. Все обернулись.

Феей веселья оказалась пухлая женщина небольшого роста в твидовой юбке и туфлях настолько практичных, что, казалось, они сами могли заполнять за вас налоговые декларации. Фея веселья больше всего походила на первую учительницу, прошедшую специальные курсы по правильному обращению с психически неуравновешенными детьми и маленькими мальчиками, чей вклад в прекрасный мир сочувствия заключался, как правило, в нанесении маленьким девочкам черепно-мозговых травм при помощи, допустим, деревянной лошадки. Картину дополняли висевший на цепочке свисток и общее впечатление, что фея в любой момент готова радостно захлопать в ладоши.

Маленькие полупрозрачные крылья на спине у феи веселья, судя по всему, выполняли чисто рудиментарные функции, зато на ее плече…

– Привет… – повторила фея уже не так уверенно и подозрительно посмотрела на волшебников. – А вы большие мальчики, – сказала она так, словно бы они выросли специально для того, чтобы еще больше досадить ей. – Но я сумею прогнать вашу печаль, – пообещала она, прищурившись и явно зачитывая некогда выученный текст. Затем, немного повеселев, она продолжила: – А ну-ка выше головы!! Я хочу видеть ваши улыбающиеся лица!!

Тут она встретилась взглядом с главным философом, который вообще никогда не улыбался, поскольку предпочитал носить постные и унылые лица. Но в данный момент он превзошел самого себя.

– Прошу меня извинить, мадам, – сказал Чудакулли. – Но у вас на плече… гм, курица?

– Вообще-то… Это синяя птица счастья, – пояснила фея веселья.

Голос ее немного дрожал, как обычно дрожит голос у человека, который и сам не больно-то верит в свои слова, но продолжает произносить их с надеждой на то, что они окажутся верными лишь благодаря тому, что их произносят.

– Прошу прощения, но это курица. Живая курица, – возразил Чудакулли. – Она только что кудахтала.

– Она же синяя, – беспомощно пролепетала фея.

– Ну, по крайней мере тут вы абсолютно правы, – согласился Чудакулли самым вежливым тоном, на который только был способен. – Честно говоря, я представлял себе синюю птицу счастья более… обтекаемой формы, но я не стану к вам придираться по этому поводу.

Фея веселья нервно закашлялась и принялась крутить одну из пуговиц на своем практичном шерстяном жакете.

– Может, поиграем чуток, чтобы поднять настроение? – предложила она. – Как насчет загадок? Или соревнования: кто лучше всех рисует? Победитель, возможно, получит приз.

– Мадам, мы – волшебники, – чопорно промолвил главный философ. – И не знаем, что есть веселье.

– А как насчет шарад? – не сдавалась фея веселья. – Впрочем, нет, вам их и так хватает. Тогда споем? Кто знает песенку «Плыви, плыви, кораблик»?

Ее широкая улыбка разлетелась на множество осколков, ударившись о хмурые лица волшебников.

– Неужели вам так нравится быть мрачными? – неверяще спросила фея.

– Да, – немедленно сказал главный философ.

Тело феи веселья обмякло, она сунула руку в рукав, пошарила там, достала скомканный носовой платочек и вытерла глаза.

– Опять ничего не получается, да? – прошептала она, и ее подбородок задрожал. – Никто не хочет веселиться, хотя я так стараюсь. Я составила книгу шуток, у меня целых три коробки костюмов для маскарада… Но стоит мне попробовать развеселить людей, как они почему-то смущаются… а я действительно стараюсь… изо всех сил…

Фея громко высморкалась.

Даже главный философ дрогнул и смутился.

– Э… – начал было он.

– Ну, кому может повредить чуток веселья? – всхлипнула фея.

– Э… в каком смысле? – уточнил главный философ, чувствуя себя последним негодяем.

– Кругом ведь столько всего хорошего – к чему грустить? – сказала фея и снова высморкалась.

– Гм… капли дождя, последние лучи солнца и все такое? – саркастически хмыкнул главный философ, правда на этот раз сарказм у него как-то не получился. – Э… хотите я дам вам свой платок? Он почти чистый.

– А почему бы нам не угостить даму хересом? – предложил Чудакулли. – А курицу – зерном?

– Но я не пью спиртного, – с ужасом произнесла фея веселья.

– Правда? – удивился Чудакулли. – А мы иногда находим это занятие очень даже веселым. Господин Тупс, будь добр, подойди ко мне.

Он поманил его пальцем.

– Видимо, в воздухе болтается очень много веры, раз появляется вот такое. Полная тупица, насколько я могу судить. Нужно срочно связаться с Санта-Хрякусом. Как это лучше сделать? Написать ему письмо и сунуть в каминную трубу?

– Да, сэр, но сегодня это не получится, – ответил Думминг. – Сегодня он занят доставкой подарков.

– Значит, никак нельзя узнать, где он сейчас находится? Проклятье.

– Впрочем, возможно, к нам он еще не заглядывал, – продолжал Думминг.

– А с чего бы ему сюда заглядывать? – подозрительно осведомился Чудакулли.

Библиотекарь свернулся калачиком и натянул на уши одеяло.

Как всякий орангутан, он тосковал по теплу тропического леса. Проблема заключалась в том, что он никогда не видел тропического леса, потому что превратился в орангутана, будучи уже взрослым мужчиной. Но что-то в его костях имело представление о таком лесе, и поэтому он люто ненавидел зимнюю стужу. Однако он был библиотекарем, и те же самые кости строго-настрого запрещали ему разводить огонь в библиотеке. В результате одеяла и подушки исчезали из всех комнат Университета и собирались в справочном отделе библиотеки, где библиотекарь проводил все самые холодные зимние дни.

Перевернувшись на другой бок, он поплотнее закутался в портьеры казначея.

Но что-то скрипнуло рядом с его логовом, а потом послышался шепот:

– Нет-нет, не зажигайте лампу!

– А я все думал, почему его не видно весь вечер…

– В канун страшдества он рано ложится, сэр. Ага, вот…

Донесся шорох.

– Нам повезло. Тут пусто. Кстати, очень похоже на чулок казначея.

– И он вывешивает его каждый год?

– Очевидно.

– Но он далеко не ребенок. Может, виной всему детское простодушие?

– Возможно, орангутаны мыслят иначе, аркканцлер.

– Как ты думаешь, в джунглях они тоже так поступают?

– Вряд ли, сэр. Во-первых, там нет каминных труб.

– А еще у них очень короткие ноги. В чулочно-носочной области орангутаны явно страдают. Но могли бы додуматься вывешивать перчатки. Санта-Хрякусу пришлось бы работать в две смены, учитывая длину их лапищ.

– Отлично, аркканцлер, теперь нам остается только ждать…

– А что это там стоит? Ничего себе! Бокал хереса! Зачем добру пропадать?

В темноте что-то забулькало.

– Я думаю, он предназначался для Санта-Хрякуса, сэр.

– И банан?

– А бананы – кабанам.

– Кабанам?

– Ну да, Долбиле, Клыкачу, Рывуну и Мордану. – Думминг замолчал, потому что вдруг понял: взрослый человек не должен помнить такие вещи. – Во всяком случае, так считают дети.

– Бананы – кабанам? Некоторое нарушение традиции, не правда ли? Я бы оставил им желуди. Или яблоки, брюкву, в конце концов…

– Да, сэр, но библиотекарю нравятся бананы.

– Очень питательный фрукт, господин Тупс.

– Конечно, сэр. Хотя, если говорить честно, это не совсем фрукт, сэр.

– Правда?

– Да, сэр. С точки зрения ботаники это особый вид рыбы. А согласно моей теории, он эволюционно ассоциируется с крулльской морской иглой, которая тоже желтая и плавает гроздьями или косяками.

– И живет на деревьях?

– Обычно нет, сэр. Банан явно захватил новую нишу.

– О боги, неужели? Странно, но я всегда недолюбливал бананы и крайне подозрительно относился к рыбе. Это все объясняет.

– Да, сэр.

– А они нападают на купальщиков?

– Никогда не слышал об этом, сэр. Возможно, они достаточно умны, чтобы нападать только на купальщиков, неосмотрительно удалившихся от берега.

– Ты имеешь в виду… забредших глубоко в леса? И угодивших в заросли банановых деревьев?

– Возможно, сэр.

– Коварные твари.

– Да, сэр.

– Почему бы нам не устроиться поудобнее, господин Тупс?

– Конечно, сэр.

Спичка вспыхнула в темноте, и Чудакулли закурил свою трубку.

Анк-морпоркские сантаславы практиковались несколько недель.

Традицию приписывали Анаглипте Хаггс, организатору лучшей группы городских певцов, призванных поддерживать в горожанах дух товарищества и сердечности.

Да, кстати, маленькое замечание. Будьте крайне осмотрительны с людьми, которые не стыдятся во всеуслышание твердить о «товариществе и сердечности», как будто это какие-нибудь горчичники, которые можно налепить на спину обществу. Стоит вам проявить излишнюю доверчивость, как они мигом организуют какой-нибудь майский танец, и тогда выход остается только один: попытаться добраться до опушки леса.

Певцы уже одолели половину Паркового переулка и почти допели «Веселую рыжую курицу»[78]. Голоса сливались в полной гармонии. Банки были полны пожертвованиями беднякам города – по крайней мере, той части бедняков, которая, по мнению госпожи Хаггс, была более-менее живописной, не слишком вонючей и обязательно говорила «спасибо». Люди подходили к дверям, чтобы послушать пение. Снег озарялся оранжевым сиянием. Снежинки кружились в свете свечных фонарей. Если поднять нарисованную выше картину, под крышкой непременно обнаружился бы шоколад. Или, по крайней мере, богатый выбор печенюшек.

Зачастую петух – это всего-навсего такая птица.

Но вдруг в слаженное пение начал проникать некий диссонанс.

Еще одна певческая группа маршировала под бой совсем другого барабана. Барабанщик был явно обучен в каком-то другом месте – возможно, другими живыми существами и на другой планете.

Возглавлял группу безногий человек на маленькой тележке, который распевал во всю глотку и использовал в качестве тарелок две миски. Звали человека Арнольд Косой, а его тележку толкал Генри-Гроб, чье хриплое пение часто прерывалось приступами неритмичного кашля. Рядом с ними шагал человек самой обычной внешности, если бы не две весьма странные детали. Во-первых, он был облачен в рваную, грязную, хоть и дорогую одежду, а во-вторых, его не лишенный приятности тенор заглушало кряканье сидевшей у него на голове утки. Откликался этот человек на имя Человек-Утка, хотя сам никогда не понимал, почему его так зовут или почему его всегда окружают люди, видящие уток там, где их просто не могло быть. Ну а замыкал шествие Старикашка Рон, который слыл в Анк-Морпорке самым чокнутым нищим среди всех чокнутых нищих. Петь он не умел совсем, зато пытался изрыгать проклятия в ритм той или иной мелодии. А еще на поводке Старикашка Рон вел пыльного цвета дворнягу.

Сантаславы замерли и в ужасе уставились на нищих.

Нищие продолжали не спеша двигаться по улице, распевая свои страшдественские гимны, и ни одна из групп не заметила, как вдруг из сточных канав и из-под плит мостовой начали появляться какие-то черные и серые пятна, улепетывающие со всех лап прочь. Люди всегда испытывали непреодолимое желание побряцать чем-нибудь и вдоволь поорать в последние часы уходящего года, когда всякая сверхъестественная мерзость, пользуясь длинными серыми днями и густыми тенями, размножалась особенно активно. Затем люди освоили гармоники и стали петь более приятственно, но с меньшей эффективностью. Ну а те, кто понимал, что к чему, продолжали орать и колотить изо всех сил по чему-нибудь железному.

На самом деле нищих не интересовало соблюдение народных обычаев. Они просто шумели в обоснованной надежде, что кто-нибудь даст им денег, лишь бы они замолчали.

Впрочем, в их песне даже можно было различить связные слова:

Страшдество на носу,
Свинья на сносу,
Брось доллар в шляпу старика,
А если нету – не беда,
Ведь пенни нам тоже сойдет…

– А если у тебя нет пенни, – йодлем затянул Старикашка Рон, – так… фгхфгх йффг мфмфмф…

Это отличавшийся благоразумием Человек-Утка вовремя заткнул Рону рот.

– Прошу меня извинить, – тут же сказал он. – Но мы не затем сюда вышли, чтобы в нас швырялись чем попало и захлопывали прямо перед нашими носами двери. К тому же в этих строках не выдержан размер.

Двери тем не менее захлопнулись. Другие сантаславы поспешили удалиться в более благоприятные районы города. «Доброжелательность» – это слово придумал человек, никогда не встречавшийся со Старикашкой Роном.

Нищие перестали петь, за исключением пребывавшего в своем собственном мирке Арнольда Косого.

– …Никто не знает, каково ботинок вареный есть…

Но вскоре даже его затуманенное сознание зафиксировало изменения в окружающем мире.

Задул противный ветер, снег посыпался с деревьев. Снежинки закружились в воздухе, и нищим вдруг показалось (наверное, показалось, ведь стрелка их психических компасов не всегда указывает направление на Реальность), что откуда-то сверху доносятся обрывки спора.

– Я просто хотел сказать, хозяин, все это не так просто…

– ПРИЯТНЕЕ ДАРИТЬ, ЧЕМ ПОЛУЧАТЬ, АЛЬБЕРТ.

– Ошибаешься, хозяин: дороже – однозначно, но приятнее? Нельзя же ходить повсюду и…

На заснеженную улицу посыпались какие-то предметы.

Нищие пригляделись. Арнольд Косой поднял сахарную свинью и быстро откусил ей пятачок. Старикашка Рон подозрительно прищурился на отскочившую от шляпы хлопушку, потом поднес ее к уху и потряс.

Человек-Утка открыл пакетик с конфетами.

– Мятные сосульки? – удивился он.

Генри-Гроб снял с шеи связку сосисок.

– Разрази их гром? – неуверенно произнес Старикашка Рон.

– Это хлопушка, – пояснил пес и почесал за ухом. – Нужно дернуть за веревочку.

Рон, ничего не понимая, помахал хлопушкой.

– Дай сюда, – велела дворняга и зажала конец хлопушки в зубах.

– Ничего себе! – воскликнул Человек-Утка, зарываясь в сугроб. – Да здесь целая жареная свинья! А еще почему-то не разбившееся блюдо с жареной картошкой! А это… смотрите… неужели в этой банке икра?! Спаржа! Консервированные креветки! О боги! Что будем есть на ужин, Арнольд?

– Старые башмаки, – ответил Арнольд, открыл коробку с сигарами и облизнул одну из них.

– Просто старые ботинки?

– Нет, не просто. Фаршированные грязью и с гарниром из жареной грязи. Хорошей грязью, уверяю тебя. Приберегал специально до праздника.

– Но мы же можем полакомиться гусем!

– А нафаршировать его ботинками можно?

Хлопушка с треском взорвалась, и они услышали, как зарычала думающая за Старикашку Рона дворняга.

– Нет, нет, нет! Колпак нужно надеть на голову, а смешное изречение – прочитать!

– Десница тысячелетия и моллюск? – поинтересовался Рон, передавая листок бумаги Человеку-Утке, который считался мозговым центром группы.

Тот внимательно изучил изречение.

– Так, посмотрим… Здесь говорится: «На помосчь! На помосчь! Я свалился в какуюта драбилку, и мне надаело бегать внутри этаво калеса. Памагите мне выбратся…» – Он несколько раз перевернул листок. – Больше ничего, за исключением пары пятен.

– Записка от домашнего хомяка. Всегда одни и те же тупые шутки, – недовольно проворчала дворняга. – Постучите Рона по спине. Если он не перестанет смеяться, то… Ну вот, так я и знал. Ничего нового в этом подлунном мире.

Нищие в течение нескольких минут собирали окорока, бутылки и банки, потом все погрузили на тележку Арнольда и направились вниз по улице.

– Откуда это посыпалось?

– Сегодня же страшдество.

– Да, но кто вешал чулки?

– Никто. У нас, кажется, вообще их нет.

– Я повесил старый ботинок.

– А так можно?

– Не знаю. Но Рон его съел.

«Я жду Санта-Хрякуса, – думал Думминг Тупс. – Сижу в темноте и жду Санта-Хрякуса. Я, приверженец натуральной философии. Я, который в уме может вычислить квадратный корень из двадцати семи целых четырех десятых[79]. Что я тут делаю?

Хорошо хоть, чулки еще не начал развешивать. Хотя…»

Еще некоторое время он сидел неподвижно, а потом решительно снял остроносую туфлю и принялся стягивать носок. Всякую интересную научную гипотезу следует проверить на практике…

– Еще долго, как ты думаешь? – спросил из темноты Чудакулли.

– Обычно считается, что доставка должна быть произведена до полуночи, – ответил Думминг и резко сдернул с ноги носок.

– С тобой все в порядке, господин Тупс?

– Да, конечно. Э… у вас случайно нет кнопки или маленького гвоздика?

– Кажется, нет.

– Ладно, все в порядке. Я нашел перочинный нож.

Через несколько секунд Чудакулли услышал какие-то странные шорохи.

– Как пишется «электричество», сэр?

Чудакулли задумался.

– Не знаю, никогда не приходилось писать это слово.

Опять воцарилось молчание, которое вдруг нарушилось громким «бряком». Библиотекарь во сне заворчал.

– Что ты там делаешь?

– Уронил лопатку для угля.

– Но что ты ищешь в камине?

– О… просто… решил посмотреть. Небольшой эксперимент. Никогда не знаешь…

– Что не знаешь?

– Просто не знаешь… понимаете?

– Иногда знаешь, – возразил Чудакулли. – Думаю, сейчас я знаю гораздо больше, чем раньше. Поразительно, и чего только иногда не узнаешь. Порой я даже задумываюсь: а что еще мне предстоит узнать?

– Этого никогда не знаешь.

– Согласен.

Высоко над городом Альберт повернулся к Смерти, который, казалось, упорно избегал его взгляда.

– Хозяин, я все видел! Ты даже не прикасался к мешку! Кроме того, там не может быть сигар, персиков в коньяке и блюд со всякими замысловатыми заграничными названиями!

– Я ВСЕ ДОСТАЛ ИЗ МЕШКА.

Альберт подозрительно посмотрел на него.

– Но сначала ты туда все положил, верно?

– НЕТ.

– Положил, сознайся.

– НЕТ.

– Ты все это сам положил в мешок.

– НЕТ.

– Где-то взял, а потом положил.

– НЕТ.

– Но ты же положил все это в мешок.

– НЕТ.

– Положил.

– НЕТ.

– Я точно знаю, что положил. И откуда же взялось все это?

– ОТТУДА, ГДЕ ЛЕЖАЛО. ПРОСТО ЛЕЖАЛО.

– Целые жареные свиньи просто так не валяются. Во всяком случае, я их посреди дороги ни разу не находил.

– АЛЬБЕРТ, ВСЕ ЭТИ ПРОДУКТЫ… ОНИ ВСЕ РАВНО…

– Пару труб назад мы пролетали над шикарным рестораном…

– ПРАВДА? Я НЕ ЗАПОМНИЛ.

– И мне показалось, ты задержался там несколько дольше, чем обычно.

– НЕУЖЕЛИ?

– И как, позволь спросить, все это, кавычки открываются, просто лежало, кавычки закрываются?

– ПРОСТО… ЛЕЖАЛО. ПОНИМАЕШЬ? В ЛЕЖАЧЕМ ПОЛОЖЕНИИ.

– На кухне?

– НАСКОЛЬКО Я ПОМНЮ, В ТОМ МЕСТЕ И ПРАВДА БЫЛО ЧТО-ТО КУЛИНАРНОЕ.

Альберт поднял дрожащий палец.

– Хозяин, ты украл чей-то страшдественский ужин!

– ЕГО ВСЕ РАВНО СЪЕДЯТ, – попытался оправдаться Смерть. – КСТАТИ, ТЫ МЕНЯ ПОХВАЛИЛ, КОГДА Я УКАЗАЛ НА ДВЕРЬ ТОМУ КОРОЛЮ.

– Да, но там ситуация была несколько иной, – уже не так запальчиво произнес Альберт. – Санта-Хрякус не для того лазает по трубам, чтобы слямзить чей-то ужин!

– НИЩИЕ БУДУТ ДОВОЛЬНЫ, АЛЬБЕРТ.

– Да, конечно, но…

– ЭТО БЫЛО НЕ КРАЖЕЙ, А СКОРЕЕ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕМ. МАЛЕНЬКИЙ ХОРОШИЙ ПОСТУПОК В БОЛЬШОМ НЕХОРОШЕМ МИРЕ.

– Значит, красть, по-твоему, хорошо?

– ЛАДНО, ЭТО БУДЕТ МАЛЕНЬКИМ НЕХОРОШИМ ПОСТУПКОМ В БОЛЬШОМ НЕХОРОШЕМ МИРЕ. А СТАЛО БЫТЬ, ЭТОГО ВСЕ РАВНО НИКТО НЕ ЗАМЕТИТ.

– Но… но как же люди, чей страшдественский ужин ты стырил?

– Я ОСТАВИЛ ИМ КОЕ-ЧТО ВЗАМЕН. Я ЖЕ НЕ СОВСЕМ БЕССЕРДЕЧНЫЙ. В МЕТАМФОРИЧЕСКОМ СМЫСЛЕ, РАЗУМЕЕТСЯ. А ТЕПЕРЬ – ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД И ВВЕРХ.

– Мы спускаемся, хозяин.

– ТОГДА ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД И ВНИЗ.

А потом начались… какие-то завихрения. Бинки скакала сквозь них, но казалось, что она никуда не двигалась, словно бы висела в воздухе.

– Ничего себе, – едва слышно произнес о боже.

– В чем дело? – спросила Сьюзен.

– Попробуй закрыть глаза…

Сьюзен закрыла глаза, потом подняла руку и коснулась лица.

– Я все равно вижу…

– А я думал, это у меня что-то со зрением. Знаешь ли, как правило, это у меня проблемы…

Завихрения исчезли.

Внизу появились зеленые поля.

Именно это казалось странным. Поля были слишком зелеными. Сьюзен уже приходилось несколько раз летать над сельской местностью, а также над болотами и джунглями, но нигде она не видела такой зелени. Если бы зеленый цвет вдруг стал самым главным во всем мире, он выглядел бы именно так.

А эта волнистая линия…

– Это ведь не река?! – воскликнула Сьюзен.

– Да?

– Она синяя!

О боже осмелился посмотреть вниз.

– Вода всегда синяя.

– С чего бы это!

– Трава зеленая, вода синяя… Это я помню. Вернее, знаю.

– Ну, в какой-то степени…

Сьюзен замолчала. Любому человеку известно: трава – зеленая, а вода – синяя. Очень часто это не соответствовало истине, но все без исключения люди считали их таковыми. А небо – голубое…

Подумав об этом, она подняла голову и сразу осознала, что совершила большую ошибку.

Потому что она увидела небо. Оно действительно было голубым, а земля внизу – зеленой.

А между ними не было ничего. Ни белого пространства, ни черной ночи. Просто… ничего, по краям мира. Мозг говорил, что небо и земля должны встречаться на горизонте, но на горизонте была пустота, которая притягивала глаз, как шатающийся зуб притягивает любопытный язык.

А еще было солнце.

Оно плавало под небом и над землей.

И было желтым.

Желтым, как лютик.

Бинки опустилась на траву рядом с рекой. Или, вернее, на зелень. На ощупь трава напоминала губку или мох. Лошадь тут же принялась щипать ее.

Сьюзен слезла на землю, стараясь не поднимать взгляд, однако она не могла не увидеть ярко-синюю реку.

Там плавали оранжевые рыбки. Они выглядели какими-то ненастоящими, потому что, казалось, были созданы человеком, по мнению которого всякая рыба похожа на две изогнутые линии с точкой и треугольным хвостом. Эти рыбки напомнили Сьюзен скелетообразных рыб в мертвом пруду Смерти. Однако они соответствовали… окружению. И она их видела, несмотря на то что вода представляла собой непроницаемый, твердый массив цвета.

Сьюзен присела и опустила в воду руку. Вода была похожа на обычную воду, но между пальцами текла жидкая синева.

И тут Сьюзен поняла, где оказалась. Последний кусочек мозаики встал на место, и знание пышным цветом расцвело в ее голове. Она знала, как будут расположены окна, когда она увидит дом, и как будет подниматься в небо дым из печной трубы.

А на деревьях обязательно будут расти яблоки. И они будут красными, потому что любой знает: яблоки должны быть красными. А солнце – желтым. Небо – голубым. Трава – зеленой.

Но существовал другой мир, «реальный» (так называли его люди, которые в него верили), и небо там могло быть любым – от грязно-белого до закатно-красного и дождливо-серого. И деревья могли выглядеть как угодно – могли быть голыми кривыми сучьями на фоне пасмурного неба или ярко-красными кострами перед наступлением холодов. Солнце было белым, желтым или оранжевым. А вода могла быть коричневой, серой или зеленой.

Здесь цвета были весенними, и весна эта не относилась к реальному миру. То были цвета, порожденные весной взгляда.

– Это детский рисунок, – прошептала она.

О боже устало опустился на зелень.

– Каждый раз, когда я смотрю на ту пустоту, у меня начинают слезиться глаза, – пробормотал он. – Я отвратительно себя чувствую.

– Это детский рисунок, – повторила Сьюзен уже громче.

– О боже… кажется, снадобье волшебников перестает действовать…

– Я видела сотни таких, – продолжала Сьюзен, не обращая внимания на его слова. – Ты рисуешь небо наверху, потому что видишь его над своей головой; кроме того, с твоей высоты, с высоты двух футов, не больно-то много неба видать. Тебе все твердят, что трава – зеленая, а вода – синяя. Такой пейзаж ты и рисуешь. Твила так рисует. Я так рисовала. У дедушки сохранилось несколько…

Она замолчала.

– Все дети так рисуют, – наконец сказала она. – Пошли, нужно найти дом.

– Какой дом? – простонал о боже. – Ты не можешь говорить потише?

– Должен быть дом, – решительно произнесла Сьюзен. – Всегда есть дом. С четырьмя окнами. И дым, похожий на пружину, поднимается из трубы. Послушай, это место похоже на деду… на владения Смерти. С реальной географией оно не имеет ничего общего.

О боже подошел к ближайшему дереву и постучал по нему головой, словно проверяя.

– А ощущение как от самой что ни на есть географии, – пробормотал он.

– Ты когда-нибудь видел такие деревья? Похожие на большой зеленый шар на коричневой палочке? – Сьюзен потащила его за собой.

– Не знаю. Впервые вижу деревья. Ой. Что-то упало мне на голову. – Он, вытаращив глаза, посмотрел под ноги. – Оно красное.

– Это яблоко, – пояснила Сьюзен и вздохнула. – Всем известно: яблоки – красные.

Кустов не было, зато были цветы, каждый – с парой зеленых листочков. Они росли отдельно от травы.

А потом деревья кончились, и за изгибом реки они увидели дом.

Он не был большим. У него были четыре окна и дверь. Из трубы в небо поднимался штопор дыма.

– Знаешь, что самое смешное, – промолвила Сьюзен, глядя на дом. – Твила тоже рисует такие дома. А сама живет в особняке. Я рисовала такие дома, а родилась во дворце. Почему?

– Возможно, все рисуют этот дом, – дрожащим голосом произнес о боже.

– Что? Ты действительно так думаешь? Все дети рисуют это место? Оно что, заложено им в головы?

– Не спрашивай меня, я просто пытаюсь поддерживать разговор.

Сьюзен задумалась. Ее терзал крайне насущный вопрос: «Что дальше?» Просто подойти и постучаться в дверь?

И она вдруг поняла, что мыслит как всякий нормальный человек…

Все вокруг сверкало, звенело и щебетало, и метрдотель чувствовал себя явно неуютно. Посетителей было много, и все служащие должны были работать не покладая рук: добавлять соду в белое вино, чтобы получить дорогостоящие пузырьки, и мелко-мелко шинковать овощи, чтобы приготовить побольше дорогих блюд.

Но вместо этого все толпились на кухне.

– Где мои запасы? Мои блюда?! – орал директор. – Кто-то прошелся и по подвалу тоже!

– Уильям говорит, что он вдруг почувствовал холодный ветер, а потом… – развел руками метрдотель. – Потом ничего не стало.

Он только что случайно прижался задней частью к раскаленной сковородке и теперь очень сочувствовал тому ужу, который некогда туда случайно угодил. Однако метрдотель был вынужден стоять по стойке «смирно».

– Я ему покажу холодный ветер! У нас осталось хоть что-нибудь?

– Только остатки…

– Это не остатки, а «дю потрошки», – поправил его директор.

– Да-да, сэр, вы правы. Э-э… и, э-э…

– И больше ничего?

– Э-э… старые башмаки. Грязные старые башмаки.

– Старые…

– Башмаки. Очень много, – сказал метрдотель.

Начинало попахивать паленым.

– И как у нас оказалась вся эта… выдержанная обувь?

– Понятия не имею. Просто откуда-то появилась, сэр. Духовка битком набита старыми башмаками, кладовая – тоже.

– Больше сотни человек заказали столики! Все магазины будут закрыты! Где шеф-повар?

– Уильям пытается вытащить его из уборной, сэр. Он там заперся, и у него начался один из приступов.

– А что это готовится? Чем пахнет?

– Мной, сэр.

– Старые башмаки… – пробормотал директор. – Старые башмаки… Старые башмаки… Они кожаные? Не деревянные, не резиновые?

– Обычные башмаки, сэр. Только очень грязные.

Директор снял пиджак.

– Так, сметана есть? Лук? Чеснок? Масло? Старые кости? Немного теста?

– Э… да.

Директор потер руки.

– Отлично, – сказал он, снимая с крючка передник. – Ты, вскипяти воду! Много воды! И найди очень, очень большой молоток. А ты нарежь лук! Остальные, рассортируйте башмаки. Языки достать, подошвы отрезать. Мы сделаем из них… сейчас подумаю… а, вот. «Мусс де ла буа дан ун панье да ла пате де шоссюре»!

– Что-что, сэр?

– Это грязевой мусс в корзиночке из башмачного теста. Понял мою мысль? Не наша вина в том, что даже коренные щеботанцы не понимают ресторанный щеботанский. В конце концов, мы же не собираемся никого обманывать.

– Ну, это немного похоже… – начал было метрдотель.

Еще в раннем возрасте он много страдал из-за своей честности.

– А потом мы подадим «бродекуи роти факон омбре»… – Директор глубоко вздохнул, увидев выражение паники на лице метрдотеля. – Солдатский ботинок а ля Тени, выражаясь проще, – перевел он.

– Э… а ля Тени?

– То есть в грязи. А если мы отдельно приготовим язычки, то получим еще и «лангет брейси»…

– Некоторые башмаки дамские, сэр, – сказал один из помощников повара.

– Отлично. Внесите в меню… сейчас подумаю… Подошву «д’юн бон фам»… и… да… «серви дан ун куали де терр ен л’о». Подошва молодой дамочки, короче. Подается с грязью.

– А что делать со шнурками? – спросил еще один помощник повара.

– Хорошо, что спросил. Найдите рецепт спагетти карбонара.

– Сэр? – не понял метрдотель.

– Я начинал шеф-поваром, – пояснил директор и взял в руку нож. – Как, по-твоему, я мог позволить себе купить это заведение? Я знаю, как все делать. Придай внешний вид, правильно приготовь соус – и работа на три четверти выполнена.

– Но у нас ведь только старые башмаки! – закричал метрдотель.

– Первосортная выдержанная говядина, – поправил его директор. – Станет мягкой, опомниться не успеешь.

– Но у нас… нет никакого супа…

– Грязь и побольше лука.

– А пудинг?

– Та же грязь. Попробуем ее сгустить, может получиться очень любопытно.

– Но кофе… Я даже кофе не смог найти! Впрочем, вряд ли кто-то доживет до кофе…

– Грязь, – повторил директор. – «Кафе де терр», настоящий земляной кофе.

– Сэр, но они догадаются!

– А вот и увидим, – мрачно промолвил директор.

– Нам ни за что не сойдет это с рук. Ни за что.

Там, где небо было только наверху, Средний Дэйв Белолилий тащил по лестнице очередной мешок с деньгами.

– Здесь, должно быть, несколько тысяч, – сказал Сетка.

– Сотни тысяч, – поправил Средний Дэйв.

– А здесь что такое? – спросил Кошачий Глаз, открывая коробку. – Какие-то бумаги.

Он отшвырнул коробку в сторону.

Средний Дэйв вздохнул. Он был ярым сторонником классовой солидарности, но иногда Кошачий Глаз действовал ему на нервы.

– Это документы на право собственности, – сказал он. – Дороже денег.

– Дороже денег? – переспросил Кошачий Глаз. – Ха, лично я всегда говорю: если можно сжечь, значит, нельзя истратить.

– Погоди, погоди, – запротестовал Сетка. – Я о таких слышал. У зубной феи есть собственность?

– Должна же она где-то брать деньги, – пожал плечами Средний Дэйв. – Как-никак под каждую подушку кладет по полдоллара.

– А если мы их украдем, они станут нашими?

– Что за глупый вопрос? – ухмыльнулся Кошачий Глаз.

– Да, но… десять тысяч каждому – это не так уж и много по сравнению со всем остальным.

– Он заметит пропажу, даже если…

– Господа…

Они обернулись. В дверях стоял Чайчай.

– Мы просто… просто складывали деньги, – быстро объяснил Сетка.

– Да, знаю, сам вам приказал.

– Да, конечно, именно так. Приказал, – с благодарностью произнес Сетка.

– Здесь всего так много, – промолвил Чайчай и улыбнулся.

Кошачий Глаз закашлялся.

– Должно быть, много тысяч, – встрял Средний Дэйв. – А как быть с документами и всем прочим? Смотри, вот этот подтверждает право собственности на табачную лавку в Мошенническом переулке! Что в Анк-Морпорке! Да я сам покупаю там табак! Старый Монштук вечно жалуется на высокую аренду!

– Ага, – кивнул Чайчай. – Значит, вам удалось открыть сейфы.

– Ну… да…

– Превосходно, просто превосходно. Я вас об этом не просил, тем не менее вы поступили правильно. А как, по-вашему, зубная фея зарабатывала деньги? Думаете, ей их приносили трудолюбивые гномики из далекого рудника? Золото было волшебным? Но всякое волшебное золото утром превращается в мусор!

Он рассмеялся. Сетка рассмеялся. Даже Средний Дэйв не удержался от смеха. А потом Чайчай вдруг подскочил к нему и прижал к стене.

Что-то мелькнуло в воздухе, и в следующий момент левое веко Среднего Дэйва пронзила страшная боль.

Нормальный глаз Чайчая, если можно было назвать его нормальным, оказался всего в нескольких дюймах от лица Дэйва. Зрачок был крошечной точкой. Средний Дэйв увидел там отражение руки Чайчая.

В которой был зажат нож, и его острие находилось всего в доле дюйма от правого глаза Среднего Дэйва.

– Я знаю, люди говорят, что я могу убить, едва взглянув на человека, – прошептал Чайчай. – На самом деле, господин Белолилий, я предпочел бы убивать, не удостаивая своих жертв даже взглядом. Ты стоишь в золотом дворце и планируешь украсть несколько пенсов. Что мне с тобой сделать?

Он немного успокоился, но кончик ножа по-прежнему маячил рядом с немигающим глазом Среднего Дэйва.

– Думаешь, Банджо тебе поможет? – спросил он. – Так всегда было, верно? Но я нравлюсь Банджо. Действительно нравлюсь. Банджо – мой друг.

Среднему Дэйву удалось бросить взгляд мимо уха Чайчая. Его брат стоял с ничего не выражающим лицом, словно ждал очередного приказа или прихода в голову новой мысли.

– Я бы очень расстроился, если бы узнал, что у тебя появились плохие мысли в отношении меня, – признался Чайчай. – У меня так мало друзей осталось, господин Средний Дэйв.

Он сделал шаг назад и весело улыбнулся.

– Ну что? Снова дружим? – осведомился он. Средний Дэйв сполз по стенке. – Банджо, помоги ему.

Услышав приказ, Банджо неуклюже двинулся вперед.

– У Банджо сердце маленького ребенка, – сказал Чайчай, пряча кинжал где-то в складках одежды. – Думаю, этим мы с ним похожи.

Все остальные стояли на своих местах как приклеенные. Средний Дэйв был грузным мужчиной, а Чайчай – худым как щепка, и тем не менее он поднял Дэйва словно перышко.

– Что же касается денег, – пожал плечами Чайчай, усаживаясь на мешок с монетами, – то мне они не нужны. Это все мелочь. Можете разделить деньги между собой. Уверен, вы быстро передеретесь или будете долго и мучительно пытаться надуть друг друга. О боги. Как ужасно, когда друзья ссорятся.

Он пнул ногой мешок. Ткань треснула, и из дыры посыпались серебряные и медные монеты.

– А потом вы начнете шиковать и вскоре спустите все деньги на выпивку и женщин, – продолжил он, пока остальные жадными взглядами следили за раскатывающимися по углам монетами. – Мысль о выгодном вложении денег даже не придет в ваши подлые умишки…

Банджо что-то проворчал. Даже Чайчай решил подождать, пока громила соберется с мыслями. В результате мысль была выражена следующим образом:

– У меня есть копилка.

– И что ты будешь делать с миллионом долларов, а, Банджо?

Снова ворчание. Лицо Банджо исказилось от мучительного мыслительного процесса.

– Куплю… очень большую копилку?

– Молодец. – Наемный убийца встал. – Пойдем посмотрим, как дела у нашего волшебника.

Не оглядываясь, он вышел из комнаты. Через мгновение за ним последовал Банджо.

Остальные старались не смотреть друг на друга.

– Он сказал, что мы можем взять деньги и уйти? – спросил наконец Сетка.

– Не будь дураком: мы не пройдем и десяти шагов, – поморщился Средний Дэйв, не отнимая руки от лица. – Проклятье, как больно. Кажется, он отрезал мне веко… проклятье, он ведь отрезал мне веко…

– Давайте все бросим и уйдем! Я не подписывался ездить верхом на тиграх!

– А что ты будешь делать, если он пойдет за тобой?

– Думаешь, он будет возиться с такими, как мы?

– Ну, на друзей у него всегда найдется время, – горько заметил Средний Дэйв. – Ради всего святого, дайте мне какую-нибудь чистую тряпку…

– Ладно… но он же не сможет искать нас повсюду.

Средний Дэйв покачал головой. Он учился в уличном университете Анк-Морпорка и окончил его с отличием, сохранив жизнь и получив знания, которые позднее отточил в постоянных стычках. Ему достаточно было посмотреть в разные глаза Чайчая, чтобы понять: если Чайчай захочет тебя найти, он не будет искать повсюду. О нет, он будет искать только в одном месте – там, где ты попытаешься спрятаться.

– Чем он так приглянулся твоему братцу?

Средний Дэйв опять поморщился. Банджо всегда делал то, что ему говорили, потому что говорил это Средний Дэйв. До настоящего момента, по крайней мере.

Вероятно, виной всему стал тот удар в трактире. Среднему Дэйву не хотелось об этом думать. Он обещал матери, что позаботится о младшем брате[80], а Банджо после того удара рухнул как подкошенный. А когда Средний Дэйв поднялся со стула, чтобы натянуть Чайчаю его разноцветные глаза на одно место, наемный убийца вдруг оказался у него за спиной с ножом в руке. На глазах у всех. Такого унижения он еще не испытывал…

А потом Банджо встал, удивленно огляделся и выплюнул зуб…

– Если бы Банджо не ходил за ним как привязанный, у нас был бы шанс навалиться на него всей кодлой и… – сказал Кошачий Глаз.

Средний Дэйв поднял голову, прижимая к глазу носовой платок.

– Навалиться всей кодлой, говоришь? – переспросил он.

– Это ты во всем виноват, – сказал Сетка.

– Да, разумеется! Это, конечно, не ты кричал: «Ого, целых десять тысяч, я согласен!»

Сетка немного отступил.

– Ну, я же не знал, что все будет вот так… страшно. Я хочу домой!

Средний Дэйв, несмотря на боль и ярость, медлил. Обычно Сетка не скулил и не жаловался. Место было необычным, тут не поспоришь, и вся эта возня с зубами казалось ему… странной, но ему уже приходилось бывать с Сеткой в переделках, когда за ними гонялись и Стража, и Гильдия Воров. И Сетка никогда не терял самообладания. А ведь если бы их поймала Гильдия, то приколотила бы их уши к лодыжкам и сбросила в реку. Один из законов выживания, которых придерживался Средний Дэйв (а были они очень немногочисленными, причем написанными карандашом и крупным шрифтом), гласил: «Выкручивайся всеми доступными способами». Но трудно было себе представить более кошмарную ситуацию.

– Что с вами происходит? – вдруг спросил он. – Вы ведете себя как маленькие дети!

– Он доставляет подарки приматам раньше, чем людям?

– Интересное замечание, сэр. Возможно, оно подтверждает мою теорию о том, что люди произошли от приматов, – сказал Думминг. – Смелая теория, которая должна опровергнуть многовековые заблуждения, если бы комитет по грантам наконец принял решение и позволил мне нанять судно, чтобы обойти тройку-другую островов…

– А я думал, он доставляет подарки по алфавиту, – перебил его Чудакулли.

В холодный камин посыпалась сажа.

– Полагаю, это он, как думаешь? – тихо спросил Чудакулли. – Должен быть он, кто ж еще…

Что-то упало на золу. Волшебники стояли в темноте и тихо наблюдали за распрямляющейся фигурой. Зашелестела бумага.

– ТАК, ПОСМОТРИМ-ПОСМОТРИМ…

Трубка выпала изо рта Чудакулли и покатилась по полу.

– Кто ты такой? – воскликнул он. – Господин Тупс, быстро зажги свечу.

Смерть попятился.

– Я – САНТА-ХРЯКУС, А КТО Ж ЕЩЕ? Э… ХО. ХО. ХО. ПОЗВОЛЬ СПРОСИТЬ, А КТО ЕЩЕ, ПО-ТВОЕМУ, МОГ СПУСТИТЬСЯ ПО ТРУБЕ В ТАКУЮ НОЧЬ?

– Нет, ты – это не он!

– ДА ОН ЖЕ! САМ ПОСМОТРИ: У МЕНЯ ЕСТЬ БОРОДА, ПОДУШКА И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ!

– У тебя слишком худое лицо!

– Я… Я ПЛОХО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ. А ВСЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО ПРОКЛЯТОГО ХЕРЕСА. И СПЕШКИ. НЕМНОГО ЗАНЕМОГ.

– Я бы сказал, смертельно занемог, – фыркнул Чудакулли и схватил лже-Санта-Хрякуса за бороду.

Веревка с громким треском лопнула.

– Фальшивая борода!

– ОНА НАСТОЯЩАЯ, – в отчаянии произнес Смерть.

– Здесь крючки для ушей, которые, могу поспорить, доставили тебе массу неудобств!

Чудакулли размахивал уличающим доказательством.

– Зачем ты спустился по трубе? – продолжал допрос он. – Думал, будет смешно? Дурная шутка, по-моему.

Смерть продемонстрировал листок бумаги и снова попытался оправдаться:

– ВОТ. ОФИЦИАЛЬНОЕ ПИСЬМО САНТА-ХРЯКУСУ. И В НЕМ ГОВОРИТСЯ… НА САМОМ ДЕЛЕ ТУТ МНОГО ЧЕГО ГОВОРИТСЯ. СПИСОК ДЛИННЫЙ. ЧИТАТЕЛЬСКИЕ БИЛЕТЫ, СПРАВОЧНИКИ, КАРАНДАШИ, БАНАНЫ…

– Библиотекарь попросил Санта-Хрякуса подарить ему все это? – изумился Чудакулли. – Но зачем?

– НЕ ЗНАЮ, – ответил Смерть.

Это был дипломатичный ответ. Он показал Чудакулли особенно интересное место в письме, где говорилось о карандашах и неком скаредном толстяке.

– У меня их много в ящике стола, – задумчиво пробормотал Чудакулли. – Всегда с радостью даю их любому, кто представит доказательство того, что старый использован полностью.

– ТО ЕСТЬ ТЫ ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ ОТСУТСТВИЕ КАРАНДАША?

– Конечно. Библиотекарю стоило лишь подойти ко мне, если понадобились необходимые материалы. Никто не может упрекнуть меня в безрассудстве.

Смерть внимательно проверил список.

– ВСЕ АБСОЛЮТНО ПРАВИЛЬНО, – подтвердил он с антропологической точностью.

– За исключением бананов, конечно. Ни за что в жизни не положу в свой письменный стол такую опасную рыбу.

Смерть еще раз посмотрел на список, потом перевел взгляд на Чудакулли.

– НУ, МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ? – спросил он, надеясь, что произнес правильное слово.

Каждый волшебник знает точный момент, когда ему предстоит умереть[81]. У Чудакулли не было предчувствия скорой кончины, и поэтому он, к вящему ужасу Думминга, вдруг взял и врезал кулаком прямо в подушку Смерти.

– Почему ты? – спросил он. – И где старикан?

– ПОЛАГАЮ, Я ДОЛЖЕН ВСЕ РАССКАЗАТЬ.

В комнате жизнеизмерителей послышался шепот песка. Где-то на погруженном в темноту полу звякнуло стеклышко…

А потом из хладной тени пахнуло снегом и донесся топот копыт.

Дерни едва не проглотил язык, когда рядом появился Чайчай.

– Ну, как успехи?

– Гнк…

– Прошу прощения?

Дерни пришел в себя.

– Э… есть некоторые, – сказал он. – Кажется, нам удалось справиться с… э-э… одним замком.

Чайчай сверкнул глазом.

– Насколько я знаю, их семь, – припомнил наемный убийца.

– Да, но… они наполовину волшебные, наполовину настоящие, а еще наполовину их вообще тут нет… то есть… некоторые их части то появляются, то пропадают…

Господин Браун, занимавшийся одним из замков, отложил отмычку.

– Ничего не получается, господин Чайчай, – признался он. – И фомкой тут не поработаешь. Может, мне стоит вернуться в город и взять пару дракончиков? С их помощью можно расплавить любую сталь, если накормить до отвала углем и правильно изогнуть шеи.

– Мне говорили, что ты лучший взломщик в городе, – ответил Чайчай.

Банджо за его спиной переступил с ноги на ногу.

Господин Браун явно забеспокоился.

– Да, конечно, – кивнул он. – Но, как правило, замки не имеют свойства постоянно меняться и переходить из состояния в состояние.

– А я думал, ты способен открыть любой замок, кто бы его ни сделал, – пожал плечами Чайчай.

– Если этот кто-то – человек, – резко произнес господин Браун. – Или гном. Я не знаю, кто сделал эти замки. И я ни слова не слышал о том, что, возможно, мне придется столкнуться с волшебством.

– Что ж, очень жаль, – сказал Чайчай. – В таком случае можешь возвращаться домой. Я больше не нуждаюсь в твоих услугах…

– И, признаться, я об этом не жалею, – откликнулся господин Браун, складывая инструменты в саквояж. – А как насчет моей оплаты?

– А я тебе должен?

– Я честно пришел сюда и не вижу своей вины в том, что не смог справиться с волшебством. Я должен получить хоть что-то.

– Да, конечно, прекрасно тебя понимаю, – согласился Чайчай. – Конечно, ты должен получить то, что заслужил. Банджо?

Банджо двинулся вперед, но вдруг остановился.

Рука господина Брауна достала из саквояжа ломик.

– Думаешь, я вчера родился, гнусный ублюдок? Я навидался подобных тебе людишек. Считаешь все это игрой? Подшучиваешь над всеми, думаешь, все тебя боятся, считаешь себя крутым. Итак, господин Чайчай, я ухожу. Немедленно. И уношу то, что захочу. И ты не сможешь меня остановить. Ни ты, ни Банджо. Я знал Ма Белолилий в добрые старые времена. И ты мнишь себя злым? Или крутым? Да Ма Белолилий оборвала бы тебе уши и плюнула в твой единственный глаз, напыщенный недоносок. А я работал с ней. Так что меня ты не запугаешь. И Банджо я тоже нисколечко не боюсь.

Господин Браун злобно смотрел на них, помахивая ломиком. Дерни съежился от страха у двери.

Он увидел, как Чайчай элегантно кивнул, словно благодаря за эту небольшую речь.

– Что ж, я крайне признателен тебе за то, что ты высказал свою точку зрения, – сказал Чайчай. – Однако напоследок еще раз напомню: мое имя произносится Тчай-Тчай. Банджо, вперед.

Банджо навис над господином Брауном, опустил руку и дернул его за ломик так резко, что ноги взломщика выскочили из башмаков.

– Ты же меня знаешь, Банджо! – прохрипел взломщик, отчаянно пытаясь вырваться. – Я помню тебя еще малышом, ты часто играл у меня на коленях, я ведь работал с твоей ма…

– Тебе нравятся яблоки? – прорычал Банджо.

Браун сражался изо всех сил.

– Ты должен сказать «да».

– Да!

– Тебе нравятся груши? Ты должен сказать «да».

– Ну хорошо, хорошо! Да!

– Тебе нравится падать с лестницы?

Средний Дэйв вскинул руку, призывая к тишине, и оглядел свою банду.

– Вас тут все достало, верно? Но мы бывали и в худших местах.

– Только не в таких, – возразил Сетка. – Лично я никогда не бывал там, где больно смотреть на небо. И мне страшно.

– Сетка трусит, а Сетка трусит! – поддразнил его Кошачий Глаз.

Все посмотрели на него. Кошачий Глаз смущенно закашлялся.

– Извините, не знаю, с чего это я…

– Все будет в порядке, если мы будем держаться вместе.

– Эни-бени-раба… – пробормотал Кошачий Глаз.

– Что? О чем ты?

– Прости… как-то вырвалось…

– Я только хочу сказать, – продолжал Средний Дэйв, – если мы…

– Средний Дэйв, а Персик корчит мне рожи!

– И ничего не корчу!

– На вруне… штаны горят!

И в этот самый миг произошли сразу два события: Средний Дэйв потерял терпение, а Персик вскрикнул.

От его штанов поднималась тонкая струйка дыма.

Персик запрыгал, отчаянно хлопая себя по заднице.

– Кто это сделал? – спросил Средний Дэйв. – Я спрашиваю: кто это сделал?

– Я никого не видел, – пожал плечами Сетка. – Ну, то есть рядом с ним никого не было. Кошачий Глаз сказал что-то про горящие штаны, и в следующий момент…

– А он сосет свой палец! – закричал Кошачий Глаз. – Трус, трус! Хочет к мамочке! Знаешь, что бывает с детьми, которые сосут пальцы? Приходит страшное чудовище с большими ножницами…

– Хватит болтать чепуху! – закричал Средний Дэйв. – Проклятье! Я как будто имею дело с толпой…

Откуда-то сверху донесся пронзительный крик. Он длился долго и становился все громче, пока не сменился частыми ударами, как будто кто-то бросал о каменный пол кокосовый орех.

Средний Дэйв подоспел к двери как раз в тот момент, когда мимо кубарем пролетело тело господина Брауна. Оно катилось быстро и не совсем изящно. Через несколько секунд за телом последовал саквояж. Ударившись об очередную ступеньку, он открылся, и отмычки и другие инструменты взлома, каждый по отдельности и все вместе, поспешили за своим покойным владельцем.

Их владелец катился довольно быстро и, вероятно, мог докатиться до самого низа лестницы.

Средний Дэйв поднял голову. Двумя площадками выше, на противоположной стороне огромного пролета, стоял и смотрел на него Банджо.

Банджо не мог отличить хорошее от плохого, это всегда делал за него брат.

– Э… наверное, бедняга поскользнулся, – пробормотал Средний Дэйв.

– Да, конечно… поскользнулся, – сказал Персик.

Он тоже поглядел вверх.

Странное зрелище. Раньше он этого не замечал. Прежде белая башня как будто светилась изнутри, но сейчас появились тени, периодически пробегавшие по камню. Внутри камня.

– Что это было? – вдруг спросил Персик. – Необычный звук…

– Какой звук?

– Похожий… на скрежет ножей, – пояснил Персик. – Совсем близко.

– Кроме нас, здесь никого нет! – выкрикнул Средний Дэйв. – Чего ты боишься? Внезапного нападения маргариток? Пошли… поможем ему…

Она не могла пройти сквозь дверь. Дверь сопротивлялась каждой попытке. Набив синяков, Сьюзен была вынуждена повернуть дверную ручку.

Она услышала, как охнул от изумления о боже. Сама она давно привыкла к домам, которые внутри оказывались больше, чем снаружи. Ее дедушка так и не смог понять, что такое размеры и как их стыкуют друг с другом.

А потом ее внимание привлекли лестницы. Они находились одна напротив другой и уходили вверх по стенам круглой башни (снаружи дом был домом, а изнутри – башней) так высоко, что потолок терялся в туманной дымке. Казалось, эти лестницы вели в бесконечность.

А затем Сьюзен опять перевела взгляд на то, что в первую очередь привлекло ее внимание.

На огромную коническую кучу в центре.

Она была белой. И блестела в холодном свете, который струился из плывущего в вышине тумана.

– Это зубы, – сказала она.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – слабым голосом произнес о боже.

– В зубах нет ничего страшного, – возразила Сьюзен, хотя сама так не думала.

Куча действительно выглядела очень зловеще.

– А разве я говорил, что мне страшно? У меня снова началось похмелье… о боже…

Сьюзен настороженно приблизилась к куче.

Это были маленькие зубы. Детские зубки. И свалил их сюда человек, которого нисколечко не беспокоила аккуратность. Несколько зубов раскатились по углам. Она поняла это, когда наступила на них и они захрустели – противным скрежещущим хрустом, от которого по спине бежали мурашки. Сьюзен стала внимательнее смотреть под ноги: слышать этот хруст больше не хотелось.

Вероятно, зубы свалил здесь тот же самый человек, что нанес на пол рядом с отвратительной кучей странные знаки мелом.

– Их так много, – прошептал Перепой.

– Миллионов двадцать, не меньше, учитывая средний размер молочного зуба, – откликнулась Сьюзен и сама удивилась своему быстрому, машинальному ответу.

– Откуда ты знаешь?

– Объем конуса, – объяснила Сьюзен. – Пи умножить на квадрат радиуса, умножить на высоту, разделить на три. Готова поспорить, госпоже Ноно и в голову не могло прийти, что эти знания пригодятся мне в какой-нибудь подобной ситуации.

– Поразительно! И ты высчитала все это в уме?

– Что-то не так, – тихо произнесла Сьюзен. – Не думаю, что зубная фея подобным образом обращается с зубами. Столько усилий, чтобы заполучить их, а потом взять и свалить в кучу? Нет. Кстати, на полу валяется окурок. Вряд ли зубная фея курит самокрутки.

Она внимательно осмотрела нанесенные мелом знаки.

Донесшиеся сверху голоса заставили ее поднять голову, и ей показалось, что над перилами появилась на мгновение чья-то голова. Разглядеть лицо Сьюзен не успела, но вряд ли оно принадлежало зубной фее.

Она снова посмотрела на странную окружность. Кто-то собрал тут все зубы и обвел их мелом – чтобы показать, где можно ходить, а где нельзя.

Рядом с окружностью были нанесены какие-то символы.

У Сьюзен была хорошая память на всякие мелочи. Еще одна фамильная черта. И одна мелочь, будто сонная пчела, заворочалась вдруг в ее сознании.

– О нет, – прошептала Сьюзен. – Но кто мог…

Наверху, в ослепительной белизне, кто-то закричал.

Вскоре по ближайшей к ней лестнице скатилось тело тощего мужчины средних лет. Вернее, он некогда был таковым – длинная спиральная лестница обошлась с ним очень неласково.

Незнакомец проскользил немного по белому напольному мрамору и замер бесформенной грудой костей.

Не успела Сьюзен сделать и нескольких шагов, как тело растворилось в воздухе, оставив после себя только кровавое пятно.

Донесшийся сверху звон заставил ее снова поднять голову. Кувыркаясь и подпрыгивая, как лосось, по лестнице спускалась фомка. Последнюю дюжину ступеней она преодолела по воздуху и, воткнувшись острым концом в каменную плиту, гулко задрожала.

Сетка бегом поднялся по лестнице.

– Господин Чайчай! – выпалил он, задыхаясь. – Там, внизу, какие-то люди. Дэйв и другие спускаются, чтобы поймать их, господин Чайчай.

– Тчай-Тчай, – сказал Чайчай, не отрывая взгляда от волшебника.

– Разумеется, сэр!

– Ну и что? – спросил Чайчай. – Просто… избавьтесь от них.

– Э… одна из них – женщина, сэр.

Чайчай даже не оглянулся, просто махнул рукой.

– Значит, избавьтесь от них как можно вежливее.

– Да, господин… да, само собой… – Сетка закашлялся. – А не нужно ли узнать, почему они здесь, сэр?

– Конечно, нет. Зачем? А теперь проваливай.

Сетка постоял немного, но потом предпочел ретироваться.

Когда он спускался по лестнице, ему вдруг померещилось, что он услышал скрип, как будто открылась старая дверь.

Он побледнел.

«Это всего лишь дверь, – твердила разумная часть его мозга. – В этом доме их сотни, хотя, если задуматься, ни одна из них пока не скрипела».

А другая часть мозга, расположенная в темном месте, рядом с верхним окончанием спинного хребта, говорила: «Но эта дверь – другая, и ты догадываешься, что это за дверь…»

Он не слышал подобного скрипа почти тридцать лет.

Сетка пронзительно вскрикнул и понесся вниз, перепрыгивая через четыре ступеньки.

В углах тени становились все темнее.

Сьюзен пробежала лестничный пролет, таща за собой о боже.

– Знаешь, чем они тут занимались? – спросила она. – Знаешь, зачем обвели мелом все эти зубы? Власть… о боги…

– Я не собираюсь это делать, – твердо заявил метрдотель.

– Послушай, я куплю тебе другую пару. Сразу после страшдества…

– Еще два заказа на ботинки в тесте, один – на «пури де ля терр» и три – на «торт а ля буа», – сообщил подбежавший официант.

– Пироги с грязью! – простонал метрдотель. – Поверить не могу! Мы продаем пироги с грязью! А теперь вам понадобились мои туфли!

– С маслом и сахаром, позволь тебе напомнить. Настоящий анк-морпоркский вкус. А из твоих башмаков получится не меньше четырех порций. Кроме того, это честно. Мы все давно уже ходим в носках.

– Седьмой столик говорит, что бифштекс был очень вкусным, но немного жестковатым, – крикнул пробегавший мимо официант.

– Хорошо. Возьми молоток побольше и повари подольше. – Директор повернулся к страдающему метрдотелю. – Послушай, Билл, – миролюбиво сказал он, положив руку метрдотелю на плечо. – Никто и не ждет, что им подадут пищу. Если бы им нужна была пища, они остались бы дома, разве не так? А сюда люди пришли за приключениями. Это не кулинария, а искусство, Билл. Понимаешь? И люди будут возвращаться сюда.

– Да, но старые башмаки…

– А гномы едят крыс, – перебил директор. – А тролли – камни. А некоторые народности Очудноземья питаются насекомыми. А люди, живущие на Противовесном континенте, едят суп, приготовленный из птичьей слюны. По крайней мере, наши башмаки когда-то имели отношение к коровам.

– А грязь? – мрачно спросил метрдотель.

– Есть такая известная анк-морпоркская пословица: человек за свою жизнь должен съесть пуд грязи.

– Да, но не за один же присест.

– Билл… – ласково произнес директор, взяв в руку лопатку.

– Да, босс?

– Немедленно снимай свои клятые башмаки!

Когда Сетка спустился на предпоследнюю площадку башни, его била дрожь – и не только от усталости. Он собирался бежать дальше, прямиком к выходу, но его успел перехватить Средний Дэйв.

– Отпусти! Он за мной гонится!

– Ты только посмотри на его лицо, – сказал Кошачий Глаз. – Он будто привидение увидел!

– Да, только это не привидение, – пробормотал Сетка. – А куда хуже…

Средний Дэйв влепил ему сильную пощечину.

– Возьми себя в руки! Оглянись вокруг! Никто за тобой не гонится! Кстати, и мы еще можем за себя постоять!

Прошло некоторое время, и ужас начал потихоньку рассасываться. Сетка поглядел вверх. И ничего не увидел.

– Вот и хорошо, – кивнул Средний Дэйв, не спуская с него глаз. – Ну? Что случилось?

Сетка смущенно опустил взгляд.

– Мне показалось… что за мной гонится шкаф, – пробормотал он. – Можете, конечно, смеяться…

Но никто не засмеялся.

– Какой шкаф? – спросил Кошачий Глаз.

– Когда я был маленьким… – Сетка неопределенно взмахнул рукой. – У нас стоял большой старый шкаф. Дубовый. А на его двери… было… на двери было что-то похожее на лицо. – Он посмотрел на не менее деревянные лица своих напарников. – Я имею в виду не настоящее лицо, просто замочную скважину обрамляли всякие украшения, какие-то листья, цветы… а все вместе было похоже на лицо… так вот, этот шкаф поставили в мою комнату, потому что он был огромным и больше никуда не помещался, а по ночам… по ночам… по ночам…

Все они были взрослыми мужчинами – ну, по крайней мере, прожили на белом свете несколько десятилетий, что в некоторых обществах считается эквивалентом взрослости. Но очень редко можно увидеть лица, так искаженные ужасом.

– По ночам – что? – прохрипел Кошачий Глаз.

– …Шкаф начинал что-то шептать, – едва слышно, как мышка в глубоком подземелье, прошуршал Сетка.

Все переглянулись.

– Что именно? – спросил Средний Дэйв.

– Не знаю! Я всегда накрывал голову подушкой! И давно это было, в раннем детстве, всего уж и не упомнишь. В конце концов отец избавился от шкафа. Сжег его. И я собственными глазами видел, как он горел.

Все сразу выпрямились и расправили плечи – в общем, начали вести себя как люди, разум которых вновь увидел дневной свет.

– А я боялся темноты, – признался Кошачий Глаз.

– Слушай, хватит, а! – перебил его Средний Дэйв. – Кстати, ты совсем не боишься темноты. Даже знаменит этим. Я уж полазил с тобой по подвалам. Именно так ты и получил свою кличку. Потому что видишь как кошка.

– Ну да, конечно… Нужно ведь бороться со своими слабостями, верно? – откликнулся Кошачий Глаз. – Кроме того, став взрослым, ты начинаешь понимать, что в подвалах ничего нет, кроме темноты и теней. Но в нашем подвале была совсем другая темнота.

– Ага, – догадался Средний Дэйв, – значит, когда ты был ребенком, темнота была совсем другой? Совсем не такой, как нынче?

Но его сарказм остался незамеченным.

– Да, – просто сказал Кошачий Глаз. – В нашем подвале темнота была другой.

– А наша мама нещадно нас порола, если мы спускались в подвал, – сообщил Средний Дэйв. – У нее там стоял самогонный аппарат.

– Правда? – спросил Кошачий Глаз словно откуда-то издалека. – А наш папа лупил нас, если мы пытались из подвала выбраться. Давайте больше не будем об этом вспоминать…

Они спустились на первый этаж башни.

И увидели полное отсутствие кого-либо. В том числе и тела.

– Он же не мог выжить, как вы думаете? – удивился Средний Дэйв.

– Я видел его, когда он пролетал мимо, – сказал Кошачий Глаз. – Шеи не могут так изгибаться…

Он прищурился и посмотрел вверх.

– Кто это там лазает?

– А шея у него случаем не изогнута? – дрожащим голосом осведомился Сетка.

– Так, расходимся! – крикнул Средний Дэйв. – И поднимаемся по разным лестницам. Чтобы они не удрали!

– Кто они? И что они здесь делают?

– Кстати, а что мы здесь делаем? – спросил Персик.

Он сделал шаг и оглянулся.

– Наверное, явились за нашими денежками! И это после всего того, что мы вытерпели от него!

– Ага… – рассеянно пробормотал устало тащившийся за другими Персик. – Э-э… никто ничего не слышал?

– Что именно?

– Ну, такой… странный лязг.

– Нет.

– Нет.

– Нет. Тебе, видимо, показалось.

Персик только кивнул.

Он поднимался по лестнице, а тени внутри камня следовали за ним по пятам.

Сьюзен взлетела на очередную площадку и потащила о боже по коридору, в который выходило великое множество белых дверей.

– Кажется, нас заметили, – выдохнула она. – И если это зубные феи, то убереги нас боги от политики равных возможностей…

Сьюзен наугад распахнула дверь.

Окна в комнате отсутствовали, зато она была ярко освещена самими стенами. В центре комнаты стояло что-то вроде выставочного стенда с открытой крышкой. Пол был завален пустыми картонными карточками.

Подняв одну из них, Сьюзен прочла:

– «Томас Агу, возраст – три года и почти три четверти, Сто Лат, Замковая улица, 9».

Карточка была заполнена аккуратным почерком.

Она вышла в коридор и заглянула в другую комнату, где увидела такую же картину опустошения.

– Теперь мы знаем, где хранились зубы, – подытожила она. – Потом их отсюда вынесли и сложили внизу.

– Но зачем?

Она вздохнула.

– Это волшебство настолько древнее, что практически перестало быть волшебством. Добудь чей-нибудь волос, ноготь или зуб – и ты сможешь управлять этим человеком.

О боже попытался сосредоточиться.

– То есть та куча управляет миллионами детей?

– Да. Но некоторые из этих детей уже взрослые.

– И ты можешь заставить их думать, что захочешь, и поступать так, как захочешь?

– Да, – кивнула Сьюзен.

– А детей ты можешь заставить открыть папин бумажник и перевести содержимое по нужному адресу?

– Об этом я не думала, но, наверное, да, это возможно…

– Или спуститься вниз, разбить все бутылки у себя в буфете и пообещать никогда больше не пить? – с надеждой в голосе спросил о боже.

– О чем ты говоришь?

– Тебе этого не понять. А вот лично я каждое утро смываю свою жизнь в сортир.

Средний Дэйв и Кошачий Глаз добежали до развилки коридора.

– Ты пойдешь туда, а я…

– Почему бы нам не пойти вместе? – предложил Кошачий Глаз.

– Да что с вами такое? Я собственными глазами видел, как ты порвал пасти двум сторожевым псам! Ну, помнишь, когда мы проворачивали то дельце в Щеботане?! Может, ты теперь еще за мою руку будешь держаться? Значит, так. Ты проверяешь двери в этом коридоре, а я – в этом.

Средний Дэйв ушел.

Кошачий Глаз настороженно заглянул в свой коридор.

Коридор не был слишком длинным, и дверей в него выходило не очень много. Кроме того, Чайчай как-то сказал, что тут нет ничего опасного, за исключением того, что они принесли сюда сами.

Кошачий Глаз услышал голоса приближавшихся к нему людей и сразу же успокоился.

Уж с людьми-то он справится.

Но тут какой-то звук заставил его оглянуться.

Тени подкрадывались к нему со спины. Спускались по стенам, заполняли собой потолок.

Они соединялись и становились темнее. Еще темнее.

А потом они встали на дыбы. И бросились на него.

– Что это было? – спросила Сьюзен.

– Похоже, кто-то пытался кричать.

Сьюзен распахнула дверь.

Там никого не было.

Хотя было какое-то движение. Она увидела, как сжимается и бледнеет темное пятно в углу, а чья-то тень скрывается за поворотом коридора.

А на полу она увидела пару башмаков.

Сьюзен принюхалось. Пахло крысами, сыростью и плесенью.

– Пора выбираться отсюда, – сказала она.

– Но как мы найдем эту самую Фиалку? Здесь так много комнат.

– Не знаю. Я должна была ее… почувствовать, но не смогла.

Сьюзен выглянула из-за угла. Издалека донеслись чьи-то вопли.

Им удалось незаметно добраться до лестницы и подняться на следующий этаж. Там они обнаружили другие комнаты, и в каждой из них стоял вскрытый выставочный стенд.

Тени скользили по углам. Они выглядели так, словно за стенами башни перемещался какой-то невидимый источник света.

– Это место, – сказал о боже, – очень напоминает мне дом твоего дедушки.

– Знаю, – кивнула Сьюзен. – Там соблюдаются только те правила, которые придумал он сам. И вряд ли дедушка обрадовался бы, если бы кто-нибудь разгромил его библиотеку…

Она замолчала, а потом снова заговорила, но уже другим голосом:

– Все здесь принадлежит детям. Здесь соблюдаются правила, в которые верят дети.

– Да? Мне уже легче.

– Правда? Но не все так просто. В стране мясленичной утки утки могут нести шоколадные яйца, а в стране Смерти – все черное, потому что люди в это верят. Дедушка очень консервативен в этом смысле. Все украсил черепами и костями. А здесь…

– Красивые цветы и необычное небо.

– Думаю, самое страшное еще впереди. И самое странное.

– Более странное, чем мы видим сейчас?

– Впрочем, умереть тут, скорее всего, нельзя.

– Знаешь ли, скатившийся с лестницы человек выглядел очень даже мертвым.

– Нет, умереть, конечно, можно. Но… умираешь ты не здесь. Просто ты… сейчас подумаю… да… ты уходишь в какое-то другое место. Становишься невидимым. Именно так считают все маленькие детишки. Дедушка рассказывал, что еще пятьдесят лет назад все было по-другому. Раньше от детей ничего не скрывали. А теперь просто говорят ребенку, что бабушка ушла. Целых три недели Твила считала, что ее дядю похоронили в Грустном садике сразу за сараем. Вместе с Бастером, Мипо и тремя Толстячками.

– Тремя Толстячками?

– Ну, хомячками. Они часто умирают. Не всегда удается выбрать верный момент и подменить их так, чтобы она не заметила. Слушай, ты что, вообще ничего не знаешь?

– Э-э… Эгей? – донесся чей-то голос из глубины коридора.

Они подошли к очередной комнате.

В которой обнаружили Фиалку, сидевшую на полу и привязанную к ножке белого выставочного стенда. Сначала во взгляде девушки мелькнул страх, потом – удивление, но затем Фиалка наконец узнала Сьюзен.

– Слушай, ты ведь…

– Да, мы иногда встречались в «Заупокое», а когда ты пришла за последним зубом Твилы, то очень перепугалась, поскольку выяснилось, что я тебя вижу. Но я принесла тебе стакан воды, и ты сразу успокоилась, – сказала Сьюзен, развязывая веревку. – Давай быстрее, у нас мало времени.

– А это кто?

О боже попытался пригладить взъерошенные волосы.

– Просто бог, – пожала плечами Сьюзен. – Его зовут Перепой.

– Ты случаем не злоупотребляешь спиртным? – спросил о боже.

– Что это за вопро…

– Он спрашивает, чтобы решить: ненавидит он тебя или нет, – пояснила Сьюзен. – Божественные причуды.

– Я вообще не пью, – ответила Фиалка. – Как ты мог подумать такое? У меня даже голубая лента есть!

О боже непонимающе воззрился на Сьюзен.

– Это значит, что она член Лиги умеренности Оффлера, – объяснила Сьюзен. – Они дают зарок не прикасаться к алкоголю. Не могу понять почему. Хотя, конечно, Оффлер – крокодил, а крокодилы нечасто заходят в трактиры. Предпочитают оставаться в воде.

– То есть ты совсем не прикасаешься к алкоголю? – уточнил о боже.

– Ни капли в рот не беру! – с жаром воскликнула Фиалка. – Мой папа воспитал меня в строгости!

Прошло несколько секунд. Сьюзен была вынуждена помахать рукой, чтобы о боже и Фиалка перестали глазеть друг на друга.

– Я могу продолжить? – спросила она. – Спасибо. Фиалка, как ты сюда попала?

– Не знаю! Как всегда, я собирала зубы, а потом мне показалось, что кто-то за мной следит, а потом все потемнело, а очнулась я, только когда мы оказались… Вы видели, что творится снаружи?

– Да.

– Когда мы оказались здесь. Меня нес огромный мужчина. Остальные называли его Банджо. Он совсем неплохой, только немного… странный. Несколько заторможенный. Он просто наблюдал за мной. Остальные – головорезы. Особенно опасайтесь того типа со стеклянным глазом. Его все боятся, за исключением Банджо.

– Со стеклянным глазом?

– Он одет как наемный убийца. А зовут его Чайчай. Кажется, они собираются что-то украсть… Столько времени потратили на то, чтобы вынести все зубы. Маленькие зубки валялись повсюду, кругом… Просто ужас! Спасибо, – поблагодарила она о боже, который помог ей подняться на ноги.

– Они сложили их внутри магического круга внизу, – сообщила Сьюзен.

Глаза и рот Фиалки превратились в три буквы «о», и лицо ее стало похоже на шар для боулинга.

– Зачем?

– Они думают, что смогут управлять детьми. При помощи волшебства.

Рот Фиалки раскрылся еще шире.

– Какие противные типы!

«Скорее омерзительные, – подумала Сьюзен. – «Противные» слишком… детское словечко, зато безотказно действует на всех присутствующих в комнате мужчин, которые сразу бросаются тебя защищать». Она понимала, что эта мысль обидная и подобное мышление называется, как правило, длинным научным термином «контрпродуктивное». Однако также Сьюзен знала, что эта ее мысль – абсолютно справедливая, и поэтому ей было только хуже.

– Да, – просто кивнула она.

– Среди них был волшебник! В остроконечной шляпе!

– Мы должны немедленно увести ее отсюда! – чересчур театрально воскликнул о боже.

– Согласна, – вздохнула Сьюзен. – Пошли.

Шнурки на башмаках Кошачьего Глаза были разорваны. Как будто его так резко дернули вверх, что шнурки просто не выдержали.

Это сильно беспокоило Среднего Дэйва. И еще запах. В башне напрочь отсутствовали запахи, а тут очень сильно пахло грибами.

Он наморщил лоб. Средний Дэйв был вором и убийцей, а потому обладал обостренным чувством справедливости. Он предпочитал не воровать у бедняков, но не только потому, что воровать у них было нечего. А когда ему приходилось убивать людей, он прилагал некоторые усилия для того, чтобы они поменьше страдали или, по крайней мере, производили как можно меньше шума.

Последние события начинали действовать ему на нервы. Раньше он даже не подозревал, что эти самые нервы у него имеются, но сейчас его раздражало все и вся.

А тут еще и старина Кошачий Глаз… Вернее, башмаки, которые от него остались.

Средний Дэйв обнажил меч.

Собравшиеся над его головой почти незаметные тени вздрогнули и поспешили разбежаться.

Сьюзен вышла из коридора на площадку лестницы и уперлась грудью в стрелу. На другом конце стрелы находились арбалет и какой-то незнакомый мужчина.

– А теперь встаньте так, чтобы я всех видел, – спокойно произнес Персик. – Эй, эй, госпожа, не надо трогать меч. А то еще поранишься, чего доброго.

Сьюзен попыталась стать невидимой, однако потерпела неудачу. Обычно она переходила в бесплотное состояние очень легко, почти автоматически, из-за чего частенько попадала в неловкие ситуации. К примеру, она могла спокойно сидеть и, ничего не замечая, читать книжку, пока люди вокруг с ног сбивались, бегая в поисках Сьюзен. Но сейчас, несмотря на все прилагаемые усилия, она упорно оставалась видимой.

– Ты здесь не хозяин, – сказала она, отступая на шаг. – И нечего нами командовать.

– Конечно, но видишь вот этот арбалет? Его хозяин – я. Так что вы все ступайте вперед и не делайте резких движений. Господину Чайчаю будет интересно поговорить с вами.

– Прошу прощения, – вдруг вмешался Перепой. – Я просто хочу кое-что проверить.

К немалому удивлению Сьюзен, он наклонился и потрогал наконечник стрелы.

– Эй! – воскликнул Персик, поспешно отступая. – Ты это чего?

– Ну да, вроде бы острый и колется. Хотя определенные болезненные ощущения могут являться частью нормальной реакции нервных окончаний, – сообщил о боже. – Должен предупредить: может оказаться, что я, гм, бессмертен.

– Но мы-то – нет, – пробормотала Сьюзен.

– Бессмертен? – переспросил Персик. – Значит, если я выстрелю тебе в голову, ты не умрешь?

– Ну, если ставить вопрос таким образом… я, разумеется, ощущаю боль, но…

– Отлично. Тогда шагай.

– Когда что-нибудь случится, – едва слышно промолвила Сьюзен, – спускайтесь вниз и выбирайтесь из дома, поняли? Лошадь вывезет вас отсюда.

– Если что-нибудь случится, – поправил ее о боже.

– Когда, – повторила Сьюзен.

Персик затравленно озирался. В окружении других людей он чувствовал себя гораздо лучше. Впрочем, пленники – тоже люди.

Сьюзен краешком глаза заметила какое-то движение на площадке противоположной лестницы. На мгновение ей показалось, что она видит отражающийся от металлических лезвий свет.

А потом она услышала резкий вздох за своей спиной.

Мужчина с арбалетом не спускал глаз с противоположной площадки.

– О нет, – едва слышно прошептал он.

– Что? – спросила Сьюзен.

– Ты видела?

– Существо, похожее на много-много лязгающих лезвий?

– О не-е-е-ет…

– Оно появилось буквально на мгновение, а затем пропало, – пожала плечами Сьюзен. – Наверное, убежало куда-то.

– Это Человек-Руки-Ножницы.

– А кто он такой? – поинтересовался о боже.

– Никто! – рявкнул Персик, пытаясь собраться с духом. – Человека-Руки-Ножницы не существует, правда?

– Ну да… конечно. Слушай, ты что, когда был маленьким, часто сосал палец? – спросила Сьюзен. – Потому что я знаю только одного Человека-Руки-Ножницы. Им взрослые обычно пугают детей. Говорят, он появляется и…

– Замолчизамолчизамолчи… – забубнил Персик, подталкивая ее арбалетом. – Дети верят во всякую ерунду! А я уже взрослый и могу открывать бутылки пива зубами другого человека… о боги…

Сьюзен опять услышала лязг лезвий, который раздался теперь совсем близко.

Персик закрыл глаза.

– У меня за спиной никого нет? – дрожащим голосом осведомился он.

Сьюзен подтолкнула Фиалку и о боже к лестнице.

– Нет, – сказала она, когда те благополучно скрылись.

– А на лестнице никто не стоит?

– Нет.

– Ну и хорошо! Если увидишь этого одноглазого паскудника, передай, что деньги он может оставить себе!

И с этими словами Персик, громко топая, умчался вниз.

Ну а Сьюзен, повернувшись к лестнице, увидела на ступенях Человека-Руки-Ножницы.

Впрочем, он не был похож на человека. Скорее он напоминал страуса или ящерицу, поднявшуюся на задние лапы. Зато существо полностью состояло из лезвий, которые, чуть что, сразу начинали лязгать.

Человек-Руки-Ножницы изогнул свою серебряную шею, и составленная из больших ножниц голова воззрилась на Сьюзен.

– Ты ищешь не меня, – сказала Сьюзен. – Ты не мой кошмар.

Лезвия покачнулись. Человек-Руки-Ножницы отчаянно пытался думать.

– Я помню, как ты приходил за Твилой, – промолвила Сьюзен, делая шаг вперед. – Бывшая гувернантка как-то сказала ей, что ты всегда приходишь за маленькими девочками, которые сосут пальчики. Кочергу помнишь? Готова поспорить, тебе потом долго пришлось точить свои лезвия…

Существо склонило голову, как можно вежливее обогнуло Сьюзен и с лязгом помчалось по лестнице следом за Персиком.

А Сьюзен побежала наверх.

Дерни надел на фонарь зеленый фильтр и сунул в замок маленький серебряный стерженек с изумрудом на конце. Какая-то пластинка сдвинулась с места. Послышалось жужжание, и что-то щелкнуло.

Он с облегчением вздохнул. Считается, будто бы стоящая перед глазами плаха подстегивает ход мыслей. Но по сравнению со взглядом господина Чайчая всякая плаха могла показаться сильнодействующим снотворным.

– Кажется, гм, это третий замок, – сообщил волшебник. – И открывается он при помощи зеленого света. Но это все цветочки по сравнению со знаменитым замком, запирающим Мурглианскую залу. Вот тот замок открывался только пупсторонним ветром, а ведь…

– Я крайне высоко ценю твой опыт, – перебил его Чайчай. – Но что у нас с оставшимися четырьмя?

Дерни с ужасом посмотрел на застывшую громаду Банджо и облизнул губы.

– Гм, вот в чем дело… Если я прав и замки открываются только при наличии особых условий, то мы можем провести здесь долгие годы… – начал объяснять он. – Ведь они могут открываться, допустим, только в том случае, если рядом стоит светловолосый мальчик с мышкой в руке. Или, скажем, после дождичка в четверг.

– А ты что, не можешь распознать природу наложенных на них запирающих заклинаний? – осведомился Чайчай.

– Конечно, могу. – Дерни отчаянно замахал руками. – Именно так я и открыл этот замок. При помощи обратного чудодейства. То же самое можно проделать и с остальными, но мне потребуется время.

– Времени у нас предостаточно, – успокоил Чайчай.

– Быть может, мне потребуется чуть больше времени, чем у нас есть, – дрожащим голосом произнес Дерни. – Процесс протекает очень, очень, очень… сложно.

– Слушай, если ты не можешь справиться с ними, так только скажи…

– Нет! – взвизгнул Дерни, но тут же взял себя в руки. – Нет, нет, нет… уверен, я справлюсь, скоро справлюсь…

– Вот и чудесно, – кивнул Чайчай.

Студент Незримого Университета опустил взгляд. Из щели между дверцами сочилась едва заметная струйка пара.

– Господин Чайчай, а что там такое, ну, в сейфе?

– Понятия не имею.

– Ну и ладно. Хорошо.

Дерни обреченно уставился на четвертый замок. Поразительно, сколько всего можно вспомнить при одном взгляде такого человека, как Чайчай.

Он с тревогой посмотрел на наемного убийцу.

– А… насильственных смертей больше не будет? Я очень боюсь насильственных смертей!

Чайчай успокаивающе обнял его за плечи.

– Ты, главное, не волнуйся. Я на твоей стороне. Насильственная смерть тебе явно не грозит.

– Господин Чайчай!

Убийца обернулся и увидел на площадке Среднего Дэйва.

– В башне есть кто-то еще, – сообщил бандит. – Пропал Кошачий Глаз. Куда-то исчез. Я оставил Персика следить за лестницей, а теперь нигде не могу найти Сетку.

Чайчай глянул на Дерни, который, отчаянно цепляясь за жизнь, ковырялся в четвертом замке.

– Ну и что с того? Почему ты мне об этом говоришь? Я специально нанял больших, сильных людей, чтобы они решали все подобные проблемы. И заплатил им очень большие деньги.

В уме Средний Дэйв говорил кое-что другое, но вслух произнес буквально следующее:

– Разумеется, сэр, однако… С чем мы тут имеем дело, а? Может, здесь действует Лихо? Или какой-нибудь страшила?

Чайчай вздохнул.

– С некими служащими зубной феи.

– Но они совсем не похожи на тех стражников, что были здесь, – возразил Средний Дэйв. – Ну, когда мы пришли. Те были самыми обычными людьми. А сейчас как будто сама земля разверзлась и поглотила Кошачьего Глаза. – Он немного подумал. – Ну, или не земля, а потолок.

В его воображении, которым Средний Дэйв, как правило, не пользовался, мелькали ужасные картины.

Выйдя на лестницу, Чайчай перегнулся через перила. Далеко-далеко внизу белела круглая куча зубов.

– И девушка пропала, – продолжал Средний Дэйв.

– Правда? Кажется, я приказывал ее убить?

Средний Дэйв замялся. Ма Белолилий воспитала в братьях почтительное отношение к женщинам, к этим крайне нежным и хрупким созданиям, и братья частенько подвергались самой безжалостной порке, если невероятно чувствительный радар матери вдруг улавливал малейшие признаки грядущей неуважительности. Кстати говоря, радар Ма Белолилий и в самом деле был невероятно чувствительным. К примеру, Ма сквозь три стены чуяла, чем ты там занимаешься. Для любого взрослеющего юноши это просто кошмар.

Подобное воспитание оставляло отметину на всю жизнь. Ну, или отметину оставляла сама Ма Белолилий. Что же касается всех остальных… и Кошачий Глаз, и Сетка, и Персик ни на секунду не задумались бы, если бы потребовалось устранить кого-то стоящего между ними и весьма крупной суммой денег. Но когда господин Чайчай приказывает убить человека только потому, что этот человек больше не нужен?.. Не то чтобы это было непрофессионально. Только наемные убийцы так считали. Проблема заключалась совсем в другом: некоторые поступки совершать можно, а некоторые – нельзя. Как раз то, что приказывал сейчас господин Чайчай, совершать было нельзя.

– Ну, мы подумали… никогда не знаешь…

– В ней больше нет необходимости, – перебил Чайчай. – Есть нужные люди и ненужные люди.

Дерни принялся лихорадочно листать свою записную книжку.

– И еще. Этот дом настоящий лабиринт… – пожаловался Средний Дэйв.

– К сожалению, тут ты абсолютно прав, – согласился Чайчай. – Тем не менее я не сомневаюсь, что рано или поздно наши гости нас найдут. Они наверняка замышляют что-то очень героическое.

Фиалка и о боже торопливо спускались по лестнице.

– Ты знаешь, как выбраться отсюда? – спросила Фиалка.

– А ты?

– Кажется, есть… что-то вроде прохода, какое-то место. Если пройти сквозь него, можно вернуться в реальный мир.

– А ты знаешь, где оно находится?

– Нет! Я здесь впервые в жизни! Мне натянули на голову мешок! Я ведь всего-навсего собирала детские зубки! – Фиалка разрыдалась. – Тебе дают список, ты проходишь пятиминутный курс обучения, а еще с тебя удерживают десять пенсов в неделю за лестницу. Знаю, знаю, с маленьким Вильямом Рубином я ошиблась, но нужно ведь предупреждать! Мне сказали, я должна забирать все зубы, которые…

– Ошибку? – переспросил Перепой, вежливо подталкивая Фиалку в спину.

– Он спал, сунув голову под подушку, но нам зачем-то ведь выдают клещи, и никто не говорил, что я не должна…

«У нее определенно приятный голос, – подумал о боже. – Хотя и чуть-чуть скрипучий. Странное ощущение: как будто слушаешь говорящую флейту…»

– Думаю, нам нужно побыстрее выбираться отсюда. Иначе нас могут услышать, – намекнул он.

– А чем ты занимаешься? – поинтересовалась Фиалка.

– Э… так, ничем определенным… Я…

Перепой пытался думать, несмотря на жуткую головную боль. И вдруг ему в голову пришла мысль, которая могла показаться удачной только после хорошей порции спиртного. Спиртное, вероятно, выпил кто-то другой, но мысль пришла в голову о боже.

– На самом деле я бог свободной профессии, – сказал он как можно бодрее.

– Как можно быть богом свободной профессии?

– Понимаешь, если другие боги вдруг берут выходной, я их заменяю. Да-да, именно так.

Собственная изобретательность настолько его впечатлила, что о боже уже не мог остановиться:

– И столько у меня работы! Иногда с ног валюсь. Вечно меня дергают. Представить себе не можешь. Какое-нибудь божество обратится в белого быка или лебедя, нацелившись где-нибудь хорошо провести время, и зовет меня: «Перепой, старый приятель, подежурь тут немножко, будь добр. Послушай молитвы и все прочее». У меня и личной жизни-то совсем нет, но в наше время отказываться от работы…

Глаза Фиалки округлились от восхищения.

– А сейчас ты тоже кого-нибудь замещаешь? – спросила она.

– Да, конечно… бога похмелья…

– Бога похмелья? Какой ужас.

Перепой опустил взгляд на свою заляпанную, помятую тогу.

– Не могу не согласиться…

– У тебя не очень-то хорошо получается.

– Сам знаю.

– Тебе больше подошло бы быть каким-нибудь важным богом, – с восхищением произнесла Фиалка. – Так и представляю тебя на месте Ио или Рока…

Перепой смотрел на нее, открыв рот от удивления.

– Я как-то сразу поняла, что на роль мелкого, мерзкого божка ты совсем не подходишь, – продолжала она. – Да с такими икрами ты мог бы стать самим Оффлером!

– Правда? Ну, э-э… Почему бы и нет? То есть… как это «мог бы»? Я периодически его подменяю. Конечно, приходится носить клыки и так далее…

И вдруг он почувствовал у своего горла чей-то меч.

– Ну, как воркуется, голубки? – осведомился Сетка.

– Не смей его трогать! – закричала Фиалка. – Он – бог! Ты еще пожалеешь!

Перепой очень осторожно проглотил комок в горле. Меч был крайне острым.

– Бог? – переспросил Сетка. – И чего же ты бог?

– Немного того, немного сего, – пробормотал о боже.

– Вот это да! – воскликнул Сетка. – Я потрясен. О, мне следует вести себя крайне осмотрительно, верно? Не хочется, чтобы ты испепелил меня молнией. Это расстроит все мои планы…

О боже не смел даже головой дернуть, но самым краешком глаза он заметил быстро пробежавшие по стене тени.

– Что, молнии закончились? – насмешливо произнес Сетка. – Знаешь, я никогда…

Что-то заскрипело.

Лицо Сетки находилось всего в нескольких дюймах от глаз Перепоя, и о боже сразу заметил, как изменилось его выражение.

Глаза бандита закатились. Губы растянулись в беззвучном оскале.

Перепой осторожно сделал шаг назад. Меч остался висеть в воздухе. Сетка дрожал, как человек, которому очень хочется обернуться и посмотреть, что у него за спиной, и который слишком боится это сделать.

Для о боже в скрипе не было ничего необычного.

Он посмотрел на площадку.

– Кто его сюда притащил? – спросила Фиалка.

Это был платяной шкаф. Из темного дуба и украшенный замысловатой резьбой, которая, согласно замыслу резчика, должна была превратить обычный вертикальный ящик в нечто иное.

– Может, ты попытался поразить его молнией и что-то напутал? – предположила зубная фея.

– А? – откликнулся Перепой, переводя взгляд с замершего мужчины на шкаф.

Шкаф был настолько обычным, что казался… странным.

– Ну, то есть слово «молния» начинается с буквы «м», а «шкаф»… «шкаф»…

Фиалка замолкла, хотя губы ее продолжали шевелиться.

«Я увлечен девушкой, которая не знает, с какой буквы начинается слово «шкаф», – горько подумал Перепой какой-то частичкой своего мозга. – А с другой стороны, она увлечена существом, одетым в тогу, на которой словно бы пировало семейство дурностаев. В общем и целом мы друг друга стоим».

Но основная часть его мозга думала: «Почему этот мужчина так странно себя ведет? Это же обычный платяной шкаф!»

– Нет, нет, – вдруг забормотал Сетка. – Не хочу!

Меч со звоном упал на пол.

Сетка отступил, но очень медленно, словно на большее усилие его мышцы сейчас были не способны.

– Не хочешь чего? – тут же спросила Фиалка.

Сетка резко развернулся. Перепой никогда не видел ничего подобного. Люди умеют поворачиваться очень быстро, но Сетка крутанулся на месте с такой скоростью, будто кто-то положил ему руку на голову и повернул на сто восемьдесят градусов.

– Нет. Нет. Нет. Нет, – заскулил Сетка. – Нет.

Он, пошатываясь, стал подниматься по лестнице.

– Вы должны мне помочь, – прошептал он.

– В чем дело? – удивился о боже. – Это же обычный платяной шкаф. Предназначенный для того, чтобы в него вешали всю старую одежду, а для новой не оставалось места.

Двери шкафа неожиданно распахнулись.

Сетке удалось раскинуть руки и ухватиться за стенки, и на какое-то мгновение он так застыл.

А затем его как будто затянуло в шкаф, и дверцы с треском захлопнулись.

Маленький бронзовый ключик повернулся в замке.

– Нужно вытащить его оттуда! – закричал о боже, взбегая по ступеням.

– Зачем? – удивилась Фиалка. – Они не слишком-то приятные люди. Я-то знаю, что говорю. Кроме того, он… делал мне всякие непристойные предложения, когда приносил еду.

– Да, но…

Подобное лицо Перепою доводилось видеть, и не раз. В зеркале. Сетке было очень плохо.

О боже повернул ключ и открыл двери.

– Вот это да…

– Я боюсь! Я не смотрю! – вскрикнула Фиалка, выглядывая из-за его плеча.

Наклонившись, о боже поднял пару башмаков, аккуратно стоявших на дне шкафа.

Потом он осторожно поставил их на место и обошел шкаф. Задняя стенка была фанерной, а в углу он увидел выцветшую надпись: «Дратли и сыновья», Федрская улица, Анк-Морпорк».

– Он что, волшебный? – испуганно спросила Фиалка.

– Никогда не видел волшебных предметов, на которых стояло бы имя производителя, – сказал Перепой.

– Но волшебные шкафы существуют, – взволнованно произнесла Фиалка. – Если в такой шкаф войти, то окажешься в волшебной стране.

О боже снова посмотрел на башмаки.

– Ну да… разумеется.

– ДУМАЮ, Я ДОЛЖЕН ОБЪЯСНИТЬСЯ, – сказал Смерть.

– Ага, вот и мне так кажется, – кивнул Чудакулли. – У меня здесь бегают какие-то мелкие дьяволята, пожирающие носки и карандаши, а чуть раньше мы протрезвили кого-то, считающего себя богом похмелья, и сейчас половина моих волшебников пытаются развеселить фею веселья. Мы заподозрили, что что-то случилось с Санта-Хрякусом. И мы были правы, верно?

– Гекс был прав, аркканцлер, – поправил его Думминг.

– ГЕКС? КТО ТАКОЙ ГЕКС?

– Э… Гекс думает, вернее, он вычислил, что сегодня произошли серьезные изменения в природе веры, – пояснил Думминг.

Инстинктивно он чувствовал (непонятно почему), что Смерть не слишком-то жалует неживые, но думающие предметы.

– ЭТОТ ГОСПОДИН ГЕКС ПОРАЗИТЕЛЬНО СООБРАЗИТЕЛЕН. САНТА-ХРЯКУС… – Смерть запнулся. – ЕГО НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ НЕВОЗМОЖНО ВЫРАЗИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ СЛОВАМИ. ОН В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ УМЕР, НО НЕ СОВСЕМ… ВЕДЬ БОГА НЕЛЬЗЯ УБИТЬ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, РАЗ И НАВСЕГДА. СКАЖЕМ ТАК: ОН БЫЛ ОЧЕНЬ СИЛЬНО УСЕЧЕН.

– Ух ты! – воскликнул Чудакулли. – Но кому понадобилось убивать старика?

– У НЕГО ЕСТЬ ВРАГИ.

– А что он такого натворил? Пропустил чью-то трубу?

– У КАЖДОГО ЖИВОГО СУЩЕСТВА ЕСТЬ ВРАГИ.

– У каждого?

– ДА. У КАЖДОГО. МОГУЩЕСТВЕННЫЕ ВРАГИ. НО НА СЕЙ РАЗ ОНИ ЗАШЛИ СЛИШКОМ ДАЛЕКО. ОНИ СТАЛИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮДЕЙ.

– Кто такие «они»?

– ТЕ, КТО СЧИТАЕТ, ЧТО ИДЕАЛЬНАЯ ВСЕЛЕННАЯ – ЭТО КУЧКА КАМНЕЙ, ДВИЖУЩИХСЯ ПО КРИВОЙ. ТЫ КОГДА-НИБУДЬ СЛЫШАЛ ОБ АУДИТОРАХ?

– Ну, наш казначей…

– Я ИМЕЮ В ВИДУ НЕ ТЕХ АУДИТОРОВ, ЧТО ИМЕЮТ ДЕЛО С ДЕНЬГАМИ И ВСЕМ ПРОЧИМ. НО АУДИТОРОВ РЕАЛЬНОСТИ. ОНИ СЧИТАЮТ ЖИЗНЬ ГРЯЗНЫМ ПЯТНОМ НА ПРОСТЫНЕ ВСЕЛЕННОЙ. ЧУМОЙ. ГРЯЗЬЮ, КОТОРУЮ СЛЕДОВАЛО БЫ УДАЛИТЬ.

– Но чем мы им так не угодили?

– ВЫ МЕШАЕТЕ ЭФФЕКТИВНО УПРАВЛЯТЬ ВСЕЛЕННОЙ.

– А я думал, что вселенная управляется ради нас… Ну, по крайней мере, ради профессора энтропии, а всем остальным просто позволили к нему присоседиться, – задумчиво почесал подбородок Чудакулли. – Хотя лично я бы превосходно управлял Университетом, если бы эти студенты не путались у меня под ногами.

– ВОТ-ВОТ.

– И эти твои аудиторы хотят от нас избавиться?

– ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ВЫ БЫЛИ… МЕНЕЕ… ПРОКЛЯТЬЕ, ЗАБЫЛ СЛОВО. ЛЖИВЫМИ? А САНТА-ХРЯКУС – СИМВОЛ ВСЕЙ… – Смерть щелкнул пальцами, и эхо разнеслось по библиотеке. – МЕЧТАТЕЛЬНОЙ ЛЖИ?

– Лживыми? – переспросил Чудакулли. – Это я-то лживый? Да я так же честен, как длинен этот день! Да, чего тебе? – обернулся он к Думмингу, дернувшему его за балахон.

Юноша прошептал что-то Чудакулли на ухо, и тот откашлялся.

– Вообще-то, мне напомнили, что сегодня самый короткий день в году, – признался он. – Тем не менее это никак не противоречит сказанным мною словам, хотя я обязан поблагодарить коллегу за его неоценимую поддержку и постоянную готовность исправить мелкие, пусть даже совсем незначительные неточности. Я удивительно правдивый человек, сэр. Слова, произнесенные на заседаниях университетского совета, не считаются.

– Я ИМЕЛ В ВИДУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО В ЦЕЛОМ. Э-Э… ЛЮДИ ПОСТОЯННО ГОВОРЯТ ВСЕЛЕННОЙ, ЧТО ОНА НЕ ТАКАЯ, КАК ЕСТЬ.

– Ну, люди много чего говорят, – пожал плечами Чудакулли. – Кстати, а почему ты в это ввязался?

– КТО-ТО ДОЛЖЕН БЫЛ ЗАМЕНИТЬ САНТА-ХРЯКУСА. ЭТО БЫЛО ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМО. БОГА ДОЛЖНЫ ВИДЕТЬ, В БОГА ДОЛЖНЫ ВЕРИТЬ. ДО РАССВЕТА ВЕРА В САНТА-ХРЯКУСА ДОЛЖНА ВОЗРОДИТЬСЯ.

– Зачем? – спросил Чудакулли.

– ЧТОБЫ ВЗОШЛО СОЛНЦЕ.

Волшебники от удивления открыли рты.

– Я ШУЧУ КРАЙНЕ РЕДКО, – заверил их Смерть.

И в этот самый момент раздался ужасный вопль.

– Кажется, я узнал голос казначея, – поморщился Чудакулли. – А он так хорошо себя вел.

Причина казначеева вопля валялась на полу казначеевой спальни.

Это был мужчина, и он был мертв. У живого человека не может быть такого выражения лица.

Первыми сюда прибежали другие волшебники, и Чудакулли едва пробился сквозь плотную толпу.

– О боги, – сказал он. – Ну и рожа! Похоже, он умер от испуга. Что случилось?

– Насколько мне известно, – ответил декан, – казначей открыл шкаф, и оттуда вывалился он.

– Правда? Вот уж не думал, что нашего беднягу-казначея можно так испугаться.

– Нет, аркканцлер. Из шкафа выпал труп.

Казначей стоял неподалеку в уголке, и на лице его застыло привычное выражение легкой контузии.

– Ты в порядке, старина? – спросил Чудакулли. – Вычисли-ка мне одиннадцать процентов от тысячи двухсот семидесяти шести.

– Сто сорок и тридцать шесть сотых, – мгновенно ответил казначей.

– В полном порядке, – с облегчением произнес декан.

– Не понимаю, с чего ты это взял, – пожал плечами заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Если он умеет быстро считать, это еще не значит, что все остальное в полном порядке.

– В остальном нет никакой необходимости, – возразил Чудакулли. – Он должен только считать. Бедняга слегка сбрендил, но я читал о таких случаях. Он один из этих, трудитов-идиотов.

– Эрудитов-идиотов, – терпеливо поправил его декан. – Их называют эрудитами, Чудакулли.

– Ну и ладно. Такие ребята способны мигом ответить, каким днем недели было первое грюня сто лет назад…

– …Это был вторник… – тут же заявил казначей.

– …Но не могут самостоятельно завязать шнурки на своих ботинках, – продолжал Чудакулли. – Кстати, что делал этот труп в шкафу казначея? Только не надо говорить «ничего» или отпускать другие, не менее безвкусные шутки. Трупов в шкафах мы не находили со времен аркканцлера Баклби.

– А мы ведь все предупреждали Баклби, что замок слишком тугой, – вспомнил декан.

– И зачем вообще казначей полез в шкаф, да еще в такое время? – спросил Чудакулли.

Волшебники тупо заулыбались.

– Мы играли в… «сардинки», аркканцлер, – признался наконец декан.

– Во что?

– Ну, это очень похоже на «прятки», только, когда находишь спрятавшегося, нужно тоже втиснуться туда, где он прячется, – объяснил декан.

– Постойте-постойте, я хочу все выяснить для себя, – нахмурился Чудакулли. – Мои старшие волшебники играли в «прятки»?

– Совсем недолго, – ответил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Сначала мы играли в «бабушкины шаги», а потом – в «слова», а потом главный философ устроил нам истерику, потому что мы не разрешили ему писать слово «жирандоль» через «ы», а потом…

– Ушам своим не верю. Вы играли?

Декан подошел поближе.

– Это все госпожа Смит, – пробормотал он. – Если мы отказывались, она сразу начинала плакать.

– Кто такая госпожа Смит?

– Фея веселья, – мрачно заявил профессор современного руносложения. – Как только ей начинаешь перечить, ее губы сразу дрожат. Прям как студень. Просто невыносимо.

– Мы начали играть, чтобы она перестала плакать, – добавил декан. – Иногда диву даешься, сколько жидкости может помещаться в одной женщине!

– Стоит нам перестать веселиться, как она начинает плакать, – кивнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – В данный момент главный философ развлекает госпожу Смит тем, что жонглирует для нее.

– Но он не умеет жонглировать!

– Думаю, именно это ее и веселит.

– Вы хотите сказать, что все мои волшебники валяют дурака и играют в детские игры только для того, чтобы развеселить какую-то фею-истеричку?

– Э… да.

– А я думал, достаточно захлопать в ладоши и сказать, что теперь-то вы в них верите, – покачал головой Чудакулли.

– Этого вполне хватает маленьким фейкам, которые обычно порхают над лугами, – угрюмо хмыкнул профессор современного руносложения. – Но не феям в мешковатых жакетах и с доброй дюжиной носовых платков в рукавах.

Чудакулли перевел взгляд на труп.

– Кто-нибудь его знает? Похож на какого-то головореза. А где его ботинки, позвольте поинтересоваться?

Декан достал из кармана маленький стеклянный кубик и провел им над трупом.

– Очень высокие чаровские показатели, – затем объявил он. – Думаю, без волшебства тут не обошлось.

Он обшарил карманы трупа и выудил оттуда горсть маленьких белых предметов.

– Ничего себе…

– Зубы? – изумился Чудакулли. – Кто может носить в своих карманах зубы?

– Э-э, плохие боксеры, например? – предположил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Пойду попрошу Модо вынести беднягу отсюда.

– А может, нам снять с чудометра показания, чтобы показать их Гексу?.. – начал было Чудакулли.

– Перестань, Чудакулли, – перебил его декан. – Думаю, некоторые проблемы мы способны решить сами. Без помощи этой треклятой мыслящей мельницы.

Смерть осмотрел Гекса.

– МАШИНА ДЛЯ РАЗДУМИЙ?

– Э… да, сэр, – ответил Думминг Тупс. – У меня есть один вопрос, сэр… там была произнесена такая фраза… разумеется, Гекс может поверить во все… но солнце действительно не взойдет? Это ведь все-таки его работа…

– ОСТАВЬ НАС.

Думминг попятился и выскочил из комнаты.

Муравьи бегали по трубкам. Крутились шестерни. Со скрипом вращалось огромное колесо с бараньими черепами. Где-то в глубине машины пищала мышь.

– НУ? – сказал Смерть.

Через некоторое время перо начало выводить:

«+++ Время Большого Красного Рычага +++ Запрос +++»

– ТЕБЯ СЧИТАЮТ МЫСЛИТЕЛЕМ. ЛОГИЧНО ОЦЕНИ ПОСЛЕДСТВИЯ ПОТЕРИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РАСОЙ ВЕРЫ В САНТА-ХРЯКУСА. ВЗОЙДЕТ ЛИ В ТАКОМ СЛУЧАЕ СОЛНЦЕ? ОТВЕЧАЙ.

Прошло несколько минут. Шестерни вращались. Муравьи бегали. Попискивала мышь. Опустились на пружинке песочные часы. Они бесцельно покачались, а потом исчезли.

«+++ Солнце Не Взойдет +++», – написал Гекс.

– ПРАВИЛЬНО. И КАК ЭТО МОЖНО ПРЕДОТВРАТИТЬ? ОТВЕЧАЙ.

«+++ Только Нормальной И Последовательной Верой +++»

– ХОРОШО. У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ ТЕБЯ ЗАДАНИЕ, ДУМАЮЩИЙ ДВИГАТЕЛЬ.

«+++ Да. Идет Процесс Подготовки Памяти Для Записи +++»

– ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

«+++ На Человеческом Языке Это Означает: Я Собираюсь Вложить В Работу Душу +++»

– Я ПОНЯЛ. СЛУШАЙ ИНСТРУКЦИЮ. ТЫ ДОЛЖЕН ПОВЕРИТЬ В САНТА-ХРЯКУСА.

«+++ Да +++»

– ТЫ ВЕРИШЬ? ОТВЕЧАЙ.

«+++ Да +++»

– ТЫ… ВЕРИШЬ? ОТВЕЧАЙ.

«+++ ДА +++»

В путанице трубочек и труб, составляющей основу Гекса, что-то изменилось. Большое колесо заняло новое положение. Из-за стены послышалось жужжание разбуженных пчел.

– ХОРОШО.

Смерть повернулся было, чтобы выйти из комнаты, но затем остановился, когда увидел, что Гекс начал что-то быстро писать. Вернувшись, Смерть взглянул на лист бумаги.

«+++ Дорогой Санта-Хрякус, Пожалуйста, Подари Мне На Страшдество…»

– О НЕТ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПИСАТЬ ПИ… – Смерть помолчал. – ХОТЯ ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?

«+++ Я Могу, Потому Что Верю +++»

Смерть подождал, пока перо не остановилось, а потом взял в руки бумагу.

– НО ТЫ ЖЕ МАШИНА. У НЕОДУШЕВЛЕННЫХ ПРЕДМЕТОВ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЖЕЛАНИЙ. ДВЕРНАЯ РУЧКА НЕ МОЖЕТ НИЧЕГО ХОТЕТЬ, КАКИМ БЫ СЛОЖНЫМ НИ БЫЛ ЕЕ МЕХАНИЗМ.

«+++ Желания Есть У Всех, Не Все Их Могут Выразить +++»

– ТУТ ТЫ, НАВЕРНОЕ, ПРАВ, – согласился Смерть.

Он подумал о крошечных красных лепестках в черных глубинах и дочитал письмо до конца.

– Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, ЧТО ЭТО ЗА ПРЕДМЕТЫ. И СОМНЕВАЮСЬ, ЧТО МЕШОК ТОЖЕ КОГДА-ЛИБО О НИХ СЛЫШАЛ.

«+++ Очень Жаль +++»

– НО МЫ СДЕЛАЕМ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, – пообещал Смерть. – ЧЕСТНО ГОВОРЯ, МНЕ ХОЧЕТСЯ, ЧТОБЫ ЭТА НОЧЬ ПОСКОРЕЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ. ДАРИТЬ КУДА ТРУДНЕЕ, ЧЕМ ПОЛУЧАТЬ. – Он пошарил в мешке. – СЕЙЧАС ПОСМОТРИМ… СКОЛЬКО, ГОВОРИШЬ, ТЕБЕ ЛЕТ?

Сьюзен осторожно поднималась по лестнице, держа руку на рукояти меча.

Думминг Тупс стыдился того, что он, волшебник, ждет прихода Санта-Хрякуса. Поразительно, как люди порой определяют роли для себя, заковывая в кандалы свой жизненный опыт, а потом удивляются судьбе, выпавшей им согласно рулетке вселенной. «Вот он я, – говорят они, – простой торговец рыбой, оказавшийся у штурвала гигантского авиалайнера, потому что команда отведала зараженного вирусом «королевского цыпленка». Кто бы мог подумать!» «А вот она я, простая домохозяйка, которая отправилась в банк, чтобы положить туда деньги, вырученные от продажи багажников Ассоциацией детских садов, а теперь пытается скрыться от погони с миллионом украденных долларов и красавчиком-мужчиной из Ассоциации защиты цыплят от избиения. Ну просто поразительно!» «А вот он я, обычный хоккеист, который вдруг понял, что он – сын божий, заимел пятьсот фанатично преданных последователей и сейчас живет в небольшой коммуне в городке под названием Просветление, Южная Калифорния. Нет, это невероятно!»

«Вот она я, – думала Сьюзен. – Практично мыслящая гувернантка, которая может складывать числа снизу вверх гораздо быстрее, чем остальные люди складывают их сверху вниз, и я поднимаюсь внутри принадлежащей зубной фее башни, напоминающей по форме зуб, а вооружена я принадлежащим самому Смерти мечом…

О, как бы мне хотелось, чтобы в течение хотя бы одного месяца, одного-единственного месяца, со мной не приключалось ничего подобного».

Она слышала доносившиеся сверху голоса. Кто-то что-то говорил о замке́.

Сьюзен перегнулась через перила.

Лестничная площадка, расположенная чуть выше, выглядела так, словно кто-то разбил там лагерь. Валялись коробки, в углу лежали свернутые спальные мешки. Двое мужчин сидели на ящиках и внимательно наблюдали за третьим, скрючившимся у двери в изогнутой стене. Один из мужчин был просто огромным, Сьюзен еще не приходилось таких видеть. Он был одним из тех толстяков, глядя на которых сразу понимаешь: под этой бесформенной одеждой спрятан вовсе не жир, а сплошные мышцы. Что же до второго…

– Привет, – услышала она за спиной чей-то веселый голос. – А как тебя зовут?

Сьюзен заставила себя медленно обернуться.

Сначала она увидела один глаз – серый, блестящий, а потом появился и второй – бело-желтый, с крошечной точкой на месте зрачка.

Глаза эти находились на дружелюбном бело-розовом лице, окаймленном вьющимися волосами. Лицо было по-мальчишески красивым, вот только уставившиеся на Сьюзен разные глаза производили впечатление, будто они были украдены у другого человека. Ну, или у двух человек.

Сьюзен было дернула рукой, но юноша опередил ее. Убранный в ножны меч Смерти неведомым образом очутился в его пальцах.

– Ах! Ах! – насмешливо воскликнул юноша и легко увернулся, когда Сьюзен попыталась отобрать меч. – Так-так-так! Ничего себе. Белая костяная рукоятка, достаточно безвкусные украшения в виде костей и черепов… Второе по популярности оружие Смерти – я не ошибся? Ну и ну! И что только не случается в канун страшдества! А ты, значит, Сьюзен Сто Гелитская. Сама аристократия. Мне следовало бы раскланяться. – Он, пританцовывая, отскочил назад. – Но, боюсь, ты совершила необдуманный поступок…

Раздался щелчок, за которым последовал восторженный вопль колдовавшего у двери волшебника.

– Да! Да! Левой рукой и деревянной отмычкой! Как просто!

Тут он заметил, что все смотрят на него, даже Сьюзен, и нервно закашлялся.

– Э… мне удалось открыть пятый замок, господин Чайчай! Никаких проблем! Все было основано на Оккультной Последовательности Воддли! Любой дурак справился бы, если бы знал ее.

– Я ее знаю, – сказал Чайчай, глядя на Сьюзен.

– А…

Воцарилась тишина. Сьюзен почти слышала, как шестеренки в голове у волшебника судорожно крутятся, пытаясь найти выход из положения. Чайчай не раз и не два давал понять, что ненужные люди ему не нужны.

– …Но… с… инте… рес… ными тонкостями, – медленно произнес волшебник. – Да. Очень хитрая штуковина. Думаю, пора приступать к замку номер шесть…

– Как ты узнал, что я – это я? – спросила Сьюзен.

– Легко, – ответил Чайчай. – По «Книге пэров» Твурпа. Фамильный девиз: «Нон теметис мессор», что означает: «Жнеца да не убоись». Эту книжку мы чуть ли не наизусть вызубрили. Ха, старик Мерисет именовал ее «Книгой клиентов». Никто не смеялся, кроме него, конечно. Да, я знаю о тебе. Достаточно много. Твой отец был известным человеком. Быстро прошел очень долгий путь. Что же касается твоего дедушки… взять, к примеру, его девиз. И это называется хорошим вкусом? О, тебе, конечно, не следует опасаться Мрачного Жнеца, верно? Или все-таки следует?

Сьюзен попыталась исчезнуть. Не получилось. Она чувствовала, что тело ее остается постыдно твердым.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – пожала плечами она. – Кстати, а кто ты такой?

– Прошу прощения. Меня зовут Чайчай, Джонатан Чайчай. К вашим услугам.

Сьюзен сложила слоги в голове.

– То есть два чая?

– Нет, я же сказал, меня зовут Тчай-Тчай, – повторил Чайчай. – С дикцией у меня все нормально. И твои попытки меня рассердить и тем самым отвлечь мое внимание заранее обречены на провал. Меня могут рассердить только очень важные проблемы. Как, кстати, у тебя дела, господин Дерни? Если замки зачарованы согласно Последовательности Воддли, шестой должен открываться медью и сине-зеленым светом. Если, конечно, нет каких-либо интересных тонкостей…

– Э… сейчас попробую, господин Чайчай…

– Думаешь, твой дедушка попытается тебя спасти? Придет на помощь? Но теперь у меня есть его меч, понимаешь? Крайне забавно, крайне…

Раздался еще один щелчок.

– Шестой замок, господин Чайчай!

– Неужели?

– Э… заняться седьмым?

– Будь так любезен. Ключ к нему – чистый белый свет, – промолвил Чайчай, по-прежнему не сводя со Сьюзен глаз. – Но это уже не важно. Кстати, спасибо. Ты мне очень помог.

– Э…

– Да, можешь идти.

Сьюзен заметила, что Дерни даже не удосужился собрать книги и инструменты. Раздался хлопок, и волшебник, мигом развив сверхзвуковую скорость, умчался вниз по лестнице – видимо, он очень боялся, что Чайчай может передумать и окликнуть его.

– Так вот зачем ты сюда явился, – хмыкнула Сьюзен. Юноша был одет как типичный наемный убийца, а типичного наемного убийцу разозлить очень легко. – Так ты обычный ворюга?

Чайчай возбужденно заплясал.

– Вор? Я? О нет, госпожа, я вовсе не вор. Но если бы я таковым был, то мог бы украсть огонь у самих богов.

– У нас уже есть огонь.

– Ну, боги вечно придумывают что-нибудь полезное. Нет, воры – вот эти господа. Обычные грабители. Вполне приличные, но вы вряд ли захотели бы сидеть с ними за одним столом. Это Средний Дэйв, а экспонат «Б» зовут Банджо. Он может говорить. Иногда.

Средний Дэйв кивнул Сьюзен. Она уже видела подобные взгляды. А вдруг ей удастся это использовать…

Нужно что-то придумать. Как все запуталось (не говоря уже о волосах). Она не может повернуть время вспять, не может стать невидимой, да и волосы ее вели себя как самые обычные волосы.

Тут она в основном была нормальной. Здесь Сьюзен была той, кем всегда хотела быть.

Но, проклятье, как не вовремя!

Дерни, прыгая по лестнице, молился. Он не верил в богов – волшебники и боги вообще не больно-то ладят, – но тем не менее с жаром твердил искреннюю молитву раскаявшегося атеиста.

И никто не окликнул его. Никто не погнался за ним.

Поэтому, мощным усилием воли вернувшись в свое обычное полупаническое состояние, Дерни замедлил бег, чтобы, чего доброго, не поскользнуться и не упасть.

Именно в этот момент он заметил, что обычные гладкие и белые ступени сменились очень большими, покрытыми выбоинами плитами. Свет тоже изменился, а потом ступени кончились, и Дерни едва не упал, оказавшись на ровной площадке там, где, по идее, должна была продолжаться лестница.

Его вытянутая вперед рука коснулась рассыпающихся кирпичей.

А потом появились духи прошлого, и он понял, где оказался. Он очутился во дворе пансиона мамаши Вымблерстон. Его мать страстно желала, чтобы он получил образование и стал волшебником, но, к сожалению, она также считала, что пятилетнему мальчику очень идут длинные кудряшки.

Это была зона охоты Ронни Дженкса.

Взрослая память и знания подсказывали Дерни, что Ронни был просто безграмотным тупоголовым семилетним пацаном, мозг которому вполне успешно заменяли мускулы. Но детские глаза того же Дерни видели в Ронни воплощенное землетрясение с одной заложенной ноздрей, оцарапанными коленями, сжатыми кулаками и пятью мозговыми клетками, отвечавшими в основном за церебральное ворчание, которое у Ронни сходило за речь.

О боги. Вот за этим деревом обычно прятался Ронни. Оно и сейчас выглядело огромным и угрожающим.

Кстати о богах. Только им одним было ведомо, как он, Дерни, здесь оказался. Впрочем, тогда он был тощим мальчиком, но сейчас он значительно крупнее Ронни Дженкса. О, с каким удовольствием он отпинает этого…

А потом тень закрыла солнце, подул легкий ветерок, и Дерни вдруг ощутил, как его длинные кудряшки взметнулись…

Чайчай задумчиво посмотрел на дверь.

– Полагаю, мне следует ее открыть, – сказал он. – После стольких-то хлопот…

– Ты хочешь управлять детьми при помощи их зубов, – заявила Сьюзен.

– Звучит довольно странно, не так ли? Особенно в твоей интерпретации. Но это всего лишь обычная симпатическая магия. Твой дедушка попытается тебя спасти, как ты думаешь? Впрочем… вряд ли он сможет это сделать. Здесь он бессилен. Скорее всего, он даже прийти сюда не сможет. Наверное, поэтому он решил послать тебя?

– Конечно, нет! Он…

Сьюзен замолчала.

«А ведь так и было, – подумала она, чувствуя себя полной дурой. – Ловко… Он очень долго изучал людей и кое-чему у них научился. Для ходячего скелета он очень даже умен…

Но… насколько умен Чайчай? Или он так восхищен собственным умом, что не видит очевидного? Ведь если Смерть…» Сьюзен быстренько оборвала эту мысль, побоявшись, что глаза выдадут ее.

– Вряд ли он явится сюда, – сказала она. – Он же не такой умный, как ты, господин Чайчай.

– Тчай-Тчай, – машинально поправил Чайчай. – Что ж, очень жаль.

– Но неужели ты думаешь, что все это сойдет тебе с рук?

– Вот те на! Ушам своим не верю! Вот уж не думал, что эту фразу действительно произносят вслух! – И он вдруг оказался совсем рядом. – Мне все это уже сошло. Санта-Хрякуса больше нет. И это только начало. Конечно, мы будем продолжать собирать зубы. Ведь возможности…

Послышался грохот, словно где-то далеко сошла с гор лавина. Это дремлющий Банджо вдруг очнулся, отчего его нижние склоны задрожали. Лежавшие на коленях огромные ладони начали сжиматься в кулаки.

– Что-что? – спросил он.

Чайчай замолчал и вроде бы даже удивился.

– О чем это ты?

– Ты сказал, что Санта-Хрякуса больше нет, – пояснил Банджо и встал, будто горный хребет, выдавливаемый столкнувшимися континентами.

Руки его висели на уровне коленей.

Некоторое время Чайчай смотрел на него, а потом перевел взгляд на Среднего Дэйва.

– Он вообще знает, чем мы тут занимались? – поинтересовался он. – Ты ему что, ничего не объяснил?

Средний Дэйв пожал плечами.

– Санта-Хрякус должен быть, – сказал Банджо. – Без Санта-Хрякуса нельзя.

Сьюзен опустила взгляд. Серые пятна разрастались на белом мраморе. На одном таком пятне она стояла. Похожее пятно обосновалось под Банджо. А вокруг ног Чайчая, словно осы вокруг банки с вареньем, танцевали черные точки.

«Они что-то ищут», – подумала Сьюзен.

– Но ты же не веришь в Санта-Хрякуса, верно? – спросил Чайчай. – Такой большой мальчик…

– Верю, – возразил Банджо. – Что значит «Санта-Хрякуса больше нет»?

Чайчай показал на Сьюзен.

– Она это сделала. Это она его убила.

От столь безапелляционной наглости Сьюзен даже слегка обалдела.

– Я не убивала его! – воскликнула она. – Это…

– Убила!

– Нет!

– Убила!

Лысая голова Банджо медленно повернулась к Сьюзен.

– Что случилось с Санта-Хрякусом?

– Он, конечно, не умер, – объяснила Сьюзен. – Но Чайчай сделал его очень-очень больным…

– Да кого это вообще интересует? – выкрикнул Чайчай и отошел, пританцовывая. – Банджо, можешь мне поверить. У тебя будет столько подарков, сколько ты захочешь, когда мы закончим.

– Санта-Хрякус должен быть, – проворчал Банджо. – Иначе не будет страшдества.

– Это всего-навсего очередной праздник солнца, – отмахнулся Чайчай. – Он…

Средний Дэйв встал и положил руку на рукоять меча.

– Мы уходим, Чайчай, – сказал он. – Я и Банджо. Мне все это не нравится. Я не против грабежа, я не против воровства, но так поступать нечестно. Банджо! Ты немедленно идешь со мной.

– Что значит «Санта-Хрякуса больше нет»? – повторил Банджо.

Чайчай снова указал на Сьюзен:

– Это она во всем виновата. Хватай ее!

Банджо сделал несколько шагов, но вдруг остановился.

– Наша мама говорила, что девочек обижать нельзя, – проворчал он. – Нельзя дергать за волосы…

Здоровый глаз Чайчая закатился. Собравшиеся вокруг его ног серые пятна уже как будто бурлили, неотступно следуя за убийцей по пятам. Возле Банджо тоже прыгали тени.

«Ищут, – подумала Сьюзен. – Они ищут способ войти».

– Кажется, я тебя раскусила, Чайчай, – как можно мягче сказала она, краем глаза наблюдая за Банджо. – Ты – придурочный мальчишка, которого все боятся, правильно?

– Банджо! – рявкнул Чайчай. – Я же приказал схватить ее…

– Наша мама говорила…

– Вечно хихикающий, вечно суетящийся, – продолжала Сьюзен. – Но даже самые заядлые драчуны не рискуют тебя трогать – ведь ты сразу бросаешься на обидчика и начинаешь кусаться и лягаться как безумный. Ты ребенок, которому все равно: он может швырнуться в кошку камнем, а может сжечь ее заживо.

Она с удовольствием отметила, что во взгляде Чайчая мелькнула злоба.

– Заткнись.

– Готова поспорить, никто не хотел играть с тобой, – не успокаивалась Сьюзен. – У тебя не было друзей. Дети сразу видят таких, как ты, уж они-то в людях разбираются, хотя и не знают правильных слов…

– Я сказал, заткнись! Банджо, хватай ее!

Получилось! Она поняла это по его голосу. Там появилась дрожь, которой раньше не было.

– Маленький мальчик, – говорила она, не спуская глаз с его лица, – который заглядывал куколкам под платья…

– Я этого не делал!

Банджо явно забеспокоился.

– Наша мама говорила…

– К черту вашу маму! – рявкнул Чайчай.

Средний Дэйв с глухим звоном достал меч из ножен.

– Что ты сказал о нашей маме? – прошептал он.

«Теперь ему придется следить сразу за троими», – подумала Сьюзен.

– Готова поспорить, никто не играл с тобой, – повторила Сьюзен. – А еще… некоторые твои поступки наверняка скрывали, о них старались не говорить, верно?

Чудовищно огромный мужчина был совсем близко. Она видела, как нерешительность исказила его лицо. Здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, губы шевелились, словно разум этого взрослого младенца сотрясал какой-то чудовищный конфликт.

– Наша… наша мама… наша мама говорила…

Темные пятна пробежали по полу и образовали огромную тень, которая темнела и росла с поразительной скоростью. Вот она уже поднялась над площадкой, приобрела форму…

– Так вы плохо себя вели, маленькие негодники?!

Огромная женщина нависла над мужчинами. В одной ее мясистой ладони был зажат пучок хворостин толщиной с мужскую руку.

Странное существо зарычало.

Средний Дэйв посмотрел на гигантское лицо Ма Белолилий. Каждая пора на ее коже напоминала пещеру. Каждый коричневый зуб был размером с могильный камень.

– Ты позволил ему попасть в беду, а, Дэйви? Не усмотрел, да?

Средний Дэйв попятился.

– Нет, мамочка… нет…

– А ты, Банджо? Опять приставал к девочкам? Ну сейчас я тебе задам!

– Прости, мамочка, мамочка, прости. Не-е-е-ет, мамочка, прости, прости, прости…

Потом фигура снова повернулась к Среднему Дэйву.

Меч выскользнул из его рук. Лицо словно оплыло.

Средний Дэйв заплакал.

– Нет, мамочка, нет, мамочка, нет…

Он захрипел и упал на пол, схватившись за грудь. А потом исчез.

Чайчай расхохотался.

Сьюзен похлопала его по плечу, а когда он обернулся, изо всех сил врезала ему в челюсть.

Вернее, попыталась, честно попыталась. Но его рука оказалась проворней и схватила Сьюзен за запястье. Оно словно бы оказалось в стальных тисках.

– О нет, – сказал он. – Я так не думаю.

Краем глаза Сьюзен заметила, что Банджо ползет к тому месту, где только что был его брат. Ма Белолилий тоже исчезла.

– Это место проникает в сознание, верно? – спросил Чайчай. – Оно к каждому пытается найти свой подход. Но я всегда ладил со своим внутренним ребенком.

Другой рукой он схватил Сьюзен за волосы и пригнул к полу.

Сьюзен закричала.

– Ага, так куда веселее, – прошептал Чайчай.

Но вдруг Сьюзен почувствовала, что его хватка ослабла. Послышался глухой шлепок, словно бифштекс упал на каменный пол, и мимо нее на спине пролетел Чайчай.

– Нельзя дергать девочек за волосы, – проворчал Банджо. – Это плохо.

Чайчай сгруппировался, как акробат, и затормозил у перил площадки.

Поднявшись, он достал из ножен меч.

Лезвие было невидимым в ярком свете башни.

– Значит, легенды оказались правдой, – покачал головой он. – Лезвие такое тонкое, что его не видно. Отлично позабавлюсь. – Он взмахнул мечом. – Надо же, какой легкий.

– Ты не посмеешь его использовать. Иначе мой дедушка обязательно придет за тобой, – сказала Сьюзен, делая шаг к нему.

Она заметила, как здоровый глаз Чайчая судорожно дернулся.

– Он приходит за всеми, но я буду готов к встрече с ним.

– Он очень целеустремленный, – предупредила Сьюзен, подходя совсем близко.

– Значит, мы с ним похожи.

– Возможно, господин Чайчай.

Он взмахнул мечом – у нее совсем не было времени на то, чтобы пригнуться.

А потом Чайчай взмахнул мечом еще раз, и снова Сьюзен встретила его удар, гордо подняв голову.

– Здесь этот меч не работает, – пояснила она замершему от изумления Чайчаю. – Его клинок тут не существует. Ведь здесь нет Смерти!

Она влепила ему звонкую пощечину.

– Привет. Я – твоя внутренняя няня!

Больше она не била его, нет, – просто протянула руку, схватила за подбородок и толкнула через перила.

Чайчай крутнулся в ловком сальто. Она даже не поняла, каким образом это у него получилось. Он как будто сумел уцепиться за воздух.

Стремительно рванувшись вперед, Чайчай поймал Сьюзен свободной рукой и утянул за собой в пропасть. Она едва-едва успела ухватиться за перила. Правда, потом она зачастую думала, что перила сами поймали ее.

Покачиваясь на ее руке, Чайчай задумчиво смотрел вверх. Потом он зажал рукоятку меча в зубах, опустил освободившуюся руку к поясу…

Вопрос: «Достаточно ли безумен этот человек, чтобы убить того, кто его держит?» – был задан очень быстро, и ответ на него был получен практически мгновенно. Она дернула ногой и сильно ударила Чайчая по уху.

Ткань рукава затрещала и начала рваться. Чайчай попытался перехватить руку. Она ударила его ногой еще раз, и рукав оторвался. Несколько мгновений наемный убийца держался за пустоту, а на лице его застыло выражение человека, пытавшегося решить сложную задачу. А потом он полетел вниз, становясь все меньше и меньше…

Он упал прямо на сложенную внизу кучу, разбросав детские зубки по всему мраморному полу. Дернулся пару раз…

И исчез.

Ладонь, похожая на гроздь бананов, подняла Сьюзен над перилами.

– Можно попасть в беду, если бить девочек, – предупредил Банджо. – Девочек обижать нельзя.

Раздался щелчок.

Двери распахнулись. Холодный белый туман растекся по полу.

– Наша мама… – сказал Банджо, пытаясь осмыслить все увиденное. – Наша мама была здесь…

– Да, – кивнула Сьюзен.

– Но это была не наша мама, потому что нашу маму похоронили…

– Да.

– Мы видели, как засыпали могилу и все такое.

– Да, – повторила Сьюзен и добавила про себя: «Ты это очень хорошо помнишь».

– А куда ушел Дэйви?

– Э… в другое место, Банджо.

– В хорошее? – неуверенно спросил громила.

Сьюзен с удовольствием воспользовалась возможностью сказать правду или, по крайней мере, не совсем ложь.

– Возможно.

– Лучше, чем здесь?

– Не знаю точно, но многим людям то место нравится.

Банджо посмотрел на нее розовыми поросячьими глазками. На мгновение лицо пятилетнего ребенка стало лицом тридцатипятилетнего мужчины.

– Это хорошо, – сказал он. – Значит, он снова увидит нашу маму.

Но, похоже, такой длинный разговор утомил его. Тело Банджо вдруг обмякло.

– Я хочу домой, – сообщил он.

Она посмотрела на его заляпанное грязью лицо, пожала плечами, достала из кармана носовой платок и поднесла его ко рту Банджо.

– Плюнь, – велела она.

Банджо подчинился.

Сьюзен вытерла платком грязь с его лица и вложила тряпочку в огромную ладонь.

– Высморкайся хорошенько, – приказала она, отошла подальше и выждала, пока не стихнет эхо от взрыва. – Оставь платочек себе, – улыбнувшись, произнесла она. – И пожалуйста, заправь рубашку.

– Хорошо, госпожа.

– А теперь спустись вниз и вымети все зубы из круга. Сможешь?

Банджо кивнул.

– Что ты сможешь? – решила проверить Сьюзен.

Банджо сосредоточился.

– Вымести все зубы из круга, госпожа.

– Хорошо. Тогда ступай.

Она проводила его взглядом, потом повернулась к белой двери. Она была уверена, что седьмой замок волшебник не открывал.

Комната за дверью была абсолютно белой, и густой, стелившийся по полу туман приглушал звуки шагов.

В комнате стояла кровать. Огромная, с пологом на четырех столбах, очень старая и пыльная.

Сначала Сьюзен было подумала, что на кровати никого нет, но затем заметила лежавшую в груде подушек фигуру, похожую на сухонькую старушку в домашнем чепце.

Старушка повернула голову и радостно улыбнулась Сьюзен.

– Здравствуй, дорогуша.

Сьюзен не помнила свою бабушку. Мать отца умерла, когда она была совсем маленькой, а со стороны матери… бабушки просто не существовало. Но ей хотелось бы иметь именно такую бабушку.

Вредная и противно реалистичная часть ее разума тут же заявила, что таких бабушек, о которых мечтает она, просто не бывает на свете.

Сьюзен показалось, что до нее донесся детский смех. Потом он прозвучал еще раз. Где-то очень далеко, почти на грани слышимости, играли дети. Звук детского смеха всегда ее успокаивал.

Главное – не слышать, о чем там детишки говорят.

– Нет, – неожиданно сказала Сьюзен.

– Прошу прощения, дорогуша? – не поняла старушка.

– Ты не зубная фея.

О боги, здесь было даже лоскутное одеяло…

– Как это не зубная фея? Она самая, дорогуша.

– Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие большие зубки?.. Ничего себе, у тебя и шаль есть.

– Я чего-то не понимаю, милая…

– Но вот кресло-качалку ты забыла, – покачала головой Сьюзен. – Кресло-качалка обязательно должно быть.

Сзади что-то хлопнуло, и послышался затихающий скрип. Она не обернулась.

– Если сейчас еще появится котенок, играющий с клубочком, я за себя не отвечаю, – твердо сказала Сьюзен и взяла стоявший рядом с кроватью подсвечник.

Он показался ей достаточно тяжелым.

– Я считаю, что ты ненастоящая, – спокойным голосом продолжала она. – Этот дом не может принадлежать маленькой старушке, укутанной в шаль. Ты появилась из моей головы. Так ты пытаешься защититься. Копаешься в головах людей, чтобы определить, как на них лучше воздействовать.

Она махнула подсвечником, и тот легко прошел сквозь лежавшую на кровати фигуру.

– Видишь? Ненастоящая.

– Как раз я – настоящая, – возразила старушка, меняя очертания. – А вот подсвечник – нет.

Сьюзен посмотрела на кровать.

– Не-ка, – усмехнулась она. – Теперь ты выглядишь куда кошмарнее, но я тебя не боюсь. И такой тебя тоже. – Фигура на кровати принимала все новые очертания. – И отцом меня не испугать. О боги. Что, в запасе совсем ничего не осталось? Пауки мне нравятся. Змей я не боюсь. Собаки? Нет. Крысы? Я люблю крыс. Извини, ну вот этим вообще никого не испугаешь!

Она схватила последнее возникшее на кровати существо. И его форма перестала меняться. Существо было похоже на сморщенную обезьянку, но с большими и глубокими глазами, расположенными под густыми, нависающими балконами-бровями. Шерсть была серой и жидкой. Существо попыталось вырваться и тяжело задышало.

– Меня нелегко напугать, – предупредила Сьюзен, – зато очень легко рассердить.

Существо обмякло в ее руке.

– Я… я… – пробормотало оно.

Сьюзен решила его отпустить.

– Ты – страшила, правильно?

Когда она разжала пальцы, существо без сил упало на кровать.

– Не просто страшила, – пробормотало оно.

– Что это значит?

– Я – Страшила с большой буквы, – сказал страшила.

Сьюзен только сейчас обратила внимание на его жуткую худобу, на шерсть с проседью, на обтянутые тонкой кожей кости…

– То есть самый первый страшила?

– Я… я помню, когда земля была другой. Лед. Он наступал много раз. А еще… Как вы их называете? – Существо чихнуло. – Суша, большие куски суши… они тоже были другими…

Сьюзен присела на кровать.

– Ты имеешь в виду континенты?

– …Все они были другими. – Черные запавшие глаза смотрели на Сьюзен, а потом существо вдруг вскочило и замахало длинными костлявыми руками. – Я был кромешной тьмой в пещере! Я был тенью среди деревьев! Ты слышала о… первобытном ужасе? Так вот, это тоже был… я! Я был… – Страшила согнулся и закашлялся. – А потом… появился этот… ну, ты знаешь, светлый и яркий… молния, которую можно было носить с собой… горячий, как маленькое солнце… И не стало больше темноты, остались только тени, а потом появились топоры, топоры в лесу, а потом… а потом…

– И тем не менее страшилы никуда не делись, – пожала плечами Сьюзен. – Они живут и здравствуют.

– Они прячутся под кроватями! Скрываются в буфетах! Но… – Страшила едва отдышался. – Если бы ты видела меня тогда… в старые времена… когда люди спускались в пещеры, чтобы нарисовать сцены охоты… Я был ревом в их головах… и от страха желудки выпадали у них из задниц…

– Ну, старое уходит, новое приходит, – абсолютно серьезно заявила Сьюзен.

– …Все остальные возникли много позже… они не знали, что такое первобытный ужас. Они знали только… – Даже в шепоте страшилы была слышна насмешка. – Темные углы. А я был самой темнотой! Я был первым! А потом я стал ничуть не лучше этих, нынешних… пугал служанок, портил сметану… прятался в тенях. И вдруг однажды ночью я подумал… что я вообще здесь делаю?

Сьюзен понимающе кивнула. Страшилы не отличаются сообразительностью. Да и вообще, осмысление такой штуки, как экзистенциальная неопределенность, – процесс довольно долгий и мучительный даже для куда более светлых умов. Впрочем, ее дедушка… мыслил очень похоже. Вот к чему приводит слишком частое общение с людьми. Ты больше не хочешь быть таким, каким тебя представляют, и начинаешь пытаться стать таким, каким хочется тебе самому. Зонтики, серебряные расчески…

– К чему все это? Так ты подумал, да?

– …Стал пугать детей… приходить по ночам… И начал наблюдать за ними. Во времена льда детей было немного… были большие люди и были маленькие люди, но не дети… И… вдруг я понял… у них в головах совсем другой мир… Старые времена еще живы… в их маленьких головках… Старые времена… Когда все было молодым.

– И ты решил выбраться из-под кровати…

– Я наблюдал за ними… оберегал их…

Сьюзен с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть.

– А зубы?

– О… зубы нельзя оставлять без присмотра: кто-нибудь может найти их и натворить всяких страшных бед. А я любил детей, не хотел, чтобы кто-нибудь причинял им вред… – пробулькал страшила. – Я никогда не хотел обижать их, просто наблюдал. Сторожил зубы… а иногда просто слушал…

Он продолжал бормотать, а Сьюзен думала и все не могла понять, как же ей поступить – пожалеть беднягу или (второй вариант нравился ей все больше) раздавить ногой.

– …И зубы… они помнят…

Страшила начал дрожать всем тельцем.

– А деньги? – спросила Сьюзен. – Мне не приходилось встречать богатых страшил.

– …Везде деньги… зарыты в норах… старые сокровища… в спинках диванов… их только прибавляется… вложения… деньги за зубы, очень важно, часть волшебства, чтобы было безопасно, чтобы было надежно, иначе – воровство… и я все помечал… хранил… а потом пришла старость, но я нашел людей… – Существо хихикнуло, и на мгновение Сьюзен стало жаль тех людей из древних пещер. – Они не задавали вопросов, верно? Получали деньги, выполняли работу и не задавали никаких вопросов…

– Деньги решают все, да? – фыркнула Сьюзен.

– …А потом пришли они… воры…

Тут Сьюзен не выдержала. Старые боги подстраиваются под требования времени.

– Ты просто ужасен.

– …Большое спасибо…

– В смысле меня от тебя тошнит.

– …Это старость, все эти люди, слишком много сил…

Страшила застонал.

– …Здесь… не умирают, – задыхаясь, произнес он. – Просто стареют, слушают смех и стареют…

Сьюзен кивнула. Воздух был и вправду пропитан детским смехом. Она не слышала слов, издалека доносились только неразборчивые детские голоса – как будто из какого-то очень длинного коридора.

– …А этот дом… он рос вокруг меня…

– Деревья, – кивнула Сьюзен. – И небо. Из их маленьких головок…

– …Умираю… маленькие дети… ты должна…

Фигура исчезла.

Сьюзен немного посидела, слушая детский смех.

«Слова веры, – подумала она. – Все как с устрицами. Внутрь попадает какая-нибудь грязь, а потом вокруг нее вырастает жемчужина».

Она встала и пошла вниз.

Банджо где-то отыскал метлу и швабру. В круге уже не осталось зубов, и сейчас великан, проявив удивительную инициативу, осторожно смывал с пола мел.

– Банджо?

– Да, госпожа?

– Тебе здесь нравится?

– Здесь есть деревья, госпожа.

Сьюзен решила, что такой ответ вполне можно считать положительным.

– А небо тебя не беспокоит?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Нет, госпожа.

– Банджо, ты умеешь считать?

Он довольно улыбнулся.

– Да, госпожа. На пальцах.

– Значит, ты умеешь считать до… – подсказала Сьюзен.

– Тринадцати, госпожа, – похвастался Банджо.

Она посмотрела на его огромные ладони.

– О боги…

«Ну и что? – подумала она. – А почему бы и нет? Он сильный и надежный. И что еще он может делать в жизни?»

– Я думаю, Банджо, было бы неплохо, если бы ты немного поработал за зубную фею.

– А так можно, госпожа? Госпожа зубная фея не будет возражать?

– Ну, ты поработаешь… пока она не вернется.

– Хорошо, госпожа.

– Я попрошу, чтобы за тобой приглядели, пока не освоишься. Кажется, еду сюда привозят на телеге. И ты не должен допускать, чтобы люди тебя обманывали. – Она посмотрела на его ладони, потом на руки и нижние отроги, а затем подняла взгляд на самую вершину горы по имени Банджо. – Впрочем, вряд ли кто-то посмеет обманывать тебя…

– Да, госпожа. Обещаю, я буду поддерживать порядок, госпожа. Э…

Огромное розовое лицо наклонилось к ней.

– Да, Банджо?

– А можно мне завести щеночка, госпожа? Когда-то у меня был котенок, но наша мама утопила его, потому что он был грязный.

Подходящая кличка сразу всплыла в памяти Сьюзен.

– И ты назовешь его Пятнышом?

– Пятныш – хорошее имя, госпожа.

– Думаю, он очень скоро здесь появится, Банджо.

Казалось, он верил всему.

– Большое спасибо, госпожа.

– А теперь мне пора.

– Хорошо, госпожа.

Она оглянулась и посмотрела на башню. Во владениях Смерти все было черного цвета, но там ты мог быть уверен: с тобой не случится ничего плохого. Ты был вне досягаемости зла. Но здесь…

Став взрослым, начинаешь бояться только… как бы сказать… очень логичных вещей. Бедности, болезней. Того, что люди поймут, кто ты такой или такая. Зато ты не боишься, что кто-то мог спрятаться под лестницей. Мир – он ведь не только черно-белый. Ну а чудесная страна детства? Ее можно представить как урезанную версию взрослого мира, но это не совсем так. Скорее наоборот: это как если бы взрослый мир написали большими жирными буквами. И все там было… больше. И было больше всего.

Банджо продолжил мыть пол, а она вышла в залитый солнечным светом мир.

И увидела, что к дому спешат Фиалка и Перепой. О боже размахивал как дубиной каким-то суком.

– Это тебе уже не понадобится, – успокоила его Сьюзен и почувствовала, что страшно хочет спать.

– Мы все обсудили и решили, что должны вернуться. Помочь тебе, – сказал Перепой.

– А, мужество на демократической основе, – усмехнулась Сьюзен. – Там больше никого нет. Они ушли. Не знаю, куда именно.

О боже явно повеселел и опустил свой сук.

– Ну, не то чтобы я не… – начал было он.

– Но там действительно нужна ваша помощь. Ступайте и помогите Банджо навести порядок.

– Банджо?

– Он теперь отвечает за этот дом.

Фиалка рассмеялась.

– Но он же…

– Теперь он самый главный, – устало произнесла Сьюзен.

– Хорошо, – согласился о боже. – По крайней мере, мы можем говорить ему, что нужно сделать.

– Нет! Слишком много людей говорили ему, что надо делать. Он знает, что делать. Просто помогите ему обустроиться, хорошо? Но…

Она посмотрела на о боже и запнулась. Лишь подумала про себя: «Но если Санта-Хрякус вернется, ты ведь исчезнешь…»

– Я, гм, с радостью откажусь от старой работы, – быстро произнес Перепой. – Мне надоело отдуваться за всех богов, пока они отдыхают. – Он бросил на нее умоляющий взгляд.

– Правда?

Сьюзен искоса глянула на Фиалку. «А может, все получится? Ведь она в него вроде бы верит… Впрочем, кто знает».

– Ну хорошо, – сказала она. – Развлекайтесь тут. А я возвращаюсь домой. Не слишком легким выдалось для меня страшдество.

Бинки ждала ее у реки.

Аудиторы явно нервничали. А как это было принято среди них, если возникала какая-нибудь серьезная ошибка, требующая немедленного исправления, они сразу искали, кто виноват.

«Это все…» – сказал один.

И запнулся. Аудиторы существовали благодаря общему согласию, что делало поиск козла отпущения весьма проблематичным. Но потом Аудитор повеселел. В конце концов, если виноваты все, значит, не виноват никто. Именно такое положение вещей и называется коллективной ответственностью. Все можно было списать на невезение или еще на что-нибудь.

«К сожалению, люди могут заподозрить неладное, – сказал один. – Возникнут вопросы».

«А как быть со Смертью? – сказал один. – Он же вмешался».

«Э… не совсем», – сказал один.

«Перестань, это же он подослал девчонку», – сказал один.

«Э… нет. Она действовала по собственной воле», – сказал один.

«Да, но он сказал ей…» – сказал один.

«Нет. На самом деле он специально ей не сказал…»

Один немного помолчал и добавил:

«Проклятье!»

«С другой стороны…» – сказал один.

Одеяния повернулись в его сторону.

«Да?»

«Настоящих доказательств нет. Ни контрактов, ни документов. Просто какие-то людишки совсем распоясались и решили напасть на владения зубной феи. Поступок, достойный сожаления, но к нам не имеет никакого отношения. Мы, понятное дело, шокированы…»

«Остается Санта-Хрякус, – сказал один. – Это не пройдет незамеченным. Возникнут вопросы».

Некоторое время они висели молча.

«Конечно, мы можем…» – наконец сказал один.

Он помолчал, испытывая отвращение при одной мысли об этом слове, но заставил себя продолжить:

«…рискнуть».

«Постель, – думала Сьюзен, глядя на проплывающий мимо туман. – А утром такие простые человеческие вещи, как кофе и каша. И постель. Реальные вещи…»

Бинки остановилась. Сьюзен некоторое время смотрела вперед, между ее ушей, а потом чуть ударила ее в бока пятками. Лошадь заржала, но не сдвинулась с места.

Ее держала за уздечку костлявая рука. А потом материализовался Смерть.

– ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ. РАССЛАБЛЯТЬСЯ РАНО. ОНИ ВСЕ ЕЩЕ МУЧАЮТ ЕГО.

Сьюзен обмякла.

– Не конец чего? Кто такие они?

– ПОДВИНЬСЯ ВПЕРЕД, Я ПОВЕДУ.

Смерть вскочил на спину Бинки и обнял Сьюзен, чтобы взять поводья.

– Послушай, я столько…

– ДА. ЗНАЮ. КОНТРОЛЬ ВЕРЫ, – кивнул Смерть, когда лошадь поскакала вперед. – ТОЛЬКО КРАЙНЕ ПРИМИТИВНЫЙ УМ МОГ ДОДУМАТЬСЯ ДО ТАКОГО. ЭТО ВОЛШЕБСТВО НАСТОЛЬКО ДРЕВНЕЕ, ЧТО ПРАКТИЧЕСКИ ПЕРЕСТАЛО БЫТЬ ВОЛШЕБСТВОМ. НО КАКОЙ ПРОСТОЙ СПОСОБ ЗАСТАВИТЬ МИЛЛИОНЫ ДЕТЕЙ ПЕРЕСТАТЬ ВЕРИТЬ В САНТА-ХРЯКУСА.

– А ты чем занимался? – спросила Сьюзен.

– ДЕЛАЛ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ ДЕЛАТЬ. СОХРАНЯЛ ПРОСТРАНСТВО. МИЛЛИОНЫ КОВРОВ СО СЛЕДАМИ НОГ, МИЛЛИОНЫ ЗАПОЛНЕННЫХ ЧУЛОК, ВСЕ ЭТИ КРЫШИ СО СЛЕДАМИ САНЕЙ… ТУТ У НЕВЕРИЯ ПОЧТИ НЕТ ШАНСОВ. АЛЬБЕРТ СКАЗАЛ, ЧТО ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НЕ ПРИТРОНЕТСЯ К ХЕРЕСУ. ЗАТО САНТА-ХРЯКУСУ БУДЕТ КУДА ВЕРНУТЬСЯ.

– И что же я должна сделать теперь?

– ТЫ ДОЛЖНА ВЕРНУТЬ САНТА-ХРЯКУСА.

– Зачем? Ради мира, доброй воли и звона волшебных бубенцов? Да всем наплевать! Он просто старый толстый клоун, который заставляет людей веселиться в страшдество! И я пережила все это ради какого-то старика, который лазает по детским спаленкам?

– НЕТ. РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ СОЛНЦЕ ВСТАЛО.

– Но при чем тут Санта-Хрякус и астрономия?

– СТАРЫЕ БОГИ ПОДСТРАИВАЮТСЯ ПОД ТРЕБОВАНИЯ ВРЕМЕНИ.

Главный философ на Страшдественском пире не присутствовал. Он попросил одну из служанок принести поднос в его комнату, где он, так сказать, развлекался, а между играми вел себя так, как ведут себя все мужчины, когда неожиданно оказываются наедине с представительницей другого пола, – то есть пытался надраить башмаки о штанины и вычищал грязь из-под ногтей другими ногтями.

– Еще немного вина, Гвендолина? В нем почти нет алкоголя, – предложил он, нависая над феей веселья.

– Не буду возражать, господин философ.

– О, для вас я просто Гораций. Быть может, ваша курочка еще что-то хочет?

– По-моему, она куда-то ушла, – призналась фея веселья. – Боюсь, вы находите меня такой скучной… – И она громко высморкалась.

– Ну что вы! Как вы могли такое подумать? – успокоил ее главный философ.

Он очень жалел о том, что не успел прибраться в комнате или, по крайней мере, снять наиболее нескромные предметы одежды с чучела носорога.

– Все были так добры ко мне, – покачала головой фея веселья, вытирая мокрые глаза. – А кто был тот тощий волшебник, который все время корчил рожи?

– Казначей. Но почему бы вам…

– Он показался мне очень веселым.

– Это все пилюли из сушеных лягушек – он ест их горстями, – небрежно произнес главный философ. – Но почему бы вам…

– Как жаль. Надеюсь, они не вызывают привыкания?

– Уверен, он не стал бы их есть все время, если бы они вызывали привыкание, – пожал плечами главный философ. – Но почему бы вам не выпить еще бокал вина, а потом… а потом… – И тут ему в голову пришла удачная мысль: – А потом я бы показал вам Памятный зал аркканцлера Брюхха. Там такой интересный потолок. Клянусь, честное слово.

– Мне будет очень приятно, – призналась фея веселья. – Как вы думаете, это меня развеселит?

– Конечно, развеселит! – воскликнул главный философ. – Определенно! Ну что ж! Итак, я сейчас пойду и… пойду и… я… – Он кивнул в сторону гардеробной, переминаясь с ноги на ногу. – Пойду и, э-э… пойду… просто…

Он стрелой влетел в гардеробную, захлопнул за собой дверь и окинул воспаленным взором полки и вешалки.

– Чистая мантия… – пробормотал он. – Причесать лицо, умыть носки, не забыть свежие волосы… Куда же запропастился этот лосьон вместо бритья?

С той стороны двери донесся упоительный звук – это высморкалась фея веселья. А с этой стороны двери раздался приглушенный вопль – то главный философ из-за спешки и по причине плохого обоняния плеснул себе в лицо скипидаром, которым обычно натирал ноги на ночь.

А где-то наверху очень толстый малыш с луком, стрелами и нарушавшими все законы аэродинамики крылышками тщетно бился в закрытое окно, на котором мороз рисовал изображение весьма привлекательной ариентированной дамы. На другом окне уже красовалось изображение вазы с подсолнухами.

А в Главном зале к тому времени рухнул один из столов. Количество перемен блюд не поддавалось подсчету, и каждый волшебник мог наслаждаться ими в меру своей скорости, но, чтобы особо медлительные едоки не задерживали всех остальных, была введена традиция безостановочной подачи еды. Благодаря этому волшебники могли часами наслаждаться добавками особо понравившегося супа, прежде чем приступить к освоению рыбных закусок.

– Ну, как себя чувствуешь, старина? – спросил сидевший рядом с казначеем декан. – Снова принимаешь пилюли из сушеных лягушек?

– Я, э… Я, э… Мне не так плохо, – ответил казначей. – Правда, э, правда, э, меня немного потрясло, когда…

– Жаль, потому что вот твой подарок на страшдество, – сказал декан, передавая ему маленькую коробочку, в которой что-то гремело. – Можешь открыть сейчас, если хочешь.

– О, как приятно…

– Лично от меня, – пояснил декан.

– Какая красивая…

– Знаешь, я купил это на собственные деньги, – признался декан, помахав ножкой индейки.

– Какая красивая упаковка…

– Истратил больше доллара.

– Ничего себе…

Казначей развернул подарок.

– Это коробочка для хранения пилюль из сушеных лягушек. Видишь? На ней даже написано: «Пелюли Ис Сушоных Легушек».

Казначей потряс коробочку.

– Мне так приятно, – едва слышно произнес он. – И там уже лежат пилюли. Как предусмотрительно. Они мне пригодятся.

– Да, – кивнул декан. – Я взял их с тумбочки в твоей комнате. В конце концов, я и так попал на доллар.

Казначей поблагодарил его кивком и аккуратно положил коробочку рядом со своей тарелкой. Сегодня ему разрешили пользоваться ножами. Сегодня ему разрешили есть все, а не только то, что приходится соскребать со дна тарелки деревянной ложкой.

В нервном предвкушении он посмотрел на жареную свинью и аккуратно заложил за воротник салфетку.

– Э… прошу прощения, господин Думминг, – дрожащим голосом произнес он, – ты не мог бы передать мне яблочный соус…

В воздухе прямо перед носом казначея раздался звук, словно разрывали ткань, за которым последовал громкий треск, и что-то с грохотом рухнуло прямо на жареную свинью. В воздух взлетели брызги соуса и куски жареного картофеля. Вставленное в рот свиньи яблоко с громким чпоком вылетело и угодило казначею прямо в лоб.

Проморгавшись, казначей опустил взгляд и понял, что целится вилкой прямо в лицо какому-то незнакомому человеку.

– Ага-га, – пробормотал он, и глаза его начали стекленеть.

Волшебники быстренько отодвинули в сторону перевернутые блюда и разбитую посуду.

– Он вывалился прямо из воздуха!

– Он что, наемный убийца? Или это дурацкая шутка студентов?

– И почему он держит в руке меч без клинка?

– Он мертв?

– Кажется, да!

– А я так и не успел попробовать этот лососевый мусс! Вы только посмотрите! Он попал в него ногой! Все разбрызгал! Ты свой будешь доедать?

Думминг Тупс с трудом пробился к столу. Он знал, чем обычно все заканчивается, если старшие волшебники пытаются кому-то помочь. С равным успехом можно предлагать утопающему стакан воды.

– Ему нужен воздух! – крикнул он.

– А откуда мы знаем, что он ему действительно нужен? – осведомился декан.

Думминг приложил ухо к груди упавшего человека.

– Он не дышит!

– Заклинание для дыхания, заклинание для дыхания, – пробормотал заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Э-э… может, использовать Прямой Респиратор Спольда? У меня он где-то записан…

Протянув руку сквозь толпу, Чудакулли без особого труда поднял одетого во все черное мужчину за ногу и сильно ударил чуть пониже спины.

Волшебники с удивлением посмотрели на него.

– Научился этому на ферме, – пояснил Чудакулли. – Приводил в чувство новорожденных козлят.

– Послушай, – покачал головой декан. – По-моему, это вряд ли…

Труп издал некий звук, отдаленно похожий на кашель.

– Разойтись! – взревел аркканцлер и одним взмахом свободной руки очистил стол.

– Эй, я же так и не успел попробовать эскаффе из креветок! – завопил профессор современного руносложения.

– А я и не знал, что оно у нас есть, – удивился заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Кто-то – не будем показывать пальцем – спрятал его за мягкопанцирными крабами, чтобы сожрать в одно лицо. Лично я считаю это подлостью.

Чайчай открыл глаза. Нервы у него были крепкими, потому что он пережил крупный план похожего на большую розовую планету носа Чудакулли, который в данный момент заполнял всю вселенную.

– Сейчас, сейчас… – пробормотал Думминг, открывая блокнот. – Это жизненно необходимо для развития натуральной философии. Ты видел яркий свет? А сверкающий тоннель? Покойные родственники не пытались общаться с тобой? Каким словом лучше всего описать то, что…

Чудакулли бесцеремонно оттолкнул его в сторону.

– В чем дело, господин Тупс?

– Я обязательно должен поговорить с ним, сэр. Он пережил предсмертное состояние!

– Мы все его переживаем. Оно называется жизнью, – фыркнул Чудакулли. – Убери свой карандаш. Лучше налей бедняге выпить.

– Гм… должно быть, это Незримый Университет? – спросил Чайчай. – А вы все – волшебники?

– Лежи спокойно, – посоветовал Чудакулли, но Чайчай уже поднялся на локти.

– У меня был меч, – пробормотал он.

– Он упал на пол, – жизнерадостно объявил декан и наклонился. – Но он выглядит так, словно… Ой, это я сделал?

Волшебники зачарованно смотрели, как от стола отваливается огромный кусок. Каким-то образом было разрезано абсолютно все: дерево, ткань, тарелки, столовые приборы. Декан готов был поклясться, что от оказавшегося на пути невидимого лезвия пламени свечи тоже осталась только половинка, но потом фитиль вдруг опомнился и исправил ситуацию.

Декан поднял руку. Все волшебники бросились врассыпную.

– Похоже на тонкую голубую линию в воздухе, – озадаченно произнес он.

– Прошу прощения, сэр, – вежливо произнес Чайчай, забирая у него меч, – но мне пора.

И с этими словами он выскочил из зала.

– Далеко не убежит, – сказал профессор современного руносложения. – Главные двери запечатаны Правилами Аркканцлера Спода.

– Думаешь, не убежит? – спросил Чудакулли. Издалека донесся грохот падающих дверей. – Даже если у него в руке меч, способный резать что угодно?

– Интересно, откуда он вывалился? – покачал головой заведующий кафедрой беспредметных изысканий и посмотрел на остатки Страшдественского пира. – Нет, вы только посмотрите, какой аккуратный разрез…

– Бу-бу-бу…

Все обернулись. Казначей выставил вперед руку, направив на волшебников острые зубчики вилки.

– Как приятно дарить подарки, которыми человек будет пользоваться, – довольно произнес декан. – Главное – забота, забота и еще раз забота. Люди это очень ценят.

Прятавшаяся под столом синяя курица счастья нагадила казначею на башмак.

– ВИДИШЬ ЛИ, ВСЕГДА ЕСТЬ… ВРАГИ, – промолвил Смерть, пока Бинки галопом скакала над заснеженными вершинами.

– Но ведь все они мертвы…

– ДРУГИЕ ВРАГИ. ВОТ, К ПРИМЕРУ. В МОРСКОМ ЦАРСТВЕ НА ОГРОМНОЙ ГЛУБИНЕ ЖИВЕТ СУЩЕСТВО, У КОТОРОГО НЕТ МОЗГА, НЕТ ГЛАЗ И НЕТ РТА. ОНО НЕ ДЕЛАЕТ НИЧЕГО, ПРОСТО ЖИВЕТ И РАСПУСКАЕТ КРАСИВЕЙШИЕ ЛЕПЕСТКИ ТЕМНО-КРАСНОГО ЦВЕТА, ХОТЯ НИКТО ИХ ТАМ НЕ ВИДИТ. СУЩЕСТВО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ НИЧЕГО, КРОМЕ КРОШЕЧНОГО «ДА» В НОЧИ. И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… ДАЖЕ У НЕГО ЕСТЬ ВРАГИ, ПИТАЮЩИЕ К НЕМУ ПОРОЧНУЮ НЕУТОЛИМУЮ НЕНАВИСТЬ, КОТОРЫЕ ХОТЯТ ЛИШИТЬ ЕГО НЕ ТОЛЬКО ЖИЗНИ, НО И САМОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ. ТЫ МЕНЯ ПОКА ПОНИМАЕШЬ?

– Да, но…

– ХОРОШО. ТОГДА ПОПРОБУЙ ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО ЗА ЧУВСТВА ОНИ МОГУТ ПИТАТЬ К ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ.

Сьюзен была поражена. Голос дедушки всегда был абсолютно спокойным и ровным, но сейчас каждое его слово резало как нож.

– И кто же эти враги?

– МЫ ДОЛЖНЫ ТОРОПИТЬСЯ. ВРЕМЕНИ СОВСЕМ МАЛО.

– Я думала, чего-чего, а времени у тебя всегда предостаточно. Как правило, если тебе нужно что-то исправить, ты просто возвращаешься во времени назад и…

– И ДЕЛАЮ ТАК, КАК СЧИТАЮ НУЖНЫМ?

– Ну, раньше ты поступал именно так…

– НО НА ЭТОТ РАЗ ТАК ПОСТУПАЮТ ДРУГИЕ. И ОНИ НЕ ИМЕЮТ НА ЭТО ПРАВА.

– Какие другие?

– У НИХ НЕТ ИМЕН. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, МОЖЕШЬ НАЗЫВАТЬ ИХ АУДИТОРАМИ. ОНИ УПРАВЛЯЮТ ВСЕЛЕННОЙ. СЛЕДЯТ ЗА ТЕМ, ЧТОБЫ РАБОТАЛА ГРАВИТАЦИЯ, А АТОМЫ ВРАЩАЛИСЬ – ИЛИ ЧТО ТАМ ДЕЛАЮТ АТОМЫ? А ЕЩЕ АУДИТОРЫ НЕНАВИДЯТ ЖИЗНЬ.

– Почему?

– ОНА… БЕСПОРЯДОЧНА. ОНА ВООБЩЕ НЕ ДОЛЖНА БЫЛА ВОЗНИКНУТЬ. ИМ НРАВЯТСЯ ДВИЖУЩИЕСЯ ПО КРИВОЙ КАМНИ, А БОЛЬШЕ ВСЕГО ОНИ НЕНАВИДЯТ ЛЮДЕЙ. – Смерть вздохнул. – КРОМЕ ТОГО, У НИХ ПОЛНОСТЬЮ ОТСУТСТВУЕТ ЧУВСТВО ЮМОРА.

– Но почему именно Санта…

– ЧЕЛОВЕКОМ ТЕБЯ ДЕЛАЕТ ТО, ВО ЧТО ТЫ ВЕРИШЬ. ХОРОШЕЕ, ПЛОХОЕ – НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ.

Туман рассеялся. Их окружали горные пики, озаренные отражающимся от снега светом.

– Они похожи на горы, среди которых стоял Замок Костей, – заметила Сьюзен.

– ЭТО ОНИ И ЕСТЬ, – кивнул Смерть. – В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ. ОН ВЕРНУЛСЯ В ЗНАКОМЫЕ ЕМУ МЕСТА. ТУДА, ГДЕ ЖИЛ РАНЬШЕ…

Бинки шла легким галопом прямо над снегом.

– А что мы ищем? – спросила Сьюзен.

– ПОЙМЕШЬ, КОГДА УВИДИШЬ.

– Снег? Деревья? Хотя бы намекни. Зачем мы здесь?

– Я УЖЕ ГОВОРИЛ: МЫ ЗДЕСЬ РАДИ СОЛНЦА. РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ОНО ВЗОШЛО.

– Но оно и так взойдет!

– НЕТ.

– Никакое волшебство не способно остановить солнце!

– ЖАЛЬ, Я НЕ ТАКОЙ УМНЫЙ, КАК ТЫ.

Сьюзен раздраженно опустила взгляд и тут же что-то заметила.

Темные силуэты двигались по нетронутой белизне, словно гнались за кем-то.

– Там… какая-то погоня… – показала она. – Я вижу каких-то животных, но не могу понять, кого они преследуют…

А потом она заметила движение на снегу. Некое существо, утопая в снегу, убегало от преследователей. Копыта Бинки едва не задевали макушки сосен, которые гнулись и качались, когда она пролетала мимо. Грохот разносился по лесу, ветер крутил сломанные ветви и поднимал клубы снега.

Наконец они снизились настолько, что Сьюзен смогла разглядеть охотников. Это были крупных размеров псы. А преследуемый зверь все еще не был виден, он петлял между сугробами, пытался спрятаться в припорошенных снегом кустах…

Вдруг один из сугробов словно бы взорвался изнутри. Что-то большое, длинное и сине-черное появилось из снега, как всплывающий кит.

– Это же свинья!

– КАБАН. ОНИ ГОНЯТ ЕГО К ОБРЫВУ. И НИ ЗА ЧТО НЕ ОТСТУПЯТ.

Она слышала тяжелое дыхание жертвы. Псы не издавали ни звука.

Из ран на боках зверя текла на снег густая кровь.

– Этот… кабан… – промолвила Сьюзен. – Он…

– ДА.

– Они хотят убить Санта…

– НЕ УБИТЬ. ОН УМЕЕТ УМИРАТЬ. ДА… В ЭТОМ ОБРАЗЕ ОН УМЕЕТ УМИРАТЬ. ЗНАЕТ ПО ОПЫТУ. НЕТ, ОНИ ХОТЯТ ОТОБРАТЬ У НЕГО РЕАЛЬНУЮ ЖИЗНЬ, ЗАБРАТЬ ДУШУ, ЗАБРАТЬ ВСЕ. И НЕЛЬЗЯ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ОНИ ДОБИЛИСЬ СВОЕГО.

– Тогда останови их!

– ЭТО ТЫ ДОЛЖНА ОСТАНОВИТЬ ИХ. Я НЕ МОГУ ВМЕШИВАТЬСЯ. ЭТО ДЕЛО КАСАЕТСЯ ТОЛЬКО ЛЮДЕЙ.

Псы двигались как-то странно. Они не бежали, а словно летели над снегом – значительно быстрее, чем подразумевали движения их лап.

– Они не похожи на нормальных собак…

– КОНЕЧНО.

– Но что мне нужно делать?

Смерть кивнул на кабана. Бинки летела совсем рядом, всего в нескольких футах от зверя.

И тут до Сьюзен дошло.

– Но я… На нем? Ни за что на свете!

– ПОЧЕМУ? ТЫ ВЕДЬ УМЕЕШЬ ЕЗДИТЬ ВЕРХОМ.

– Но не на свиньях! Верхом на свиньях никто не ездит!

– ИСТИННЫМ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ ЯВЛЯЕТСЯ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ТЫ УСВОИЛ НА ЛИЧНОМ ОПЫТЕ.

Сьюзен посмотрела вперед. Заснеженное поле словно обрывалось.

– ТЫ ДОЛЖНА, – услышала она в голове голос дедушки. – ДОБРАВШИСЬ ДО ОБРЫВА, ОН ОКАЖЕТСЯ В БЕЗВЫХОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ. ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ, ПОНИМАЕШЬ? ЭТО НЕ ОБЫЧНЫЕ ПСЫ. ЕСЛИ ОНИ ПОЙМАЮТ ЕГО, ОН НЕ ПРОСТО УМРЕТ, ЕГО… НЕ БУДЕТ НИКОГДА…

И Сьюзен прыгнула. На мгновение она зависла в воздухе с широко раскинутыми руками и развевающимся позади платьем…

А потом упала на спину зверя, похожую на грубо сделанную скамейку. Кабан покачнулся, но мгновенно выпрямился.

Крепко обняв его за шею, Сьюзен зарылась лицом в жесткую щетину. Она чувствовала тепло под собой, словно бы ехала верхом на какой-нибудь печке. От зверя пахло потом, кровью и свиньей. О, как от него воняло свиньей!..

И вдруг земля впереди исчезла.

Кабан зарылся в снег на краю обрыва, резко развернулся, едва не сбросив Сьюзен со спины, и повернулся мордой к псам.

Псов было несколько. Сьюзен разбиралась в собаках, потому что в ее родном доме их было не меньше, чем в иных домах – ковров. Но эти псы не были похожи на добродушных домашних собачек.

Она сжала кабаньи бока каблуками и схватила его за уши, больше смахивающие на волосатые лопатки.

– Налево! – закричала она и рванула уши в сторону.

Она вложила в этот приказ буквально все. Неповиновение грозило немедленной отправкой на стойбище в угол.

К ее удивлению, кабан фыркнул, встал на дыбы на краю обрыва и помчался туда, куда ему указали. Псы, вздымая лапами снег, бросились следом.

Впереди расстилалось небольшое плато, которое на первый взгляд представляло собой сплошную, обрывающуюся в пропасть кромку и с которого был один-единственный путь вниз, быстрый и смертельный.

Псы снова нагнали кабана.

Сьюзен оглядела серый, лишенный света воздух. Должен же быть выход…

И она нашла его.

Выходом оказался каменный перешеек, соединявший плато с соседними горами. Он выглядел узким и крайне ненадежным. Всего лишь припорошенная снегом линия с промозглыми безднами по обеим сторонам.

И все же это было лучше, чем ничего. Снег-то на этом «ничего» как-то удерживался.

Кабан подбежал к самому началу узенькой полоски и остановился, но Сьюзен тут же пришпорила его каблуками.

Опустив рыло и двигая ногами, словно поршнями, зверь ринулся вперед. Недостаток ловкости возмещался чудовищными усилиями: его копыта поднимались и опускались, как ноги чечеточника, пытающегося взобраться по идущему вниз эскалатору.

– Правильно, вот так, вот так…

Одно копыто соскользнуло. На мгновение кабан накренился, пытаясь обрести опору и скользя по обледеневшей скале. Сьюзен, схватившись за его шею, быстро наклонилась в противоположную сторону и почувствовала, как манит, втягивает в себя бездна.

Внизу не было ничего, кроме пустоты.

«Он поймает меня, если я упаду, – сказала она себе. – Он поймает меня, если я упаду, обязательно поймает».

От ледяной пыли слезились глаза. Одно из судорожно бьющих копыт едва не попало ей в лоб.

А другой голос говорил: «Нет, не поймает. Я не заслуживаю того, чтобы меня ловили».

Глаза зверя были всего в нескольких дюймах от ее лица. И она все поняла…

…В глазах всех обычных животных ты видишь лишь свое отражение, эхо себя. Но в темноте этих глаз кто-то скрывался, оттуда кто-то смотрел на тебя…

Сьюзен попыталась оглянуться.

Псы двигались все так же странно. В их движениях чувствовалась какая-то судорожность, как будто они перелетали от точки к точке, а не перемещались при помощи обычных мышц.

«Это никакие не собаки, – подумала она. – А всего лишь очертания собак».

Что-то хрустнуло под копытами кабана. Мир покачнулся. Сьюзен почувствовала, как напряглись мышцы зверя и послали его тело вперед, в то время как огромная глыба льда и камня сорвалась с гребня и начала свой долгий полет в никуда.

Сьюзен слетела со спины кабана и покатилась по снегу. Расставив руки, она пыталась схватиться хоть за что-нибудь, чтобы не упасть в пропасть.

И тут ее рука нащупала покрытую льдом ветку. В нескольких футах, тяжело дыша, лежал на боку кабан.

Сьюзен поднялась на ноги. Перешеек в этом месте становился шире и постепенно переходил в склон, на котором росли несколько скованных стужей низеньких деревьев.

Псы подбежали к пропасти и принялись топтаться там, то приближаясь к краю, то отступая.

Сьюзен понимала, что псы легко могут перепрыгнуть через перешеек. Даже кабану с ней на спине это удалось. Схватив ветку обеими руками, она резко дернула. Ветка с треском отломилась, и она взмахнула ею, как дубиной.

– Ну, давайте! – крикнула Сьюзен. – Прыгайте! Попробуйте! Давайте!

И один пес действительно попробовал. Ветка сбила его на лету, а потом Сьюзен быстро крутнулась на месте и нанесла еще один удар, сбоку и снизу, который отправил потрясенного пса в пропасть.

На мгновение зверь завис в воздухе, а потом взвыл и скрылся из виду.

Сьюзен даже заплясала от ярости и радости победы.

– Да! Да! Ну, кто еще хочет? Есть желающие?

Все остальные псы пристально посмотрели ей в глаза и пришли к единодушному решению, что желающих нет. Наконец они повернулись и, скользя по льду, затрусили к плато.

Какая-то странная фигура преградила им путь.

Всего мгновение назад ее не было, но теперь она выглядела так, словно стояла там испокон веков. Снежная фигура, как будто сделанная из трех снежных шаров, установленных друг на друга. Вместо глаз у нее были черные точки. Полукруг таких же точек чем-то напоминал рот. Нос ей заменяла морковка.

А вместо рук у нее были две ветки.

По крайней мере, так показалось Сьюзен.

Но в одной руке-веточке фигура держала изогнутую палку.

Ворон с привязанным к груди клочком промокшей красной бумаги сел на руку-веточку.

– Фьють-фьють-фьють? – пропел он. – Счастливого солнцестояния? Чирик-чирик? Ну что, вы до самого страшдества будете там мяться?

Собаки попятились.

Снег ссыпался с фигуры снеговика, обнажая костлявую фигуру в развевающейся черной мантии.

Смерть выплюнул морковку.

– ХО. ХО. ХО.

Серые тела стали расплывчатыми и задрожали, отчаянно пытаясь изменить свои очертания.

– НЕ МОГЛИ УДЕРЖАТЬСЯ? В САМОМ КОНЦЕ? ЭТО БЫЛА БОЛЬШАЯ ОШИБКА.

Он тронул косу. Со звонким щелчком появилось лезвие.

– РАНО ИЛИ ПОЗДНО ЖИЗНЬ ДОСТАЕТ ВАС, – сказал Смерть, делая шаг вперед. – МЕТАМФОРИЧЕСКИ ВЫРАЖАЯСЬ, КОНЕЧНО. ЖИЗНЬ – ЭТО ПРИВЫЧКА, ОТ КОТОРОЙ ТРУДНО ОТКАЗАТЬСЯ. ОДНОГО ВЗДОХА ВСЕГДА МАЛО. СРАЗУ ХОЧЕТСЯ СДЕЛАТЬ ВТОРОЙ.

Один из псов вдруг поскользнулся. Отчаянно цепляясь лапами за ледяную корку, он пытался спастись от долгого падения в ледяную бездну.

– АГА, ВОТ ВИДИШЬ? ЧЕМ ЯРОСТНЕЕ ТЫ СРАЖАЕШЬСЯ ЗА КАЖДОЕ МГНОВЕНИЕ, ТЕМ ЖИВЕЕ СТАНОВИШЬСЯ… НО ТУТ, СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, ПОЯВЛЯЮСЬ Я.

Вожаку на какой-то миг удалось принять очертания серой фигуры в балахоне с капюшоном, однако он тут же превратился обратно в пса – прежний облик явно не хотел его отпускать.

– СТРАХ – ТОЖЕ СИМВОЛ НАДЕЖДЫ, – продолжал Смерть. – ВСЕ ЧУВСТВА КАК БУДТО РАСПАХНУТЫ, ВБИРАЯ КАЖДУЮ ЧАСТИЧКУ МИРА. БЬЮЩЕЕСЯ СЕРДЦЕ. ПОТОК КРОВИ. НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ЧУВСТВУЕТЕ, КАК ОНИ ТЯНУТ ВАС НАЗАД?

Аудитору еще раз удалось принять привычный облик.

«Ты не можешь так поступить, существуют правила!» – едва успел выкрикнуть он.

– ДА, ПРАВИЛА СУЩЕСТВУЮТ. НО ВЫ ИХ НАРУШИЛИ. КАК ВЫ ПОСМЕЛИ? КАК ВЫ ПОСМЕЛИ?!

Лезвие косы тонкой синей полоской мерцало на белом снегу.

Смерть поднес костлявый палец к месту, где, по идее, должны были находиться его губы, и словно задумался.

– НУ А ТЕПЕРЬ ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ОДИН, САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС, – произнес он.

И поднял вверх руки, и, казалось, стал еще выше. Свет заструился из его глазниц. А когда он заговорил, с гор сошли лавины.

– ВЫ ХОРОШО СЕБЯ ВЕЛИ… ИЛИ ПЛОХО? ХО. ХО. ХО.

До Сьюзен донесся быстро удаляющийся жалобный вой.

Кабан лежал на покрасневшем от крови снегу. Она опустилась рядом со зверем на колени и попыталась поднять его голову.

Он был мертв. Глаза закатились. Язык вывалился изо рта.

Сьюзен почувствовала, как рыдания подступают к горлу. Крошечная ее часть, так называемая внутренняя няня, вполголоса твердила: мол, виной всему усталость, возбуждение и приток адреналина. Нельзя же в самом деле плакать над какой-то мертвой свиньей?

Но другая часть Сьюзен отчаянно колотила кулаками по кабаньему боку.

– Нет, ты не можешь! Мы же спасли тебя! Ты не должен был умирать!

Поднялся ветер.

Что-то зашевелилось под снегом. Ветви древних деревьев вздрогнули, сбросив с себя крошечные иглы льда.

Взошло солнце.

Свет струился вокруг Сьюзен бесшумным ветром. Он был ослепительным. Присев, она закрыла глаза ладонью. Огромный огненный шар превратил застывший на ветвях снег в языки пламени.

Золотистый свет ударил по горным вершинам и сделал из них яркие безмолвные вулканы, а потом покатился дальше, в долины, – непреклонно, безостановочно, гигантским потоком световой лавы.

Послышался стон.

На снегу, где только что умирал кабан, лежал мужчина.

Он был голым, если не считать набедренной повязки из чей-то шкуры. Волосы были длинными, сплетенными на затылке в косичку, и так сильно пропитались кровью и потом, что стали похожи на войлок. Кровь текла из нанесенных псами ран.

Некоторое время Сьюзен смотрела на него, а затем, действуя, будто какая-то машина, совершенно не думая, начала отрывать полоски от нижней юбки и перевязывать самые глубокие раны.

«Вот видишь, как полезно уметь сохранять здравый рассудок в критической ситуации», – нравоучительно изрек внутренний голос.

Рассудок? Скорее что-то другое.

И вообще, многие считают это больше недостатком, чем достоинством.

Тело мужчины было сплошь покрыто татуировками. Синие завитки и спирали ярко проступали сквозь залившую кожу кровь.

В конце концов человек открыл глаза и посмотрел на небо.

– Ты можешь встать?

Взгляд переместился на нее. Мужчина попробовал пошевелиться, но опять упал на спину.

После нескольких неудачных попыток Сьюзен все-таки сумела усадить его. Потом она закинула одну его руку себе на плечи и попробовала подняться на ноги. Мужчина, пошатываясь, встал. Сьюзен изо всех сил пыталась не обращать внимания на запах, который, признаться честно, разил чуть ли не наповал.

Так, а теперь потихоньку, вниз по склону… Да, лучше вниз. Вверх точно не получится.

Даже если мозг мужчины не начал еще работать, ноги, казалось, поняли, что от них требуется, и послушно побрели меж скованных морозом деревьев по залитому оранжевым светом солнца снегу. Холодный синий сумрак еще плескался в ямах и неглубоких впадинах, будто некий зимний суп.

Татуированный человек вдруг поперхнулся. Он выскользнул из ее объятий, рухнул на колени в снег и, судорожно разевая рот, схватился за горло. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

– Ну что еще? В чем дело? Эй!

Он закатил глаза и снова схватился за горло.

– Подавился?

Сьюзен изо всех сил хлопнула его по спине. Стоя на коленях и опираясь о снег руками, мужчина жадно ловил ртом воздух.

Тогда она просунула руки ему под мышки, опять приподняла и крепко обхватила за пояс. «О боги, как же это делается, меня же учили, кажется, нужно сжать одну руку в кулак, другую положить на нее, сильно нажать и дернуть вверх, вот так…»

Мужчина кашлянул. Что-то отскочило от дерева и упало на ледяную корку сугроба.

Сьюзен присела, чтобы получше рассмотреть выскочивший из его горла предмет.

Это был маленький черный боб.

Высоко на дереве вдруг защебетала какая-то птичка. Сьюзен подняла глаза. Королек, наклонив маленькую головку, внимательно оглядел девушку с головы до ног и перелетел на другую ветку.

Когда она снова опустила взгляд, мужчина уже изменился. На нем появились меховой тулуп со штанами, меховая шапка и меховые сапоги. Он опирался на копье с каменным наконечником и выглядел куда увереннее.

Что-то мелькнуло между деревьями – так быстро, что Сьюзен успела заметить только тень улепетывающего прочь белого зайца.

А потом она снова посмотрела на мужчину. К тому времени меха исчезли, человек постарел, но глаза его остались прежними. Теперь он был одет в белую толстую рясу и больше походил на какого-нибудь жреца.

Когда же птичка защебетала в очередной раз, Сьюзен нарочно не стала отводить глаза. И тут она поняла, что ошибалась, думая, будто человек перед ней изменяется так, словно кто-то перелистывает картинки. Нет, все образы существовали одновременно – и многие другие тоже. А его облик зависел от того, как ты смотрел.

«К счастью, я девушка хладнокровная и немножко привыкшая к подобным вещам, – подумала Сьюзен. – Иначе можно было бы и в обморок хлопнуться…»

Они вышли на опушку леса.

Немного поодаль стояли окутанные клубами пара четыре огромных кабана, запряженные в грубые, словно бы сколоченные на скорую руку сани. С почерневшего дерева взирали какие-то лики, высеченные то ли каменным резцом, то ли дождем и ветром.

Санта-Хрякус забрался в сани. За последние несколько шагов он сильно располнел, и сейчас в санях сидел толстый старик в красном тулупе, усеянном яркими, блестящими кристалликами льда. И лишь прищурившись и очень внимательно присмотревшись, можно было разглядеть легкие намеки на щетину и клыки.

Поерзав на скамейке, он вдруг сунул руку куда-то вниз и извлек из-под себя фальшивую бороду.

– ИЗВИНИ, – раздался голос за спиной у Сьюзен. – ЭТО Я ЗАБЫЛ.

Санта-Хрякус кивнул Смерти – как один ремесленник другому, – после чего посмотрел на Сьюзен. Она не была уверена, поблагодарил он ее или нет: его кивок был скорее жестом признания, подтверждением того, что сделанное было необходимо сделать. Нет, он явно не благодарил ее.

А затем Санта-Хрякус натянул поводья, щелкнул языком, и сани умчались.

Смерть и Сьюзен проводили их взглядом.

– Я где-то слышала, – сказала Сьюзен, – что красно-белая одежда Санта-Хрякуса была придумана совсем недавно.

– НЕ СОВСЕМ. О НЕЙ ПРОСТО ВСПОМНИЛИ.

Санта-Хрякус уже превратился в красную точку на другой стороне долины.

– Значит, с одеждой все ясно, – рассеянно промолвила Сьюзен. – Но я хотела бы еще спросить, так, чисто из теоретического интереса… Ты знал, что я останусь в живых?

– У МЕНЯ ПОЧТИ НЕ БЫЛО СОМНЕНИЙ.

– Замечательно.

– Я ПОДВЕЗУ ТЕБЯ ДОМОЙ, – после некоторой паузы сказал Смерть.

– Спасибо. А скажи…

– ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ ТЫ НЕ СПАСЛА ЕГО?

– Да! Солнце взошло бы? Как всегда?

– НЕТ.

– Перестань. Неужели ты думаешь, что я в это поверю? Это же астрономический факт.

– СОЛНЦЕ НЕ ВЗОШЛО БЫ.

Она повернулась к Смерти.

– Послушай, дед, эта ночь выдалась очень напряженной! Я устала, хочу принять ванну, и выслушивать какие-то глупости я сейчас совсем не в настроении!

– СОЛНЦЕ НЕ ВЗОШЛО БЫ.

– Правда? И дальше что?

– МИР ОСВЕЩАЛ БЫ ПРОСТОЙ ШАР ГОРЯЩЕГО ГАЗА.

Они еще немного помолчали.

– Ага, – наконец сказала Сьюзен. – Игра слов. Знаешь, я раньше считала, ты не умеешь шутить.

– Я САМАЯ СЕРЬЕЗНАЯ СУЩНОСТЬ, КАКАЯ ТОЛЬКО МОЖЕТ БЫТЬ. А ИГРОЙ СЛОВ ОБМАНЫВАЮТ СЕБЯ ЛЮДИ.

– Ну хорошо, – вздохнула Сьюзен. – Я все-таки не дура. Ты намекаешь, что люди без… фантазий просто не могут? Что они просто не выживут?

– ТО ЕСТЬ ФАНТАЗИИ – ЭТО СВОЕГО РОДА РОЗОВЫЕ ПИЛЮЛИ? НЕТ. ЛЮДЯМ НУЖНЫ ФАНТАЗИИ, ЧТОБЫ ОСТАВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ. ЧТОБЫ БЫЛО МЕСТО, ГДЕ ПАДШИЙ АНГЕЛ МОЖЕТ ВСТРЕТИТЬСЯ С ПОДНИМАЮЩИМСЯ НА НОГИ ПРИМАТОМ.

– Зубные феи? Санта-Хрякусы? Маленькие…

– ДА. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В КАЧЕСТВЕ ПРАКТИКИ. ДЛЯ НАЧАЛА СЛЕДУЕТ НАУЧИТЬСЯ ВЕРИТЬ В МАЛЕНЬКУЮ ЛОЖЬ.

– Чтобы потом поверить в большую?

– ДА. В ПРАВОСУДИЕ, ЖАЛОСТЬ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ.

– Но это не одно и то же!

– ТЫ ТАК ДУМАЕШЬ? ТОГДА ВОЗЬМИ ВСЕЛЕННУЮ, РАЗОТРИ ЕЕ В МЕЛЬЧАЙШИЙ ПОРОШОК, ПРОСЕЙ ЧЕРЕЗ САМОЕ МЕЛКОЕ СИТО И ПОКАЖИ МНЕ АТОМ СПРАВЕДЛИВОСТИ ИЛИ МОЛЕКУЛУ ЖАЛОСТИ. И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… – Смерть взмахнул рукой. – ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ТЫ ПОСТУПАЕШЬ ТАК, СЛОВНО В МИРЕ СУЩЕСТВУЕТ ИДЕАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК, СЛОВНО СУЩЕСТВУЕТ… СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВО ВСЕЛЕННОЙ, МЕРКАМИ КОТОРОЙ МОЖНО СУДИТЬ.

– Да, но люди вынуждены верить в это, иначе зачем еще…

– ИМЕННО ЭТО Я И ХОТЕЛ СКАЗАТЬ.

Она попыталась собраться с мыслями.

– ВО ВСЕЛЕННОЙ ЕСТЬ ТАКОЕ МЕСТО, ГДЕ ВОТ УЖЕ НА ПРОТЯЖЕНИИ МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ПОСТОЯННО СТАЛКИВАЮТСЯ ДВЕ ГАЛАКТИКИ, – ни с того ни с сего вдруг произнес Смерть. – НЕ ПЫТАЙСЯ УБЕДИТЬ МЕНЯ В ТОМ, ЧТО ЭТО СПРАВЕДЛИВО.

– Да, но люди об этом не думают, – возразила Сьюзен.

«Где-то там есть кровать…»

– ПРАВИЛЬНО. ЗВЕЗДЫ ВЗРЫВАЮТСЯ, МИРЫ СТАЛКИВАЮТСЯ. ВО ВСЕЛЕННОЙ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ МАЛО МЕСТ, ГДЕ ЛЮДИ МОГЛИ БЫ ЖИТЬ, НЕ ПОДВЕРГАЯСЬ ОПАСНОСТИ ПРЕВРАТИТЬСЯ В СОСУЛЬКУ ИЛИ, НАОБОРОТ, В ДЫМЯЩИЙСЯ КУСОК МЯСА. ОДНАКО ВЫ ВЕРИТЕ… ЧТО, ДОПУСТИМ, КРОВАТЬ – ЭТО ОЧЕНЬ ДАЖЕ НОРМАЛЬНАЯ И ЕСТЕСТВЕННАЯ ВЕЩЬ. ПОРАЗИТЕЛЬНЫЙ ТАЛАНТ.

– Талант?

– ДА. ИНАЧЕ ГОВОРЯ, ОСОБАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ ГЛУПОСТИ. ВЫ СЧИТАЕТЕ, ЧТО ВСЯ ВСЕЛЕННАЯ НАХОДИТСЯ У ВАС В ГОЛОВАХ.

– Послушать тебя, так мы абсолютные безумцы, – покачала головой Сьюзен.

«Мягкая теплая кровать…»

– НЕТ. ВАМ ПРОСТО НУЖНО НАУЧИТЬСЯ ВЕРИТЬ В ТО, ЧЕГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ. ИНАЧЕ ОТКУДА ВСЕ ВОЗЬМЕТСЯ? – заключил Смерть, помогая ей взобраться на Бинки.

– Эти горы, – сказала Сьюзен, когда лошадь поднялась в воздух. – Они настоящие или просто тени?

– ДА.

Сьюзен знала, что другого ответа она не услышит.

– Э-э… и я потеряла меч. Где-то в стране зубной феи.

Смерть пожал плечами.

– Я МОГУ СДЕЛАТЬ ЕЩЕ ОДИН.

– Правда?

– КОНЕЧНО. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, БУДЕТ ЧЕМ РУКИ ЗАНЯТЬ. НЕ ВОЛНУЙСЯ ОБ ЭТОМ.

Главный философ, что-то весело напевая под нос, расчесал бороду и обильно смочил ее своим любимым лосьоном – в воздухе сразу распространился аромат, больше походящий на запах вытяжки из желез дурностая, которой обычно пользуются для изгнания особо злых демонов. Во всяком случае, запах данного лосьона не имел ничего общего с «приятным мужским ароматом», каковым считал его главный философ[82].

А потом главный философ вышел в кабинет.

– Извините, что задержался, но… – начал было он.

В кабинете никого не было. Лишь откуда-то издалека донесся звук, будто кто-то сморкался, и «динь-динь-динь» растворяющегося в воздухе волшебства.

Свет уже коснулся крыши Башни Искусства, когда Бинки опустилась рядом с балконом детской. Шагнув на свежий снег, Сьюзен в нерешительности остановилась. Если кто-то подвозит тебя до дома, согласно правилам вежливости ты просто обязан пригласить такого, гм, человека зайти на чашку чая. Но с другой стороны…

– А ТЫ НЕ ЗАГЛЯНЕШЬ КО МНЕ В ГОСТИ НА СТРАШДЕСТВО? – спросил Смерть с надеждой в голосе. – АЛЬБЕРТ УЖЕ ЖАРИТ ПУДИНГ.

– Жарит пудинг?

– АЛЬБЕРТ ПРИЗНАЕТ ТОЛЬКО ЖАРЕНУЮ ПИЩУ. А ЕЩЕ ОН ХОТЕЛ СДЕЛАТЬ ВАРЕНЬЕ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, Я НЕ РАЗ СЛЫШАЛ ОТ НЕГО ОБ ЭТОМ.

– Я… э-э… думаю, я нужна здесь, – неуверенно промолвила Сьюзен. – Гетры пригласили много гостей. Деловых друзей хозяина. Скорее всего, весь день… мне придется присматривать за детьми…

– НУ ДА…

– Э… не хочешь заглянуть? – наконец сдалась Сьюзен.

– О, В ДАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ Я БЫ НЕ ОТКАЗАЛСЯ ОТ ЧАШКИ ГОРЯЧЕГО ШОКОЛАДА.

– Хорошо. На каминной доске стоит коробка с печеньем.

И, с облегчением вздохнув, Сьюзен направилась в кухню.

Смерть удобно устроился в скрипучем плетеном кресле, зарыл ноги в ковер и с интересом огляделся. Он услышал звон чашек, потом кто-то как будто судорожно втянул воздух, а потом все стихло.

Смерть взял из коробки одну печенину. У камина висели два полных чулка. С профессиональной гордостью он ощупал их, довольно кивнул, снова сел в кресло и принялся рассматривать обои. На них среди прочих представителей фауны были изображены кролики в жилетах. Столь вольная трактовка образа известного грызуна нисколечко его не удивила. Смерть не раз и не два посещал кроликов в последнюю минуту – просто чтобы убедиться, что процесс протекает правильно. Правда, встречать кролика в жилете ему еще не доводилось. И, наверное, он весьма изумился бы данной картинке – если бы не был довольно-таки хорошо знаком с людьми и их взглядами на вселенную. Хорошо еще, у этих кроликов не было золотых часов и котелков.

А также людям очень нравились танцующие свинки. И ягнята в шляпах. Но, насколько ему было известно, большинство людей предпочитали видеть поросят и ягнят исключительно в сосисочно-отбивном виде. Так что почему эти животные изображались в одежде на стенах детской комнаты, Смерть понять не мог. «Милые детишки, посмотрите на тех, кого вы сегодня будете есть…» Он инстинктивно чувствовал, что куда лучше поймет людей, если найдет ключ к разгадке этой тайны.

Смерть перевел взгляд на дверь, на которой висели рабочее платье Сьюзен и шляпа. Платье было серым. Впрочем, как и шляпка – серая, круглая и тусклая. Смерть достаточно плохо разбирался в человеческой психике, но защитную окраску от обычной он всегда мог отличить.

Тусклость. Только люди могли ее изобрести. Поразительно богатое воображение.

Дверь открылась.

К своему ужасу, Смерть увидел, как ребенок неопределенного пола вышел из спальни, сонно пересек комнату, снял с камина чулки, развернулся и направился было обратно в спальню… Как вдруг заметил сидевшего в кресле незнакомца. Остановившись, ребенок принялся рассматривать странного гостя.

Смерть почувствовал себя несколько неловко. Маленькие дети могли его видеть, поскольку у них еще не развилась выборочная слепота, приходящая с осознанием собственной смертности.

– А ты знаес… знаешь, что у Сьюзен есть кочерга? – спросило вдруг дитя сочувствующим голоском.

– ВОТ ЭТО ДА. УХ ТЫ. НУ И НУ.

– Я дюма… думала, вы все уже знаете об этом. На прос… прошлой неделе она подняла страшилу за ноздри!

Смерть попытался представить себе это. Наверняка он как-то неправильно понял последнюю фразу, однако, как бы он ни крутил ее в голове, никакого иного смысла извлечь из нее не получалось.

– Я отдам Гавейну его чулок, а потом приду посмотреть, – сообщило дитя и удалилось, шлепая босыми ногами.

– Э… СЬЮЗЕН? – решил вызвать подкрепление Смерть.

Сьюзен пятясь появилась из кухни. В руках у нее был закопченный чайник.

Сьюзен пятилась не просто так, а от кого-то. И в руках этого кого-то переливался синий клинок. Стеклянный глаз отбрасывал на стены синих зайчиков.

– Так-так… – тихо произнес Чайчай, бросив взгляд на Смерть. – Не ожидал. Семейный ужин?

Меч с гудением рассек воздух.

– Интересно, – продолжал Чайчай, – можно ли убить Смерть? Это ведь особый меч, и здесь он, несомненно, действует… – Убийца поднес ладонь к губам и хихикнул. – Причем это даже не будет считаться убийством. Скорее одолжением обществу. И подобное деяние обязательно войдет в историю. Встаньте, сэр. Возможно, вы и сомневаетесь в собственной уязвимости, но я уверен, что присутствующая здесь Сьюзен определенно умрет, и поэтому не советую вам предпринимать что-либо в последнюю минуту.

– Я ВСЕ ДЕЛАЮ В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ.

Чайчай осторожно обошел его. Острие меча описывало маленькие круги в воздухе.

Из соседней комнаты донесся звук, словно кто-то попытался тихонько дунуть в свисток.

Сьюзен посмотрела на своего деда.

– Не помню, чтобы они просили подарить что-либо производящее шум, – сказала она.

– В ЧУЛКЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНО БЫТЬ ЧТО-НИБУДЬ СПОСОБНОЕ НЕМНОЖКО ПОШУМЕТЬ, – возразил Смерть. – ИНАЧЕ КАК ТЫ УЗНАЕШЬ, ЧТО УЖЕ ПОЛПЯТОГО УТРА?

– Здесь есть дети? – спросил Чайчай. – Ну да, конечно! А ну, позови их.

– Ни за что!

– Это будет поучительно, – покачал головой Чайчай. – И крайне познавательно. А когда твой противник – сам Смерть, кем же еще тебя будут считать, как не благородным героем?

Он наставил меч на Сьюзен.

– Я сказал, позови их.

Сьюзен с надеждой посмотрела на деда. Тот кивнул. На мгновение ей показалось, что свечение в одной глазнице исчезло и появилось снова. Смерть словно бы подмигнул ей. «У него есть план. Он может остановить время. Он может все. У него есть план».

– Гавейн! Твила!

Приглушенные голоса в соседней комнате стихли. Раздались шаги, и два заспанных личика высунулись из-за двери.

– Входите, входите, кудрявые крошки! – радушно поприветствовал их Чайчай.

Гавейн наградил его суровым взглядом.

«Очередная ошибка, – подумала Сьюзен. – Если бы он назвал их маленькими сорванцами, то сразу же добился бы расположения. Они отлично понимают, когда над ними подшучивают».

– Я вот тут поймал одного страшилу, – продолжал Чайчай. – Посоветуйте, что мне с ним сделать.

Оба детских личика повернулись в сторону Смерти. Твила сунула большой палец в рот.

– Это всего лишь скелет, – разочарованно произнес Гавейн.

Сьюзен открыла было рот, но меч моментально качнулся в ее сторону.

– Да, мерзкий, жуткий, ужасный скелет, – согласился Чайчай. – Вам страшно?

Твила с едва слышным хлопком достала палец изо рта.

– Он ел песенье.

– Печенье, – машинально поправила ее Сьюзен и как будто ненароком качнула чайником.

– Жуткий костлявый мужчина в черном плаще! – выкрикнул Чайчай, понимая, что события развиваются в нежелательном направлении.

Он резко повернулся лицом к Сьюзен.

– Ты играешься с чайником, – заметил он. – Наверное, задумала что-нибудь очень оригинальное. Пожалуйста, опусти его. Медленно.

Сьюзен присела и поставила чайник на решетку камина.

– Ха, и что в нем страшного? – фыркнул Гавейн. – Одни кости. Вот конюх Вилли пообещал достать мне настоящий лошадиный череп. И я сделаю из него шлем, как у генерала Тактикуса. Он всегда такой шлем надевал, когда хотел напугать врагов. А этот скелет просто стоит, и все. Даже не завывает. А вот ты – жуткий. У тебя странный глаз.

– Правда? Вы еще не знаете, насколько жутким я могу быть, – сказал Чайчай.

Он поднял меч, и голубое пламя с треском пробежало по лезвию.

Сьюзен сжала в руке кочергу.

Но Чайчай заметил, что она начала поворачиваться, спрятался за спину Смерти и поднял меч.

Сьюзен метнула кочергу из-под руки. Железный стержень с шипением пронесся по воздуху, оставляя за собой след из огненных искр.

Кочерга угодила прямо в грудь Смерти и там исчезла.

Смерть мигнул.

Чайчай улыбнулся Сьюзен.

Потом опустил голову и с сонным видом посмотрел на меч в руке.

И клинок выпал из его руки.

Быстро повернувшись, Смерть перехватил падающую рукоять и перевел ее падение во взлет по кривой.

Чайчай перевел взгляд на торчавшую из своей груди кочергу и сложился пополам.

– Нет, – произнес он. – Она не могла пролететь сквозь тебя. Там столько ребер и других костей!

Твила снова вынула пальчик изо рта.

– Она убивает только чудовищ.

– Останови время, немедленно, – приказала Сьюзен.

Смерть щелкнул пальцами. Комната сразу приобрела серо-лиловый оттенок остановившегося времени. Часы перестали тикать.

– Ты мне подмигнул! Я думала, у тебя есть план!

– КОНЕЧНО. Я ПЛАНИРОВАЛ ПОСМОТРЕТЬ, КАК ТЫ ПОСТУПИШЬ.

– И все?

– ТЫ ОЧЕНЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЬНА. КРОМЕ ТОГО, ТЫ ПОЛУЧИЛА ОБРАЗОВАНИЕ.

– Что?

– А Я ДОБАВИЛ ИСКРЫ И ШИПЕНИЕ. ОНИ МНЕ ПОКАЗАЛИСЬ ОЧЕНЬ УМЕСТНЫМИ В ДАННОМ СЛУЧАЕ.

– А если бы я ничего не предприняла?

– СМЕЮ ЗАВЕРИТЬ, Я БЫ ЧТО-НИБУДЬ ПРИДУМАЛ. В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ.

– Минута и так была последней!

– ВСЕГДА ЕСТЬ ВРЕМЯ НА ЕЩЕ ОДНУ ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ.

– И дети все видели!

– ЭТО БЫЛ УРОК. ОЧЕНЬ СКОРО МИР ПОЗНАКОМИТ ИХ С НАСТОЯЩИМИ ЧУДОВИЩАМИ. ПУСТЬ ПОМНЯТ, ЧТО ВСЕГДА ЕСТЬ КОЧЕРГА.

– Но они видели, что он – человек…

– ДУМАЮ, ОНИ ПРЕКРАСНО ПОНЯЛИ, КТО ОН ТАКОЙ.

Смерть потрогал упавшего Чайчая ногой.

– ХВАТИТ ПРИТВОРЯТЬСЯ МЕРТВЫМ, ГОСПОДИН ТЧАЙ-ТЧАЙ.

Дух наемного убийцы выскочил из тела, как бесенок из иконографа, и широко улыбнулся.

– Ты знал, ты знал!

– КОНЕЧНО.

Чайчай начал исчезать.

– Я ЗАБЕРУ ТЕЛО, – сказал Смерть. – ТАК ТЕБЕ НЕ ПРИДЕТСЯ ОТВЕЧАТЬ НА НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ.

– Но ради чего он все это делал? – спросила Сьюзен. – Ради денег? Ради власти?

– НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ГОТОВЫ НА ВСЕ… РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ТОЛЬКО ДЕЛАТЬ, – сказал Смерть. – НУ, ИЛИ РАДИ СЛАВЫ. ИЛИ ПОТОМУ, ЧТО ЭТОГО ДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ.

Смерть поднял тело и забросил его на плечо. Что-то со звоном упало в камин. Он постоял немного, как будто в раздумьях, и снова повернулся к Сьюзен.

– Э… А ТЫ ТОЧНО ЗНАЛА, ЧТО КОЧЕРГА ПРОЛЕТИТ СКВОЗЬ МЕНЯ?

Сьюзен вдруг поняла, что дрожит.

– Ну конечно. В этой комнате кочерга – очень могущественное оружие.

– И У ТЕБЯ НЕ БЫЛО НИКАКИХ СОМНЕНИЙ?

Сьюзен немножко подумала, а потом улыбнулась.

– У меня почти не было сомнений.

– А. – Дедушка долго смотрел на нее, и Сьюзен показалось, что она заметила в его глазницах некую нерешительность. – РАЗУМЕЕТСЯ. ДА. А СКАЖИ, ТЫ НЕ ДУМАЛА ЗАНЯТЬСЯ ОБУЧЕНИЕМ ДЕТЕЙ… В БОЛЬШЕМ МАСШТАБЕ?

– Пока нет.

Смерть двинулся было к балкону, но потом как будто что-то вспомнил и сунул руку под плащ.

– ДА, ВОТ. ЭТО Я СДЕЛАЛ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ТЕБЯ, – сказал он, протягивая ей что-то прямоугольное и мокрое.

Сьюзен взяла капающую водой картонку. В самом ее центре она увидела несколько приклеенных коричневых перьев.

– Спасибо. М-м… а что это?

– АЛЬБЕРТ СКАЗАЛ, ЧТО НА НЕЙ ТАКЖЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ СНЕГ, НО, КАЖЕТСЯ, ОН РАСТАЯЛ, – пояснил Смерть. – ЭТО СТРАШДЕСТВЕНСКАЯ ОТКРЫТКА.

– О…

– А ЕЩЕ НА НЕЙ ДОЛЖНА БЫТЬ МАЛИНОВКА, НО ОНА НИКАК НЕ ХОТЕЛА ОСТАВАТЬСЯ НА ОТКРЫТКЕ.

– А…

– КАЖЕТСЯ, ОНА НЕ ПРОНИКЛАСЬ ДУХОМ СТРАШДЕСТВА.

– О… спасибо. Дедушка?

– ДА?

– А почему?.. Ну почему ты все это делал?

Смерть немного помолчал, как будто складывая в уме правильные фразы.

– КАЖЕТСЯ, ЭТО КАК-ТО СВЯЗАНО С УБОРКОЙ УРОЖАЯ, – сказал он наконец. – ДА. ТОЧНО. А ЕЩЕ ПОТОМУ, ЧТО ЛЮДИ ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНЫЕ СУЩЕСТВА. ОНИ ДАЖЕ ПРИДУМАЛИ ТАКУЮ ШТУКУ, КАК ТУСКЛОСТЬ! ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО!

– О.

– НУ, В ОБЩЕМ… СЧАСТЛИВОГО СТРАШДЕСТВА.

– Да. Счастливого страшдества.

У самого окна Смерть остановился.

– И СПОКОЙНОЙ НОЧИ ВСЕМ ДЕТЯМ… ВЕЗДЕ.

Ворон опустился на запорошенное снегом бревно. Его протезная красная грудка почти оторвалась и болталась где-то в районе спины.

– Даже до дому не подвез, – пробормотал он. – Ты только посмотри. Снег и пустые замерзшие поля. Мне и дюйма больше не пролететь. Я могу умереть с голоду, ты вообще понимаешь? Ха! Люди постоянно твердят о какой-то там переработке отходов, но стоит только намекнуть, что неплохо бы заняться практической экологией, так они сразу и… слышать… ничего… не хотят. Ха! Уверен, малиновку подвезли бы до дома. Ну конечно!

– ПИСК, – сочувственно пискнул Смерть Крыс и принюхался.

Ворон с интересом уставился на то, как маленький скелетик, побегав немножко кругами, принялся рыть снег.

– И ты, значит, меня бросаешь? Мне предстоит замерзнуть здесь в полном одиночестве, – мрачно продолжил он. – Превратиться в жалкий комочек перьев с лапками, скрюченными от холода. Мной даже полакомиться никто не сможет. И позволь тебе сказать: среди нашего вида считается очень позорным умирать нато…

Ворон вдруг заметил, что из-под снега появляется что-то грязно-белое.

Затем крыса откопала нечто напоминающее ухо.

Глаза ворона стремительно завращались.

– Да это же… овца, – сказал он.

Смерть Крыс кивнул.

– Целая овца![83]

– ПИСК.

– Ну ничего себе! – Запрыгав, ворон закатил глаза. – Эй, да ведь она еще не успела окоченеть!

Смерть Крыс с довольным видом похлопал его по крылу.

– ПИСК ИИСК. ИИСК-ПИСК…

– Спасибо. И тебе того же…

Очень-очень далеко и очень-очень давно открылась дверь внутри некой лавки. Это маленький игрушечных дел мастер поспешно выскочил из своей маленькой мастерской. Выскочил и вздрогнул. «Бледный как Смерть», – невольно подумал он, даже не подозревая, насколько прав.

– У ТЕБЯ В ВИТРИНЕ ВЫСТАВЛЕНА БОЛЬШАЯ ДЕРЕВЯННАЯ ЛОШАДЬ, – сказал покупатель.

– А, да-да-да. – Хозяин лавки принялся нервно крутить в руках очки в квадратной оправе. Его крайне беспокоило то, что он не слышал колокольчика, висящего на двери. – Но, боюсь, она не продается, сделана специально по заказу лорда…

– НЕТ. ЕЕ КУПЛЮ Я.

– Но, вы понимаете…

– ЗДЕСЬ ЕСТЬ ЕЩЕ ИГРУШКИ?

– Да, конечно, но…

– ЗНАЧИТ, Я ЗАБЕРУ ЛОШАДЬ. СКОЛЬКО ЗАПЛАТИЛА БЫ ТЕБЕ ЭТА СВЕТЛОСТЬ?

– Э-э… мы договорились на двенадцать долларов, но…

– Я ДАМ ТЕБЕ ПЯТЬДЕСЯТ.

Алчность быстренько вывернула руки протесту и выставила его за дверь. Ну разумеется, тут и в самом деле было еще очень много игрушек. «А этот покупатель, – подумал игрушечных дел мастер с поразительной прозорливостью, – очень не любит слышать «нет» на свой вопрос. Судя по всему, он и вопросами редко себя утруждает. Лорд Силачия, конечно, рассердится, но его сейчас здесь нет, а незнакомец, с другой стороны, есть. Причем непонятно, как он тут появился».

– Э… учитывая сложившиеся обстоятельства… э… вам ее завернуть?

– НЕТ. ЗАБЕРУ ТАК, КАК ЕСТЬ. СПАСИБО. Я ВЫЙДУ ЧЕРЕЗ ЧЕРНЫЙ ХОД, ЕСЛИ НЕ ВОЗРАЖАЕШЬ.

– Э… кстати, а как вы вошли? – спросил владелец магазина, снимая лошадь с витрины.

– СКВОЗЬ СТЕНУ. ЭТО ГОРАЗДО УДОБНЕЕ, ЧЕМ ЧЕРЕЗ ПЕЧНУЮ ТРУБУ, ПРАВДА?

Призрак бросил на прилавок маленький мешочек с монетами и с легкостью поднял лошадь. Хозяин лавки чувствовал себя так, будто окружающий мир вдруг взял и перевернулся. Кстати, то же самое утверждал вчерашний ужин, назойливо просящийся наружу.

Незнакомец окинул взглядом полки.

– ТЫ ДЕЛАЕШЬ ХОРОШИЕ ИГРУШКИ.

– Э… благодарю, благодарю.

– КСТАТИ, – сказал покупатель, направляясь к выходу, – ТАМ У ОДНОГО МАЛЕНЬКОГО МАЛЬЧИКА НОС ПРИМЕРЗ К СТЕКЛУ. НО НЕМНОЖКО ТЕПЛОЙ ВОДЫ РЕШИТ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ.

Смерть подошел к стоявшей на снегу Бинки и привязал деревянную лошадь позади седла.

– АЛЬБЕРТ БУДЕТ ОЧЕНЬ ДОВОЛЕН. ЖДУ НЕ ДОЖДУСЬ УВИДЕТЬ ЕГО ЛИЦО. ХО. ХО. ХО.

Когда свет страшдества скользнул вниз по башням Незримого Университета, библиотекарь прокрался в Главный зал, крепко сжимая ступнями несколько нотных листов.

Когда свет страшдества озарил башни Незримого Университета, аркканцлер опустился в кресло в своем кабинете, тяжело вздохнул и стянул башмаки.

Ночь выдалась длинной и утомительной. Случилось много всякого странного. Например, он впервые в жизни увидел, как рыдает главный философ.

Чудакулли задумчиво посмотрел на дверь новой ванной. Что ж, все насущные проблемы он решил, и теплый душ пришелся бы весьма кстати. А потом, бодрым и веселым, можно будет отправиться на органный концерт.

Он снял шляпу, и вдруг что-то со звоном выпало из нее. Маленький гном покатился по полу.

– Еще один. А я думал, с вами покончено, – поморщился Чудакулли. – Ну и кто ты такой?

Гном испуганно таращился на него.

– Э… Помнишь… когда кто-нибудь появлялся, всегда раздавался звон, верно? – слегка запинаясь, спросил гномик, и выражение лица его говорило о том, что он прекрасно понимал: чистосердечное признание чистосердечным признанием, но хорошая взбучка гарантирована.

– Так?

Гномик поднял крошечные колокольчики и покачал ими. Раздалось очень печальное «динь-динь-динь».

– Здорово, правда? Это был я, гном Диньдиньдинь.

– Все, я понял. Пошел отсюда.

– А еще я умею разбрасывать искрящуюся волшебную пыль…

– Я сказал, убирайся!

– Может, споем «Вечерний звон святого Когтея»? – в отчаянии предложил гномик. – Очень модная, очень приятная песенка. А ну, вместе: «Вечерний [бам] звон [бом]…»

Чудакулли метко метнул резинового утенка, и гномика спас только молниеносный прыжок в сливное отверстие ванной. Откуда-то снизу еще долго доносились проклятия под аккомпанемент печального звона колокольчиков.

Оставшись наконец в полном одиночестве, аркканцлер скинул с себя мантию.

Когда библиотекарь наконец отошел от насоса, резервуары органа трещали по швам, и из них вылетали заклепки. С довольным видом библиотекарь поднялся наверх, на свое место, сел и таким же довольным взором окинул клавиатуру.

Подход Чертова Тупицы Джонсона к музыке ничем не отличался от подхода к другим областям знаний, обласканных его гением, подобно всходам картофеля, побитым поздними заморозками. Чертов Тупица всегда говорил, что инструмент должен быть громким, широким и всеохватным. Таким образом, Великий орган Незримого Университета был единственным музыкальным инструментом в мире, на котором можно было исполнить симфонию для грома и хора жаб.

Теплая вода стекала по остроконечной купальной шапочке Чудакулли.

Господин Джонсон, вероятно неумышленно, спроектировал идеальную ванную – по крайней мере, идеальную для пения. Эхо и резонирующие трубы сглаживали все неточности и наделяли даже самого бездарного певца бурлящим, сочным, темнокожим голосом.

Итак, Чудакулли запел:

– Когда я вышел однажды дадададада черт знает зачем – в общем, за дадада, я увидел прекрасную деу-вау-шку и, кажется…

Трубы органа гудели от едва сдерживаемой энергии. Библиотекарь хрустнул суставами пальцев. Это заняло некоторое время. А потом он потянул на себя рычаг давления.

Гудение превратилось в настойчивое «ум-ум-ум».

Очень осторожно он отпустил педаль.

Когда звуки органа донеслись сквозь стены, Чудакулли прервал свое пение.

«Отличная музыка для ванной, – подумал он. – Какой подходящий момент».

Жаль, правда, она заглушается всеми этими ванными штуковинами.

Именно в этот момент он и заметил маленький рычажок с надписью «Музыкальные трубы».

Чудакулли был человеком, который никогда не задумывался о том, за что отвечает та или иная кнопка, – ведь куда проще и быстрее выяснить все простым нажатием. Так он и поступил. Но ожидаемой музыки не последовало. Вместо этого несколько панелей бесшумно скользнули в сторону, открыв множество рядов бронзовых форсунок.

Библиотекарь весь ушел в музыку, парил на ее крыльях. Его руки и ноги танцевали по клавишам, постепенно приближаясь к крещендо, являвшемуся финалом первой части Катастрофической сюиты Бубблы.

Одной ногой он ударил рычаг с табличкой «Форсаж», а другой открыл кран на баллоне с закисью азота (она же – веселящий газ).

Чудакулли постучал по форсункам.

Ничего не произошло. Он осмотрел пульт управления и вдруг увидел маленький бронзовый рычажок с надписью «Связь с органом».

Разумеется, аркканцлер немедленно потянул его. Однако и теперь музыка отказалась звучать, вторя звукам льющейся воды, но вместо этого раздался странный булькающий звук, который становился все громче и громче.

Разочарованно махнув рукой, Чудакулли принялся намыливать грудь.

– …Стремительный бег олененка… игра… ха? Что…

В тот же самый день дверь в ванную была заколочена и на ней появилась табличка:

«Не пользоваться ни при каких обстоятельствах. Это – ВАЖНО».

Однако, заколачивая дверь, университетский садовник Модо не стал забивать гвозди до конца – чтобы потом их легче было вытащить. Как говорится, он никогда не предполагал и никогда не располагал – просто хорошо знал, как работает разум волшебников.

Мыло найти так и не удалось.

Думминг и его друзья-студенты внимательно наблюдали за Гексом.

– Он же не может так просто взять и остановиться, – сказал Адриан «Чокнутый Дронго» Турнепс.

– Но муравьи остановились, – возразил Думминг и вздохнул. – Ну хорошо, установи эту штуковину на место.

Адриан осторожно установил маленького плюшевого мишку над клавиатурой Гекса. Машина мгновенно заурчала. Муравьи забегали. Мышка запищала.

Данный опыт повторялся уже в третий раз.

Думминг снова посмотрел на единственную написанную Гексом фразу:

«+++ Мое! Уа-а-а-а! +++»

– Мне совсем не хочется сообщать аркканцлеру, – мрачно произнес он, – что, как только мы убираем плюшевого мишку, эта машина перестает работать. Меня прибьют на месте.

– Э… но ты всегда можешь заявить, – подсказал Чокнутый Дронго, – что МПМ – неотъемлемая часть Гекса.

– Думаешь, это поможет? – неохотно спросил Думминг.

Если бы этот мишка хоть немного походил на свой лесной прообраз… Впрочем, какая разница…

– В каком смысле? Лучше ли это звучит, чем просто «маленький плюшевый мишка»?

Думминг кивнул.

– Конечно, лучше. Без вопросов.

Гавейн сказал, что из всех принесенных Санта-Хрякусом подарков больше всего ему понравился стеклянный шарик.

А она спросила: какой такой шарик?

А он ответил: ну тот, из камина. И вообще, с этим шариком он, Гавейн, еще не проиграл ни одной игры. Потому что он, шарик, катался как-то по-другому.

С приходом утра пошел снег, а нищие продолжали свое хаотичное, обратно-возвратное движение по городским улицам.

Периодически кто-то из них сытно рыгал. Все были в бумажных шляпах – за исключением Старикашки Рона, который съел свою шляпу почти сразу.

Из рук в руки передавалась жестянка со смесью выдержанных вин, спирта и еще чего-то, украденного Арнольдом Косым с завода масляных красок, что на Федрской улице.

– А гусь был весьма неплох, – сказал Человек-Утка, ковыряясь в зубах.

– Самое смешное, твоя утка, что у тебя на башке, никак не отреагировала на то, что ты хладнокровно сожрал ее сородича, – ковыряя в носу, ответил Генри-Гроб.

– Какая утка? – не понял Человек-Утка.

– Кстати, а что это было, такое жирное? – спросил Арнольд Косой.

– Это, мой милый друг, был паштет из гусиной печенки. Готов биться об заклад, прямиком из Орлеи. И кстати, весьма неплохой.

– А вот я от него расперделся.

– Вот он, мир высокого кулинарного искусства, – весело произнес Человек-Утка.

Наконец они подошли к двери любимого ресторана. Человек-Утка мечтательно посмотрел на витрину затуманенными глазами.

– Здесь я когда-то ужинал почти каждый день, – промолвил он.

– А че перестал-то? – спросил Генри-Гроб.

– Не знаю… – пожал плечами Человек-Утка. – Некоторые части моей жизни… они все в каком-то тумане. Но точно помню, что тогда я был совсем другим человеком. Тем не менее, – он похлопал Арнольда по голове, – как говорится: «Лучше по-дружески закусить старым башмаком, чем съесть большой бифштекс с врагом». Эй, Рон, твоя очередь.

Они поставили Рона перед черным ходом и постучались. Когда официант открыл дверь, Старикашка Рон широко улыбнулся ему, продемонстрировав все свои выпавшие зубы и обдав своим знаменитым прирученным Запахом.

– Десница тысячелетия и моллюск! – воскликнул он, приложив руку ко лбу.

– Со страшдеством всех вас, – перевел Человек-Утка.

Официант хотел было закрыть дверь, но Арнольд Косой был наготове и тут же сунул в стремительно уменьшающуюся щель свой башмак[84].

– Мы подумали, может, вы хотите, чтобы мы заглянули к вам во время страшдественского ужина и порадовали ваших клиентов приятным сантаславием? – сказал Человек-утка.

Рядом с ним вулканически раскашлялся Генри-Гроб. Кашель даже звучал по-зеленому.

– Бесплатно, конечно.

– Сейчас как-никак страшдество, – добавил Арнольд.

Тут следует отметить, что Арнольд Косой, Генри-Гроб, Старикашка Рон и Человек-Утка не состояли в Гильдии Попрошаек, поскольку даже у этой Гильдии были свои стандарты. Однако жили они довольно-таки неплохо – опять-таки согласно тем же довольно низким стандартам. И все благодаря правильному применению Принципа Уверенности. Люди были готовы отдать им все, что угодно, только бы эти жуткие нищие убрались с глаз долой.

Через несколько минут друзья снова отправились в путь, толкая перед собой тележку с довольным Арнольдом, обложенным наспех завернутыми пакетами.

– Люди могут быть такими щедрыми, – сказал Человек-Утка.

– Десница тысячелетия и моллюск.

Пока они толкали тележку через канавы и сугробы, Арнольд исследовал дары благотворительности.

– Какой-то знакомый вкус! – вдруг воскликнул он.

– В каком смысле?

– В смысле грязи и башмаков.

– Скажешь тоже! Это же самый шикарный ресторан в городе.

– Да… да… – Арнольд задумчиво жевал. – Но вдруг мы теперь тоже все из себя шикарные?

– Не знаю. Рон, ты шикарный?

– Разрази меня гром.

– О, звучит очень шикарно.

На реку Анк медленно падал снег.

– Тем не менее… счастливого Нового года, Арнольд.

– Счастливого Нового года, Человек-Утка, и твоей утке – тоже.

– Какой утке?

– Счастливого Нового года, Генри.

– Счастливого Нового года, Рон.

– Разрази нас гром!

– И да благословит нас бог, каждого из нас, – завершил Арнольд Косой.

Они потихоньку скрылись за плотным снежным покрывалом.

– А который именно бог?

– Не знаю. Да какой хочешь.

– Эй, Человек-Утка!

– Да, Генри?

– Помнишь, ты говорил о бифштексе с врагом?

– Да, Генри.

– А разве бывают бифштексы с врагами? По-моему, это как раз из врагов делают бифштексы.

– Вообще-то, бифштексы делают из коров.

– А из башмаков?

– Вряд ли, Альберт. Но я имел в виду…

А потом остался только снег.

А потом он стал таять на солнце.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Новые книги Алексея Черкасова (цикл «Тёмные воды»):

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

Напарница Солнца Немезида стремительно приближается. Под действием её гравитации Земля меняет орбиту и начинает удаляться от Солнца. Человечество ждёт бесконечно длинная зима. Но это ещё не всё. Какие-то силы пробуждаются под влиянием приближающейся Немезиды, и эти силы провоцируют цепочку странных событий. Спасающиеся от катастрофы люди в заброшенной деревне Поляны начинают осознавать, что всё то непривычное, с чем они порознь сталкивались, является частью чего-то настолько глобального, что не всегда удаётся осознать. Одновременно древние мифы обретают материальность и вторгаются в действительность…

«Хроники Чёрной Земли»

Страшно маленькому Шере покидать родной дом и отправляться в далёкое путешествие. Страшно, но надо — тяжелобольному отцу нужно лекарство, которое можно получить в далёком городе бога Джехути, а сестру собирается забрать за долги местный харап. Хорошо, что вместе с Шере идёт его подруга — сирота Эй-Нефер, которая знает, как выжить и в городе, и в пустыне. Эй-Нефер уверена, что её мать — богиня Хатхор и ищет её. Но в пути их ждёт разлука — девочку продадут высокопоставленному вельможе, а Шере попадёт в плен к охотникам за сердцами…

1

Скорость практически чего угодно выше скорости света Диска. Свет здесь, в отличие от обычного света, ленив и нелюбопытен, подобно сытому прирученному псу. Он не передвигается, а плетется. Согласно утверждению философа Лай Тинь Видля, известна только одна вещь, двигающаяся быстрее обычного света. Это монархия. Ход рассуждений Видля примерно таков: в каждый данный момент вы не можете иметь больше одного короля. Наряду с этим традиция требует, чтобы между королями не было промежутков.

Следовательно, когда король умирает, престол должен перейти к наследнику мгновенно. Предположительно, рассуждает философ, должны существовать некие элементарные частицы — королионы или, возможно, королевионы, обеспечивающие непрерывность. Но конечно даже здесь случаются проколы, и цепь прерывается.

Это бывает тогда, к примеру, когда королион с лету врезается в античастицу, или республикой. Честолюбивые планы философа использовать свое открытие для посылки сообщений — включающие в себя, кстати, осторожную, чтобы не повредить анатомию, пытку маленького короля с целью модулирования сигнала так до сих пор и не стали достоянием общественности.

2

Первая в Плоском мире пицца была сотворена руками клатчского мистика Ронрона Шувадхи, или «Пророка Джо», который утверждал, что получил рецепт во сне от Самого Создателя Плоского мира. При этом Создатель добавил, что именно таким Он с самого начала хотел видеть Свое творение. Паломники, пересекшие пустыню и видевшие оригинал, который, как говорят, таинственным образом сохраняется в Запретном Городе Ии, утверждают: то, что Создатель имел в виду, представляет собой довольно невзрачный экземпляр пиццы с сыром, красным перцем и несколькими оливками*, а всякие изыски вроде гор и морей были добавлены, как это часто бывает, в порыве энтузиазма последней минуты.

* После Шизы Вращательных и гибели приблизительно 25 тысяч человек в ходе разразившегося вслед за тем джихада правоверным было дозволено добавлять к рецепту один маленький листочек лавра.

3

Хотя в их список не входили свисающие усы и круглая меховая шапка с шишаком.

4

Эта речь впоследствии передавалась из поколения в поколение как эпическая поэма, корабль которой пустил в плавание его сын. Последний родился уже не в седле и умел есть с помощью ножа и вилки. Поэма открывается следующими строками:

"Смотрите, как дремлют злодеи
На ворованном злате.
Их сердце растленно.
Да несутся стрелы вашего гнева
Как степной пожар во время сухое
Года.
Да вонзаются гордые ваши мечи, подобно
Быку пятилетнему, что страдает
От тяжкой боли зубной…"

И далее в том же духе в течение трех часов. Реальность, которая, как правило, не может позволить себе такую роскошь, как сколачивание плодов поэтического вдохновения, доносит до нас эту речь в следующем кратком, но законченном по своей выразительности варианте:

«Братцы! По большей части они все еще дрыхнут, так что мы просвистим сквозь них, как плод дерева сквозь кишечник древней старушенции, и покончим с этим делом на месте, о'кей?»

5

Величайшими любовниками Плоского мира являлись, бесспорно, Мелиус и Гретелина, чья чистая, пылкая и испепеляющая душу страсть испепелила бы попутно и страницы Истории, не родись влюбленные, по необъяснимой прихоти судьбы, на разных континентах и с промежутком в двести лет. Боги, однако, сжалились над ними и превратили его в доску для глажения*, а ее — в маленький медный кнехт.

* Если вы бог, то действовать логично вовсе не обязательно.

6

Там нашлось полкувшина престарелого майонеза, кусок очень старого сыра и помидор с разросшейся белой плесенью. Хотя в дневное время суток дворцовая кладовая Сто Лата содержала в себе пятнадцать оленьих туш, сто связок сельдерея, пятьдесят бочонков масла, двести копченых заячьих тушек, семьдесят пять говяжьих грудинок, две мили разнообразных колбас, разнообразную дичь, восемьдесят дюжин яиц, несколько осетров из Круглого моря, чан черной икры и фаршированную оливками слоновью ногу. В общем, Кувыркс имел возможность еще раз убедиться: универсальное проявление сырой магии, магии в натуральном ее виде, заключается в том, что в любой домашней кладовой, если ее посетить тайком ночью — независимо от дневного содержимого, — неизменно найдутся лишь полкувшина престарелого майонеза, кусок очень старого сыра и покрытый белой плесенью помидор.

7

Анк-Морпорк, наигравшись с множеством различных форм управления, остановился на форме демократии, известной как «Один Человек, Один Голос». Тем самым Человеком был патриций; ему же принадлежал единственный Голос.

8

Характерными чертами каменного сада Вселенского Мира и Простоты, разбитого по приказу старого императора Одно Солнечное Зеркало*, являлась лапидарность расположения объектов и отбрасываемых ими теней, призванная символизировать фундаментальное единство души и материи и общую гармонию вещей. Говорили, что строгое расположение камней содержит в зашифрованном виде самые сокровенные тайны Реальности.

* Прославившегося также своей привычкой отрезать плененным врагам губы и ноги, а затем обещать им свободу, если они сумеют пробежать через город, трубя в трубу.

9

Утверждение не вполне точное. В философской среде принято считать, что кратчайший временной промежуток, в течение которого что-либо может произойти, составляет тысячу миллиардов лет.

10

В данном случае таких мест было целых три. Ворота домов номер 31, номер 7 и номер 34, что по улице Вязов в Анк-Морпорке.

11

Нож для резки бумаг – единственный инструмент, которым они могут внести свое имя в историю судебной медицины. Тем не менее подобные случаи известны.

12

Как и во многих других учебных заведениях, в Незримом Университете существует человек, преподающий студентам основы философии. Только в данном случае речь идет о магических аспектах данных наук. И естественно, в Университете, как и в большинстве других подобных школ, такого человека тоже называют главным философом.

13

То, что воскресший мертвец не может пересечь проточную воду, абсолютно верно. Тем не менее мутную от природы реку Анк, вобравшую в себя грязь со всех равнин и прошедшую сквозь огромный город (численность населения – 1 000 000 чел.), вряд ли можно считать «проточной». Не говоря уж о том, что «река Анк» и «вода» – две абсолютно разные вещи.

14

Несмотря на свою недостаточную распространенность, антипреступления на Плоском мире тем не менее встречаются и обусловлены фундаментальным законом, гласящим: в множественной вселенной всему есть своя противоположность. Естественно, антипреступления весьма и весьма редки, однако они все же случаются. Простая передача кому-либо чего-либо не считается противоположностью ограбления, но подобная передача является антипреступлением в том случае, если она сопровождается оскорблением и/или унижением потерпевшего. Таким образом, существуют следующие известные виды антипреступлений: взлом с последующим украшением квартиры, оскорбительное дарение (к примеру, вручение памятного подарка в связи с уходом на пенсию) и антишантаж (например, угрозы раскрыть врагам то, что данный известный злодей и гангстер некогда пожертвовал довольно внушительную сумму на благотворительность). Однако еще раз отметим, что должного распространения антипреступления не получили.

15

В Анк-Морпорке более или менее приличными районами считаются все, кроме Теней. Тени являются настолько неприличным кварталом, что все остальные по сравнению с ними выглядят образцами благочинности и приличия.

16

К примеру, в далекой, укромной деревушке Чесальщиков Сосен столь часто выпадают дожди из рыб, что там развились коптильное и консервное производства и даже научились делать филе из лосося. А в горных районах Сиррита овцы, которых оставляют на ночь на пастбище, утром всегда оказываются повернутыми в другую сторону.

17

Приправщик – человек, добавляющий соль и перец к любому блюду, которое бы ему ни подали, вне зависимости от того, сколько приправ это блюдо уже содержит, и вне зависимости от родного вкуса блюда. Психиатры-бихевиористы, которые трудятся на огромную сеть закусочных, разбросанных по всей Вселенной, были первыми учеными, отметившими и выделившими так называемый «феномен приправщика». Быстро сориентировавшись в ситуации, они посоветовали своим хозяевам вообще не добавлять в блюда специи, чем сэкономили миллиарды разного рода местных валют. Документально подтвержденный факт.

18

Много песен сложено об этой шумной столице, и, конечно, наиболее популярной является «Анк-Морпорк! Анк-Морпорк! Как славно, что тебя назвали Анк-Морпорк!». Однако другие люди отдают предпочтение таким народным мелодиям, как «Увези меня из Анк-Морпорка» и «Я возвращаюсь в Анк-Морпорк, о горе», а также старинной «Почему, Анк-Морпорк, я болею тобой?»

19

Ее коньком было предсказание всякого рода поносов и запоров. Здесь она практически никогда не ошибалась.

20

Госпожа Торт была осведомлена и о том, что в некоторых культах существуют жрицы. Однако мысли госпожи Торт о посвящении в духовный сан женщин можно выразить исключительно непечатными словами. Чем с успехом пользовались жрецы. Культы Анк-Морпорка, связанные со жрицами, обычно привлекали огромные толпы переодетых в гражданскую одежду жрецов других конфессий, которые стремились хоть несколько часов провести там, где они совершенно точно не встретят госпожу Торт.

21

Песня, которая существует буквально на всех языках и во всех мирах множественной вселенной. Причем ее всегда поют одни и те же люди, а именно те, которым, когда они вырастут, будет петь «Мы все преодолеем» следующее поколение.

22

Многие сотни лет люди считали, что наличие тритонов в колодцах является неоспоримым доказательством свежести воды и ее пригодности для питья. Но за все это время люди ни разу не задались одним весьма важным вопросом: а куда тритоны ходят в туалет?

23

Дурностай – это небольшой черно-белый зверек, обитающий высоко в Овцепикских горах и ведущий свой род от леммингов, которые, как это хорошо известно, имеют глупую привычку периодически сбрасываться в ущелья и тонуть в морях. Дурностаи тоже этим занимались. Однако все дело в том, что размножаются мертвые животные крайне отвратительно, поэтому годы шли и все больше становилось дурностаев, являющихся прямыми потомками тех грызунов, которые, подойдя к краю обрыва, пищали на своем дурностайском языке нечто вроде: «Слушайте, оставьте эти игры солдатам». Современные грызуны не спеша спускаются с обрывов и строят маленькие лодочки, чтобы преодолевать водные пространства. Когда же в дурностайском экстазе они вылетают на берег моря, то некоторое время сидят там, избегая смотреть друг другу в глаза, а потом тихонько разбредаются по домам, давая обещание никогда больше не поддаваться стадному чувству.

24

Способность старушек переносить тяжелые грузы просто феноменальна. Исследования показали, что муравей может переносить груз, в сто раз превышающий его собственный вес, но никто так и не смог определить предел подъемной силы средней сухонькой восьмидесятилетней бабушки испанского крестьянина.

25

При загрузке проволочных тележек существует негласная традиция класть наиболее хрупкие предметы в самый низ.

26

Считается, особенно в тех мирах, где все же взошла и процветает торговая форма жизни, что проволочные тележки собираются в неких особых уединенных местах, откуда их забирают специально обученные вольнонаемные молодые люди и везут в естественную среду обитания. Однако это мнение абсолютно не соответствует истине. На самом деле эти молодые люди – охотники. Они преследуют скрипучие стада диких тележек, ставят на них всевозможные ловушки, а поймав, ломают их вольный дух, приручают и ведут караванами в рабство. Возможно, это действительно так.

27

Наиболее страстным из всех любовников Плоского мира считается маленький, но необычайно настойчивый и невероятно удачливый гном Казанундер. Его имя произносится с уважением и благоговением на всех собраниях владельцев стремянок.

28

«Фонд Римонта Крышы Затеряннаго Храма! Асталось сабрать всиго 6000 залатых!! Жертвуйте Щедро!! Спасиба!!!»

29

А все из-за каких-то мелких квантов.

30

Кстати, достаточно редко рассматривается вопрос о том, где именно у Медузы росли змеи. Допустим, волосы под мышками, постоянно откусывающие горлышко у флакона с дезодорантом, способны доставить массу неудобств.

31

Капуста.

32

Капуста.

33

Любое существо, питающееся капустой и не волнующееся по поводу полного отсутствия друзей.

34

До прискорбного случая с топором Глория была капитаном школьной баскетбольной команды. Гномы не отличаются высоким ростом, но при необходимости способны развивать невообразимое ускорение. Игроки противоположной команды переживали настоящий шок при виде Глории, взмывающей к баскетбольному кольцу.

35

Или кристаллами метана. Или актиниями. Принцип один и тот же. В любом случае очень скоро эти часы оказываются погребенными под местными эквивалентами пивных банок и упаковок от гамбургеров.

36

Согласно некой деревенской легенде, расхожей в тех районах, где свиньи составляют неотъемлемую часть местной экономики, Санта-Хрякус (он же Дед Кабан) — мифическое существо, которое в канун Ночи Всех Пустых проезжает от дома к дому на дурацких санях, запряженных четверкой здоровенных диких кабанов с бивнями, вопит «Хо-хо-хо!» и раздает подарки в виде сосисок, кровяных колбас, требухи и ветчины детям, которые в прошлом году хорошо себя вели. Те дети, которые вели себя плохо, получают по мешку окровавленных костей (по этой незначительной детали можно судить, что данная сказка ориентирована прежде всего на запугивание озорников).

Как утверждают специалисты, легенда о Санта-Хрякусе берет начало в истории о местном короле, который зимней ночью случайно (согласно его утверждениям) проходил мимо дома, где жили три молодые девицы, и услышал, как они рыдают, потому что у них совсем нет еды, чтобы отпраздновать середину зимы. Король пожалел их и швырнул в окно приличную связку колбас (Что явилось причиной сотрясения мозга у одной из девушек, но это совсем не повод портить хорошую легенду).

37

Волшебники не признают балов. Очевидно, у них это слово вызывает какие-то неприятные ассоциации. Но раз в год они устраивают Волшебную вечерину, на которую могут приходить все, кто хочет, и это мероприятие является одним из наиболее значительных событий в светской жизни Анк-Морпорка. Библиотекарь, например, каждый раз с нетерпением ожидает этого дня, запасаясь устрашающими количествами бриолина.

38

Кроме Незримого Университета однажды, но то были шалости студентов.

39

В действительности самым маленьким помещением Незримого Университета была кладовая для швабр на четвертом этаже, а казначей имел в виду обычный сортир. Профессор эзотерических наук придерживался собственной теории, состоявшей в том, что самые хорошие книги, по крайней мере самые смешные (Книги с комиксами о забавных коровах и собачках и с фразами типа: «Увидев утку, Элмер сразу понял, что день не задался»), имеют тенденцию накапливаться в сортирах, но у людей не хватает времени их читать, и они даже не понимают, как книги там оказываются. Его тщательные исследования данной проблемы приводили к жестоким запорам и длинным очередям у дверей туалета каждое утро.

40

Тем более что с неприятелем оно ничего особенного сделать не могло.

41

Он был волшебником. А что такое для волшебника старый как мир удар «от трех бортов в лузу»? Ничего оригинального. О нет, самым красивым ударом аркканцлера был «от борта в чайку, в затылок казначея, который шел по коридору В ПРОШЛЫЙ ВТОРНИК (небольшое завихрение во времени), и замысловатый рикошет от потолка». Шар прошел буквально на волосок от лузы, но менее эффектным удар от этого не стал.

42

И это соответствует действительности. Природа способна приспособиться к чему угодно. В реке действительно ЖИЛИ рыбы, представляющие собой нечто среднее между мягкокожим крабом и промышленным пылесосом и взрывающиеся в обычной чистой воде. Что используется в качестве наживки для такого рода рыб — уже совсем другой вопрос, главное, что эти существа были РЫБАМИ, а настоящий спортсмен, каковым и был Чудакулли, не придает значения вкусу добычи.

43

И весьма неудачная. На самом деле глухота не мешает композиторам слышать музыку. Она всего-навсего мешает им услышать фальшь.

44

И дело было не во вкусе сосисок. Большинство подобных продуктов отвратительны на вкус, но Достаблю удалось создать сосиски, полностью лишенные вкуса. Это было сверхъестественно. Вне зависимости от количества горчицы, кетчупа и соленых огурчиков сосиски все равно оставались безвкусными. Таких результатов не удавалось достичь даже сосискам, которые продают полночным пьяницам в Хельсинки.

45

Троллье пиво представляет собой растворенный в спирте сульфид аммония и по вкусу напоминает забродившие аккумуляторы.

46

Думминг много недель полировал линзы, выдувал из стекла всякие сложные штуки, и наконец ему удалось создать прибор, показывающий, что в одной капле воды из Анка живет огромное количество крошечных существ. Но аркканцлер мимоходом заглянул в линзу и заявил, что жидкость, в которой существует такая жизнь, не может быть вредной для здоровья.

47

Ну, хорошо, хорошо — ВСЕ гномьи песни. Кроме знаменитой «Хай-хо».

48

Азартные игры троллей значительно проще даже австралийских. Одной из самых популярных является игра под названием «брось монетку», которая заключается в подбрасывании монеты и заключении пари на то, упадет она или нет.

49

В истории Анк-Морпорка крысы сыграли немалую роль. Незадолго до прихода к власти патриция случилось ужасное нашествие крыс на город, и в качестве метода борьбы городской совет предложил выплачивать по двадцать пенсов за каждый крысиный хвост. На неделю или две количество крыс действительно снизилось, но потом люди с крысиными хвостами стали выстраиваться в огромные очереди, городская казна опустела, а все только и делали, что гонялись за крысами. Которые по-прежнему кишмя кишели повсюду. Лорд Витинари внимательно выслушал объяснение проблемы и решил ее одной-единственной памятной фразой, которая много говорила о нем самом, о глупости идеи с вознаграждением и о врожденных инстинктах истинных анк-морпоркцев. «Обложите налогом крысиные фермы», — сказал патриций.

50

От старинного «wys-ars», буквально: «тот, кто очень остро все чует».

51

Или, по крайней мере, НА реку.

52

Зато крайне ПОЗНАВАТЕЛЬНЫХ полчаса.

53

Старые башмаки есть в любом шкафу. Если бы, скажем, у РУСАЛКИ был шкаф, в нем тоже стояла бы пара старых башмаков.

54

Хотя, честно говоря, люди переживают это чувство постоянно.

55

«КАБЛУЧЧИ, Падметки Режем На Хаду, ПРАЧУСТВУЙТЕ НАШИ ГВОЗДИ».

56

У него даже сохранился тот самородок.

57

В том смысле, что человек заслужил, чтобы его кровь пролили. Или не заслужил, но кровь его тоже пролили – такое тоже возможно. В общем, детскую логику понять очень трудно.

58

Данный разговор может создать вполне достаточное впечатление о человеческой цивилизации. По крайней мере о том, чем она жила до того, как переселилась на дно морское, в резервации или обратилась в дымящиеся кучки пепла.

59

Тогда Гильдия взялась выполнить, как выражаются профессионалы, семейный подряд (плюс оставшиеся на ночь гости).

60

Известный факт: некоторые слуги (скорее даже таковых большинство) очень любят прикладываться к хозяйским запасам алкоголя. Вследствие чего некоторые высокопоставленные персоны отчего-то вбили себе в голову, что можно обдурить слуг, если написать названия на бутылках задом наперед. С другой стороны, каждый уважающий себя дворецкий искренне верит, что если виски разбавить йодом, то хозяин ничего не заметит.

61

Сам вид Персика не располагал к вопросам, за исключением разве что: «По-по-пожалуйста, если я отдам вам все деньги, может, вы будете так любезны и не станете ломать мне вторую ногу?»

62

Кстати, Сетка получил свое прозвище именно за личный вклад в усовершенствование так называемого «цементно-башмачного» метода утилизации. Явным недостатком данного метода являлось то, что отдельные части клиента имели тенденцию рано или поздно всплывать на поверхность, что зачастую вызывало недовольство среди мирного населения. Решением проблемы стала самая обычная проволочная сетка, которая вместе с тем не мешала крабам и рыбешкам исполнять свою, не менее важную, часть по утилизации отходов.

63

Нижний (преступный) мир Анк-Морпорка настолько разросся, что верхний (законопослушный) мир теперь больше походил на курицу, забравшуюся на страусиное яйцо и пытающуюся его высиживать. В преступном мире уже имелись Большой Дэйв, Жирный Дэйв, Чокнутый Дэйв, Малыш Дэйви и Долговязый Дэй. Проблема с именами была налицо.

64

Это весьма похоже на предположение, высказанное щеботанским философом Вентром: «Возможно, боги существуют, а возможно, и нет. Но почему бы в них не верить – так, на всякий случай? Если верно первое, после смерти вы попадете в приятное место, а если второе, вы же ничего не теряете, правда?» Умерев и затем очнувшись, философ обнаружил себя в окружении богов, вооруженных очень крепкими с виду палками. А один из богов и говорит: «Добро пожаловать на небеса, господин Умник. Мы уж постараемся сделать твое пребывание здесь как можно более приятным…»

65

Часть этих украшений Игорь сделал собственными руками и очень старался. Но лиловый, черный и блевотно-желтый цвета не самый удачный выбор для бумажных гирлянд. А ангелочков не приколачивают к стенам, вбивая в головы гвозди.

66

На Плоском мире Дед Мороз наконец-то занялся выполнением своих прямых обязанностей.

67

Например, Фея Держателя Сверла Электрической Дрели.

68

Которая (как полагала мать Дерни) была выгодной партией, ибо ее отец владел половиной лавки, торгующей пирогами с угрями на Тусклой улице, ну, ты ведь должен ее знать: у нее все зубы свои и деревянная нога, но этого почти не видно, а еще у нее есть сестра по имени Континенс, очень приличная девушка; кстати, почему бы твоей заботливой матушке не пригласить ее, когда ты зайдешь в следующий раз; не то чтобы она, мать, редко видела сына, ставшего теперь важным волшебником, но всякое бывает: магия – дело непостоянное, а четверть доли в процветающей пирожно-угревой торговле – это тебе не хухры-мухры…

69

Пожалуй, тут может возникнуть некоторое непонимание. Не то чтобы он хотел заниматься чем-то подобным или чтобы чем-то подобным занялись с ним. Такие сны снятся, как правило, темными-претемными ночами и касаются всяких темных-претемных вещей.

70

Где-то в возрасте восьми лет она откопала на чердаке замка коллекцию черепов животных, оставшуюся там от какого-то прежнего герцога, который увлекался естественными науками. Тогда ее отец был слишком поглощен крайне важными государственными делами, и Сьюзен удалось заработать целых двадцать семь долларов, прежде чем обман раскрылся. Все-таки класть под подушку коренной зуб гиппопотама было большой ошибкой. С тех пор черепа не вызывали у нее чувства страха.

71

Комитет «Гномы на высоте» (сокращенно КГВ) всегда был рад побороться не только за права гномов, но и за права всех остальных несправедливо притесняемых низкорослых существ. Причем руководителей Комитета нисколько не смущал тот факт, что эльфы, гномы и прочие пикси плевать хотели на свои корни, ведь в большом городе столько всякого интересного. А корням место в лесу, как и старейшинам, ратующим за сохранение традиций. Оказавшись наконец в Анк-Морпорке, представитель низкорослого племени предпочитал тут же напиться, набить кому-нибудь лодыжку и найти себе лихую низкорослую девчонку. На самом деле КГВ приходилось тратить столько времени на разъяснения «притесняемым», в чем именно их притесняют, что на реальную борьбу с притеснителями сил уже не хватало.

72

Как правило, они жили согласно распорядку, который устраивал их самих. Многие старшие волшебники полностью переселились в прошлое, но были и такие, как профессор энтропии, который изобрел целую временну́ю систему, основанную на суждении, что все люди вокруг него не более чем иллюзия.

73

И в этом присутствует изрядная доля правды. Вселенная определенно функционирует на благо общества. Это ясно демонстрирует солнце, встающее каждое утро, как раз когда люди просыпаются.

74

И данная традиция неукоснительно соблюдается по сию пору. Если ты не соблюдаешь традиции только потому, что не знаешь, как они зародились, чем ты лучше какого-нибудь иностранца?

75

Безграмотность – состояние, в котором человек не знает, что такое местоимение, и не умеет извлекать квадратный корень из двадцати семи целых четырех десятых. Зато знает кучу всякой ерунды, а в частности: какой из семидесяти практически неотличимых друг от друга видов лиловой морской змеи ядовитый; как обработать смертоносную мякоть дерева саго-саго, чтобы приготовить питательную кашу; как предсказать погоду по поведению древесного краба-взломщика; как управиться с лодкой в безбрежном океане при помощи кусочка веревочки и глиняного изображения дедушки; как извлечь необходимые витамины из печени свирепого ледяного медведя – ну и всякие подобные мелочи. Как ни странно, все образованные люди прекрасно знают, что такое местоимение, но понятия не имеют о саго-саго.

76

Доверчивость – точка зрения на мир, вселенную и место в ней человека, разделяемая только наивными людьми, а также наиболее способными и передовыми математиками и физиками.

77

Успехи правительства по замалчиванию наших встреч с инопланетными цивилизациями воистину поражают – учитывая «успехи» того же правительства во всех других областях.

78

«Веселая рыжая курица встречает рассвет». На самом деле курица несколько не та птица, что традиционно предвещает рассвет, но госпожа Хаггс, собирая народные песни, старательно переписала некоторые из них, дабы избежать, как она выразилась, «оскорбления неоправданной грубостью или намеками людей с утонченным вкусом». Она забыла лишь одно: люди, как правило, не склонны примеривать каждое сказанное вами слово на себя.

79

По мнению Тупса, это будет «приблизительно пять с хвостиком». Но он хотя бы попытался.

80

Это было предсмертным желанием Ма Белолилий, хотя об этом она тогда даже не подозревала. На самом деле последними ее словами были: «Попробуй добраться до лошадей, а я задержу их на лестнице. Если что-нибудь со мной случится, позаботься об идиоте!»

81

Обычно они узнавали об этом как раз вовремя, чтобы отдать в чистку лучшую мантию, нанести непоправимый урон винным погребам и хорошенько попировать напоследок. В общем, все как перед казнью, только к вам не лезут всякие адвокаты.

82

Единственные существа, которые бы целиком и полностью согласились с главным философом, – это самки дурностая.

83

Которая умерла во сне. Естественной смертью. В преклонном возрасте. После долгой и счастливой жизни, насколько жизнь вообще может быть счастливой для овцы. Вероятно, ей было бы очень приятно узнать, что и после своей смерти она кому-то пригодилась…

84

Ног у Арнольда не было, но башмаки, что ни говори, вещь полезная, поэтому Генри-Гроб сделал для него специальный башмак на палке. Этим башмаком Арнольд владел в совершенстве и отпинал им не одного грабителя, настолько стесненного жизненными обстоятельствами, что ему было не грех попытаться обобрать нищих. Грабители, кстати сказать, были очень удивлены, получая меткий пинок в височную долю от человека всего трех футов ростом.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub