Аннотация

В книгу вошли рассказы признанного мастера. Несмотря на то что они были написаны почти полвека назад, истории, рассказанные «разрушителем Вселенных», не потеряли своей актуальности и в наше время. Многие произведения Филипа Дика неоднократно экранизировались, среди самых известных – фильм «Бегущий по лезвию бритвы» с Харрисоном Фордом в главной роли. А по рассказу «Воспоминания оптом и в розницу» в 2012 г. был выпущен фильм «Вспомнить все» с Колином Фаррелом в главной роли.

Содержание:

1. Пересадочная станция. Сборник (1953-1955)

2. Отец-двойник. Сборник (1953-1959)

3. Особое мнение. Сборник (1955-1964)

4. Вспомнить всё. Сборник (1964-1987)

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Филип. К. Дик
Пересадочная станция

В каком-то смысле паранойя — это современная разновидность древнего, доисторического чутья, которое и до сих пор есть у животных. У тех, на которых охотятся. Чутье на хищника, что следит за тобой. Значит, паранойя — это атавизм. Она стара, как само человечество, и живет в нас с тех давних-предавних времен, когда мы — вернее, наши предки — могли запросто стать добычей хищников. Это чутье подсказывало: за тобой следят! И следят за тобой не просто так.

Мои герои часто движимы животным чутьем.

И поскольку от этого атавизма не избавиться, атавистическим я сделал все их общество. Хоть они и живут в будущем, будущего у них нет, понимаете? Их жизни — это жизни наших предков. В смысле, их техника — техника будущего, весь антураж — из будущего, но их заботы — это заботы наших предков.

Из интервью с Филипом Диком, 1974 г.

Перевод С.Лобанов

Норман Спинрад
Вступление
(Introduction)

«Вкус Уаба», опубликованный в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, стал дебютом Филипа К. Дика в жанре рассказа. В сборник «Вторая модель» вошли двадцать семь рассказов, напечатанных между тысяча девятьсот пятьдесят вторым и пятьдесят пятым годами, когда появилась первая крупная повесть «Солнечная лотерея». Тем не менее в наш сборник не включены все рассказы, опубликованные за первые четыре года его писательской карьеры.

Что примечательно само по себе. Мало кто может похвастаться столь крупными тиражами за первые четыре года писательства, даже если мы говорим о периоде, когда спрос на научно-фантастические рассказы был весьма велик и редакторам было куда их пристроить. Приходится признать, что сюжеты некоторых из этих рассказов весьма банальны, однако в большинстве своем они демонстрируют таланты Дика, проявившиеся в более поздних работах; да и в остальных узнается рука мастера.

А принимая во внимание то, что рассказы были написаны за столь короткое время, да еще и стали первой публикацией начинающего писателя, принимая во внимание, что Дик, должно быть, «строчил» не покладая рук, спеша заработать и денег, и имя, они просто поражают.

Поражают отсутствием популярных литературных приемов. Вы не найдете среди них ни приключенческих рассказов, ни «космической оперы»; нет здесь ни детальных и пространных описаний фантастической «машинерии», ни энциклопедического изложения бытия инопланетной цивилизации. Неустрашимые герои, отвратительные злодеи, безумные ученые не водятся на страницах его произведений. Да и вообще нет битв хороших парней с плохими. С первых же строк Дик отвергает все существовавшие в его время правила коммерчески успешного научно-фантастического рассказа. Даже выбивающиеся из общего ряда рассказы «с изюминкой» — это рассказы со специфической «изюминкой» Дика. С самого начала Филип Дик словно заново изобретает жанр научной фантастики, превращая его в художественный инструмент для достижения собственных целей и, если угодно, удовлетворения собственных страстей.

Перед нами восхитительная посылка, отправленная на машине времени, двадцать семь рассказов, опубликованных до выхода первой крупной повести Филипа Дика, собранные воедино ученические работы автора, которому суждено было стать одним из величайших писателей двадцатого века и, не исключено, величайшим в истории писателем-метафизиком.

Дик взялся за перо в то время, когда научная фантастика переживала, по крайней мере в глазах издателей, подлинную революцию. В начале пятидесятых научная фантастика все еще ютилась в основном на страницах журналов, что означало безраздельное царствование короткого рассказа как основной формы существования фантастики. Ко времени публикации «Солнечной лотереи» в пятьдесят пятом году основной формой для фантастики становилась книга в мягкой обложке, поэтому повесть подвинула рассказ и уселась на трон.

За повесть в пятидесятые обычно выплачивался аванс — около полутора тысяч долларов. Любой писатель, ставший на скользкий путь заработков в фантастике, все равно был вынужден штамповать рассказы для журнала. А поскольку такая удача — подписать контракт на повесть! — выпадала не каждому, необходимо было сначала сделать себе имя на журнальных рассказах. Только тогда издатель мог вас заметить, и только тогда можно было рассчитывать на вожделенный контракт.

Справедливости ради надо сказать: это, в общем-то, и неплохо, даже в отношении таких литераторов, как Дик, чьим подлинным призванием стала повесть. Ведь именно благодаря подобным обстоятельствам мы и держим в руках сборник его рассказов. Двадцать семь этих и других рассказов, опубликованных до «Солнечной лотереи», стали для Дика школой в самом хорошем смысле этого слова.　

Читая произведения этого сборника одно за другим, в одном томе, нельзя не заметить определенное сходство, повторяемость, некую «серийность» тем, словно автор огораживает территорию, на которой в дальнейшем и будет творить. То же самое можно видеть и в работах других писателей начала пятидесятых, да и у более поздних мастеров короткого рассказа — Джона Варли, Уильяма Гибсона, Люциуса Шепарда, Кима Стэнли Робинсона.

Но в этой книге по повторяемости тем можно узнать руку будущего мастера.

Когда писатели-фантасты при помощи короткого рассказа «столбят» территорию, на которой потом творят и которую впоследствии скрупулезно разрабатывают, они стремятся к созданию детализированной вселенной, как поступил Ларри Нивен с «Известным космосом»; или рисуют персонажей, которые путешествуют из книги в книгу, как у Кита Лаумера в «Ретифе»; или творят исторический континуум, как Роберт Хайнлайн в «Истории Будущего»; зачастую же они прибегают ко всем трем одновременно.

Это в какой-то степени коммерческий прием. Начинающий литератор, которому хватает ума или наглости взяться за профессиональную карьеру писателя-фантаста, просто обязан писать много и быстро, только для того, чтобы остаться на плаву. Гораздо проще использовать одну и ту же экспозицию, исторический фон, героев, нежели начинать каждый раз с нуля. Как показывает опыт телевизионной трансляции сериалов, последние — скорейший путь к завоеванию больших зрительских аудиторий.

Впрочем, не это интересовало Филипа Дика. Его рассказы не объединены общими героями, и автор даже не предпринимает попыток создать свою вселенную. Разве что заметны некоторые слабоуловимые связи между «Второй моделью», «В мире Иона» и «Джеймсом П.Кроу», но это вряд ли можно назвать детализированной историей будущего.

Зато невозможно не заметить стержневые темы, образы и метафизические идеи, которые получат развитие в последующих работах писателя — расширятся, углубятся, будут переформулированы и вообще займут достойное место.

От Земли остался лишь ком ядерного пепла. Роботизированные системы оружия развиваются и превращаются в злобных, бесчувственных имитаторов жизни. Гражданские свободы попраны во имя безопасности, экономического процветания или порядка ради порядка. Взаимопроникающие реальности. Злые игры и парадоксы путешествий во времени. Обычные люди заняты своими делами, и тут появляются герои, вмешивающиеся в привычный ход событий.

Эти истории родились в самый разгар холодной войны, на пике антикоммунистической истерии, устроенной сенатором Джозефом Маккарти и Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, в разгар параноидального ожидания войны атомной, когда школьников обучали прятаться под парты при звуке сирен. По понятным причинам рассказы Дика не обойдены веянием времени. Из этого следует, что Филип Дик проявлял интерес к политике с самого начала карьеры.

Однако из этого следует и кое-что другое. В то время, когда выражать свои взгляды открыто стало весьма небезопасно, Дик громко и четко поднял голос против волны истерии — против милитаризма, шпиономании, ксенофобии и шовинизма.

Далее, глобальному политическому злу противопоставлена не глобальная политическая добродетель, а личные, духовные человеческие добродетели — скромность, героизм, альтруизм и, самое главное, способность к сочувствию. То есть то, что в конечном итоге отличает человека от машины, духовное от механического, подлинную жизнь от самой изощренно сконструированной псевдожизни, жизни искусственной.

И уж раз становятся видны программная идея и духовный стержень всего будущего творчества Филипа Дика, то проглядывают в этих рассказах и истоки специфического литературного метода, которым автор так убедительно и доверительно говорит на особом, присущем только ему языке. Для этого Дик пользуется повествованием от первого лица, задействуя несколько точек зрения.

Нельзя сказать, что применение этой техники с первых же рассказов дается ему в совершенстве. Иногда ради удобства повествование от лица одного героя бесцеремонно прерывается повествованием от другого в одном и том же эпизоде. Зачастую посередине повествования возникает новый герой, от которого и продолжается описание только потому, что эту сцену трудно вывести с уже задействованного угла зрения. Иногда герой, от лица которого ведется повествование, появляется лишь в несколько абзацах, а затем исчезает.

В этих первых рассказах Дик лишь овладевает техникой повествования от разных лиц. Хотя правильно было бы сказать, он ее изобретает в этих рассказах, потому как до него мало кто пользовался таким методом, если пользовался вообще. А значит, все мы, те, кто принял его на вооружение позже, в неоплатном долгу перед Филипом Диком, осознаем мы это или нет.

Новаторская техника Филипа Дика позволяет писателю рассказывать историю, опираясь на сознание, настроение, душевное состояние сразу нескольких персонажей, а не одного. Она сближает, помогает читателю проявлять эмпатию, несмотря на многогранность проявлений человеческого духа, ограниченную рамками рассказа. А уж в руках такого мастера слова, как Филип Дик, новый подход распахивает окна в метафизическую многогранность самой реальности, в совершенное единство формы и содержания.

Двадцать семь рассказов перед нами далеки от совершенства. Сказать, что они представляют собой пик цветения грядущего таланта, — значило бы погрешить против правды и против писательской репутации Филипа Дика. Но и они — своего рода окна, окна в прошлое, к истокам долгого и славного пути могучего духа; а еще они — окна в будущее, в воплотившиеся видения зрелого мастера. Мастера, которым и суждено было стать юному талантливому ученику, написавшему эти рассказы.

Норман Спинрад.　

Октябрь 1986 г.

Дама с пирожками
(The Cookie Lady)

Куда это ты собрался? — прокричал через улицу Эрни Милл, вытаскивая из почтового ящика газеты.

— Никуда, — ответил Баббер Сюрл.

— Никак решил повидать свою престарелую подругу? — продолжал смеяться сосед. — Да зачем ты вообще к ней ходишь? Может, расскажешь и нам?

Баббер не останавливался и, повернув за угол, пошел по Элм-стрит. Вскоре показался дом, стоявший в конце улицы на некотором удалении от проезжей части. Подходы к дому заросли бурьяном, старыми и пожухлыми сорняками, которые шелестели и похрустывали на ветру. Само строение представляло собой небольшую серую коробку, обветшалую и давно не крашенную, ступени крыльца местами прогибались под собственной тяжестью. Прямо перед входом стояло видавшее виды старое, потрепанное погодой кресло-качалка, покрытое столь же ветхим куском ткани.

Баббер шел по дорожке к дому. Едва ступив на расшатанные ступени, он глубоко вздохнул. До него уже доносился этот чарующий, теплый аромат, и у него в прямом смысле этого слова потекли слюнки, а сердце заколотилось в радостном ожидании. Баббер повернул рукоятку дверного колокольчика, издавшего слабый скрежещущий звук. Несколько мгновений по ту сторону двери стояла полная тишина, затем послышался легкий шорох.

Миссис Дрю отворила дверь. Это была старая, очень старая и маленькая, совсем высохшая дама, чем-то напоминавшая росший перед домом пожухлый бурьян. Она улыбнулась Бабберу, шире распахнула дверь и придержала одну из створок, чтобы мальчик мог пройти внутрь.

— Ты как раз вовремя, — проговорила она. — Входи, Бернард. Пришел как раз кстати. Они будут готовы с минуты на минуту.

Баббер подошел к кухонной двери и заглянул за нее. И тут же увидел их — миссис Дрю принялась выкладывать на большое синее блюдо горячие, пышущие жаром пирожки, наполненные орехами и изюмом.

— Ну, как они тебе нравятся? — спросила хозяйка дома. — А может, немного холодного молока, а? Ты же любишь их с холодным молоком, — она вынула из кухонного ящика у заднего крыльца молочник, наполнила стакан и положила на маленькую тарелку несколько пирожков. — Давай пройдем в гостиную, — предложила дама.

Баббер кивнул. Миссис Дрю перенесла молоко и пирожки в другую комнату и поставила все на широкий подлокотник дивана. Затем она уселась в свое кресло, одновременно наблюдая за тем, как мальчик устраивается рядом с тарелкой с пирожками.

Ел Баббер, как и всегда, с жадностью, сосредоточив все внимание на пирожках и не издавая ни звука, если не считать громкого почавкивания. Миссис Дрю терпеливо дожидалась окончания трапезы и заметила, что его и без того пухлые бока округлились еще больше. Расправившись с тарелкой, он снова перевел взгляд на кухню, где на плите стояло блюдо с новой порцией выпечки.

— Может, задержишься немного и доешь и эти? — спросила дама.

— Ага, — кивнул Баббер.

— Ну как, нравится?

— Отличные!

— Ну и хорошо, — она откинулась на спинку кресла. — И чем же ты сегодня занимался в школе? Как твои успехи?

— Все в порядке.

Маленькая старая дама заметила, как беспокойно скользит по комнате его взгляд. — Бернард, — быстро проговорила она, — не мог бы ты действительно ненамного задержаться и поговорить со мной? — У мальчика на коленях лежало несколько книг, это были школьные учебники. — Может, почитаешь мне что-нибудь? У меня совсем плохо с глазами стало, а я так люблю, когда мне читают.

— А можно я потом доем пирожки?

— Ну конечно.

Баббер подошел к противоположному краю дивана и вынул из ранца три книги — это были «Всемирная география», «Начала арифметики» и «Грамматика» Спеллера. — Вы чего хотите?

Она заколебалась. — Географию.

Баббер наугад раскрыл большую синюю книгу. ПЕРУ. «Перу на севере граничит с Эквадором и Колумбией, на юге — с Чили, а на востоке — с Бразилией и Боливией. В Перу выделяют три основных региона, это, во-первых…»

Маленькая старая леди наблюдала, как он читает, видела его шевелящиеся пухлые щеки, скользящий по строчкам палец. Сидела она молча, созерцая, внимательно разглядывая, буквально впитывая каждое сосредоточенное движение его лица, малейший жест его рук и ладоней. Она чуть расслабилась, позволив себе откинуться на спинку кресла, а он сидел совсем рядом с ней, очень близко — между ними стоял только столик с лампой. Как хорошо, что он зашел. Мальчик приходил к ней уже больше месяца, с того самого дня, когда она отдыхала у себя, на крыльце, а он проходил мимо, и она подумала о том, чтобы пригласить его, одновременно указывая на стоявшее рядом с креслом-качалкой блюдо с пирожками.

Она и сама не знала, зачем сделала это. Так долго жила в одиночестве, что начала уже заговариваться и делать всякие странные вещи. Так редко удавалось видеть других людей — только когда выбиралась в магазин или почтальон приносил пенсию. А то еще мусорщики приезжали.

Приглушенно журчал голос мальчика. Ей было удобно сидеть — расслабленно и умиротворенно. Маленькая старая леди закрыла глаза и сложила ладони на коленях. И пока она так сидела, чуть подремывая и слушая голос мальчика, что-то начало происходить. Старая женщина стала меняться, ее серые морщины постепенно исчезали. Сидя в своем кресле, она определенно молодела, ее миниатюрное, хрупкое тело снова наполнялось юностью. Седые волосы темнели, становились гуще, на месте растрепанных локонов появлялись насыщенного цвета кудри. Руки тоже обретали былую полноту, пестрота бесчисленных бурых крапинок уступала место яркой сочности здорового цвета, совсем как много лет назад.

Миссис Дрю сидела, закрыв глаза и глубоко дыша. Она чувствовала, что что-то происходит, хотя и не могла понять, что именно. И все же что-то определенно происходило, она всем телом ощущала это приятное чувство, тогда как сущность перемены пока ускользала от ее сознания. Это случалось и раньше, почти всякий раз, когда мальчик приходил и садился рядом с ней. Особенно в последнее время, после того как она пододвинула свое кресло поближе к дивану. Она в очередной раз глубоко вздохнула. Как же ей было приятно, какая теплота переполняла ее тело; впервые за все эти долгие годы она ощущала дыхание теплоты в глубинах своего холодного тела!

Сидя в своем кресле, маленькая старая леди превращалась в темноволосую даму лет тридцати, в женщину с округлыми щеками, налитыми руками и ногами. Ее губы снова наполнились багрянцем, а шея стала даже чуть полноватой, вроде той, какой она была в давно забытом прошлом.

Неожиданно чтение прекратилось. Баббер отложил книгу и встал. — Мне пора идти, — сказал он. — Я могу взять остальные пирожки?

Ее ресницы взлетели, глаза открылись. Мальчик стоял на кухне и рассовывал пирожки по карманам. Женщина рассеянно кивнула, все еще не стряхнув с себя остатки дремы и оцепенения. Мальчик собрал пирожки и подошел к входной двери. Миссис Дрю встала. И в то же мгновение теплая волна отхлынула от нее. Она посмотрела на свои руки — тонкие и морщинистые.

— О, — пробормотала она, чувствуя, как слезы застилают глаза. Все было кончено — он уходил и все исчезало вместе с ним. Она проковыляла к висевшему над камином зеркалу и посмотрела на собственное отражение. На нее взирали старческие, поблекшие глаза, глубоко запавшие в темные глазницы на иссохшем лице. Да, стоило мальчику отодвинуться от нее, как все было кончено.

— Ну, до встречи, — проговорил Баббер.

— Пожалуйста, — прошептала она, — пожалуйста, приходи еще. Ты ведь придешь еще?

— Конечно, — каким-то бесцветным тоном проговорил Баббер, толкая створку двери. — До свидания. — Он стал спускаться по лестнице. Через несколько секунд до нее донесся звук его шагов по дорожке. Он ушел.

— Баббер, а ну-ка иди сюда! — Мэй Сюрл рассерженно смотрела на сына с крыльца. — Немедленно иди сюда и садись за стол.

— Иду, — Баббер медленно поднялся на крыльцо и направился к двери.

— Что с тобой стряслось? — она схватила его за руку. — Ты где был? Ты что, болен?

— Я просто устал, — ответил Баббер, потирая лоб. Через гостиную прошел отец в майке и с газетами в руках. — В чем дело?

— Ты посмотри на него, — сказала Мэй Сюрл. — Весь потасканный какой-то. Баббер, чем ты вообще занимался?

— Он ходил к своей старой леди, — проговорил Ральф Сюрл. — Ты разве сама не видишь? Он же всегда такой от нее возвращается. Баббер, зачем ты туда ходишь? Скажи, что происходит?

— Она угощает его пирожками, — сказала Мэй. — Ты же знаешь, как он любит поесть. Что угодно отдаст за тарелку пирожков.

— Баббер, — сказал отец, — послушай меня. Я хочу. чтобы ты прекратил ходить к этой безумной старухе. Ты меня понял? И меня не интересует, сколько она дает тебе пирожков. Ты слишком измотанным возвращаешься домой! Хватит уже. Ты понял меня?

Баббер уткнул взгляд в пол и прислонился к двери. Сердце его билось учащенно, с напряжением. — Я уже пообещал ей, что приду еще раз, — пробормотал он.

— Ладно, сходишь, — заявила мать, — но только в последний раз. И скажи ей, что больше приходить не сможешь. Постарайся вести себя повежливее. А теперь иди наверх и умойся.

— После обеда уложи-ка его в постель, — сказал Ральф, глядя в сторону лестницы и видя, как медленно поднимается Баббер, держась рукой за перила. Он покачал головой. — Не нравится мне все это, — пробормотал отец. — Я не хочу, чтобы он больше к ней ходил. Что-то странное есть в этой старухе.

— Ну хорошо, — сказала Мэй. — Пусть сходит в последний раз.

В среду выдался теплый солнечный день. Баббер шел по дороге, засунув руки в карманы брюк. Он на минутку задержался у магазина Маквейна и оценивающе оглядел полку с комиксами. У прилавка с напитками стояла женщина и пила крем-соду. При одном виде этого у Баббера потекли слюнки. Он принял окончательное решение — повернулся и пошел дальше, чуть убыстряя шаг.

Несколько минут спустя он подошел к серому потертому крыльцу и надавил на кнопку звонка. Стебли сухой травы раскачивались и шелестели на ветру. Было уже четыре часа, так что время его поджимало. В конце концов, это же в последний раз.

Дверь открылась. Морщинистое лицо миссис Дрю расплылось в улыбке. — Входи, Бернард. Я так рада тебя видеть. Всякий раз, когда ты приходишь, я чувствую себя помолодевшей.

Он вошел и огляделся.

— А я пока начну печь пирожки — откуда мне было знать, придешь ты или нет. — Она проворно засеменила в сторону кухни. — Вот прямо сейчас и начну. А ты пока присядь на диван.

Баббер прошел в комнату и сел. Он заметил, что столик с лампой исчез и кресло-качалка стояло прямо рядом с диваном. Он в некотором замешательстве смотрел на это кресло, когда в комнату почти неслышно вошла миссис Дрю.

— Все, в духовку посадила. Тесто у меня было уже готово. Сейчас, совсем скоро, — она со вздохом уселась в свое кресло. — Ну, как твои дела? Как школа?

— Все отлично.

Она кивнула. Какой пухленький был этот мальчуган, сидевший почти рядом с ней, какие у него круглые и румяные щечки! И сидел он так близко, что она без труда могла дотянуться до него. Ее старушечье сердце ликовало. О, как хорошо снова чувствовать себя молодой. Как много значит возвращенная юность. Да, юность — это все. А как жесток мир к старым людям! Ей вспомнились чьи-то строки: «Когда весь мир состарится, мой друг…»

— Бернард, ты не хотел бы почитать мне? — неожиданно проговорила она.

— Я не захватил с собой книги.

— О, — она кивнула, — у меня кое-что есть. Сейчас принесу.

Женщина встала и направилась к книжному шкафу. Она уже открывала створки, когда Баббер быстро произнес:

— Миссис Дрю, папа запретил мне ходить к вам. Сказал, что это — в последний раз. Я подумал, что должен сказать вам.

Она остановилась, замерла на месте. Казалось, все завертелось у нее перед глазами, комната отчаянно поплыла кругом. Она издала хриплый, испуганный вздох. — Бернард, ты… ты больше не придешь?

— Но мне же папа не разрешает.

Воцарилась тишина. Старая леди взяла наугад первую попавшуюся книгу и медленно вернулась к креслу. Еще через несколько секунд она протянула книгу мальчику — рука ее при этом чуть подрагивала. Баббер стал с безразличным видом разглядывать обложку.

— Пожалуйста, почитай мне, Бернард. Пожалуйста.

— Ну, хорошо, — он раскрыл книгу. — Откуда начать?

— Откуда хочешь, Бернард, откуда хочешь.

Он стал читать. Это было что-то из Троллопа, но она почти не различала его слов. Ее ладонь прильнула ко лбу, к сухой, тонкой и ломкой, как старая бумага, коже лба. Страдание переполняло ее рассудок. Неужели все это в последний раз?

Баббер читал медленно и монотонно. Где-то у окна прожужжала муха. Солнце медленно клонилось к закату, воздух чуть посвежел. Откуда-то набежали облачка, и меж деревьев пронесся резкий порыв ветра.

Старая леди сидела рядом с мальчиком — ближе, чем обычно, — и слушала его чтение, воспринимая звук его голоса, ощущая, впитывая его всем своим естеством. Неужели и правда все — в последний раз? Ужас охватил ее, но она отшвырнула его прочь. В последний раз! Она уставилась на Баббера, сидящего так близко от нее. Спустя некоторое время она протянула свою худую, иссохшую ладонь и глубоко вздохнула. Он никогда не вернется, не будет больше этих встреч, не будет. В последний раз он сидит рядом с ней.

Она прикоснулась к его руке.

Баббер поднял взгляд. — Что вы? — пробормотал он.

— Ты не против, что я прикоснулась к тебе, правда ведь?

— Да нет, пожалуйста. — Он продолжал читать. Старая леди ощущала его молодость, трепетавшую между ее пальцами, струившуюся по ее руке, — пульсирующую, вибрирующую, журчащую юность, которая была так близко. Никогда она не была еще так близко, Чтобы до нее можно было дотронуться. Острая жажда жизни вызвала головокружение, странное чувство неустойчивости. И в этот момент все началось снова — как и тогда. Она закрыла глаза, чтобы это ощущение еще больше захватило ее, заполнило, перенеслось в нее со звуками его голоса, с восприятием прикосновений руки. Зарево перемены захлестывало ее, тело переполнялось теплым, восходящим восторгом. Она снова начала расцветать, окунаться в жизнь, впитывать богатство — такое уже было с ней, но только много много лет назад.

Она посмотрела на свои руки — они заметно округлились, ногти словно очистились. А ее волосы — опять черные, они тугими, тяжелыми локонами ниспадали на шею. Потрогала щеку — морщин не было, кожа стала упругой и мягкой.

Чувство радости, нарастающего и искрящегося веселья захлестнуло ее. Она окинула взглядом комнату и улыбнулась, явно почувствовав свои крепкие белые зубы, прочные десны, алые губы; потом резко встала, ощущая уверенное и надежное тело, сделала быстрый, проворный поворот вокруг своей оси.

Баббер прекратил читать. — Что, пирожки готовы? — спросил он.

— Сейчас посмотрю, — голос ее звучал живо, богатый оттенками, выветрившимися и выцветшими много лет назад. Теперь это снова был он — её голос — гортанный и чувственный. Она быстро прошла на кухню и заглянула в духовку.

— Готовы, — игриво позвала она. — Иди, получай. Баббер прошел на кухню, взгляд его при виде пирожков заметно оживился. Он почти не обращал внимания на стоявшую у дверей женщину.

Миссис Дрю поспешила из кухни. Она прошла к себе в спальню и прикрыла за собой дверь, затем обернулась и посмотрела в висевшее на стене высокое зеркало. Молодая — она снова была молодая, переполненная живительными силами бурлящей юности. Сделала глубокий вздох, и ее упругая грудь чуть всколыхнулась. Глаза горели, она улыбалась, потом закружилась волчком, юбка разлетелась колоколом. Такая молодая и очаровательная!

И на сей раз все это никуда не исчезло. Она открыла дверь. Баббер совал пирожки в рот, рассовывал по карманам. Он стоял посередине гостиной, его туповатое и жирное лицо покрывала смертельная бледность.

— Что случилось? — спросила миссис Дрю.

— Я ухожу.

— Ну что ж, Бернард. Иди. И спасибо за то, что почитал мне. — Она опустила ладонь ему на плечо. — Может, потом как-нибудь увидимся.

— Мой отец…

— Я знаю, — она весело рассмеялась и открыла перед ним дверь. — До свидания, Бернард, до свидания.

Она смотрела, как он спускается по лестнице, каждый раз наступая на ступеньку обеими ногами. Потом закрыла дверь и бегом вернулась в спальню. Расстегнула платье и скинула его — поношенная серая ткань показалась ей неприятной. На какое-то мгновение она задержала взгляд на своем прекрасном, округлом теле, прильнувших к бедрам руках.

Чуть повернувшись, она возбужденно рассмеялась — глаза ее сияли. Ну что за чудесное тело, сияющее струившейся из него жизнью. Высокая грудь — она коснулась рукой ее упругой плоти. И так много всего теперь надо было сделать! Она обернулась и посмотрела вокруг себя, учащенно дыша. Так много всего! Потом открыла в ванной краны и принялась укладывать волосы на макушке.

Ветер метался вокруг, пока мальчик брел к дому. Было уже поздно, солнце село, и небо над головой потемнело, покрылось тучами. В грудь били и обтекали его холодные струи ветра, временами забираясь под одежду, выстужая тело. Мальчик чувствовал, что сильно устал, голова болела, и ему приходилось через каждые несколько минут делать остановки, растирая себе лоб и ощущая, как натужно колотится сердце. Он прошел Элм-стрит и вступил на Пайн-стрит. Ветер с завывающим воплем продолжал метаться вокруг, толкая его из стороны в сторону. Он тряс головой, чтобы хоть ненадолго прийти в себя. Как вымотался он, как устали его руки и ноги. Ему казалось, что порывы ветра молотом колотятся в грудь, все время толкают и дергают его тело.

Он глубоко вздохнул и, наклонив голову, побрел дальше. На углу остановился, ухватившись за какой-то столб. Небо совсем почернело, зажглись уличные фонари. Он собрал остатки сил и двинулся вперед.

— Ну где этот чертов мальчишка? — проговорила Мэй Сюрл, в десятый раз выходя на крыльцо. Ральф зажег свет и подошел к жене. — Ветер-то какой страшный.

И действительно, ветер с воем и свистом носился над крыльцом. Оба супруга мерили взглядами простиравшуюся перед ними темную улицу, но так ничего и не увидели, если не считать обрывков газет и прочего мусора, метавшегося по тротуару.

— Пойдем внутрь, — сказал Ральф. — А ему сегодня, как придет, определенно достанется на орехи.

Они сели за обеденный стол. Неожиданно Мэй опустила вилку. — Слушай! Ты ничего не слышал?

Ральф вслушался.

Снаружи, со стороны входной двери, доносился какой-то слабый, постукивающий звук. Он встал. Ветер продолжал завывать, отчего по потолку в верхней части дома плясали черные тени. — Пойду посмотрю, что там, — сказал он.

Мужчина подошел к двери, открыл ее. Что-то серое-серое и сухое билось о перила крыльца, поддерживаемое порывами ветра. Он вгляделся, но так и не разобрал, что это было. Пучок или ком сухой травы, да, пожалуй, сорняки какие-то и еще обрывки тряпичных лохмотьев.

Пучок метнулся ему под ноги, и тут же порывом ветра его снесло в сторону, а затем поволокло вдоль наружной стороны дома. Ральф медленно закрыл дверь.

— Что это было? — спросила Мэй.

— Ничего, просто ветер, — ответил Ральф Сюрл.

1953

Перевод В.Акимов

За дверцей
(Beyond the Door)

В ту ночь за обеденным столом он внес их и поставил возле ее тарелки. Дорис уставилась на них, поднеся руки ко рту:

— О Боже, что это?

Затем она успокоилась и посмотрела на него.

— Ну же, открывай.

Дорис сорвала ленточку и бумагу с квадратной коробки своими острыми ногтями, ее грудь то и дело вздымалась. Ларри смотрел на нее, пока она поднимала крышку. Он зажег сигарету и прислонился к стене.

— Часы с кукушкой! — воскликнула Дорис. — Настоящие часы с кукушкой, как те, что были у моей матери.

Она осмотрела их со всех сторон:

— Точно такие же, как были у моей матери; еще тогда, когда Пит был жив.

Ее глаза наполнились слезами.

— Они сделаны в Германии, — сказал Ларри.

Через мгновенье он добавил:

— Карл достал их мне по оптовой цене. Он знает парня, занимающегося часами. Иначе у меня не было бы… — он остановился.

Дорис издала смешной звук.

— Я хотел сказать, иначе у меня не было бы возможности позволить себе это. — Он нахмурился. — Да что же это с тобой? Ты же получила свои часы! Разве это не то, что ты хотела?

Дорис сидела, держа часы в руках и водя пальцами по коричневому дереву.

— Ладно, — сказал Ларри, — в чем дело?

К его удивлению она вскочила и выбежала из комнаты, все еще сжимая часы. Он почесал голову.

— Она никогда не бывает довольна. Все одинаковы, им всегда мало.

Он уселся за стол, доедая обед.

Часы были не очень большими, но их покрывала обильная резьба ручной работы, маленькие извилины и орнаменты были видны на мягком дереве. Дорис сидела на кровати, вытирая глаза и заводя часы. Она выставляла время по наручным часам, аккуратно ставя стрелки на без двух минут десять. Девушка перенесла часы на комод и бережно поставила их там.

Потом она уселась, ожидая, положив руки на колени; ожидая, пока кукушка не выскочит, объявляя начало следующего часа.

Она сидела, думая о Ларри и о том, что он сказал. Она также думала о том, что сказала сама, но не о том, что ее можно было бы в чем-то упрекнуть. В конце концов, она не могла вечно его слушать. Надо же было так себя расхваливать!

Она внезапно поднесла платок к глазам. Ну зачем же было ему говорить о том, что он достал их по оптовой цене? Зачем было все портить? Если это для него хоть что-нибудь значило, он не должен был покупать их в первом попавшемся месте. Какой же он скупой!

Но она была довольна маленькими, тикающими рядом часами со сторонами, покрытыми декоративной решеткой, и дверцей. За дверцей находилась кукушка, ожидая своего времени, чтобы выглянуть наружу. Слушала ли она своей отклоненной назад головкой, прислушивалась ли она к тиканью часов, чтобы знать, когда выскакивать?

Дорис подошла к часам. Она открыла маленькую дверцу и приблизилась губами к дереву.

— Ты слышишь меня? — Прошептала она. — Я думаю, ты — самая чудесная кукушка на свете.

Она смущенно запнулась.

— Надеюсь, тебе здесь понравится.

Потом она медленно, с высоко поднятой головой, вернулась вниз.

Ларри и часы с кукушкой на самом деле не ладили с самого начала. Дорис говорила, это потому что он не заводил их правильно, а им не нравилось быть постоянно только наполовину заведенными. Ларри передал обязанности заводить часы ей; кукушка выскакивала каждые четверть часа, завод неумолимо кончался, и кому-нибудь всегда нужно было присматривать за ними, заводя их опять.

Дорис старалась, как могла, но очень часто забывала. Тогда Ларри с наигранной усталостью шевелился и вставал. Он шел в столовую, где часы были прикреплены к стене над камином. Он снимал часы, и, убедившись, что его большой палец лежит как раз на дверце, заводил их.

— Почему ты держишь палец на дверце? — Однажды спросила Дорис.

— Тебе бы тоже следовало так делать.

Она подняла брови:

— Ты уверен? Я не удивлюсь, если ты это делаешь, чтобы она не выскочила, пока ты все еще стоишь так близко.

— Это еще почему?

— Возможно, ты боишься ее?

Ларри засмеялся. Он повесил часы обратно на стену и аккуратно убрал палец. Когда Дорис отвернулась, он осмотрел его.

На мягкой части пальца все еще были видны маленькие надрезы. Кто или что поклевало его?

В воскресное утро, пока Ларри был у себя в офисе, работая над какими-то важными особыми расчетами, Боб Чеймберс подошел к парадному входу и позвонил. Дорис как раз принимала легкий душ. Она вытерлась и одела халат. Когда она открыла дверь, Боб с улыбкой зашел внутрь.

— Привет, — сказал он, оглядываясь.

— Все хорошо. Ларри в офисе.

— Хорошо, — Боб уставился на ее стройные ноги под халатом. — Ты сегодня прекрасно выглядишь.

Она засмеялась:

— Будь осторожен. Возможно, после этого я тебя больше не впущу.

Они смотрели друг на друга полуудивленно, полуиспуганно. Потом Боб сказал:

— Если хочешь, я могу…

— Нет, ради всего святого, — она ухватила его за рукав. — Просто выйди из дверного проема, чтобы я могла закрыть дверь. Там Миссис Питерс через дорогу, ну, ты понимаешь.

Она закрыла дверь.

— Я хочу тебе кое-что показать, — она сказала. — Ты это еще не видел.

Он заинтересовался:

— Антиквариат? Или что?

Она взяла его за руку и потащила на кухню.

— Тебе это понравится, Бобби. — Она остановилась. — Я надеюсь; тебе должно это понравиться. Это для меня так много значит, она для меня так много значит.

— Она? — Боб нахмурился. — Что еще за она?

Дорис засмеялась:

— Да ты ревнуешь! Перестань.

Через мгновенье они стояли возле часов, смотря на них.

— Она выскочит через пару минут. Подожди, сейчас ты увидишь ее. Я уверена, что вы двое поладите между собой.

— А что о ней Ларри думает?

— Они друг друга не любят. Иногда, когда Ларри здесь, она не выскакивает. Ларри бесится, когда она вовремя не выскакивает. Он говорит…

— Говорит что?

Дорис потупила взор.

— Он постоянно говорит, что его надули, несмотря на то, что он достал эти часы по оптовой цене. — Ее лицо прояснилось. — Но я знаю, что она не выскакивает потому, что не любит Ларри. Когда я здесь сама, она выскакивает специально для меня, каждые пятнадцать минут, даже несмотря на то, что она должна выскакивать раз в час.

Она уставилась на часы:

— Она выскакивает для меня потому что хочет. Мы разговариваем, я ей много чего рассказываю. Конечно, мне бы хотелось повесить их у меня в комнате, но это было бы неправильно.

Послышался звук шагов у парадного входа. Они испуганно посмотрели друг на друга.

Ларри, ворча, распахнул входную дверь. Он поставил на пол свой чемодан и снял шляпу. Потом он увидел Боба.

— Чеймберс. Вот это сюрприз! — Его глаза сузились. — Что ты здесь делаешь?

Он вошел на кухню. Дорис беспомощно затягивала на себе халат, пятясь назад.

— Я… — начал Боб, — Мы просто…

Он запнулся, смотря на Дорис. Внезапно часы начали жужжать. Кукушка выскочила, скорее вылетела, разрываясь от крика. Ларри направился к ней.

— Выруби этот звук, — сказал он.

Он поднял кулак к кукушке. Она торопливо замолчала и отпрянула назад. Дверца закрылась.

— Вот так-то лучше.

Ларри изучающее посмотрел на Дорис и Боба, молчаливо стоявших вместе.

— Я зашел посмотреть на часы, — сказал Боб. — Дорис сказала, что это редкий антиквариат и что…

— Чушь! Я сам их купил. — Ларри подошел к нему. — Убирайся. — Он повернулся к Дорис. — Ты тоже. И забери свои чертовы часы с собой.

Он остановился, потирая подбородок:

— Нет, часы оставь. Они мои; я их нашел и я за них заплатил.

За те несколько недель, что последовали после ухода Дорис, отношения Ларри с часами с кукушкой ухудшились еще больше. Во-первых, кукушка оставалась внутри почти все время, иногда даже в двенадцать часов, когда у нее должно было быть больше всего работы. И даже выглядывая, она пищала один-два раза, но никогда нужное количество раз. Тогда в ее голосе были мрачные недружелюбные нотки, их резкий тон заставлял Ларри чувствовать себя неуютно и немного злил.

Но он постоянно заводил часы, потому что дом был слишком тихим и спокойным, и ему действовало на нервы отсутствие общения, разговоров и падающих вещей. И даже жужжание часов звучало для него приятно.

Но ему совсем не нравилась кукушка и иногда он с ней разговаривал.

— Послушай, — сказал он однажды поздно ночью в закрытую дверцу. — Я знаю, что ты меня слышишь. Наверно, я верну тебя немцам, назад в Блек Форест. — Он расхаживал взад и вперед.

— Интересно, чем эти двое сейчас занимаются. То ничтожество со своими книгами и антиквариатом. Мужчина не должен интересоваться антиквариатом, это удел женщин.

Он сжал челюсти:

— Разве я не прав?

Часы не ответили. Ларри подошел к ним вплотную.

— Разве я не прав? — Он повторил вопрос. — Неужели тебе нечего сказать?

Он посмотрел на циферблат. Было почти одиннадцать, буквально без нескольких секунд.

— Ладно, я подожду до одиннадцати. Тогда я хочу услышать, что ты можешь мне сказать. Ты была чертовски молчалива последние несколько недель, с тех пор, как она ушла.

Он криво улыбнулся:

— Может, тебе здесь не нравится без нее? — Он нахмурился. — Значит так, я за тебя заплатил, и ты должна выскакивать, нравится тебе это или нет. Ты слышала?

— Ладно, вот ты как, — пробормотал Ларри, скривив губы. — Но это же нечестно. Это твоя работа выскакивать наружу. Мы все должны делать вещи, которые нам не по душе.

С несчастным видом он пошел на кухню и открыл огромный блестящий холодильник. Наливая себе попить, он думал о часах.

Без сомнений, кукушка должна выскакивать, независимо от того, есть Дорис или нет. Она всегда ему нравилась, с самого начала. Они чудесно ладили. В принципе, Боб ему тоже нравился — он на него достаточно насмотрелся чтобы понять, что он за человек. Они были бы довольно счастливы вместе: Боб, Дорис и кукушка.

Ларри закончил с питьем, открыл выдвижной ящичек у раковины и достал молоток. Он аккуратно понес его в столовую. Часы тихо тикали себе на стене.

— Посмотри, — сказал он, угрожающе размахивая молотком. — Знаешь что у меня здесь? А знаешь, что я хочу этим сделать? Я, пожалуй, начну с тебя, — он улыбнулся. — Одного гнезда птицы, вот кто вы трое.

Ни один звук не нарушил тишину.

— Сколько еще прикажешь ждать? Или мне просто вытащить тебя оттуда?

Часы слегка зажужжали.

— Я слышу, что ты там. За последние три недели у меня скопилось много тем для разговоров. Понимаешь, ведь ты у меня в долгу…

Дверца отворилась. Кукушка быстро выскочила прямо на него. Ларри раздумывал, смотря вниз и сморщив лоб. Когда же он поднял взгляд, кукушка попала ему прямо в глаз.

Он упал, а вместе с ним и молоток, и стул, все что было рядом ударилось об пол с ужасным грохотом. Кукушка застыла на мгновенье, ее тельце было неподвижно. Потом она вернулась назад в домик. Дверца плотно захлопнулась за ней.

Мужчина лежал, неловко растянувшись на полу, его голова была отклонена набок. Ничто не двигалось, ничто не шевелилось. В комнате было абсолютно тихо, разве что, конечно, тикали часы.

* * *

— Ясно, — сказала Дорис с непроницаемым лицом. Боб обнял ее, не давая ей упасть.

— Доктор, — сказал Боб. — Можно у вас кое-что спросить?

— Конечно, — ответил доктор.

— Легко ли сломать шею, падая всего лишь со стула? Падать ему было невысоко. Возможно, это был не несчастный случай? Можно ли предположить, что это было?..

— Самоубийство? — доктор почесал подбородок. — Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь покончил с собой в такой способ. Это был несчастный случай. Иного не дано.

— Я имею в виду не самоубийство, — пробормотал Боб, смотря на часы на стене. — Я имею в виду нечто другое.

Но никто его уже не слышал.

1954

Перевод В.Корсун

Вспомнить все
(We Can Remember It for You Wholesale)

Он проснулся и… захотел полететь на Марс. Его долины… что бы он ощущал, если бы бродил по ним? Величие, бесконечное величие, мечта все больше охватывала его по мере того, как он просыпался. Он чувствовал обволакивающее присутствие другого мира, который могли увидеть только правительственные чиновники да высокопоставленные особы. А простой клерк, как он? Никогда.

— Ты встаешь или нет? — сонно спросила его жена Кирстен, с обычным оттенком раздражения в голосе. — Если встаешь, то включи кофейник.

— Хорошо, — сказал Дуглас Куэйл и босиком пошел из спальни в кухню своей маленький квартиры. Там, покорно нажав кнопку кофеварки, он сел за стол и достал маленькую жестяную коробочку с нюхательным табаком. Быстро вдохнул его: крепкая смесь защипала в носу и обожгла небо. Но он опять вздохнул и дал волю своим мечтам, своим ночным желаниям и своим шальным мыслям, придав им теперь некоторую рациональность.

«Я полечу, — сказал он себе. — И прежде чем умереть, увижу Марс».

Конечно, это было невозможно, он знал это даже во сне. Но дневной свет и обыденный шум, жена, расчесывающая волосы перед зеркалом в спальне, — все это как будто нарочно напоминало ему, кто он такой. «Жалкий чиновник», — сказал он себе с горечью. Кирстен напоминала ему об этом по крайней мере раз в день, и он не винил ее за это; на то она и жена, чтобы опускать мужа на землю. «Опускать на Землю», — подумал он и засмеялся. Этот оборот речи был здесь очень удачен.

— Что это ты хихикаешь? — спросила она его, влетев на кухню, а длинный фартук развевался за ней. — Спорю, что это опять мечты. Ты всегда набит ими.

— Да, — сказал он и выглянул в окно, где по улице неслись машины и спешили пешеходы. Через некоторое время он будет среди них. Как всегда.

— Уверена, здесь замешана женщина, — сказала Кирстен, испепеляя его взглядом.

— Нет, — сказал он. — Бог, бог войны Марс… а на планете Марс — великолепные кратеры, на дне которых есть растения.

— Послушай, — Кирстен наклонилась к нему, вид у нее был серьезный, в голосе исчезли язвительные нотки. — Дно океана — (нашего) океана, гораздо глубже и намного красивее. Ты ведь знаешь об этом; все это знают. Возьми на прокат скафандры с искусcтвенными жабрами для нас обоих, попроси неделю отпуска, и мы сможем опуститься и пожить на дне океана на одном из экваториальных курортов. Кроме того… — она замолчала. — Ты меня не слушаешь. А надо бы. Ведь есть же вещи намного прекраснее, чем это твое помешательство, твоя безумная идея насчет Марса, а ты даже не слушаешь! — Ее голос стал пронзительным. — Господи, Дуг, ты обречен! Что с тобой будет?

— Я иду на работу, — сказал он поднимаясь из-за стола, не дотронувшись до своего завтрака. — Вот, что со мной будет.

Она пристально смотрела на него.

— Ты остановишься все хуже. С каждым днем все фанатичнее. Куда это тебя приведет?

— На Марс, — сказал он и открыл дверь шкафа, чтобы взять чистую рубашку.

Выйдя из такси, Дуглас Куэйл медленно перешел через три пешеходных дорожки, запруженные людьми, и приблизился к очень современному зданию, выглядевшему довольно приветливо. Затем он внезапно остановился прямо на проезжей части и внимательно прочел бегущую рекламу. Вблизи она выглядела совсем по-иному. То, что он прочитал было новым: Вспом. Инкорпорейтед.

Было ли это ответом на его мучительные поиски? Но ведь это просто иллюзия, не важно, насколько убедительна, а все-таки иллюзия, и ничего больше. Хотя, по крайней мере, объективная. Но субъективно — совсем наоборот.

И все-таки у него назначена встреча. Через пять минут.

Глубоко вздохнув и наполнив легкие слегка закопченным чикагским воздухом, он прошел через ярко разукрашенные двери к столу секретаря.

В комнате сидела хорошо сложенная аккуратная блондинка с обнаженным бюстом. Она приветливо сказала:

— Доброе утро, мистер Куэйл.

— Да, — сказал он. — Я пришел, чтобы узнать о курсе Вспом. Думаю вы знаете.

— Не «Вспом.», а «Воспом.», — поправила его девушка. Своей гладкой рукой она подняла трубку видеофона и сказала:

— Здесь мистер Дуглас, мистер Макклейн. Ему можно войти? Или уже поздно?

В трубке что-то пробормотали.

— Да, мистер Куэйл, — сказала она. — Вы можете зайти, мистер Макклейн ждет вас.

Когда он неуверенными шагами направился к двери, она крикнула ему вслед:

— Комната Д. справа!

Сначала на какое-то время он запутался, но потом нашел нужную комнату. Отворив дверь, он очутился перед массивным письменным столом из орехового дерева, за которым сидел большой добродушный человек средних лет в одежде по последней марсианской моде: серый костюм из лягушечьей кожи. Лишь один его облик уже свидетельствовал о том, что Куэйл попал куда надо.

— Присаживайтесь, Дуглас, — сказал Макклейн, полной рукой указывая на стул напротив. — Итак, вы хотите получить воспоминания о Марсе. Очень хорошо.

Куэйл сидел, напряженно слушая.

— Я не уверен, что все это стоит того, — сказал он наконец. — Такие деньги, но, насколько я понял, я не получаю ничего.

(Это стоит почти что столько же, сколько настоящее путешествие, подумал он.)

— Вы получите настоящие доказательства своего путешествия, — возразил мистер Макклейн. — Все доказательства, какие нужны, я сейчас их вам покажу.

Он порылся в ящике стола.

— Корешок от билета. — Раскрыв скоросшиватель для бумаг, Макклейн достал оттуда маленький квадратик тисненого картона. — Это доказывает, что вы туда ездили и вернулись. Почтовые открытки? — Он аккуратно разложил открытки со штемпелями на письменном столе. — Фильм. Кадры, которые вы сделали на Марсе камерой, взятой напрокат. — Он показал их тоже. — Плюс имена людей, с которыми вы там познакомились, двести поскредов — цена, которую вы должны заплатить за сувениры с Марса в следующем месяце. А также паспорт, квитанция со списком кадров, сделанных на Марсе. — Он внимательно посмотрел на Куэйла. — Вы сами будете думать, что там были, — сказал он. — Вы забудете нас, меня, даже то, что вы здесь были. В вашей голове останется лишь путешествие, мы вам это гарантируем. Воспоминания о целых двух неделях, самые подробные, до мельчайших деталей. Если хоть на миг вы засомневаетесь, что были на Марсе, можете прийти сюда и получить свою плату обратно. Вы поняли?

— Но я туда не летал, — сказал Куйэл. — И не полечу, не важно, какие доказательства вы мне представите, — он глубоко вздохнул — Я никогда не был тайным агентом Интерплана.

Ему казалось невозможным, чтобы сверхфактическая память, которая имплантируется во Воспом. Инкорпорейтед, сделала бы свое дело, несмотря на то, что он слышал об этом.

— Мистер Куэйл, — терпеливо сказал Макклейн. — Как вы объясняете в вашем письме, у вас нет шансов, ни малейшей возможности, когда-либо самому побывать на Марсе, вы не можете позволить себе это путешествие, и, что еще важнее, вы никогда бы не могли считаться тайным агентом Интерплана или еще кем-нибудь в этом роде. Это единственный путь, благодаря которому вы можете достичь вашей заветной мечты, разве я не прав? — Он хмыкнул. — Об этом мы позаботимся. И наша цена вполне приемлемая: никаких дополнительных расходов, — он ободряюще улыбнулся.

— А что, эта сверхфактическая память так убедительна? — спросил Куэйл.

— Более чем реальная, сэр. Если бы вы действительно были на Марсе в качестве тайного агента Интерплана, вы бы сегодня забыли очень многое; наш анализ подсистемы подлинной памяти — то есть подлинное воспоминание главных событий в жизни человека — показывает, что разнообразные детали очень быстро стираются из нее навсегда. Данные, которые имплантируем мы, закладываются в ваш мозг настолько глубоко, что ничего не будет забыто. Они закладываются во время коматозного состояния и подготовлены людьми, прожившими на Марсе долгие годы; в любом случае, мы проверяем мельчайшие детали. Ведь вы выбрали довольно легкую сверхфактическую систему; если бы вам захотелось побывать на Плутоне или стать Императором Союза Внутренних планет, у нас было бы гораздо больше трудностей… да и цена была бы выше.

Вынимая из пальто бумажник, Куэйл сказал:

— Хорошо. Это цель моей жизни, и я вижу, что мне не осуществить ее в действительности. Соглашусь и на это.

— Не говорите так, — строго сказал Макклейн. — Ведь это не суррогат. Подлинная память со всеми ее провалами, неточностями и затмениями, не говоря уж об искажениях — это действительно второй сорт. — Он взял деньги и нажал кнопку на столе. — Все в порядке, мистер Куэйл, — сказал он, когда дверь его комнаты распахнулась и в нее быстро вошли два плотных человека. — Вы на пути к Марсу в качестве тайного агента Интерплана.

Он встал и пожал нервную влажную руку Куэйла:

— Сегодня вечером в 6.30 вы будете, м-м-м, прилетите обратно на Землю, машина доставит вас домой, и, как я уже говорил, вы никогда не вспомните, что видели меня или приходили в эту контору: по сути дела, вы даже забудете, что когда-то слышали об этом учреждении.

Когда Дуглас шел по коридорам за двумя техниками, от волнения у него пересохло в горле. Все, что с ним случится, полностью зависело от них.

«Неужели я действительно поверю в то, что был на Марсе? — подумал он. — Что мне удалось осуществить цель моей жизни?»

Он интуитивно чувствовал: что-то будет не так. Но что именно, он не знал.

Это еще предстояло выяснить.

* * *

На столе Макклейна загудел аппарат внутренней связи с лабораторией, голос сказал:

— Мистер Куэйл сейчас под наркозом, сэр. Вы хотите провести операцию, или мы будем продолжать без вас?

— Да это ерунда, — сказал Макклейн. — Продолжайте, Лов; не думаю, чтобы были какие-то осложнения.

Программирование искусственной памяти о путешествии на другие планеты с дополнительным напоминанием (или без такового) о том, что человек был тайным агентом, появлялось в рабочем расписании фирмы с монотонной регулярностью. «За один только месяц, — поморщившись, подсчитал он, — мы должны сделать двадцать этих… эрзац-межпланетных путешествий, ставших нашим хлебом с маслом».

— Как скажете, мистер Макклейн, — донесся голос Лова, затем аппарат отключился.

Войдя в комнату за кабинетом, Макклейн поискал пакет№ 3 (путешествие на Марс) и пакет № 62 (тайный агент Интерплана). Найдя их, он вернулся к себе, удобно уселся и высыпал их содержимое на письменный стол. Здесь были вещи, которые должны быть помещены в квартиру Куэйла, пока техники занимаются имплантацией фальшивой памяти. Микротайник, миниатюрное оружие. Это самые большие предметы, подумал Макклейн. И самые дорогие. Затем передатчик размером с горошину, который можно проглотить, если агента схватят. Шифровальная книга, удивительно похожая на настоящую… эти модели были очень тщательно выполнены и максимально приближены к оригиналам, принадлежавшим американской армии. А также разные случайные вещи, не имеющие определенного смысла, но способные войти в рассказ о воображаемом путешествии Куэйла, и совпадающие с его памятью: древняя пятидесятицентовая монета, неверно записанные цитаты из проповедей Джона Дона, каждая на отдельном листке прозрачной бумаги, несколько спичечных коробков из баров на Марсе, ложка из нержавеющей стали, на которой выгравировано «Собственность еврейской общины на Марсе», кусок свернутой проволоки, которая…

Загудела внутренняя связь.

— Мистер Макклейн, извините, что беспокою, но происходит что-то странное. Возможно, было бы лучше, если бы вы зашли. Куэйл уже под наркозом, хорошо отреагировал на наркидрин, полностью без сознания и поддается внушению. Но…

— Сейчас приду.

Чувствуя, что надвигается неприятность, Макклейн вышел из кабинета и через минуту уже входил в лабораторию.

На операционном столе лежал Дуглас Куэйл, медленно и размеренно дыша, глаза его были закрыты, казалось, что он слабо ощущает присутствие двух техников, а теперь и самого Макклейна.

— Нет места заложить фальшивую память? — Макклейн начал раздражаться. — Выпадает почти две рабочие недели. Но ведь он работает клерком в Эмиграционном бюро Западного побережья, являющемся правительственным агентством, и поэтому, конечно, имеет или имел за последний год двухнедельный отпуск. Именно в эти недели и следует закладывать.

— Проблема совсем в другом, — резко сказал Лов. Он наклонился над столом и сказал Куэйлу — Расскажите мистеру Макклейну, что вы рассказывали нам. — Затем, повернувшись к Макклейну, он сказал:

— Внимательно послушайте.

Серо-зеленые глаза человека, неподвижно лежащего на столе, сфокусировались на Макклейне, и тот про себя отметил, что они стали жесткими и приобрели то блестящее неорганическое свойство, какое бывает у полудрагоценнных камней. Макклейну не понравился этот взгляд: его блеск был слишком холодным.

— Вы разрушили мою личину. Убирайтесь отсюда, пока я вас не разорвал.

Он пристально смотрел на Макклейна.

— Особенно вы, — продолжал он. — Вы отвечаете за эту контроперацию.

Лов спросил:

— Как долго вы были на Марсе?

— Один месяц, — прорычал Куэйл.

— С какой целью? — спросил Лов.

Тонкие губы скривились. Куэйл смотрел на него, но ничего не отвечал. Наконец, выцеживая слова, полные ненависти, он сказал:

— Я был агентом Интерплана. Как уже говорил вам. Разве вы не записываете все, что я сказал? Прокрутите видео для вашего босса и оставьте меня в покое.

Он закрыл глаза, и холодный блеск исчез. Макклейн мгновенно почувствовал облегчение. Лов тихо сказал:

— Это жесткий человек, мистер Макклейн.

— Он таким не будет, — ответил Макклейн. — Когда мы сделаем так, что он опять потеряет цепочку памяти, он будет таким же кротким, как и раньше.

Затем он повернулся к Куэйлу:

— Итак, вот почему вы очень хотите полететь на Марс.

Не открывая глаз, Куэйл сказал:

— Я никогда не хотел туда лететь. Но я получил задание и поэтому был там. Ну да, конечно, мне было интересно, а кому не интересно?

Он опять открыл глаза и обвел всех присутствующих, остановив взгляд на Макклейне.

— Отличное средство у вас здесь: оно растормошило мою память о тех вещах, которые я полностью забыл.

Он замолчал, задумавшись.

— Интересно, а что же Кирстен? — сказал он сам себе. — Наверное, она знает об этом. И как связная Интерплана следит за мной… чтобы у меня не восстановилась память. Неудивительно, что она так смеялась, когда я говорил, что туда полечу.

Он слабо улыбнулся. Но эта улыбка понимания почти сразу же исчезла.

— Пожалуйста, поверьте мне, мистер Куэйл, — сказал Макклейн, — мы обнаружили это случайно. В нашей работе…

— Я вам верю, — сказал Куэйл. Он, казалось, устал. Наркотик захватывал его все глубже и глубже.

— Где, я сказал, был? — пробормотал он. — На Марсе? Трудно вспомнить. Я… Мне хотелось бы его увидеть, как и всем другим. Но я… — Его голос стал замирать. — Просто клерк, мелкий клерк.

Выпрямившись, Лов сказал своему начальнику:

— Он хочет, чтобы фальшивая имплантированная память соответствовала его настоящему путешествию. А фальшивые мысли были бы настоящими. Он говорит правду: он под очень сильным действием наркидрина. В его голове с огромной силой выявилось это путешествие, по крайней мере, под сильным седативным средством. Но в нормальном состоянии он не вспоминает о нем. Кто-то в военной правительственной лаборатории стер его сознательные воспоминания. И все, что он знал, так это то, что полет на Марс означает что-то особенное для него, как, впрочем, и назначение тайным агентом. Этого они не могли стереть: это не память, а его желание, и, несомненно, оно и заставило его добровольно прийти к нам.

Другой техник Килер спросил Макклейна:

— Что нам делать? Прививать фальшивую модель на подлинную память? Никто не знает, какие будут результаты: он может вспомнить свое настоящее путешествие, которое смешается у него с внушенным. Возможно, также, что у него в голове будут сосуществовать две противоположные версии: что он летал на Марс и что он там не был; что он настоящий агент и что он таковым не является. Я думаю, что мы должны привести его в сознание, не наделяя его фальшивой памятью, и выпроводить его отсюда: он становится опасным.

— Согласен, — сказал Макклейн. У него возникла мысль. — А вы можете предугадать, что он запомнит, когда окончится действие наркоза?

— Это невозможно, — сказал Лов. — Наверное, у него будут какие-то слабые отрывочные воспоминания о настоящем полете. И быть может, он будет сильно сомневаться в их достоверности и решит, что наша программа не удалась. Возможно, он вспомнит, что приходил сюда, это не сотрется… если, конечно, вы не захотите этого сделать.

— Чем больше мы возимся с этим человеком, — сказал Макклейн, — тем меньше мне это нравится. Нечего валять дурака: мы и так сглупили — или попали впросак — раскрыв настоящего агента Интерплана, имевшего столь великолепное прикрытие, что до сих пор даже он сам не знал, кем был, или, вернее, кто он есть. Итак, чем быстрее мы отделаемся от человека, назвавшегося Дугласом Куэйлом, тем лучше.

— Вы собираетесь помещать у него на квартире пакеты № 3 и № 63? — спросил Лов.

— Нет, — ответил Макклейн. — Я собираюсь вернуть ему половину денег.

— Половину? Почему только половину?

Макклейн сказал, запинаясь:

— Мне кажется, это будет удачным компромиссом.

Когда машина доставила его домой, в жилой квартал Чикаго, Дуглас Куэйл сказал себе: «Как хорошо быть опять на Земле!»

Его четырехнедельное пребывание на Марсе уже начало понемногу стираться из памяти, но он еще мысленно видел зияющие кратеры потухших вулканов, эрозию холмов, и чувствовал необычайную легкость движений и живость во всем теле. Там было царство пыли, и поэтому большую часть дня он должен был проверять и перепроверять свой портативный кислородный аппарат. Что касается живых форм, то на Марсе можно было найти небольшие серо-коричневые кактусы да червей.

Вообще-то он привез несколько видов марсианской фауны, протащил их контрабандой. В конце концов, они не представляли опасности: они не смогли бы жить на Земле в ее тяжелой атмосфере.

Он стал шарить в кармане пальто, чтобы найти коробку с марсианскими червями. Но вместо них вытащил конверт. К своему удивлению, он обнаружил в нем деньги, 570 поскредов мелкими купюрами.

— Откуда они у меня? — спросил он себя. — Разве я не потратил их во время путешествия?

Вместе с деньгами из конверта выскользнула записка: «Половина платы удержана Макклейном». И дата. Стояло сегодняшнее число.

— Вспомни, — сказал он громко.

— Вспомнить что, мадам или мистер? — вежливо спросил его робот-водитель такси.

— У тебя есть телефонная книга? — потребовал Куэйл.

— Конечно, мадам или мистер.

Открылось отверстие, и в нем появилась миниатюрная телефонная книга.

— Это как-то странно пишется, — сказал Куэйл, листая страницы ее желтого раздела. Он почувствовал страх. — Вот это, — сказал он. — Отвези меня во Вспом. Инкорпорейтед. Я раздумал и не хочу ехать домой.

— Да, мадам или мистер, все зависит от вашего желания, — сказал робот, и поставил перед ним новенький блестящий видеотелефон.

Он набрал номер своей квартиры. Через некоторое время на экране возник миниатюрный, но отрезвляюще реальный образ Кирстен.

— Я был на Марсе, — сказал он ей.

— Ты пьян, — ее губы презрительно скривились. — Или еще того, хуже.

— Сущая правда.

— Когда? — спросила оно его.

— Я не знаю, — он растерялся. — Я думаю, это был имитированный полет. Посредством одного из тех методов наложения искусственной или сверхфактической памяти.

— Ты действительно пьян, — сказала Кирстен уничижающим тоном и выключила аппарат. Он почувствовал, как к его лицу приливает кровь.

— Всегда один и то же тон, — сказал он себе в бешенстве. — Как будто она знает все, а я ничего. Что за брак у нас?

Через минуту такси остановилось перед современным, очень привлекательным небольшим зданием розового цвета, над которым бежали многоцветные неоновые буквы: Вспом. Инкорпорейтед.

Секретарша, шикарная блондинка, голая по пояс, вскочила от удивления, затем сказала:

— О, здравствуйте, мистер Куэйл. Как поживаете? Вы что-то забыли?

— Остаток своих денег, — ответил он.

Совсем овладев собой, девушка спросила:

— Денег? Я боюсь, вы ошибаетесь, мистер Куэйл. Вы приходили сюда, чтобы обсудить возможность вашего сверхфактического путешествия, но… — она пожала гладкими белыми плечами. — Как я понимаю, путешествие не состоялось.

— Я все помню, мисс, — сказал он. — И свое письмо во Вспом. Инкорпорейтед, с которого все началось. Я помню, как я пришел сюда, мою встречу с мистером Макклейном. Затем два техника из лаборатории взяли меня и ввели мне какое-то снотворное.

Он почувствовал бешенство.

— Тебя помню, — грубо сказал он. — Например, что твоя грудь была покрашена тогда в синий цвет (это запало мне в голову). И я помню обещание мистера Макклейна, что, если визит во Вспом. Инкорпорейтед останется в моей памяти, я полностью получу свои деньги обратно. Где мистер Макклейн?

После некоторого ожидания (возможно, они старались, как могли, оттянуть эту встречу) он опять сидел в кабинете перед огромным письменным столом из орехового дерева, точно так, как это было час тому назад.

— Ну и методы у вас, — сказал ехидно Куэйл. Его разочарование и обида были теперь огромны. — Мое так называемое путешествие на Марс в качестве агента Интерплана представляется очень смутным и полным противоречий, но я ясно помню все свои переговоры с вами и вашими людьми. Вообще, мне бы лучше обратиться в Бюро по качеству.

Он вдруг разозлился, так как почувствовал, что его обманули, и его обычный страх перед публичными скандалами исчез.

Макклейн был мрачен и в то же время настороже.

— Мы сдаемся, Куэйл, — сказал он. — Мы отдадим все ваши деньги. Я полностью признаю тот факт, что мы ничего не смогли для вас сделать.

Его тон был сдержанным.

— Вы даже не снабдили меня различными предметами, которые, как вы говорили, должны служить «доказательствами», что я был на Марсе, — сказал Куэйл. — Все эти ваши прыжки и ужимки не дали ничего конкретного. Ни корешка от билета. Ни одной открытки. Ни справок о прививках. Ни…

— Послушайте, Куэйл, — сказал Макклейн. — Предположим я бы сказал вам… — Он вдруг замолчал. — Ну, пускай будет так. — Он нажал кнопку аппарата связи. — Ширли, снимите со счета еще 570 поскредов и напишите чек на имя Дугласа Куэйла. Спасибо.

Он отпустил кнопку, затем посмотрел на Куэйла.

Вскоре появился чек, секретарша положила его на стол перед Макклейном и немедленно скрылась, оставляя наедине мужчин, которые все еще пристально смотрели друг на друга через массивный стол.

— Позвольте дать вам совет, — сказал Макклейн, подписывая чек и передавая его Куэйлу. — Ни с кем не обсуждайте ваш недавний полет на Марс.

Какой полет?

— Вот в том-то и дело, — продолжал Макклейн. — То путешествие, которое вы частично помните. Ведите себя так, как будто вы все забыли, притворитесь, что его вообще никогда не было. Не спрашивайте меня почему, просто воспользуйтесь моим советом, так будет лучше для всех нас. Ну, а теперь, мистер Куэйл, меня ждут дела и другие клиенты.

Он встал и проводил Куэйла до двери.

Открывая дверь, Куэйл сказал:

— Фирма, которая так плохо ведет дела, вообще не может иметь клиентов.

В машине по дороге домой Куэйл обдумывал свою жалобу в Бюро по качеству, отделение Земля. Как только он доберется до своей пишущей машинки, он сразу же примется за дело. Его долг предупредить других людей держаться подальше от Вспом. Инкорпорейтед.

Приехав домой, он сразу же сел за свою пишущую машинку. Открыв ящик стола в поисках копировальной бумаги, он заметил там маленькую знакомую коробочку. Ту самую, в которую тщательно собирал марсианскую фауну, а затем провозил контрабандой через таможню.

Открыв коробку, к своему изумлению, он увидел в ней шесть мертвых червей и несколько видов одноклеточных, которыми питались черви. Простейшие высохли и превратились в пыль, но он их узнал, потому что потратил целый день, собирая их среди огромных камней. Это было великолепное, полное открытий путешествие.

— Но я же не летал на Марс, — подумал он. — А с другой стороны…

В дверях комнаты показалась Кирстен, в ее руках была сумка с покупками.

— Почему ты днем дома?

В полной тишине ее голос звучал монотонно и обвиняюще.

— Я летал на Марс? — спросил он ее. — Ведь ты должна была бы знать.

— Нет, конечно, не летал и ты это тоже знаешь. Разве ты не ноешь все время о том, что хочешь туда попасть?

— Господи, но я думаю, что я уже был там. — Затем, помолчав, добавил — И в то же время я думаю, что там не был.

— Разберись…

— Как я могу? — Он начал размахивать руками. — В моей голове два типа памяти: одна — настоящая, другая — фальшивая. Но я не понимаю, какая из них подлинная, а какая — нет. Почему я не могу с тобой посоветоваться? Ведь над тобой они не работали?

По крайней мере она могла бы сделать для него хотя бы это.

Ровным сдержанным голосом Кирстен сказала:

— Дуг, если ты не прекратишь, у нас все кончено. Я от тебя уйду.

— Я попал в беду, — его голос стал грубым и резким, начал дрожать. — Возможно, это как-то не так, но… все быть может. Как-то все это в конце концов объяснится.

Поставив сумку, Кирстен пошла к шкафу.

— Я не шучу, — сказала она спокойно. Вытащив из шкафа пальто, она надела его и пошла к входной двери. — Я позвоню тебе как-нибудь на днях, — сказала она безразлично. — А сейчас прощай, Дуг. Надеюсь, ты как-нибудь выкрутишься, желаю тебе этого. Ради тебя же самого.

— Подожди, — сказал он с отчаянием в голосе. — Только скажи мне, разъясни раз и навсегда: я был там или не был — скажи.

Но ведь они могли изменить и ее память, вдруг осознал он.

Дверь закрылась, его жена ушла. Наконец!

Голос за его спиной сказал:

— Ну вот так. А теперь: руки вверх, Куэйл. И пожалуйста, повернитесь и смотрите в эту сторону.

Он инстинктиво повернулся, не поднимая рук.

Человек, которого он увидел перед собой, был в форме полиции Интерплана. Почему-то Куэйлу показалось, что он знает его, что тот был ему знаком, но где и когда он его видел, вспомнить не мог. Память его была как-то искажена. Вздрогнув, он, наконец, поднял руки.

— Вы помните свое путешествие на Марс? — спросил полицейский. — Мы знаем все ваши действия сегодня и все ваши мысли. Особенно очень важные мысли по дороге домой из Вспом. Инкорпорейтед. В ваш череп, — объяснил он, — врастали телепатопередатчик: он постоянно нас информирует.

Телепатический передатчик, созданный из живой памяти, открытой когда-то на Луне. Он содрогнулся от омерзения. Эта тварь живет внутри него, в его собственных мозгах, снабжая их информацией, подслушивая и донося на него. Интерплан использовал их для своих нужд, это была сущая правда.

— Почему именно я? — спросил Куэйл сиплым голосом. Что он сделал или о чем подумал? И какая связь со Вспом. Инкорпорейтед?

— В принципе, — сказал полицейский из Интерплана, — между Вспом. и вами нет никакой связи, но она есть между вами и нами. — Он постучал себя по правому уху. — Я все еще слежу за вашей мыслью через мозговой передатчик.

У него в ухе Куэйл увидел маленькую пластиковую пробку.

— Итак, я должен вас предупредить: все, о чем вы думаете, может обернуться против вас. — Он улыбнулся. — Но не это сейчас важно: вы уже об этом думали и говорили в забытьи. Нас, главным образом, волнует тот факт, что под воздействем наркидрина во Вспом. Инкорпорейтед вы рассказали техникам и владельцу, мистеру Макклейну, о вашем путешествии — куда вы ездили, для кого, кое-что о том, что вы делали. Они очень напуганы. Они жалеют, что познакомились с вами. — Затем он задумчиво добавил — И они правы.

— Я никогда никуда не ездил, — сказал Куэйл. — Это всего лишь цепь фальшивой памяти, неправильно заложенной в меня техниками Макклейна.

Но затем он вспомнил о коробке с марсианскими живыми организмами. И с каким трудом он собирал их. Память об этом была реальной. Да и сама коробка, ведь она реальная. Разве что Макклейн мог подбросить ее? Возможно, это было одно из «доказательств», о котором он болтал.

«Память о моем путешествии на Марс, — подумал он, — меня не убеждает. Но к сожалению, она убедила полицейское агентство Интерплана. Они думают, что я действительно был на Марсе, и считают, что я частично осознаю это».

— Мы не только знаем, что вы были на Марсе, — сказал полицейский, отвечая на его мысли, — но и то, что теперь вы достаточно вспомнили, чтобы быть опасным для нас. Бесполезно стирать все это из вашей памяти, потому что вы опять явитесь во Вспом. Инкорпорейтед, и все начнется сначала. Мы ничего не можем сделать с Макклейном и его операцией, потому что обладаем юрисдикцией только над нашими людьми. Во всяком случае, Макклейн не совершил преступления. — Он пристально разглядывал Куэйла.

— Вы ведь шли во Вспом. Инкорпорейтед не для того, чтобы восстановить вашу память. Как и другие простые люди, вы искали приключений. Но, к сожалению, вы не простой, у вас и так было слишком много приключений, чтобы идти во Вспом. Инкорпорейтед. Вы не могли сделать ничего более убийственного для вас и для нас. Да в этом случае — и для Макклейна.

— Почему это «опасно» для вас, если я буду помнить о моем путешествии — якобы путешествии? — спросил Куэйл.

— Потому что то, что вы там делали, не соответствует облику большого белого отца, который всех защищает, — ответил полицейский Интерплана. — Вы сделали для нас то, что мы сами никогда не смогли бы сделать, о чем вы в настоящее время и вспомнили, благодаря наркидрину. Эта коробка с мертвыми червями и водорослями лежала у вас в столе шесть месяцев, с тех пор как вы вернулись на Землю. И вы ни разу не подумали о ней. Мы даже не знали, что она у вас есть, пока вы не вспомнили о ней по дороге из Вспом. Инкорп. Тогда мы поспешили сюда, чтобы взглянуть на нее. Но, к сожалению, не успели.

К нему присоединился другой полицейский Интерплана. Они стали о чем-то совещаться. А тем временем Куэйл задумался. Теперь он стал вспоминать другие эпизоды: полицейский был прав относительно наркидрина. Они в Интерплане, возможно, сами использовали его. Возможно? Он был уверен, что это так; он видел как его вводили заключенному. Где же это было? Где-то на Земле? Скорее на Луне, решил он. И из глубин его ущербной памяти стал возникать образ.

Он вспомнил еще кое-что. Причину его посылки на Марс и ту работу, которую он там делал. Неудивительно что они стерли его память.

— О господи, — сказал первый полицейский, прерывая свой разговор с другим. Очевидно, он поймал мысль Куэйла. — Ну, теперь дело совсем осложняется, хуже некуда.

Он подошел к Куэйлу, приставив к его груди оружие.

— Мы должны вас убить, — сказал он. Прямо здесь и сейчас.

— Зачем же здесь? — взволнованно спросил другой. — Разве мы не можем отвезти его в Интерплан в Нью-Йорке и передать им?

— Он знает, почему именно сейчас, — ответил первый.

Он тоже был взволнован, понял Куэйл, но совсем по другим причинам. Его память теперь почти полностью восстановилась. И он прекрасно понимал напряжение офицера.

— На Марсе, — сказал хриплым голосом Куэйл, — я убил человека, обойдя пятнадцать его телохранителей. Некоторые из них были вооружены тем же оружием, что и вы.

В течение пяти лет его тренировали в Интерплане, делая из него профессионального убийцу. Он знал способы устранения вооруженных противников, подобных этим двум полицейским. И тот, у которого был подслушивающий аппарат, тоже знал это.

Что если он быстро отскочит?

Пистолет выстрелил. Но он уже отскочил, одновременно сбивая с ног полицейского с пистолетом. Через мгновение он овладел оружием и приставил его к груди другого.

— Он подслушал мои мысли, — сказал Куэйл, задыхаясь. — Он знал, что я собираюсь делать, но я все-таки одолел его.

Приподнимаясь с полу, полицейский простонал:

— Он не сможет использовать это оружие против тебя, Сэм, я его прослушиваю. Он знает, что с ним все кончено, и он знает, что мы это знаем тоже. Будет вам, Куэйл!

Простонав от боли, он медленно поднялся и протянул руку.

— Оружие, — сказал он Куэйлу. — Вы не выстрелите. Если вы вернете оружие, гарантирую, что не буду вас убивать. Вас выслушают, и кто-нибудь важнее Интерплана будет решать вашу дальнейшую судьбу, а не я. Быть может, это еще сильнее сотрет вашу память, я не знаю. Но вы знаете, за что я собирался вас убить. Я не мог удержать вас от ваших воспоминаний. Причина, по которой я хотел вас уничтожить, в каком-то смысле осталась уже в прошлом.

Сжимая оружие, Куэйл бросился из квартиры, направляясь к лифту. (Если вы пойдете за мной, подумал он, я вас убью. Лучше оставайтесь на местах.)

Он нажал кнопку лифта и через минуту уже ехал вниз.

Полицейские не последовали за ним. Очевидно, они услышали его краткие напряженные мысли и решили не рисковать. Но что делать дальше? Куда идти?

Выйдя из лифта, он сразу же очутился на улице, смешавшись с толпой пешеходов. Его подташнивало, и болела голова. Но, по крайней мере, он избежал смерти, они собирались его убить прямо на месте, в собственной квартире.

И, возможно, они опять будут пытаться это сделать, решил он, когда меня найдут. А с передатчиком в башке это скоро случится.

Как ни смешно, но он получил именно то, о чем просил Вспом. Инкорпорейтел. Приключения, гибель, преследование полицией Интерплана, тайный, полный опасностей полет на Марс, где его жизнь была поставлена на карту — все это он хотел приобрести, благодаря фальшивой памяти. Только теперь он оценил ее преимущества, ведь это была бы просто память, и ничего больше.

Сидя на скамейке в парке, он тупо наблюдал за стаей птиц. Это были полуптицы, завезенные сюда с марсианских лун. Они были способны на космический полет и могли преодолевать даже огромное земное притяжение.

— Может быть я смогу вернуться на Марс, — подумал он. — А что потом? На Марсе может оказаться еще хуже: политическая организация, лидера которой я убил, обнаружит меня, как только я выйду из межпланетного корабля. Тогда за мной будут охотиться и Интерплан, и они.

«Вы слышите о чем я думаю?» — поинтересовался Дуглас.

Так можно было сойти с ума. Сидя в одиночестве, он чувствовал, как они настраивались на него, проверяли, записывали и обсуждали… Он содрогнулся, встал и бесцельно побрел. «Не важно куда я иду, вы всегда будете со мной. Пока в моих мозгах сидит это устройство».

Я разделаюсь с вами, подумал он для того, чтобы его услышали. Сможете ли вы опять вложить в меня фальшивую память, как вы делали до этого, чтобы я снова стал средним обывателем и прозябал в этой жизни, и никогда бы не летал на Марс, и никогда не носил формы Интерплана, и не держал в руках оружия?

Голос в его голове ответил: «Вам уже объяснили: теперь этого было бы недостаточно».

Он остановился от удивления.

— Мы так связывались с вами и раньше, — продолжал голос. — Когда вы работали на Интерплан на Марсе. Прошли месяцы с того времени, как мы выходили на связь в последний раз. Вообще-то мы думали, что нам это больше никогда не понадобится. Где вы находитесь?

— Иду, — сказал Куэйл, — за своей смертью. «От вашего оружия», — добавил он в мыслях.

— Почему вы считаете, что теперь этого было бы недостаточно? — спросил он. — Разве методы Вспом. не действуют?

— Как мы уже сказали, если вам дать набор стандартной средней памяти, вы будете… беспокоиться. И неизбежно придете во Вспом. или в другую подобную фирму. Вы не можете пройти через это второй раз.

— Предположим, — сказал Куэйл, — что моя подлинная память аннулирована. Тогда было бы лучше насадить какие-нибудь более живые воспоминания, а не просто стандартные. Что-нибудь такое, что удовлетворяло бы мое стремление к приключениям. Ведь ясно, что вы наняли меня именно поэтому. Вам следовало бы подобрать мне что-либо подходящее. Например, воспоминания о том, что я был самым богатым человеком на Земле, но затем отдал все свои деньги в фонд образования. Или что я был знаменитым исследователем космического пространства. Что-нибудь в этом роде. Разве это не подошло бы?

Наступило молчание.

— Попробуйте, — сказал он с отчаянием в голосе. — Заставьте одного из ваших ведущих психиатров исследовать мой мозг… Найдите мою самую заветную мечту. — Он пытался подумать. Женщины, их тысячи, как у Дон Жуана. Межпланетный плейбой — девушки в каждом городе на Земле, Луне и Марсе. Но я их всех бросил. Слишком утомительно. — Пожалуйста, — молил он, — попробуйте.

— Тогда вам нужно добровольно сдаться, — сказал голос внутри него. — Мы согласимся на это, если конечно, это возможно.

— Да. Я рискну поверить в то, что вы меня не убьете, — ответил он после паузы.

— Сделайте первый шаг, — сказал голос, — приходите к нам. И мы найдем возможный вариант. Но если мы не сможем сделать этого, если ваша подлинная память начнет, как это уже было, вылезать, то тогда… — Наступило молчание, затем голос продолжил — Мы должны будем вас уничтожить, как вы понимаете. Ну, Куэйл, вы все еще хотите попробовать?

— Да, — сказал он. Потому что альтернативой была верная смерть. По крайней мере, у него была надежда, хотя и очень слабая.

— Приезжайте в главное здание в Нью-Йорке, — сказал голос полицейского из Интерплана. — Дом № 580 на Пятой авеню, 12-й этаж. Как только вы сдадитесь, наши психиатры начнут с вами работать: мы сделаем тесты на облик вашей личности. Мы попытаемся определить вашу конечную фантастическую мечту — затем мы привезем вас во Вспом. Инкорпорейтед, расскажем им о ней и воплотим ее в суррогат памяти. Ну, желаем удачи. Все-таки мы ваши должники. Вы были хорошим орудием в наших руках.

В голосе не было злости. Несмотря ни на что они испытывали к нему симпатию.

— Благодарю, — сказал Куэйл и начал искать такси-робота.

* * *

— Мистер Куэйл, — сказал пожилой серьезный психиатр из Интерплана, — у вас интереснейшая мечта-фантазия. Ничего такого, о чем вы сознательно мыслите или даже способны предположить. Это, конечно, выход, и я надеюсь, вас не очень расстроит, когда вы о ней узнаете.

Присутствовавший здесь же старший офицер Интерплана быстро и порывисто сказал:

— Он не будет расстраиваться, ведь он же не хочет быть убитым.

— Это не похоже на вашу мечту быть агентом Интерплана, — продолжал психиатр, — которая, собственно говоря, является продуктом вашего зрелого возраста. А эта — продукт вашего детства, неудивительно, что вы не можете восстановить ее в памяти. Ваша фантазия такова: вам девять лет, вы идете по деревенской улице. Вдруг перед вами приземляется неизвестный космический корабль из другой галактики. Кроме вас, мистер Куэйл, никто на Земле его не видит. Существа, находящиеся в нем, очень маленькие и беззащитные, что-то вроде полевых мышей, но они хотят завоевать Землю, как только этот первый корабль подаст им сигнал.

— И предполагается, что я остановлю их, — сказал Куэйл, испытывая смешанное чувство изумления и отвращения. — Я сотру их голыми руками в порошок. Или растопчу их ногой.

— Нет, — терпеливо отвечал психиатр. — Вы остановите захватчиков, не разрушая их. Вместо этого вы будете добры и милосердны, затем путем телепатии — это их способ общения — вы узнаете их цель. Раньше они никогда не встречали таких человеческих черт в других чувствующих организмах, и чтобы выразить свою признательность, они заключат с вами договор.

— Они не нападут на Землю, пока я жив? — спросил Куэйл.

— Совершенно верно.

Офицеру Интерплана он сказал:

— Вот видите, это вписывается в его личность, несмотря на его показное презрение.

— Итак, лишь одним своим существованием, — сказал Куэйл, чувствуя как растет в нем удовольствие, — только потому, что я живу, я охраняю Землю от пришельцев. В таком случае, я становлюсь важной персоной на Земле, не пошевелив даже пальцем.

— Вот именно, сэр, — сказал психиатр. — И это основа вашей психики, это ваша извечная детская фантазия, которую без глубинной лекарственной терапии вы бы никогда не вспомнили. Но она всегда жила в вас, хотя и ушла в подсознание.

— Сможете ли вы имплантировать такую необычную модель сверхфактической памяти? — спросил старший офицер Макклейна, который тоже внимательно слушал психиатра.

— Мы изготавливаем любые типы памяти, — сказал Макклейн. — Честно говоря, я слыхал и похуже. Ну, конечно, мы ее сделаем. Через двадцать четыре часа он не будет желать спасти Землю, он будет фанатично верить, что это действительно произошло.

— Тогда начинайте работу, — сказал офицер. — В качестве подготовки мы уже стерли его память о полете на Марс.

— О каком полете? — спросил Куэйл.

Ему никто не ответил, вопрос так и повис в воздухе.

Тут появилась скоростная полицейская машина, они сели в нее и помчались по направлению к Чикаго во Вспом. Инкорпорейтед.

— На этот раз вам лучше не ошибаться, — сказал в машине офицер взволнованному, нахохлившемуся Макклейну.

— Не вижу, как это могло бы случиться, — пробормотал тот, покрывшись испариной. — Теперь нет никакой связи с Марсом и Интерпланом. Всего-навсего голыми руками остановить вторжение на Землю пришельцев из другой галактики. — Он покачал головой. — Ну и мечты бывают у детей! Да еще путем добродетелей, а не силой. В этом есть что-то утонченное.

Он вытер пот большим льняным платком. Все молчали.

— В общем, это трогательно, — сказал Макклейн.

— Заносчиво и самонадеянно, — резко ответил офицер. — Ведь как только он умрет, сразу же начнется вторжение. Неудивительно, что он не вспоминает об этом: это самая грандиозная фантазия, которую я когда-либо слышал. — Он неодобрительно рассматривал Куэйла. — Подумать только, и мы нанимали этого человека к себе на работу.

Когда они приехали во Вспом. Инкорпорейтед, секретарша Ширли встретила их, затаив дыхание.

— Добро пожаловать, мистер Куэйл, — защебетала она, ее круглые груди были покрашены в ярко-оранжевый цвет и вздымались от волнения. — Извините, в прошлый раз все так плохо вышло. Сегодня, я уверена, все будет хорошо.

Все еще прикладывая носовой платок к блестящему лбу, Макклейн бормотал: «Лучше, лучше».

Двигаясь с необычной быстротой, он вызвал Лова и Килера и отправил их вместе с Куэйлом в рабочие помещения, а затем вернулся обратно и вместе с Ширли и полицейским и стал ждать.

— У вас есть пакет специально для этого случая, мистер Макклейн? — спросила Ширли, в волнении натыкаясь на него и краснея.

— Думаю, что есть. — Он попытался что-то вспомнить, затем решил взглянуть в картотеку. — Комбинация из пакетов № 81, № 20 и № 6.

Из углубления за письменным столом он вытащил нужные пакеты и понес их на стол.

— Из № 81,— сказал Макклейн, — мы дадим ему магический целебный жезл, который подарили ему, то есть пациенту, в нашем случае мистеру Куэйлу, пришельцы из другой галактики в знак своей благодарности.

— А он действует? — поинтересовался офицер.

— Когда-то действовал, — объяснил Макклейн. — Но он, видите ли, он лечил всех направо и налево, вот и израсходовал его за эти годы. Теперь целебный жезл — только воспоминание. Но он помнит, как прекрасно он работал раньше.

Он захихикал, затем открыл пакет № 20.

— Документ от Генерального секретаря Организации Объединенных Наций, он благодарит его за спасение Земли (но это не точно соответствует фантазии Куэйла, потому что согласно ей только он знает о вторжении на Землю). Но ради правдоподобия, мы и это сунем.

Затем он исследовал содержимое пакета № 6.

— Что можно взять отсюда? — Он не мог вспомнить, нахмурившись, рылся в пластиковом пакете, а Ширли и офицер внимательно наблюдали за ним.

— Письмо, — сказала Ширли, — на странном языке.

— В нем говориться, кто они такие, — подхватил Макклейн, — и откуда прилетели, включая подробную карту звездного неба с маршрутом их полета из другой галактики. Конечно, это все на их языке, поэтому он не может прочесть. Но он помнит, как они читали ему письмо на его родном языке.

Он положил три предмета на середину стола.

— Они будут доставлены в квартиру Куэйла, — сказал он офицеру. — Он придет домой и найдет их, что и будет подтверждением его фантазии. СОП — стандартная операционная процедура, — Он засмеялся, думая о том, как идут дела у Лова и Килера. Загудел аппарат связи.

— Мистер Макклейн, извините, что беспокою, — это был голос Лова. Он узнал его и застыл от ужаса…[1] — Тут что-то происходит. Пожалуй, лучше вам прийти. Как и в прошлый раз, Куайл хорошо отреагировал на наркидрин. Но…

Макклейн сорвался с места.

Дуглас Куайл лежал на кровати с прикрытыми глазами, медленно и регулярно дыша, смутно осознавая присутствие посторонних.

— Мы начали его расспрашивать, — произнес Лоу с побелевшим от ужаса лицом. — Нам необходимо было точно определить место для наложения лжепамяти. И вот…

— Они велели мне молчать, — пробормотал Куайл слабым голосом. — Я и помнить-то не должен был. Но как можно забыть такое?

Да, такое трудно сделать, подумал Макклейн. Но тебе удавалось — до сих пор.

— Мне подарили в благодарность документ, на их языке, — шептал Куайл. — Он спрятан у меня дома; я покажу вам.

— Советую не убивать его, — сказал Макклейн вошедшему офицеру. — Иначе они вернутся…

— И невидимую волшебную палочку-уничтожительницу — продолжал бормотать Куайл. — Так я убил того человека на Марсе, выполняя задание Интерплана. Она лежит в ящике стола, вместе с коробкой пузырчатых червей.

Офицер молча повернулся и вышел из комнаты.

Все эти «вещественные доказательства» можно убрать на место, подумал Макклейн. Включая благодарность от Генерального секретаря ООН. В конце концов…

Скоро последует настоящая.

1954

Перевод И.Уткина

Вторая модель
(Second Variety)[2]

Русский солдат с винтовкой наперевес пробирался вверх по вздыбленному взрывами склону холма. Он то и дело беспокойно озирался и облизывал пересохшие губы. Время от времени он поднимал руку в перчатке и, отгибая ворот шинели, вытирал с шеи пот.

Эрик повернулся к капралу Леонэ.

— Не желаете, капрал? А то могу и я, — он настроил прицел так, что заросшее щетиной мрачное лицо русского как раз оказалось в перекрестии окуляра.

Леонэ думал. Русский был уже совсем близко, и он шел очень быстро, почти бежал.

— Погоди, не стреляй. По-моему, это уже не нужно.

Солдат наконец достиг вершины холма и там остановился, тяжело дыша и лихорадочно осматриваясь. Серые плотные тучи пепла почти полностью заволокли небо. Обгорелые стволы деревьев да торчащие то тут, то там желтые, словно черепа, остовы зданий — вот и все, что осталось на этой голой мертвой равнине.

Русский вел себя очень беспокойно. Он начал спускаться с холма и теперь уже был в нескольких шагах от бункера. Эрик засуетился; он вертел в руке пистолет и не сводил глаз с капрала.

— Не волнуйся, — успокаивал Леонэ. — Он сюда не попадет. О нем сейчас позаботятся.

— Вы уверены? Он зашел слишком далеко.

— Эти штуковины сшиваются у самого бункера, так что скоро все будет кончено.

Русский спешил. Скользя и увязая в толстом слое пепла, он старался удержать равновесие. На мгновение он остановился и поднес к глазам бинокль.

— Он смотрит прямо на нас, — произнес Эрик.

Солдат двинулся дальше. Теперь они могли внимательно рассмотреть его. Как два камешка — холодные голубые глаза. Рот слегка приоткрыт. Небритый подбородок. На худой грязной щеке — квадратик пластыря, из-под которого по краям виднеется что-то синее, должно быть, лишай. Рваная шинель; лишь одна перчатка. Когда он бежал, счетчик радиации подпрыгивал у него на поясе.

Леонэ коснулся руки Эрика.

— Смотри, один уже появился.

По земле, поблескивая металлом в свете тусклого дневного солнца, двигалось нечто необычное, похожее на металлический шар. Шарик быстро поднимался, упруго подпрыгивая, по склону холма. Он был очень маленький, еще детеныш. Русский услышал шум, мгновенно развернулся и выстрелил. Шар разлетелся вдребезги. Но уже появился второй. Русский выстрелил вновь.

Третий шарик, жужжа и щелкая, впился в ногу солдата, потом забрался на плечо, и длинные вращающиеся лезвия, похожие на когти, вонзились в горло жертвы.

Эрик облегченно вздохнул.

— Да… От одного вида этих чертовых роботов меня в дрожь бросает. Иногда я думаю, что лучше бы было обходиться без них.

— Если бы мы не изобрели их, изобрели бы они. — Леонэ нервно закурил. — Хотелось бы знать, почему русский шел один? Его никто не прикрывал.

В бункер из тоннеля пролез лейтенант Скотт.

— Что случилось? Кого-нибудь обнаружили?

— Опять Иван.

— Один?

Эрик повернул экран к лейтенанту. На экране было видно, как по распростертому телу, расчленяя его, ползали многочисленные шары.

— О Боже! Сколько же их… — пробормотал офицер.

— Они как мухи. Им это ничего не стоит.

Скотт с отвращением оттолкнул экран.

— Как мухи. Точно. Но зачем он сюда шел? Они же прекрасно знают про «когти».

К маленьким шарам присоединился робот покрупнее. Он руководил работой, вращая длинной широкой трубкой, оснащенной парой выпуклых линз. «Когти» стаскивали куски тела к подножию холма.

— Сэр, — сказал Леонэ, — если вы не возражаете, я хотел бы вылезти и посмотреть на то, что осталось.

— Зачем?

— Может, он не просто так шел.

Лейтенант задумался и наконец кивнул.

— Хорошо. Только будьте осторожны.

— У меня есть браслет. — Леонэ погладил металлический браслет, стягивающий запястье. — Я не буду рисковать.

Он взял винтовку и, пробираясь, низко пригнувшись, между железобетонными балками и стальной арматурой, выбрался из бункера. Наверху было холодно. Ступая по мягкому пеплу, он приближался к останкам солдата. Дул ветер и запорашивал пеплом глаза. Капрал прищурился и поспешил вперед.

При его приближении «когти» отступили. Некоторые из них застыли, словно парализованные. Леонэ прикоснулся к браслету. Иван многое бы отдал за эту штуку!

Слабое проникающее излучение, исходящее от браслета, нейтрализовывало «когти», выводило их из строя. Даже большой робот с двумя подрагивающими глазами-линзами с почтением отступил, когда Леонэ подошел поближе.

Капрал склонился над трупом. Рука в перчатке была сжата в кулак. Леонэ развел в стороны пальцы. На ладони лежал еще не потерявший блеска запечатанный алюминиевый тюбик.

Леонэ сунул его в карман и с теми же предосторожностями вернулся в бункер. Он слышал, как за его спиной ожили роботы. Работа возобновилась: металлические шары мерно покатились по серому пеплу, перетаскивая добычу. Слышно было, как их гусеницы скребут по земле.

Скотт внимательно рассматривал блестящий тюбик.

— Это у него было?

— В руке, — ответил Леонэ, откручивая колпачок. — Может, вам следовало бы взглянуть на это, сэр?

Скотт взял тюбик и вытряс его содержимое на ладонь. Маленький, аккуратно сложенный кусочек шелковистой бумаги. Лейтенант сел поближе к свету и развернул листок.

— Что там, сэр? — спросил Эрик.

В тоннеле появилось несколько офицеров во главе с майором Хендриксом.

— Майор, — обратился к начальнику Скотт, — взгляните.

Хендрикс прочитал.

— Откуда это? Когда?

— Солдат-одиночка. Только что.

— Где он сейчас? — резко спросил майор.

— «Когти», сэр.

Майор Хендрикс что-то недовольно пробурчал, а затем, обращаясь к своим спутникам, произнес:

— Я думаю, что это как раз то, чего мы ожидали. Похоже, они стали сговорчивее.

— Значит, они готовы вести переговоры, — сказал Скотт. — И мы начнем их?

— Это не нам решать. — Хендрикс сел. — Где связист? Мне нужна Лунная база.

Связист осторожно установил антенну, тщательно сканируя небо над бункером, чтобы удостовериться в отсутствии русских спутников-шпионов.

— Сэр, — сказал, обращаясь к майору, Скотт, — странно, что они именно сейчас согласились на переговоры. У нас «когти» уже почти год. И теперь… Так неожиданно.

— Может быть, эти штуковины добрались до их укрытий.

— Большой робот, тот что с трубочками, на прошлой неделе залез к Иванам в бункер, — сказал Эрик. — Они не успели захлопнуть крышку люка, и он один уничтожил целый взвод.

— Откуда ты знаешь?

— Приятель рассказал. Робот вернулся с трофеями.

— Лунная база, сэр, — крикнул связист.

На экране появилось лицо дежурного офицера. Его аккуратная форма резко контрастировала с формой собравшихся в бункере людей. К тому же он был еще и чисто выбрит.

— Лунная база.

— Это командный пункт группы Л-14. Земля. Дайте генерала Томпсона.

Лицо дежурного исчезло. Вскоре на экране возникло лицо генерала.

— В чем дело, майор?

— «Когти» перехватили русского с посланием. Мы не знаем, стоит ли этому посланию верить — в прошлом уже бывало нечто подобное.

— Что в нем?

— Русские предлагают послать к ним нашего офицера для переговоров. О чем пойдет речь, они не сообщают, но утверждают, что это не терпит отлагательства. Они настоятельно просят начать переговоры.

Майор поднес листок к экрану, чтобы генерал мог лично ознакомиться с текстом.

— Что нам делать? — спросил Хендрикс.

— Пошлите кого-нибудь.

— А вдруг это ловушка?

— Все может быть. Но они точно указывают местоположение их командного пункта. В любом случае надо попробовать.

— Я пошлю человека. Как только он вернется, я доложу вам о результатах встречи.

— Хорошо, майор.

Экран погас. Антенна начала медленно опускаться.

Хендрикс задумался.

— Я пойду, — подал голос Леонэ.

— Они хотят видеть кого-нибудь из высоких чинов. — Хендрикс потер челюсть. — Я не был наверху уже несколько месяцев. Немного свежего воздуха мне не помешало бы.

— Вам не кажется, что это слишком рискованно?

Хендрикс прильнул к обзорной трубе. От русского почти ничего не осталось. Последний «коготь» сворачивался, прячась под толстым слоем пепла. Отвратительный железный краб…

— Эти машинки — единственное, что меня беспокоит. — Он коснулся запястья. — Я знаю, что пока со мной браслет, Яне ничего не грозит, но в этих роботах есть нечто зловещее. Я ненавижу их. В них что-то не так. Наверное, их безжалостность.

— Если бы не мы изобрели их, изобрели бы Иваны.

— Как бы то ни было, похоже, что мы выиграем войну. И я думаю, что это хорошо.

Он посмотрел на часы.

— Ладно. Пока не стемнело, надо бы до них добраться.

Он глубоко вздохнул и ступил на серую взрытую землю, закурил и потом какое-то время стоял, оглядываясь по сторонам. Все мертво. Ни малейшего движения. На многие мили — лишь бесконечные поля пепла и руины. Да еще редкие почерневшие стволы деревьев. А над ними — нескончаемые серые тучи, не спеша плывущие между Землей и Солнцем.

Майор Хендрикс начал подниматься по склону холма. Справа от него что-то быстро пронеслось, что-то круглое и металлическое. «Коготь» гнался за кем-то. Наверное, за крысой. Крыс они тоже ловят. Своего рода побочный промысел.

Он забрался на вершину и поднес к глазам бинокль. Окопы русских лежали впереди, в нескольких милях от него. Там у них командный пункт. Гонец пришел оттуда.

Мимо, беспорядочно размахивая конечностями, прошествовал маленький неуклюжий робот. Он исчез где-то среди обломков, похоже, шел по своим делам. Майор таких еще не видел. Неизвестных ему разновидностей роботов становилось все больше и больше: новые типы, формы, размеры. Подземные заводы работали в полную силу.

Хендрикс выплюнул сигарету и отправился дальше. Создание роботов-солдат было вызвано острой необходимостью. Когда же это началось? Советский Союз в начале военных действий добился внушительного успеха. Почти вся Северная Америка была стерта с лица Земли. Конечно, возмездие последовало незамедлительно. Задолго до начала войны в небо были запущены диски-бомбардировщики. Они ждали своего часа, и бомбы посыпались на Советы в первые же часы войны.

Но Вашингтону это уже помочь не могло. В первый же год войны американское правительство вынуждено было перебраться на Луну. На Земле делать было больше нечего. Европы не стало — горы шлака, пепла и костей, поросшие черной травой. Северная Америка находилась в таком же состоянии. Несколько миллионов жителей оставалось в Канаде и Южной Америке. Но на втором году войны на Американский континент начали высаживаться советские парашютисты; сначала их было немного, потом все больше и больше. Русские к тому времени изобрели первое действительно эффективное противорадиационное снаряжение. Остатки американской промышленности были срочно переправлены на Луну.

Эвакуировано было все и вся. Кроме войск. Они делали все, что представлялось возможным. Где — несколько тысяч, где — взвод. Никто не знал их точного расположения. Они скрывались, передвигаясь ночами, прячась среди развалин, в сточных канавах, подвалах, вместе с крысами и змеями. Казалось, что еще немного и Советский Союз победит в этой войне. Не считая редких ракет, запускаемых с Луны, против русских нечем было воевать. Они ничего не боялись. Война практически была окончена. Им уже ничто не противостояло.

Вот именно тогда и появились первые «когти». И за одну ночь все перевернулось.

Поначалу роботы были несколько неуклюжи и не очень подвижны. Стоило им только появиться на поверхности — Иваны их почти сразу уничтожали. Но со временем роботы совершенствовались, становились расторопнее и хитрее. Их массовое производство началось на расположенных глубоко под землей заводах, некогда выпускавших атомное оружие и к тому времени практически заброшенных.

«Когти» становились подвижнее и крупнее. Появились новые разновидности: с чувствительными щупальцами, летающие, прыгающие. Там, на Луне, лучшие умы создавали все новые и новые модели, более сложные и непредсказуемые. У русских прибавилось хлопот. Некоторые мелкие «когти» научились искусно зарываться в пепел, поджидая добычу.

А вскоре они стали забираться в русские бункера, проворно проскальзывая в открытые для доступа свежего воздуха или для наблюдений люки. Одного такого робота в бункере вполне достаточно. Как только туда попадает один, за ним сразу же следуют другие.

С таким оружием война долго продолжаться не может.

А может быть, она уже и закончилась.

Может, ему предстоит это вскоре услышать. Может, Политбюро решило выбросить белый флаг. Жаль, что для этого потребовалось столько времени. Шесть лет! Огромный срок для такой войны. Чего только не было: сотни тысяч летающих дисков, несущих смерть; зараженные бактериями кристаллы; управляемые ракеты, со свистом пронзающие воздух; кассетные бомбы. А теперь еще и «когти».

Но роботы имеют одно огромное отличие от известных ранее видов вооружения. Они живые, с какой стороны не посмотри, независимо от того, хочет ли правительство признавать это или нет.

Это не машины. Это живые существа, вращающиеся, ползающие, выпрыгивающие из пепла и устремляющиеся к приближающемуся человеку с одной-единственной целью — впиться в его горло. Это именно то, что от них требуется. Это их работа.

И они отлично справляются с ней. Особенно в последнее время, когда появились новые модели. Теперь они ремонтируют сами себя и сами по себе существуют. Радиационные браслеты защищают американские войска, но стоит человеку потерять браслет — он становится игрушкой этих тварей, независимо от того, в какую форму одет. А глубоко под землей заводы-автоматы продолжают работу. Люди стараются держаться подальше от них. Там стало слишком опасно. В результате подземные производства предоставлены сами себе и, кажется, неплохо справляются. Новые модели, они — более быстрые, более сложные, а главное, еще более эффективные.

Вероятно, они и выиграли войну.

*****

Хендрикс снова закурил. Удручающий пейзаж. Ничего, только пепел и руины. Ему вдруг показалось, что он один, один во всем мире. Справа от него возвышались развалины города — остовы зданий, разрушенные стены, горы хлама. Хендрикс бросил погасшую спичку и прибавил шагу. Внезапно он остановился и, вскинув карабин, замер. Прошла минута.

Откуда-то из-под обломков здания появилась неясная фигура и медленно, то и дело останавливаясь, направилась к Хендриксу.

Майор прицелился.

— Стой!

Мальчик остановился. Хендрикс опустил карабин. Ребенок маленького роста, лет восьми — правда, теперь возраст определить очень трудно, дети, пережившие этот кошмар, перестали расти — стоял молча и внимательно рассматривал майора. На нем были короткие штанишки и измазанный грязью выцветший голубой свитер. Длинные каштановые волосы спутанными прядями падали на лицо, закрывая глаза. В руках он что-то держал.

— Что это у тебя? — грозно спросил Хендрикс.

Малыш вытянул руки. Это была игрушка — маленький плюшевый медвежонок. Огромные безжизненные глаза ребенка смотрели на Хендрикса.

Майор успокоился.

— Мне не нужна твоя игрушка, малыш. Не бойся.

Мальчик снова крепко прижал к груди медвежонка.

— Где ты живешь? — спросил Хендрикс.

— Там.

— В развалинах?

— Да.

— Под землей?

— Да.

— Сколько вас там?

— Сколько нас?

— Да. Сколько вас? Есть там кто-нибудь еще?

Мальчик молчал.

Хендрикс нахмурился.

— Но ты же не один, правда?

Мальчик кивнул.

— Как же вы живете?

— Там есть еда.

— Какая еда?

— Разная.

Хендрикс внимательно посмотрел на него.

— Сколько же тебе лет, малыш?

— Тринадцать.

Это невозможно. Хотя… Мальчик очень худой, маленького роста и, вероятно, стерилен. Последствия длительного радиационного облучения. Ничего удивительного, что он такой крошечный. Майор присел на корточки и посмотрел ребенку в глаза. Большие глаза, большие и темные, но пустые.

— Ты слепой? — спросил Хендрикс.

— Нет. Я немного вижу.

— Как тебе удается ускользать от «когтей»?

— «Когтей»?

— Ну, такие круглые штуковины. Они прячутся в пепле и быстро бегают.

— Не понимаю.

Возможно, здесь «когтей» не было. Довольно большие пространства свободны от них. Они собираются, главным образом, вокруг бункеров и выходов из тоннелей, то есть там, где есть люди. Их такими создали. Они чувствуют тепло, тепло живых существ.

— Тебе повезло, — вставая, сказал Хендрикс. — Ну? Куда же ты направляешься? Опять туда?

— Можно я пойду с вами?

— Со мной? — переспросил Хендрикс, сложив на груди руки. — Мне много надо пройти. Много миль. И я должен спешить. — Он взглянул на часы. — Мне надо попасть туда до темноты.

— Но мне так хочется пойти с вами.

Хендрикс начал копаться в ранце.

— Зачем тебе это? Не стоит. Вот, возьми лучше. — Он вытащил несколько банок консервов и протянул их мальчику. — Бери и беги обратно. О'кэй?

Мальчик ничего не ответил.

— Послушай. Через день-два я буду возвращаться, и если ты будешь здесь, ты сможешь пойти со мной. Договорились?

— Мне хотелось бы сейчас пойти с вами.

— Это долгий путь.

— Я справлюсь.

Хендриксу было о чем подумать. Двое идущих — очень приметны. И потом идти придется гораздо медленней. Но что, если он вынужден будет возвращаться другим путем? Что, если мальчик действительно совсем один?..

— Хорошо. Идем, малыш.

Майор зашагал вперед. Ребенок не отставал, шел молча, прижимая к груди медвежонка.

— Как тебя зовут? — немного погодя спросил Хендрикс.

— Дэвид Эдвард Дэрринг.

— Дэвид? Что… что случилось с твоими родителями?

— Умерли.

— Как?

— Взрывом убило.

— Когда это произошло?

— Шесть лет назад.

Услышав это, Хендрикс даже приостановился.

— И все шесть лет ты совсем один?

— Нет. Здесь были еще люди, но потом они ушли.

— И с тех пор ты один?

— Да.

Хендрикс посмотрел на мальчика. Странный какой-то ребенок, говорит очень мало. Замкнутый. Но они такие и есть, дети, которым удалось выжить. Спокойные. Безразличные. Война превратила их в фаталистов. Они ничему не удивляются. Они принимают все как есть. Они уже ни морально, ни физически не ждут чего-либо обыкновенного, естественного. Обычаи, привычки, воспитание… Для них этого не существует. Все ушло, остался лишь страшный горький опыт.

— Ты успеваешь за мной? — спросил Хендрикс.

— Да.

— Как ты увидел меня?

— Я ждал.

— Ждал? — удивился майор. — Чего же?

— Поймать что-нибудь.

— Что значит что-нибудь?

— Что-нибудь, что можно съесть.

— О! — Хендрикс сжал губы. Тринадцатилетний мальчишка, питающийся крысами, сусликами, полусгнившими консервами. Один в какой-нибудь зловонной норе, под развалинами города. Радиация, «когти», русские ракеты, заполонившие небо…

— Куда мы идем? — неожиданно поинтересовался Дэвид.

— К русским.

— Русские?

— Да, враги. Мы идем к людям, которые начали войну. Они первые сбросили бомбы. Они первые начали.

Малыш кивнул.

— Я — американец, — зачем-то сказал Хендрикс.

Малыш молчал. Так они и шли, ребенок и взрослый; Хендрикс — чуть впереди, Дэвид, прижимая к груди грязного плюшевого медвежонка, старался не отставать от него.

Около четырех часов дня они остановились, чтобы подкрепиться. В нише, образованной бетонными глыбами, майор развел костер. Он надергал травы и набрал немного сухих веток. Позиции русских уже недалеко. Здесь когда-то была плодородная долина — сотни акров фруктовых деревьев и виноградников. Сейчас ничего не осталось, только обуглившиеся пни и горы, цепью вытянувшиеся до самого горизонта. И еще пепел, гонимый ветром и покрывающий толстым ровным слоем черную траву, уцелевшие стены и то, что раньше было дорогой.

Хендрикс приготовил кофе и подогрел баранью тушенку.

— Держи, — он протянул банку и кусок хлеба Дэвиду. Малыш сидел на корточках у самого огня, словно желая согреть худые белые коленки. Он посмотрел на еду и, качая головой, вернул все майору.

— Нет.

— Нет? Ты не хочешь есть?

— Нет.

Хендрикс пожал плечами. Может, мальчик — мутант и привык к особой пище. Хотя, это не важно. Он же, наверное, Питается чем-то, когда голоден. Да, он очень странный. Но в этом мире уже все стало таким. Сама жизнь уже не та, что была прежде, и ту жизнь уже не вернуть. Рано или поздно человечеству придется понять это.

— Как хочешь, — ответил Хендрикс и, запивая кофе, съел весь хлеб и тушенку.

Ел он не спеша, тщательно пережевывая пищу. Покончив с едой, он встал и затоптал костер.

Дэвид поднялся вслед за Хендриксом, не сводя с него безжизненных глаз.

— Идем дальше, малыш.

— Я готов.

Они снова двинулись в путь. Хендрикс держал наготове карабин. Русские должны быть где-то рядом. Они должны ждать гонца, гонца с ответом на их предложение, но они очень хитры. От них всегда можно ожидать какой-нибудь гадости. Хендрикс внимательно оглядывался по сторонам. Только мусор, пепел и обугленные деревья. Бетонные стены. Но где-то здесь должен быть бункер русских. Глубоко под землей. С торчащим наружу перископом и парой стволов крупнокалиберных пулеметов. Может, есть еще и антенна.

— Мы скоро придем? — спросил Дэвид.

— Да. Устал?

— Нет.

— Что тогда?

Ребенок не ответил. Он осторожно следовал за Хендриксом. Ноги и башмаки посерели от пепла и пыли. Тонким серым налетом покрыто его изможденное лицо. Землистое лицо. Это обычный цвет лица у детей, живущих в погребах, сточных канавах и подземных убежищах.

Майор, замедлив шаг, внимательно осматривал в бинокль местность. Не здесь ли они поджидают его, пристально следя за каждым его шагом? По спине пробежали мурашки. Может быть, они уже приготовились стрелять и так же, как его люди, всегда готовы уничтожить врага.

Хендрикс остановился, вытирая с лица пот.

— Черт! — Все это заставляло его нервничать. Но ведь его должны ждать. И это меняло ситуацию.

Он снова зашагал, крепко сжимая в руках карабин. Дэвид шел следом. Хендрикс беспокойно озирался. В любую секунду это может случиться. Прицельный выстрел из подземного бункера и вспышка белого огня.

Он поднял руку и начал описывать ею круги.

Все тихо. Справа лежала гряда холмов, увенчанных на вершинах стволами мертвых деревьев. То тут, то там торчащие из пепла рваные куски арматуры, хилые побеги дикого винограда и бесконечная черная трава. Хендрикс рассматривал вершины холмов. Может быть, там? Он медленно направился к гряде. Дэвид молча следовал за ним. Будь он командиром у русских — обязательно бы выставил наверху дозорного. Хотя, конечно, если бы это был его командный пункт, вся бы местность здесь, для полной гарантии, кишела «когтями».

Он остановился.

— Мы пришли? — спросил Дэвид.

— Почти.

— Почему мы тогда остановились?

— Не хочется рисковать.

Хендрикс медленно двинулся вперед. Они были теперь у самого подножия холма. С его вершины они видны как на ладони. Беспокойство майора усилилось. Если Иван наверху, то у них нет шансов. Он снова помахал рукой. Русские же должны ждать ответа. Если только это не западня.

— Держись ко мне поближе, малыш, — майор повернулся к Дэвиду. — Не отставай.

— К вам?

— Рядом со мной. Мы уже пришли и сейчас не можем рисковать. Давай, малыш.

— Я буду осторожен. — Он так и шел за Хендриксом в нескольких шагах, по-прежнему сжимая в объятиях плюшевого медведя.

— Ладно, — сказал Хендрикс и вновь поднял бинокль. Внезапно он насторожился: что-то шевельнулось. Неужели показалось? Он внимательно осматривал гряду. Все тихо. Мертво. Никаких признаков жизни. Только стволы деревьев и пепел. И еще крысы. Большие серые крысы, спасшиеся от «когтей». Мутанты, строящие свои убежища из слюны и пепла. Получалось нечто сродни гипсу. Адаптация.

Он снова устремился вперед.

На вершине холма появилась высокая фигура в развевающемся на ветру серо-зеленом плаще. Русский. За ним — еще один. Оба подняли ружья и прицелились.

Хендрикс замер. Он открыл рот. Солдаты опустились на колени, пытаясь рассмотреть поверхность склона. К ним присоединилась третья фигура, маленькая и в таком же серо-зеленом плаще. Женщина. Она стояла чуть позади.

Наконец Хендриксу удалось выйти из оцепенения, и он заорал:

— Стойте! Стойте! — Он отчаянно размахивал руками. — Я от…

Два выстрела прозвучали почти одновременно. За спиной майор услышал едва различимый хлопок. Неожиданно, сбивая с ног, на него обрушилась тепловая волна. Песок царапал лицо, забивая глаза и нос. Кашляя, он привстал на колени. Все-таки — ловушка. Все кончено. И стоило в такую даль идти. Его пристрелят как суслика. Солдаты и женщина спускались к нему, медленно съезжая по толстому слою пепла. Хендрикс не двигался. В висках бешено стучала кровь. Неуклюже, морщась от боли, он поднял карабин и прицелился. Казалось, карабин весит тысячу тонн — он едва удерживал его. Лицо и щеки горели. В воздухе — запах гари. Едкое кислое зловоние.

— Не стреляй! — приближаясь к Хендриксу, крикнул по-английски, с сильным акцентом, солдат.

Они окружили его.

— Брось оружие, янки.

Майор был потрясен. Все произошло так быстро. Они поймали его и убили мальчика. Он повернул голову. От Дэвида почти ничего не осталось.

Русские с любопытством рассматривали его. Хендрикс сидел, утирая текущую из носа кровь, и смахивал с одежды пепел. Он долго тряс головой, пытаясь прийти в себя.

— Зачем? — пробормотал он. — Это же ребенок. Ребенка-то зачем?

— Зачем? — один из солдат грубо схватил майора и поднял. — Смотри!

Хендрикс закрыл глаза.

— Нет, смотри! — солдат подтолкнул его вперед. — Смотри! Только поторопись. У нас мало времени, янки!

Хендрикс взглянул на останки Дэвида и вздрогнул.

— Видишь? Теперь ты понимаешь?

Из исковерканного трупа Дэвида выкатилось маленькое колесико. Кругом валялись какие-то металлические шестеренки, проводки, реле. Русский пнул эту кучу ногой. Оттуда посыпались пружинки, колесики, металлические стержни. Вывалилась полуобугленная пластмассовая плата. Хендрикс, трясясь, наклонился. Верхнюю часть головы, видно, снесло выстрелом — был отчетливо виден сложный искусственный мозг. Провода, реле, крошечные трубки и переключатели, тысяча блестящих винтиков…

— Робот, — придерживая Хендрикса, сказал солдат. — Мы наблюдали за вами.

— Так они действуют. Увязываются за тобой и не отстают. И если они попадают в бункер, то это конец.

Хендрикс ничего не понимал.

— Но…

— Пошли. Мы не можем оставаться здесь. Это опасно. Их тут сотни.

Его потащили наверх. Женщина первой взобралась на вершину и теперь дожидалась остальных.

— Мне нужен командный пункт, — бормотал Хендрикс. — Я пришел, чтобы вести переговоры.

— Нет больше командного пункта. Они уничтожили его. Сейчас поймешь. — Они достигли вершины. — Мы — это все, что осталось. Три человека. Остальные погибли в бункере.

— Сюда. Вниз. — Женщина открыла люк, отодвинув серую тяжелую крышку. — Давайте.

Майор начал спускаться. Солдаты — за ним.

— Хорошо, что мы заметили тебя, — прохрипел один из них. — А то все могло бы плохо кончиться.

Женщина установила крышку люка на место и присоединилась к ним.

— Дай мне сигарету, — попросила она Хендрикса. — Я уже и не помню, когда последний раз курила американские сигареты.

Хендрикс протянул пачку. Все закурили. В углу крошечной комнаты мерцала лампа. Низкий, укрепленный балками потолок. Все четверо сидели за маленьким деревянным столом. На одном конце стола лежали грязные миски. Сквозь порванную занавеску была видна вторая комната. Хендрикс видел край пальто, несколько одеял, одежду, висящую на крючке.

— Вот здесь мы и были, — произнес сидящий рядом с майором солдат. Он снял каску и пригладил белокурые волосы. — Капрал Руди Максер. Поляк. Призван в Советскую Армию два года назад. — Он протянул Хендриксу руку.

Хендрикс, слегка поколебавшись, все же пожал протянутую ему руку.

— Клаус Эпштейн, — второй солдат пожал ему руку. Это был маленький смуглый человек. Он нервно теребил ухо. — Австриец. Призван бог знает когда. Не помню. Нас здесь трое: Руди, я и Тассо, — он указал на женщину. — Так нам удалось спастись. Остальные были в бункере.

— И… им удалось проникнуть туда?

Эпштейн закурил.

— Сначала забрался один, такой же, как тот, что увязался за тобой. Потом другие.

Хендрикс насторожился.

— Такой же? Так они что, разные?

— Малыш Дэвид. Дэвид, держащий плюшевого медвежонка. Это третья модель. Пожалуй, она наиболее эффективна.

— А другие?

Австриец вытащил из кармана перевязанную веревкой пачку фотографий.

— На. Смотри сам.

Хендрикс принялся медленно развязывать веревку.

— Теперь ты понимаешь, почему мы хотели начать переговоры, — раздался голос Руди Максера. — Я имею в виду наше командование. Мы узнали об этом неделю назад. Нам стало известно, что ваши «когти» начали самостоятельно создавать новые образцы и модели роботов. Они становились все более опасными. Там, на подземных заводах, вы предоставили им свободу. Вы позволили им создавать самих себя. В том, что случилось, только ваша вина.

Хендрикс рассматривал фотографии. Сделанные в спешке, они были нерезкими. На первых был Дэвид: Дэвид, бредущий по дороге, Дэвид и еще один Дэвид, три Дэвида. Все совершенно одинаковые. У каждого — потрепанный плюшевый мишка.

Все очень трогательные.

— Взгляни на другие, — сказала Тассо.

На фотографиях, сделанных с большого расстояния, был высокий раненый солдат, сидящий на обочине дороги, с перевязанной рукой, одноногий, с грубым костылем на коленях. Были также снимки с двумя ранеными солдатами, совершенно одинаковыми, стоящими бок о бок.

— Первая модель. Раненый солдат. — Клаус протянул руку и взял фотографии. — «Когти» создавались вами для охоты на людей. Для обнаружения их. Сейчас они идут дальше. Они забираются в наши бункера и тоннели. И пока они были просто машинами, металлическими шарами с клешнями и когтями, их можно было легко распознать и уничтожить. По одному их виду становилось ясно, что это роботы-убийцы. Стоило их только увидеть…

— Первая модель уничтожила почти полностью нашу северную группировку, — присоединился к разговору Руди. — Мы слишком поздно поняли. Они приходили, эти раненые солдаты, стучались и просили впустить их. И мы открывали люки. Как только они оказывались внутри — все было кончено. А мы продолжали высматривать машины…

— Тогда мы думали, что существуют лишь эти роботы, — сказал Клаус. — Никто и не подозревал, что есть другие. Когда мы направляли парламентера, было известно только об одной модели. Первой. Раненый солдат. Мы думали, что это все.

— Ваши укрепления пали…

— Да, перед третьей моделью. Дэвид и его медвежонок. Эти действуют еще эффективнее, — горько усмехнулся Клаус. — Солдаты жалеют детей. Они пускают их в бункер и пытаются накормить… Мы дорого заплатили за свою жалость. По крайней мере те, кто был в бункере.

— Нам троим просто повезло, — раздался голос Руди. — Когда это случилось, мы с Клаусом были в гостях у Тассо. Это ее убежище. — Он обвел вокруг рукой. — Этот маленький подвал. Мы закончили здесь и уже поднимались по лестнице. С гребня мы увидели то, что происходило около бункера. Там еще продолжалось сражение. Кругом кишели Дэвиды. Сотни Дэвидов. Клаус их тогда и сфотографировал.

Клаус собрал в пачку и перевязал фотографии.

— И так везде? — спросил Хендрикс.

— Да.

— А как насчет нас? — он коснулся браслета. — Могут они?..

— Ваши браслеты им не помеха. Им все равно. Русские, американцы, поляки, немцы. Им безразлично. Они делают то, чему научены. Они — исполнители. Они выслеживают жизнь.

— Они реагируют на тепло, — произнес Клаус. — Вы создали их такими. Поначалу их можно было сдержать радиационными браслетами. Сейчас это невозможно. У новых моделей — свинцовые оболочки.

— Какие еще существуют модели, кроме этих двух? — спросил Хендрикс.

— Мы не знаем. — Клаус указал на стену. На ней висели две металлические пластины с рваными острыми краями. Хендрикс поднялся, чтобы рассмотреть их. Они были сильно покорежены и покрыты вмятинами.

— Вон та, слева, — кусок Раненого солдата, — сказал Руди. — Нам удалось подстрелить одного. Он направлялся к нашему старому бункеру. Мы уничтожили его так же, как твоего Дэвида.

На пластине стояло клеймо «1-М». Хендрикс дотронулся до второй пластинки.

— Эта — из Дэвида?

— Да.

На пластинке значилось «3-М».

Клаус, стоя за широкой спиной Хендрикса, произнес:

— Видишь? Должна быть еще одна модель. Возможно, что от нее отказались. Возможно, она неудачна. Но вторая модель должна быть, раз есть первая и третья.

— Вам повезло, — сказал Руди. — Дэвид так долго шел за вами и не тронул. Наверное, думал, что вы приведете его в бункер.

— Если один из них попадет туда, то все кончено, — сказал Клаус. — Они очень подвижны. За первым следуют другие. Они неумолимы. Машины, созданные с одной-единственной целью. С исключительной целью. — Он вытер пот с лица. — Мы это видели.

Все замолчали.

— Янки, угости еще сигареткой, — сказала Тассо. — Они у тебя замечательные. Я уже почти забыла их вкус.

*****

Ночь. Черное небо. Плотные пепельные облака. Клаус осторожно приподнял крышку люка, давая возможность Хендриксу выглянуть наружу.

Руди показывал пальцем куда-то в темноту.

— Вон там — наши бункера. Не больше полумили отсюда. Только по счастливой случайности нас с Клаусом не оказалось там, когда это произошло. Человеческая слабость. Похоть.

— Все остальные наверняка погибли, — раздался тихий голос Клауса. — Все произошло очень быстро. Этим утром Политбюро наконец-то приняло решение. Они известили нас, и мы сразу отправили к вам человека. Пока могли, мы прикрывали его.

— Это был Алекс Радривски. Мы оба хорошо знали его. Он ушел около шести часов утра. Солнце только начало подниматься. А около полудня мы с Клаусом получили час отдыха и, выскользнув из бункера, пришли сюда. Нас никто не видел. Здесь раньше было какое-то поселение: несколько домов, улица. Этот подвал — часть большого жилого дома. Мы знали, что Тассо здесь. Мы и раньше приходили сюда, впрочем, не мы одни. Но сегодня была наша очередь.

— Вот так мы и уцелели, — сказал Клаус. — Случайность. Здесь сейчас могли бы быть другие. Мы получили то, за чем пришли, выбрались наверх и вот тогда, с гребня, увидели их… Дэвидов. И сразу все поняли. Мы уже видели фотографии Раненого солдата. Если бы мы сделали хоть шаг, они бы нас обнаружили. Мы замерли, но поздно, и вынуждены были разнести на куски двух Дэвидов, прежде чем смогли вернуться к Тассо. Сотни Дэвидов. Повсюду. Как муравьи. Мы сфотографировали их и спустились в подвал.

— Когда их мало, с ними еще как-то можно бороться. Мы расторопнее их. Но они безжалостны и неумолимы. Они не живые. Им не знакомо чувство страха. Они шли прямо на нас.

Майор Хендрикс облокотился на край люка, вглядываясь в темноту.

— Это не опасно держать люк открытым?

— Если быть осторожным. А потом, как иначе вы сможете воспользоваться рацией?

Хендрикс аккуратно снял с пояса маленький передатчик и прижал его к уху. Металл был холодным и влажным. Вытащив короткую антенну, он дунул в микрофон. В ответ раздался лишь слабый шум.

— Да, пожалуй, вы правы.

Но он все еще колебался.

— Мы вытащим тебя, если что-нибудь случится, — успокаивал его Клаус.

— Спасибо. — Хендрикс немного подождал, прижимая передатчик к плечу. — Не правда ли, интересно?

— Что?

— Ну, эти роботы. Новые модели, разновидности. Мы ведь теперь в их власти. Они, наверное, пробрались уже и в наши укрепления. Вот я и думаю, а не присутствуем ли мы при зарождении новых существ? Принципиально новых. Эволюция. Новая раса, идущая на смену человечеству.

— После человека уже ничего не будет, — проворчал Руди.

— Почему? Может быть, именно сейчас это и происходит — отмирает человечество и возникает новое общество.

— Они — не раса. Они — убийцы. Вы научили их убивать, и это все, что они умеют делать. Это их работа.

— Это происходит сейчас. А что будет потом? После того, как закончится война? Может быть, когда уже некого будет убивать, они смогут полностью проявить свои возможности.

— Вы говорите о них так, будто они живые.

— А что, разве не так?

Наступило молчание. Потом Руди произнес:

— Они — машины. Они похожи на людей, но они — машины.

— Попробуй еще раз, майор, — вмешался Клаус. — Мы не можем долго торчать тут.

Крепко сжимая рацию, Хендрикс вызывал командный бункер. Он ждал. Ответа не было. Тишина. Он проверил настройку. Все точно.

— Скотт! — сказал он в микрофон. — Ты слышишь меня?

Тишина. Он покрутил ручку усиления и попытался снова. Тщетно. Лишь слабое потрескивание в эфире.

— Ничего. Возможно, они слышат меня, но не хотят отвечать.

— Скажите им, что это крайне важно.

— Они могут подумать, что вы заставляете меня и я действую по вашему указанию.

Он попробовал еще раз, кратко пересказывая то, что узнал. Но приемник молчал.

— Радиационные поля, — сказал немного погодя Клаус. — Может быть, из-за них нет связи.

Хендрикс отключил рацию.

— Бесполезно. Они не отвечают. Радиационные поля? Может быть. Или они слышат меня, но не отвечают. Откровенно говоря, если бы меня вызывали из советских окопов и говорили подобное, я бы поступил точно так же. У них нет причин верить всему, что я говорил, но, по крайней мере, они могли это слышать.

— А может быть, уже слишком поздно.

Хендрикс кивнул в ответ.

— Нам лучше спуститься вниз, — сказал Руди. Заметно было, что он нервничает. — Зачем напрасно рисковать.

Так они и сделали. Клаус установил крышку люка на место и тщательно затянул болтами. Они прошли на кухню. Там стоял тяжелый спертый воздух.

— Неужели им удалось сделать все так быстро? — с сомнением произнес Хендрикс. — Я вышел в полдень. Десять часов назад. Как это у них получается?

— А им и не надо много времени. Достаточно только одному проникнуть внутрь. И начинается кошмар. Вы же сами знаете, на что способны даже самые маленькие из них. В это же невозможно поверить, пока сам не убедишься. Лезвия, когти…

— Да уж, — ответил майор и, чем-то сильно обеспокоенный, отошел в сторону. Он стоял, повернувшись к остальным спиной.

— В чем дело? — спросил Руди.

— Лунная База. О Боже, если они и туда…

— Лунная База?

Хендрикс обернулся.

— Нет, туда им не добраться. Как они могут попасть на Луну? Как? Это невозможно. Я не могу в это поверить.

— Что это — Лунная База? До нас доходили всякие слухи, но так, ничего определенного. Вы, кажется, взволнованы, майор?

— Мы все получаем с Луны. Там же находится и наше правительство. Глубоко под лунной поверхностью. Там все наши люди и промышленность. Благодаря этому, мы все еще держимся. Но если им удастся покинуть Землю и достигнуть Луны, то…

— Достаточно забраться туда только одному. Он уж позаботится о других. Их сотни, тысячи. Все одинаковые. Как муравьи. Если бы вы видели их…

— Совершенный социализм, — сказала Тассо. — Идеальное коммунистическое государство.

— Хватит! — сердито оборвал ее Клаус. — Ну? Что будем делать?

Хендрикс нервно вышагивал из угла в угол. В воздухе стоял кисловатый запах пищи и пота. Вскоре Тассо, откинув занавеску, прошла в свою комнату.

— Я собираюсь немного поспать, — донесся оттуда ее голос.

Руди и Клаус уселись за стол и какое-то время молча сидели, наблюдая за Хендриксом. Потом Клаус произнес:

— Майор, тебе решать. Мы не знаем, что там у вас происходит.

Хендрикс кивнул.

— Самое главное, — Руди глотнул кофе, — то, что хотя сейчас мы и в безопасности, все время оставаться здесь мы не можем. У нас мало продуктов.

— Но если мы выберемся наружу…

— Если мы выберемся отсюда, они уничтожат нас. Ну, или очень вероятно, что уничтожат. Мы не сможем далеко уйти. Сколько до вашего командного пункта, майор?

— Мили три-четыре.

— Можно попробовать. Нас четверо. Мы можем смотреть во все стороны и не дать им приблизиться. У нас есть ружья, а Тассо я отдам свой пистолет. — Руди похлопал по кобуре. — В Красной Армии всегда не хватает сапог, но зато предостаточно оружия. Может быть, один из нас и доберется до бункера. Предпочтительно, чтобы это были вы, майор.

— Но что, если они уже там? — спросил Клаус.

Руди пожал плечами:

— Ну, тогда мы вернемся сюда.

Хендрикс наконец перестал ходить.

— Какова вероятность, что они уже там?

— Трудно сказать. Думаю, что высокая. Они хорошо организованы. Как полчища саранчи. Они должны все время двигаться и притом быстро. Они полагаются на скорость и неожиданность и не дают времени опомниться.

— Понятно, — прошептал Хендрикс.

Из другой комнаты послышался голос Тассо:

— Майор?

Хендрикс отодвинул занавеску.

— Что?

Тассо, лежа на койке, лениво смотрела на него.

— У вас не осталось сигарет?

Хендрикс вошел в комнату и уселся на деревянный табурет, что стоял напротив койки. Он пошарил в карманах. Сигарет не было.

— Нет. Кончились.

— Плохо. Очень плохо.

— Кто вы по национальности? — посидев немного, спросил Хендрикс.

— Русская.

— Как вы очутились здесь?

— Здесь?

— Да, эта местность когда-то была Францией. Точнее — Нормандией. Вы пришли с Советской Армией?

— Зачем вам это?

— Так, интересно.

Он внимательно рассматривал ее. Молодая, около двадцати, стройная. Длинные волосы разметались по подушке. Она молча смотрела на него большими темными глазами.

— О чем вы думаете, майор?

— Ни о чем. Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

Она продолжала пристально наблюдать за ним. На ней были русские армейские брюки и гимнастерка. Все серо-зеленое. Широкий кожаный ремень с патронами. Счетчик. Медицинский пакет.

— Вы служите в армии?

— Нет.

— Тогда откуда эта форма?

Она пожала плечами:

— Дали.

— Сколько же вам было, когда вы очутились здесь?

— Шестнадцать.

— Так мало?

Глаза ее внезапно сузились.

— Что вы хотите сказать?

Хендрикс потер подбородок.

— Если бы не война, ваша жизнь могла бы быть совсем иной. Шестнадцать лет. Боже! И с шестнадцати лет выносить все это…

— Надо было выжить.

— Да это я так…

— Ваша жизнь тоже могла бы быть совсем иной, — тихо произнесла Тассо. Она нагнулась и развязала шнурок на ботинке, затем сбросила ботинок на пол.

— Майор, выйдите, пожалуйста. Я хотела бы немного поспать.

— Похоже, трудно будет разместиться здесь вчетвером. Здесь ведь только две комнаты?

— Да.

— Интересно, каким этот подвал раньше был? Может быть, в нем есть еще помещения — где-нибудь под обломками.

— Может быть. Не знаю. — Тассо ослабила ремень на поясе и, устроившись поудобнее на койке, расстегнула гимнастерку. — Вы абсолютно уверены, что сигарет больше нет?

— У меня была только одна пачка.

— Жаль. Но, может быть, если нам повезет и мы доберемся до вашего бункера, мы найдем еще. — Второй ботинок упал на пол. Тассо потянулась к выключателю. — Спокойной ночи.

— Вы собираетесь спать?

— Совершенно верно.

В комнате стало темно. Хендрикс поднялся и, откинув занавеску, вернулся на кухню. И оцепенел.

Руди стоял у стены. Лицо его было мертвенно-бледным. Он то открывал, то закрывал рот, не произнося ни звука. Перед ним стоял Клаус, уперев ему в живот дуло пистолета. Оба словно застыли. Клаус — крепко сжимая пистолет, предельно собранный. Руди — бледный и онемевший, распластанный по стене.

— Что?.. — начал было Хендрикс, но Клаус остановил его.

— Спокойнее, майор. Иди сюда. И вытащи свой пистолет.

Хендрикс вытащил оружие.

— Что происходит?

— Сюда, майор. Поторопись, — сказал Клаус, не спуская глаз с Руди.

Руди зашевелился и опустил руки. Облизывая губы, он повернулся к Хендриксу. Белки его глаз ярко светились. Капельки пота катились по щекам. Он не отрываясь смотрел на Хендрикса, потом слабым, едва слышимым, хриплым голосом произнес:

— Майор, он сошел с ума. Остановите его!

— Да, черт возьми, что здесь происходит? — требовал объяснения Хендрикс.

Не опуская пистолета, Клаус ответил:

— Майор, помнишь наш разговор? О трех моделях? Мы знали о первой и третьей, но ничего не знали о второй. По крайней мере, пока не знали. — Пальцы Клауса еще крепче сжали рукоятку пистолета. — Но теперь мы знаем!

Он нажал на курок. Полыхнуло белое пламя.

— Майор, вот она!

Отшвырнув занавеску, на кухню ворвалась Тассо.

— Клаус, что ты сделал?

Клаус отвернулся от медленно сползающего по стене почерневшего тела.

— Вторая модель, Тассо. Теперь мы знаем. Опасность меньше. Я…

Тассо смотрела на останки Руди, на дымящиеся куски мяса и клочья одежды.

— Ты убил его.

— Его? Робота, ты имеешь в виду? Да. Я давно следил за ним. У меня было предчувствие, но не было уверенности. Но сегодня… — Он нервно тер рукоятку пистолета. — Нам повезло. Вы что, не понимаете? Еще час — и эта штуковина могла бы…

— Ты, значит, уверен? — Тассо оттолкнула его и склонилась над трупом. Лицо ее выражало озабоченность. — Майор, взгляните сами. Кости. Мясо.

Хендрикс присел рядом. То, что лежало на полу, без сомнений принадлежало человеку. Обожженная плоть, обуглившиеся кости, сухожилия, кишки, кровь…

— Никаких колесиков, — поднимаясь, спокойно сказала Тассо. — Ни колесиков, ни винтиков, ни металлических деталек. Ничего. Нет когтей и нет второй модели. — Она сложила на груди руки. — Тебе придется постараться и объяснить нам это.

Клаус, белый как мел, сел за стол. Сжав руками голову, он начал раскачиваться.

— Перестань, — Тассо вцепилась в него. — Почему ты сделал это? Зачем ты убил его?

— Страх. Он испугался, — вмешался Хендрикс. — Все происходящее давит на нас.

— Может быть.

— А что вы думаете, Тассо?

— Я думаю, что у него могла быть причина для убийства Руди. Причем веская причина.

— Какая?

— Возможно, Руди кое-что узнал.

Хендрикс всматривался в бледное женское лицо.

— О чем?

— О нем. О Клаусе.

Клаус резко поднял голову.

— Майор, понимаешь, на что она намекает? Она думает, что это я — вторая модель. Ты что — не видишь? Она хочет убедить тебя в том, что я убил его нарочно. Что я…

— Почему же ты тогда убил его? — спросила Тассо.

— Я уже сказал вам, — Клаус устало покачал головой. — Я думал, что он робот. Я думал, что обнаружил вторую модель.

— Но почему?

— Я следил за ним. Я подозревал.

— Почему?

— Мне показалось, что я заметил и услышал нечто странное. Я думал, что… — Он замолчал.

— Продолжай.

— Мы сидели за столом и играли в карты. Вы были в той комнате. Было очень тихо. И вдруг я услышал, как в нем что-то… прожужжало.

Все молчали.

— Вы верите этому? — спросила Хендрикса Тассо.

— Да.

— А я — нет. Я думаю, что у него была причина убить Руди. — Тассо коснулась стоящего в углу карабина. — Майор…

— Нет, — Хендрикс покачал головой. — Давайте остановимся. Одного трупа достаточно. Мы так же напуганы, как и он. И если мы сейчас убьем его, то сделаем то же, что он сделал с Руди.

Клаус с благодарностью посмотрел на него.

— Спасибо. Я испугался. Сейчас с ней происходит то же самое. И она хочет убить меня.

— Хватит убийств. — Хендрикс подошел к лестнице. — Я выберусь наверх и попробую связаться с моими людьми еще раз. Если это не удастся, завтра утром мы отправимся туда.

Клаус вскочил вслед за ним.

— Я иду с тобой.

*****

Холодный ночной воздух. Остывает земля. Клаус глубоко вздохнул. Он стоял, широко расставив ноги, держа наготове ружье, вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Хендрикс скрючился возле люка, настраивая передатчик.

— Ну как? — не утерпев, спросил Клаус.

— Пока ничего.

— Давай, майор. Пробуй. Расскажи им.

Хендрикс старался. Но тщетно. В конце концов он убрал антенну.

— Бесполезно. Они не слышат меня. Или слышат, но не отвечают. Или…

— Или их уже нет в живых.

— Я еще раз попробую. — Он вытащил антенну. — Скотт, ты слышишь меня? Ответь!

Он слушал. Только атмосферные шумы. И вдруг, очень слабо:

— Это Скотт.

Пальцы майора сжали передатчик.

— Скотт! Это ты?

— Это Скотт.

Клаус присел рядом.

— Ну?

— Скотт, слушай. Вы все поняли? О «когтях»? О роботах? Вы слышали меня, Скотт?

— Да.

Очень тихо. Почти неслышно. Хендрикс едва разобрал.

— Как в бункере? Все в порядке?

— Все в полном порядке.

— Они не пытались прорваться внутрь?

Голос стал еще тише.

— Нет.

Хендрикс повернулся к Клаусу.

— Там все спокойно.

— Их атаковали?

— Нет.

Хендрикс еще крепче прижал передатчик к уху.

— Скотт! Я почти не слышу тебя. На Лунной Базе знают о случившемся? Вы сообщили им? Они готовы?

Ответа не было.

— Скотт! Ты слышишь меня?

Молчание.

Хендрикс устало вздохнул.

— Все.

Они смотрели друг на друга. Оба молчали. Потом Клаус спросил:

— Ты уверен, что это был голос твоего человека?

— Голос был слишком слабым.

— Значит, уверенности нет?

— Нет.

— Тогда это мог быть и…

— Я не знаю. Сейчас я ни в чем не уверен. Давай вернемся вниз.

Они спустились в душный подвал. Тассо ждала их.

— Удачно? — спросила она.

Ей не ответили.

— Ну? — сказал наконец Клаус. — Что ты думаешь, майор? Ваш это человек или нет?

— Я не знаю.

— Ну, значит, это нам ничего не дает.

Хендрикс, сжав челюсти, уставился на пол.

— Чтобы узнать, мы должны отправиться туда.

— Да. Так или иначе, но продуктов нам хватит только на несколько недель. И потом мы вынуждены будем убраться отсюда.

— Наверное, это так.

— Что случилось? — не унималась Тассо. — Вы узнали что-нибудь? В чем дело?

— Это мог быть один из моих людей, — тихо сказал Хендрикс, — а мог быть и один из них. Но, оставаясь здесь, мы этого никогда не узнаем.

Он посмотрел на часы и сказал:

— Давайте-ка ложиться спать. Нам необходим отдых. Завтра рано вставать.

— Рано?

— Да. Шанс прорваться у нас будет ранним утром.

*****

Утро выдалось свежим и ясным. Майор Хендрикс осматривал в полевой бинокль окрестности.

— Видно что-нибудь? — спросил Клаус.

— Нет.

— А наши бункера?

— Я не знаю куда смотреть.

— Подожди, — Клаус взял бинокль. Он долго и молча смотрел.

Из люка вылезла Тассо.

— Ну что?

— Ничего. — Клаус вернул бинокль Хендриксу. — Их не видно. Идем. Не будем задерживаться.

Они начали спускаться с холма, скользя по мягкому пеплу. На плоском камне мелькнула ящерица. Они остановились.

— Что это было? — прошептал Клаус.

— Ящерица.

Животное быстро бежало по пеплу, совершенно неразличимое на сером фоне.

— Идеальная адаптация, — произнес Клаус. — Доказывает, что мы были правы. Лысенко, я имею в виду.

Они достигли подножия холма и остановились, прижавшись друг к другу.

— Пошли, — немного погодя сказал Хендрикс. — Нам предстоит долгий путь.

Хендрикс шел сначала чуть впереди. Потом его догнал Клаус. Тассо шла последней, держа наготове пистолет.

— Майор, хочу спросить тебя, — начал Клаус. — Как ты столкнулся с Дэвидом? Ну, с тем самым?

— По дороге встретил, направляясь к вам. В каких-то развали пах.

— Что он говорил?

— Немного. Сказал только, что он один. И все.

— Он разговаривал как человек? Ты ведь ничего не заподозрил?

— Он говорил очень мало. Я не заметил ничего особенного.

— Да. Машины уже так похожи на людей, что невозможно отличить, где робот, а где человек. Почти живые. Интересно, чем же это кончится?

— Роботы делают лишь то, чему вы, янки, научили их, — сказала Тассо. — Они охотятся на людей. Они забирают у человека жизнь.

Хендрикс внимательно посмотрел на Клауса.

— Почему вы спрашиваете? Что вы хотите узнать?

— Ничего, — ответил Клаус.

— Клаус думает, что вы — вторая модель, — спокойно отозвалась за их спинами Тассо. — Теперь он не спустит с вас глаз.

Клаус покраснел.

— А почему бы и нет? Мы послали человека к янки, и вот появился он. Может, он думал, что найдет здесь чем поживиться.

Хендрикс рассмеялся.

— Я пришел из расположения американских войск. Там-то уж было бы где разгуляться.

— Но, может быть, советские окопы — это последнее, что оставалось. Может, ты…

— Ваши укрепления уже были уничтожены. Уничтожены еще до того, как я покинул бункер. Не забывайте про это.

Тассо догнала их.

— Это ничего не доказывает, майор.

— Как это?

— Похоже, что между различными типами роботов отсутствует какое-либо взаимодействие. Они выпускаются каждый на своем заводе и, кажется, действуют независимо друг от друга. Вы могли отправиться в сторону советских войск, ничего не зная о деятельности других я даже не зная, как они выглядят.

— Откуда вы столько знаете? — спросил Хендрикс.

— Я видела их. Я видела их в действии.

— Знаешь-то ты довольно много, — сказал Клаус, — но видела, на самом деле, очень мало. Странно.

Тассо засмеялась.

— Теперь ты и меня подозреваешь?

— Ладно. Забудем об этом, — сказал Хендрикс.

Какое-то время они шли молча.

— Мы что, собираемся все время идти пешком? — немного погодя спросила Тассо. — Я не привыкла так много ходить. — Она смотрела по сторонам: кругом, куда ни глянь — пепел.

— Мрачно-то как.

— Так будет всю дорогу, — ответил Клаус.

— Иногда я жалею, что тебя не было в том бункере, когда началась эта резня.

— Ну, не я, так кто-нибудь другой был бы на моем месте, — пробормотал Клаус.

Тассо засмеялась и засунула руки в карманы.

— Да уж, наверное.

Они продолжали идти, внимательно наблюдая за широкой, усыпанной безмолвным пеплом равниной.

Солнце уже садилось. Хендрикс вышел немного вперед, рукой показывая своим спутникам, чтобы те остановились. Клаус присел на корточки, уперев приклад винтовки в землю.

Тассо, тяжело вздохнув, уселась на кусок бетонной плиты.

— Приятно отдохнуть.

— Тише ты, — оборвал ее Клаус.

Хендрикс забрался на вершину холма. Того самого холма, на который за день до этого поднимался русский солдат. Хендрикс быстро опустился на землю, лег и поднес к глазам бинокль.

Он смотрел и ничего не видел. Только пепел и редкие уцелевшие деревья. Но там, менее чем в пятидесяти ярдах, должен быть вход в командный бункер. Бункер, который еще совсем недавно служил ему надежным убежищем. Хендрикс смотрел, затаив дыхание. Никаких признаков жизни. Ничего.

К нему подполз Клаус.

— Где бункер?

— Там, — ответил Хендрикс и передал Клаусу бинокль. Тучи пепла заволокли вечернее небо. На мир опускались сумерки. До наступления темноты оставалось еще около двух часов. А может быть и меньше.

— Я не вижу, — прошептал Клаус.

— Вон там, видите дерево? Потом пень. Около груды кирпичей. А справа — вход.

— Я вынужден верить на слово.

— Вы и Тассо прикроете меня. Отсюда вам все будет отлично видно.

— Ты пойдешь один?

— С браслетом я буду в безопасности. Вокруг бункера полно «когтей». Они прячутся в пепле. Как крабы. Без браслетов вам там нечего делать.

— Возможно, ты и прав.

— Я пойду очень медленно. Как только я буду знать наверняка…

— Если они уже в бункере, тебе не удастся выбраться оттуда.

— Что вы предлагаете?

Клаус задумался.

— Не знаю. Хорошо бы их как-нибудь выманить наверх. Так, чтобы мы смогли посмотреть.

Хендрикс снял с ремня передатчик и вытащил антенну.

— Ну что ж, попробуем.

Клаус посигналил Тассо, и она вскоре присоединилась к ним.

— Он идет один, — сказал Клаус. — Мы прикрываем его. Как только ты увидишь, что он возвращается, стреляй не раздумывая. Они не заставят себя ждать.

— Ты не очень-то оптимистичен, — ответила Тассо.

— Верно.

Хендрикс тщательно проверил карабин.

— Будем надеяться, что все обойдется.

— Ты не видел их, майор. Сотни. Все одинаковые. Ползучие, как муравьи.

— Ладно, — сказал Хендрикс и, взяв в одну руку карабин, а в другую — передатчик, поднялся.

— Пожелайте мне удачи.

Клаус протянул руку.

— Не спускайся в бункер, пока не будешь уверен. Говори с ними сверху. Пусть они покажутся.

— Хорошо. Пошел.

Минутой позднее он уже подходил к куче кирпичей, что громоздились возле пня. Он шел очень медленно и осторожно.

Было тихо. Майор поднял передатчик, включил его.

— Скотт? Ты слышишь меня?

Тишина.

— Скотт? Это я, Хендрикс. Ты слышишь меня? Я около бункера. Вы можете видеть меня в смотровую щель.

Он слушал, крепко сжимая передатчик. Ни звука. Потом двинулся дальше. Из пепла вылез «коготь» и устремился к нему, затем куда-то исчез. Но появился второй, побольше, тот, что с выпуклыми линзами. Он подобрался почти вплотную, внимательно рассмотрел Хендрикса и после этого, чуть приотстав, начал почтительно сопровождать его. Вскоре к нему присоединился еще один.

Хендрикс остановился. Роботы замерли тоже. Он был у цели. Почти у самых ступеней, ведущих в бункер.

— Скотт! Ты слышишь меня? Я стою прямо над вами. Наверху. Вы видите меня?

Он ждал, держа наготове карабин и плотно прижав к уху передатчик. Время шло. Он напряженно вслушивался, но слышал лишь слабое потрескивание атмосферы.

Затем, очень тихо, донесся металлический голос:

— Это Скотт.

Голос был совершенно неопределенным. Спокойный. Безразличный. Хендрикс не мог узнать его.

— Скотт! Слушай меня. Я наверху. Прямо над вами. У самого входа.

— Да.

— Вы видите меня?

— Да.

— В смотровую щель?

— Да.

Хендрикс думал. «Когти», окружив его, спокойно ждали.

— В бункере все в порядке? Ничего не произошло?

— Все в порядке.

— Скотт, поднимись наверх. Я хотел бы взглянуть на тебя.

Хендрикс затаил дыхание.

— Скотт? Ты слышишь? Я хочу поговорить с тобой.

— Спускайтесь, сэр.

— Лейтенант, я приказываю вам подняться ко мне.

Молчание.

— Ну, так что? — Майор слушал. Ответа не было. — Я приказываю вам, лейтенант.

— Спускайтесь.

— Дай мне поговорить с Леонэ.

Наступила долгая пауза. Потом раздался голос, резкий, тонкий, металлический. Такой же точно, как и первый.

— Это Леонэ.

— Говорит майор Хендрикс. Я наверху, у входа в бункер. Я хочу, чтобы кто-нибудь из вас поднялся ко мне.

— Спускайтесь.

— Леонэ, это приказ.

Молчание. Хендрикс опустил передатчик и осмотрелся. Вход был прямо перед ним. Почти у самых ног. Он убрал антенну и пристегнул передатчик к поясу. Крепко сжав руками карабин, он осторожно двинулся вперед, останавливаясь после каждого шага. Если только они видят его… На мгновение он закрыл глаза.

Затем поставил ногу на первую ступеньку лестницы…

Навстречу ему поднимались два Дэвида с одинаковыми, лишенными всякого выражения, лицами. Он выстрелил и разнес их вдребезги. За ними поднималось еще несколько. Все совершенно одинаковые.

Хендрикс резко повернулся и побежал назад, к холму.

Оттуда, с вершины, стреляли Клаус и Тассо. Маленькие «когти» — блестящие металлические шары — ловко передвигаясь, уже устремились к ним. Но у него не было времени думать об этом. Он опустился на колено и, прижав карабин к щеке, прицелился. Дэвиды появлялись целыми группами, крепко прижимая к себе плюшевых медвежат. Их худые узловатые ноги подгибались, когда они выбирались по ступенькам наверх. Хендрикс выстрелил в самую гущу. В разные стороны полетели колесики, пружинки… Майор выстрелил еще раз.

Из бункера, покачиваясь, вылезла высокая неуклюжая фигура. Хендрикс замер, пораженный. Человек. Солдат. На одной ноге, с костылем.

— Майор! — донесся голос Тассо. И снова выстрелы. Огромная фигура направилась к Хендриксу. Вокруг нее толпились Дэвиды. Хендрикс пришел в себя. Первая модель. Раненый солдат. Он прицелился и выстрелил. Солдат развалился на куски; посыпались какие-то металлические детали, реле.

Дэвидов становилось все больше и больше. Хендрикс медленно отступал, пятясь и непрерывно стреляя.

Клаус тоже продолжал вести огонь. К нему, на вершину холма, по склону забирались «когти». Склон кишел ими. Тассо оставила Клауса и сейчас отходила вправо от холма.

Перед Хендриксом неожиданно возник Дэвид — маленькое белое лицо, каштановые, свисающие на глаза, волосы. Он ловко нагнулся и развел в стороны руки. Плюшевый медвежонок вывалился и запрыгал по земле. Майор выстрелил. И медвежонок и Дэвид исчезли. Майор горько усмехнулся. Это так походило на сон.

— Сюда! Наверх! — раздался голос Тассо. Хендрикс поспешил к ней.

Тассо укрылась за бетонными глыбами — обломками какого-то здания.

— Спасибо. — Он присоединился к ней, почти задыхаясь.

Она помогла ему взобраться и стала что-то отстегивать у себя на поясе.

— Закройте глаза! — она сняла с ремня нечто напоминающее шар и открутила от него какой-то колпачок. — Закройте глаза и пригнитесь.

Она швырнула гранату. Та, описав в полете дугу, упала и покатилась, подпрыгивая, ко входу в бункер. Около груды кирпичей в нерешительности стояли два Раненых солдата. Из бункера появлялись все новые и новые Дэвиды. Один из Раненых солдат подошел к гранате и, неуклюже нагнувшись, попытался схватить ее.

Граната взорвалась. Взрывная волна подбросила Хендрикса и швырнула лицом в пепел. Его обдало жаром. Он смутно видел, как Тассо, прячась за бетонной стеной, невозмутимо и методично расстреливает Дэвидов, появляющихся из плотной пелены белого огня.

Позади, на склоне, Клаус сражался с «когтями», взявшими его в кольцо. Он непрерывно стрелял, стараясь вырваться.

Хендрикс с трудом поднялся на ноги. Голова раскалывалась. Ему даже показалось, что он ослеп. Правая рука не действовала.

Тассо подбежала к нему.

— Давайте. Уходим.

— А Клаус? Он там…

— Идем! — Она потащили его прочь, подальше от развалин. Хендрикс, пытаясь прийти в себя, тряс головой. Тассо быстро уводила его. Глаза ее блестели.

Из облака пепла возник Дэвид. Она уничтожила его выстрелом. Больше роботов не появлялось.

— Но Клаус? Как же он? — Хендрикс остановился, едва держась на ногах. — Он…

— Идемте же!

Они уходили все дальше и дальше от бункера. Несколько мелких «когтей» преследовали их какое-то время, но затем отстали.

Наконец Тассо остановилась.

— Пожалуй, теперь можно немного передохнуть.

Хендрикс тяжело опустился на кучу обломков. Он тяжело дышал.

— Мы бросили Клауса.

Тассо молчала. Она вставила новую обойму взрывных патронов в пистолет.

Хендрикс ничего не понимал.

— Так ты что, умышленно сделала это?

Тассо пристально всматривалась в окружающие их груды камней и мусора, словно высматривая кого-то.

— Что происходит? — раздраженно спросил Хендрикс. — Чего ты ищешь? — Он качал головой, пытаясь понять. Что она делает? Чего ждет? Сам он ничего не видел. Только пепел, пепел… И еще — одинокие голые стволы деревьев.

— Что…

Тассо остановила его:

— Помолчите, вы!

Глаза ее сузились. Она резко вскинула пистолет. Хендрикс обернулся, проследив за ее взглядом.

Там, где они только что прошли, появился человек. Он шел очень медленно и осторожно: хромал. Одежда на нем была изорвана. Он неуверенно приближался к ним, изредка останавливаясь, чтобы набраться сил. В какой-то момент он чуть не упал, едва удержался и некоторое время стоял, переводя дыхание. Затем снова начал двигаться.

Это был Клаус.

Хендрикс вскочил.

— Клаус! Какого черта ты…

Тассо выстрелила. Хендрикс отпрянул. Раздался еще выстрел. Белая молния ударила Клауса в грудь. Он взорвался, и в разные стороны полетели колесики и шестеренки. Какое-то мгновение он еще шел, затем закачался и рухнул на землю, широко раскинув руки.

Потом все стихло.

Тассо повернулась к Хендриксу:

— Теперь понятно, почему он убил Руди?

Хендрикс снова устало опустился на кучу мусора. Он качал головой. Он был подавлен.

— Ну что, майор? — допытывалась Тассо. — Ты понял?

Хендрикс не отвечал. Происходящее стало ускользать от него, быстрее и быстрее. Он проваливался в темноту.

Майор очнулся и открыл глаза. Все тело ломило. Он попытался сесть; руку и плечо пронзила острая боль. Он судорожно вздохнул.

— Лежите, майор, — остановила его Тассо. Она склонилась над ним, касаясь холодной рукой его лба.

Была ночь. Сквозь плотные тучи пепла мерцали редкие звезды. Хендрикс лежал, стиснув зубы. Тассо спокойно наблюдала за ним. Она развела костер из хвороста и сухой черной травы. Язычки пламени, шипя, облизывали металлический котелок, подвешенный над костром. Все было тихо. Густая неподвижная тьма окружала их.

— Значит, это и есть вторая модель, — пробормотал Хендрикс.

— Я давно подозревала это.

— Почему же вы его раньше не уничтожили?

— Вы сдерживали меня. — Тассо заглянула в котелок. — Ладно. Сейчас будет кофе.

Она отодвинулась от огня и присела возле Хендрикса, потом начала, внимательно осматривая, разбирать пистолет.

— Отличное оружие. Супер.

— Что с ними? Я имею в виду «когти»… — спросил Хендрикс.

— Взрыв гранаты вывел большинство из строя. Они очень хрупкие. Я думаю, из-за высокой степени сложности.

— Дэвиды тоже?

— Да.

— Откуда она взялась у вас?

Тассо пожала плечами.

— Мы недавно создали ее. Вам не следует недооценивать наш технический потенциал, майор. Как видите, она спасла нам жизнь.

— Это точно.

Тассо вытянула ноги поближе к костру.

— Меня удивило то, что вы, кажется, так ничего и не поняли, после того как он убил Руди. Почему вы думали, что…

— Я уже говорил. Мне казалось, что он напуган.

— Неужели? Знаете, майор, сначала какое-то время я подозревала вас. Вы не дали мне убить его, и я думала, что вы его защищаете.

Она засмеялась.

— Мы в безопасности здесь? — прохрипел Хендрикс.

— Ну, пока да. Во всяком случае, пока они не получат подкрепления.

Тассо начала протирать какой-то тряпкой части пистолета. Покончив с этим, она установила на место затвор и, проведя пальцем по дулу, поставила пистолет на предохранитель.

— Нам повезло, — пробормотал Хендрикс.

— Да. Повезло.

— Спасибо, что вытащили меня.

Тассо не ответила. Она смотрела на него, и в ее глазах плясали огоньки костра. Хендрикс ощупал руку. Он не мог пошевелить пальцами. Казалось, что онемел весь бок. Там внутри была тупая ноющая боль.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Тассо.

— Что-то с рукой.

— Еще что-нибудь?

— Внутри все болит.

— Я просила вас пригнуться…

Хендрикс молчал. Он смотрел, как Тассо наливает в плоскую алюминиевую миску кофе из котелка.

— Держите, майор.

Она протянула ему миску.

— Спасибо. — Он слегка приподнялся. Глотать было очень больно. Его буквально выворачивало, и он вернул миску. — Больше не могу.

Тассо выпила остальное. Время шло. По темному небу плыли серые тучи. Хендрикс отдыхал, стараясь ни о чем не думать. Спустя какое-то время он почувствовал, что над ним склонилась Тассо и смотрит на него.

— Что? — прошептал он.

— Вам лучше?

— Немного.

— Хорошо. Вы же знаете, майор, не утащи я вас оттуда, вы были бы сейчас мертвы. Как Руди.

— Да.

— Вы хотите знать, почему я вытащила вас? Ведь могла и бросить, оставить там.

— И почему же вы не сделали этого?

— Потому, что мы должны убираться отсюда, и чем быстрее, тем лучше. — Тассо поворошила палкой угольки. — Человек не выживет здесь. Когда к ним прибудет подкрепление, у нас не останется ни единого шанса. Я обдумала все, пока вы были без сознания. Возможно, у нас есть часа три.

— И вы намерены сделать это с моей помощью?

— Совершенно верно. Я думаю, что вы можете вытащить нас отсюда.

— Почему я?

— Потому что я не знаю иного пути. — Глаза ее ярко сияли. — Если вы не сможете, через три часа они убьют нас. Ничего другого я не вижу. Ну, майор? Надо что-то делать. Я ждала всю ночь. Пока вы были без сознания, я сидела здесь, сидела и ждала. Скоро рассвет. Ночь на исходе.

Хендрикс задумался.

— Любопытно, — наконец произнес он.

— Любопытно?

— Да. Ваша странная уверенность, что я могу спасти нас. Хотелось бы мне знать, как вы это себе представляете.

— Вы можете доставить нас на Лунную Базу?

— На Лунную Базу? Как?

— Должен же быть способ.

Хендрикс покачал головой.

— Если он даже и есть, то мне неизвестен.

Тассо молчала. На какое-то мгновение ее уверенный взгляд дрогнул. Она кивнула и, отвернувшись, устало поднялась.

— Еще кофе, майор?

— Нет.

— Как хотите.

Тассо пила молча. Хендрикс не видел ее лица. Он снова улегся на землю и, пытаясь сосредоточиться, глубоко задумался. Думать было тяжело. Голова раскалывалась от боли. Он еще не совсем пришел в себя.

— А вообще-то… — неожиданно начал он.

— Что?

— Сколько еще до рассвета?

— Часа два. Солнце уже скоро взойдет.

— Где-то неподалеку отсюда должен быть корабль. Я никогда не видел его, но знаю, что он существует.

— Что за корабль? — резко спросила Тассо.

— Небольшой космический крейсер.

— Мы сможем на нем добраться до Лунной Базы?

— Он для того и предназначен. На случай крайней опасности. — Хендрикс потер лоб.

— Что случилось?

— Голова. Кошмарная боль. Я не могу сосредоточиться. Эта граната…

— Корабль где-то рядом? — Тассо подошла к нему и присела на корточки. — Далеко отсюда? Где?

— Я стараюсь вспомнить.

Она вцепилась в его руку.

— Рядом? — она проявляла нетерпение. — Где это может быть? Может, под землей?

— Точно. В подземном хранилище.

— Как мы найдем его? Это место как-нибудь отмечено?

Хендрикс задумался.

— Нет. Никаких отметок. Никаких кодовых знаков.

— А как же…

— Там что-то есть.

— Что?

Хендрикс не ответил. В мерцающем свете костра глаза его казались мутными и пустыми. Тассо еще крепче вцепилась в него.

— Что есть? Что?

— Я не могу вспомнить. Дай мне отдохнуть.

— Хорошо.

Она отпустила его и поднялась. Хендрикс вытянулся на земле и закрыл глаза. Тассо отошла в сторону. Она отшвырнула камень, попавший под ноги, и, запрокинув голову, уставилась на небо. Уже отступала чернота ночи. Приближалось утро.

Тассо, крепко сжимая пистолет, обходила костер. На земле, закрыв глаза, неподвижно лежал майор Хендрикс. Сероватая мгла от земли поднималась все выше и выше. Проступили очертания пейзажа. Во все стороны простирались запорошенные пеплом поля. Пепел да обломки зданий. То тут, то там торчали уцелевшие стены, бетонные глыбы, черные стволы деревьев.

Воздух был холодным и колючим. Откуда-то издалека подавала голос птица.

Хендрикс пошевелился и открыл глаза.

— Заря? Уже?

— Да.

Он немного приподнялся.

— Вы хотели что-то узнать. Вы о чем-то спрашивали меня.

— Вы вспомнили?

— Да.

— Что же это? — Она вся напряглась. — Что?

— Колодец. Разрушенный колодец. Хранилище — под ним.

— Колодец. — Тассо расслабилась. — Тогда нам остается только найти его.

Она взглянула на часы.

— У нас есть еще час, майор. Успеем?

— Дайте мне руку, — попросил Хендрикс.

Тассо отложила пистолет и помогла Хендриксу подняться.

— Вам будет трудно.

— Да, пожалуй. — Майор сжал губы. — Не думаю, что мы далеко уйдем.

Они пошли. Холодное утреннее солнце уже бросало первые лучи, озаряя плоскую выжженную землю. Несколько птиц высоко в небе медленно описывали круги.

— Видно что-нибудь? — спросил Хендрикс. — «Когти»?

— Нет. Пока нет.

Они миновали руины какого-то здания, перелезая через кучи мусора и кирпича. Бетонный фундамент. Разбегающиеся крысы. Тассо в испуге отпрянула от них.

— Здесь когда-то был городок, — заметил Хендрикс. — Так, провинция. Это была страна виноградников.

Они шли по обильно поросшей сорняками вымершей улице. Мостовая была покрыта трещинами. Справа, невдалеке, торчала кирпичная труба.

— Осторожней, — предупредил Хендрикс.

Перед ними зияла дыра, похожая на развороченный подвал. Покореженная арматура. Металлические трубы. Они прошли мимо уцелевшей стены дома, мимо лежащей на боку ванны. Ломаный стул. Алюминиевые ложки. Осколки фарфора. Посредине улицы зиял провал, заполненный соломой, всяческим хламом и костями.

— Где-то здесь, — прошептал Хендрикс.

— Сюда?

— Да. Направо.

Они прошли мимо разбитого танка. Счетчик на поясе Хендрикса зловеще запищал. Рядом с танком лежал похожий на мумию труп с открытым ртом. За дорогой тянулось ровное поле: камни, сорняки, битое стекло.

— Там! — указал Хендрикс.

Среди мусора высился каменный колодец с осевшими разбитыми стенками. Поперек него лежало несколько досок.

Хендрикс нерешительно подошел к колодцу. Тассо шла следом.

— Вы уверены? — спросила она. — Это не очень похоже на то, что мы ищем.

— Уверен. — Хендрикс, стиснув зубы, устало опустился на край колодца. Он тяжело дышал. — Это было сделано на случай крайней опасности. Например, захват бункера. Корабль предназначен для эвакуации старшего офицера.

— И этот старший офицер — вы?

— Да.

— Но где он? Здесь?

— Мы стоим над ним. — Хендрикс провел рукой по каменной стене. — Кодовый замок отвечает только мне и никому больше. Это мой корабль.

Раздался резкий щелчок. И вскоре из глубины донесся низкий рокочущий звук.

— Отойдите, — сказал Хендрикс, оттаскивая Тассо от колодца.

Широкий пласт земли отошел в сторону, и из пепла, распихивая битый кирпич и прочий мусор, начал медленно подниматься металлический стержень. Движение прекратилось, когда он весь появился на поверхности.

— Пожалуйста, — сказал Хендрикс.

Корабль был совсем небольшим. Он, удерживаемый сетчатым каркасом, мирно стоял, напоминая тупую иглу. Хендрикс подождал, пока осядет поднятая кораблем пыль, и подошел поближе. Он забрался на каркас и отвинтил крышку входного люка. Внутри можно было рассмотреть пульт управления и кресло пилота.

Подошла Тассо и, встав рядом с Хендриксом, заглянула внутрь.

— Я не знаю, как управлять им, — сказала она немного погодя.

Хендрикс удивленно взглянул на нее.

— Управлять буду я.

— Вы? Там только одно место, майор. Насколько я поняла, эта штуковина лишь для одного человека.

У Хендрикса перехватило дыхание. Он внимательно осмотрел внутреннее пространство корабля. Там, действительно, было только одно место.

— Я понял, — сказал он. — И этим человеком будете вы.

Она кивнула.

— Конечно.

— Почему?

— Вам не вынести такого путешествия. Вы ранены и, вероятно, даже не сможете забраться в него.

— Интересно. Но есть одно «но». Я знаю, где находится Лунная База. А вы не знаете. Вы можете летать месяцами, но так и не найти ее. Она практически не видна. Не зная, где искать…

— Но надо рискнуть. Может быть, я и не найду ее. Сама. Но думаю, что вы поможете мне. От этого как-никак зависит ваша жизнь.

— Каким образом?

— Ну, если я быстро найду Лунную Базу, возможно, мне и удастся убедить их послать за вами корабль. Если же нет, то у вас нет шансов выжить. На корабле должен быть запас продовольствия, и я смогу достаточно долго…

Хендрикс резко рванулся. Но раненая рука подвела его. Тассо пригнулась и ловко отпрыгнула в сторону. Она резко выбросила вперед руку. Хендрикс успел заметить рукоятку пистолета, попытался отразить удар, но все произошло слишком быстро. Удар пришелся в висок, чуть выше уха. Ослепляющая боль пронзила его. В глазах потемнело, и он рухнул на землю.

Смутно он осознал, что над ним стоит Тассо и пихает его ногой.

— Майор! Очнись!

Он застонал и открыл глаза.

— Слушай меня, янки.

Она наклонилась; пистолет нацелен ему в голову.

— Я должна торопиться. Времени почти не осталось. Корабль готов. Я жду, майор.

Хендрикс тряс головой, пытаясь прийти в себя.

— Живей. Где Лунная База? Как найти ее? — кричала Тассо.

Хендрикс молчал.

— Отвечай!

— Мне очень жаль.

— Майор. На корабле полно продовольствия. Я могу болтаться неделями. И в конце концов я найду Базу. Ты же умрешь через полчаса. У тебя есть единственный шанс выжить… — Она не успела закончить.

Вдоль склона, около развалин, что-то двигалось, подымая пепел. Тассо быстро обернулась и, прицелившись, выстрелила. Полыхнул белый огонь. «Коготь» начал поспешно удирать. Она снова выстрелила. Его разорвало на куски.

— Видишь? — спросила Тассо. — Это разведчик. Теперь недолго осталось.

— Ты пошлешь их за мной, Тассо?

— Конечно. Как только доберусь.

Хендрикс пристально всматривался в ее лицо.

— Ты не обманываешь меня? — Странное выражение появилось на лице майора: ему вдруг страшно захотелось жить. — Ты вернешься за мной? Ты вытащишь меня отсюда?

— Да. Я доставлю тебя на Лунную Базу. Ты только скажи, где она.

Времени на раздумья не было.

— Хорошо.

Хендрикс постарался принять сидячее положение.

— Смотри.

Он подобрал какой-то камень и начал рисовать им на толстом слое пепла, Тассо стояла рядом, не спуская глаз с руки Хендрикса. Майор рисовал карту лунной поверхности. Рисовал очень приблизительно.

— Здесь Апеннины. Здесь кратер Архимеда. Лунная База — в двух сотнях миль от оконечности Апеннинского хребта. Я не знаю точно где. На Земле этого никто не знает. Но когда ты перевалишь через хребет, подай условный сигнал: сначала одну красную и одну зеленую вспышки, затем подряд две красные. Служба слежения примет твой сигнал. Сама База, конечно, находится глубоко под поверхностью Луны. Дальше они проведут тебя с помощью магнитных захватов.

— А управление? Я смогу справиться?

— Управление осуществляется автопилотом. Все, что ты должна сделать, это подать сигнал в должное время.

— Отлично.

— Конструкция кресла такова, что ты практически не почувствуешь стартовых перегрузок. Подача воздуха и температурный режим контролируется автоматически. Корабль покинет Землю и перейдет на окололунную орбиту. Что-то порядка ста миль от поверхности Луны. Когда будешь в нужном районе, выпусти сигнальные ракеты.

Тассо проскользнула в люк и плюхнулась в кресло. Автоматически застегнулись ремни. Она провела пальцем по пульту управления.

— Мне жаль, майор, что тебе не повезло. Здесь все предназначено для тебя, но…

— Оставь мне пистолет.

Тассо вытащила из-за пояса оружие. Она задумчиво держала его на ладони, словно взвешивая.

— Не уходи далеко. Иначе тебя будет тяжело найти.

Она взялась за стартовую рукоятку.

— Прекрасный корабль, майор. Я восхищаюсь вашим умением работать. Вы создаете потрясающие вещи. Это умение, как и сами творения — величайшее достижение вашей нации.

— Дай пистолет, — протягивая руку, нетерпеливо повторил Хендрикс. Ему с огромным трудом, но все же удалось подняться на ноги.

— Всего хорошего, майор.

С этими словами Тассо отбросила пистолет. Он ударился о землю и, подпрыгивая, покатился прочь. Хендрикс быстро, как мог, устремился за ним.

Лязгнула крышка люка. Болты встали на место. Хендрикс нерешительно подобрал пистолет.

Раздался оглушительный рев. Оплавляя металл каркаса, корабль вырвался из клетки. Хендрикс, сжавшись, отпрянул. Вскоре корабль скрылся за тучами.

Майор еще долго стоял и смотрел, задрав голову. Стало совсем тихо. Воздух утра был прохладен и неподвижен. Майор начал бесцельно бродить вокруг, говоря себе, что лучше далеко не отходить. Помощь придет… Может быть.

Он порылся в карманах и, обнаружив пачку сигарет, закурил.

Мимо пробежала ящерица. Хендрикс замер. Ящерица исчезла. Большой белый камень облюбовали мухи. Хендрикс замахнулся на них ногой.

Становилось жарко. По лицу майора текли ручейки пота и исчезали под воротником. Во рту пересохло.

Вскоре он устал ходить и уселся на камень. Вытащив из санитарного пакета несколько таблеток транквилизатора, он проглотил их, потом осмотрелся по сторонам.

Впереди что-то лежало. Вытянувшись. Неподвижно.

Хендрикс судорожно выхватил пистолет. Похоже, это был человек. Но вскоре он вспомнил. Это были останки Клауса. Вторая модель. Здесь Тассо пристрелила его. Он видел многочисленные колесики, реле и прочие металлические части. Они сверкали и искрились в лучах солнца.

Хендрикс поднялся и подошел поближе. Он пнул ногой тело, переворачивая его. Он мог разобрать металлический каркас, алюминиевые ребра и распорки. Словно внутренности из вспоротой туши, из робота посыпались провода, переключатели, реле, бесчисленные крошечные моторчики.

Майор наклонился. Можно было рассмотреть мозг робота. Миниатюрные трубки, тонкие как волос провода, блестящие клеммы. Потом Хендрикс заметил заводскую пластинку с фирменным клеймом. Он внимательно рассмотрел ее.

И побледнел.

«4-М».

Долго он стоял, уставившись на нее. Четвертая модель! Не вторая. Они ошибались. Их больше. Не три. Возможно, много больше. По крайней мере, четыре. И Клаус не был второй моделью.

Ко если Клаус не был второй моделью, то…

Внезапно он насторожился. Что-то двигалось там, за холмом. Что это? Он напряг зрение. Какие-то фигуры.

Они направлялись в его сторону.

Хендрикс быстро пригнулся и поднял пистолет. Пот застилал глаза. По мере того как они приближались, Хендриксу становилось все труднее сдерживать охватившую его панику.

Первым шел Дэвид. Завидев Хендрикса, он увеличил скорость. Другие следовали за ним. Второй Дэвид. Третий. Три абсолютно одинаковых Дэвида молча приближались к нему, мерно поднимая и опуская тонкие узловатые ноги. Прижимая к груди плюшевых медведей.

Он прицелился и выстрелил. Первые двое разлетелись вдребезги. Третий продолжал идти. За ним появилась еще фигура. Раненый солдат. А…

А за Раненым солдатом бок о бок шествовали две Тассо. Тяжелые ремни, русские армейские брюки, гимнастерки, длинные волосы. Обе стройные, молчаливые и совершенно одинаковые. Именно такую фигуру он видел совсем недавно. Сидящую в кресле космического корабля.

Они были уже близко. Вдруг Дэвид согнулся и бросил плюшевого медвежонка. Медвежонок устремился к Хендриксу. Пальцы майора автоматически нажали на курок. Игрушка исчезла, превратившись в пыль. Но две Тассо все так же шли, невозмутимо, бок о бок, по серому пеплу.

Когда они были совсем рядом, Хендрикс выстрелил.

Обе исчезли. Но уже новая группа, пять или шесть Тассо, поднималась на холм.

А он отдал ей корабль и выдал сигнальный код. И из-за него она теперь направляется к Лунной Базе. Он сделал все, чтобы она попала туда.

Он был прав насчет той гранаты. Она создана со знанием внутреннего устройства различных типов роботов. Таких, как Дэвид, Раненый солдат, Клаус. Это оружие не могло быть сделано человеком. Похоже, что оно разработано на одном из подземных заводов-автоматов.

Шеренга Тассо приближалась. Хендрикс, скрестив на груди руки, спокойно смотрел на них. Такое знакомое лицо, ремень, грубая гимнастерка, такая же граната, аккуратно пристегнутая к ремню.

Граната…

Когда они добрались до него, забавная мысль мелькнула в сознании Хендрикса. От нее он даже почувствовал себя несколько лучше. Граната. Созданная второй моделью для уничтожения остальных. Созданная с одной единственной целью.

Они уже начали истреблять друг друга.

1953

Перевод В.Бердник

В мире Ионы
(Jon's World)

Кастнер молча обошел корабль. Поднялся по рампе и осторожно вошел внутрь. На мгновение проступили его размытые очертания. Он появился вновь, широкое лицо тускло светилось.

— Итак? — спросил Калеб Райан. — Что ты думаешь?

Кастнер спустился по рампе.

— Он готов к отправлению? Все работы завершены?

— Почти готов. Рабочие заканчивают недостроенные секции, релейные контакты и кабели питания. Но серьезных проблем не осталось. Во всяком случае, ничего непредсказуемого.

Они стояли рядом, задрав головы и разглядывая приземистый металлический ящик с люками, экранами и наблюдательными решетками. Корабль не блистал красотой. Не было на его поверхности плавных линий, не было ни хромированных, ни рексероидных опор, ничто не сглаживало обводы судна и не придавало корпусу каплевидную форму. Корабль был квадратным, шишковатым, с башенками и выступами повсюду.

— Интересно, что они подумают, когда мы появимся из этого? — вздохнул Кастнер.

— Некогда нам было заниматься украшательством. Конечно, если хочешь, подожди еще пару месяцев.

— Разве нельзя снять хоть несколько из этих шишек? Зачем они вообще? Что делают вот эти?

— Это клапаны. Посмотри чертежи. Они сбрасывают избыточную энергию. Путешествие во времени будет опасным занятием. Огромное количество энергии накапливается при движении обратно. И выпускать ее нужно постепенно, иначе мы станем здоровенной бомбой, заряженной миллионами вольт.

— Что ж, поверю на слово. — Кастнер поднял портфель и пошел к выходу. Гвардеец Лиги шагнул в сторону, пропуская его. — Доложу Совету, что все почти готово. Кстати, мне нужно вам кое-что сказать.

— Что?

— Я решил, кто отправится с вами.

— И кто же?

— Я сам. Всегда хотелось посмотреть, как оно было, до войны. Все видели фильмы по истории, но это совсем другое дело. Например, говорят, что до войны совсем не было пепла. И почва была плодородной. И можно было прошагать далеко-далеко, не увидев нигде никаких развалин. Вот бы на такое посмотреть.

— Не думал, что вам интересно прошлое.

— Конечно, интересно. В нашей семье сохранились книги с картинками, там все это есть. Неудивительно, что КОСП хочет получить документы Шонермана. Если можно будет реконструировать…　

— Мы все этого хотим.

— И может, у нас все получится. Пока.

Райан проводил взглядом пухлого коротышку-бизнесмена, накрепко вцепившегося в свой портфель. Шеренга гвардейцев Лиги расступилась, пропуская его в дверной проем и тут же смыкаясь за спиной.

Райан вернулся к работе над кораблем. Так, значит, он отправляется с Кастнером. Картель объединений синтетической промышленности — КОСП — предложил равные представительские права в путешествии. Один представитель от Лиги, один — от КОСП. Картель оказывал проекту «Часы» как коммерческую, так и финансовую поддержку. Без их помощи проект навсегда застрял бы на стадии бумажного планирования. Райан сел к рабочему столу и прогнал планы через сканер. Все уже было почти завершено. Оставалось доделать немногое. Так, несколько последних, завершающих мазков.

Видеоэкран защелкал. Райан остановил сканер и переключился на вызов.

— Райан слушает.

На экране появился наблюдатель Лиги. Вызов пришел по ее каналам.

— Экстренный вызов.

Райан застыл.

— Соедините.

Изображение наблюдателя померкло, и через мгновение появилось стариковское лицо, пунцовое и морщинистое.

— Райан…

— Что стряслось?

— Тебе лучше прийти домой. Как можно скорее.

— Что произошло?

— Ион…

Райан с трудом сдержался.

— Еще один приступ? — спросил он хриплым голосом.

— Да.

— Все повторилось?

— Точно как раньше.

Рука Райана дернулась к клавише отключения связи.

— Ясно. Возвращаюсь домой немедленно. Никого не впускать. Постарайтесь его успокоить. Не выпускайте из комнаты. Если придется, удвойте охрану.

Райан отключил связь. Мгновение спустя он уже торопился на крышу, к междугороднему кораблю, припаркованному над ним, в поле крыши здания.

Корабль междугородней связи несся на автогрейферах над бескрайними полями серого пепла к Четвертому городу. Райан отрешенно уставился в иллюминатор, не замечая пейзажа внизу.

Он пролетел полпути к городу. Мертвая поверхность земли до горизонта простиралась бесконечными буграми шлака и пепла. Местами, разделенные серыми равнинами, среди окалин вздымались города, словно сморщенные шляпки ядовитых грибов. Ядовитые грибы с башнями, строениями и людьми, копошащимися в отравленной грибнице. Они трудились, медленно, но верно окультуривая поверхность. Продовольствие и оборудование доставлялось с Лунной базы.

Во время войны люди покинули Терру и сбежали на Луну. Терра лежала в руинах, став мертвым шаром пепла. А когда война закончилась, люди потянулись обратно.

Строго говоря, люди потянулись обратно, когда закончились обе войны. В первой люди воевали с людьми. А во второй — с «когтями», боевыми роботами для ведения первой войны. «Когти» повернули оружие против создателей, породив новые типы себе подобных, построив новое оборудование.

Над Четвертым городом корабль Райана зашел на посадку и застыл на крыше огромного жилого дома в центре города. Райан энергично спрыгнул на крышу и подошел к лифту.

Через мгновение он уже был в своей квартире и направился прямиком в комнату Иона.

Старик сидел с серьезным лицом и через прозрачную стену наблюдал за Ионом. В комнате Иона царил полумрак. Сам он сидел на кровати, свесив ноги и сцепив пальцы рук. Веки опущены, рот приоткрыт, и сквозь губы иногда высовывался язык, напряженный и острый.

— И давно он так сидит? — спросил Райан старика.

— Около часа.

— Остальные приступы прошли так же?

— Этот — самый тяжелый. Каждый следующий оказывался тяжелее.

— Кто-нибудь, кроме тебя, его видел?

— Только мы вдвоем. Я вызвал тебя, лишь когда убедился. Уже почти закончилось. Он выходит из… этого состояния.

За стеклом поднялся Ион и отошел от кровати, скрестив руки на груди. Светлые волосы клочьями свисали на застывшее бледное лицо. Глаза закрыты, губы подрагивают.

— Сначала он был совсем без сознания. Я его оставил, я был в другой части здания. А когда вернулся, он лежал на полу. Перед этим он читал, по полу валялись разбросанные бобины. Лицо посинело, дыхание неровное. И, как и раньше, мышечные спазмы.

— Что ты предпринял?

— Вошел к нему, перенес на кровать. Он весь закостенел. Правда, через несколько минут тело расслабилось, обмякло. Проверил пульс. Ниже нормы. Дыхание успокоилось. А потом как началось…

— Что?

— Он заговорил.

— А… — Райан понимающе кивнул.

— Жаль, что ты не смог быть здесь. Говорил он больше, чем обычно. Все говорил и говорил. Не останавливаясь, словно не в силах замолчать.

— Говорил то же, что и обычно?

— Слово в слово. И лицо такое светлое. Сияющее, как и раньше.

Райан задумался.

— Ничего, если я войду в комнату?

— Да. Все уже почти кончилось.

Райан подошел к двери. Пальцы пробежали по кодовому замку, и дверь отошла, скользнув в стену.　

Ион не заметил посетителя, вошедшего в комнату. Он вышагивал по помещению взад и вперед, закрыв глаза, обхватив себя за плечи. Он немного раскачивался с боку на бок. Райан вышел в центр комнаты и остановился.

— Ион!

Юноша дернулся. Глаза раскрылись. Он потряс головой.

— Райан? Что… что тебе нужно?

— Давай-ка присядем.

Ион кивнул.

— Да. Спасибо.

Он неуверенно сел на кровать. Огромные глаза светились синевой. Ион смахнул волосы с лица, слабо улыбаясь Райану.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Райан сел напротив, придвинув стул. Скрестил ноги, устроился поудобнее. Долгое время изучал мальчика. Оба молчали.

— Грант говорит, у тебя был небольшой приступ, — наконец проговорил Райан.

Ион кивнул.

— Теперь все прошло?

— Да. Как продвигаются дела с кораблем времени?

— Чудесно.

— Ты обещал показать мне его, когда все будет готово.

— Увидишь. Когда все будет готово.

— А когда это?

— Скоро. Еще несколько дней.

— Я так хочу его увидеть. Все время о нем думаю. Представляю погружение　во время. Можно отправиться в Древнюю Грецию. Слетать в гости к Периклу, и Ксенофонту, и Эпиктету. А можно отправиться в Древний Египет и поболтать с Эхнатоном. — Он счастливо улыбнулся. — Как же мне не терпится его увидеть!

Райан придвинулся еще ближе.

— Ион, ты полагаешь, что достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы выйти? Может…

— Достаточно хорошо? О чем ты?

— О твоих приступах. Думаешь, тебе стоит выходить? Ты так слаб.

Ион нахмурился.

— Это не совсем приступы. Не называй их так.

— Не приступы? А что же это?

Ион замялся.

— Наверное, мне не стоит об этом рассказывать. Ты все равно не поймешь.

Райан поднялся.

— Что ж, Ион. Если считаешь, что со мной не стоит говорить, то я возвращаюсь в лабораторию. — Он подошел к двери. — Жаль, что тебе не видать корабля. Тебе бы он точно понравился.

Ион с жалобным видом подошел к Райану.

— Так мне нельзя на него посмотреть?

— Если бы я больше знал о твоих приступах, я смог бы решить, можно тебе выходить или нет.

Лицо Иона дрогнуло. Райан напряженно вглядывался. Можно было прочесть мысли Иона, так явно они проступили в чертах лица. Шла тяжелая внутренняя борьба.

— Может, расскажешь мне?

Ион глубоко вздохнул.

— Это видения.

— Что?

— Видения. — Лицо Иона ожило и засияло. — Я давно это знал. Грант говорит, не может этого быть, а я знаю: видения. Если б они были у тебя, ты бы сразу понял, что это такое. Они ни на что не похожи. Они настоящие, реальнее, чем это. — Он постучал кулаком по стене. — Гораздо реальнее.

Райан медленно прикурил.

— Продолжай.

И тут словно плотину прорвало.

— Реальнее всего, что вокруг нас. Похоже на вид из окна. Только окно это выходит в другой мир. Настоящий мир. Гораздо более настоящий, чем этот. Этот по сравнению с тем — просто бледная тень. Здесь лишь тени, контуры изображения.

— Тени настоящей реальности?

— Да! Именно так. Отображения настоящего мира. — Ион взволнованно забегал по комнате. — Все это, все, что мы видим вокруг… Здания. Небо. Города. Бескрайние моря пепла. Все это не настоящее. Все такое смутное и размытое. Я ведь здесь ничего не чувствую, не то что там. И каждый раз здесь все становится менее настоящим. А тот, другой мир растет, Райан. Растет становится ярче. Грант говорит, это мое воображение разыгралось. Но это не так. Там все по-настоящему, не то что здесь, в этой комнате.　

— Почему же тогда мы все этого не видим?

— Не знаю. Это было бы здорово. Ты просто должен заглянуть в тот мир, Райан. Он прекрасен. Когда к нему привыкаешь, он прекрасен. Только сначала надо привыкнуть.

Райан призадумался.

— Расскажи, — попросил он наконец. — Я хочу точно знать, что ты там видишь. Твои видения повторяются?

— Да. Я вижу одно и то же, но каждый раз все ярче.

— И что же это? Что там такого «настоящего»?

Ион ответил не сразу. Он как-то поник. Райан не торопил сына. Что творится у него в голове? О чем он думает? Мальчик снова прикрыл глаза. Руки напряжены, костяшки пальцев побелели. Он снова ушел, ушел в свой далекий мир.

— Ну? — Райан попробовал вернуть его.

Так значит, у мальчика видения. Видения некоего «реального», непознаваемого мира. Средневековье какое-то. С его собственным сыном! Ирония судьбы. И ведь как раз тогда, когда они разделались с этой человеческой слабостью — неспособностью принимать реальность такой, какая она есть. Разделались с вечной мечтательностью. Неужели наука никогда не достигнет своей цели? Неужели человек всегда будет предпочитать иллюзии реальности?

Его собственный сын. Какая деградация! Тысячи лет истории человечества как не бывало. Духи, боги, черти и тайны внутреннего мира. Непознаваемого мира. Басни, выдумки и метафизика, за которыми человек столетиями пытался скрыть свой страх перед окружающим. Пустые мечтания, за которыми человек прятался от правды и суровой действительности. Мифы, религии, сказки. Лучший мир. Рай. Все возвращается из небытия, и — в его собственном сыне!

— Ну? — нетерпеливо повторил Райан. — Что ты видишь?

— Поля, — ответил Ион. — Золотые поля, яркие, как солнце. Поля и парки, бескрайние парки. Изумрудное смешивается с золотым. Пешеходные тропинки.

— Что еще?

— Мужчины и женщины. В свободных одеждах. Ходят по тропинкам, между деревьев. Воздух свеж и чист. Небо — ярко-голубое. Птицы. Звери. Звери бродят прямо по парку. Бабочки. И целые океаны чистой воды.

— А города?

— Не такие, как наши. Не похожие на наши. Люди живут прямо в парках. Повсюду — маленькие деревянные домики среди деревьев.

— Есть ли там дороги?

— Только тропы. Ни кораблей, ни чего другого. Только пешеходы.

— Что еще ты видишь?

— Больше ничего. — Ион открыл глаза. Щеки его горели. Глаза сверкали и бегали. — Больше ничего, Райан. Парки и золотые поля. Мужчины и женщины в каких-то накидках. И животные. Чудесные звери.

— Чем они живут?

— Что?

— Чем живут эти люди? Чем питаются?

— Они все выращивают. В полях.

— И все? Разве они не строят? Разве у них нет заводов?

— Похоже, что нет.

— Примитивное аграрное общество. — Райан нахмурился. — Ни торговли, ни промышленности.

— Они работают в полях. И обо всем разговаривают.

— Ты что, слышишь их?

— Отдаленно. Иногда, если прислушаться внимательно, что-то слышно Но слов все равно не разобрать.

— А что они обсуждают?

— Да все.

— Ну, что?

Ион неопределенно махнул рукой.

— Разное. Весь мир. Вселенную.

Райан простонал в тишине. Помолчал. Потушил сигарету.

— Ион…

— Да?

— И ты считаешь, то, что ты видишь, существует на самом деле?

Ион улыбнулся.

— Я знаю, что это — на самом деле.

Райан пристально на него посмотрел.

— Что значит «на самом деле»? В каком смысле этот твой мир — реален?

— Он существует.

— Где?

— Не знаю.

— Здесь? Может, он существует здесь?

— Нет, он не здесь.

— Где-то еще? Далеко? В такой части вселенной, куда мы не можем добраться?

— Нет, не в другой части вселенной. Этот мир существует не в другом пространстве. Он здесь. — Ион обвел рукой вокруг. — Поблизости. Очень близко. Я его вижу.

— Сейчас ты его видишь?

— Нет, он то появляется, то исчезает.

— То есть он перестает существовать? Он существует не все время?

— Да нет же, существует он все время, но связь у меня с ним не постоянная.

— А откуда ты знаешь, что он существует всегда?

— Просто знаю.

— А почему тогда я его не вижу? Почему его видишь только ты?

— Не знаю. — Ион устало потер лоб. — Понятия не имею, почему только я его и вижу. Жаль, что ты его не видишь. Жаль, что его никто не видит.

— А как ты можешь доказать, что это не галлюцинация? Как проверить, что это правда? У тебя есть лишь внутреннее чутье да сознание. Можно ли исследовать этот мир эмпирическим путем?

— Может, и нельзя. Я не знаю. Да и какая разница? У меня нет желания исследовать его эмпирическим путем.

Повисла тишина. Лицо Иона помрачнело, челюсти сжались. Райан вздохнул. Это тупик.

— Что ж, Ион. — Райан направился к двери. — Увидимся позже.

Ион не ответил.

В дверях Райан задержался и обернулся.

— Значит, твои видения становятся все сильнее? Значительно ярче!

Ион коротко кивнул.

Райан задумался. Наконец поднял руку, дверь скользнула в сторону, и он вышел в коридор.

К нему подошел Грант:

— Я видел все через стену. Он совсем замкнулся в себе, да?

— С ним трудно говорить. Ион полагает, эти приступы — что-то вроде видений.

— Знаю. Он мне рассказывал.

— Почему ты сразу не дал мне знать?

— Не хотел тебя беспокоить. Ты ведь и так из-за него тревожишься.　

— Приступы становятся все сильнее. Говорит, они все ярче и ярче, все более реальны.

Грант кивнул.

Глубоко задумавшись, Райан пошел по коридору. Грант следовал поодаль.

— Трудно сказать, что лучше предпринять в такой ситуации. Приступы все　больше поглощают его сознание, Ион принимает их за видения реальности.　Они уже начали замещать окружающую действительность в его сознании.　К тому же…

— К тому же ты скоро отправляешься.

— Как же мало мы знаем о путешествиях во времени! С нами много чего может произойти. — Райан потер подбородок. — Можем и не вернуться. Время — мощная сила, практических исследований никто не проводил. Кто знает, с чем мы там столкнемся?

Он подошел к лифту и остановился.

— А решение придется принять прямо сейчас. Надо что-то предпринять до отправления.

— Ты сам все решишь?

Райан вошел в лифт.

— Скажу тебе позже. А пока не спускай глаз с Иона. Не отходи от него ни на мгновение. Уяснил?

Грант кивнул:

— Уяснил. Ему нельзя выходить из комнаты.

— Я свяжусь с тобой сегодня вечером или завтра.

Райан поднялся на крышу и вошел в междугородний корабль. Набрав высоту, включил видеоэкран и вызвал штаб Лиги. На экране появился наблюдатель Лиги.

— Штаб слушает.

— Соедините меня с медцентром.

Изображение померкло. Наконец на экране появился Уолтер Тиммер, директор медцентра. По глазам было видно, что он узнал Райана.

— Чем могу служить, Калеб?

— Возьмите машину медпомощи, несколько надежных человек и приезжайте сюда, в Четвертый город.

— Что случилось?

— То, что я обсуждал с вами несколько месяцев назад. Полагаю, вы припоминаете.

Выражение лица Тиммера переменилось.

— Ваш сын?

— Я принял решение. Больше ждать нельзя. Ему становится хуже, а я скоро отправляюсь на корабле времени. Надо успеть до отлета.

— Хорошо. — Тиммер сделал пометку в блокноте. — Мы немедленно все приготовим и сейчас же пришлем за ним корабль.

Райан помолчал, размышляя.

— А вы справитесь?

— Конечно. Операцию будет проводить сам Джеймс Прайор. — Тиммер протянул руку к выключателю видеоэкрана. — Не беспокойтесь, Калеб. Он отлично справится. Прайор — лучший специалист по лоботомии в нашем медцентре.

Райан расстелил карту, распрямил углы на столе.

— Это карта времени, вернее, отображение в проекции на пространство. Чтобы видеть, куда движемся.

Кастнер заглянул ему через плечо.

— У нас будет только одна цель — достать бумаги Шонермана? Или сможем осмотреться?

— Главная цель только одна. Но чтобы обеспечить ее успех, стоит сделать несколько остановок по эту сторону континуума Шонермана. Наша карта может оказаться неточной, да и двигатель может работать неустойчиво.

Все работы закончились. Все части корабля — завершены.

Ион сидел в уголке и наблюдал за ним без выражения на лице. Райан посмотрел на него.

— Как он тебе?

— Прекрасно.

Корабль больше смахивал на кургузое насекомое, покрытое бородавками и шишками. Квадратный ящик с иллюминаторами и бессчетным числом выступов. Совсем не похоже на корабль.

— Наверное, жалеешь, что не полетишь? — спросил Кастнер у Иона. — Жалеешь?

Ион неуверенно кивнул.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Райан.

— Прекрасно.

Райан внимательно посмотрел на сына. На лицо мальчика вернулся здоровый румянец, сын стал подвижен, как и прежде. Видений больше, разумеется, не было.

— Может, в следующий раз ты отправишься с нами, — предположил Кастнер.

Райан вернулся к карте.

— Шонерман проделал основную работу между две тысячи тридцатым и две тысячи тридцать седьмым годами. Результаты нашли практическое применение только несколько лет спустя. Решение об использовании его трудов в военных целях было принято после длительного рассмотрения. Похоже, все правительства отдавали себе отчет в опасности.

— Видимо, недостаточно.

— Согласен. — Райан задумался. — Мы можем оказаться втянутыми в аналогичную ситуацию.

— В каком смысле?

— Открытые Шонерманом принципы работы искусственного мозга были утрачены после уничтожения последнего «когтя». И никто из нас не смог воспроизвести его творения. Если мы доставим сюда его бумаги, вновь можем поставить человечество на грань катастрофы.

Кастнер покачал головой.

— Нет. Работа Шонермана была направлена не только на создание боевых роботов. Конструирование искусственного интеллекта не подразумевает одно лишь смертоносное применение. Любое научное открытие можно использовать в военных целях. Использовали же ассирийцы изобретенное колесо в боевых колесницах.

— Трудно не согласиться. — Райан посмотрел на Кастнера. — А ты уверен, что КОСП не собирается использовать работу Шонермана в военных целях?

— КОСП — промышленная корпорация, а не правительство.

— Права на такое изобретение дадут им преимущества надолго.

— КОСП и без того сильна.

— Что ж, — Райан свернул карту, — можем отправляться хоть сейчас. Лично мне просто не терпится. Я так давно над этим работаю.

— Согласен.

Райан подошел к сыну.

— Мы отправляемся, Ион. Надеюсь, скоро вернемся. Пожелай нам удачи. Ион кивнул.

— Желаю вам удачи.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да.

— Ион, ты ведь теперь лучше себя чувствуешь? Лучше, чем… прежде?

— Да.

— Ты ведь рад, что избавился от них? От этих неприятностей, что тебе досаждали?

— Да.

Райан неуклюже положил руку на плечо мальчика.

— Скоро увидимся.

Райан и Кастнер поднялись по рампе к люку корабля времени. Ион безмолвно наблюдал за ними из своего уголка. Несколько гвардейцев Лиги отдыхали у входов в лабораторию и с ленцой глазели на них. Райан остановился возле люка. Подозвал одного из гвардейцев.

— Скажите Тиммеру, я его вызываю.

Гвардеец ушел.

— Что еще? — поинтересовался Кастнер.

— Нужно отдать кое-какие распоряжения напоследок.

Кастнер пристально на него посмотрел.

— Напоследок? В чем дело? Полагаешь, с нами что-то случится?

— Нет. Просто мера предосторожности.

Широко шагая, в лаборатории появился Тиммер.

— Вы отправляетесь, Райан?

— Все готово. Причин задерживаться нет.

Тиммер поднялся по рампе.

— Зачем вы меня вызвали?

— Может, нужды в этом и не появится. Но всегда есть вероятность аварии. Так вот, если корабль не вернется по плану, который мы составили вместе с членами Лиги…

— Вы хотите, чтобы я подыскал опекуна для Иона?

— Верно.

— Не волнуйтесь.

— И не собираюсь. Но мне было бы спокойнее. Кто-то должен за ним приглядывать.

Оба посмотрели на тихую, безмолвную фигурку в углу комнаты. Ион смотрел прямо перед собой. Выражение на лице отсутствовало. Глаза опустели в них не осталось ничего, кроме апатии.

— Удачи, — пожелал Тиммер. Они с Райаном пожали друг другу руки. — Надеюсь, у вас все получится.

Кастнер забрался в корабль, поставил портфель. Райан — следом, опустил люк, щелкнул замками. Загерметизировал внутренний замок. Автоматически зажглось освещение. Зашипел искусственный воздух, поступая в рубку корабля.

— Воздух, свет, тепло, — проговорил Кастнер. Он смотрел в иллюминатор на гвардейцев Лиги. — Кажется невероятным, но через несколько минут все это исчезнет. И здание, и гвардейцы. Все.

Райан сел за пульт управления кораблем, расстелил карту времени. Закрепил карту на направляющих, подключенных накрест к кабелям питания, выходящим с панели приборов.

— Я планирую совершить по дороге несколько наблюдательных остановок, чтобы взглянуть на некоторые события прошлого, имеющие отношение к нашей работе.

— Войну?

— В основном. Меня интересуют роботы в боевом применении. Какое-то время они полностью правили Террой, согласно записям министерства войны.

— Только не надо лезть в сражение, Райан!

Райан рассмеялся.

— Мы даже не сядем. Наблюдать будем с воздуха. Единственный человек, с которым будем общаться, — Шонерман.

Райан замкнул цепь. Энергия потекла по кораблю вокруг них, загружая приборы и индикаторы на панели. Стрелки дернулись, регистрируя нагрузку.

— Главное для нас сейчас — не превысить пиковую энергетическую нагрузку, — пояснил Райан. — Если мы накопим слишком много временных эргов, корабль не выйдет из потока времени. И тогда нас засосет в прошлое, а заряд будет все расти и расти.

— Как гигантская бомба.

— Точно. — Райан подкрутил верньеры на панели. Показания приборов изменились. — Ну вот и поехали. Держись.

Он включил автоматическое управление. Корабль содрогнулся, поляризуясь, выравниваясь в потоке времени. Задвигались ползунки и рукоятки, реагируя на изменившиеся нагрузки, защелкали реле, выравнивая ход корабля в потоке времени, бьющемся вокруг.

— Прямо целый океан, — поразился Райан. — Мощнейшая из энергии вселенной, великий двигатель всего движения. Первопричина.

— Может, именно это они и называли богом?

Райан кивнул. Вокруг содрогался корабль. Их сжала гигантская лапа, чудовищный кулак, и кулак этот беззвучно продолжал давить. Они уже двинулись. Люди и стены за иллюминатором заколыхались, словно марево, покидая бытие, — корабль вышел из настоящего и уверенно двинулся в сторону потока времени.

— Осталось недолго, — сказал Райан.

Внезапно изображение за иллюминатором исчезло. Там ничего не было. Рядом с ними не было НИЧЕГО.

— В данный момент мы не вошли в фазу ни с каким пространственно-временным объектом, — пояснил Райан. — Нас размазало по всей вселенной. Мы не существуем ни в каком конкретном времени. Нет ни одного континуума, где мы функционируем.

— Надеюсь, у нас получится вернуться. — Кастнер нервно сел, не отрывая глаз от пустого иллюминатора. — Чувствую себя пассажиром первой подводной лодки.

— Это было во время Американской революции. Первая лодка приводилась в движение винтом на рукояти, которую вращал рулевой.

— Да разве так уплывешь далеко?

— А он и не уплыл далеко. Он прикрепил свое судно к днищу британского фрегата и пробуравил дыру в корпусе.

Кастнер поднял глаза па корпус корабля, содрогающегося и грохочущего под давлением.

— А что случится, если корпус треснет?

— Нас разложит на атомы. Мы растворимся в окружающем потоке. — Райан зажег сигарету. — Станем частичками потока времени. Будем бесконечно скитаться туда-сюда, от одного края вселенной к другому.

— Края?

— Это края времени, ведь оно течет в оба конца. В настоящий момент мы движемся в обратном направлении, но энергия должна двигаться в оба конца, чтобы сохранять баланс. Иначе эрги времени скопятся в каком-то конкретном континууме и произойдет катастрофа.

— Как думаешь, есть ли у этого процесса какой-либо смысл? Интересно, как оно вообще началось, течение времени?

— Это у твоего вопроса нет смысла. На вопросы о первопричинах и целях невозможно ответить — ответы не проверишь. Их невозможно подвергнуть никаким эмпирическим исследованиям.

Кастнер погрузился в тишину. Он нервно теребил собственный рукав, не отрывая глаз от иллюминатора.

По карте времени двигались направляющие, отслеживая маршрут из настоящего в прошлое. Райан внимательно следил за стрелками.

— Проходим заключительную часть войны, последние этапы. Сейчас я синхронизирую корабль со временем и выйду из потока.

— И мы вернемся во вселенную?

— В материальное пространство. В конкретный континуум.

Райан ухватился за рубильник. Сделал глубокий вдох. Первое серьезное испытание корабля миновало. Они вошли в поток времени без происшествий. Смогут ли они так же легко его покинуть? Он разомкнул контакт.

Корабль дернулся. Кастнер споткнулся и ухватился за стену, чтобы не упасть. Серый фон за иллюминатором заколыхался и задрожал. Включилось автовыравнивание, ориентируя корабль в пространстве. Далеко под ними вращалась Терра; планета качнулась, и корабль выровнялся.

Кастнер поспешил к иллюминатору. Они неслись горизонтально, в нескольких сотнях футов над поверхностью земли. Серый пепел лежал повсюду, лишь иногда из него поднимались груды хлама. Развалины городов, зданий, стен. Останки военного оборудования. Тучи пепла носились над горизонтом, затмевая солнце.

— Война продолжается? — спросил Кастнер.

— Терра все еще во власти роботов. Мы наверняка их увидим.

Райан поднял корабль времени повыше, расширяя пределы видимости Кастнер разглядывал землю.　

— Что, если они начнут стрелять?

— Мы всегда можем спрятаться во времени.

— Они могут захватить корабль, воспользоваться им и попасть в настоящее.

— Сомневаюсь. В этот период войны роботы были заняты уничтожением друг друга.

Справа от них вилась дорога, исчезая в море пепла и снова появляясь поодаль. Повсюду зияли воронки, разрывая дорогу. Что-то медленно двигалось по ней.

— Вон там, — указал Кастнер, — на дороге. Кажется, какая-то колонна.

Райан направил корабль. Они повисели над дорогой, напряженно глазея через иллюминатор. Темно-коричневая колонна оказалась шеренгой, марширующей по дороге. Люди! Группа людей безмолвно двигалась по пеплу.

Кастнер вдруг вскрикнул:

— Да они все одинаковые! Как капли воды!

Путешественники смотрели на колонну роботов. Словно оловянные солдатики, те маршировали по дороге, утрамбовывая серый пепел. Райан задержал дыхание. Чего-то такого он, конечно, и ожидал. Существовало всего четыре вида роботов. Эти, которых они сейчас видели, были изготовлены на одном подземном заводе, отштампованы на одних и тех же пуансонах. Около полусотни роботов, внешне как молодые мужчины, спокойно шагали по дороге. Только вот двигались они очень медленно: у каждого была только одна нога.

— Должно быть, подрались между собой, — подивился Кастнер.

— Нет, этот тип роботов называется «Раненый солдат». Их спроектировали, чтобы обманывать часовых-людей и получать доступ в бункера.

Зрелище было жутким: безмолвная колонна мужчин, абсолютно одинаковых мужчин, плетущихся по дороге, каждый в точности такой же, как и его сосед. У каждого солдата — костыль. Костыли тоже были одинаковыми. Кастнера аж передернуло от отвращения.

— Ну и картинка, а? — спросил Райан. — Хорошо, что люди уже успели убраться на Луну.

— А что, эти не преследовали?

— Были и такие, но к тому времени мы уже знали обо всех четырех типах и были готовы. — Райан взялся было за рубильник. — Ну, отправляемся дальше?

— Погоди, — Кастнер поднял руку, — сейчас что-то произойдет.

Справа от дороги в пепле рассыпалась еще одна группа фигурок. Райан　отпустил рубильник и присмотрелся. Фигурки были абсолютно одинаковыми. Женщины в форме и армейских ботинках бесшумно подкрадывались к　колонне на дороге.

— Еще один тип, — заметил Кастнер.

Внезапно колонна солдат остановилась. Они рассеялись, неуклюже ковыляя во все стороны. Некоторые упали, спотыкаясь и роняя костыли. Женщины выскочили на дорогу. Они были стройны и юны, темноволосы и темноглазы. Кто-то из «Раненых солдат» открыл огонь. Одна из женщин пошарила у себя на поясе и что-то бросила в одноногих.

— Что… — начал было Кастнер.

Внезапно все озарила вспышка. Облако белого света взвилось над дорогой, хлынув во всех направлениях.

— Фугас, — заметил Райан.

— По-моему, пора отсюда убираться.

Райан повернул рубильник. Пейзаж под ними заколыхался и резко растворился. Был, и вот уже нет.

— Слава богу, этот кошмар кончился, — простонал Кастнер. — Так вот какой она была, война…

— Это была ее вторая часть, основная. Роботы против роботов. Хорошо, что они сцепились друг с другом. В смысле, хорошо для нас.

— Куда теперь?

— Остановимся и понаблюдаем еще раз. Отправляемся в начало войны, в то время, когда роботов еще не использовали.

— И потом за Шонерманом?

Райан поджал губы.

— Да. Еще одна остановка, а потом — за Шонерманом.

Райан подстроил приборы. Стрелки слегка сдвинулись.

Направляющие на карте двинулись своим ходом.

— Это не займет много времени, — пробормотал Райан. Он взялся за рубильник, откалибровал реле. — На сей раз будем осторожнее. Там должны больше стрелять.

— Может, не стоит…

— Я хочу знать. Это была война человека с человеком. Советский блок против Объединенных Наций. Любопытно взглянуть, как это было.

— А если нас заметят?

— Тогда быстренько исчезнем.

Кастнер промолчал. Райан колдовал над панелью управления. Время шло. Сигарета Райана, лежавшая на краю стола, дотлела, оставив полоску пепла. Наконец он выпрямился.

— Готово. Внимание! — Он разомкнул контакты рубильника.

Под ними простирались зелено-коричневые равнины, изрытые кратерами бомб. Мелькнули пылающие городские районы. Повсюду вздымались и ползли над землей столбы дыма. Вдоль дорог двигались черные точки — машины и люди эвакуировались.

— Здесь недавно бомбили, — заметил Кастнер.

Город остался позади, они летели над полями. Армейские машины неслись потоком. Земля в основном была еще не усыпана пеплом. Они даже заметили крестьян, работавших в поле. Те упали на землю, увидев подлетающий корабль.

Райан внимательно разглядывал небеса.

— Смотри!

— Перехватчики?

— Я не знаю, где мы находимся. Не знаю расстановки сил в этот период войны. Мы можем оказаться и над территорией ООН, и над территорией Советов. — Райан положил руку на рубильник.

В небесной голубизне появились две точки. Точки росли, и Райан напряженно в них всматривался. Рядом нервно хрипел Кастнер:

— Райан, давай отсюда…

Точки разделились. Ладонь Райана сомкнулась на сетевом рубильнике. Он рывком замкнул контакты. Перехватчики пролетели мимо в колышущемся мареве за иллюминатором. А затем все исчезло, небо затянуло серым.

В ушах отдавался грохот двигателей самолетов.

— Фу-фф… пронесло, — выдохнул Кастнер.

— А еще бы чуть-чуть… Эти ребята времени не теряли.

— Надеюсь, у тебя больше нет желания останавливаться?

— Нет. Больше остановок для наблюдения не будет. Теперь работаем по плану. Приближаемся к области времени Шонермана. Можно приступать к торможению. Нам потребуется особая точность.

— Точность?

— До Шонермана не так-то легко будет добраться. Во-первых, надо точно попасть в его континуум, как во времени, так и в пространстве. Во-вторых, его, возможно, будут охранять. В любом случае нам не дадут времени объяснить, кто мы такие. — Райан постучал по карте времени. — К тому же всегда есть вероятность, что нам дали неверную информацию.

— Мы скоро войдем в континуум? Континуум Шонермана?

Райан посмотрел на наручные часы.

— Минут через пять-десять. Приготовься покинуть корабль. Часть пути нам предстоит проделать пешком.

Стояла ночь. Не раздавалось ни звука, лишь висела бесконечная тишина. Кастнер прислушивался изо всех сил, припав ухом к корпусу судна.

— Ничего не слышно.

— Я тоже ничего не слышу.

Райан очень осторожно открутил замки на люке, сдвинул перекладины. Толкнул и открыл люк, крепко сжимая оружие. Всмотрелся во тьму. Воздух был свеж и прохладен, полон запахов растительности, деревьев и цветов. Он глубоко вдохнул. Ничего не было видно, хоть глаза выколи. Где-то вдалеке, далеко-далеко, застрекотал сверчок.

— Слышал? — спросил Райан.

— Что это?

— Жук.

Райан осторожно ступил на землю. Какой же мягкой она казалась под ногами! Он уже привыкал к темноте. Над головой блеснули звезды. Райан разглядел деревья, те стояли посреди поля. А за деревьями возвышался забор.

Кастнер ступил наземь рядом.

— Что будем делать дальше?

— Говори тише, — Райан указал на забор, — идем туда, к зданию.

Они пересекли поле и подошли к ограждению. Райан поставил оружие на минимальный заряд и навел его. Ограждение обуглилось и опало, проволока сияла алым.

Райан и Кастнер перешагнули через ограждение. Перед ними поднялась железобетонная стена здания. Райан кивнул Кастнеру:

— Двигаемся быстро и пригнувшись.

Он вдохнул и пригнулся. Затем, не разгибаясь, бросился вперед. Кастнер бежал рядом. Они пересекли площадку перед зданием. Миновали окно, появилась дверь. Райан всем весом налег на нее.

Дверь открылась. Райан ввалился внутрь и чуть не упал. Он успел заметить удивленные лица людей, вскакивающих со своих мест.

Райан выстрелил, заливая все пространство комнаты огнем оружия. Кастнер выстрелил из-за его плеча. Фигурки задвигались в пламени темными контурами, падающими и катающимися по полу.

Пламя угасло. Райан двинулся дальше, перешагивая через обуглившиеся кучки на полу. Казарма. Койки. Остатки стола. Перевернутая лампа и приемник.

При свете лампы Райан рассмотрел карту боевых действий, приколотую к стене. Призадумавшись, провел по карте пальцем.

— Мы далеко от места? — спросил Кастнер, стоя в дверях с оружием на изготовку.

— Нет. Всего несколько миль.

— Как мы туда доберемся?

— Подлетим на корабле. Так безопаснее. Нам везет. Могли бы сесть и на другом краю планеты.

— Охраны будет много?

— Скажу тебе точно, когда прилетим на место. — Райан подошел к дверям. — Пойдем, нас уже могли заметить.

Кастнер схватил пачку газет с остатков стола.

— Захвачу-ка с собой. Может, узнаем что полезное.

— Правильно.

Райан направил корабль в проем между двух холмов. Разложил газеты, внимательно просмотрел.

— Мы прибыли раньше, чем я думал. Аж на несколько месяцев. Если, конечно, предположить, что газеты свежие. — Он потрогал бумагу. — Не пожелтела. Им день или два.

— А дата на газете?

— Осень, две тысячи тридцатый год. Двадцать первое сентября.

Кастнер выглянул из иллюминатора.

— Скоро восход. Небо светлеет.

— Придется работать быстро.

— Я не совсем уверен… Мне-то что делать?

— Шонерман в небольшом поселке за этим холмом. Мы в Соединенных Штатах, в Канзасе. Эту зону защищают войска, она окружена кольцом дотов и блиндажей. Мы внутри оборонительного периметра. В этом континууме имя Шонермана пока никому не известно. Его исследования еще не публиковались. Сейчас он работает на правительство в составе большого исследовательского коллектива.

— Значит, лично он — не очень-то и охраняемая персона.

— Несколько позже, когда работу Шонермана представят правительству, его будут стеречь денно и нощно. Ему дадут подземную лабораторию и не выпустят на поверхность. Шонерман станет самым ценным правительственным ученым. Однако пока…

— Как мы его узнаем?

Райан подал Кастнеру увесистую пачку фотографий.

— Это Шонерман. Здесь все его фотографии, которые дошли до нашего времени.

Кастнер разглядывал снимки. Шонерман оказался коротышкой в очках с роговой оправой. Он вяло улыбался фотографу — тощенький нервозный человек с выдающимся лбом. Изящные руки заканчивались длинными тонкими пальцами. На одной из фотографий он за рабочим столом, рядом — трубка, на хилой груди — шерстяной свитер-безрукавка. На другой Шонерман сидел, скрестив ноги, на коленях устроилась полосатая кошечка, перед ним — кружка пива. Старая немецкая керамическая кружка с изображениями сцен охоты и готическими буквами.

— Так, значит, вот кто изобрел боевых роботов. Или, во всяком случае провел все исследования.

— Это человек сформулировал принципы работы первого функционирующего искусственного мозга.

— А знал ли он, что его работу используют для создания боевых машин?

— Поначалу нет. Из отчетов следует, что Шонерман узнал об этом, только когда уже выпустили первую партию роботов. Объединенные Нации проигрывали войну. Советы достигли преимущества благодаря внезапности нападения. И роботов преподнесли всем как триумф западной цивилизации. На время ход войны удалось переломить.

— А затем…

— А затем роботы принялись производить свои собственные, новые типы боевых машин и нападать как на Советы, так и на Запад. Уцелели только те, кто находился на Лунной базе ООН. Несколько десятков миллионов.

— Хорошо, что в конце концов роботы повернули оружие против самих себя.

— Шонерман наблюдал ход работы по своему проекту до последних стадий. Говорят, он очень рассердился.

Кастнер вернул фотографии.

— Так, значит, сейчас его не очень-то и охраняют?

— Не в этом континууме. Здесь — не больше, чем любого другого ученого. Он молод. В этом континууме ему лишь двадцать пять.

— Где нам его искать?

— Правительственные исследования ведутся в здании, которое раньше было школой. В основном работа идет на поверхности. Пока еще не начали прятать всех по подземным бункерам. Ученых разместили в общежитии в четверти мили от лабораторий. — Райан взглянул на часы. — Лучше всего захватить Шонермана в тот момент, когда он приступает к работе за своим столом в лаборатории.

— Не в общежитии?

— Все документы — в лаборатории. Правительство не позволяет выносить никакую письменную работу за пределы лаборатории. Каждого сотрудника обыскивают при выходе. — Райан бережно провел рукой по пиджаку. — Надо быть очень осторожными! С Шонерманом ничего не должно произойти. Нам нужны лишь его бумаги.

— Бластерами пользоваться не будем?

— Нет. Нельзя допустить ни малейшей случайности.

— А документы? Они точно в его рабочем столе?

— Их запрещено уносить со стола при любых обстоятельствах. Мы точно знаем, где искать то, что нам нужно. Бумаги могут быть только в одном месте.

— Эти их требования безопасности только нам на руку!

— Точно, — согласился Райан.

Райан и Кастнер скользнули вниз по холму, пробежали между деревья ми. Твердая земля под ногами морозила ступни. Они выбрались из леса и окраине городка. Уже проснулись и медленно двигались по улицам ранние пташки; городок еще не бомбили, никаких разрушений не видно. Однако витрины магазинов уже заколотили досками и повесили огромные стрелки, указывающие путь к ближайшему бомбоубежищу.

— Что это они носят? — спросил Кастнер. — У многих что-то надето на лицо.

— Маски бактериологической защиты. Пошли.

Райан держал руку на рукояти бластера всю дорогу через город, но никто не обратил на них внимания.

— Мы — просто двое в армейской форме, как и все вокруг, — заметил Кастнер.

— Главное — застать их врасплох. Мы сейчас внутри оборонительного периметра. Небо патрулируется, советским самолетам сюда не долететь, агентов не высадить. Да и в любом случае, здесь всего-навсего маленькая заштатная лаборатория в сердце США. Зачем Советам здесь высаживаться?

— Но охрана все равно есть.

— Охраняется все. Все, имеющее отношение к науке. Все исследования.

Показалось здание школы. Какие-то люди топтались у входа. У Райана сжалось сердце. Нет ли среди них Шонермана?

Люди по одному заходили в здание. Охранник в каске и форме проверял их удостоверения. Некоторые носили маски биозащиты, так что видно было только глаза. Узнает ли он Шонермана? А что, если тот в маске? Внезапно Райана охватил страх. В маске Шонерман похож на всех остальных.

Райан спрятал бластер подальше, жестом приказал Кастнеру сделать то же самое. Пальцем провел по внутреннему карману. Кристаллы сонного газа. Эти люди еще не иммунизированы от сонного газа. Его разработают лишь год-другой спустя. Газ усыпит всех вокруг на расстоянии нескольких сотен футов, всех на неодинаковое время. Оружие курьезное и непредсказуемое, однако для данной ситуации — идеальное.

— Я готов, — шепнул Кастнер.

— Подожди. Надо дождаться его.

И они ждали. Солнце встало над горизонтом, согрев холодное небо. Появились другие ученые, шеренгой прошествовали по тропинке и исчезли в здании. Они выдыхали облачка замерзшего влажного воздуха и хлопали руками, пытаясь согреться. Райан занервничал. Один из охранников стал поглядывать на них с Кастнером. Если их заподозрят…

По тропинке к зданию спешил коротышка в тяжелом пальто и очках с роговой оправой.

Райан напрягся. Шонерман! Ученый быстро показал охранникам удостоверение. Потопав на крыльце, он прошел в здание, стягивая на ходу рукавицы. На операцию оставались считаные секунды. Торопливый человечек уже бежал к своей работе. К своим бумагам.

— Пошли.

Они с Кастнером двинулись вперед. Райан вытянул газовые кристаллы из-за подкладки кармана. От твердых кристаллов зябла рука. Холодные, как бриллианты. Охранник следил за их приближением, не снимая рук с оружия. Лицо его было решительным. Раньше он их здесь не видел. Райан, глядя охраннику в глаза, без труда читал его мысли.

Райан и Кастнер остановились в дверях.

— Мы из ФБР, — спокойно произнес Райан.

— Предъявите удостоверения. — Охранник и не шелохнулся.

— Вот наши документы, — ответил Райан, вытянул руку из кармана пиджака и раздавил в кулаке газовые кристаллы.

Охранник осел, лицо его расслабилось. Тело безвольно скользнуло наземь Газ распространялся. Кастнер шагнул в дверной проем, осмотрелся. Глаза его горели.

Здание было небольшим. Повсюду тянулись лабораторные столы. Ученые лежали там, где их застал газ: неподвижными грудами рухнув на пол, раскинув руки и ноги, раскрыв рты.

— Быстрее! — подстегнул Райан Кастнера, спеша по лаборатории.

На противоположном краю помещения, прямо на рабочем столе, лежал согнувшись, Шонерман, ударившись головой о металл поверхности. Очки свалились, глаза широко раскрыты. Он уже вынул бумаги из ящика стола. Навесной замок и ключи все еще лежали на столе. Кастнер подбежал к Щонерману, схватил бумаги, сунул их в портфель.

— Собери все!

— Я все собрал. — Кастнер открыл ящик стола и схватил оставшиеся бумаги. — Все до последней.

— Бежим. Газ быстро рассеется.

Они выскочили из здания. У входа лежало несколько распростертых тел сотрудников, которые вошли в зону действия газа.

— Поторопись!

Они кинулись бежать через весь городок, вдоль по единственной главной улице. Горожане в изумлении глазели на них. У Кастнера сбилось дыхание, он крепко держал портфель с документами.

— Я… совсем… выдохся.

— Не останавливайся.

Они добрались до окраины и стали забираться на холм. Райан, пригнувшись, мчался между деревьев, боясь оглянуться. Кто-нибудь уже должен очухаться. Да и другие охранники могли появиться у лаборатории. Сигнала тревоги ждать уже недолго.

За спиной взвыла сирена.

— Ну вот и началось.

Райан остановился на вершине холма, дожидаясь Кастнера. Улица за ними быстро наполнялась людьми, которые выбирались из подземных бункеров. Теперь выло уже несколько сирен, словно зловещее эхо.

— Сюда!

Райан понесся вниз по склону холма, к кораблю времени, скользя и спотыкаясь на сухой земле. Задыхающийся Кастнер спешил следом. Они слышали, как за спиной кто-то лаял приказы. Солдаты карабкались за ними вверх по холму. Райан поднялся на борт, вцепился в Кастнера и втянул его внутрь.

— Закрой люк и запри его!

Сам Райан подбежал к панели управления. Кастнер бросил портфель и потянул за край люка. На вершине холма появились солдаты, целясь и стреляя на ходу.

— Пригнись! — гаркнул Райан. Пули застучали по корпусу корабля. — Пригнись!

Кастнер выстрелил из бластера, и волна пламени прокатилась по склону холма. Люк с грохотом захлопнулся. Кастнер повернул засовы и вогнал задвижку внутреннего замка на место.

— Готово. Полностью готово.

Райан замкнул контакты рубильника. Снаружи оставшиеся в живых солдаты продирались сквозь пламя к борту корабля. В иллюминатор Райан видел их лица, опаленные и почерневшие от огненной волны.

Один из них неуклюже поднял оружие. Остальные катались по земле, пытаясь подняться. Когда мир за иллюминатором стал темнеть и растворяться, один из солдат кое-как вскарабкался на колени. Одежда его горела. Дым валил от рук и плеч. Лицо перекошено от боли. Он бросился вперед, к кораблю.

Райан застыл.

Он все еще зачарованно смотрел в иллюминатор, когда изображение исчезло и не осталось ничего. Совсем ничего. Показания приборов изменились. Направляющие поползли по карте времени, уверенно следуя проложенному маршруту.

В последнее мгновение Райан заглянул прямо в лицо нападавшего. Лицо, искаженное страданием. Оно перекосилось от боли, потеряло форму. И очков в роговой оправе тоже не было. Но сомнений не оставалось — то был Шонерман.

Райан сел. Провел трясущейся рукой по волосам.

— Ты уверен? — спросил Кастнер.

— Да. Он, должно быть, быстро очухался. У каждого индивидуальная реакция. К тому же он был в дальнем конце помещения. Наверное, кинулся за нами сразу, как пришел в себя.

— Он сильно пострадал?

— Не знаю.

Кастнер открыл портфель.

— Как бы то ни было, бумаги у нас.

Райан кивнул, почти не слушая. Раненный, обожженный Шонерман в горящей одежде… Такое в их планы не входило.

И что еще важнее: входило ли такое в учебники по истории?

Впервые множественность последствий того, что они натворили, стала вырисовываться у него в голове. Их главной заботой было добыть документы Шонермана, чтобы КОСП смог воспользоваться теорией искусственного интеллекта. При надлежащем использовании открытие Шонермана могло стать бесценным в восстановлении разрушенной Терры. Армии рабочих-роботов, занятые озеленением и перестройкой, целая механическая армия, возвращающая Терре плодородие. За одно поколение роботы могли бы сделать то, над чем людям пришлось бы трудиться долгими годами. Можно было бы возродить Терру.

Но не привнесли ли они новых предпосылок для изменения будущего, вернувшись в прошлое? Не создали новое прошлое? Не нарушили некоего равновесия?

Райан поднялся и зашагал взад-вперед.

— В чем дело? Бумаги-то у нас.

— Знаю.

— КОСП будет доволен. Теперь Лига может рассчитывать на помощь. Любую, какая понадобится. А у КОСП — великое будущее. В конце концов. КОСП и будет выпускать роботов, рабочих-роботов. Конец рабству человека! Теперь машины, а не люди будут возделывать землю.

Райан кивнул.

— Чудесно.

— Чего ж тогда ты опечалился?

— Беспокоюсь, как там наш континуум.

— А чего о нем беспокоиться?

Райан подошел к панели управления и принялся изучать карту времени. Корабль двигался назад, в настоящее, стрелки отслеживали маршрут по графику.

— Меня беспокоят новые факторы-условия, которые мы привнесли в континуумы прошлого. Я не видел записей о ранениях Шонермана. Такого события просто не было. А теперь оно произошло и дало ход новой причинно-следственной цепочке.

— Какой цепочке?

— Пока не знаю, но намереваюсь выяснить. Нужно немедленно остановиться и узнать, какие новые факторы мы впустили в ход истории.

Райан направил корабль в пространство-время сразу после инцидента с Шонерманом, в начало октября, чуть больше недели спустя. Они сели в поле близ Де-Мойна, штат Айова, на закате, холодным осенним вечером, и промерзшая земля хрустела под ногами.

Райан с Кастнером отправились в город, Кастнер не выпускал из рук свой портфель. Де-Мойн попал под удар управляемых ракет русских. От большей части промзоны ничего не осталось. Население города составляли лишь военные да рабочие-строители. Все гражданское население эвакуировали.

По пустынным улицам в поисках пищи бродили животные. Повсюду лежали груды стекла и мусора. Город был пуст и холоден, улицы размочалены бомбардировками и пожарами. Осенний воздух набряк запахом разложения гигантских куч, в которых смешались мусор и тела, сваленные на перекрестках и парковках.

С перевернутого газетного лотка Райан взял экземпляр журнала «Уик ревью». Еженедельник промок и уже заплесневел. Кастнер сунул его в портфель, и они вернулись на корабль времени. По дороге изредка попадались солдаты, несущие оружие и снаряжение из города. Никто их не остановил.

Они добрались до корабля, вошли и заперлись. Близлежащие поля пустовали. Ферма, на поле которой они приземлились, сгорела, урожай высох и почернел на корню. На дорожке у дома лежала перевернутая и сгоревшая машина. Выводок безобразных поросят сновал вокруг дома в поисках еды.

Райан сел и раскрыл журнал. Он долго его изучал, медленно листая влажные страницы.

— Ну, что там? — нетерпеливо поинтересовался Кастнер.

— Все про войну. Это самые начальные ее этапы. Управляемые ракеты Советов наносят удары. Американские дисковые бомбы засыпают Россию.

— А про Шонермана где-нибудь упоминается?

— Я пока не нашел. Тут слишком много всякого другого.

Райан продолжил изучать журнал. Наконец на одной из последних страниц он обнаружил то, что искал. Крошечная колонка, один абзац:

«ОТБИТО НАПАДЕНИЕ СОВЕТСКИХ ДИВЕРСАНТОВ»

Группа советских диверсантов, пытавшаяся уничтожить правительственную исследовательскую лабораторию в Харристауне, штат Канзас, была обстреляна охраной и быстро ретировалась. Диверсанты бежали после неудачной попытки обойти охрану лаборатории. Выдав себя за сотрудников ФБР, агенты Советов попытались проникнуть в здание рано утром, когда смена только приступила к работе. Караул был начеку, диверсантов перехватили, было организовано преследование. Ни лаборатория, ни оборудование в результате теракта не пострадали. В столкновении погибли двое караульных и один сотрудник лаборатории. Имена солдат…

От ужаса Райан смял журнал.

— Что там? — Кастнер поспешил к нему.

Райан дочитал статью, отложил журнал и подтолкнул его Кастнеру.

— Что такое? — Кастнер просмотрел страницу.

— Шонерман погиб. Сгорел при взрыве. Мы его убили. И изменили прошлое.

Райан поднялся и подошел к иллюминатору. Закурил, чтобы вернуть самообладание.

— Мы добавили новые факторы и запустили иную цепочку причинно-следственных связей. Невозможно предугадать, куда она приведет.

— Что ты имеешь в виду?

— Искусственный интеллект откроет кто-то другой. А может, все выправится, как было. Может, течение времени примет прежний ход.

— С чего это?

— Откуда мне знать? А пока дела обстоят так: мы его убили и украли документы. Правительству теперь никак не получить его разработок. Они и не узнают, чего он добился. Если, конечно, кто-нибудь еще не работает над той же темой.

— Как нам узнать?

— Заглянуть куда-нибудь еще. Это единственный способ.

Райан выбрал год две тысячи пятьдесят первый.

В две тысячи пятьдесят первом появились первые роботы. Советы почти победили. ООН вывела роботов на поле боя в последней отчаянной попытке сломать ход военных действий.

Райан посадил корабль на вершине гряды. Под ними простиралась равнина, вся испещренная развалинами, колючей проволокой и обломками оружия. Кастнер отвинтил люк и осторожно шагнул наземь.

— Внимательно, — напомнил Райан, — не забывай о роботах.

Кастнер вытянул бластер.

— Не забуду.

— На этом этапе они были маленькими, около фута длиной, металлические, прятались в пепле. Гуманоидных типов тогда еще не было.

Солнце стояло высоко. Было около полудня. Густой воздух согревал. Ветер гонял по земле клубы пепла.

Внезапно Кастнер напрягся:

— Смотри, что это там? Движется по дороге.

Подпрыгивая на ухабах, в их сторону медленно двигался грузовик. Тяжелый коричневый грузовик, набитый солдатами. Грузовик добрался по дороге к подножию гряды. Райан вытянул бластер. Они с Кастнером приготовились.

Грузовик остановился. Несколько солдат спрыгнули на землю и начали подъем на гряду, шагая по колено в пепле.

— Внимание, — подал команду Райан.

Солдаты подошли к ним, остановились в нескольких футах. Райан и Кастнер стояли молча, не опуская бластеров.

Один из солдат рассмеялся.

— Уберите пушки, вы что, не знаете, что война закончилась?

— Закончилась?

Видно было, что солдаты успокоились. Их старший, здоровяк с красным лицом, вытер пот со лба и протолкнулся к Райану. Его мундир превратился в грязные лохмотья, порванные ботинки заляпаны пеплом.　

— Война уже неделю как закончилась. Поехали! Работы накопилось немало. Мы заберем вас назад.

— Назад?

— Мы объезжаем все дозоры. Вас что, отрезало? Не было связи?

— Не было, — ответил Райан.

— Немало месяцев пройдет, прежде чем люди узнают, что война закончилась. Пошли. Некогда тут стоять и трепаться.

Райан протянул к нему руки:

— Скажите… Так вы говорите, война и вправду кончилась? Но…

— К счастью, да. Нас бы самих ненадолго хватило. — Офицер побарабанил пальцами по поясу. — У вас сигаретки, случаем, не найдется?

Райан медленно достал пачку. Вынул из нее сигареты и протянул офицеру Аккуратно смял пачку и убрал в карман.

— Спасибо. — Офицер раздал сигареты своим людям. Все закурили. — Да это просто счастье. С нашими было почти покончено.

Рот у Кастнера так и открылся.

— А как же роботы?

Офицер нахмурился.

— Что?

— Почему война закончилась так… внезапно?

— Контрреволюция в Советском Союзе. Мы засылали туда своих диверсантов и материалы месяцами. Хоть никто и не верил, что из этого что-то выйдет. Они оказались гораздо слабее, чем кто-нибудь мог предположить.

— Так, значит, война и правда закончилась?

— Конечно. — Офицер схватил Райана за руку. — Пойдемте, пора заниматься делами. Пора расчистить это проклятущий пепел и заняться посадками.

— Посадками? Растений?

— Ну конечно. А вы что хотите сажать?

Райан отдернул руку.

— Дайте-ка я проясню ситуацию. Война закончилась. Никто не стреляет. И вы ничего не знаете про роботов? Ничего не слышали о боевых роботах.

Офицер снова нахмурился.

— Да о чем это вы толкуете?

— Механические убийцы. Роботы в качестве оружия.

Солдаты зашушукались:

— Чего это он городит?

— Немедленно объясните, — потребовал офицер, лицо его посуровело, что это вы говорите насчет роботов.

— У вас что, нет никакого подобного оружия? — спросил Кастнер.

Наступила тишина. Наконец один из солдат буркнул:

— Наверное, это он о мине Доулинга говорит.

— Что? — повернулся к нему Райан.

— Есть такой английский физик. Он экспериментировал с самонаводящимися минами. Минами-роботами. Но они не могли самообслуживаться, поэтому правительство прекратило его исследования и вместо этого налегло на пропаганду.

— Вот почему война и закончилась, — сказал офицер и начал спускаться. — А теперь пошли.

Солдаты потянулись за ним по склону.

— Идете? — Офицер задержался и обернулся на Райана с Кастнером.

— Мы догоним вас позже. Нам надо собрать экипировку.

— Ясно. Наш лагерь в полумиле отсюда по дороге. Там населенный пункт. Люди летят с Луны.

— С Луны?

— Мы уже начали перебрасывать боевые части на Луну. Однако теперь в этом нет необходимости. Может, оно и к лучшему. Какому дураку захотелось бы потянуть Терру?

— Спасибо за курево! — крикнул боец.

Подразделение разместилось на грузовике. Офицер сел за руль. Мотор взревел, и грузовик загрохотал дальше по дороге.

Райан и Кастнер проводили его взглядом.

— Значит, ничто не уравновесило смерть Шонермана, — пробормотал Райан. — Ничто не компенсировало потерю… Совершенно новое прошлое…

— Интересно, до каких пределов дошли изменения? Не до наших ли собственных времен?

— Есть только один способ узнать.

Кастнер согласился.

— Я хочу узнать сейчас же. Чем скорее, тем лучше. Отправляемся.

Райан, глубоко задумавшись, кивнул:

— Чем скорее, тем лучше.

Они забрались на корабль. Кастнер уселся с портфелем в руках. Райан взялся за управление. Пейзаж за иллюминатором дернулся и исчез. Они вновь нырнули в поток времени, двигаясь в настоящее.

Райан был мрачнее тучи:

— Поверить не могу. Структура прошлого изменилась полностью. Развитие получила абсолютно новая причинно-следственная цепочка, и она охватила все континуумы. И до неузнаваемости изменила поток времени.

— Значит, мы вернемся не в свое настоящее. И не угадаешь, насколько оно будет другим. И все из-за смерти Шонермана. Совершенно новое развитие истории из-за одного-единственного происшествия.　

— Вовсе не из-за смерти Шонермана, — поправил его Райан.

— О чем ты говоришь?

— Не из-за его смерти, а из-за утраты бумаг. Шонерман погиб, и правительство не получило технологии постройки искусственного интеллекта. Поэтому роботы и не появились.

— Это одно и то же.

— Ты так считаешь?

Кастнер удивленно поднял на него глаза.

— Поясни.

— Гибель Шонермана не имела никакого значения. Потеря документов — вот определяющий фактор для правительства. — Райан ткнул пальцем в портфель Кастнера. — Где документы? Там. Они у нас.

Кастнер кивнул:

— Это так.

— Мы можем исправить положение, вернувшись и доставив документы в какое-нибудь правительственное учреждение. Шонерман роли не играет. Значение имеют лишь бумаги.

Рука Райана двинулась к рубильнику.

— Стой! — воскликнул Кастнер. — А не взглянуть ли нам на настоящее? Увидим, какие там произошли изменения.

Райан призадумался.

— И то верно.

— Тогда решим, что делать. Стоит ли нам возвращать документы.

— Согласен. Отправляемся в настоящее и там примем решение.

Стрелки на карте времени вернулись почти в исходное положение. Райан долго их разглядывал, не снимая руки с рубильника. Кастнер не выпускал портфеля из рук, обняв тяжелый кожаный сверток на коленях.

— Мы почти на месте, — сообщил Райан.

— В нашем времени?

— Через несколько мгновений. — Райан поднялся, взявшись за рубильник. — Что же мы там увидим…

— Наверное, мало что можно будет узнать.

Райан глубоко вздохнул, коснувшись пальцами холодного металла. Насколько же изменился мир? Узнают ли они хоть что-нибудь? Или все знакомое было уничтожено, отправлено в небытие?

Сработала гигантская цепь причинно-следственных связей. Целая волна пронеслась по времени, изменяя каждый континуум, отдаваясь эхом в каждом новом веке. Второй этап войны так никогда и не наступил. Война закончилась, а искусственный интеллект так и не был создан. Его теория так никогда и не была применена на практике. Мощнейший двигатель войны так и не заработал. Вместо уничтожения вся энергия человечества была переброшена на перестройку планеты.

Циферблаты и счетчики вокруг Райана подрагивали. Еще несколько секунд — и они дома. Но каким он окажется, дом? Осталось ли там хоть что-то знакомое?

Пятьдесят городов. Вероятнее всего, их нет. Ион, его сын, тихонько читающий в своей комнате. КОСП. Правительство. Лига, со всеми своими лабораториями и службами, полями на крышах и гвардейцами. Вся сложная общественная структура. Неужели от всего этого не осталось и следа? Вполне вероятно.

А что же их ждет вместо всего этого?

— Через минуту узнаем, — пробормотал Райан.

— Осталось недолго. — Кастнер вскочил на ноги и подошел к иллюминатору. — Как же хочется взглянуть!.. Ведь этот мир окажется совершенно не знакомым.

Райан замкнул рубильник. Корабль дернулся, лавируя из потока времени. За иллюминатором что-то поплыло и закрутилось — корабль становился на курс. Гравитационные регуляторы скользнули на место. Корабль несся над поверхностью земли.

У Кастнера захватило дух.

— Что ты видишь? — Райану тоже не терпелось взглянуть, но он был занят управлением. — Что там?

Кастнер молчал.

— Что ты видишь?

Прошло немало времени, прежде чем Кастнер отвернулся от иллюминатора.

— Весьма любопытно. Посмотри сам.

— Да что же там?

Кастнер медленно сел, подняв портфель.

— Да, есть над чем поразмыслить…

Райан кинулся к иллюминатору и выглянул. Под кораблем проплывала Терра. Но не та Терра, которую они покинули.

Поля, бескрайние золотые ноля. И парки. Парки и золотые поля. Изумрудные квадраты посреди золота, насколько хватало глаз. И ничего больше.

— Городов нет, — хрипло произнес Райан.

— Нет. Разве ты забыл? Все в полях. Или гуляют по паркам. Обсуждают природу всего сущего.

— Это мир, который видел Ион!

— Твой сын описал все предельно точно.

Райан вернулся к панели управления. Лицо его онемело, в мыслях было пусто. Он сел и выпустил посадочные грейферы. Корабль опускался все ниже и ниже, пока не принялся рассекать воздух прямо над плоскими полями. Мужчины и женщины внизу удивленно разглядывали судно. Мужчины и женщины в свободных одеждах.

Они пролетели над парком. Стайка животных, похожих на оленей, испуганно прыснула прочь.

Это был мир, который видел его сын. Это было его видение. Поля и парки, мужчины и женщины в длинных, развевающихся одеждах. Гуляют по тропинкам. Обсуждают проблемы мироздания.

А другой мир, его мир, прекратил существование. Не было больше Лиги. Работа всей его жизни погибла. В этом мире ее просто не существовало. Ион. Его сын. Просто вычеркнут из бытия. Им никогда больше не увидеться. Работа, сын, все, что он когда-то знал и любил, перестало существовать.

Решение пришло внезапно.

— Нам надо вернуться.

Кастнер удивленно моргнул:

— Не понял?

— Надо вернуть документы в континуум, из которого они были изъяты. Мы уже не сможем вернуть все в точности, как было, зато отдадим документы в руки правительства. Тогда все относительные факторы будут соблюдены.

— Ты это серьезно?

Райан поднялся, пошатываясь, и двинулся к Кастнеру.

— Дай мне бумаги. Нужно действовать быстро. Необходимо вернуть все на свои места.

Кастнер шагнул назад, выхватывая бластер. Райан бросился ему под ноги. Он сшиб Кастнера плечом, и коротышка-бизнесмен покатился кубарем. Бластер проскользил по палубе и грохнулся о переборку. Бумаги взвились вихрем и разлетелись.

— Идиот! — Упав на колени, Райан кинулся их собирать.

Кастнер бросился за бластером, схватил его одним движением. На круглой физиономии читалась твердая решимость. Райан заметил его краем глаза. На мгновение он чуть было не поддался искушению и не расхохотался. Лицо Кастнера побагровело, щеки пылали. Пытаясь прицелиться, он лишь тряс бластером.

— Кастнер, ради бога…

Пальцы коротышки замерли на спусковом крючке. Внезапный страх пронзил Райана. Он вскочил. Бластер грохнул, пламя метнулось по всему кораблю. Райан отпрыгнул в сторону, но огненный язык опалил его.

Бумаги Шонермана вспыхнули, запылали по всей палубе. Сгорели они в мгновение ока. А затем рассыпались пеплом, посверкав еще немного искрами. От запаха гари у Райана защекотало в носу и на глаза навернулись слезы.

— Прости, — тихо сказал Кастнер. Он положил бластер на приборную доску. — Может, все-таки посадишь корабль? Мы уже совсем близко от поверхности.

Райан машинально подошел к приборной доске. Сразу же сел и взял управление в свои руки, сбрасывая скорость корабля. Он молчал.

— Кажется, я понимаю, что видел Ион, — поделился своими мыслями Кастнер. — Видимо, у него было некое чувство параллельного времени, осознание возможных вариантов будущего. По мере продвижения работ с кораблем времени сила его видений увеличивалась, не так ли? С каждым днем видения все больше приобретали черты реальности. С каждым днем корабль становился все реальнее.

Райан кивнул.

— Это дает пищу к совершенно новым размышлениям. Мистические видения средневековых святых. Возможно, в них присутствовали другие континуумы, иные потоки времени. Видения ада — страшные континуумы, видения рая — континуумы получше. Наш мир где-то посередине. А видение о вечности — это осознание потока времени. Не другой мир, а этот мир, если смотреть на него снаружи времени. Эту идею надо будет продумать.

Корабль сел и замер на границе одного из парков. Кастнер подошел к иллюминатору и уставился на деревья вокруг корабля.

— В книгах, которые сохранились в моей семье, есть фотографии деревьев, — задумчиво произнес он. — Те, что сейчас вокруг нас, — перечные деревья. А те, вон там, называются вечнозелеными. Они остаются зелеными круглый год. Отсюда и название.

Кастнер поднял портфель и крепко за него ухватился.

— Пойдем поищем людей. Пора приниматься за обсуждение разных метафизических вопросов. — Он улыбнулся Райану. — Мне всегда нравилось все метафизическое.

1954

Перевод С.Лобанова

Космические браконьеры
(The Cosmic Poachers)

— Чей это корабль? — раздраженно спросил капитан Шер, уставившись на экран внешнего обзора. Он подкрутил верньер настройки, пытаясь улучшить изображение.

— Минутку, — сказал Нельсон, навигатор, оглянувшись через плечо. Развернув контрольную камеру, он сфотографировал изображение на экране. Фотография скользнула в трубу пневматической связи и отправилась в штурманский отсек. — Успокойтесь, кэп. Сейчас Барнс установит его принадлежность.

— Что они тут делают? Откуда они взялись? Они должны знать, что система Сириуса закрыта.

— Посмотрите на эти секции по бокам корпуса, — Нельсон коснулся пальцем экрана. — Транспортное судно. Видите, как раздуты секции. Они несут груз.

— А что ты скажешь об этом? — капитан повернул верньер. Изображение корабля начало расти, пока не заполнило весь экран. — Видишь, тут ряд выступов?

— Ну?

— Тяжелые орудия с дальним радиусом действия. Это транспорт, но он хорошо вооружен.

— Пираты, возможно.

— Возможно. — Шер небрежно поигрывал шариком микрофона. — Пожалуй, я послал бы сообщение на Землю.

— Зачем?

— Это может быть разведчик.

Нельсон моргнул.

— Вы думаете, что кто-то попытается прощупать нас? Но тогда где же остальные их корабли? Почему мы не видим их на экранах?

— Они могут находиться слишком далеко.

— Дальше, чем в двух световых годах? Я настроил экран на максимум. И у нас лучшие детекторы из всех, какие имеются на вооружении.

Раздался короткий гудок и капсула с сообщением из штурманской, вылетев из трубы, покатилась по столу. Шер быстро поймал ее, открыл пластмассовый патрончик и прочитал ответ. Потом протянул Нельсону листок бумаги с несколькими строчками печатного текста:

— Погляди-ка!

Корабль был построен на Эдоране. Первоклассное грузовое судно, одна из последних моделей. Внизу листка Барнс приписал от руки: «Серийные корабли этого типа не вооружены, Очевидно, орудия установлены дополнительно. Нестандартное оборудование для эдорианских транспортных судов».

— Не слишком много информации, — покачал головой Шер. — Можете выкинуть эту бумажонку. — Он задумался, потом недовольно пробурчал: — Что за история с Эдораном? Почему их корабль появился в системе Сириуса? Земля объявила этот сектор закрытым… Они должны знать, что не имеют права торговать здесь.

— Мы мало знаем об эдорианах, кажется, они входят в Общегалактический Торговый Союз — и это почти все.

— К какой расе они относятся?

— К арахнидам, что довольно типично для данной области Галактики. Одна из ветвей великого рода мазимов. Держатся очень замкнуто. Сложнейшая социальная структура, жестко определяющая поведение каждого индивидуума. Обладают врожденным общественным инстинктом.

— Ты подразумеваешь, что они — насекомые?

— В каком-то смысле. С таким же основанием нас можно считать лемурами.

Шер снова уставился на экран. Он уменьшил изображение, внимательно его изучая, потом нажал клавишу. Теперь передающая камера, нацеленная прямо на эдорианский корабль, будет автоматически следить за ним.

Эдорианский транспорт, темный и громоздкий, казался неуклюжим по сравнению с обтекаемыми формами земного крейсера. Он напоминал объевшуюся гусеницу; очертания его разбухшего корпуса почти приближались к полной сфере. Время от времени случайные блики сигнальных; огней озаряли корабль, пока он приближался к внешнему миру системы Сириуса. Он двигался неторопливо, осторожно, словно ощупью. Наконец, он лег на орбиту около десятой планеты, и его тормозные двигатели выплеснули красные огненные струи; корабль выполнял предпосадочный маневр. Затем разбухший червь медленно пошел вниз, приближаясь к поверхности планеты.

— Они садятся, — шепнул Нельсон.

— Отлично. Неподвижное судно будет для нас превосходной мишенью.

Эдорианский транспорт коснулся поверхности десятой планеты; его двигатели извергли последнюю вспышку пламени, подняв облако пыли. Корабль опустился на унылую равнину между двумя горными хребтами, покрытую серым песком. Десятая планета была бесплодной. Ни воды, ни атмосферы, ни каких-либо признаков жизни. Огромный каменный шар, холодный и враждебный, изъеденный ударами метеоритов, с торчащими пиками пепельных скал, чьи тени бесконечными шеренгами тянулись по поверхности этого мрачного мира.

Внезапно эдорианский корабль пробудился к жизни. Люки распахнулись. Крошечные черные точки ринулись во все стороны от транспорта. Их становилось все больше и больше, непрерывным потоком они вытекали из раскрытых люков, устремляясь через песчаную равнину. Одни из них достигли гор и затерялись среди кратеров и скалистых пиков. Другие перевалили через хребты, растворившись в их сумрачных тенях.

— Будь я проклят, — пробормотал Шер. — Это не имеет никакого смысла! Что им здесь надо? Мы прочесали на этих планетах каждый дюйм… Тут нет ничего полезного… ровным счетом ничего!

— Может быть, у них другие понятия о пользе или другие методы ее определения.

Внезапно глаза Шера сузились.

— Смотри! Их кары возвращаются на корабль!

Черные точки вновь заполнили экран, появившись из кратеров и теней мертвого мира. Они торопливо ползли обратно к кораблю, вздымая крохотные смерчи песка и пыли. Люки раскрылись. Один за другим кары исчезли внутри. Поток иссякал, вот последние точки слились с темным корпусом судна и люки захлопнулись.

— Дьявольщина! — Сказал Шер. — Что они там нашли?

В дверях появился Барнс. Обежав глазами рубку, он с любопытством посмотрел на экран.

— Они все еще внизу? Дайте мне взглянуть. Никогда не видел эдорианского судна.

Корабль на поверхности планеты пришел в движение. Внезапно он вздрогнул, по корпусу от носа до кормы прокатилась волна вибрации. Он поднялся с бесплодной равнины, быстро набирая скорость; его дальнейший путь лежал к девятой планете. Некоторое время корабль кружил над ее изрытой, изъеденной поверхностью. Сухие впадины мертвых морей, подобные отпечаткам гигантских сковородок, тянулись внизу.

Эдорианский корабль выбрал одну из впадин и приземлился, взметнув вверх тучу песка и мелких камней, Люки открылись. Черные пятнышки каров выбрались наружу и растеклись во всех направлениях.

— Черт, опять то же самое… — прошептал Шер, прикусив от злости губу. — Мы должны выяснить, что им тут надо. Поглядите-ка на них! Кажется, они точно знают, что нужно делать! — он схватил микрофон и в задумчивости уставился на передатчик, потом отбросил ребристый шарик в сторону. — Нет, пожалуй, не стоит вызывать Землю. Мы можем справиться сами.

— Не забывайте: их корабль вооружен.

— Мы устроим им ловушку в момент посадки. Они посещают все планеты по очереди, мы будем сопровождать их до четвертой. — Шер быстро нажал несколько клавиш, вызвав на экран карту системы Сириуса. — Когда они приземлятся на четвертой планете, мы будем их там поджидать.

— Дело может кончиться вооруженным столкновением.

— Возможно. Но мы должны выяснить, какой у них груз. Они что-то нашли, но, что бы это ни было, оно принадлежит нам.

На четвертой планете Сириуса сохранилась атмосфера и даже небольшое количество воды. Шер посадил свой крейсер у развалин давно пустующего древнего города.

Эдорианский транспорт еще не показался. Шер изучил небосвод, потом велел открыть главный люк. В сопровождении Барнса и Нельсона капитан осторожно вылез наружу. Все трое были вооружены тяжелыми излучателями Слима. Люк позади них захлопнулся, и крейсер, взревев, вознесся к небесам.

Они проводили корабль взглядами, стоя тесной группой, с излучателями наготове. Воздух был холодным и резким. Дул сильный ветер, его порывы ощущались даже через плотную ткань скафандров.

Барнс повернул регулятор на поясе.

— Слишком холодно для меня, — буркнул он.

Нельсон усмехнулся.

Капитан разглядывал окрестности.

— План действий таков, — сказал он наконец. — Расстрелять их мы не можем — это исключено. Нужно выяснить, какой у них груз. Если мы обстреляем корабль, груз будет уничтожен вместе с ним.

— Что же вы предлагаете? — пожал плечами Барнс.

— Корродирующее облако.

— Газ? Но…

— Капитан, — вмешался Нельсон, — нельзя применять газ. Мы не сможем подойти к кораблю, пока облако не рассеется!

— Ветер довольно сильный, и ждать придется недолго. К тому же, что еще мы можем сделать? — Шер помолчал, потом произнес в микрофон дальней связи: — Как только покажется их судно, будьте готовы к атаке. Надо выбрать подходящий момент и накрыть их газовым облаком.

— Тут в два счета можно промахнуться, — пробурчал Барнс.

— Тогда вступим в бой, — пожал плечами Шер, внимательно изучая небосвод. — Похоже, они приближаются. Нам лучше где-нибудь укрыться.

Они торопливо направились к руинам города — нагромождению рухнувших башен, колонн и каменных обломков, перемешанных со щебнем.

— Так и есть, — сказал капитан, присев за развалинами стены и крепко сжимая излучатель, — они сейчас пожалуют.

Эдорианский транспорт появился над ними, готовый к посадке. Он медленно опускался под вой двигателей, взметавших вверх песок и частицы почвы. С лязгом ударившись о землю, корабль подпрыгнул и замер в неподвижности; грохот двигателей смолк.

— Приступайте! — рявкнул Шер в микрофон.

В небе возник земной крейсер, стремительно падавший на эдорианское судно. Бело-голубое облако газа, выброшенного под сильным давлением, отделилось от носовой части корабля и накрыло неподвижный черный корпус транспорта, обволакивая его плавно колышущимися волнами, проникая в обшивку, сплавляясь с ней.

Корпус судна ярко засветился. Газ разъедал материал обшивки: она начала корродировать, таять, словно кусок сахара в горячей воде. Земной крейсер взмыл вверх и исчез в небе.

В люках эдорианского транспорта показались темные фигуры.

Они прыгали на землю, живым кольцом окружая корабль. Длинноногие силуэты суетились вокруг, потом большинство эдориан исчезло в бело-голубом облаке. С лихорадочной поспешностью они тащили из корабля шланги, баллоны с сжатым газом и другое оборудование.

— Пытаются очистить обшивку, — сказал Шер.

Новый поток эдориан хлынул из транспорта. Они мелькали около судна, то исчезая в люках, то вновь спрыгивая на землю. Некоторые, казалось, пытались что-то предпринять, другие метались в панике.

— Словно муравейник раздавили, — прошептал Барнс.

Эдориане облепили корпус своего корабля, отчаянно пытаясь нейтрализовать действие корродирующего газа. Над ними, готовый к повторной атаке, снова появился земной крейсер. Он мчался стремительно, превращаясь из крохотной точки в серебристую иглу, сверкающую в лучах Сириуса. Орудия транспорта развернулись вверх в безнадежной попытке защититься от надвигающейся опасности.

— Сбросить бомбы, — приказал Шер в микрофон. — Поближе к ним, но так, чтобы не задеть корабль. Я хочу, чтобы груз остался цел.

Бомбовые люки крейсера открылись. Две бомбы полетели вниз, описывая точно рассчитанные траектории. Они взорвались по обе стороны транспорта, взметнув в воздух тучу каменных осколков и пыли. Черная гусеница дрогнула, темные фигурки эдориан соскользнули с корпуса на землю. Стволы нескольких орудий выплеснули пламя бесполезных выстрелов, пока крейсер, закончив атаку, исчезал вдали.

— У них нет шансов, — шепнул Нельсон. — Они не смогут взлететь, пока не очистят обшивку.

Эдориане метались у своего корабля, рассеиваясь вокруг.

— Они готовы, — сказал Шер, подымаясь на ноги. — Пошли. — Вспышка сигнальной ракеты, выпущенной транспортом, затопила небосвод белыми искрами. Эдориане беспорядочной толпой стояли у корабля, полностью деморализованные бомбовой атакой. Облако газа почти исчезло. Вспышка ракеты означала капитуляцию. Крейсер вернулся и завис над эдорианским судном, ожидая приказов Шера.

— Взгляните на них, — сказал Барнс. — Насекомые, но размером с человека!

— Пошли! — неторопливо произнес Шер. — Поторопитесь. Я хочу посмотреть на их груз.

У корабля их ждал командир эдориан. Ошеломленный стремительной атакой крейсера, он медленно двинулся навстречу землянам.

Нельсон, Шер и Барнс с внезапным смущением изучали чужака.

— Боже, — пробормотал Барнс, — вот они какие!

Тело эдорианина, высотой около пяти футов, покрывал черный хитиновый панцирь. Его поддерживали четыре гибкие конечности, еще две, полусогнутые и слегка дрожащие, выполняли, очевидно, роль рук. Существо не носило одежды, кроме пояса, на котором висело оружие и какие-то инструменты. Глаза были многофасеточными, как у насекомого. Рот — узкая щель в нижней части вытянутого черепа, уши отсутствовали. На голове подрагивали два отростка, похожие на антенны.

— Каким образом мы можем обращаться с представителями этой расы? — спросил Барнс Нельсона.

Пренебрежительно покачав головой, Шер двинулся вперед, бросив на ходу:

— Это не имеет значения. Нам нечего сказать друг другу. Они знают, что находятся здесь незаконно. Их груз — вот то, что нас интересует.

Оттолкнув командира эдориан, он решительно шагнул в люк. Чужаки расступились, очищая путь, Нельсон и Барнс последовали за ним.

Затхлый воздух эдорианского корабля отдавал болотом. Пол под их ногами был скользким, словно покрытый слизью, проходы — узкими и тесными, подобно подземным туннелям муравейника. Немногочисленные члены команды поспешно отступили при их приближении, нервно подергивая антеннами и шевеля верхними конечностями.

Шер осветил фонариком один из коридоров.

— Сюда. Кажется, тут главный проход.

Командир эдориан шел вплотную за ними. Шер не обращал на чужака внимания. Там, снаружи, земной крейсер уже совершил посадку. Обернувшись к светлому пятну люка, Нельсон увидел солдат, окружавших транспорт.

Впереди коридор перекрывала металлическая дверь. Шер жестом приказал открыть ее. Командир чужаков сделал шаг вперед, он явно не хотел подчиняться. Количество вооруженных эдориан за его спиной увеличилось.

— Они могут оказать сопротивление, — спокойно заметил Нельсон.

Шер нацелил в дверь свой излучатель Слима:

— Я разнесу ее в клочья!

Со стороны эдориан послышалось возбужденное щелканье, но ни один из них не приблизился к двери.

— Ну что ж, хорошо, — угрюмо произнес Шер. Он выстрелил. Дверь разлетелась, наполнив коридор запахом оплавленного металла. Эдориане толпились позади, взволнованно щелкая и треща. Большинство из них покинули внешнюю обшивку и сбежались в корабль, скапливаясь вокруг трех землян.

— Пошли, — сказал Шер, шагнув в зияющую дыру. Нельсон и Барнс двинулись за ним, держа излучатели наготове.

Проход вел вниз. По мере того как они спускались, воздух становился все более тяжелым и густым; эдориане толпой следовали позади.

— Назад! — рявкнул Шер, угрожая излучателем. Эдориане замерли. — Стойте там! — Он повернулся к своим спутникам. — Пошли!

Земляне повернули за угол. Они были в трюме судна. Шер осторожно двинулся вперед. Перед ним стояло несколько охранников. Они подняли оружие.

— Прочь с дороги! — Шер взмахнул своим излучателем. Охранники колебались. — Убирайтесь!

Стражи расступились. Он шагнул вперед — и замер в изумлении.

Перед ними находился груз, который нес корабль. Трюм наполовину занимали тщательно уложенные сферы, мерцающие молочным сиянием, подобные драгоценным жемчужинам невероятной величины. Их были тысячи. Они лежали всюду, куда простирался взгляд. Они тянулись бесконечными рядами в глубь трюма, заливая огромное помещение мягким, опалесцирующим светом.

— Невероятно! — пробормотал Шер.

— Неудивительно, что они пытались пробраться сюда без разрешения, — Барнс сделал глубокий вздох, впиваясь широко раскрытыми глазами в это сказочное великолепие. — Говоря по правде, я бы сделал то же самое. Вы только взгляните на них!

— Какие громадины! — восхищенно произнес Нельсон. Они обменялись взглядами.

— Никогда не видел ничего подобного, — сказал Шер, с изумлением озираясь вокруг. Охранники-эдориане пристально уставились на троицу, держа оружие наготове. Шер подошел к первому ряду жемчужин, уложенных с математической точностью. — Это невозможно! Драгоценности лежат грудами, словно… словно шары для бильярда!

— Может быть, некогда они принадлежали эдорианам, — задумчиво предположил Нельсон, — и их похитили те существа, которые построили города на планетах Сириуса. Теперь эдориане вернули их обратно.

— Интересная мысль, — заметил Барнс. — Тогда легко объяснимо, почему эдориане так быстро нашли их. Вероятно, сохранились какие-то записи или карты.

Шер хмыкнул.

— В любом случае теперь они наши. Все в системе Сириуса принадлежит Земле. Это согласовано, подписано и припечатано.

— Но если их все же похитили у эдориан…

— Они не имеют права посещать систему, объявленную закрытой. У них есть их собственные владения. Это принадлежит Земле… — Шер потянулся к одной из жемчужин. — Хотел бы я знать, сколько она весит…

— Осторожно, капитан. Они могут быть радиоактивными.

Шер коснулся жемчужины.

Эдориане схватили его, пытаясь отшвырнуть назад. Шер яростно сопротивлялся. Один из охранников уцепился за ствол его излучателя и вырвал оружие из рук капитана.

Барнс выстрелил. Там, где стояли стражи, взвился сизый дымок. Нельсон припал на колено, посылая выстрел за выстрелом в сторону входа. Коридор за ним был забит эдорианами. Некоторые подняли оружие. Тонкий раскаленный луч пронзил воздух над головой Нельсона.

— Им не удастся нас заполучить, — процедил Барнс. — Они боятся стрелять. Из-за этих жемчужин.

Эдориане отступили в глубь прохода. Их командир повелительным жестом приказал прекратить огонь.

Шер выхватил у Нельсона и разнес на части группу эдориан. Они откатились еще дальше, выдвинули массивные аварийные щиты и перекрыли ими проход.

— Надо выжечь дыру! — прохрипел капитан, направляя ствол излучателя на стену трюма. — Они хотят замуровать нас тут!

Барнс тоже повернул свой излучатель к стене. Два пучка излучения Слима вошли в металл, как нож в масло. Стена лопнула, разбрызгивая раскаленные капли, в ней зияла большая круглая дыра.

Снаружи высадившиеся с крейсера солдаты открыли огонь по скоплениям эдориан. Те отступали, отстреливаясь, прыгая из стороны в сторону, пытаясь укрыться от потоков губительного излучения. Некоторые ринулись обратно в корабль. Другие, бросив оружие, искали спасения в бегстве. Они разбегались по всем направлениям с паническим щелканьем и верещанием.

Крейсер внезапно ожил; его тяжелые орудия шевельнулись, нацеливаясь на эдорианский транспорт.

— Не стрелять! — рявкнул Шер в микрофон, протискиваясь в дыру. — Оставьте это судно в покое!

— Им конец, — выдохнул Нельсон, спрыгивая на землю. — Безнадежное дело. Они даже не имеют понятия о тактике настоящего боя.

Шер махнул рукой группе солдат.

— Сюда! Поторопитесь, черт вас возьми!

Сияющие молочным светом жемчужины потоком лились через дыру и, подпрыгивая, катились по земле. Груды сокровищ покрыли почву, затопив людей до колен, не давая им двинуться с места.

Барнс коснулся одной опалесцирующей сферы. Жемчужина трепетала и переливалась в его пальцах, сквозь перчатку он чувствовал ее тепло. Барнс поднял ее на свет. Сфера была не прозрачной. В ее молочном сиянии он смог различить какие-то неясные тени неопределенной формы, передвигающиеся в глубине. Жемчужина светилась и слегка пульсировала, словно была живой.

— Неплохая штучка, верно? — ухмыльнулся Нельсон.

— Великолепная. — Барнс поднял другую жемчужину. Кто-то из эдориан выстрелил в него, но промахнулся. — Погляди на них! Тут не меньше нескольких тысяч!

— Нужно связаться с одним из наших торговых кораблей, — сказал Шер. — Я буду спокоен только тогда, когда отправлю их на Землю.

Сражение подходило к концу. Солдаты окружили эдориан, оттесняя их к транспорту.

— А что делать с этими? — кивнул головой Нельсон.

Но капитан не ответил. Он внимательно разглядывал жемчужину, поворачивая ее к свету то одной, то другой стороной.

— Смотрите, — зачарованно прошептал он, — как играют на ее поверхности радужные блики! Вы когда-нибудь видели такое чудо?

Огромный земной транспорт опустился на равнину. Его люки открылись, из них вынырнули кары — целая флотилия низких, широких грузовиков. Плавно переваливаясь, они двинулись к эдорианскому судну. Борта на их платформах откинулись и автоматические погрузчики приготовились к работе.

— Насыпайте! — громыхнул Сильваниус Фрай, шагнув к капитану Шеру. Управляющий «Терра энтерпрайз» вытер лицо необъятным носовым платком в красную клетку. — Отличный улов, капитан. — Он протянул Шеру влажную ладонь, и они пожали друг другу руки.

— Не могу понять, как мы ухитрились их прохлопать, — сказал Шер. — Эдориане обнаруживали их с поразительной легкостью. Мы видели, как они шли от планеты к планете, словно пчелы, собирающие мед. Куда глядели наши исследовательские команды?

Фрай пожал плечами:

— Какое это имеет значение теперь? — он играл жемчужиной, подбрасывая ее в воздух на огромной ладони. — Воображаю, как все женщины на Земле увешают шеи этими штуками или захотят увешать. Через полгода они будут удивляться, как могли жить без них раньше. Таковы люди, капитан, — Фрай сунул жемчужину в карман и добавил: — Думаю, я тоже могу порадовать свою жену.

Солдаты подвели к Шеру командира эдориан. Он стоял молча, не произнося ни звука. Уцелевших эдориан разоружили, после чего им было разрешено заняться работами по очистке обшивки их корабля от остатков корродирующего газа.

— Мы отпускаем вас, — сказал Шер командиру чужаков. — Мы могли бы расстрелять вас как пиратов, но я не вижу в этом необходимости. Отправляйтесь назад и передайте своему правительству, что вашим кораблям лучше держаться подальше от системы Сириуса.

— Он не может понять то, что вы говорите, капитан, — тихо произнес Барнс.

— Я знаю. Это всего лишь формальность. Но главную мысль, он, я думаю, усвоил.

Командир эдориан по-прежнему молчаливо стоял перед Шером.

— Это все, — Шер махнул рукой в сторону эдорианского транспорта. — Иди. Убирайся. Проваливай. И никогда не появляйся тут снова.

Солдаты расступились, и чужак медленно направился к своему кораблю, спустя несколько минут он исчез в темном провале люка. Эдориане, занятые очисткой корпуса, быстро собрали оборудование и последовали за своим командиром.

Люки захлопнулись. Эдорианский корабль вздрогнул, его двигатели взревели. Неуклюже оторвавшись от земли, транспорт поднялся на сотню футов, развернулся носом к зениту и устремился в открытый космос.

Шер проводил корабль взглядом.

— Ну, с этим покончено. — Он опустил глаза на потную физиономию Фрая и направился к крейсеру, жестом пригласив торговца следовать за ним. — Вы полагаете, нашу находку оценят на Земле по достоинству?

— Конечно. Разве могут быть сомнения?

— Нет, — Шер задумчиво покачал головой. — Понимаете, они успели обыскать только шесть планет из десяти. Вероятно, на внутренних мирах этих штук еще больше… Мы начнем там работать, как только груз отправится на Землю. Если эдорианам удалось найти их, мы тоже сумеем это сделать!

Глаза Фрая блеснули:

— Превосходно! Я не сообразил, что здесь, возможно, удастся обнаружить целые залежи!

— Да, — неуверенно произнес Шер, нахмурившись и потирая подбородок. — Во всяком случае, на это можно надеяться…

— Вас что-то беспокоит, капитан?

— Не понимаю, почему мы сами ни разу не наткнулись на них…

Фрай хлопнул его по плечу:

— Не беспокойтесь!

Шер кивнул, однако лицо его оставалось задумчивым.

— И все же я не понимаю, почему мы никогда их не находили… Как вы полагаете, что это значит?

Командир эдорианского судна сидел у панели управления, настраивая передатчик. Когда связь с Контрольной Станцией на второй планете системы Эдорана была установлена, он поднес к шее раструб звукового конуса.

— Плохие новости.

— Что случилось?

— Земляне атаковали нас и захватили остаток груза.

— Сколько еще оставалось на борту?

— Около половины. Мы посетили только шесть планет.

— Неудача. Они отправили груз на Землю?

— Полагаю, да.

Пауза.

— На Земле тепло?

— Достаточно тепло, насколько я знаю.

— Тогда, возможно все будет в порядке. Конечно, мы не собирались использовать Землю, но если они сами…

— Мне не нравится, что земляне захватили значительную часть следующей генерации. По моей вине дальнейшее распространение нашей расы приостановилось.

— Не беспокойтесь. Мы обратимся с просьбой к Матери, чтобы она компенсировала эту потерю.

— Но зачем землянам наши яйца? Я не понимаю их. Мышление землян не подчиняется законам логики… Что ждет их, кроме массы хлопот, когда новое поколение появится на свет? Одна лишь мысль об этом приводит меня в содрогание… А на влажной и теплой планете процесс созревания яиц пойдет быстро, очень быстро…

1953

Перевод М.Нахмансон

Потомок
(Progeny)

Эд Дойл торопился как мог. Он поймал машину, махнул пятьюдесятью кредитками перед носом у водителя-робота, вытер багровое лицо красным носовым платком, рванул ворот и, обливаясь потом и облизывая губы, отчаянно ловил ртом воздух по дороге в клинику.　

Машина плавно притормозила и остановилась у огромного белого купола. Эд выскочил и понесся через три ступеньки, расталкивая посетителей и выздоравливающих пациентов на широкой лестнице. Пулей — надо сказать, весьма тяжелой — он влетел в двери, очутившись в фойе, распугав санитаров и разных важных шишек, занятых своими делами.　

— Где?! — рявкнул Эд, бешено вращая глазами, широко расставив ноги и сжав кулаки. Грудь его бурно вздымалась в мощном хриплом дыхании дикого зверя.　

В фойе повисла тишина. Все повернулись к Эду, бросив свои дела.　

— Где? — не унимался Эд. — Где она? Где они?　

Ему невероятно повезло, что роды у Дженнет прошли именно сегодня. Проксима Центавра далеко от Терры, а рейс оказался не из легких. Не в силах дождаться, когда его ребенок появится на свет, Эд вылетел с Проксимы несколько недель назад и только что прибыл в город. Он укладывал багаж на ленту транспортера в порту, когда курьерский робот доставил сообщение: «Центральная клиника Лос-Анджелеса. Немедленно».　

Эд отправился немедленно. И по дороге, торопясь, как мог, все думал: как же здорово и точно он рассчитал время, почти час в час. Ему это очень нравилось. Эд давно научился радоваться такому умению, за долгие годы работы в колониях, на фронтире, переднем рубеже цивилизации Терры, там, где улицы все еще заливал электрический свет, а двери нужно было открывать рукой.　

Именно к этому привыкнуть было непросто. Эд повернулся к двери за спиной, внезапно почувствовав себя дураком. Дверь он распахнул мощным ударом, не обратив внимания на глазок. Теперь дверь закрывалась сама, медленно скользя на место. Он немного успокоился, убирая платок в карман пиджака. Санитары возвращались к работе, принимаясь за поспешно брошенные дела. Один из них, здоровенный робот последней модели, подкатил к Эду и остановился.　

Робот держал записную книжку как заправский официант. Глаза-фотоэлементы оценивающе разглядывали раскрасневшееся лицо Эда.　

— Могу ли я осведомиться, кого вы ищете, сэр? Кого желаете найти?　

— Свою жену.　

— Как ее зовут, сэр?　

— Дженнет. Дженнет Дойл. Она только что родила.　

Робот сверился с книжкой.　

— Вам сюда, сэр.　

И покатил по коридору. Эд последовал за ним, не в силах сдержать эмоции.　

— Как она? Я успел вовремя? — Он снова забеспокоился.　

— С ней все в порядке, сэр. — Робот поднял металлический манипулятор, и боковая дверь скользнула за стену. — Сюда, сэр.　

Дженнет в синем больничном халате сидела перед столиком красного дерева и что-то быстро говорила; в пальцах зажата сигарета, стройные ноги скрещены. Напротив сидел хорошо одетый доктор и внимательно слушал.　

— Дженнет! — выпалил Эд, переступив порог.　

— Привет, Эд. — Она едва глянула на него. — Ты только что сюда добрался?　

— Да. Ну что? Все прошло? В смысле, все случилось?　

Дженнет рассмеялась, сверкнули ровные белые зубы.　

— Конечно! Проходи, садись. Познакомься, доктор Биш.　

— Здравствуйте, док. — Эд сел напротив них, не зная, куда себя девать. — Так, значит, все закончилось?　

— Событие, которого мы ждали, свершилось, — ответил доктор Биш голосом тонким и стальным.　

Эда как током ударило: доктор-то — робот! Гуманоидной формы робот высшего уровня, не то что обычные работники с металлическими манипуляторами. Как легко его одурачили!.. Что ж, он давно здесь не был. Доктор Биш выглядел плотным и хорошо упитанным; на дружелюбном лице поблескивали очки. Крупные мясистые руки лежали на столе, на пальце — кольцо. Костюмчик в полосочку, галстучек. Запонка с бриллиантом. Наманикюренные ногти. Темные волосы разделены аккуратным пробором.　

А вот голос подкачал. Похоже, им никогда не сделать его звучание по-настоящему человеческим. Сжатый воздух да установка с вращающимися дисками, видимо, не справляются с задачей. Во всем же остальном «доктор» выглядел убедительно.　

— Насколько я знаю, вы проживаете в районе Проксимы, мистер Дойл, — обходительно поинтересовался доктор Биш.　

Эд кивнул:　

— Ага.　

— Весьма далеко! Никогда там не был, но всегда хотелось слетать. Верно ли, что там уже вовсю готовы двигаться на Сириус?　

— Послушайте, док…

— Терпение, Эд. — Дженнет потушила окурок и неодобрительно посмотрела на мужа. За полгода она совсем не изменилась. Миниатюрное бледное лицо, алые губы, холодные глаза, словно голубые льдинки. Фигура — снова совершенная и идеальная. — Сейчас его принесут. На это потребуется несколько минут. Его надо помыть, закапать глаза, сделать волновой снимок мозга.　

— Его? Так это мальчик?

— Конечно. Ты что, забыл? Ты ведь был со мной, когда мне делали снимки. Мы оба согласились. Ты ведь не передумал?

— Уже невозможно ничего изменить, мистер Дойл, — раздался бесстрастный голос доктора Биша, высокий и спокойный. — Ваша жена решила назвать его Питером.

— Питер. — Эд кивнул, словно не веря услышанному. — Ну да. Так мы и решили. Питер. — Он попробовал прочувствовать это слово. — Ага. Здорово. Мне нравится.

Стена внезапно растворилась, стала прозрачной. Эд резко повернулся. Они оказались перед комнатой, залитой ярким светом, наполненной медицинским оборудованием и медиками-роботами в белом. Один из роботов двигался к ним, толкая перед собой тележку. На тележке стоял контейнер, крупный металлический купол.

У Эда участилось дыхание, голова закружилась. Он подошел к прозрачной стене и замер, вглядываясь в металлический купол на тележке.

Доктор Биш поднялся.

— Не желаете ли тоже взглянуть, миссис Дойл?

— Да, да.

Дженнет подошла к прозрачной стене и остановилась рядом с Эдом. Скрестив руки на груди, она оценивающим взглядом смотрела сквозь стену.

Доктор Биш дал знак. Медик опустил манипуляторы в контейнер и поднял оттуда проволочный лоток, крепко удерживая его за рукояти своими магнитными зажимами. На лотке лежал мокрый Питер Дойл, только что вынутый из ванночки, с глазами, широко раскрытыми от изумления. Он весь был розовенький, ну, кроме пушка на самой макушке да огромных голубых глаз. И еще он был крошечный, сморщенный и беззубый, словно древний иссохший старец.

— Господи… — только и нашелся что сказать Эд.

Доктор Биш подал второй знак. Стена скользнула в сторону. Медик-робот вошел в комнату, держа мокрый, капающий лоток на вытянутых манипуляторах. Доктор Биш снял Питера с лотка, поднял и осмотрел. Он все крутил и крутил ребенка в рутах, изучая под разными углами.

— Похоже, все прекрасно, — наконец произнес он.

— Каковы результаты волнового снимка? — спросила Дженнет.

— Результаты удовлетворительные. Можно рассчитывать на чудесные перспективы. Все выглядит весьма многообещающим. Высокоразвит… — Доктор внезапно умолк. — В чем дело, мистер Дойл?

Эд протягивал к нему руки.

— Дайте мне его подержать, док. Я хочу подержать своего сына. — Отец улыбался от уха до уха. — Дайте-ка взгляну, тяжелый? Выглядит здоровячком.

Челюсть доктора Биша отпала от ужаса. Они с Дженнет в изумлении уставились на Эда.

— Эд! — звонко вскрикну ла Дженнет. — Ты что, спятил?

— Боже правый, мистер Дойл! — пробормотал доктор.

Эд недоумевающе заморгал.

— А что?

— Кто бы мог подумать, что вам такое взбредет в голову!

Доктор Биш немедленно передал Питера медику. Робот кинулся вон из комнаты, прямиком к металлическому контейнеру. Затем и тележка, и робот, и контейнер поспешно растворились, а стена грохнулась на место.

Дженнет со злостью схватила Эда за руку.

— Боже мой, Эд, ты что, совсем спятил? Пойдем отсюда. Пойдем скорее, пока ты еще чего-нибудь не выкинул.

— Но…

— Пойдем! — Дженет вымученно улыбнулась доктору Бишу. — Нам пора, доктор. Спасибо за все. И простите его, пожалуйста. Он так долго пробыл там. Вы ведь понимаете, правда?

— Конечно, понимаю, — вежливо ответил доктор Биш. К нему уже вернулось спокойствие. — Надеюсь, мы еще увидимся, миссис Дойл.

Дженнет потащила Эда в коридор.

— Что это тебе в голову взбрело? Мне в жизни так стыдно не было! — На ее щеках горели два багровых пятна. — Я тебя прибить готова.

— Да что, черт возьми…

— Ты же знаешь, что к нему нельзя прикасаться! Ты что, хочешь ребенку жизнь испортить?

— Но…

— Идем.

Они поспешно покинули клинику и вышли на широкие ступени. Теплый солнечный свет заливал все вокруг.

— Трудно вообразить, сколько вреда ты успел причинить. Может, он теперь безнадежно травмирован. Если он вырастет с травмой, станет невротиком, психом, это будет полностью твоя вина.　

Эд вдруг вспомнил и понурился. На него стало жалко смотреть.

— И верно. Я совсем позабыл. Только роботам позволено подходить к детям. Прости, Джен, я замечтался. Но ведь они смогут все исправить.

— Да как ты мог позабыть?

— На Проксе все совсем не так. — Эд, смущенный и подавленный, махнул наземной машине. Водитель остановился прямо перед ними. — Джен, мне чертовски жаль. Словами не передать как. Просто я очень обрадовался. Поехали, посидим за чашечкой кофе, поболтаем. Я хочу знать, что тебе сказал доктор.

Эд взял себе кофе, Дженнет потягивала фраппе с бренди. В «Нимфитовой палате» было темно, как в штольне, и лишь тусклый свет сочился вверх от стола между ними. Стол испускал бледное свечение, и оно растекалось повсюду, словно призрачное излучение без видимого источника. Официантка-робот беззвучно сновала взад-вперед с напитками на подносе.

— Продолжай, — попросил Эд.

— Продолжать? — Дженнет сбросила пиджак с плеч и положила его на спинку стула. Ее грудь мерцала в бледном свечении. — Да особо-то и нечего рассказывать. Все прошло быстро и замечательно. Я почти все время проболтала с доктором Бишем.

— Я так рад, что успел прилететь.

— Кстати, как прошел полет?

— Нормально.

— Ну, летать-то хоть стало получше? Наверное, так же долго, как и раньше.

— Примерно так же.

— Не понимаю, зачем тебе хочется летать в такую даль? Невероятно далеко от всего. Что ты там нашел? Неужели водопроводная арматура пользуется таким спросом?　

— А как без нее? На фронтире-то? Все хотят жить лучше. — Эд невнятно отмахнулся. — Так что он сказал по поводу Питера? Кем он станет? Уже известно? Наверное, пока трудно сказать, да?　

— Он как раз собирался сказать мне, а ты вдруг принялся так себя вести. Позвоню ему по видеофону, когда вернемся домой. С волнограммой ребенка все должно быть в полном порядке. У него прекрасная родословная.　

— Хотя бы по твоей линии, — проворчал Эд.　

— Ты надолго прилетел?　

— Не знаю. Пожалуй, нет. Придется скоро вернуться. Но мне бы так хотелось увидеть его еще раз. — Он с надеждой посмотрел на жену. — Как думаешь, разрешат?　

— Почему нет?　

— Он надолго у них останется?　

— В клинике? Нет, всего несколько дней.　

Эд помолчал.　

— Вообще-то я не про клинику. Я хотел спросить, у них. Когда нам разрешат его забрать? Когда его можно взять домой?　

Повисла тишина. Дженнет закончила с бренди. Откинулась назад, зажгла сигарету. Дымок проплыл над столом к Эду, сливаясь с мутным светом.　

— Эд, боюсь, ты ничего не понял. Ты слишком долго прожил в глуши. Так много всего изменилось со времен твоего детства. Появились новые методы, технологии. Открыто столько всего, о чем и не подозревали. Наконец-то начался серьезный прогресс. Они знают, что делать. У них появилась целая методика воспитания детей. На весь период роста. Воспитание кадров. Учеба. — Она радостно улыбнулась Эду. — Я много об этом читала.　

— Когда нам разрешат его забрать?　

— Через несколько дней Питера переведут из клиники в детский центр обучения. Там ему предстоят испытания и анализы, там определят его скрытые способности и возможности, выяснят направление максимального роста его развития.　

— А потом?　

— А потом его отправят в надлежащее образовательное подразделение, получать оптимальное обучение. Знаешь, Эд, я думаю, из него что-то получится! Я поняла это по лицу доктора Биша. Он как раз расшифровывал волнограмму, когда я вошла. И у него было такое лицо… Как тебе описать? — Она поискала слово. — Почти… почти жадное. Он был в восторге. Он настолько серьезно относится к своей работе, что…　

— Не говори «он». Говори «оно».　

— Право, Эд. Что на тебя нашло?　

— Ничего. — Эд мрачно сверлил взглядом пол. — Продолжай.　

— Ну а дальше они следят, чтобы его обучение двигалось в намеченном направлении. И постоянно проводят экзамены на пригодность. А потом, когда ему будет около девяти, его переведут в…　

— Девяти? В смысле, через девять лет?　

— Ну да.　

— А когда же его отдадут нам?　

— Эд, я думала, ты знаешь. Мне что, надо тебе все объяснять?

— Господи, Джен! Нельзя же терпеть девять лет! — Эд рывком выпрямился. — В жизни о таком не слышал. Девять лет? Да ведь еще девять, и он станет взрослым мужчиной.　

— В том и смысл. — Дженнет наклонилась к нему, опершись голым локтем о стол. — Пока мальчик растет, он должен оставаться с ними, а не с нами. А потом, когда развитие закончится, когда он перестанет быть таким… гибким, мы сможем быть с ним, сколько захотим.　

— Потом? Когда ему стукнет восемнадцать? — Эд вскочил и оттолкнул стул. — Я немедленно вернусь и заберу его,　

— Сядь, Эд. — Широко открытые глаза Джен смотрели спокойно, рука беспечно перекинута через спинку стула. — Сядь и веди себя наконец как взрослый человек.　

— Неужели для тебя это не важно? Неужели тебе плевать?　

— Конечно, важно. Однако это все необходимо. Иначе у него начнутся отклонения в развитии. Это для его блага. Не для нашего. Он существует не для нас. Хочешь, чтобы он вырос проблемным?　

Эд отодвинулся от стола.　

— Пока.　

— Ты куда собрался?　

— Пойду пройдусь. Не могу больше здесь оставаться. Мне здесь не по себе. Увидимся позже.　

Эд двинулся к выходу. Двери открылись, и новоиспеченный отец очутился на улице, залитой сиянием беспощадно палившего полуденного солнца. Эд поморгал, привыкая к ослепительному свету. Мимо тек людской поток. Люди и шум. Он поплыл по течению.　

Эд был ошеломлен. Конечно, он знал, но никогда не думал об этом. Нововведения в воспитании детей. Все это существовало где-то далеко и не касалось его, его ребенка.　

Эд шел и успокаивал себя. Зачем заводиться из-за пустяков? Конечно, Дженнет права. Все это ради блага Питера. Питер не кошка, не собака, не домашнее животное, он существует не для них. Он человек, у него своя жизнь. И учиться он будет для себя, не для них. Учеба — для его развития, для раскрытия его способностей, талантов. Он должен сформироваться, найти и проявить себя.　

Естественно, у роботов получится лучше. У роботов — научный подход к обучению. Образование ребенку дадут согласно рациональным методикам, а не эмоциональным прихотям. Роботы не злятся. Не ворчат, не ноют. Не бьют детей и не кричат на них, не дают противоречивых указаний. Не ссорятся, не используют ребенка в своих целях. И никакого эдипова комплекса у ребенка не появится, если его окружают только роботы.　

Да и вообще никаких комплексов не появится. Давным-давно обнаружилось, что все неврозы приобретаются в детстве вместе с образованием, и именно оттого, как родители дают это образование. Ребенка учат подаалять желания, учат себя вести, наказывают, поощряют. Неврозы, комплексы, отклонения в развитии — все берет корни в субъективных, нерациональных взаимоотношениях ребенка и родителя. И возможно, если исключить родителя из процесса воспитания…　

Родители никогда не умели относиться к своим детям объективно. Их отношение всегда было предвзятым, эмоциональным представлением о том, каким должен быть ребенок. И представление это неизбежно оказывалось неверным. Родители — самые неподходящие наставники своим детям.　

Другое дело роботы. Те изучают ребенка, анализируют его стремления, желания, испытывают способности, проверяют склонности. Робот никогда не заставит ребенка подделываться под кого-то. Ребенка вырастят согласно его собственным талантам. Научное исследование всегда укажет, в какой области лежат желания и стремления ребенка.　

Эд добрался до угла. Мимо неслись машины. Он рассеянно шагнул на дорогу.　

Раздался лязг и скрежет. Перед ним появилась перекладина. Эд остановился. Сработала роботизированная система контроля безопасности.　

— Осторожнее, сэр! — раздался где-то поблизости резкий голос.　

— Простите.　

Эд сделал шаг назад. Перекладина поднялась. Он подождал, пока не сменится сигнал светофора. Так нужно Питеру. Роботы дадут ему правильное образование. А позже, когда закончится рост, когда он перестанет быть таким послушным и сговорчивым…　

— Так лучше для него самого, — пробормотал Эд. Потом повторил уже громче.　

На него обернулись, и Эд покраснел. Ну конечно, так лучше для него самого. Нет никаких сомнений.　

Восемнадцать. Его сын будет не с ним до своего восемнадцатилетия. Он станет почти взрослым.　

Светофор переключился. Все еще погруженный в мысли, Эд пересек улицу вместе с другими пешеходами, стараясь идти точно по переходу. Так лучше для Питера. Но восемнадцать лет — это так долго!　

— Чертовски долго, — хмуро пробормотал Эд. — Невероятно долго.

Доктор 2джи-Уай Биш внимательно разглядывал человека перед собой. Его реле и банки памяти робота пощелкивали, сужая круг распознавания образов, сканер сравнил все возможные комбинации.

— Я помню вас, сэр, — сказал наконец доктор Биш. — Вы — тот человек с Проксимы, с колоний. Дойл, Эдвард Дойл. Погодите-ка. Когда же это было? Должно быть…

— Девять лет назад, — мрачно подсказал Эд Дойл. — Ровно девять лет назад, практически день в день.

Доктор Биш скрестил руки на груди.

— Садитесь, мистер Дойл. Чем могу служить? Как поживает миссис Дойл? Помню, помню, очень привлекательная женщина. Мы так мило пообщались во время родов. Как…

— Доктор Биш, вы знаете, где мой сын?

Доктор Биш помолчал, барабаня пальцами по полированной столешнице красного дерева. Затем прикрыл глаза, однако было видно, что взгляд его умчался вдаль.

— Да. Да, я знаю, где ваш сын, мистер Дойл.

У Эда Дойла отлегло от сердца.

— Отлично. — Он кивнул, облегченно вздыхая.

— Я прекрасно знаю, где находится ваш сын. Я сам отослал его на лос-анджелесскую исследовательскую биостанцию около года назад. Сейчас он　проходит там курс специализированного обучения. Ваш сын, мистер Дойл, проявил исключительные способности. Скажу больше, он — один из немногих, очень немногих, у кого мы обнаружили подлинные возможности.

— Можно мне с ним повидаться?

— Повидаться? В каком смысле?

Дойлу стоило огромного труда сдержаться.

— Полагаю, это вполне понятный термин.

Доктор Биш потер подбородок. Фотоэлемент в его мозгу пожужжал, работая на максимальной скорости, переключатели перераспределяли энергетические потоки, накапливая данные и перескакивая информационные зазоры между секторами, пока он разглядывал человека перед собой.

— Вы желаете осмотреть его? Таково одно из значений этого термина. Или вы желаете с ним поговорить? Иногда этот термин используется для более тесного контакта. Это многозначное слово.

— Я хочу с ним пообщаться.

— Понятно. — Биш достал какие-то бумажки из лотка на столе. — Для начала придется заполнить несколько бланков. Это просто формальность. А сколько времени вы планировали беседовать с ним?

Эд Дойл, не отрывая глаз, смотрел в бесстрастное лицо доктора Биша.

— Я собираюсь общаться с ним несколько часов. Наедине.

— Наедине?

— И чтоб никаких роботов поблизости.

Доктор Биш не ответил. Он поглаживал бланки в руках, приминая их края ногтем.

— Мистер Дойл, — мягко проговорил он, — а в надлежащем ли вы эмоциональном состоянии для посещения сына? Вы ведь недавно вернулись с колоний?

— Я покинул Проксиму три недели назад.

— Значит, в Лос-Анджелес вы прибыли только что.

— Да.

— И вы прибыли специально, чтобы навестить сына? Или у вас есть и другие дела?

— Я прилетел к сыну.

— Мистер Дойл, у Питера сейчас переходный период. Его недавно перевели на биостанцию для повышения квалификации. До сих пор он получал общее образование. То, что у нас называется «неспециализированная ступень». Недавно у него начался новый жизненный этап. В последние шесть месяцев Питер занимался работой повышенной сложности по узкой специальности, в области органической химии. Он будет…

— А ему это нравится?

Биш нахмурился.

— Я вас не понимаю, сэр.

— Как ему эта работа? Это то, чего он сам хочет?

— Мистер Дойл, перед вашим сыном перспектива: стать одним из лучших в мире биохимиков. За все время работы с человеческим видом, занимаясь их обучением и развитием, мы никогда прежде не сталкивались с более гибкой и цельной способностью к обработке данных, выдвижению теорий, форму* лировке результатов, чем у вашего сына. Сделанные замеры показывают: он быстро достигнет профессиональных высот на выбранной стезе. Он пока еще ребенок, мистер Дойл, но именно детей и должно обучать.

Дойл поднялся.

Скажите, где мне найти сына. Мне нужно два часа, мы поговорим, а остальное будет зависеть от него.

— Остальное?

Дойл спохватился и примолк. Сунул руки в карманы. На мрачном багровом лице читалась решимость. За девять лет он набрал веса, потучнел. Жидкие седеющие волосы приобрели стальной отлив. Неглаженая одежда являла собой вид крайне унылый. Сразу видно: упрямец.

Доктор Биш вздохнул.

— Хорошо, мистер Дойл. Вот бланки. Закон позволяет вам наблюдать мальчика, если вы подадите надлежащее заявление.

Поскольку он закончил обучение на неспециализированной ступени, вы сможете пообщаться с ним девяносто минут.

— Наедине?

— Вы можете вывезти его за пределы станции на указанный период.

— Доктор Биш подтолкнул бумаги Дойлу. — Заполните эти документы, и я вызову Питера сюда.

Он поднял немигающий взгляд на человека перед ним.

— Надеюсь, вы будете помнить, что любые переживания на данном этапе могут серьезно повредить развитию ребенка. Он выбрал путь в жизни, мистер Дойл. Теперь надо дать ему пройти по этому пути, не выстраивая преград. Питер общался с нашим техническим персоналом в течение всего периода обучения. Он не привык общаться с другими людьми. Пожалуйста, берегите его.

Дойл не ответил. Он схватил бумаги и выдернул из кармана перьевую авторучку.

Эд едва узнал собственного сына, когда двое роботов вывели мальчика из огромного бетонного здания станции и оставили в нескольких метрах от припаркованной машины Эда.

Отец толкнул дверь.

— Пит!

Сердце его колотилось тяжело и болезненно. Сын подошел к машине, морщась от яркого солнечного света. Было уже около четырех. Легкий ветерок гулял по парковке, шурша какими-то бумажками и мусором.

Питер остановился, стройный и тонкий, как тростинка. Огромные карие глаза были глазами Эда. Волосы светлые, почти белые. Скорее как у Дженнет. Зато подбородок ребенку достался от отца, четко очерченный, ровный, словно высеченный. Эд радостно улыбнулся сыну. Целых девять лет прошло. Целых девять лет прошло с тех пор, как робот-медик поднял лоток с тележки и показал ему крошечное сморщенное дитя, краснее вареного рака.

Питер уже не дитя. Он стал мальчиком, осанистым и гордым, с решительным лицом и огромными ясными глазами.

— Пит, — произнес Эд, — как ты, черт побери?

Мальчик остановился у двери машины. Он спокойно изучал Эда. Взгляд захватил все: машину, робота за рулем, толстяка в помятом твидовом костюме, радостно и нервно улыбающегося ему.

— Садись. Садись сюда. — Эд подвинулся. — Давай. Нам надо кое-куда съездить.

Мальчик снова внимательно посмотрел на него. Внезапно Эд увидел себя со стороны: мешковатый костюм, нечищеная обувь, седая поросль на подбородке. Покраснел, выхватил красный носовой платок и нервно промокнул лоб.

— Я только что с корабля, Пит. Прилетел с Проксимы. Даже не переоделся.　Не совсем свежо выгляжу. Путь был долгим.

Питер кивнул.

— Четыре целых и три десятых светового года, да?

— Три недели лету. Садись. Ну давай, залезай.

Питер скользнул на сиденье рядом. Эд хлопнул дверью.

— Поехали.

Машина тронулась.

— Езжай… — Эд посмотрел за окно. — Езжай вон туда, к холму, вон из города! — Он повернулся к Питу. — Ненавижу большие города. Никак к ним не привыкну.

— Значит, в колониях нет больших городов? — удивился Пит. — Тогда жизнь в мегаполисе тебе непривычна.

Эд уселся поудобнее. Сердце успокаивалось, возвращаясь к нормальному ритму.

— Нет, Пит. Скорее наоборот.

— Как это?

— Я улетел на Проксу именно потому, что ненавижу города.

Питер не ответил. Машина ползла по стальному шоссе в холмы. Впечатляющая махина научной станции раскинулась грудой бетонных блоков прямо под ними. По дороге двигалось несколько машин, но разве их количество сравнишь с тем, что творилось в воздухе! Наземный транспорт вымирал.

Дорога перестала карабкаться вверх. Теперь они катили по вершине холма. По обеим сторонам поднимались деревья и кустарник.

— А здесь здорово, — сообщил Эд.

— Да.

— Ну как… Как ты жил все это время? Я так давно тебя не видел. Только раз. Только когда ты родился.

— Знаю. Есть запись о твоем посещении.

— И как тебе там живется?

— Нормально. Хорошо.

— А они с тобой хорошо обращаются?

— Конечно.

Вскоре Эд наклонился вперед.

— Остановите здесь, — обратился он к роботу за рулем.

Машина замедлила ход, съехала к обочине.

— Сэр, здесь нет ничего…

— Знаю. Высадите нас. Отсюда мы дойдем пешком.

Машина остановилась, дверь неспешно скользнула в сторону. Эд быстро шагнул наружу, на мостовую. Удивленный Питер медленно выбрался за ним.

— Где мы?

— Так, нигде. — Эд хлопнул дверью. — Возвращайтесь в город, — сказал он водителю, — вы нам больше не понадобитесь.

Машина укатила. Эд прошел по обочине. Питер — за ним. Холм полого спускался, у подножия начинался пригород. Перед ними открылся необъятный вид — гигантский мегаполис в предзакатном солнце. Эд потянулся и вдохнул во всю грудь. Сняв пиджак, перебросил его через плечо.

— Пойдем. — Он двинулся вниз по холму. — Давай, давай!

— Куда?

— А погуляем. Подальше от этой треклятой дороги.

Они спускались с холма, осторожно ступая, придерживаясь за траву и корни, торчащие из-под земли. Наконец остановились на пологом участке у здоровенного платана. Эд рухнул наземь, хрипя и вытирая пот с шеи.

— Здесь, Посидим здесь.

Питер неуверенно присел на расстоянии. Синяя рубаха Эда вся пошла пятнами от пота. Он ослабил галстук и расстегнул ворот. Похлопал себя по карманам пиджака. Достал трубку и табак. Питер удивленно наблюдал, как отец разжег трубку здоровенной серной спичкой.

— Что это?

— Это? Моя трубка. Эд счастливо осклабился, посасывая мундштук. — Ты что. никогда трубки не видел?

— Нет.

— Добрая трубочка. Купил, когда впервые полетел на Проксиму. Ох и давно это было. Пит. Двадцать пять лет назад. Мне тогда девятнадцать стукнуло. Всего в два раза старше тебя.

Он убрал табак, устроился поудобнее и помрачнел, задумавшись о чем-то.

— Всего девятнадцать. И работал я сантехником. Чинил да продавал, когда удавалось. «Сантехника с Терры». Тогда повсюду были эти здоровенные плакаты. Безграничные возможности. Неизведанные земли. Заработай миллион. Золото лежит под ногами.

Эд рассмеялся.

— И что, подучилось?

— Не жалуюсь. Совсем даже не жалуюсь. У меня сейчас, знаешь ли, свой бизнес. Обслуживаю всю систему Проксимы. Чиним, обслуживаем, строим, возводим. На меня работают шестьсот человек. Но времени на это ушло изрядно. И нелегко далось.

— Представляю.

— Проголодался?

Питер обернулся.

— Чего?

— Есть хочешь? — Эд вытащил из пиджака коричневый кулек и развернул. — У меня осталась парочка бутербродов с рейса. Когда возвращаюсь с Проксы, всегда прихватываю с собой пожевать. Терпеть не люблю столовок. Обдираловка. — Он протянул сверток. — Угостишься?

— Спасибо, нет.

Эд взял бутерброд и принялся нервно жевать, поглядывая на сына. Питер безмолвно сидел на некотором расстоянии, уставившись немигающим взглядом в какую-то одному ему ведомую точку. Выражение на гладком, приятном лице напрочь отсутствовало.

— Ты хорошо себя чувствуешь, сынок? — спросил Эд.

— Да.

— Ты ведь не замерз, а?

— Нет.

— Нельзя простывать.

В траве перед ними промелькнула белка, торопясь к платану. Эд швырнул ей кусочек бутерброда. Белка испуганно метнулась в сторону, но затем осторожно вернулась. Вытянулась на задних лапках и, распушив серый хвост, поругалась на отца с сыном.

Эд рассмеялся.

— Ты только посмотри на нее! А ты белок-то раньше видел?

— Кажется, нет.

Белка улепетнула, не забыв прихватить и кусочек бутерброда, — только хвост мелькнул в кустарнике.　

— А вот на Проксе белки не водятся, — вздохнул Эд.

— Ясно.

— Здорово вот так, иногда, возвращаться на Терру. Повидаться с прошлым. Только вот оно уходит.

— Уходит?

— Совсем уходит. Исчезает. Терра все время меняется. — Эд обвел рукой контур холма. — И этого когда-нибудь не станет. Деревья срубят. Склон сровняют. Все, что мы видим вокруг, снимут да перенесут на побережье, заткнуть какую-нибудь дыру.

— Это за пределами программы.

— Чего?

— Я не получаю информацию такого рода. Полагаю, доктор Биш сказал тебе. Я обучаюсь биохимии.

— Знаю, — вздохнул Эд. — Слушай, а как ты вообще с этой ерундой связался? С биохимией этой?

— Тестирование показало, что мои способности проявляются в данной области.

— Ну а самому-то тебе нравится?

— Странный вопрос. Конечно, мне нравится то, что я делаю. Это работа, к которой я пригоден.

— А для меня выглядит просто смешным, чертовски смешным подтолкнуть девятилетнего ребенка к чему-то подобному.

— Почему?

— Ну и вопрос, Пит! Когда мне было девять, я ни минуты не сидел на месте. Носился по школе — в основном, правда, носился подальше от школы… Слонялся там да сям. Играл. Читал. Постоянно ошивался возле ракетодрома. — Отец задумался. — Да чем только не занимался. В шестнадцать я удрал на Марс. Работал на кухне. Оттуда двинул на Ганимед. Но на Ганимеде с работой было туго. И раз делать там было нечего, отправился на Проксу. Отправился на большущем грузовике и отрабатывал свой билет на корабле.　

— И остался на Проксиме?

— Ага. Там теперь мой дом. Мне там нравится. Оттуда мы начинаем колонизацию Сириуса. — Эд приосанился. — У меня там филиальчик, в системе Сириуса. Небольшое предприятие по розничной продаже и обслуживанию.

— Сириус находится в восьми целых восьми десятых световых лет от Солнечной системы.

— Да, путь неблизкий. Отсюда семь недель лету. Опасный маршрут. Метеоры — роями, всю дорогу не соскучишься.

— Представляю.

— А знаешь, чего бы мне хотелось? — Эд повернулся к сыну, и лицо его ожило от надежды и нахлынувшего чувства. — Я вот подумал. Может, мне туда отправиться? На Сириус. Местечко у нас там вполне уютненькое. Я сам проектировал, чтобы подошло к характеристикам системы.

Питер кивнул.

— Пит…

— Да?

— Что скажешь, не хотел бы туда прогуляться? Прогуляться на Сириус, просто посмотреть. Там хорошо. Четыре пустые планеты. Нетронутые. Места вдоволь. На целые километры кругом скалы, горы да океаны. И никого! Только несколько семей колонистов да немного строительства. Широченные равнины.　

— В каком смысле — прогуляться?　

— В смысле, добраться до Сириуса. — Эд побледнел. Губы его задергались. — Вдруг, думаю, ты хочешь слетать со мной да посмотреть, как там все. Сейчас Сириус напоминает мне Проксу лет двадцать пять назад. Хорошо и чисто. Никаких городов.

Питер улыбнулся.

— Ты чего улыбаешься?

— Так, ничего. — Питер неожиданно поднялся. — Если нам придется возвращаться на станцию пешком, то, наверное, пора отправляться. Уже поздно.

— Нуда. — Эд попытался подняться на ноги. — Ну да, только…

— Когда ты снова вернешься в Солнечную систему?

— Вернусь? — Эд плелся за сыном. Питер уже поднимался на холм, к дороге. — Пожалуйста, не торопись.

Питер пошел медленнее, и Эд догнал сына.

— Я не знаю, когда вернусь. Я нечасто сюда прилетаю. Здесь у меня никого нет. С тех пор, как мы с Джен разошлись. Да и вообще, в этот раз я прилетел сюда только для того, чтобы…

— Нам сюда. — Питер пошел по дороге.

Эд поспешил за ним, затягивая галстук, надевая пиджак и пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

— Так что скажешь, Питер? Махнем на Сириус вдвоем? Увидишь, там здорово. Можем работать там вместе. Ты и я. Если захочешь.

— У меня уже есть работа.

— Эта дурацкая химия?

Питер снова улыбнулся.

Эд нахмурился, багровое лицо потемнело.

— Чему ты улыбаешься? — потребовал он ответа. — Что такого смешного?

— Да ничего, — сказал Питер, — незачем так волноваться. Нам еще долго идти. — Он немного прибавил ходу, гибкое тело покачивалось в такт длинным, ровным шагам. — Уже поздно. Нам придется поторопиться.

Доктор Биш сверился с наручными часами, сдвинув рукав пиджака в полосочку.

— Я рад, что ты вернулся.

— Он отослал машину, — извинился Питер, — и нам пришлось пешком спускаться с холма.

За окном уже совсем стемнело. Фонари на станции зажглись автоматически, осветив ровные ряды строений и лабораторий.

Доктор Биш поднялся из-за стола.

— Подпиши здесь, Питер. Внизу.

Питер подписал.

— А что это?

— Сим удостоверяется, что ты повидался с ним согласно законодательству. А мы никоим образом не пытались препятствовать.

Питер вернул бумагу. Биш положил ее в папку с остальными. Питер двинулся к выходу из кабинета доктора.

— Я пошел в кафе на ужин.

— Ты не ел?

— Нет.

Доктор Бит скрестил руки на груди, внимательно разглядывая мальчика.

— Так что ты думаешь о нем? — спросил доктор. — Вот ты и повидал отца в первый раз в жизни. Наверное, странные, незнакомые ощущения. Ты так долго пробыл с нами, и учился, и работал.

— Это было… необычно.

— Получил ли ты впечатления? Может, заметил что-то особенное?

— Он движим эмоциями. Во всем, что он говорил и делал, присутствовала субъективная иррациональность. Поведенческие искажения по всему спектру.

— Что-нибудь еще?

Питер помолчал, не отходя от двери. А потом улыбнулся.

— Да, еще одно.

— Что же?

— Я заметил, — Питер рассмеялся, — я заметил, что вокруг него витает какой-то постоянный резкий запах.

— Боюсь, они все пахнут, — ответил доктор Биш. — Это работа определенных кожных желез. Продукты отхода выводятся из крови. Ты привыкнешь, когда подольше с ними пообщаешься.

— А я должен с ними общаться?

— Они с тобой одного вида. А как еще ты сможешь с ними работать? Все твое обучение построено с учетом этого. И когда мы передадим тебе все наши знания, ты…

— Этот резкий запах мне кое-что напомнил. Я все думал и думал, пока мы были вместе. Пытался вспомнить, что конкретно.

— Теперь ты определил природу запаха?

Питер задумался. Думал он долго, уйдя в себя. Личико наморщилось в потугах. Доктор Биш терпеливо ждал за столом, скрестив руки. Система автоматического обогрева включилась на ночь, наполняя комнату мягким теплым свечением, обволакивающим их обоих.

— Да, определил! — внезапно воскликнул Питер.

— Что же это?

— Животные в биолаборатории. Они пахнут точно так же. У него такой же запах, как и у подопытных животных.

Они взглянули друг на друга — робот-врач и многообещающий мальчик. Оба улыбнулись тайной, понятной лишь им двоим улыбкой. Улыбкой полного взаимопонимания.

— Как я тебя понимаю, — сказал доктор Биш. — Как хорошо я тебя понимаю.

1954

Перевод С.Лобанова

Некоторые формы жизни
(Some Kinds of Life)

— Джоан, сил моих больше нет!

Даже через настенный динамик в голосе мужа отчетливо слышалось раздражение. Джоан Кларк, мигом забыв про видеон, побежала в спальню. Боб, весь красный от злости, тиранил платяной шкаф. Пиджаки и костюмы, сорванные с вешалки, так и летели на кровать.

— Что потерял?

— Форму. Да где же она?

— Все там. Пусти, я сама посмотрю.

Сердитый Боб шагнул в сторону. Джоан протиснулась к шкафу и включила автосортировщик. Перед глазами поплыла вереница пиджаков.

Было часов девять утра, теплый апрельский денек. Ни единое облачко не пятнало голубого неба. Вокруг дома чернела земля, не просохшая после вчерашнего дождя. Уже пробились первые зеленые побеги. Темной лентой лежал мокрый асфальт. Широкие газоны блестели на солнце.

— Вот она. — Джоан выключила сортировщик. Упавшую в руки форму она протянула мужу. — Не злись так, хорошо?

— Спасибо, — смущенно улыбнулся Боб. Проведя рукой по пиджаку, он снова нахмурился. — Она же вся мятая. А я-то рассчитывал, ты ее почистишь.

— Да не переживай ты. — Джоан запустила уборку постели. Механизм принялся расправлять белье. Одеяло аккуратно натянулось поверх подушек. — Обвисится, будет как новенькая. Боб, ну разве можно быть таким нервным?

— Прости, милая, — буркнул муж.

— Что случилось? — Подойдя к нему, Джоан положила руку на широкое плечо. — Тебя что-то тревожит?

— Нет.

— Рассказывай.

Боб стал расстегивать пуговицы на форме.

— В принципе, ничего. Не хотел, чтобы ты переживала. Мне вчера на работу звонил Эриксон. Говорит, нашу группу снова отправляют наверх. Они теперь засылают по две группы зараз. А я надеялся, меня теперь с полгода не будут дергать.

— Ой, Боб! Что же ты сразу не сказал?

— Мы с Эриксоном долго говорили. Я ему, мол, сколько можно, я только что вернулся. А он отвечает: «Знаю, понимаю, тысяча извинений, но я здесь бессилен. Мы все в одной лодке. В любом случае, это ненадолго. Вполне возможно, что марсианский вопрос скоро разрешится. Там все на взводе». Вот как он сказал. Эриксон вообще душевный мужик, что редкость для руководителя сектора.

— Тебе… когда выходить?

Боб посмотрел на часы.

— На поле надо прибыть к полудню. Так что у меня еще часа три.

— А назад когда тебя ждать?

— Ну, через пару дней, если без накладок. Ты же знаешь, как оно бывает. По-всякому. Помнишь, в прошлом октябре я застрял там на целую неделю? Но это исключение. Они тасуют группы так быстро, что мы летим назад, не успев толком взлететь.

Из кухни вышел Томми.

— Привет, пап. — На глаза ему попалась форма. — Что, ваша группа снова летит?

— Есть такое дело.

Томми ухмыльнулся до ушей, как и положено восторженному подростку.

— Будете наводить порядок на Марсе? Я слежу за новостями по видеону. Эти марсиане похожи на вязанку сухих веточек. Вы их там разнесете на раз-два.

Засмеявшись, Боб похлопал сына по спине.

— Это ты им говори.

— Так я бы с радостью, берите меня с собой.

Улыбка сползла у Боба с лица. Взгляд застыл.

— Ни за что. Не смей так говорить.

Повисла неуютная тишина.

— Да я что, я ничего, — буркнул Томми.

Боб от души засмеялся.

— Проехали. А теперь выметайтесь, мне нужно переодеться.

Джоан с Томми вышли из комнаты. Дверной проем закрыла скользнувшая сбоку дверь. Боб уронил халат и пижаму на кровать, быстро облачился в темно-зеленую форму и зашнуровал сапоги.

В коридоре его встретила Джоан с чемоданом в руках.

— Твои вещи, — сказала она.

— Спасибо. — Боб забрал у нее чемодан. — Проводи меня до машины.

Томми уже уткнулся в видеон, у него начались занятия. На экране был　урок биологии.

Машина Боба стояла на обочине. Едва они с Джоан подошли к ней, как распахнулась дверь. Боб забросил чемодан внутрь и сел за руль.

— С марсианами обязательно воевать? — внезапно спросила Джоан. — Боб, скажи мне. Объясни, почему?

Боб раскурил сигарету. По кабине поплыл серый дым.

— Почему? А то ты сама не знаешь. — Широкой ладонью он похлопал по внушительной приборной доске автомобиля. — Вот из-за этого.

— В смысле?

— В рулевом автомате используется рексероид. Во всей Солнечной системе месторождения рексероида есть только на Марсе. Потеряем Марс — потеряем и это. — Он огладил блестящую приборную доску. — И как мы будем жить дальше? Скажи мне.

— А к ручному управлению вернуться нельзя?

— Еще десять лет назад было можно. Тогда машина выжимала меньше сотни миль в час. В наши дни человек не в состоянии уследить за дорогой. Чтобы управлять вручную, придется серьезно сбавить скорость.

— Разве это сложно?

Боб засмеялся.

— Солнышко, отсюда до города девяносто миль. Ты всерьез считаешь, что я смогу там работать, если буду добираться со скоростью в тридцать пять миль в час? Да мне придется полжизни проводить в дороге.

Джоан молчала.

— Понимаешь, нам нужен этот чертов рексероид. На нем основана вся наша управляющая техника. Мы от него зависим. Деваться нам некуда. Добыча на Марсе должна продолжаться. Оставить месторождения рексероида марсианам мы не имеем права. Ясно?

— Ясно. А в прошлом году был крион с Венеры. Он тоже нам нужен. По этому ты там воевал.

— Милая, благодаря криону стены домов поддерживают температурный режим. Крион — единственная в природе неживая материя, адаптирующаяся к переменам температуры. Исчезни он, нам придется снова топить печи. Как делал еще мой дед.

— А годом ранее был лонолит с Плутона.

— Лонолит — единственный известный нам металл с истинной памятью. Из него делаются блоки памяти для вычислителей. Без лонолита мы не смо жем делать компьютеры. Сама понимаешь, без них нам придется туго.

— Понимаю.

Солнышко, ты же знаешь, я не хочу никуда лететь. Но я должен. И не только я. — Боб махнул в сторону дома. — Готова от всего этого отказаться? Жить по старинке?

— Нет. — Джоан отошла от машины. — Ладно, Боб. Ждать тебя через пару дней?

— Надеюсь. Проблема скоро должна решиться. Собирают практически все группы из Нью-Йорка. Группы из Берлина и Осло уже на месте. Мы управимся быстро.

— Удачи.

— Спасибо. — Боб закрыл дверь. Автоматически завелся мотор. — Попрощайся за меня с Томми.

Под управлением автоматики машина тронулась, набирая скорость, и аккуратно влилась в поток на шоссе. Вскоре она окончательно пропала в сверкающей ленте трафика, протянувшейся к далекому городу. Джоан, проводив мужа взглядом, тихо пошла в дом.

Боб с Марса так и не вернулся, и главой семьи, если можно так выразиться, стал Томми. Джоан выбила для него освобождение от школы, и вскоре он пошел работать лаборантом в Правительственном исследовательском проекте, расположенном в нескольких милях от дома.

Как-то раз их навестил Брайан Эриксон, руководитель сектора, проверить, как у них дела.

— Мило тут у вас, — заметил он, осматривая комнаты.

Томми надулся от гордости.

— Правда? Я тоже так думаю. Присаживайтесь, будьте как дома.

— Спасибо. — Эриксон заглянул на кухню. Кухня как раз создавала еду для ужина. — Внушительно.

Томми подошел и встал рядом.

— Видите прибор над плитой?

— И что он делает?

— Это кухонный селектор. Каждый день подбирает новое сочетание блюд. Больше не нужно придумывать самим.

— Потрясающе. — Эриксон посмотрел на Томми. — У тебя, я смотрю, все в порядке.

Джоан оторвала взгляд от видеона.

— Лучше не бывает. — Голос ее звучал плоско, безжизненно.

Эриксон, фыркнув, вернулся в гостиную.

— Ладно, мне пора бежать.

— Что вам было нужно? — спросила Джоан.

— Да ничего, миссис Кларк. — Эриксон, крупный, краснолицый мужчина лет сорока, задержался в дверях. — Впрочем, есть одно дело.

— Какое? — В голосе не прибавилось никаких чувств.

— Том, а ты уже получил военное удостоверение?

— Я? Военное удостоверение?

— По закону ты обязан зарегистрироваться в отряде нашего сектора, моего сектора. — Эриксон полез в карман. — У меня с собой есть пустые бланки.

— Во как! — с легким испугом сказал Томми. — Так рано? Я-то думал, до восемнадцати не призывают.

— Правила поменялись. Нам сильно досталось на Марсе. В некоторых секторах недобор. Приходится опускать планку. — Эриксон душевно улыбнулся. — У нас хороший сектор. Мы неплохо проводим время, маршируем, изучаем новую технику. Я наконец выбил у Вашингтона целую эскадрилью реактивных микроистребителей. Так что у нас каждому достанется собственный истребитель.

У Томми загорелись глаза.

— Что, правда?

— Скажу больше, пилот может летать на истребителе домой на выходные. Будешь ставить его у себя на газоне.

— Честное слово? — Томми радостно уселся заполнять бланк.

— Да, мы неплохо развлекаемся, — пробормотал Эриксон.

— Пока нет войны, — тихо сказала Джоан.

— Что, простите, миссис Кларк?

— Нет, ничего.

Эриксон взял заполненный бланк и спрятал в кошелек.

— Кстати, — сказал он.

Томми с матерью повернулись к нему.

— Вы, наверное, смотрели по видеону новости про войну за глеко. Так что вы уже в курсе.

— Войну за глеко?

— Единственный источник глеко — Каллисто. Его добывают из шкур местного зверя. У нас вышел небольшой конфликт с местными. Они требуют…

— Что это за глеко? — глухо спросила Джоан.

— Материал, благодаря которому входная дверь открывается только от вашей руки. Он запоминает характерную структуру нажатия. Кроме этих зверей, его нигде нет.

Повисла такая плотная тишина, что ее можно было резать ножом.

— Наверное, мне пора. — Эриксон шагнул к двери. — Пока, Том, ждем тебя на следующих сборах, да?

— Ага, — буркнул Том.

— Спокойной ночи. — Эриксон вышел, закрыв за собой дверь.

— Но я должен лететь! — воскликнул Томми.

— Почему?

— Весь сектор выдвигается. Это обязательно.

Джоан уставилась в окно.

— Так нельзя.

— Если я не полечу, мы потеряем Каллисто. А если мы потеряем Каллисто…

— Знаю-знаю. Нам снова придется таскать в кармане ключи. Как делали еще деды.

— Именно. — Томми выпятил грудь и повел плечами. — Как я тебе?

Джоан не проронила ни слова.

— Как я смотрюсь? Красавец?

В темно-зеленой форме Томми выглядел отлично. Поджарый, с хорошей осанкой, он выгодно отличался от Боба. Боб в ту пору уже располнел. И волосы у него поредели. А Томми мог похвастаться густой черной шевелюрой. Щеки порозовели от возбуждения, голубые глаза сверкали. Он водрузил на голову шлем и защелкнул ремень.

— Все как надо? — требовательно спросил он.

— Да, замечательно, — кивнула Джоан.

— Поцелуй меня на прощание. Меня ждет Каллисто. Вернусь через пару дней.

— Пока, сын.

— Ты как будто не рада.

— Да, — сказала Джоан. — Я совсем не рада.

С Каллисто Томми вернулся благополучно, но из-за неполадки в микроистребителе война за тректон на Европе стала для него последним вылетом.

— Тректон используют в экранах видеонов, — объяснял его матери Брайан Эриксон. — Очень важный ресурс.

— Понимаю.

— Сама знаешь, как важны видеоны. На них построено наше образование и массовая информация. Днем дети смотрят школьные программы, а вечером увеселительные каналы. Ты же не хочешь, чтобы мы вернулись…

— Нет, конечно же нет, прости. — Джоан сделала знак рукой, и в комнату скользнул столик с дымящимся кофейником. — Сахар? Сливки?

— Сахар, пожалуйста.

Эриксон расположился на диване. Он молча сидел, помешивал кофе и подносил чашку к губам. В доме царила тишина. Стоял поздний вечер, ближе к одиннадцати. Шторы были задернуты. В углу тихо бормотал видеон. Мир за стенами дома погрузился во тьму, ни одно движение не нарушало безмолвия, разве что слабый ветерок шевелил кедры, растущие по краю участка.

— Как на ваших фронтах, есть перемены? — вскоре спросила Джоан, оправляя юбку.

— Перемены на фронтах? — задумался Эриксон. — Ну, есть подвижки в войне за идериум.

— Это где?

— На Нептуне. Идериум добывают на Нептуне.

— И что делают из идериума? — Голос Джоан звучал слабо, потерянно, словно она говорила из дальних далей.

Лицо ее сковало страдание, эдакая измученная бледность. Будто маска прилипла, застыла навсегда, и женщина смотрит на мир из темных глубин, сквозь прорези глаз.

— Идериум нужен для новостных автоматов, — объяснил Эриксон. — Благодаря прослойке идериума они мгновенно фиксируют все события и выводят их на экран видеона. Без идериума нам снова понадобятся журналисты, которые будут писать новости вручную. А ведь они привносят собственное отношение. Предвзятость. Обществу нужны новостные автоматы на идериуме.

Джоан кивнула.

— Что-нибудь еще происходит?

— В принципе, ничего. Поговаривают, намечаются проблемы на Меркурии.

— А что мы добываем на Меркурии?

— Амбролин. Все наши селекторы работают благодаря амбролину. Вот у вас в кухне стоит селектор, он выбирает, какие блюда приготовить. Для него нужен амбролин.

Пустой взгляд Джоан уперся в дно кофейной чашки.

— И что, меркурианцы нападают на нас?

— Там сейчас бунты, всякие беспорядки. Отряды некоторых секторов уже выдвинулись туда. Парижский отряд, и Московский тоже. Внушительная сила.

На некоторое время повисла тишина.

— Брайан, я чувствую, что ты пришел ко мне не просто так, — нарушила ее Джоан.

— Да что ты такое говоришь?

— Я уверена. Чего тебе надо?

Эриксон вспыхнул, его добродушное лицо налилось краской.

— Джоан, ты очень проницательна. Я и в самом деле пришел с определенной целью.

— С какой?

Эриксон достал из кармана сложенную распечатку и передал ее Джоан.

— Пойми, я тут ни при чем. Я лишь винтик в большой машине. — Он нервно пожевал губу. — В войне за тректон мы понесли большие потери. Вот в чем дело. Ходят слухи, нашим сейчас приходится туго. Поэтому изыскивают последние резервы.

— И что это значит? — Джоан вернула Эриксонову распечатку. — Я не понимаю ваши юридические словеса.

— Здесь сказано, что призыву теперь подлежат и женщины, если в семье, так сказать, нет ни одного мужчины.

— А, понятно.

Исполнив свой долг, Эриксон испытал большое облегчение. Он вскочил с места.

— Мне пора бежать. Я заглянул, так сказать, ознакомить тебя с приказом. Мы обязаны довести его до всех.

Эриксон убрал бумагу в карман. Выглядел он усталым донельзя.

— Людей совсем не осталось, да?

— В каком смысле?

— Сперва забирали мужчин. Потом детей. Теперь женщин. Больше никого нет. Практически никого.

— Что-то в этом роде. Ну, на это есть причины. Мы обязаны удерживать позиции. Материалы должны поступать. Они нам нужны.

— Понимаю. — Джоан медленно встала. — Увидимся, Брайан.

— Да, я на неделе буду неподалеку. Загляну к тебе.

Брайан Эриксон вернулся, когда на Сатурне разразилась война за нимфит. Он сконфуженно улыбнулся миссис Кларк, открывшей дверь.

— Извини, что врываюсь в такую рань, — сказал он. — Я очень спешу. Ношусь по всему сектору как угорелый.

— Что такое? — Джоан впустила его в дом. Эриксон был в светло-зеленой форме руководителя сектора, с серебряными погонами. Джоан встретила его в халате.

— Как у тебя тут уютно и тепло, — сказал Эриксон, грея руки о стену. Снаружи стоял солнечный и морозный ноябрьский денек. Повсюду белым и холодным одеялом лежал снег. Голые ветви деревьев покрылись инеем. Поток машин на шоссе давно иссяк. Некому было ездить в город. Наземные машины застыли в гаражах.

— Ты должна была слышать о проблемах на Сатурне, — пробурчал Эриксон.

— Да, по видеону показывали кадры оттуда.

— Там сейчас большой переполох. И эти здоровенные тамошние аборигены. Ей-богу, футов пятьдесят ростом.

Джоан с отсутствующим видом кивнула и потерла глаза.

— Как жаль, что нам от них что-то нужно. Брайан, ты уже завтракал?

— Да, спасибо. — Эриксон встал к стене спиной. — Как приятно зайти в тепло. Ты хорошо следишь за домом, поддерживаешь порядок. Жаль, что моя жена так не умеет.

Джоан подошла к окну и раздвинула шторы.

— И что мы забыли на Сатурне?

— В первую очередь нимфит. Без остального мы могли бы обойтись. Но нимфит незаменим.

— Для чего он нужен?

— Для аппаратов проверки профпригодности. Без нимфита мы бы не смогли узнать, кого назначать на всякие должности, включая президента Мирового совета.

— Понятно.

— Устройства на нимфите определяют, на что способен человек и какую работу надо ему поручить. Нимфит — один из столпов современного общества. Благодаря ему у нас каждый на своем месте. Если его поставки оборвутся…

— И кроме Сатурна, его нигде нет?

— Боюсь, что так. И вот местные взбунтовались, пытаются захватить нимфитовые шахты. Нас ждет тяжелая схватка. Они здоровые. Правительство собирает всех, кого можно.

У Джоан отвисла челюсть.

— Всех? — Ладонь взлетела ко рту. — Женщин тоже?

— Боюсь, что так. Прости, Джоан. Ты знаешь, это не я придумал. Такой выход всем не по душе. Но если мы хотим сохранить то, что имеем…

— Но кто же останется?

Эриксон не ответил. Сидя за столом, он заполнял бланк. Протянул его Джоан. Та взяла привычным движением.

— Твое военное удостоверение.

— Кто останется? — переспросила Джоан. — Скажи! Хоть кто-нибудь останется?

На Землю с ревом и грохотом опустилась ракета с Ориона. Выпускные клапаны исторгали облака выхлопов, но вскоре сопла остыли, и все смолкло.

Какое-то время стояла тишина. Потом люк медленно провернулся и исчез в недрах ракеты. Н’тгари-3 осторожно вылез наружу, размахивая перед собой атмосферным анализатором.

— Какие результаты? — осведомился его напарник, мысленно дотянувшись до Н’тгари-3.

— Для дыхания не годится, маловато кислорода. Для нас. Но какая-нибудь жизнь вполне может существовать. — Н’тгари-3 окинул взглядом холмы, долины, далекий горизонт. — Очень уж здесь тихо.

— Ни звука. И других следов жизни тоже нет. — Напарник присоединился к Н’тгари-3. — А что это там?　

— Где? — спросил Н’тгари-3.

— Вон, смотри. — Люси’н-6 повел центральной антенной. — Видишь?

— Похоже на искусственные сооружения. Какие-то постройки.

Орионцы подтянули катер к люку и спустили его на землю. Н’тгари-3 сел за руль, и они направились по равнине к возвышению на горизонте. Повсюду были растения, некоторые высокие и твердые, другие маленькие, нежные увенчанные цветами всех оттенков.

— Множество неподвижных форм, — отметил Люси’н-6.

Они заехали на поле серо-оранжевых растений. Тысячи стеблей, абсолютно похожих друг на друга, торчали ровными рядами.

— Скорее всего, растения посажены специально, — пробормотал Н’тгари-3.

— Притормози. Подъезжаем к строению.

Н’тгари-3 сбавил скорость практически до нуля. Преисполненные любопытства орионцы свесились с левого борта.

Перед ними выросла симпатичная постройка, окруженная растениями всех видов — высокими растениями, участками низких растений, пятнами растений с изумительными цветами. Сама постройка, несомненный артефакт развитой культуры, радовала зрение.

Н’тгари-З выскочил из катера.

— Возможно, мы с минуты на минуту увидим легендарных существ с Земли. С этими словами он побежал сперва по участку низких растений, потом　по гладкой полосе твердого материала, прямо к входу в постройку. Люси’н-б бросился следом. Они уперлись в дверь.

— Как это открывается? — поинтересовался Люси’н-6.

Они выжгли в замке аккуратное отверстие, и дверь скользнула вбок. Автоматически включился свет. От стен исходило тепло.

— Какая высокая технология! Очень, очень продвинутая.

Они бродили по комнатам, изучая видеон, затейливые аппараты на кухне, мебель в спальне, шторы, стулья, кровать.

— Но где же земляне? — наконец спросил Н’тгари-3.

— Наверняка могут вернуться в любой момент.

Н’тгари-3 бродил из угла в угол.

— У меня странное чувство. Прямо антенна на голове шевелится. Неуютное такое чувство. — Он запнулся. — А может так быть, что они не вернутся?

— С чего бы?

Люси’н-б полез ковыряться в видеоне.

— Это вряд ли. Давай подождем их. Обязательно вернутся.

Н’тгари-3 нервно уставился в окно.

— Я их не вижу. Но они должны быть неподалеку. Не могли же они взять и уйти, бросив все это? Куда они подевались? И зачем?

— Вернутся. — Люси’н-6 что-то нажал, и экран видеона заполнила рябь статики. — Дурацкое устройство.

— Сдается мне, не вернутся.

— Если земляне не вернутся, — задумчиво сказал Люси’н-6, щелкая кнопками видеона, — это будет величайшая загадка археологии.

— Я буду искать их дальше, — невозмутимо заявил Н’тгари-3.

1953

Перевод А.Скобина

Марсиане идут
(Martians Come in Clouds)

Хмурый и дрожащий, Тэд Барнс швырнул на кресло газету и куртку.

— Еще один рой, — буркнул он, — подумать только, целый рой! На крыше у Джонсонов. Снимали длинным шестом.

Лина подошла и убрала куртку в шкаф.

— Как хорошо, что ты вернулся вовремя.

— Видела б ты его. — Тэд рухнул на диван и зашарил по карманам в поисках сигарет. — Меня аж передернуло. Бог свидетель, струхнул я не на шутку.

Тэд закурил, его окутала серая дымка. Дрожь в руках понемногу отступала. Он вытер пот над губой и ослабил узел галстука.

— Что на ужин?

— Ветчина.

Лина наклонилась поцеловать мужа.

— Где достала?

— Нигде. — Лина отправилась на кухню. — Это та банка, что дала твоя мать. Сколько можно ее беречь?　

Проводив глазами Лину — стройную и миловидную, в ярком ситцевом фартуке, — Тэд вздохнул и откинулся на спинку дивана. Тишина и покой, Лина хлопочет на кухне, телевизор бормочет в углу: привычная обстановка успокаивала.

Тэд скинул ботинки. Прошло всего несколько минут, а казалось, он простоял там целую вечность, пялясь на Джонсонову крышу. Крики зевак, длинный шест и…

И… они — бесформенная серая масса на крыше, пятящаяся от шеста, мечущаяся, загнанная в угол.　

Тэда передернуло. Он стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд, пока какой-то малый не наступил ему на ногу, развеяв чары, — и трясущийся Тэд понесся домой. Боже!

Грохнула задняя дверь. В гостиную — руки в карманах — влетел Джимми.

— Привет, пап.

У двери ванной сын оглянулся.

— Что-то случилось? Ну и видок у тебя!

— Джимми, иди сюда. — Тэд затушил сигарету. — Нужно поговорить.

— Я должен вымыть руки перед едой.

— Иди сюда, еда подождет.

Джимми влез на диван.

— Что случилось?

Тэд всматривался в сына. Круглая чумазая мордашка, взъерошенные волосы падают на глаза. Джимми одиннадцать. Не рановато ли? Тэд насупился. Куй железо, пока горячо.

— Джимми, по дороге домой с автостанции я видел марсиан на крыше у Джонсонов.

— Жуков? — Джимми вытаращил глаза.

— Их сняли оттуда шестом. Целый рой. Они приходят каждые несколько лет.

Руки снова затряслись. Тэд зажег сигарету.

— Раз в два-три года, раньше чаще. Падают с Марса, сотнями. По всему миру, словно листья с деревьев.

Тэд вздрогнул.

— Словно сухие листья срывает с веток.

— Вот черт! — Джимми с ногами вскочил на диван. — Они еще там?

— Нет, их сбили с крыши шестом. — Тэд придвинулся к сыну. — Слушай внимательно: я рассказал тебе про жуков, чтобы ты держался от них подальше. Увидишь марсианина — беги со всех ног. Ты меня понял? Ни в коем случае не подходи близко. Сделай вид…

Тэд запнулся.

— Сделай вид, что не заметил их, и беги куда глаза глядят. Встретишь взрослого — расскажи ему про марсиан, а сам дуй домой. Ты меня понял?

Джимми кивнул.

— В школе тебе показывали, как они выглядят. Ты должен…

В дверях кухни показалась Лина.

— Ужин готов. Джимми, ты еще не умылся?

— Это я его отвлек, — сказал Тэд, поднимаясь с дивана. — Кое-что обсудили.

— Слушай папу, — закивала Лина. — Хорошенько запомни, что он сказал про жуков, иначе тебе влетит по первое число.

— Ладно, пойду умоюсь.

Джимми юркнул в ванную, грохнув дверью.

Тэд поймал взгляд жены.

— Надеюсь, скоро с ними разберутся. Не хочется из дома выходить.

— Разберутся, куда денутся. По телевизору сказали, по сравнению с предыдущим разом они стали более организованными. — Лина прикинула в уме. — Пятый рой. Кажется, пошло на убыль. Первые спустились в пятьдесят восьмом, следующие — в пятьдесят девятом. Когда это кончится, хотелось бы знать?

Джимми выскочил из ванной.

— Так мы будем сегодня ужинать?

— Будем, — сказал Тэд.

Стоял ясный солнечный день. Джимми Барнс пулей вылетел из дверей, проскочил школьный двор. Сердце стучало как бешеное. Он пронесся по Кленовой, свернул на Кедровую.

Небольшая толпа еще торчала на лужайке перед домом Джонсонов: полицейский, несколько зевак. Посреди лужайки темнела большая дыра, траву вырвало с корнем, цветы полегли. Жуков нигде не было видно.

Майкл Эдвардс, подкравшись сзади, пихнул Джимми в плечо.

— Как дела, Барнс?

— Привет. Видел их?

— Жуков? Нет.

Мой отец видел марсиан по пути с работы.

— Кончай заливать.

— Еще чего. Он сказал, их сбили на землю шестом.

Подкатил Ральф Дрейк на велике.

— Где они?

— Их давно сняли, — ответил Майкл. — Барнс говорит, его старик видел.

— Сказал, их сбили шестом, а марсиане до последнего цеплялись за крышу.

— Они ссохлись и сморщились, как старый хлам в гараже, — сказал Майкл.

— А ты почем знаешь? — спросил Ральф.

— Видел одного.

— Так я тебе и поверил.

Мальчишки шагали по тротуару, Ральф катил велосипед, громко рассуждая о марсианах. Они свернули на Вермонт-стрит, пересекли большой пустырь.

— По телевизору говорили, большая часть уже окружена, — рассказывал Ральф. — В этот раз их было немного.

Джимми пнул камень ногой.

— Эх, взглянуть бы на них хоть глазком, пока всех не переловили!

— А я бы не отказался заполучить экземплярчик, — сказал Майкл.

— Да при виде марсиан, — фыркнул Ральф, — вы тут же сделаете ноги!

— И не подумаю!

— Только пятки засверкают!

— Еще чего! Я прихлопну марсианина камнем.

— И принесешь домой в жестянке?

Мальчишки завернули за угол, а Майкл все не унимался, продолжая дразнить Ральфа. Спор не утихал всю дорогу через город и на другой стороне железнодорожных путей. Мальчишки миновали типографию и погрузочную площадку Западной лесопильной компании. Вечерело, садилось солнце, холодный ветер шевелил пальмы на окраине участка строительной компании Хартли.

— Пока, — сказал Ральф, запрыгнул на велосипед и укатил.

Майкл и Джимми пешком побрели обратно. На Кедровой мальчишки расстались.

— Увидишь жука, звони, — сказал Майкл.

— Заметано.

Засунув руки в карманы, Джимми зашагал по Кедровой. Солнце село, воздух стал прохладнее, надвигалась темнота.

Джимми брел по тротуару, уставившись в землю. Зажглись фонари. Изредка мимо проезжали автомобили. Джимми глазел на желтые пятна света за шторами. Оттуда доносились вопли телевизоров.

Он шел мимо кирпичной стены, окружавшей усадьбу Померой. Скоро стену сменил железный забор, за ним высились ели — темные и неподвижные на фоне сумеречного неба.

Джимми присел завязать шнурок. Порыв холодного ветра шевельнул еловые ветки. Вдали жалобно прогудел поезд. Он думал об ужине, об отце, скинувшем ботинки и углубившемся в газету. Мама хлопочет на кухне, в углу теплой и светлой гостиной бубнит телевизор.

Джимми поднялся с колен. Что-то шевельнулось в еловых ветках прямо над ним. Мальчик посмотрел вверх. Внезапно ему стало страшно. Что-то притаилось там, наверху, раскачиваясь на ветру. Джимми охнул и врос в землю.

Рой. Он следил за ним и ждал своего часа.

Он был очень стар, это Джимми понял сразу. От времени жуки сморщились и ссохлись, от них исходил аромат древности и тлена. Серая масса, состоящая из сплетенных паутин и пыльных прядей, молчаливая и неподвижная, облепила ствол и ветви. От ощущения ее призрачного, едва различимого присутствия волосы на затылке Джимми встали дыбом.

Неуловимым движением серая масса сдвинулась с места, украдкой, на ощупь, словно слепец. Дюйм за дюймом пыльный серый шар обвивался вокруг ствола.

Джимми отпрянул. Окончательно стемнело. Редкие звезды, огни дальних костров, сияли в ночи. Вдали, заворачивая за угол, пророкотал автобус.

Жуки. Вцепились в ветку над ним. Джимми пытался сопротивляться. Сердце выпрыгивало из груди, он задыхался. Перед глазами плыл туман. Рой завис всего в нескольких ярдах от его макушки.

Позвать на помощь — вот что нужно. Люди с шестами — и чем быстрее, тем лучше. Джимми закрыл глаза и попытался оттолкнуться от забора. Его тело подхватила бушующая океанская волна, подхватила и уже не отпускала, пригвоздив к месту. Он не мог шевельнуться, но все еще вырывался. Шажок… еще один… третий…

И тут он услышал их.

Вернее, почувствовал.

Не шум, скорее барабанная дробь, ропот волн, родившийся прямо у него в голове. Барабанная дробь проникала в мозг изнутри, нежно окутывала снаружи. Джимми замер. Тихая и ритмичная, одновременно настойчивая и тревожная. Постепенно она обретала форму — и содержание, воскрешая забытые чувства, образы и картины.

Картины иного мира, их мира. Рой разговаривал с Джимми, сбивчиво и торопливо повествуя о своей жизни, прокручивая перед ним картину за картиной.

— Отстаньте, — выдавил Джимми.

Но образы не исчезали, продолжая стучаться в его мозг настойчиво и упорно.

Равнины — равнины до горизонта — темно-красный изломанный ландшафт, иссеченный оврагами. Нерезкая линия пыльных дряхлых холмов. Справа огромная чаша водоема, соляная корка по краю, горький пепел — там, где когда-то плескались волны.

— Уйдите! — взмолился Джимми, отступая на шаг.

Картины приблизились. Мертвое небо, в воздухе роятся песчинки. Стены песка и пыли; вихри, завывающие над треснувшей поверхностью планеты. Жалкие остатки тощей растительности между камней. Громадные пауки, веками плетущие свою пыльную паутину в тени гор. Мертвые пауки, зажатые скалами.

Картины сменяли одна другую. Тоннели, пробитые под спекшейся красной землей. Вентиляционные шахты — подземные жилища. Теперь Джимми находился глубоко под искореженными скалами, в самом ядре планеты. Древней сморщенной планеты, где не было ни огня, ни влаги, ни жизни. Ее кожа треснула, внутренности вытекли наружу и высохли, обратившись пылью.

И вот уже Джимми был внутри какой-то емкости, а вокруг деятельно копошились жуки. Механизмы, различные конструкции, ровные ряды саженцев, генераторы, дома, жилища, оборудованные всем необходимым.

Постепенно, один за другим, сектора подземного укрытия наглухо замуровывались. Покореженные двери — ржавеющие трубы и механизмы — замусоренные тоннели — шестеренки без зубьев, заклинившие вентили. Все больше закрытых секций, все меньше жуков…

Пейзаж изменился. Планета с немыслимой высоты — медленно вращающийся зеленый шар, затянутый облаками. Океаны — глубокие синие бездны — влажная атмосфера. Жуки, медленно, год за годом, опускающиеся сквозь черноту космоса в направлении Земли. Мучительно медленно и неостановимо.

Земля приблизилась, картина стала почти знакомой. Пенные волны на мили вокруг, чайки над водой, берег вдали. Океан, земной океан. Облака плывут по небу.

На поверхности воды — плавучие металлические платформы, каждая несколько сотен футов в диаметре. На платформах — жуки, молча набирающиеся сил, поглощая воду и минералы из океана.

Рой хотел что-то ему сказать, что-то важное. Металлические диски на воде — жуки собирались жить на воде, на поверхности океана. Огромные металлические диски, покрытые жуками, — рой хотел, чтобы Джимми знал, чтобы он увидел диски, диски на воде.

Они не претендуют на землю, им вполне хватит воды. И им необходимо его разрешение. Они хотят использовать воду, воду между континентами. Именно это они и пытались ему сказать. Теперь рой просил, почти умолял. Он должен ответить, должен сказать, им необходимо его разрешение. Рой ждал ответа, ждал с надеждой и страхом.

Внезапно картинки пропали, покинули его мозг. Джимми отпрянул, запнулся, растянулся, вскочил, вытер руки о траву. Стоя в канаве, он еще различал рой в высоте, хотя и с трудом.

Барабанная дробь в мозгу смолкла — рой отступил.

Джимми повернулся и бросился бежать, задыхаясь и хныча на ходу. Завернув за угол, он оказался на Дуглас-стрит. На автобусной остановке стоял грузный мужчина, зажав под мышкой пакет с обедом.

Джимми кинулся к нему.

— Рой, там, на дереве. — Он всхлипнул. — Высоко!

— Проваливай, сопляк, — буркнул незнакомец.

— Жуки! — Голосок Джимми сорвался на крик. — Говорю вам, там жуки на дереве!

Из темноты вышли двое.

— Что? Жуки? Где?

Прохожие все подходили.

— Где они?

Джимми показал.

— Рядом с усадьбой Померой. На дереве. За изгородью.

Появился полицейский.

— Что происходит?

— Парнишка нашел жуков. Нужен шест.

— Покажи мне, где ты их нашел, — сказал полицейский, беря Джимми за руку.

Джимми подвел полицейского к кирпичной стене и попятился от изгороди.

— Там, наверху.

— На каком дереве?

— Вон на том… вроде бы.

Луч фонарика заскользил по веткам. В доме зажегся свет, передняя дверь распахнулась.

— Что происходит? — рявкнул мистер Померой.

— Поймали жуков. Оставайтесь на месте.

Дверь тут же захлопнулась.

— Вот там! — показал Джимми. — На том дереве. — Сердце почти не билось. — Там, наверху.

— Где?

— Вижу. — Полицейский отступил назад, вытащил револьвер.

— Стрелять бесполезно. Пулей их не достать.

— Нужен шест.

— Слишком высоко.

— Принесите факел.

— Кто-нибудь! Принесите факел!

Двое бросились бежать. Тормозили машины. Завыла полицейская сирена. Распахивались двери, жильцы выскакивали на улицу. Свет прожектора слепил им глаза. Поймав рой, луч прожектора замер.

Поначалу жуки висели тихо, намертво вцепившись в еловый сук. В ослепляющем свете рой походил на гигантский неподвижный кокон. Затем кокон неуверенно задвигался вокруг ствола. Усики задергались, ища опоры.

— О черт, где же факел? Несите скорее факел!

Кто-то подбежал с горящей доской, выдранной из забора. Под деревом разложили газеты, полили их бензином. Занялись нижние ветки, несмело, но разгораясь все ярче.

— Еще бензину!

Мужчина в белом кителе приволок канистру, плеснул бензину на ствол. Пламя взревело. С хрустом ломались обгоревшие ветки.

Рой пришел в движение, потянулся к верхней ветке. Языки пламени подбирались ближе и ближе. Жуки заторопились, волнообразным движением перебрались за следующую ветку.

— Смотрите, он удирает!

— Ничего, не уйдет.

Плеснули еще бензина, языки пламени взвились вверх. Вокруг дерева гудела толпа. Полиция оттесняла зевак.

— Смотрите, ползет наверх!

Пламя качнулось, осветив жуков.

— Он уже наверху!

Рой добрался до верхушки ели и замер, вцепившись в сук и раскачиваясь на ветру. Пламя подбиралось к нему, перепрыгивая с ветки на ветку. Жуки задергались, вытягивая усики, вслепую ища опоры. И вот первый язык пламени коснулся роя.

Раздался треск.

— Горит! — восторженно загудели в толпе. — Теперь ему конец.

Рой объяло пламя. Какое-то время он неуклюже метался, пытаясь удержаться на верхушке ели, но, не удержавшись, упал на нижнюю ветку. Мгновение свисал с нее, потрескивая и курясь дымком, затем ветка с хрустом обломилась, и жуки рухнули на землю, на подстилку из политых бензином газет.

Толпа взревела и ринулась к дереву, пихаясь локтями.

— Дави его!

— Прикончим гадов!

— От нас не уйдешь!

Ботинки поднимались и опускались, кроша и втаптывая в землю то, что осталось от роя. Какой-то человек упал, очки беспомощно болтались на ухе. Группки зевак сражались за место под деревом. Сверху упал горящий сук. Часть толпы отступила.

— Попался!

— Все назад!

С дерева посыпались горящие сучья. Зеваки, толкаясь и хохоча, отпрянули от ствола.

Джимми почувствовал тяжелую ладонь полицейского на своем плече.

— Все кончено, малый.

— Их поймали?

— Само собой. Как твое имя?

— Имя?

Джимми открыл было рот, но тут между ним и полицейским вклинились зеваки, и полицейский, не дослушав, заспешил по своим делам.

Мгновение Джимми просто стоял и смотрел перед собой. Пронизывающий ветер пробирал до костей. Внезапно он вспомнил об ужине, об отце, растянувшемся на диване с газетой в руках. На кухне мама готовит еду. Тепло родного дома неудержимо манило к себе.

Джимми развернулся и двинулся сквозь толпу. За его спиной курились в ночи обугленные ветки, редкие тлеющие угольки затаптывали в землю вокруг ствола. С роем покончили, глазеть больше было не на что. Джимми со всех ног припустил к дому, словно жуки гнались за ним по пятам.

— Ну, что скажете? — с гордым видом спросил Тэд Барнс, сидевший у дальнего края стола, закинув ногу за ногу.

В столовой было шумно и пахло едой. Посетители двигали подносы по ленте.

— Так это был твой малый? — удивился Боб Уолтерс, сидевший напротив.

— А ты не заливаешь? — На миг Фрэнк Хендрикс опустил газету.

— Еще чего. Те самые марсиане, которых обнаружили рядом с усадьбой Померой. Настоящие страшилища.

— Все так и было, — подтвердил Джек Грин. — В газетах пишут, что полицию вызвал какой-то малец.

— Это был мой пацан. — Тэд раздувался от гордости. — Так-то, парни.

— Он испугался? — полюбопытствовал Боб Уолтерс.

— Еще чего! — осадил его Тэд Барнс.

— Держу пари, малец струхнул. — Фрэнк Хендрикс был родом из Миссури.

— И не подумал! Он нашел полицейского и отвел его на место. Вчера вечером, мы как раз сидели за ужином и гадали, где его черти носят. Я успел заволноваться.　

Тэда Барнса распирало от гордости за сына.

Джек Грин встал, посмотрел на часы.　

— Пора, обед заканчивается.　

Фрэнк и Боб поднялись с места.　

— Пока, Тэд.　

Джек Грин хлопнул Тэда по спине.　

— Вот так храбреца ты вырастил, Барнс. Весь в отца.　

Тэд просиял.　

— Малый ни капли не струхнул.　

Он смотрел, как приятели выходят на оживленную полуденную улицу. Проглотив остатки кофе, Тэд потер подбородок и медленно встал.　

— Ни капли, не струхнул ни капли.　

Заплатив за обед, он вышел на улицу, гордо выпятил грудь. С усмешкой разглядывая прохожих, Тэд шел на службу, сияя отраженной славой.　

— Даже не струхнул, — бормотал Тэд гордо. — Ни капли!

1953

Перевод М.Клеветенко

Проездной билет
(The Commuter)

Коротышка медленно проталкивался через толпу людей, заполнивших фойе железнодорожной станции, к окошку кассы. Он устал, и это было видно по тому, как поникли его плечи, и даже по тому, как обвисло его коричневое пальто. Он нетерпеливо ожидал своей очереди.

— Следующий, — выдохнул Эд Джекобсон, продававший билеты.

Коротышка сунул пятидолларовую купюру в окошко.

— Дайте мне проездной билет, старый закончился, — он уставился на часы, висевшие за спиной Джекобсона. — О, господи, неужели уже так поздно?

Джекобсон взял пять долларов.

— О.К. Проездной. До какой станции?

— Мэкон Хейтс, — ответил коротышка.

— Мэкон Хейтс, — Джекобсон посмотрел на схему. — Мэкон Хейтс? Такой станции нет.

Лицо коротышки замерло. Он подозрительно взглянул на Эда.

— Это что, такая шутка?

— Мистер, такого места как Мэкон Хейтс не существует. Я не могу продать вам билет, если нет такой станции.

— Что вы хотите сказать? Я там живу!

— Мне все равно. Я продаю билеты уже шесть лет. Такого места нет.

Глаза коротышки выкатились от изумления.

— Но у меня там дом. Я езжу туда каждый вечер. Я…

— Вот, — Джекобсон протянул ему свою схему. — Поищите.

Коротышка схватил схему и стал лихорадочно водить дрожащими пальцами по списку городов.

— Нашли? — спросил Джекобсон, высунув голову в окошко. — Его здесь нет, не так ли?

Коротышка покачал головой. Он был явно потрясен.

— Ничего не понимаю. Чепуха какая-то. Должно быть, что-то не так.

Наверняка, должно быть какое-то…

И вдруг он исчез. Схема упала на бетонный пол. Коротышка пропал — Не успел Эд и глазом моргнуть, как коротышка пропал.

— Святой Дух, — выдохнул он. Рот его бесшумно открывался и закрывался. И только схема осталась лежать на бетонном полу.

Коротышка перестал существовать.

— И что потом? — спросил Боб Пэйн.

— Я вышел в фойе и подобрал схему.

— Он в самом деле исчез?

— Ну да, исчез, — Джекобсон вытер пот со лба. — Жаль, что вас поблизости не было. Исчез, словно выключили свет. Абсолютно. Без звука. Без движения.

Пэйн откинулся в кресле и закурил.

— Вы видели его раньше?

— Нет.

— А в какое время дня это произошло?

— Примерно в это же. Около пяти, — Джекобсон направился к окошку кассы. — Сюда идет куча народа.

— Мэкон Хейтс, — Пэйн листал страницы справочника городов округа. — Никакого упоминания ни в одной из книг. Если он вновь появится, я хотел бы поговорить с ним. Пригласите его вовнутрь.

— Конечно. Я больше не хочу иметь с ним никаких дел. Все это противоестественно, — Джекобсон повернулся к окошку. — Я слушаю вас, леди. Два билета до Льюисбурга и обратно.

Пэйн погасил сигарету и закурил новую.

— Меня не покидает чувство, что я слышал это название раньше, — он встал и медленно подошел к висящей на стене карте. — Но его здесь нет.

— Его здесь нет, потому что нет такого места, — сказал Джекобсон. — Вы думаете, стоя здесь ежедневно и продавая один билет за другим, я не запомнил бы его?

Он снова повернулся к окошку.

— Слушаю вас, сэр.

— Я хотел бы купит проездной до Мэкон Хейтс, — произнес коротышка, нервно поглядывая на часы на стене. — И поскорее.

Джекобсон закрыл глаза. И крепко зажмурился. Когда он снова открыл их, коротышка был на месте.

Маленькое морщинистое лицо. Редеющие волосы. Поношенное, мешковатое пальто.

Джекобсон повернулся и направился к Пэйну. Лицо его побледнело.

— Он снова здесь, — сглотнул он. — Он вернулся.

— Приведите его сюда, — попросил Пэйн. Глаза его заблестели.

Джекобсон кивнул и вернулся к окошку.

— Мистер, не могли бы вы пройти вовнутрь? — он показал на дверь. — Вице-президент фирмы хотел бы с вами немного побеседовать.

Лицо коротышки потемнело.

— Что случилось? — спросил он. — Поезд вот-вот отойдет.

Ворча что-то себе под нос, он толкнул дверь и вошел.

— Никогда прежде такого не было. Становится трудно приобрести проездной билет. Если я опоздаю на поезд, я потребую от вашей компании…

— Присядьте, — произнес Пэйн, показывая на стул, стоящий напротив его письменного стола. — Вы тот джентльмен, который желает приобрести проездной до Мэкон Хейтс?

— А что в этом странного? Что со всеми вами случилось? Почему вы не можете продать мне проездной, как всегда это делали? — коротышка держал себя в руках с видимым усилием. — В декабре прошлого года я и моя жена переехали в Мэкон Хейтс. С тех пор я езжу вашим поездом десять раз в неделю, дважды в день уже шесть месяцев. И каждый месяц я покупаю проездной билет.

Пэйн наклонился к коротышке.

— А каким именно из наших поездов вы ездите, мистер…

— Критчет. Эрнст Критчет. Поездом Б. Вы что не знаете собственного расписания?

— Поездом Б? — Пэйн посмотрел на схему маршрута поезда Б, поводил по ней карандашом.

Никакого Мэкон Хейтс на схеме не было.

— А как долго вы едете? Сколько у вас уходит на дорогу?

— Ровно сорок девять минут, — Критчет посмотрел на часы, — если я когда-нибудь попаду на поезд.

Пэйн тем временем делал подсчеты в уме. Сорок девять минут. Около тридцати миль от города. Он встал и направился к большой карте на стене.

— Что случилось? — спросил Критчет подозрительно.

Пэйн нарисовал на карте окружность радиусом в тридцать миль. Линия прошла по ряду городов, но среди них не было Мэкон Хейтс. А на маршруте следования поезда Б в точке пересечения вообще ничего не было.

— Что это за место, Мэкон Хейтс? — спросил Пэйн. — На ваш взгляд, сколько людей там живет.

— Не знаю. Может быть, пять тысяч. Большую часть времени я провожу в городе. Я работаю бухгалтером в страховом агентстве Брэдшоу.

— Мэкон Хейтс совсем новый городок?

— Это довольно современное место. У нас маленький домик с двумя спальнями, ему не более двух лет, — Критчет беспокойно заерзал. — Ну а как насчет проездного?

— Боюсь, — медленно покачал головой Пэйн, — что не могу продать вам проездной.

— Что? Но почему?

— Наша компания не оказывает услуг Мэкон Хейтс.

— Что вы хотите сказать? — подскочил Критчет.

— Такого места не существует. Посмотрите на карту сами.

Критчет широко раскрыл рот, не в состоянии вымолвить ни слова. Затем он сердито повернулся к карте и уставился на нее.

— Мы оказались в любопытном положении, мистер Критчет, — пробормотал Пэйн, — на карте нет городка Мэкон Хейтс, и в справочнике он не значится. У нас нет схемы, на которой он был бы нанесен. И мы не можем продать вам до него проездной. Мы не…

Он недоговорил. Критчет исчез. Мгновение назад он был у карты, а в следующий миг исчез. Растаял. Испарился.

— Джекобсон! — заорал Пэйн. — Он исчез!

Глаза Джекобсона округлились. Лоб покрылся испариной.

— Действительно, — пробормотал он.

Пэйн глубоко задумался, глядя на пустое место, где еще секунду назад находился Эрнст Критчет.

— Что-то происходит, — проговорил он сдавленным голосом. — Что-то чертовски странное.

Вдруг он схватил свой плащ и бросился к двери.

— Не оставляйте меня одного, — взмолился Джекобсон.

— Если я тебе понадоблюсь, я у Лоры. Номер ее телефона где-то у меня на столе.

— Сейчас не время для игр с девочками.

Пэйн распахнул дверь в фойе.

— Не думаю, — произнес он мрачно, — что это похоже на игру.

К квартире Лоры Николс Пэйн летел через две ступеньки. Он давил на звонок до тех пор, пока дверь не открылась.

— Боб? — Лора не могла скрыть своего удивления. — Чему я обязана этим…

Пэйн ввалился в квартиру.

— Надеюсь, я ничему не помешал.

— Нет, но…

— Грандиозные события. Мне понадобится кой-какая помощь. Я могу на тебя рассчитывать?

— На меня? — Лора закрыла за ним дверь.

В ее со вкусом обставленной квартире царил полумрак. Тяжелые шторы были опущены. И только настольная лампа светилась в дальнем конце мягкого зеленого дивана. Из угла, где стоял проигрыватель, доносилась тихая музыка.

— Наверно, я схожу с ума, — Пэйн шлепнулся на роскошный зеленый диван. — И я хочу это проверить.

— Чем я могу помочь? — Лора медленно подошла к нему. Руки ее были скрещены на груди, в уголке рта дымилась сигарета. Она тряхнула своими длинными волосами, отбрасывая их с глаз. — Что у тебя на уме?

Пэйн одобрительно улыбнулся.

— Ты удивишься. Я хочу, чтобы завтра ты с утра пораньше поехала в центр города и…

— Завтра утром? Ты забыл, что я работаю? А как раз на этой неделе наша контора приступает к новой серии отчетов.

— К черту все это! Возьми отгул на утро. Поезжай в центр города, в центральную библиотеку. Если не сможешь раздобыть информацию там, поезжай в здание суда и начни просматривать старые записи о налогах. Ищи, пока не найдешь.

— Что не найду?

Пэйн закурил.

— Упоминание о месте, называющемся Мэкон Хейтс. Уверен, что слышал это название раньше. Несколько лет назад. Картина ясна? Просмотри старые атласы, старые газеты в читальном зале. Старые журналы. Отчеты. Проекты.

Предложения, адресованные властям округа.

Лора медленно села на подлокотник.

— Ты что шутишь?

— Нет.

— На сколько лет назад?

— Может быть, десять лет, если потребуется.

— О боже! Я…

— Оставайся там, пока не найдешь, — Пэйн резко встал. — Увидимся позже.

— Ты уходишь? Не приглашая меня куда-нибудь пообедать?

— Извини, — Пэйн направился к двери. — Я занят. Действительно очень занят.

— Чем?

— Еду в Мэкон Хейтс.

За окнами поезда тянулись бесконечные поля, изредка оживляемые строениями ферм. Телефонные столбы уныло темнели на фоне вечернего неба.

Пэйн взглянул на часы. Еще рано. Поезд проезжал небольшой городок.

Пара заправочных станций, несколько ларьков, магазин по продаже телевизоров. Заскрежетали тормоза, и поезд остановился на станции Льюисбург. Несколько мужчин в плащах с вечерними газетами в руках вышли.

Двери захлопнулись, поезд поехал дальше.

Пэйн откинулся на спинку сидения и глубоко задумался. Критчет исчез, когда смотрел на карту. Первый раз он исчез, когда Джекобсон показал ему схему, то есть исчезал, когда ему показывали, что нет такого места как Мэкон Хейтс. Может, в этом и заключается разгадка? Все это было нереальным, как во сне.

Пэйн посмотрел в окно. Он почти приехал туда, если вообще было куда приехать. За окном по-прежнему тянулись нескончаемые поля. Холмы и равнины. Телефонные столбы. Машины, несущиеся по шоссе, казались крошечными искорками, мелькавшими в сумерках. Но никаких признаков Мэкон Хейтс. Монотонно стучали колеса. Пэйн снова посмотрел на часы. Ничего, кроме полей.

Он прошел по вагону и сел рядом с проводником, пожилым человеком с седыми волосами.

— Вы когда-нибудь слышали о городке с названием Мэкон Хейтс? — спросил Пэйн.

— Нет, сэр.

Пэйн достал свое удостоверение.

— Вы уверены, что никогда ничего не слышали о месте с таким названием?

— Абсолютно, мистер Пэйн.

— Как долго вы работаете на этом маршруте?

— Одиннадцать лет, мистер Пэйн.

Пэйн сошел на следующей остановке, в Джексонвиле. Там он пересел на поезд, идущий обратно в город. Солнце уже село. Небо было почти черным.

Пейзаж за окном был едва различим.

Пэйн напрягся, едва дыша. Осталась одна минута. Сорок секунд. Увидит ли он что-нибудь на этот раз? Ровные поля. Унылые телефонные столбы.

Скучный, пустынный пейзаж между двумя городами.

Между? Поезд мчался вперед сквозь темноту. Пэйн, не отрываясь, смотрел в окно. Было ли там что-нибудь? Что-нибудь кроме полей?

Над полями повисло облако светящегося тумана. Однородная масса, растянувшаяся почти на милю. Что это? Дым от тепловоза или с шоссе? От огня? Но непохоже, чтобы какое-нибудь из полей горело.

Вдруг поезд стал замедлять ход. Пэйн мгновенно насторожился. Поезд ехал все медленнее и вот совсем остановился. Тормоза заскрипели, вагоны качнулись, затем наступила тишина.

Сидевший напротив Пэйна мужчина в светлом пальто встал, надел шляпу и быстро направился к двери. Он спрыгнул с поезда на землю. Пэйн зачарованно следил за ним. Мужчина быстро пошел по полю. Он явно направлялся в сторону сероватой дымки. Вдруг он приподнялся над землей. Теперь от поверхности его отделял почти фут. Он повернул направо. Снова приподнялся — теперь уже на три фута. Какое-то мгновение он шел параллельно земле, по-прежнему удаляясь от поезда. Затем шагнул в туманную дымку и пропал.

Пэйн помчался вдоль прохода, но поезд уже набирал скорость. За окнами снова замелькали телефонные столбы. Пэйн заметил проводника, румяного юношу, прислонившегося к стене вагона.

— Послушайте, — резко сказал Пэйн, — что это была за остановка?

— Простите, я не понял, сэр?

— Остановка. Черт возьми, где мы находимся?

— Мы всегда здесь останавливаемся, — проводник не спеша сунул руку в карман и вытащил несколько листков с расписанием. Он просмотрел их и передал один Пэйну. — Поезд Б всегда останавливается в Мэкон Хейтс. Разве вы этого не знали?

— Нет!

— Эта остановка есть в расписании, — юноша снова уткнулся в свой дешевый журнальчик. — Всегда останавливается. Всегда останавливался. И всегда будет останавливаться.

Пэйн уставился в расписание. Все правда. Мэкон Хейтс значился между Джексонвилем и Льюисбургом. Ровно тридцать миль от города.

Облако серого тумана. Огромное облако, быстро приобретающее форму.

Словно, нечто становится реальным. И действительно, нечто становилось реальным.

Мэкон Хейтс!

На следующее утро он застал Лору в ее квартире. Одетая в черные свободные брюки и бледно-розовый свитер, она сидела у журнального столика.

Перед ней возвышалась кипа бумаг, рядом лежали карандаш и резинка, стоял стакан молока.

— Ну как, что-то разузнала?

— Все в порядке. У меня есть для тебя информация.

— Выкладывай.

— Материала довольно много, — она похлопала по бумагам. — Я обобщила самое главное.

— Давай вкратце.

— Семь лет назад совет округа проголосовал за строительство трех новых пригородных поселков. Мэкон Хейтс — один из них. Это вызвало большие споры. Большинство торговых людей города выступили против. В качестве аргумента выдвигался следующий — туда отойдет слишком большая часть розничной торговли.

— Продолжай.

— Споры длились долго. В конце концов было одобрено создание двух из трех поселков: Вотервиль и Сидер Гровс. Но не Мэкон Хейтс.

— Ясно, — пробормотал Пэйн задумчиво.

— Строительство Мэкон Хейтс отменили. Сошлись на компромиссе: два поселка вместо трех. Эти два поселка были тут же построены. Ты знаешь об этом. Однажды мы проезжали через Вотервиль. Славное место.

— Но не Мэкон Хейтс?

— Да. От строительства Мэкон Хейтс отказались.

— Таковы факты, — Пэйн почесал подбородок.

— Да. — Ты хоть понимаешь, что я потеряла из-за этого свой дневной заработок. Сегодня тебе придется пригласить меня поужинать. Наверно, мне следует подыскать себе другого кавалера. Мне начинает казаться, я напрасно делаю ставку на тебя.

Пэйн кивнул с отсутствующим видом.

— Семь лет назад, — мысль осенила его совершенно внезапно. — Результаты голосования! С каким перевесом голосов было отклонено строительство Мэкон Хейтс!

Лора порылась в бумагах.

— Проект был отклонен с перевесом всего в один голос.

— Один голос. Семь лет назад, — Пэйн направился к выходу. — Спасибо, милая. Теперь все это начинает обретать смысл. Да еще какой смысл!

Сразу же у дома Лоры, он сел в такси, которое доставило его к вокзалу. За окнами машины мелькали улицы, люди, реклама, магазины и другие машины.

Память его не подвела. Он действительно слышал это название раньше.

Семь лет назад. Длительные дебаты относительно предложения о строительстве нового пригородного поселка. Два городка были одобрены, третий отвергнут и забыт. И теперь забытый городок начал становиться реальностью. Теперь, семь лет спустя. Городок и вместе с ним неопределенный срез действительности. Почему? Что-то изменилось в прошлом? Может, в каком-то временном континууме произошли какие-то сдвиги?

Это могло служить объяснением. Перевес при голосовании был слишком незначителен. Строительство Мэкон Хейтс почти одобрили. Может быть, какие-то части прошлого были нестабильны. Может быть, именно тот период, семь лет назад, был критическим. Может быть, он никогда полностью не «проявился»? Странная мысль: прошлое меняется, после того, как оно уже состоялось.

Внезапно глаза Пэйна сузились. Он резко выпрямился. Чуть-чуть впереди по ходу движения, на противоположной стороне улицы, виднелась надпись над маленьким неказистым учреждением. Когда такси подъехало ближе, Пэйн смог рассмотреть:

Страховое агентство

Брэдшоу

Пэйн вздрогнул. Место работы Критчета. Оно тоже появилось и исчезнет?

Или оно всегда было здесь? Почему-то Пэйн почувствовал себя неуютно.

— Побыстрей, — поторопил он шофера. — Поехали скорее.

Когда поезд замедлил ход у Мэкон Хейтс, Пэйн вскочил на ноги и помчался к двери. Колеса со скрежетом остановились. Пэйн спрыгнул на теплую, посыпанную гравием дорожку и осмотрелся.

В лучах полуденного солнца блестел и искрился Мэкон Хейтс. Ровные ряды домов тянулись во всех направлениях. В центре города возвышался шатер театра.

Даже театр. Пэйн направился по дороге к городу. За железнодорожной станцией находилась стоянка для автомобилей. Он пересек стоянку и пошел по тропинке мимо заправочной станции к главной улице городка. Перед ним находились два ряда магазинов. Магазин по продаже скобяных изделий. Два кафе. Дешевые товары. Современный универмаг.

Пэйн сунул руки в карманы и пошел по улице, разглядывая Мэкон Хейтс.

Вот жилой дом, высокий и солидный. Дворник моет ступеньки парадной лестницы. Все кажется новым и современным. Дома, магазины, тротуар, дорожки. Счетчики на стоянке. Полицейский в коричневой форме выписывает квитанцию на штраф. Деревья, посаженные на одинаковом расстоянии друг от друга. Аккуратно подстриженные и окопанные.

Он прошел мимо большого супермаркета. У входа стояла корзина с фруктами: апельсинами и виноградом. Он отщипнул виноградинку и положил ее в рот. С виноградом все было в порядке, он был настоящим. Огромная черная ягода, сладкая и спелая. И все же двадцать четыре часа назад здесь ничего не было кроме голого поля.

Пэйн вошел в одно из кафе. Он просмотрел пару журналов, затем сел к стойке и заказал у краснощекой официантки чашку кофе.

— Славный городок, — сказал он, когда кофе был подан.

— Да, славный.

— Как давно вы здесь работаете? — поколебавшись спросил он.

— Три месяца.

— Три месяца? — он внимательно посмотрел на пышущую здоровьем невысокую блондинку. — Вы живете здесь, в Мэкон Хейтс?

— Да.

— Давно?

— Года два, — она направилась к молодому солдату, севшему за стойку.

Пэйн не спеша пил кофе и курил, рассеянно поглядывая на людей, проходивших по улице. Обычные люди. Мужчины и женщины, в основном женщины.

Некоторые с хозяйственными сумками и маленькими тележками. Туда-сюда медленно проезжали автомобили. Маленький сонный пригород. Современный, с населением, принадлежащим к среднему классу. Образцовый городок. Никаких трущоб. Маленькие привлекательные домики. Магазины с большими витринами и неоновыми вывесками.

В кафе со смехом и шумом ввалилась компания старших школьников. Две девушки в ярких свитерах сели рядом с Пэйном и заказали сок. Они весело болтали, и часть их разговора долетала до него.

Пэйн глядел на них, глубоко задумавшись. Девушки были настоящими.

Губная помада и красные ногти. Свитера, стопки учебников. Сотни старших школьников, заполняющих кафе.

Пэйн устало потер лоб. Все это казалось невозможным. Может, он сошел с ума? Городок был настоящим. Абсолютно настоящим. Должно быть, он всегда существовал. Целый город не возникает из ничего, из облака серой дымки.

Пять тысяч человек, дома, улицы и магазины.

Магазины. Страховое агентство Брэдшоу.

Осознание происходящего пронзило его. Внезапно он понял: все это начинает выходить за пределы Мэкон Хейтс. В большой город. Город тоже менялся. Страховое агентство Брэдшоу. Место работы Критчета.

Мэкон Хейтс не мог бы существовать, не меняя сам город. Они были связаны. Пять тысяч человек приехали из города. Их работа. Их жизнь. Это касалось и города. Но в какой степени? В какой степени менялся город?

Пэйн кинул на прилавок четверть доллара и бросился из кафе к железнодорожной станции. Он должен вернуться в город. Лора. Перемены. Она еще там? В безопасности ли его собственная жизнь?

Его охватил страх. Лора, все его сбережения, его планы, надежды, мечты. Вдруг Мэкон Хейтс потерял какое бы то ни было значение. Его собственный мир в смертельной опасности. Сейчас только это было важным. Он должен убедиться, убедиться, что его собственная жизнь еще не исчезла. Не затронута расширяющимся кругом перемен, идущих от Мэкон Хейтс.

— Куда едем, приятель? — спросил шофер, когда Пэйн пулей вылетел с вокзала.

Пэйн дал ему адрес квартиры. Машина влилась в уличный поток. Пэйн нервно крутился на заднем сидении. За окном мелькали улицы и здания.

Чиновники начинали покидать места службы, вываливая на тротуары и образуя толпы на углах.

В какой степени все изменилось? Он сосредоточил свое внимание на ряде зданий. Большой универмаг. Он был здесь раньше? Будка чистильщика обуви.

Никогда ее раньше не замечал. КОНТОРА ПО МЕБЛИРОВКЕ КОМНАТ. Этого он не помнил. Но как узнать наверняка? Им овладело замешательство. Как он может убедиться?

Такси остановилось у жилого дома. Пэйн вышел и осмотрелся по сторонам. В конце квартала владелец магазинчика итальянской кулинарии крепил тент. Был ли он здесь раньше?

Пэйн не мог вспомнить.

А что случилось с большим мясным рынком напротив? Сейчас там находились только маленькие аккуратные домики, довольно старые, казалось, они стоят здесь уже давно. Был ли здесь вообще мясной рынок?

На следующем квартале загорелась полосатая вывеска парикмахерской.

Может, она была здесь всегда. Может — да, а может — нет. Все каким-то образом сдвигалось. Новое возникало, старое уходило прочь. Прошлое менялось, а память привязана к прошлому. Как он мог доверять своей памяти?

Как он мог знать наверняка?

Ужас охватил его. Лора, его мир…

Пэйн помчался по ступенькам, распахнул дверь подъезда. Вверх по покрытой ковром лестнице на второй этаж. Дверь в квартиру была не заперта.

Он открыл ее и вошел, задыхаясь и молясь про себя.

В гостиной было темно и тихо. Жалюзи наполовину приспущены. Пэйн с диким видом огляделся. Светло-голубой диван, журналы. Низкий дубовый столик. Телевизор. Но комната была пуста.

— Лора! — выкрикнул он.

Лора выбежала из кухни, в ее глазах застыла тревога.

— Боб! Что ты делаешь дома? Что-то случилось?

Пэйн расслабился, почувствовав, как обмяк от облегчения.

— Привет, родная, — он поцеловал ее и крепко прижал к себе. Теплое тело ее было совершенно настоящим. — Ничего, ничего не случилось. Все прекрасно.

— Это действительно так?

— Конечно, — Пэйн дрожащими руками снял пальто и уронил его на спинку дивана. Он побродил по комнате, осматривая вещи. Уверенность потихоньку стала возвращаться к нему. Его старая, ободранная скамеечка для ног. Его стол, где он работает по вечерам. Его удочки, стоящие у стены за книжным шкафом. Большой телевизор, который он купил только в прошлом месяце, он тоже на месте.

Все, чем он владел, было нетронутым, целым, невредимым.

— Обед будет готов не раньше, чем через полчаса, — пробормотала Лора, развязывая передник. — Я не ждала тебя домой так рано. Я возилась по дому.

Вымыла плиту. Какой-то рекламный агент оставил образец нового чистящего средства.

— Ничего страшного, — он осмотрел любимую репродукцию Ренуара, висевшую на стене. — Как управишься, так и ладно. Как хорошо снова увидеть все эти вещи. Я…

Из спальни раздался плач. Лора быстро повернулась.

— Думаю, мы разбудили Джимми.

— Джимми?

— Дорогой, ты что забыл о своем собственном сыне?

— Конечно нет, — раздраженно пробормотал Пэйн.

Он медленно вошел в спальню вслед за Лорой.

— Просто на мгновение все вдруг показалось таким странным, — он нахмурился. — Странным и незнакомым. Словно исчезла резкость.

Они стояли у кроватки и смотрели на малыша. Джимми глядел вверх на отца и мать.

— Должно быть, солнце, — сказала Лора. — Сегодня на улице ужасно жарко.

— Наверное. Теперь все в порядке, — Пэйн наклонился и взглянул на ребенка. Обняв жену, он притянул ее к себе. — Должно быть, солнце, — сказал он, посмотрел в ее глаза и улыбнулся.

1953

Перевод Н.Любимова

Мир её мечты
(The World She Wanted)

Ларри Брюстер сонно разглядывал стол, усеянный окурками, пивными бутылками и мятыми спичечными пачками. Для пущей гармонии он передвинул одну бутылку.

В дальнем углу бара «Песец» наяривал джаз. Резкая музыка, сумрак, гул разговоров и звон стаканов сливались в незабываемую атмосферу. Ларри блаженно вздохнул.

— Это нирвана, — объявил он. И кивнул, как бы подтверждая собственные слова. — Или как минимум седьмые небеса дзен-буддистского рая.

— В дзен-буддистском раю нет седьмых небес, — раздался сверху уверенный женский голос.

— Истинно так, — признал Ларри по трезвом размышлении. — Не надо понимать меня буквально, я говорил в переносном смысле.

— Яснее выражай свои мысли, думай, что говоришь.

— И говорить то, что думаю? — Ларри поднял взгляд. — Чаровница, развей мои сомнения: мы знакомы?

Напротив Ларри за столик присела стройная златовласая девушка, ее пронзительные глаза сияли в полумраке бара. Блеснула ослепительная улыбка.

— Увы, мы прежде не встречались, наше время пришло лишь сейчас.

— Наше время что?

Тощая фигура Ларри из знака вопросительного медленно распрямилась в знак восклицательный.

В просветленном, понимающем лице девушки было что-то такое, что даже сквозь алкогольный туман вызывало смутную тревогу. Слишком уж уверенно, даже нахально она улыбалась.

— Яснее выражай свои мысли.

Плащ соскользнул с плеч златовласки, явив свету щедрую, упругую грудь и осиную талию.

— Я предпочитаю мартини, — сказала девушка. — И кстати, меня зовут Элисон Холмс.

— Ларри Брюстер. — Его глаза напряженно изучали новую знакомую. — Прости, не расслышал, что пьешь?

— Мартини. Сухой. — Элисон улыбнулась все той же спокойной улыбкой. — И себе закажи, не стесняйся.

Ларри фыркнул себе под нос и жестом позвал официанта.

— Макс, принеси сухой мартини.

— Хорошо, мистер Брюстер.

Макс вернулся через несколько минут с бокалом мартини. Ларри едва дождался, пока они со златовлаской снова останутся наедине.

— Ну что, мисс Холмс…

— А ты не будешь?

— Нет, я не буду.

Девушка тем временем пригубила мартини. Ладошки у нее были маленькими, изящными. Вполне миловидная барышня, только вот самодовольная уверенность во взгляде портила все впечатление.

— Что ты говорила, мол, пришло наше время? С этого места поподробнее, пожалуйста.

— Все очень просто. Стоило мне тебя увидеть, я сразу поняла: ты тот, кто мне нужен. Несмотря на помойку, что ты тут развел. — Глядя на бутылки и прочий мусор, она наморщила носик. — Почему не попросишь официанта прибраться?

— А мне так нравится. Ты поняла, что я тот, кто тебе нужен. Зачем? Продолжай, — заинтересованно предложил Ларри.

— В моей жизни настал очень важный момент. — Элисон окинула взглядом зал. — Правда, не ожидала найти тебя в такой дыре. Но ничего, у меня всегда так. Наша встреча — лишь звено в великой цепи, что тянется с тех пор, как я себя помню.

— Какая такая цепь?

Элисон засмеялась.

— Бедняжка Ларри, не понимает. — Она наклонилась вперед, в глазах у нее плясали чертики. — Видишь ли, с самого детства я знаю то, чего не знает больше никто, никто в этом мире.

— Погоди-ка. Твое «в этом мире» — это к чему? Ты хочешь сказать, что есть иные миры, лучшие миры? Как у Платона? Что наш мир лишь…

— Вот уж нет! — нахмурилась Элисон. — Ларри, наш мир и есть лучший. Самый лучший из всех бесчисленных миров.

— Ага. Узнаю подход Герберта Спенсера.

— Он лучший из всех бесчисленных миров для меня.

В ее холодной улыбке змеилась тайна.

— Почему именно для тебя?

В точеном личике девушки появилось нечто хищное.

— Потому что, — спокойно заявила она, — это мой мир.

Ларри изогнул бровь.

— Твой мир? Твоя правда, милочка, мир принадлежит всем нам! — Он добродушно осклабился и обвел рукой зал. — Твой мир, мой мир, мир вон того музыканта…

Элисон решительно покрутила головой.

— Нет, Ларри. Это мой мир, он принадлежит мне. Все и вся в нем. Все мое. — Вместе со стулом она придвинулась ближе к нему. До Ларри долетел запах духов — теплый, сладкий, соблазнительный. — Ты не понял? Это все мое. Все, что есть, создано ради меня, для моего удовольствия.

Ларри потихоньку отодвинулся.

— Вот как? Подобную философскую концепцию принять непросто. Согласен, Декарт говорил, мол, мы познаем мир исключительно при помощи чувств, а наши чувства несут на себе печать нашего…

Ладошка Элисон легла на его руку.

— Снова мимо. Ларри, пойми, есть множество миров. Самых разных. Целые миллиарды. У каждого человека есть собственный мир, Ларри, личный мир, созданный лишь для него, для его счастья. — Элисон скромно потупилась. — Так уж вышло, что это — мой мир.

Ларри задумался.

— Очень любопытно, но как быть с другими людьми? Например, со мной.

— Понятное дело, ты существуешь ради моего удовольствия, о чем я и толкую. — Ее пальцы сжались на запястье Ларри. — Едва тебя увидев, я поняла: ты тот, кто мне нужен. Я уже несколько дней об этом думаю. Настало время явиться моему мужчине. Тому, кто предназначен мне в мужья, дабы счастье мое было полным.

— Эй! — воскликнул Ларри, отодвигаясь.

— Что такое?

— А как же я? Так нечестно! А мое счастье никого не интересует?

Элисон вяло отмахнулась.

— В этом мире — нет. Где-то там у тебя есть собственный мир, а здесь ты лишь часть моей жизни. Ты не совсем реален. В этом мире полностью реальна лишь я. Все остальные существуют ради меня. Ты реален лишь частично.

Ларри откинулся на стуле, потирая челюсть.

— Понятно. Выходит, я таким макаром существую в куче миров. Чуток здесь, немножко там, смотря где я нужен. Вот сейчас, например, понадобился в этом мире. Двадцать пять лет торчу здесь, готовясь стать твоим мужем.

— Да, ты уловил суть. — У Элисон в глазах плясали веселые чертики. Вдруг она посмотрела на часы. — Уже поздно. Нам пора.

— Куда?

Элисон стремительно встала, подхватила сумочку и набросила плащ.

— Ларри, у меня столько планов! Мы побываем в куче мест! Займемся тысячей дел! — Она взяла его под руку. — Пошли быстрее.

Ларри медленно поднялся.

— Эй, послушай…

— Скучать будет некогда! — Элисон поволокла его к выходу. — Например… А что, неплохой вариант…

Сердитый Ларри встал как вкопанный.

— Нельзя взять и уйти, не расплатившись! — Он зашарил по карманам. — Сколько там с меня…

— Забудь про деньги, у меня сегодня праздник. — Элисон развернулась к Максу, разгребающему завалы после Ларри. — Верно я говорю?

Старый официант неторопливо поднял взгляд.

— Что такое, мисс?

— Сегодня все бесплатно.

Макс кивнул.

— Сегодня все бесплатно, мисс. У хозяина день рождения, выпивка за счет заведения.

У Ларри отвалилась челюсть.

— Чего?

— Да ладно тебе. — Элисон выволокла его на холодную и темную нью-йоркскую улицу. — Не тормози, нас ждут великие дела!

— Я так и не понял, откуда взялось такси, — бурчал Ларри.

Машина летела по дороге. Ларри озирался по сторонам. Где они? На темных улицах не было ни души.

— Во-первых, хочу бутоньерку, — объявила Элисон Холмс. — Ларри, подари мне бутоньерку! Порадуй свою невесту.

— Бутоньерку? Посреди ночи? Ты что, издеваешься?

На секунду задумавшись, Элисон рванула на другую сторону улицы. Ларри бросился следом. Там стоял закрытый цветочный магазин. Вывеска не горела, дверь была заперта. Девушка постучала монеткой в окно.

— Ты что, с дуба рухнула? — воскликнул Ларри. — Глухая ночь на дворе, там нет никого!

В глубине магазина появилось движение. К окну медленно подошел старичок, на ходу убирая в карман очки. Нагнувшись, он отпер замок.

— Что вам угодно?

— Бутоньерку, самую лучшую, какая есть. — Элисон, благоговейно разглядывая цветы, зашла внутрь.

— Не обращайте на нее внимания, — пробормотал Ларри. — Она не…

— Все в порядке, — вздохнул старичок. — Я засиделся за налоговой декларацией, перерыв мне не помешает. У нас вроде были готовые бутоньерки, сейчас проверю в холодильнике.

Через пять минут они снова стояли на улице. Восторженный взгляд Элисон был прикован к орхидее, украшающей плащ.

— Ларри, какая красотища! — прошептала она, страстно сжимая его руку и глядя в глаза. — Спасибо огромное, а теперь вперед!　

— Куда? Ладно, тебе попался старик, корпящий над бумагами, но, черт возьми, больше никого на этом богом забытом кладбище нет и быть не может!

Элисон покрутила головой.

— Так, посмотрим… Туда. В тот старый особняк. Ни капли не удивлюсь… — Она поволокла Ларри за руку, и лишь цокот ее каблуков нарушал ночную тишину.

— Ну хорошо, — пробормотал Ларри, слабо улыбаясь. — Я иду с тобой, посмотрим, чем дело обернется.

Из окон квадратного дома не выбивалось ни огонька, все шторы были плотно задернуты. Элисон, невзирая на темень, уверенно шагала к крыльцу.

— Эй! — крикнул Ларри, ощутив внезапный прилив тревоги.

Элисон взялась за ручку и распахнула дверь.

На них обрушился поток света и звука. В огромном помещении, скрытом за портьерой, собралась целая толпа людей. Мужчины и женщины в вечерних нарядах толпились вокруг длинных столов. В воздухе стоял гул разговоров.

— Ну все, мы влипли. Здесь нам точно не рады, — сказал Ларри.

Не вынимая рук из карманов, к ним вразвалочку подошли три гориллоподобных охранника.

— Молодые люди, покиньте помещение.

— Сию секунду, одна нога здесь, вторая на улице, — ответил Ларри.　

— Ни за что. — Элисон с горящими глазами вцепилась в него. — Всегда хотела побывать в игорном доме. Только посмотри на столы! Чем они все занимаются? Ого, а вон там что такое?

— Ради бога, — с отчаянием вздохнул Ларри. — Пошли отсюда. Нас тут не знают и знать не хотят.

— Ваша правда, — пророкотал один из громил и кивнул напарникам. — Берем их.

Вышибалы ухватили Ларри и поволокли к дверям.

Элисон прищурилась.

— Вы что с ним делаете? А ну прекратить! — Она сосредоточенно пожевала губами. — Позовите-ка… позовите Конни.　

Охранники застыли. Их взоры медленно обратились к девушке.

— Кого? Как вы сказали?

— Вы что, не слышали? — снисходительно улыбнулась Элисон, глазами обшаривая зал. — Зовите сюда Конни. Где он? А, если не ошибаюсь, вон сидит.

Франтоватый человек небольшого роста, заслышав свое имя, возмущенно обернулся к входу. На лице у него появилась сердитая гримаса.

— Тише, тише, — попросил один из вышибал. — Давайте не будем тревожить Конни, он этого не любит. — Закрыв дверь, он подтолкнул парочку в сторону зала. — Заходите, играйте. Будьте как дома, наше заведение к вашим услугам.

Ларри посмотрел на спутницу и ошалело кивнул.

— Я бы выпил чего-нибудь покрепче.

— Замечательно, — проворковала Элисон, прикипев глазами к рулетке. — Ты иди пока в бар, а меня ждет игра!

Опрокинув пару бокалов скотча с водой, Ларри соскользнул с барного стула и побрел к рулетке.

Там собралась большая толпа. Ларри сразу понял, что там происходит. Он зажмурился, восстанавливая самообладание. Собравшись с духом, он протиснулся к столу.

— Вот эта что значит? — выясняла Элисон у крупье, показывая голубую фишку.

Перед ней высилась целая куча разноцветных кругляшков. Окружающие перешептывались, глядя на девушку.　

— Ну что, как дела? — поинтересовался Ларри. — Все приданое просадила.

— Пока нет. Если верить этому господину, я в выигрыше.

— Ему виднее, — устало вздохнул Ларри.

— Хочешь сыграть? — спросила Элисон, протягивая пригоршню фишек. — Держи, у меня их полно.

— Сам вижу. Спасибо, не надо, эта забава не по мне. Пошли, что ли. — Ларри увел ее из-за стола. — Пожалуй, нам с тобой пора поговорить. В углу есть тихое местечко.

— Поговорить? О чем?

— Знаешь, я тут много думал. Ситуация зашла слишком далеко.

В дальнем конце зала стоял большой камин, где ревело пламя. Ларри отвел туда Элисон, рухнул в кресло и указал на место напротив.

— Сядь, — попросил он.

Элисон мягко опустилась на сиденье, скрестила ноги и оправила юбку. Вольготно раскинувшись, она вздохнула.

— Как же здорово, и огонь, и вообще это место. Можно сказать, сбылась мечта. — Она блаженно закрыла глаза.

Ларри достал сигареты и закурил, погрузившись в мысли.

— Послушайте, мисс Холмс…

— Элисон. Все-таки я твоя невеста.

— Хорошо, пусть будет Элисон. Слушай, Элисон, это же полный бред. Сидя в баре, я много размышлял. Твоя безумная теория никуда не годится.

— Почему? — Голос девушки звучал тихо и сонно.

Ларри сердито взмахнул рукой.

— Сейчас объясню. Ты утверждаешь, что я реален лишь частично, так? Одна ты реальна полностью.

— Именно так, — кивнула Элисон.

— Ты пойми! Уж не знаю, как эта братия, — Ларри пренебрежительно обвел рукой зал, — может, они и впрямь призраки. Но только не я! — Он ударил кулаком по креслу. — Видишь? Реальнее некуда!

— Кресло тоже призрачное.

Ларри застонал.

— Ну, блин. Я провел в этом мире двадцать пять лет, а тебя встретил лишь пару часов назад. И должен поверить, будто не жил на самом деле? Что я — не совсем я? Что я лишь… симпатичная кукла? Декорация в твоей пьесе?

— Ларри, милый. У тебя есть собственный мир. Как у любого другого. Просто этот — мой, и ты здесь ради меня. — Голубые глаза Элисон распахнулись во всю ширь. — Может статься, в своем мире ты общаешься с моим призраком. У миров полно общих точек. В моем ты существуешь ради моего удовольствия. В твоем я могу существовать ради твоего. Высший дизайнер, как и все хорошие творцы, не тратит сил понапрасну. Многие миры похожи, практически идентичны. Но каждый принадлежит лишь одному человеку.

— А этот, понятное дело, твой. — Ларри глубоко вздохнул. — Ладно, раз ты так уперлась, я тебе подыграю. Будем считать, твоя взяла. — Он смерил взглядом девушку, развалившуюся в кресле. — Знаешь, а ты симпатичная, очень даже ничего себе.

— Благодарю.

— Хорошо, сдаюсь. На какое-то время я в твоем распоряжении. Может, мы на самом деле созданы друг для друга. Только ты слишком уж перегибаешь палку. Пока мы вместе, веди себя попроще, пожалуйста.

— В каком смысле?

— Ну, всякие визиты в казино. Вдруг нагрянут копы? Азартные игры. Прочие излишества. — Ларри уставился в пространство. — Мне это все не нравится. Я как-то иначе представлял себе счастье. Хочешь, расскажу? — Лицо Ларри озарилось. — Маленький домик, вдали от городской суеты. В сельской местности. Вокруг раскинулись поля. Например, Канзас. Колорадо. Мы живем в эдакой хижине. С колодцем. И коровами.

— Правда? — нахмурилась Элисон.

— Вот я пашу поле. Или, скажем, кормлю кур. Когда-нибудь кормила кур? — Ларри блаженно покачал головой. — Очень забавное занятие. Белок тоже. Пробовала кормить белок в парке? Сереньких, и хвост такой пушистый, размером с саму белку.

Элисон зевнула. Вдруг она встала и подхватила сумочку.

— Пожалуй, нам пора уходить.

— Согласен. — Ларри поднялся на ноги.

— Завтра будет суматошный день. С самого утра нас ждут дела. — Элисон пошла через толпу к дверям. — Во-первых, надо присмотреть…

— Погоди, — остановил ее Ларри. — Фишки.

— Что?

— Фишки. Обменяй их.

— На что?

— Как положено, на деньги.

— Да ну их. — Элисон развернулась к плотному мужчине, сидящему за столом для блек-джека, и швырнула фишки ему на колени. — Держи, это тебе. Ну все, Ларри, уходим!

Такси остановилось у тротуара.

— Ты здесь живешь? — спросила Элисон, разглядывая дом, где жил Ларри. — А чего он такой обшарпанный?

— Уж какой есть. — Ларри открыл дверь машины. — И канализация тут та еще. Ну и шут с ним.

— Ларри? — Элисон вылезла следом и поймала его.

— Да?

— Насчет завтра не забудешь?

— Что насчет завтра?

— У нас куча дел. Приду за тобой пораньше, и начнем подготовку.

— Давай часам к шести вечера. Устраивает? — зевнул Ларри. Стояла глухая, холодная ночь.

— Нет, что ты. Я приеду к десяти утра.

— Ты что! Мне же надо на работу!

— Завтра никакой работы. Завтра — наш день.

— И на что я буду жить, если…

Изящные руки Элисон обвились вокруг него.

— Не переживай ты, все будет хорошо. Помни, это мой мир.

Она притянула его к себе и крепко поцеловала. Губы Элисон оказались прохладными и сладкими. Закрыв глаза, она тесно прижалась к нему.

Ларри разорвал объятия.

— Ладно, все понял. — Стоя на тротуаре, он поправил галстук,

— Тогда до завтра. Насчет работы не волнуйся. Пока, любимый.

Элисон захлопнула дверь. Такси растворилось в ночи. Озадаченный Ларри проводил его взглядом. Наконец, пожав плечами, вошел в дом.

На столике в вестибюле его ждало письмо. Ларри вскрыл конверт, поднимаясь по лестнице. Его работодатель, «Страховая компания Брэй», разослал уведомление всем сотрудникам: расписание отпусков, по две недели на человека. Ларри даже не стал искать свое имя; он и так понял, с какого дня свободен.

Элисон все устроила.

Ларри с тоскливой улыбкой затолкал письмо в карман плаща и отпер входную дверь. Она обещала прийти в десять? По крайней мере, он успеет выспаться.

Денек выдался теплым и солнечным. Ларри Брюстер сидел на крыльце дома, курил и ждал Элисон.

У этой подруги все выходило лучше некуда. Любая проблема решалась буквально по щелчку пальцев. Неудивительно, что она считает этот мир своим… Ладно, ей чертовски везет. Но ведь бывают такие везунчики. Они находят деньги на улице, выигрывают в лотерею, ставят на правильную лошадь. Просто удача на их стороне.

Но ее мир? Ларри ухмыльнулся. Элисон явно верила в это. Забавно. Впрочем, девочка она милая, так что он пока не будет ломать ей игру.

Просигналила машина, и Ларри поднял взгляд. Перед ним остановился двухцветный кабриолет с откинутым верхом.

— Привет! Запрыгивай! — помахала ему рукой Элисон.

Ларри неторопливо встал.

— Откуда у тебя такая машина? — Он открыл дверь и сел рядом с девушкой.

— Машина? А, забыла. Наверное, дал кто-нибудь. — Элисон завела мотор и влилась в поток.

— Забыла, надо же! — Ларри вонзил в спутницу недоуменный взгляд. Потом плюнул и откинулся на мягком кресле. — Ну что, куда первым делом?

— Едем смотреть наш новый дом.

— Чей новый дом?

— Наш. Твой и мой.

Ларри будто стукнули по голове.

— Что?! Как ты…

Элисон вовсю лавировала по улицам.

— Тебе понравится, там классно. У тебя сколько комнат в квартире?

— Три.

— А там одиннадцать! — радостно засмеялась Элисон. — Два этажа. Занимает пол-акра. По крайней мере, мне так сказали.

— Ты там еще не была?

— Не успела. Мой адвокат позвонил только сегодня с утра.

— Твой адвокат?

— Ага, он тоже часть наследства.

Мысли у Ларри разбегались, как испуганные тараканы. Элисон, одетая в пурпурный костюм, смотрела на дорогу, на ее личике застыло выражение незамутненного счастья.

— Давай еще раз по порядку. Ты не видела дом; тебе с утра позвонил адвокат; ты получила наследство.

— Все правильно. Какой-то мой дядя преставился. Забыла, как его звали. Не думала, что он мне что-нибудь завещает. — Она с теплой улыбкой повернулась к Ларри. — Но ведь в моей жизни такой важный период. Надо, чтобы все было идеально. Весь мой мир…

— Ага. Весь твой мир. Ну что ж, надеюсь, дом тебе понравится.

Наверняка, — засмеялась Элисон. — Все-таки он создан для меня, как и все вокруг.

— Ты прямо разработала точную науку, — пробормотал Ларри. — С тобой происходят сплошь хорошие вещи. Ты всем довольна. Так что этот мир просто обязан быть твоим. А вдруг ты всего лишь убеждаешь себя, будто хотела именно того, что получила?

— Думаешь?

Ларри нахмурился. Машина летела вперед.

— Объясни мне, — наконец выдавил он, — откуда ты узнала про множественные миры? Почему ты уверена, что именно этот — твой?

— Сама поняла, — улыбнулась Элисон. — Я изучала логику, философию, историю, и всегда меня ставил в тупик один вопрос. Почему в ключевые моменты судьба отдельных людей и целых народов в обязательном порядке оборачивается таким образом, как нужно мне? Во все времена происходили самые странные вещи, чтобы мой мир оказался именно таким, каков он есть. Я знаю теорию «лучшего из миров» Лейбница, но в том виде, в котором я ее читала, она показалась мне ерундой. Я изучала и религии разных народов, и научные спекуляции на тему существования Создателя, но в них чего-то не хватает, упущено нечто важное.

Ларри кивнул.

— Понятное дело. Это же очевидно: если мы живем в лучшем из миров, откуда в нем столько боли, напрасных страданий? Если великодушный и всемогущий Создатель действительно существует, как верили, веруют и будут веровать миллионы людей, почему он не остановит зло? — Ларри ухмыльнулся. — И ты нашла ответ? Состряпала, как яичницу?

Элисон надулась.

— Зачем ты так грубо… Ответ действительно прост, и не я одна его увидела, хотя в этом мире только мне…

— Ладно, — оборвал ее Ларри. — Рассказывай свою теорию целиком, а возражения я пока придержу.

— Спасибо, любимый, — сказала Элисон. — Видишь, ты уже понимаешь, хотя и не готов сразу согласиться… Что ж, процесс обещает быть утомительным. Но так даже интереснее, что мне приходится тебя убеждать… Не дергайся, я перехожу к главному.

— Благодарю.

— Все просто, как карточный фокус, если знаешь его секрет. Концепции великодушного Создателя и «лучшего из миров» буксуют на необоснованном предположении, что это единственный мир. Но давай попробуем иной подход; допустим, что Создатель всемогущ, тогда ему вполне по силам создать бесконечное количество миров… или, по крайней мере, столь большое количество, что нам оно покажется бесконечным. Теперь все обретает смысл. Для каждого человека Создатель порождает новый мир. Он творец, но не тратит силы понапрасну, поэтому образы и события миров во многом повторяются.

— Ага, — тихо ответил Ларри, — понимаю, к чему ты ведешь. В некоторых мирах Наполеон выиграл битву при Ватерлоо, хотя лишь в собственном мире все сложилось именно так, как он хотел; в этом мире он был обречен на поражение…

— Полагаю, в моем мире вообще не было никакого Наполеона, — задумчиво сообщила Элисон. — Скорее всего, он лишь имя из исторических книг, хотя в других мирах такой человек наверняка существовал. В моем мире Гитлера разгромили, Рузвельт умер — мне его жаль, но я его не знала, и в любом случае он не совсем реален; оба они — лишь образы, явившиеся из чужих миров.

— Понятно, — сказал Ларри. — А в жизни у тебя всегда все было замечательно, да? Ты никогда не болела, не голодала, не страдала…

— Примерно так, — согласилась Элисон. — Были у меня и разочарования, и неприятные моменты, но такие… очень легкие. И каждый раз благодаря им я получала что-то, чего сильно хотела, или понимала что-нибудь очень важное. Видишь, Ларри, в моей логике нет изъянов; я вывела свою теорию из наблюдений. Другого правдоподобного объяснения просто нет.

— Какая разница? — улыбнулся Ларри. — Тебя-то мне ни за что не переубедить.

Ларри с мучительным отвращением разглядывал здание.

— Это и есть твой дом? — наконец буркнул он.

Элисон смотрела на особняк, и в глазах у нее плясали счастливые чертики.

— А? Милый, что ты сказал?

Дом был громадным… и ультрасовременным, словно кошмар кондитера. Ввысь возносились толстенные колонны, соединенные контрфорсами и стропилами. Комнаты стояли одна на другой, как коробки из-под обуви, все под разными углами. Стены были покрыты блестящей металлической обшивкой пугающего желтого цвета. Дом полыхал на солнце.

— А это… что такое? — Ларри указал на чахлые кусты, прижимающиеся к кривым стенам дома. — Им положено здесь расти?

Элисон, чуть нахмурившись, моргнула.

— Милый, что ты сказал? Ты про бугенвиллею? Это очень экзотичное растение, его завезли с острова в Тихом океане.

— И зачем оно тут? Подпирает стены?

Улыбка Элисон померкла. Девушка подняла брови.

— Милый, с тобой все в порядке? Что-нибудь случилось?

Ларри пошел к машине.

— Давай вернемся в город. Что-то я проголодался.

— Хорошо, — сказала Элисон, странно на него глядя. — Давай вернемся.

После ужина Ларри был угрюм и подавлен.

— Пошли в «Песец», — внезапно предложил он. — Хочу для разнообразия побыть в знакомой обстановке.

— Ты о чем?

Ларри кивнул в сторону дорогого ресторана, откуда они только что вышли.

— Люстры эти дурацкие. Лакеи в форме, которые шепчут на ухо. По-французски.

— Если хочешь заказать приличную еду, надо хоть немного знать французский, — заявила Элисон, сердито надув губы. — Ларри, в последнее время ты меня удивляешь. То ресторан тебе не нравится, то дом.

— От дома я чуть умом не тронулся, — пожал плечами Ларри.

— Надеюсь, ты вскоре придешь в себя.

— Мне лучше с каждой минутой.

Они поехали в «Песец». Элисон зашла внутрь, Ларри на секунду задержался, прикуривая сигарету. Старый добрый «Песец», даже стоять у входа было приятно. Теплое, темное, шумное местечко, завывания джаз-банда…

На душе стало светло. Его ждал уют и покой задрипанного бара. Вздохнув, Ларри распахнул дверь.

И пораженно замер.

«Песец» преобразился. Яркое освещение. Вместо старины Макса носились официантки в белых передниках. За столиками пили коктейли и болтали хорошо одетые женщины. На сцене красовался псевдоцыганский оркестр в поддельных костюмах во главе с волосатым детиной, терзающим скрипочку.

Элисон обернулась к спутнику.

— Заходи давай! — нетерпеливо рявкнула она. — Чего застыл в дверях, на тебя люди смотрят.

Ларри долго разглядывал и цыган, и суматошных официанток, и болтающих посетительниц, и неоновые лампы, утопленные заподлицо. Им овладело оцепенение. Плечи безвольно поникли.

— В чем дело? — Элисон раздраженно ухватила его за руку. — Что с тобой вообще творится?

— Откуда такие перемены? Здесь что, был пожар?

— Ой, забыла тебе сказать. Вчера перед нашей встречей я как раз обсуждала этот вопрос с мистером О’Марли.

— Кто такой О’Марли?

— Владелец здания и мой старый друг. Я ему объяснила, что это не бар, а грязная дыра, он отпугивает клиентов, и предложила его слегка обновить.

Ларри выбрался на улицу. Растерев окурок каблуком, сунул руки в карманы.

Элисон, красная от негодования, бросилась следом за ним.

— Ларри! Ты куда?

— Спокойной ночи.

— Какой такой спокойной ночи? — Она изумленно смотрела на него. — Что ты хочешь сказать?

— Я ухожу.

— Куда?

— Куда угодно. Домой. Гулять по парку. Прочь отсюда.

Он ссутулился и, не вынимая рук из карманов, побрел по тротуару.

Элисон забежала вперед и сердито встала перед ним.

— Ты что, остатки разума потерял? Ты вообще понимаешь, что говоришь?

— Конечно. Мы друг другу не подходим, так что я тебя бросаю. Приятно было познакомиться. Бог даст, увидимся.

У Элисон на щеках словно вспыхнули два уголька.

— Погодите-ка минутку, мистер Брюстер. Вы, кажется, кое-что забыли, — сказала она ломким голосом.

— Забыл кое-что? Например?

— Ты не можешь меня бросить.

— Разве? — поднял брови Ларри.

— Лучше бы тебе передумать, пока не поздно.

— Чем ты мне угрожаешь? — зевнул Ларри, огибая девушку. — Пожалуй, пойду я к себе в трехкомнатную квартиру и лягу спать. Устал чего-то.

— Стоять! — рявкнула Элисон. — Никуда ты не уйдешь! Ты часть моего мира и обязан делать так, как я скажу!

— Господи! Опять двадцать пять?

— Это мой мир. И ты, Ларри Брюстер, существуешь исключительно ради I моего удовольствия. Может, в твоем мире все по-другому, но это — мой мир! И все будет так, как я захочу.

— Прощай, — сказал Ларри Брюстер.

— Ты все равно уходишь?

Ларри тихо покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Пожалуй, я передумал. Очень уж ты меня достала. Так что уходишь ты.

В тот же миг на Элисон Холмс снизошел шар слепящего света, окружив ее сияющей аурой. Шар взлетел, без видимых усилий поднимая девушку в воздух, выше крыш, в вечернее небо.

Ларри Брюстер равнодушно смотрел, как шар света уносит мисс Холмс. Фигурка летящей девушки становилась все меньше и вскоре исчезла совсем. Лишь слабый отблеск мелькнул вдалеке.

Ларри долго стоял, погрузившись в раздумья, и глубокомысленно чесал подбородок. Ему будет не хватать Элисон. В каком-то смысле она ему понравилась, поначалу с ней было даже забавно. Но туда ей и дорога. В этом мире Элисон Холмс была не совсем реальной. Ларри общался всего лишь с ее призраком.

Тут перед его мысленным взором встала сцена, когда шар света уносил ее прочь. В какой-то миг промелькнула вспышка — это девушка провалилась в другой мир, созданный для нее, мир ее мечты. Здания в нем были мучительно знакомой формы; тот дом никак не шел из головы…

А может, Элисон все-таки была настоящей, просто жила в мире Ларри, тока не пришла ей пора переместиться в свой. Найдет ли она там другого Ларри Брюстера, который будет жить с ней душа в душу? От этой мысли он содрогнулся.

В целом тягостная вышла ситуация.

— Интересно, почему так? — буркнул он тихонько.

И вспомнил другие неприятные события, неизменно ведущие к большой радости, которую он не сумел бы сполна оценить без болезненного пролога.

— Ну и ладно, — вздохнул Ларри, — что ни делается, все к лучшему.

Сунув руки в карманы, он медленно шел домой, временами поглядывая на　небо, будто искал там подтверждения…　

1953

Перевод А.Скобина

Рейд на поверхность
(A Surface Raid)

С третьего уровня Харл выбрался на капсуле, летящей по трубе на север. Стремительно миновав пузырь-развязку, капсула ухнула вниз на пятый уровень. За окнами мелькали люди и магазины, спутанный клубок деловой суматохи.

Вскоре пузырь скрылся позади. Внизу закопченным осьминогом раскинула хищные щупальца громадина промышленного пятого уровня.

Блестящая капсула, выплюнув пассажира, снова нырнула в трубу. Харл проворно соскочил в зону высадки, гася инерцию, привычно пробежал пару шагов и, покачиваясь, удержался на ногах.

Через пару минут он уже стоял у входа в кабинет отца. Пальцы выбили аккорд на кодовом замке, и дверь послушно распахнулась. От волнения грохотало сердце. Харл шагнул внутрь. Время пришло.

Эдвард Бойнтон сидел в отделе планирования, изучая схему нового роботизированного бура, когда ему сообщили, что в кабинете его ждет сын.

— Сейчас вернусь, — сказал Бойнтон сотрудникам, поднимаясь по рампе к себе в кабинет.

— Привет, пап, — воскликнул Харл, выпячивая грудь.

Отец с сыном хлопнули по рукам, и Харл медленно опустился на стул.

— Как дела? — спросил он. — Думаю, ты меня ждал.

Эдвард Бойнтон уселся за стол.

— Чего тебе? — осведомился он. — Ты же знаешь, я занятой человек.

На губах у Харла промелькнула слабая улыбка. Эдвард Бойнтон, крупный мужчина в коричневой форме промышленного проектировщика, с широкими плечами и густой светлой шевелюрой, нависал над юношей. Его голубые глаза смотрели сурово и равнодушно.

— Мне в руки попала кое-какая информация. — Харл окинул помещение опасливым взглядом. — Твой кабинет не прослушивается?

— Естественно, нет, — заверил его Бойнтон-старший.

— Никаких лишних глаз и ушей? — Харл слегка расслабился и тут же вперил в отца горящий взгляд. — Я узнал, что вы собираетесь на поверхность. В рейд за сапами.

У Эда Бойнтона потемнело лицо.

— Кто тебе рассказал? — Он пристально посмотрел на сына. — Кто-нибудь из моего отдела?..

— Нет, — тут же ответил Харл. — Я сам нашел эту информацию в ходе учебного проекта.

— Понятно. Экспериментировал с перехватом и влез в защищенные каналы. Как тебя учили на уроках коммуникации.

— Именно. Я подслушал, как Робин Тернер обсуждал с тобой рейд. Атмосфера в комнате слегка потеплела. Эд Бойнтон расслабленно откинулся на стуле.

— Продолжай, — потребовал он.

— Мне просто повезло. При помощи оборудования Молодежной лиги я заходил на добрый десяток каналов и на каждом оставался лишь секунду. Вдруг я узнал твой голос. Задержался и услышал весь разговор.

— Значит, ты в курсе наших планов.

Харл кивнул.

— Пап, когда вы идете наверх? Уже назначили конкретную дату?

Эд Бойнтон нахмурился.

— Нет, — сказал он. — Но определенно на этой неделе. Уже все подготовлено.

— Сколько вас будет? — спросил Харл.

— Мы берем корабль-матку и штук тридцать яиц. Все из нашего отдела.

— Тридцать яиц? Это человек шестьдесят-семьдесят.

— Правильно. — Эд Бойнтон пристально изучал сына. — Небольшой рейд, ничего похожего на недавние рейды директората.

— Но для одного отдела и немаленький.

У Эда Бойнтона вспыхнули глаза.

— Осторожнее, Харл. Если сболтнешь лишнего…

— Понимаю. Едва уловив смысл вашего разговора, я отрубил магнитофон. Я прекрасно представляю, что случится, если директорат узнает, что для　обеспечения своих заводов отдел проводит рейды без их санкции.

— Представляешь ли? Сомневаюсь.

— Корабль-матка и тридцать яиц, — воскликнул Харл, не обращая внимания　на замечание отца. — Вы будете на поверхности часов сорок?

— Примерно. Смотря как пойдет.

— И сколько сапов планируете поймать?

— Нам нужно минимум пару дюжин, — ответил Бойнтон-старший.

— Мужчины?

— В основном. Пару женщин тоже, но в первую очередь мужчины.

— Я так понимаю, для блоков основной фабрики. — Харл пригладил волосы. — Хорошо. Теперь, когда насчет рейда мы все выяснили, можно переходить к делу.

— К делу? — Бойнтон бросил на сына резкий взгляд. — Какому такому делу?

— Я не просто так к тебе пришел. — Харл уперся в стол, голос его звучал резко и твердо. — Я хочу с вами в рейд. Чтобы поймать пару сапов для себя.

На миг повисла ошеломленная тишина. Потом Эд Бойнтон захохотал.

— Что ты несешь? Ты вообще представляешь, что такое сапы?

Дверь скользнула вбок, и в кабинет ворвался Робин Тернер. Он встал рядом с Эдом.

— Нельзя его брать, — категорично заявил Тернер. — Риск возрастет на порядок.

Харл поднял взгляд.

— Значит, лишние уши все-таки были.

— Конечно. Тернер всегда сидит на прослушке. — Эд Бойнтон кивнул, задумчиво глядя на сына. — Зачем ты хочешь с нами?

— Это мое дело, — заявил Харл, поджав губы.

— Эмоциональная незрелость, — отрезал Тернер. — Юный несмышленыш ищет приключений. Не все еще изжили подобный образ мыслей. Когда тебе стукнет пара сотен лет, сам поймешь…

— Все правильно? — вопросил Бойнтон. — Тебя одолевает подростковое желание увидеть поверхность?

— Возможно, — признал Харл, слегка порозовев.

— Тебе с нами нельзя, — решительно заявил Эд. — Слишком опасно. Это не веселое приключение. Нас ждет работа — мрачная, тяжелая, напряженная работа. Сапы стали осторожны. Все труднее наловить полный трюм. Мы не можем позволить себе гонять яйца ради романтических бредней…

— Я знаю, что будет нелегко, — перебил его Харл. — Можешь не объяснять, что забить весь трюм практически невозможно. — Харл вызывающе посмотрел на Тернера и отца. Он говорил, тщательно взвешивая каждое слово. — Я знаю, почему директорат считает частные рейды тяжким преступлением против общества.

Повисло молчание.

Наконец Эд Бойнтон вздохнул. Во взгляде его проскользнуло вынужденное уважение.

— Ладно, Харл, — сказал он. — Твоя взяла.

Тернер не открыл рта. Лицо его застыло.

Харл вскочил на ноги.

— Значит, договорились. Я возвращаюсь домой и собираюсь. Когда будете готовы, сообщите мне. Встретимся на пусковой платформе на первом уровне.

Бойнтон-старший покачал головой.

— Мы не будем стартовать с первого уровня. Слишком большой риск. — Голос его был мрачен. — Там иа каждом углу охранники директората. Корабль спрятан здесь, в складе на пятом уровне.

— Тогда где встречаемся?

Эд Бойнтон медленно встал.

— Мы тебе сообщим. Обещаю, ждать осталось недолго. Максимум пару циклов. Подходи к рабочим казармам.

— Горячих зон на поверхности совсем нет? — спросил Харл. — Никакой радиации?

— Там чисто уже полста лет, — заверил его отец.

— Значит, радиационный щит можно не брать, — сказал Харл. — Последний вопрос, пап. На каком языке будем с ними общаться? Они понимают наш общий…

Эд Бойнтон покачал головой.

— Нет. Сапы не способны выучить ни одну рациональную семантическую систему. Придется вспомнить старые традиционные формы.

Харл сник.

— Я не знаю ни одной из традиционных форм. Нам их больше не преподают.

Эд Бойнтон пожал плечами.

— Не беда.

— Какая у них защита? Какое оружие брать? Экрана и бластера будет достаточно?

— Критичен только экран, — сказал Бойнтон-старший. — Едва нас увидев, сапы бросаются врассыпную.　

— Отлично. Тогда проверю экран. — Харл пошел на выход. — Я возвращаюсь на третий уровень и жду сигнала. Буду готов выдвигаться в любую минуту.

— Хорошо, — сказал Эд Бойнтон.

Двое мужчин наблюдали, как за юношей закрывается дверь.

— Тот еще паренек, — буркнул Тернер.

— Сообразительный мальчик, далеко пойдет, — пробормотал Эд Бойнтон и задумчиво почесал подбородок. — Интересно, как он покажет себя во время рейда.

Через час после того, как Харл вышел из кабинета отца, он встретился на третьем уровне с вожаком своей группы.

— Ну что, договорился? — спросил Фэшолд, оторвав взгляд от информационных катушек.

— Договорился. Меня позовут, когда корабль будет готов к отправке.

— Кстати, есть новые сведения о сапах. — Фэшолд отодвинул катушки и сканер. — Как вожак Молодежной лиги я имею доступ к файлам директората. То, что я выяснил, практически никто не знает.

— Не тяни, — попросил Харл.

— Сапы — наши сородичи. Они относятся к другому виду, но мы произошли от них.

— Дальше, — потребовал Харл.

— Раньше был только один вид, сапы. Их полное название — homo sapiens. Мы же — биогенетические мутанты. Мы были созданы два с половиной века назад, во время Третьей мировой войны. До той поры не было никаких технов.

— Технов?

Фэшолд улыбнулся.

— Нас так называли еще в ту пору, когда мы считались отдельным классом, а не другим видом. Техны.

— Но почему? Странное название. Фэшолд, почему техны?

— Потому что первые мутанты появились среди технократов, а потом постепенно распространились и среди прочих образованных слоев общества. Среди научных работников, инженеров, специалистов и других профессионалов.

— И сапы не понимали…

— Я же сказал, нас считали отдельным классом. Так было во время Третьей мировой войны и после нее. Точка раскола приходится на Последнюю войну. Тогда стало очевидно, что мы больше чем подвид homo sapiens. Что мы не просто люди с продвинутыми интеллектуальными способностями и лучшей подготовкой.

Фэшолд смотрел в пространство.

— Последняя война показала, кто мы есть на самом деле: сверхраса, вытесняющая homo sapiens так же, как в свое время homo sapiens вытеснил неандертальцев.

Харл задумался над словами Фэшолда.

— Я и не думал, что мы с ними близкие родственники. И не подозревал что мы появились так недавно.

Фэшолд кивнул.

— Двести лет назад на поверхности планеты бушевала война. Большая часть наших работала в громадных подземных лабораториях и фабриках под горными массивами: Уралом, Альпами, Скалистыми горами. Нас защищали многие мили камня, глины и земли. A homo sapiens наверху крошили друг друга оружием, которое создавали мы.　

— Начинаю понимать. Мы создавали оружие, чтобы они воевали друг с другом. Они использовали наше оружие, не понимая…　

— …что наши творения помогают сапам рыть себе могилу, — перебил его Фэшолд. — Это борьба за выживание, исчезновение одного вида и становление другого. Мы дали им оружие, они уничтожили себя. Когда война окончилась, на поверхности остался лишь пепел, расплавленные скалы и радиоактивные облака. Из подземных лабораторий туда отправились разведчики и нашли лишь бесплодную пустыню. Наши конкуренты были стерты в пыль. И мы заняли их место.

— Они до сих пор живут наверху, значит, мы не всех извели, — отметил Харл.

— Твоя правда, — признал Фэшолд. — Кто-то выжил. Жалкие остатки, разбросанные по планете. Радиация постепенно отступала, и жизнь у них начала налаживаться. Они сбиваются в стаи, строят деревни. Даже очищают почву и сажают растения. Но это агония вымирающего вида.

— Значит, по выжженной пустыне скитаются бездомные бродяги.

Местами встречаются деревни, там, где они сумели очистить почву. Но они полностью одичали, живут как звери, одеваются в шкуры, охотятся камнями и копьями. Они низведены до животного уровня и не в силах оказать сопротивление, когда мы забираем их для наших фабрик.

— Значит, мы…

Речь Харла прервал тихий перезвон. С тревожным предчувствием он включил видеофон.

На экране появилось суровое лицо отца.

— Мы готовы, — сказал Эд.

— Так быстро? Но…

— Мы решили ускорить процесс. Приходи ко мне в кабинет. — Изображение погасло.

Харл стоял как парализованный.

— Они явно испугались, что ты не удержишь язык за зубами, — осклабился Фэшолд.

— Я давно готов, — сказал Харл, поднимая со стола бластер. — Как я выгляжу?

В серебряной форме связиста, с бластером в руках и экранным поясом на бедрах Харл смотрелся внушительно — Дополняли образ тяжелые армейские сапоги и защитные перчатки.

— Это зачем? — спросил Фэшолд, когда Харл опустил на глаза черные очки.

— Это? А, от солнца.

— Точно, солнце. Совсем забыл.

Харл с большой сноровкой покрутил бластером.

— Если не закрыть глаза, солнце меня ослепит. Оружие, экран и очки — вполне достаточная зашита от всех опасностей.

— Надеюсь. — С прежней ухмылкой Фэшолд похлопал приятеля по спине. — Притащи побольше сапов. Поработай на совесть и не забудь прихватить женщину!

Корабль-матка гигантской черной каплей выплыл из склада и встал на лифт. Двери шлюзов скользнули вбок, и к ним потянулись трапы. Первая партия снаряжения и припасов исчезла в недрах.

— Почти готовы, — сказал Тернер. С дергающимся лицом он уставился в иллюминатор, наблюдая за погрузкой. — Надеюсь, все пройдет гладко. Если директорат узнает…

— Держи себя в руках! — приказал Эд Бойнтон. — Не время сейчас отдаваться во власть таламических импульсов.

— Прости.

Тернер с поджатыми губами отошел от иллюминатора. Корабль был готов к подъему.

— Начинаем, — объявил Бойнтон. — Твои люди заняли места на всех уровнях?

— Рядом с лифтом все чисто, — ответил Тернер.

— Где собирается команда?

— На первом уровне. Они поодиночке выдвинулись туда в течение дня.

— Отлично.

Бойнтон подал сигнал, и лифт с кораблем плавно пошел вверх.

Харл смотрел в иллюминатор. Пятый уровень поплыл вниз. Показался четвертый, торговый центр подземной системы.

— Быстро идем, — сказал Эд Бойнтон, когда четвертый уровень проплыл мимо. — Пока все по плану.

— Где мы появимся на поверхности? — спросил Харл.

— На последних этапах войны подземные сооружения были связаны сетью тоннелей. Она легла в основу нынешней системы. Мы воспользуемся одним из старых входов. Он расположен в горном массиве под названием «Альпы».

— Альпы, — буркнул под нос Харл.

— Ага, это в Европе. У нас есть карта, где отмечено положение деревень сапов в том регионе. К северу и северо-востоку находится целая группа поселений, там, где раньше были Дания и Германия. Раньше там ни разу не проводили рейды. Сапы очистили от шлака несколько тысяч акров и постепенно осваивают территорию.

— Пап, но зачем? — спросил Харл.

Эд Бойнтон пожал плечами.

— Не знаю. Судя по всему, они не ставят себе какой-то разумной цели. Более того, нет ни одного признака, что они вышли из варварского состояния. Все их традиции утеряны: книги и записи, техника и изобретения. Если хочешь знать мое мнение… — Он резко сменил тему: — Третий уровень. Мы почти на месте.

Громадный корабль-матка с ревом плыл над поверхностью планеты. Харл смотрел в иллюминатор, пораженный открывающимся зрелищем.

Земля до самого горизонта была покрыта коркой шлака. Оплавленную гладь ничто не нарушало, разве что местами торчали засыпанные прахом холмы с парой чахлых кустиков на вершине. В воздухе дрейфовали тучи пепла, затмевающие солнце. Ни единого проблеска жизни, ни в небе, ни внизу. Лишь запустение и смерть.

— Так повсюду? — спросил Харл.

Эд Бойнтон покачал головой.

— Не везде. Сапы восстановили отдельные участки. — Он ухватил сына за руку и показал пальцем. — Смотри туда. Вон расчищен приличный кусок.

— Как они умудряются убирать шлак? — спросил Харл.

— Это нелегкое дело, — ответил ему отец. — После водородных бомб земля спеклась, как вулканическое стекло. Они долгими годами по чуть-чуть взламывают корку. Руками, камнями, топорами, сделанными из того же шлака.

— А почему они не придумают инструменты посерьезнее?

Эд Бойнтон криво усмехнулся.

— Ты и сам знаешь ответ. Сотнями лет практически все инструменты, и оружие, и изобретения за них делали мы.

— Мы на месте, идем на посадку, — объявил Тернер.

Корабль опустился и твердо встал на полотно шлака. Из-под опор раздался громкий треск, и все стихло.

— Сели, — сказал Тернер.

Эд Бойнтон загрузил карту местности в сканер и наметил план работ.

— Для начала вышлем десяток яиц. Если не повезет, передвинем корабль на север. Но охота должна быть удачной, тут еще ни разу не проводились рейды.

— Как распределим яйца? — спросил Тернер.

— Пускай идут веером, и каждое проверяет свой сектор. Наше яйцо пойдет по правому флангу. На корабль возвращаемся или с уловом, или на закате.

— Что такое закат? — спросил Харл.

— Это когда становится темно, — улыбнулся Эд Бойнтон. — Так произойдет, когда наша сторона планеты отвернется от солнца.

— Вперед, — нетерпеливо скомандовал Тернер.

Открылись шлюзы. Первые яйца съехали по пандусу, и протекторы вцепились в скользкую поверхность. Черная громада корабля-матки выплевывала одну за другой крошечные сферы с реактивным соплом сзади и орудийными башенками на носу. С ревом яйца исчезли вдали.

— Наша очередь, — сказал Эд Бойнтон.

Харл кивнул и покрепче сжал бластер. Он опустил на глаза защитные очки, Тернер с Бойнтоном повторили его жест. Они сели в яйцо, Бойнтон-старший занял место за пультом управления.

Через миг они уже скатились на гладкую поверхность планеты.

Харл выглядывал из кабины, но не видел ничего, кроме шлака. И плывущих облаков пепла.

— Как здесь тоскливо, — пробормотал он. — Даже через очки солнце жжет глаза.

— Не смотри на него, — предложил Эд. — Отвернись в другую сторону.

— Тянет, как магнитом. Оно такое… странное.

Эд Бойнтон прибавил газу. На ровном горизонте появились заусеницы. Он направил яйцо в ту сторону.

— Что там? — тревожно спросил Тернер.

— Деревья, — успокоил его Бойнтон. — Целые заросли деревьев. Значит, там нет шлака. Сперва будет полоса пепла, а дальше возделанные поля сапов.

Бойнтон подвел яйцо к границе шлака, вырубил реактивную тягу и заблокировал колеса. Они с Харл ом и Тернером осторожно вылезли из кабины с винтовками наперевес.

Ни малейшего движения. Лишь тишина и бесконечная поверхность шлака. В разрывах между тучами пепла мелькало синюшного цвета небо. В воздухе кое-где клубились облачка пара. Разреженный воздух на удивление приятно пах и бодрил. Солнышко бросало на землю теплые лучи.

— Включить экраны, — предупредил Эд Бойнтон, щелкая выключателем на поясе.

Раздалось гудение. Фигура его поблекла, поплыла и растворилась окончательно. Раз — и его как не бывало.

Тернер последовал его примеру.

— Давай, не тяни, — услышал Харл его голос из мерцающего овала.

Он включил собственный экран. На миг его с ног до головы окутало холодное пламя, обернувшееся водопадом искр. Потом его тело тоже поблекло и растаяло. Экраны работали просто замечательно.

В ухе Харла раздались тихие щелчки, предупреждающие о том, что напарники рядом.

— Слышу вас, — сказал он. — Наушники ловят сигнал экранов.

— Держись рядом с нами, — предостерег его отец. — Слушай щелчки и не отставай. Поверхность в любой момент может подкинуть неприятный сюрприз.

Харл осторожно двигался вперед. Его спутники были в нескольких ярдах справа. Они шли по сухому желтому полю, заросшему какими-то растениями. Высокие стебли ломались и хрустели под ногами. За Харлом оставалась вытоптанная полоса. Отец и Тернер тоже прокладывали в зарослях тропинки.

Впереди выросла деревня сапов. Хижины были сделаны из некоего растительного волокна, кипами наваленного на деревянные рамы. Уже можно было разобрать силуэты зверей, привязанных к домишкам. Поселение окружали деревья и кусты, Харл видел людей и слышал их голоса. Настала пора отколоться от спутников.

Перед ним были сапы. Сердце стучало как оглашенное. Если повезет, он сможет поймать экземпляра три-четыре и доставить в Молодежную лигу. Внезапно страх ушел, оставив после себя решительность. Задачка-то примитивная. Засеянные поля, привязанные звери, шаткие лачуги кренятся на ветру…

Запах нагретого солнцем навоза сбивал с ног, но Харл упрямо шел вперед. До него долетали крики и прочие шумы лихорадочной жизни. Из ровной сухой земли всюду торчали растения. Желтое поле кончилось, Харл вышел на тропинку, заваленную дерьмом и всяческим мусором.

Тропинка упиралась в деревню.

Щелчки в наушниках давно пропали. Харл осклабился. Тернер с отцом далеко и знать не знают, куда он делся.

Он свернул налево, обходя деревню по периметру. Миновал отдельную хижину, потом небольшую группу построек. Деревья вокруг Харла росли густой стеной, а прямо впереди мерцал поток воды с наклонными берегами, заросшими мхом.

В потоке мылась дюжина человек, дети забирались на обрыв и прыгали в воду.

Харл, замерев, потрясенно смотрел на людей. Кожа у них была темной, практически черной. Эта чернота лоснилась, словно грязная бронза. Может, это и правда грязь?

Вдруг до него дошло, что купальщиков обожгло дочерна солнце. Водородные взрывы ободрали атмосферу, уничтожили ее защитный слой, и две сотни лет солнце безжалостно палило людей, тогда как его соплеменников не коснулся ни один луч. Техны так долго жили без ультрафиолета, что их кожа начисто потеряла цвет. В подземном мире меланин — излишество.

А вот купальщики были очень темными, насыщенного красно-черного цвета. И на них совсем ничего не было надето. Они прыгали, плескались, просто лежали на берегу.

Харл какое-то время разглядывал их. Дети и штуки четыре старых, дряхлых женщин. Чем они занимаются? Покачав головой, Харл осторожно обошел поток стороной.

Харл вернулся к хижинам. Он медленно шел, напряженно оглядываясь, с винтовкой наизготовку.

Налетел порыв ветра, от которого зашуршали деревья. Все было так непривычно: купающиеся дети, запах навоза, ветер, шорох ветвей.

Харл ни на миг не расслаблялся. Пускай он невидим, но его легко могут выдать звуки или следы. А если кто-нибудь в него врежется…

Он промчался мимо хижины и вышел на открытое место, площадку утоптанной земли. Под стеной в тени дремала собака, по ее тощим бокам ползали мухи. Старая женщина сидела на крыльце грубо сколоченного строения и костяным гребнем расчесывала длинные седые волосы.

Харл осторожно прокрался мимо нее. В центре площадки стояла группа молодых мужчин. Они говорили и размахивали руками. Некоторые чистили оружие, невероятно примитивные копья и ножи. На земле лежало мертвое животное, громадное чудовище с толстой шкурой и длинными клыками. Изо рта животного густой темной струей текла кровь. Внезапно один мужчина повернулся и пнул тушу.

Подойдя к мужчинам, Харл замер. Они были одеты в штаны и рубашки из шкур. На ногах у них были сандалии, подвязанные веревочками из растительных волокон. Волосы у всех были сбриты, но кожа по черноте вполне могла бы поспорить с пещерной тьмой. Руки бугрились мускулами и блестели от пота.

Харл не понимал ни слова, но был уверен, что они говорят на одном из древних традиционных языков.

Он прошел мимо. На другой стороне площадки, скрестив ноги, кружком сидели старые мужчины и на грубых рамах плели ткань. Харл какое-то время разглядывал их. До него долетали обрывки разговоров. Согбенные мужчины не отрывали взглядов от работы.

За рядом хижин молодые мужчины и женщины пахали землю. Плуг они тянули за веревки, обвязавшись за пояс и плечи.

Харл был просто очарован. Здесь каждый занимался каким-нибудь делом, если не считать спящую собаку. Молодые мужчины с копьями охотятся, старая женщина расчесывает волосы, старые мужчины что-то плетут.

В дальнем углу крупная женщина учила ребенка, если Харл не ошибся, сложению и вычитанию, вместо цифр используя палочки. Двое мужчин снимали шкуру с маленького пушистого зверька.

Харл прошел мимо развешанных на просушку шкур. От вони так зачесалось в носу, что он едва не чихнул. Он миновал группу детей, перемалывающих зерно в выдолбленном камне. Ни один из них не поднимал глаз.

Некоторые животные были привязаны. Другие, крупные чудища с раздутым выменем, лежали в тени.

На окраине деревни Харл остановился. Отсюда начинались безлюдные поля. В миле впереди стеной стояли кусты и деревья, а за ними — бесконечные просторы, покрытые шлаком.

Развернувшись, он пошел назад. В сторонке, сидя в тени, молодой мужчина грубыми инструментами обтесывал кусок шлака. Видимо, он изготавливал оружие. Удары бесконечной дробью сыпались на твердый осколок. Тот едва поддавался. Это была долгая, утомительная работа.

Дальше группа женщин чинила сломанные стрелы. Их разговоры долго летели Харлу вслед, и он пожалел, что не понимает языка. Все люди с головой ушли в свои дела. Темные руки порхали туда-сюда, волнами плыл гул голосов.

Работа. Смех. Внезапно по деревне разнесся детский хохот, к его источнику обернулись несколько человек. Харл присел, разглядывая вблизи голову мужчины.

Какое волевое лицо. Обрезанные космы, ровные белые зубы. На руках — медные браслеты, почти сливающиеся с насыщенным бронзовым цветом кожи. Голую грудь украшали яркие рисунки, сделанные краской, впитавшейся в кожу.

Харл вернулся по собственным следам. Остановился внимательно рассмотреть старую женщину на крыльце. Она прекратила заниматься собой и расчесывала волосы ребенку, укладывая их в сложный узор. Зачарованный Харл не мог отвести взор. Замысловатое плетение заняло немало времени. Тусклые глаза женщины прикипели к работе. Высохшие руки так и порхали.

Харл направился в сторону потока. Купающиеся дети вылезли на берег и теперь сохли на солнце. Вот они какие, сапы. Остатки вымирающего вида.

Не похоже, чтобы они так уж вымирали. Они работали как проклятые, без устали долбили шлак, чинилистрелы, охотились, иахали, мололи зерно, плели, причесывались…

Вдруг он застыл с поднятым бластером. В деревьях у потока он заметил какое-то шевеление. Потом до него долетели два возбужденных голоса — мужской и женский.

Харл осторожно пошел на звук. Протиснулся через цветущий куст и вперил взгляд во мрак между деревьями.

Мужчина и женщина сидели на краю потока, в густой тени. Мужчина доставал из воды глину, клал на вертящийся круг и превращал в миски, Его пальцы искусно сновали по податливому материалу.

Женщина брала уже готовые миски и ловкими взмахами грубой кисти рисовала на них красной краской.

Женщина была прекрасна. Харл залюбовался ею. Она неподвижно замерла, прислонившись к дереву, лишь отмеренными движениями летала кисть. Черные волосы разметались по спине до самой талии. Точеное личико отличалось редкой красотой, большие темные глаза внимательно изучали каждую миску, губы шевелились. Харл подумал, какие же маленькие и изящные у нее руки.

Он осторожно приблизился. Женщина не слышала его и не поднимала взгляда. С растущим изумлением Харл оценил ее прелестную фигурку, стройные и гибкие руки. Она не подозревала, что он стоит рядом.

Вдруг мужчина снова заговорил. Женщина поставила миску на землю и подняла глаза. С минуту отдыхала, протирая кисть листочком. Ее ноги защищали грубые штаны до колен, подпоясанные льняной веревкой. Больше на ней ничего не было. Ноги и плечи оставались голыми, часто вздымалась и опускалась от дыхания грудь.

Мужчина что-то сказал. Женщина взяла другую миску и снова принялась за дело. Оба работали быстро, тихо и сосредоточенно.

Харл внимательно рассмотрел миски. Они были похожи друг на друга. Мужчина клал кусок глины на круг, делал в нем углубление и разгонял глину по краям, формируя стенки. Плескал воду и тщательно разглаживал поверхность. Потом клал готовую миску сохнуть на солнце.

Женщина брала уже высохшие миски и раскрашивала.

Харл перевел взгляд на нее. Долго следил, как движется ее медное тело, за напряженным выражением ее лица, как шевелятся ее губы. Тонкие изящные пальцы оканчивались длинными заостренными ногтями. Она крутила миску в руках, взмахами кисти нанося узор — каждый раз один и тот же. Сперва птица, потом дерево. Линия, очевидно обозначающая землю. Сверху облако.

Что означает этот повторяющийся мотив? Харл нагнулся еще ниже, глядя практически в упор. Хотя общий принцип оставался неизменным, но нашлись и мелкие различия. Двух одинаковых мисок не было.

Харл был восхищен и озадачен. Каждый раз девушка добавляла что-то новое. То менялся цвет птицы или высота хохолка. Реже — положение дерева или облака. На одной миске было целых два облачка поменьше. Иногда она Добавляла траву или очертания холмов на заднем фоне.

Вдруг мужчина встал на ноги и вытер руки об одежду. Что-то сказал девушке и ушел прочь через кусты. Вскоре он пропал из виду.

Харл взволнованно огляделся. Девушка, оставшись в одиночестве, спокойно продолжала рисовать.

Харла одолели противоречивые чувства редкостной силы. Он хотел заговорить с девушкой, узнать, в чем смысл узора. Спросить, почему она каждый раз меняет рисунок.

Хотел сесть рядом с ней, просто пообщаться. Послушать ее голос. Он сам не понимал, откуда такие странные желания. Перед глазами у него плыло, с шеи и согбенных плеч тек пот. Девушка рисовала. Она не поднимала глаз, не подозревала, что он стоит прямо перед ней. Руки Харла метнулись к поясу. Он набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание. Страшно. Опасно. Хочется. Если мужчина вернется…

Харл нажал кнопку. Экран с шипением пошел искрами.

Девушка замерла, вскинув взгляд. В глазах ее пылал ужас.

Она закричала.

Харл, потрясенный собственным поступком, отпрыгнул назад, поднимая бластер.

Девушка вскочила, раскидав горшки и краски. Роту нее распахнулся. Расширенные глаза впились в Харла. Она стала медленно отступать к кустам. Потом развернулась и рванула прочь, с воплями проламываясь через кусты.

Харл испытал прилив страха. Он тут же снова включил экран. В деревне нарастал шум. До него долетали панические голоса, топот ног, треск кустов. Переполох охватил всю деревню.

Харл бросился вдоль потока на открытое пространство.

И застыл. Сердце его отчаянно колотилось. К потоку бежала толпа сапов: мужчины с копьями, старые женщины, кричащие дети. У стены высокой растительности они замерли, всматриваясь и прислушиваясь. На лицах у всех застыло странное, напряженное выражение. Потом они цепью вошли в кусты, яростно расталкивая ветви. Они искали его.

Вдруг раздался щелчок в наушниках.

— Харл! — отчетливо донесся голос Эда Бойнтона. — Харл, мальчик мой! Харл подскочил на месте, потом с отчаянной благодарностью завопил:　

— Папа, я здесь!

Эд Бойнтон схватил его за руку, едва не сбив с ног.

— Что за дела? Куда ты пропал? Что ты тут устроил?

— Нашел его? — раздался голос Тернера, — Тогда не стойте там! Быстро выбирайтесь. Они рассыпают порошок.

Сапы швыряли в воздух полные горсти белого порошка. Он клубился в воздухе, покрывая все вокруг. Больше всего он походил на растертый мел. Другие сапы, возбужденно вереща, разбрызгивали масло из больших горшков.

— Уходим, — мрачно согласился Бойнтон. — В таком состоянии с ними лучше не связываться.

— Но… — промычал Харл.

— Быстрее! — рявкнул отец, дернув его за руку. — Нельзя терять ни секунды. Харл обернулся. Женщины было не видать, зато другие сапы носились с порошком и маслом наперевес. Сапы с острыми копьями зловеще шли цепью, проверяя каждый куст.

Харл позволил отцу увлечь себя прочь. Голова у него шла кругом. Он понимал, что больше никогда не увидит эту женщину. Когда он выключил невидимость, она с криком убежала.

Почему? Он никак не мог паять и толк. Чем он так ее перепугал? Что такого сделал?

И почему ему так хочется снова увидеть ее? Чем она так важна? Он не понимал. Сам себя не понимал. Не мог рационально объяснить собственные чувства и поступки.

Жалкий, потрясенный, Харл и сопровождении отца и Тернера вернулся к яйцу, Он все пытался осознать, что же произошло между ним и той женщиной. Никак не выходило. Сперва он утратил разум, потом она утратила разум. Должно быть, неспроста, надо только понять.

У яйца Эд Бойнтон замер, глядя назад.

— Повезло, что мы ушли невредимыми, — сказал он Харлу, качая головой. — В таком состоянии они как звери. Они животные, Харл. Просто дикие животные.

— Садитесь, — нетерпеливо сказал Тернер. — Поехали уже, пока нас не нашли.

Джулия никак не могла унять дрожь. Ее колотило даже после того, как ее заботливо вымыли в реке и растерли маслом.

Она свернулась клубочком и обняла колени. Рядом, положив ей руку на плечо, с мрачным лицом стоял Кен, ее брат.

— Что это было? — бормотала Джулия. Ее передернуло. — Страшилище такое. Я как его увидела, чуть не померла.

— На что он был похож? — спросил Кеи.

— Знаешь… на человека. Но совсем не человек. Весь такой железный, с головы до пят, руки и ноги такие здоровые. А морда белая, прямо как мука. Тошнотворная образина. Белая, железная, тошнотворная. Как корень, вылезший из-под земли.

Кеи обернулся к старику, сидящему позади. Тот ловил каждое слово.

— Что это было? — спросил Кен. — Мистер Стеббингз, что это было? Вы все знаете о таких вещах. Что она видела?

Мистер Стеббингз медленно встал.

— Белая кожа, говоришь? Как тесто? Большие руки и ноги?

Джулия кивнула.

— И еще кое-что…

— Да?

— Оно было слепое. Вместо глаз две дыры. Черные провалы. — Дернув плечами, она уставилась на реку.

У мистера Стеббингза сжались челюсти. Он кивнул.

— Да, я знаю, что это было, — сказал он.

— И что же?

Мистер Стеббингз нахмурился, глядя вдаль. На лбу его пролегли морщины.

— Не может быть, — пробормотал он себе под нос, — но, судя по твоему описанию… Это подземные твари. Они роют громадные пещеры и тоннели и живут там. На поверхность выползают в горах. Они не люди, хотя и похожи на нас. Там, в глубине, они добывают железо. К нам почти не лезут. Они боятся солнца.

— Как их зовут? — спросила Джулия.

Мистер Стеббингз порылся в памяти, вспоминая легенды, слышанные от других и читанные в древних книгах. Существа, живущие под землей… Похожие на людей… Роют тоннели, добывают железо… Слепые, с большими руками и ногами и мучнистой кожей.

— Гоблины, — объявил он. — Ты видела гоблина.

Джулия кивнула, глядя в землю.

— Да, — сказала она. — Ему это имя в самый раз. Я так испугалась. И убежала. Гоблин был такой жуткий. — Со слабой улыбкой она посмотрела на брата. — Ничего, я в порядке…

Успокоенный Кен потер большие темные ладони.

— Рад слышать, — сказал он. — Значит, можно вернуться к работе. У нас еще куча дел.

1955

Перевод А.Скобина

Проект «Земля»
(Project: Earth)

От ужасного звука, что эхом проносился по дому, дребезжали посуда и сточные желоба. Звук был похож на рокот — размеренный, неспешный, как от далекой грозы. Время от времени он, безжалостный, гас и вновь рождался в тихой ночи.

В уборной трое детей сгрудились вокруг стула, нервно и суетливо пихаясь, изнывая от любопытства.　

— Он нас точно не видит? — сдавленно прошептал Томми.　

— Не увидит, ты только молчи. — Стоя лицом к стене, Дэйв Грант потоптался на стуле. — Или говори тише.　

— Дай посмотреть. — Джоан пихнула брата локотком под ребра. — Пропусти.　

— Тихо, ты. — Дэйв оттолкнул ее. — Я почти разглядел…

Он прибавил свету.

— Дай посмотреть, — сказал Томми, стаскивая Дэйва со стула. — Дай.

Дэйв мрачно отошел в сторону.

— Это наш дом.

Осторожно забравшись на стул, Томми прижался щекой к стене. Вглядываясь в узкую трещину, он поначалу ничего не мог разглядеть по ту сторону. Однако постепенно начали проявляться смутные формы…

Сидя за старинным письменным столом огромных размеров, Эдвард Биллингс давал отдых усталым глазам. Вот он извлек из кармана жилетки круглые часы и медленно, аккуратно завел их. Без очков узкое морщинистое лицо выглядело блеклым, несовершенным, напоминая чертами старую птицу. Надев очки, мистер Биллингс придвинулся ближе к столу. Натруженными пальцами застучал по клавишам, отчего машинка — груда металлических деталей — загромыхала. И вновь по дому пронесся угрожающий рокот.

Комната мистера Биллингса была темна и завалена всевозможным хламом: бумаги — в кучах и стопках — на столах и на полу; графики, анатомические атласы, звездные карты, зодиакальные таблицы — на стенах; батарея пыльных мензурок, пробирок и свертков на подоконнике; унылое чучело серой птицы на книжном шкафу; гигантская лупа, греческие словари и словари иврита, коробка с почтовыми марками и нож для бумаги — на столе. На двери, в волнах горячего воздуха от газовой печки, колыхалась липкая лента для мух.

У одной из стен лежали останки волшебного фонаря, на них мешок с одеждой: рубашки, носки и затертый, поблекший сюртук. Рядом стопки перетянутых шпагатом газет и журналов. Прислоненный к столу, в склизкой лужице стоял большой черный зонт с металлическим набалдашником. Имелся и стеклянный ящик с коллекцией бабочек.

А за столом, за видавшей виды машинкой, в окружении заметок и смятых бумаг — крупный старик.

— Ни фига себе, — сказал Томми.

Эдвард Биллингс составлял отчет; заносил данные в большую книгу в треснутом кожаном переплете, перепечатывая материалы из кучи заметок.

От мерного грохотания пишущей машинки все в ванной пришло в движение: арматура, бутылочки и флаконы в аптечке. Даже пол под ногами.

— Он агент коммунистов, — сказала Джоан. — Рисует карты города, чтобы разбомбить нас, когда придет приказ из Москвы.

— Ну конечно, — злобно проговорил Дэйв.

— У него карты, карандаши, бумаги… Зачем еще…

— Тише ты, — отрезал Дэйв. — Не то услышит. Никакой он не шпион. Слишком старый.

— Кто же он тогда?

— Не знаю, но не шпион — это точно. Дура ты, шпионы бороды носят.

— Так, может, он бандит?

— Я с ним говорил один раз. Когда он вниз спускался — дал мне конфетку.

— Что за конфетка?

— Не помню. Леденец какой-то. Невкусный.

— Чем он вообще занимается? — спросил Томми, отворачиваясь от трещины.

— Сидит себе весь день и печатает.

— И на работу не ходит?

Дэйв усмехнулся.

— Это и есть его работа. Он пишет отчет для одной компании.

— Какой?

— Забыл.

— И все время в кабинете сидит?

— Выходит иногда. На крышу.

— На крышу?

— Мы там балкон пристроили. Он на нем сад развел. Землю с заднего двора таскает.

— Ш-ш-ш-ш! — прошипел Томми. — Он обернулся.

Эдвард Биллингс встал из-за стола, надел на машинку черный чехол и, собрав карандаши и ластики, бросил их в выдвижной ящик.

— Он все, — сообщил Томми. — Закончил работать.

Сняв очки, старик убрал их в футляр. Устало потер лоб и ослабил воротник с галстуком. Шея у него была длинная, из-под дряблой морщинистой кожи проступали связки, а когда старик пил, отчетливо двигался выпирающий кадык.

Мистер Биллингс бегло глянул прямо на трещину, и Томми заметил, что глаза у него бледно-голубые, почти выцветшие. Затем старик покинул кабинет, быстрым шагом выйдя в дверь.

— Спать пошел, — сказал Томми.

Мистер Биллингс вернулся с перекинутым через руку полотенцем — его он повесил на спинку стула. Взял со стола тяжелую отчетную книгу и перенес ее в шкаф. Потом снова покинул кабинет.

Отчет лежал очень близко, Томми видел позолоченный оттиск на переплете. Мальчик долго всматривался в буквы… пока Джоан не оттолкнула от трещины.

Томми спустился, переполняемый благоговейным трепетом. В дрожащем свете настольной лампы он легко прочел название длиннющего отчета: «ПРОЕКТ „ЗЕМЛЯ“.

— Уходим, — позвал Дэйв. — Вдруг он нас застукал и сейчас придет!

— Ага, боишься! — поддела брата Джоан.

— Ты тоже. И мама. Все его боятся. — Дэйв посмотрел на Томми. — Ты ведь боишься его?

Томми покачал головой.

— Наоборот. Вот бы узнать, что у него в книге, — пробормотал он. ~ Что этот старик пишет.

Полуденное солнце светило ярко, но не грело. Эдвард Биллингс неспешно спустился по ступенькам заднего крыльца, неся в одной руке пустое ведро, а свернутую трубочкой газету — в другой. Прикрыв глаза козырьком ладони, он огляделся и пошел дальше по густой влажной траве.

Покинув укрытие за гаражом, Томми резво пробежал до крыльца, взлетел по нему, перемахивая через две ступеньки, и скрылся в темном коридоре дома.

Через секунду он уже стоял у двери в апартаменты Эдварда Биллингса, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину.

Никого.

Томми легко провернул ручку. Из открытой двери пахнуло теплым, затхлым воздухом. Времени оставалось мало: скоро старик вернется с ведром свежей земли.

Подбежав к книжному шкафу, Томми достал отчет из-под кучи заметок и газетных вырезок. Чувствуя, как бешено колотится сердце, он наугад открыл книгу. Захрустели плотные страницы.

ДАНИЯ.

Цифры, факты. Бесконечные факты, страница за страницей, колонки, ряды и ряды фактов. Строчки плясали перед глазами, и Томми ничего не мог понять. Тогда он перешел к другому разделу. НЬЮ-ЙОРК.

Снова факты. Томми попытался разобрать заголовки: число людей, что они сделали, как жили, чего добились, как проводили время, во что верили, какой придерживались политики, философии, морали. Их возраст, состояние здоровья, уровень интеллекта. А дальше — графики, статистика, средние числа, оценки.

Вычисления…

Мотнув головой, Томми перешел к новому разделу. КАЛИФОРНИЯ.

Население. Здоровье. Деятельность правительства. Порты и гавани. Факты, факты, факты…

Факты обо всем, обо всех местах в мире. Томми пролистывал отчет, находя в нем факты о городах и странах. Всю возможную информацию.

Закрыв книгу, Томми беспокойно прошелся по комнате, приглядываясь к стопкам бумаг, заметок, газетных вырезок и графиков. Старик печатает день за днем, пишет отчет, собирая факты обо всем в мире. Обо всем на Земле — о людях, об их привычках, поступках, верованиях, достижениях, предрассудках… Громадный отчет обо всем мире.

Томми под лупой изучил столешницу, затем взялся за ножик для бумаги с костяной ручкой. Отложив его, мальчик перешел в угол, где стоял волшебный фонарь, потом рассмотрел засушенных бабочек и чучело птицы. После — пузырьки на подоконнике.

Вышел на балкон. Солнце уже садилось, начинало смеркаться. В центре балкона, посреди комков земли и травинок стоял деревянный лоток. Вдоль перил выстроились глиняные горшки, пакеты удобрений, рассада. Тут же валялись пульверизатор, грязный совок, нарезанный лентами ковер, стояли рахитичный стульчик и лейка.

Лоток был накрыт проволочной сеткой, заглянув под которую Томми увидел ряды крохотных саженцев, мох, стебельки — тонкие и хитро переплетенные.

В одном месте лежала кучка сухой травы. Вроде кокон. Но кто в нем? Жуки? Другие насекомые? Какой-нибудь зверь?

Томми взял палочку и ткнул в кокон — внутри что-то пошевелилось. Среди саженцев мальчик заметил другие, точно такие же коконы. Из одного выбежало нечто розовое и юркое. За ним — его сородич. Испуганно пища, тварьки заметались в зарослях травы.

Томми взволнованно наклонился, прищурился, стараясь рассмотреть их сквозь сетку. Наружу выползли безволосые зверьки, размером с кузнечика. Детеныши? Пульс участился. Это либо детеныши, либо…

Что-то стукнуло, и мальчик резко обернулся.

В дверях стоял запыхавшийся Эдвард Биллингс. Поставив ведро, он вынул из кармана сюртука носовой платок и, глядя на мальчика, промокнул лоб.

— Откуда вы, юноша? — спросил Биллингс. — Я вас прежде не видел.

Томми замотал головой.

— Я не здесь живу.

— Тогда зачем пришли?

— Просто так.

— Может, вынесете это ведро на балкон? Я не рассчитал силы и набрал слишком много земли.

Томми постоял немного, затем все-таки помог с ведром. Поставил его у ящика.

— Благодарю, — сказал Биллингс. — Ваша помощь очень кстати.

Бледно-голубые глаза пристально оглядели мальчика. Лицо старика было　худым, строгим и в то же время беззлобным.

— По мне, так вы очень сильны. Сколько вам лет? Одиннадцать?

Кивнув, Томми отошел к перилам. Внизу, тремя этажами ниже, проходила　улица. Видно было, как возвращается домой из офиса мистер Мерфи, как играют у перекрестка дети и поливает лужайку молодая женщина в синем свитере. Если даже старик что-то задумал, вокруг полно свидетелей…

— Так зачем вы пришли? — повторил вопрос Биллингс.

Томми не ответил.

Они стояли друг напротив друга, старик — огромный, в старомодном, затасканном сюртуке, и веснушчатый мальчик — в красном свитере, джинсах, круглой шапочке и теннисных туфлях.

Томми смотрел на деревянный ящик, накрытый проволочной сеткой.

— За этим? Хотели взглянуть, что внутри?

— Да, кто это? Кто у вас в ящике?

— А кто там?

— Какие-то жуки. Ни разу таких не видел. Откуда они?

Биллингс медленно подошел к ящику и открепил уголок сетки.

— Если вам и правда интересно, я покажу.

С этими словами он отогнул сетку.

Склонившись над ящиком, Томми смотрел во все глаза.

— Ну, — сказал Биллингс, — можете взглянуть на этих „жуков“.

Мальчик тихонько присвистнул.

— Мне кажется… — Побледнев, он выпрямился. — Кажется… это какие-то… крохотные человечки!

— Не совсем, — сказал Биллингс, тяжело опускаясь на стульчик и доставая из кармана трубку. Набив ее табаком из потертого кисета, он добавил: — Они не совсем люди.

Томми глазел на кучки сухой травы, на крохотные хижины. Шалашики, сооруженные маленькими существами. Некоторые из человечков выбрались наружу и теперь смотрели на Томми в ответ. Совсем голые, розовокожие создания дюйма два ростом.

— Приглядитесь, — посоветовал Биллингс. — Приглядитесь к их головам. Ничего не замечаете?

— Они такие маленькие…

— Сбегайте в кабинет, там на столе лежит большая лупа. — Когда Томми сгонял за увеличительным стеклом, Биллингс повторил вопрос: — Ну, ничего не замечаете?

Сквозь лупу Томми наконец разглядел фигурки существ: руки, ноги — совсем как у людей. Среди созданий нашлись даже женщины. Ага, вот, головы. Томми напряг зрение, присмотрелся еще… и отпрянул.

— В чем дело? — крякнул Биллингс.

— Они… они какие-то странные.

— Странные? — Старик улыбнулся. — Все зависит от того, что считать странным. Эти создания отличаются от… вас, например. Но они не странные. Вполне себе обыкновенные. По крайней мере, я так надеюсь. — Перестав улыбаться, старик погрузился в молчание. В задумчивости он попыхивал трубкой.

— Вы их сами сделали? — спросил Томми.

— Я? — Биллингс вынул изо рта мундштук трубки. — Нет, я их не создавал.

— А где вы их взяли?

— Мне их одолжили. Это пробная группа. В самом деле, пробная. Существа новые. Совсем новые.

— Не хотите… продать одного?

Биллингс рассмеялся.

— О нет, простите. Мне их надо беречь.

Кивнув, Томми вновь принялся разглядывать под лупой маленьких человечков, которые человечками больше не казались. Спереди изо лба у них торчало по усику с шишечкой на конце. Совсем как у жуков. Не люди, однако похожи на людей, если не считать антенн и… чрезвычайно малого роста.

— Они с другой планеты? С Марса? Или Венеры?

— Нет.

— Откуда тогда?

— Трудный вопрос. Применительно к этим созданиям он вообще не имеет смысла.

— А для чего такой большой отчет?

— Отчет?

— Там, в толстой книге, с фактами. Вы его постоянно пишете.

— Давненько я им занимаюсь.

— Очень давно?

Биллингс улыбнулся.

— На этот вопрос тоже сложно ответить. Он не имеет смысла. Однако времени прошло и правда много. Я уже близок к концу работы.

— А когда работу закончите, что станете с ней делать?

— Представлю начальству.

— А кто они?

— Вы их не знаете.

— Тогда где они? В нашем городе?

— И да, и нет. На этот вопрос ответить нельзя. Может, когда-нибудь вы…

— Отчет — про нас, — сказал Томми.

Биллингс обернулся, сверля мальчика взглядом.

— А?

— Отчет про нас. Большой отчет у вас в книге.

— Откуда вы знаете?

— Я заглянул в него, прочел название. Книга — о Земле, правда?

Биллингс кивнул.

— Да, о Земле.

— И вы не отсюда. Откуда-то из другого места. Вне Солнечной системы.

— Откуда… вам знать?

Томми довольно улыбнулся.

— Я любопытный.

— И много вы узнали из отчета?

— Не очень. Зачем он вам? Для чего?

Биллингс надолго задумался, прежде чем ответить.

— Зависит от них. — Он указал в сторону ящика. — Судьба отчета зависит от того, как поведет себя проект „В“.

— Проект „В“?

— Он третий по счету. До него проводилось всего два эксперимента. Каждый тщательно планировался и исполнялся далеко не сразу. Прежде чем принять какое-то решение, мы берем в расчет множество факторов.

— А что за два других проекта?

— На сей раз мы наделили подопечных антеннами. Совершенно новым комплектом познавательных способностей. Этот вариант существ почти не зависит от природных побуждающих сил. Так они достигают большей гибкости. Снижается общий эмоциональный индекс, зато либидо они компенсируют более сильным рациональным контролем своего поведения. Я ожидаю от подопечных большей индивидуальности. Не проявлений стадного инстинкта, а разрушения стереотипов. Мгновенной адаптивности к нестандартным ситуациям.

Из слов Биллингса Томми ничего не понял. Растерявшись, он спросил:

— На что были похожи остальные?

— Остальные? Проект „А“ завершился очень давно. У меня почти не осталось воспоминаний. Имелись крылья…

— Крылья?

— Мы наделили подопечных крыльями. Сделали их более мобильными, снабдив большим набором индивидуальных характеристик. Однако в конечном счете мы допустили чрезмерную долю независимости, и существа　развили в себе гордыню» У них появились понятия гордости и чести. Превратившись в воинов, наши подопечные восстали друг против друга…

— А следующие?

Вытряхнув из трубки пепел, Биллингс продолжил рассказ, обращаясь больше к самому себе, нежели к мальчику.

— Крылатые существа стали первыми опытными высокоразвитыми организмами. Затем, после провала проекта «А», мы собрались на совещание и решили начать проект «Б». В успехе никто не сомневался: решено было изъять излишние индивидуальные характеристики и задать большую ориентированность на групповой образ мышления. Стадный инстинкт. Мы надеялись получить полный контроль над проектом, потому как первая неудача убедила нас: для успеха необходимо тщательное наблюдение.

— И как выглядел второй тип существ? — спросил Томми, пытаясь нащупать ниточку смысла в потоке размышлений Биллингса.

— Крылья мы убрали, хотя в остальном внешность созданий не изменилась. И хотя поначалу велось строгое наблюдение, подопечные сумели вновь отклониться от заданной схемы развития. Разбились на группировки, не поддающиеся контролю. Стало ясно, что второй тип создавался на основе выживших подопечных первого типа. Их всех следовало истребить, сразу же…

— Кто-нибудь остался?

— Из проекта «Б»? Ну разумеется! — нетерпеливо ответил Биллингс. — Проект «В» — это вы, потому я и здесь. Как только отчет будет закончен, мы сможем принять по вам окончательное решение. Скорее всего, я рекомендую те же меры, что и в случае с проектом «А». Вы вышли за пределы контроля, и, несмотря на наши старания, вас можно считать нефункциональными…

Томми его не слушал. Он склонился над деревянным лотком, глядя на девятерых крохотных мужчин и женщин. Девять человечков, ни больше ни меньше. Девять на весь огромный мир.

Томми задрожал от волнения. В голове зародилась мысль, и сейчас она готовилась принять законченный вид.

Успокоившись, мальчик выпрямился.

— Думаю, мне пора, — сказал он и пошел в сторону двери.

— Пора? — Биллингс поднялся на ноги. — Но…

— Уже поздно, мне и правда пора. Я еще приду. — Томми открыл дверь в коридор. — До свидания.

— До свидания, — удивленно ответил мистер Биллингс. — Надеюсь, увидимся, юноша.

— Непременно.

Томми как можно скорее помчался домой. Взлетел по крыльцу и дальше — в дом.

Из кухни раздался мамин голос:

— Ты как раз к ужину.

На ступеньках лестницы Томми задержался.

— Я сейчас снова уйду.

— Никуда ты не пойдешь. Надо…

— Я совсем ненадолго. Туда и обратно.

Томми поднялся к себе в комнату и там осмотрелся: ярко-желтые стены, увешанные флагами; большой комод с зеркалом, на нем — щетка, расческа, модельки самолетов, карточки бейсболистов; бумажный пакет, полный крышечек от бутылок; маленький радиоприемник с треснувшим корпусом; шкатулки из-под сигар, в которые Томми годами складывал всякую мелочь.

Схватив одну из шкатулок, Томми вывалил содержимое на кровать, а саму　шкатулку сунул под свитер.

Когда мальчик спускался по лестнице, его заметил отец.

— Ты куда это? — спросил он, отрываясь от вечернего выпуска газеты.

— Я скоро вернусь.

— Мать сказала: время ужинать. Ты что, не слышал?

— Скоро вернусь. Дело важное. — Он открыл парадную дверь, впустив в прихожую холодный воздух. — Честно-пречестно. Очень срочное.

— Десять минут, — сказал Винс Джексон, глядя на наручные часы. — Не дольше, иначе останешься без ужина.

— Десять минут, — подтвердил Томми и, захлопнув за собой дверь, умчался в темноту.

Из-под двери и сквозь замочную скважину пробивался свет. Томми немного помедлил, затем все же постучался. Через некоторое время из комнаты послышалось шарканье.

Открыв дверь, мистер Биллингс выглянул наружу.

— Здрасьте, — сказал Томми.

— Вы вернулись! — Мистер Биллингс впустил Томми. — Забыли что-нибудь?

— Нет.

Закрыв дверь, Биллингс предложил:

— Присаживайтесь. Хотите чего-нибудь? Яблока? Молока?

— Нет. — Томми нервно ходил по комнате, трогая вещи, книги, подшивки вырезок.

Биллингс какое-то время следил за мальчиком, затем со вздохом вернулся за стол.

— Я, пожалуй, поработаю. Скоро отчет будет закончен. — Он похлопал по стопке заметок. — Эти — последние. Потом представлю отчет вместе с рекомендациями начальству.

Склонившись над гигантской машинкой, Биллингс принялся мерно стучать по клавишам. Грохот внутри аппарата эхом отдавался по всей комнате. Томми тем временем вышел на балкон.

Снаружи было холодно и очень темно. Выждав немного, пока глаза привыкнут, Томми наконец разглядел пакеты удобрений и стульчик. Деревянный лоток в центре, накрытый сеткой, в окружении комков грязи и пучков травы.

Томми обернулся: Биллингс с головой ушел в работу. Синий сюртук он снял и повесил на спинку стула, оставшись в жилетке и рубашке с закатанными рукавами.

Томми, присев у лотка, достал из-под свитера шкатулку. Отложил ее в сторону с открытой крышкой и открепил сетку на лотке. Изнутри донеслось несколько тревожных криков, затем — шелест сухой травы.

Томми запустил руку в ящик и, пошарив немного, нащупал маленькое, испуганно извивающееся тельце. Сунув одного человечка в сигарную шкатулку, Томми повторно запустил руку в лоток.

Спустя какое-то время он собрал всех — девять крохотных мужчин и женщин оказались у него в сигарной шкатулке. Закрыв и спрятав ее, Томми вернулся в комнату. Биллингс — с пером в одной руке и заметками в другой — оторвался на мгновение от работы.

— Хотите поговорить? — спросил он, приподнимая очки.

Томми покачал головой.

— Мне пора.

— Уже? Вы ведь только пришли!

— Меня ждут, — сказал Томми, выходя в коридор. — Спокойной вам ночи.

Биллингс устало потер морщинистый лоб.

— Что ж, юноша, надеюсь, мы еще увидимся. До того, как я покину вас. — И Биллингс вернулся к работе. Согбенный от измождения, он не спеша бил по клавишам старинной машинки.

Закрыв за собой дверь, Томми помчался по коридору, затем вниз по лестнице — и дальше, домой. Под свитером о грудь билась деревянная шкатулка и внутри ее — девять крохотных человечков. Все девять. Теперь они его, Томми. Принадлежат ему одному. Больше ни у кого таких нет. План сработал.

Томми бежал домой, торопясь изо всех сил.

В гараже сыскалась клетка, в которой мальчик когда-то держал крыс-альбиносов. Принеся ее в дом и очистив, Томми выстелил дно бумагой, присыпал их песком и устроил поилку. Выпустил в готовый дом человечков.

Девять крохотных фигурок сжались в центре, напоминая комок розовой плоти. Томми плотно закрыл дверцу клетки и поставил ее на комод. Подвинул стул и забрался на него, чтобы удобнее было смотреть на добычу.

С замиранием сердца следил он, как маленькие человечки начинают понемногу исследовать новое жилище.

Томми украл их, стащил у мистера Биллингса, а мистер Биллингс не знает, где Томми живет. Он даже имени его не знает!

Человечки между тем начали переговариваться. Они шевелили антеннами, совсем как муравьи. Один из них встал у стенки, взявшись за прутья, и к нему присоединилась женщина. Кожа у них была гладкой, совершенно лишенной растительности, только на головах росли волосы.

Интересно, чем они питаются? С кухни Томми принес сыра, хлебных крошек, листьев салата и блюдечко молока. Молоко и хлеб пришлись человечкам по вкусу. Сыр они оставили без внимания, а из салата принялись сооружать хижины.

Томми так и распирало от радости. Следующим утром он понаблюдал за человечками перед школой, затем еще в обед и весь день до ужина.

— Что у тебя в комнате? — спросил отец.

— Ничего.

— Ты не завел змею? — опасливо спросила мама. — Если вы, юноша, снова завели змею…

— Не-а, — замотал головой Томми, наскоро доедая ужин. — Змеи у меня нет.

Сметя с тарелки остатки еды, он выскочил из-за стола и побежал к себе.

Лилипутики закончили хижины, и кое-кто ютился внутри. Прочие гуляли　по клетке. Крохотные создания оказались умны и чистоплотны, намного опрятнее крыс-альбиносов. Они пользовались песком, который Томми для них насыпал.

Мальчик запер дверь в комнату и, затаив дыхание, выловил из клетки одного человечка. Аккуратно разжал кулак: лилипутик отчаянно вцепился в край ладони и глядел на нового хозяина, бешено вращая антенной.

— Не бойся, — сказал Томми.

Лилипутик осторожно перешел ему на плечо. По дороге он часто оглядывался по сторонам; остановившись, посмотрел мальчику прямо в лицо.

— Какой ты крохотный.

Томми достал из клетки еще одного человечка и поставил обоих на кровать, где лилипутики долгое время бродили по покрывалу. Остальные лилипутики начали боязливо подходить к открытой дверце, выбираться на　комод. Один взялся дергать за зубья расческу, и вскоре к нему присоединился товарищ. Вдвоем они продолжили истязать расческу, но все безуспешно.

— Зачем она вам? — спросил Томми.

Вскоре лилипутики сдались. Они нашли на комоде пятицентовик и умудрились поставить монету на ребро. Толкнули, и денежка покатилась, набирая скорость. Один лилипутик упорно преследовал ее, пока монета не сорвалась вниз, перекатившись через край комода.

— Осторожнее, — предупредил Томми.

Мальчик не хотел, чтобы лилипутики пострадали, поскольку имел на них большие виды. С легкостью можно устроить миниатюрный цирк, вроде блошиного: человечки будут толкать тележечки, качаться на маленьких качелях, кататься на горках… Томми обучит их нехитрым трюкам и станет показывать за деньги.

Потом… потом турне. Может, о Томми даже напишут в газетах. Мальчик загорелся; в голове одна за другой рождались идеи. Однако лучше не спешить, начать постепенно. Надо быть осторожным.

На следующий день Томми взял одного человечка в школу, посадив его в баночку из-под сока. Предварительно мальчик проделал в крышке дырки, чтобы лилипутик не задохнулся.

На перемене он показал лилипутика Дэйву и Джоан. Друзья пришли в восторг.

— Где ты его взял? — спросил Дэйв.

— Секрет фирмы.

— Оно продается?

— Это тебе не «оно», а «он».

Джоан залилась краской.

— Оно совсем голое! Пусть оно немедленно что-нибудь наденет.

— Может, сошьешь для них одежку? У меня таких еще восемь: четыре дяденьки и четыре тетеньки.　

Джоан просияла.

— Конечно, сошью… только дай одного.

— Вот еще! Они мои.

— Откуда? Кто их сделал?

— Не скажу.

Джоан сшила четыре юбочки и столько же блузок. Томми отнес одежку домой и опустил ее в клетку, немало озадачив тем лилипутиков. Маленькие создания совсем не знали, что делать с одеждой.

— Покажи, как люди одеваются, — сказала Джоан.

— Показать? Ага, разбежалась.

— Тогда я сама одену их. — Джоан достала из клетки женщину-лилипута и аккуратно облачила ее в юбку и блузку, затем вернула на место. — Смотри, что сейчас будет.

Собратья моментально окружили одетую женщину. Потрогав и пощупав одежду на ней, они принялись разбирать оставшиеся предметы: кто-то взял юбку, кто-то блузку.

Томми от души расхохотался.

— Сшей брюки для мужчин. Чтобы одежды всем хватило.

Он достал из клетки пару человечков и позволил пробежаться по рукам.

— Осторожнее, — попросила Джоан. — Потеряешь. Убегут.

— Не убегут, они ручные. Смотри. — Он опустил человечков на пол. — Сыграем в одну игру.

— Какую?

— Прятки: они прячутся, я ищу.

Лилипутики резво спрятались, и Томми, опустившись на четвереньки, запустил руку сначала под комод, затем под одеяло. Раздался писк. Одного нашел.

— Видишь? Им нравится.

Томми вернул первого человечка в клетку и стал искать второго. Искать пришлось долго: лилипутик спрятался в один из ящиков комода, зарывшись там в пакетик с мраморными шариками.

— Какие умные, — похвалила Джоан. — Может, все-таки дашь одного?

— Нет, — решительно ответил Томми. — Они мои. Не позволю им убежать и никому не дам.

На следующий день Джоан после занятий показала крохотные штанишки и рубашки.

— Держи, — сказала девочка, и они вместе с Томми пошли вдоль тротуара. — Надеюсь, подойдет.

— Спасибо. — Томми спрятал одежку в карман. На пару с подругой они решил срезать путь через пустырь, на дальнем конце которого Дэйв Грант и остальные мальчишки резались в шарики.

— Кто побеждает? — спросил Томми.

— Я, — ответил Дэйв, не глядя на друга.

— Я тоже хочу. — Томми присел рядом на корточки и протянул руку. — Ну, одолжи агатик.

Дэйв покачал головой.

— Уходи.

Томми стукнул его кулачком в плечо.

— Ладно тебе, один кон! Знаешь, что…

Тут на мальчиков легла тень. Обернувшись, Томми побледнел. Над ним, опираясь на зонт, наконечник которого глубоко ушел в землю, стоял Эдвард Биллингс: морщинистое лицо застыло в жестком выражении, глаза блестят, как два бледноголубых камня.

Мальчик медленно поднялся на ноги. Остальные дети в полном молчании принялись собирать шарики.

— Вам чего? — сухим, ломким и почти неслышным голосом спросил Томми. Биллингс смотрел на него в упор, без всякой теплоты во взгляде.

— Ты украл их. Отдай, немедленно. — Старик протянул руку. — Где ты их прячешь?

— Вы о чем? — пробормотал Томми, пятясь. — Я не понимаю.

— О проекте. Ты стащил его у меня. Верни!

— Не крал я ничего. Вы что-то путаете.

Биллингс обернулся к Дэйву Гранту.

— Ты ведь про этого мальчика говорил?

Дэйв кивнул.

— Я видел ваших человечков у Томми в комнате. Он никого к ним не подпускает.

— Зачем? Зачем ты украл их у меня? — Биллингс угрожающе наступал на Томми. — Для чего они тебе?　

— Вы с ума сошли, — бормотал Томми, но дрожь в голосе выдала его с головой. Дэйв робко отвернулся. Вас обманули.

Тогда Биллингс схватил его за плечо цепкими холодными пальцами.

— Верни проект! Он мне нужен. Я за него отвечаю.

— Отпустите! — Томми дернулся, освобождаясь от хватки старика. — У меня его нет с собой. — Мальчик отдышался. — То есть…

— Значит, человечки у тебя. Спрятаны в комнате. Пойди и принеси их. Всех до единого.

Томми вновь ощутил себя на коне. Он сунул руки в карманы и произнес:

— Ну, не знаю. Что предлагаете взамен?

Глаза Биллингса вспыхнули.

— Взамен?! — Он угрожающе замахнулся. — Ах ты мелкий…

Томми отскочил на безопасное расстояние.

— Вы не смеете мне приказывать. — Он нагло улыбнулся. — У вас над нами нет власти, вы сами так говорили.

Лицо Биллингса превратилось в гранитную маску.

— Тогда я сам их заберу. Они мои, принадлежат мне и больше никому.

— Только попробуйте — полицию вызову. И папа дома. Будете иметь дело с ним и с копами!

Биллингс вцепился в зонтик, беззвучно открывая и закрывая рот. Лицо его побагровело. Оба — и старик, и мальчик — хранили молчание, а остальные дети взирали на них, пораженные, не смея пошевелиться.

Внезапно Биллингс изменился в лице — ему в голову пришла мысль. Он глянул себе под ноги — на криво очерченный круг и мраморные шарики.

— Давай-ка мы с тобой сыграем. На мой проект.

— Чего?

— Один кон, в шарики. Победишь — проект твой. Проиграешь — я забираю его немедленно.

Томми поразмыслил некоторое время, глядя то на мистера Биллингса, то на круг и шарики.

— Значит, если выиграю — вы оставите мне проект и больше не попросите назад? Никогда-никогда?

— Верно.

— Согласен. — Томми попятился. — Условия подходят. Если победите — забираете проект, но если проиграете — он остается мне. И вы его больше не увидите.

— Принеси его. Немедленно.

— Не вопрос. Сейчас будет. — «И агатик свой я тоже прихвачу». — Одна нога здесь, другая — там.

— Я подожду, — ответил мистер Биллингс, сжимая в ручищах зонтик.

Томми примчался домой и взлетел по крыльцу, перемахивая через две ступеньки за раз.

Когда он выбегал обратно на улицу, в дверь выглянула мама.

— Больше я тебя так поздно никуда не отпущу. Если через полчаса не вернешься — оставлю без ужина.

— Полчаса, — прокричал в ответ Томми, выбегая на темный тротуар и прижимая к груди сигарный ящичек. Внутри стучало и вопило, а Томми все бежал, хватая ртом воздух.

Мистер Биллингс дожидался его на прежнем месте. Прочие дети давно покинули пустырь. Солнце село; жесткий холодный ветер шелестел травой и прибивал штанины к ногам.

— Принес? — спросил мистер Биллингс.

— Конечно. — Томми, задыхаясь, вынул из-под куртки шкатулку и, сняв с крышки резиновую ленту, показал Биллингсу. — Они здесь.

Он приоткрыл крышку. Биллингс подошел, напряженно сопя, но Томми захлопнул шкатулку и снова обернул резиновой лентой.

— Сначала сыграем, — напомнил мальчик, опуская ящичек на землю. — Сперва победите. А до тех пор человечки — мои.

Биллингс поник плечами.

— Идет. Начнем же.

Томми бережно вытащил из кармана агатик. В лучах заходящего солнца он казался черно-красным; внутри чередовались полосы белого и песочного цветов, совсем как на поверхности Юпитера. Вот какой у Томми шарик!

— Я готов, — сказал мальчик. Он опустился на корточки и вычертил на земле кривоватый круг, в который затем высыпал из пакетика остальные шарики. — У вас есть шарик?

— Шарик?

— Ну да. Чем пулять собираетесь?

— У тебя одолжу.

— Не вопрос. — Томми подобрал с земли один шарик и кинул его Биллингсу. — Я первый?

Биллингс кивнул, и Томми осклабился.

— Здорово.

Прикрыв один глаз, он тщательно прицелился. Его тело в этот момент напоминало взведенную и выгнутую дугой пружину. Потом он пульнул, и шарики от удара покатились за пределы круга в траву. Отличный бросок. Томми принялся собирать трофеи, пряча их обратно в мешочек.

— Моя очередь? — спросил Биллингс.

— Нет, мой агатик еще в кругу. — Томми присел на корточки. — Я снова　пуляю.

На этот раз мальчик забрал три шарика, и его агатик по-прежнему оставался в пределах круга.

— Следующий ход тоже мой, — ухмыляясь, сообщил Томми. Он опустился на колено, прицелился, задержав дыхание… Оставалось двадцать четыре шарика. Выбить бы еще четыре. Всего четыре, и человечки останутся у него…

Томми пульнул. Круг покинуло всего два шарика, с ними — и агатик. Томми собрал трофеи. Выбить удалось восемнадцать штук; в кругу оставалось двадцать два шарика.

— Ладно, — неохотно пробормотал мальчик. — Ваша очередь. Пуляйте.

Кряхтя, Эдвард Биллингс опустился на колено. Побледневший, он неуверенно вертел в пальцах шарик.

— Ни разу не играли? — спросил Томми. — Вы шарик неправильно держите. Биллингс покачал головой.

— Нет, не играл.

— Возьмите его большим и указательным пальцами.

Биллингс неловко покатал шарик в негнущихся пальцах.

Уронил его и снова подобрал.

— Потом щелкаете по нему большим пальцем. Давайте покажу.

Мальчик помог старику правильно расположить пальцы.

— Ага, вот так. Дальше сами пуляйте.

Старик долго прицеливался, глядя на шарики в кругу. Его рука дрожала, и Томми слышал, как шумно и неровно он дышит.

Старик глянул на сигарную шкатулку в тени, затем снова в круг. Щелкнул пальцем по шарику…

Сверкнула вспышка. Яркая, просто ослепительно яркая. Вскрикнув, Томми принялся тереть глаза. Мир вокруг закружился, завращался, и мальчик упал в мокрую траву. В ушах гудело и стучало. Он сел, тряхнул головой и, протерев глаза, осмотрелся.

Наконец искорки погасли, и Томми огляделся, моргая.

Круг был пуст — ни одного шарика не осталось. Биллингс выбил их все.

Под руку попалось что-то горячее. Подпрыгнув, Томми увидел на земле каплю красноватого стекла. Вокруг медленно остывали мириады таких звездных осколков.

Потирая ладони, мистер Биллингс осторожно выпрямился.

— Ну вот, наконец-то. Нельзя мне так долго горбиться.

Его взгляд упал на сигарный ящичек.

— Теперь им можно вернуться, а я продолжу работу. — Биллингс подобрал зонтик, шкатулку, которую сунул под мышку, и похромал в сторону тротуара за пустырем. — Прощай, — сказал он, задержавшись на мгновение.

Томми ничего не ответил, и Биллингс, плотнее зажав шкатулку, поспешил дальше своей дорогой.

Часто-часто дыша, Эдвард Биллингс вошел в кабинет. Небрежно кинул зонтик в угол и присел за стол, положив перед собой шкатулку. Какое-то время он, глядя на буро-белый ящичек из дерева и картона, дышал глубоко, восстанавливал пульс.

Он победил, вернул подопечных. И как раз вовремя, на носу — отчетная дата.

Сняв сюртук и жилетку, Биллингс закатал рукава. Пальцы слегка подрагивали. Ох уж этот проект «Б», совсем распоясались, как и «А» в свое время. Оба научились игнорировать приказы, не подчиняться и выходить за рамки проектов. Беда с ними.

Однако эти, проект «В», — совершенно иные. От них зависит все. Биллингс упустил их, но вот они вернулись. Снова под контролем, в пределах заданных рамок

Стянув со шкатулки резиновую ленту, Биллингс медленно, очень бережно приподнял крышку.

И человечки побежали — налево, направо… Две колонны розовых телец устремились к краю стола и попрыгали вниз: первый приземлился на палас, кувыркаясь и падая. Следом сиганул второй, третий…

Очнувшись от ступора, Биллингс бросился ловить их. На месте оставались только двое человечков. Биллингс схватил одного… нет, промазал, упустил. Хвать другого. Есть, поймал. К Биллингсу подскочил товарищ лилипутика и воткнул в палец старику щепку, которую выдрал из стенки шкатулки.

Ахнув от боли, Биллингс разжал пальцы и выронил пленника. Приземлившись на спину, тот с помощью товарища встал, и вместе они спрыгнули на пол.

Старик принялся шарить руками по паласу. Человечки тем временем устремились к балкону, а один ухватился за вилку от лампы, потянул, но не хватило силенок. Помог другой лилипутик — вдвоем они выдернули вилку из розетки, и комната погрузилась во тьму.

Вытащив из стола ящик и вытряхнув содержимое, Биллингс нашарил коробок спичек. Зажег одну.

Все человечки сбежали на балкон.

Биллингс пошел следом. От встречного ветра спичка погасла, и старик зажег вторую, прикрывая огонек ладонью.

Опоздал. Лилипутики, все девять, вскарабкались на перила и уже спускались на улицу по стеблям плюща.

Тогда Биллингс со всех ног кинулся вниз. Выбежал через заднюю дверь и обогнул дом, намереваясь перехватить подопечных у клумбы. Однако на месте царила тишина. Никаких признаков лилипутиков. Ни травинка не шелохнется.

Подопечные пропали. Разработали план, пока сидели в шкатулке; стоило приподнять крышку, как они разбежались. В разные стороны, чтобы сбить хозяина с толку. Хитрый ход. Идеально сработано.

Ошеломленный, Биллингс медленно поднялся к себе. Открыл дверь и, тяжело дыша, встал на пороге кабинета.

Сбежали. Проекту «В» пришел конец, точно так же, как и двум предыдущим. Бунт, побег, независимость… Выход из-под контроля. Проект «А» дурно повлиял на проект «Б», и вот зараза неповиновения перекинулась на третье поколение испытуемых.

Тяжело опустившись на стул, Биллингс какое-то время сидел неподвижно. Он думал. И постепенно пришло понимание; наблюдатель ни в чем не ошибся, дело в самих человечках. Такое случалось прежде и повторится столько раз, сколько проектов ни запускай. «Земля» разочарует опять: бунт, побег, нарушение плана… Они продолжатся бесконечно.

Биллингс притянул к себе отчет. Не спеша открыл на том месте, где остановился, и вырвал целый раздел — резюме. Какой смысл отбраковывать проект, если ни один не будет лучше другого? Каждый одинаково закончится провалом.

Неудачу Биллингс осознал, едва приподняв крышку шкатулки и увидев на подопечных одежду. Крохотные предметы одежды, как и у тех, кого создавали прежде.

1953

Перевод Н.Абдуллина

Горе от шаров
(The Trouble with Bubbles)

Натан Халл покинул машину и, вдыхая прохладный утренний воздух, пошел по тротуару. Заработали автоматические грузовики, подчищая с асфальта вчерашний мусор. На углу Халл краем глаза уловил новостной заголовок:

ТИХООКЕАНСКИЙ ТОННЕЛЬ ДОСТРОЕН;

КОММУНИКАЦИЯ АЗИИ ЗАВЕРШЕНА

Халл отправился дальше в сторону дома Фэрли.

Прошел мимо лавки «Уорлдкрафт» с памятным слоганом: «Правь своим миром!», затем дальше — по короткой тропинке, обрамленной газонами, к крыльцу дома с наклонным фасадом. Потом вверх по трем лестницам (имитация мрамора), и — взмах рукой перед считывающим лучом сканера. Дверь растворилась в воздухе.

В доме было тихо. У старинной трубы на второй этаж Халл остановился и, глянув вверх, прислушался. По-прежнему тихо. Халла обдували волны теплого воздуха, напоенного слабыми ароматами еды и знакомых людей. Неужели все ушли? Да нет. Всего третий день; должно быть, они собрались на террасе.

Халл поднялся на второй этаж, но застал его совершенно пустым. Слуха коснулись отдаленные звуки: смех, женский голос. Джулия… по крайней мере, Халл так надеялся. Надеялся, что она еще не свихнулась.

Случалось, на третий-четвертый день конкурс выходил за рамки приличий. Вот и сейчас Халл накручивал себя. Он выбрал наугад одну дверь и вошел в комнату. Пусто. Пустые диваны, бокалы, пепельницы, опорожненные флакончики стимуляторов, всюду разбросана одежда…

И вдруг появилась Джулия Марлоу — она шла за руку с Максом Фэрли, в сопровождении еще нескольких человек. Все возбужденные, разрумянившиеся; глаза лихорадочно блестят.

— Нэт! — Оставив Макса, Джулия поспешила к Халлу. — Неужели время вышло?

— Третий день, — ответил Халл. — Макс, привет.

— Здравствуй, Халл. Присаживайся, чувствуй себя как дома. Хочешь чего-нибудь?

— Нет. Я не задержусь надолго. Джулия…

Взмахом руки Фэрли подозвал слугобота и взял у него с грудного подноса наполненные бокалы.

— Держи, Халл. Уж на одну-то выпивку времени у тебя хватит.

В дверях появился Берт Лонгстрит в компании стройненькой блондинки, на которой было особое платье, невидимое, если смотреть искоса, и взрывающееся фонтаном темных цветов при прямом взгляде.　

— Халл! Ты здесь? Так скоро?

— Третий день. Я забираю Джулию, если она по-прежнему хочет уйти.

— Не забирай, — попросила блондинка. — Сейчас как раз подсчитывают результаты, прямо в гостиной. Побудь пока здесь. Веселье только начинается.

Она подмигнула: от наркотиков глаза у нее остекленели; веки были густо накрашены голубыми тенями.

Халл посмотрел на Джулию.

— Если хочешь остаться…

Джулия нервно ухватила его за руку. Не снимая с лица искусственной улыбки, она прошептала:

— Нэт, бога ради, забери меня. Я больше не могу. Уйдем отсюда!

Халл прочел отчаянную мольбу в глазах Джулии, от которой буквально исходили волны нервного напряжения.

— Хорошо, Джулия, уходим. Может, позавтракаем? Когда ты ела в последний раз?

— Дня два назад. Точно не помню… — Голос Джулии задрожал. — Сейчас подводят итоги. Господи, Нэт, ты бы видел…

Пока результаты не готовы, уходить нельзя, — прогрохотал Фэрли. — Хотя конкурс, наверное, уже закончился. Ты, Халл, участвуешь? Где твой шар?

— У меня нет.

— Так ты, должно быть, собственник…

— Нет. Прости, — с легким оттенком иронии произнес Халл. — У меня мира нет. Не сыскалось.

— Ты забываешь, — лучезарно улыбнулся обдолбанный Макс, — что конкурсы проводятся уже давненько и нынешний считается лучшим. Настоящее веселье начнется после оглашения результатов. Судилище — этап предварительный.

— Знаю. — Халл быстро повел Джулию к трубе лифта. — Увидимся. Прощай, Берт. Позвони, когда выберешься отсюда.

— Погоди! — пробормотал вдруг Берт. — Есть результаты, вот-вот объявят победителя. — Он устремился в сторону гостиной, и остальные возбужденно поспешили следом. — Халл, ты идешь? Джулия?

Халл посмотрел на девушку.

— Будь по-вашему. — Вдвоем они присоединились к компании. — Останемся на минуту. Не дольше.

В гостиной они натолкнулись на стену шума: помещение превратилось в бурлящее море хаоса, где люди смешались в галдящей толпе.

— Я выиграла! — кричала в экстазе Лора Беккер.

Другие участники проталкивались мимо нее к столу судий, чтобы забрать миростройческие шары. Их голоса мешались, образуя гвалт, который постепенно набирал мощь и силу. Слугоботы тем временем спешили очистить площадку от мебели. В воздухе неприятно попахивало нарастающей истерией.

— Сейчас начнется! — Джулия сильнее стиснула руку Халла. — Пошли. Уйдем, пока есть время.

— Испугалась?

— Да ты послушай их! — Ее глаза выдавали ужас. — Идем, Нэт! С меня хватит, я больше не выдержу.

— Я предупреждал.

— Конечно, предупреждал. — Джулия забрала у слугобота пальто и поспешила накинуть его на себя. — Признаю, ты не ошибся. А теперь, бога ради, уйдем отсюда. — Она поспешила к жерлу трубы. — Идем скорее, позавтракаем. Ты на все сто прав: это — не для нас.

Лора Беккер, сжимая в руках шар, протискивалась к судейскому столу. Халл ненадолго задержался, чтобы посмотреть, как эта туша пробивает себе дорогу: в немигающем свете ламп искусственно улучшенные черты тела оплыли, приняв серый оттенок. Третий день; многие из старожилов, чьи тела были накачаны химией, начинали терять свои «маски».

Лора добралась наконец до стола.

— Взгляните!

В руке у нее красивыми цветами переливался миростройческий шар. Халл невольно восхитился штуковиной. Вот если бы мир внутри соответствовал привлекательной форме…

Лора включила шар, и тог замерцал бриллиантовым блеском. Толпа моментально притихла, глядя на победителя. На мир, который отбил приз у прочих участников.

Проект Лоры Беккер сработан был мастерски, нельзя не признать. Женщина увеличила изображение, наводя фокус на центральную планету системы. И вызвала тем самым восхищенный ропот в толпе.

Она добавила увеличения, показывая бледно-голубой океан центральной планеты, как его волны лениво бьются о низкие берега, В ноле зрения вошел город: небоскребы, широкие улицы, тонкие линии золотого и серебристо-синего. В небе, согревая мегаполис и его жителей, спешащих по делам, светили два солнца.

— Изумительно, — прошептал Берт Лонгстрит, приближаясь к Халлу. — Правда, старая кошелка занималась своим миром шестьдесят лет. Неудивительно, что победила. Сколько себя помню, она принимала участие в каждом конкурсе.

— Да, красив, — резко произнесла Джулия.

— Тебе плевать на шедевр? — спросил Лонгстрит.

— Мне тут на все плевать!

— Ей не терпится уйти, — объяснил Халл, подводя Джулию к жерлу трубы. — Увидимся позже, Берт.

Берт Лонгстрит кивнул.

— Я понимаю тебя и во многом согласен. Не возражаешь, если…

Смотрите! — крикнула побагровевшая Лора Беккер. Она включила увеличение на максимум, показывая детали микроскопического города. — Видите их? Видите?!

Обитатели мира спешили по делам — на авто и пешком, вдоль по паутинному переплетению улиц меж зданий захватывающей красоты.

Лора высоко подняла шарик. Она часто дышала, оглядываясь на присущ ствующих; глаза горели нездоровым огнем. Бормотание прочих участников — поначалу приглушенное — постепенно набрало силу, сделалось возбужденным. Люди страстно прижимали к груди свои миры.

Лора подняла мирок еще выше. Изо рта по складкам дряблого лица потекли слюни; рыхлая, тестообразная грудь конвульсивно вздымалась и опадала. И тут лицо женщины исказила гримаса; нелепо взмахнув руками и покачнувшись, Лора выронила шарик. Крохотный мир полетел на стол судей. Раскололся на тысячи кусочков, и во все стороны брызнули детали: железо, пластик, стекло, шестеренки, распорки, трубки…

Тут же во всем зале воцарился ад: владельцы шаров принялись ломать свои детища. Швыряли их о пол, топтали, круша утонченные механизмы. Мужчины и женщины, охваченные дикой энергией, сигнал к выходу которой подала Лора Беккер, устроили настоящую вакханалию, разнузданную оргию, один за другим убивая целые выпестованные миры.

— Господи… — ахнула Джулия и стала пробиваться к выходу.

Лица блестели от пота, глаза — от безумного блеска. Люди тупо раскрывали рты, издавая нечленораздельные звуки. Трещали одежды. Какая-то девушка поскользнулась, упала, но ее вопли потонули в общем гвалте. Вот свалился еще человек, затянутый жерновами из плоти. Мужчины и женщины бесновались, кричали, и на этом фоне звенели стекло и металл, гибли миры.

Побледневшая Джулия, закрыв глаза и дрожа, потащила за собой Халла.

Все как обычно: три дня строили, готовились, и вот разгром… Они крушат, уничтожают миры. Все до единого.

Следом за ними последовал Берт Лонгстрит. На ходу он дрожащими руками сунул в рот сигарету и закурил.

— Психи. Какой бес в них вселяется? И так каждый раз… Не понимаю, зачем убивать свои же миры? Смысла-то нет.

У трубы Халл ответил ему:

— Идем с нами, Берт. Позавтракаем вместе, и я изложу свою теорию.

— Погоди секунду. — Берт Лонгетриг забрал у слугобота свой шар, — Мой билет на следующий конкурс. Не хочу потерять его.

Затем он поспешил следом за Джулией и Халлом.

— Еще кофе? — спросил Халл у гостей.

— С меня хватит, — пробормотала Джулия, со вздохом откидываясь на спинку стула. — Я наелась.

— А я выпью, — сказал Берт и подвинул пустую чашку к кофе-машине. Автомат, наполнив чашку, вернул ее Берту. — Неплохо устроился, Халл. Милое местечко.

— Ты прежде тут не бывал?

— Нет, в Канаду я давненько не наведывался.

— Что там с твоей теорией, Нэт? — сонным голосом напомнила Джулия.

— Кстати, да, — поддержал ее Берт. — Мы ждем.

Некоторое время Халл угрюмо рассматривал столовые приборы. Затем глянул на подоконник, где лежал мирок Берта.

— «Правь своим миром», — иронично процитировал Халл. — Отличный слоган.

— Пакмэн его сам придумал, — сказал Берт. — Еще в молодости, почти век назад.

— Так давно?

— Пакмэна хорошо лечат. Человек его положения может себе такое позволить.

— Согласен. — Халл не спеша встал, отошел к подоконнику и вернулся с шариком Берта. — Не возражаешь?

— Да ради бога.

Халл повозился с настройками на поверхности шарика, и внутри показалось изображение планеты, вращающейся вокруг бело-голубого солнца. Халл еще немного отрегулировал величину изображения.

— Неплохо, — заметил он.

— Примитивно. Поздний юрский. Мне смекалки недостает. Никак не могу довести планету до эры млекопитающих. Это уже шестнадцатая попытка, но дальше ящеров я не зашел.

В шарике виднелись густые джунгли, исходящие зловонным паром. В тени гниющих папоротников мелькали гигантские тени. В болотной жиже извивались чешуйчатые тела…

— Выключи, — попросила Джулия. — Насмотрелась таких. Оценивать приходилось сотни!

— У меня и шанса не было. — Забрав у Халла шарик, Берт погасил изображение. — Для победы представить нужно нечто посовершеннее юры. Конкуренция жесткая: половина участников развила миры до эоцена, а десять — аж до плиоцена. Лора обогнала меня ненамного, тоже не выбралась за пределы юры. Меж тем я насчитал несколько цивилизаций — с домами.

— Шестьдесят лет, — сказала Джулия.

— Лора Беккер всю жизнь на шарик положила. Вкалывала. Она из тех, для кого миростроительство не просто увлечение — подлинная страсть. Смысл жизни.

— Лора сама же его и разбила, — задумчиво проговорил Халл. — Год за годом помогала мирку развиваться, проводила его из эры в эру, все выше и выше, а потом — раз! — и угробила. Разнесла вдребезги.

— Зачем? — спросила Джулия. — Нэт, зачем они гак поступают? Пестуют миры и губят их?

Халл откинулся на спинку стула.

— Все началось, когда экспедиции на другие планеты возвратились с пустыми руками. Мы единственная обитаемая планета, остальные — мертвые куски камня, где не растет даже мох. Песок и камень, бескрайние пустыни. Везде, до самого Плутона.　Такое тяжело осознавать, — согласился Берт. — Но то было до нас.

— Ну, незадолго. Еще Пакмэн помнит. Век назад… Мы ждали, когда сможем отправиться на соседние планеты, и в итоге — такое разочарование.

— Это как если бы Колумб выяснил, что Земля и правда плоская, — высказалась Джулия. — И за краем ее — пустота.

— Хуже. Колумб искал кратчайший путь в Индию. Астронавты же могли отправиться дальше. Не обнаружив ничего на соседних планетах, люди обеспокоились. Еще бы, ведь они рассчитывали найти новые миры, земли, небо… начать колонизацию. Вступить в контакт с разнообразными расами. Торговать с ними, обмениваться минералами и продуктами культуры. Но больше всего будоражила мысль о высадке на новую планету и встрече с новыми формами жизни.

— А вместо удивительных открытий…

— Ничего, кроме камня и пустынь. Ничего, что могло бы поддерживать жизнь — нашу или негуманоидную. Общество на всех уровнях испытало горькое разочарование.

— Потом Пакмэн изобрел уорлдкрафтовские шары, — пробормотал Берт. — «Правь своим миром!» Землю не покинешь, иных миров не найдешь. Так что вместо полетов к другим цивилизациям мы получили…

— Творчество. Создавай миры, не выходя из дома. — Халл криво усмехнулся. — Я слышал, выпустили детскую версию шара. Вроде подготовишки, на которой ребенок отрабатывает основы миростроительства.　

— Как так, Нэт? — спросил Берт. — Шары поначалу казались хорошей идеей. Не покидая Земли, можно было творить вселенные. Субатомные мирки в управляемых контейнерах. Мы рождали жизнь, решая проблемы, заставляя планеты вращаться, поднимая уровень развития. Теоретически все замечательно. Миростроительство — творческое времяпрепровождение, а не пассивное созерцание вроде просмотра телевизора. По сути, это высшая форма творчества. Оно включает все виды развлечения, даже пассивные виды спорта, музыку, живопись…

— Что-то пошло не так.

— Не сразу, — возразил Берт. — Сначала все увлеклись созиданием: покупали шары и строили себе мирки. Развивали жизнь, придавали ей форму. Управляли ею. Соревновались с другими творцами, у кого дальше разовьется Цивилизация.

— Занятие решило и другую проблему, — добавила Джулия. — Проблему досуга. Когда роботы трудятся и слугоботы следят, заботятся о людях…

— Да, — согласился Халл, — излишек свободного времени — тоже беда. Плохо, когда делать нечего да еще понимаешь, что, кроме тебя, во вселенной больше никого.

— Казалось, шары Пакмэна решили все проблемы, однако что-то пошло не так. Что-то изменилось. Я сразу заметил. — Халл затушил сигарету и закурил новую. — Изменения начались десять лет назад… и дела постепенно становились все хуже.

— Почему? — спросила Джулия. — Объясни, почему люди перестали творить и начали разрушать свои миры?

— Видели, как ребенок отрывает крылья у мухи?

— Конечно, но…

— Здесь — то же самое. Дело, правда, не в садизме, скорее — в любопытстве, во власти творца. Почему ребенок ломает вещи? У него есть власть, сила. Кое-что надо помнить, не забывать: шары-миры — всего лишь замена. Суррогат жизни, которую мы так и не нашли на соседних планетах. Чертовски маленький суррогат.

Мирки сродни игрушечным корабликам, которые дитя берет с собой в ванну. Игрушечным крейсерам. Подмена, неживая вещь. Наконец, люди, обладатели мирков… зачем им шары? Затем, что они не могут отправиться на исследование миров реальных. Энергия скопилась, и надо дать ей выход. Иначе она закиснет, забродит. Породит агрессию. До поры до времени люди творчески работают над своими мирками, но рано или поздно наступает момент, когда наружу прорывается скрытая агрессия, чувство лишения, их…

— Все намного проще, — перебил его Берт. — Ты усложняешь.

— С чего ты взял?

— Человек от природы разрушитель, в него заложен инстинкт убийцы.

— Нет, — ровным голосом ответил Халл. — Человек — не муравей, не подчиняется слепым инстинктам. Инстинкта убийцы в нас не больше, чем подсознательного желания вырезать фигуры из бумаги. Человек — сосуд энергии, ищущей любой доступный выход. В этом-то и беда. Мы скопили энергию, силу, желание творить, трудиться, действовать, а девать ее некуда. Мы заперты на Земле, закупорены. И вот мы покупаем шары «Уорлдкрафт», лепим миры, и удовлетворения получаем столько же, сколько человек, влекомый морем, — от игрушечной лодки.

Выслушав Халла, Берт надолго задумался.

— Может, ты и прав. Слова твои звучат логично, однако что ты предлагаешь? Если остальные восемь планет нашей системы мертвы…

— Продолжать исследования. Выйти за пределы Солнечной.

— Так мы и поступили.

— Давать энергии иной выход, не создавая искусственного.

Берт усмехнулся.

— Ты говоришь так, потому что ни разу не возился с шариком. — Он любовно похлопал по своему мирку. — Для меня он вполне живой.

— Таких, как ты, немного, — возразила Джулия. — Большинство не находит удовлетворения в мирках. Потому-то мы и покинули конкурс.

Берт фыркнул.

— Ладно, согласен, энергия бродит. Сцена в зале вышла та еще. — Нахмурившись, он погрузился в раздумья. — И все-таки лучше шарики, чем вообще ничего. Что предлагаете взамен? Забыть миростроительство — а дальше? Заняться-то чем? Сидеть и лясы точить?

— Нэт поболтать любит, — пошутила Джулия.

— Как и всякий интеллектуал. — Берт похлопал Халла гю руке. — Вот ты сидишь себе в директорате, представляешь свой класс профессионалов…　серых.

— А ты?

— Я синий, промышленник. Сам знаешь.

Халл кивнул.

— Да, точно. Работаешь на «Терран спейсуэйз», компанию оптимистов.

— Значит, ты предлагаешь забросить миростроительство и заняться созерцанием? М-да, решение!

— Забросить миростроительство придется. — Лицо Халла вспыхнуло. — Что делать дальше — думайте.

— То есть?

Халл, сверкая глазами, наклонился к Лонгсгриту.

— Я представлю проект закона. Закона, который сделает миростроительство нелегальным.

У Берта отвисла челюсть.

— Повтори?　На каких основаниях? — проснулась Джулия.

— На моральных, — спокойно ответил Халл. — И скорее всего, закон пройдет.

Зал директората гудел от множества голосов, меж просторных стен металось эхо, мелькали тени; члены комиссии спешили занять места перед началом работы.

Позади кафедры вместе с Халлом стоял Элдон фон Штерн, председатель директората.

— Давайте сразу все проясним, — нервно проговорил фон Штерн, проводя пятерней по седой шевелюре. — Вы хотите сами выступить в поддержку своего законопроекта?

Халл кивнул.

— Верно. Почему бы нет?

— Аналитические машины подробно разберут проект и представят беспристрастный отчет. Магия слова больше не действует. Если выступить с эмоциональной речью, велик шанс поражения. Коллегии не…

— Я все же попытаюсь. Дело слишком важное, чтобы доверять его машинам.

Халл обвел взглядом гигантское помещение, которое постепенно заполнялось представителями общества со всего мира: собственники в белом, финансовые и промышленные управляющие в синем, лидеры фабричных кооперативов и коллективных хозяйств в красном. Потребители среднего класса — мужчины и женщины в зеленом. И наконец, с правого краю — его, Халла, собратья: врачи, юристы, ученые и преподаватели, мыслители и профессионалы всех мастей.

— Я все же попробую, — повторил Халл. — Хочу лично увидеть, как пройдет закон. Пришло время говорить правду.

Фон Штерн пожал плечами.

— Как вам угодно. — Он с любопытством оглядел Халла. — Чем вам не угодил «Уорлдкрафт»? Махина чересчур мощная, чтобы с нею бороться. В зале инкогнито присутствует сам Пакмэн. Удивительно, как вы…

Загорелась сигнальная лампа на кресле за кафедрой, и фон Штерн поднялся на подиум.

— Уверен, что хочешь выступать лично? — спросила Джулия из тени подле Халла. — Может, послушаешь фон Штерна? Позволишь машинам проанализировать предложение?

Халл вглядывался в море лиц, пытаясь вычислить Пакмэна. Ага, вон он владелец «Уорлдкрафта», Форрест Пакмэн. Похожий, в безупречной белой сорочке, на древнего, усохшего ангела. Пакмэн предпочел затесаться в толпу собственников, а не промышленников. Собственничество по-прежнему не теряет престижа.

Возвратился фон Штерн и коснулся руки Халла.

— Все готово. Проходите за кафедру и произносите речь.

На подиуме Халл опустился в широкое мраморное кресло. Казалось, кто-то старательно очистил от всякого выражения бесконечные ряды лиц перед ним.

— Вы уже ознакомились с условиями законопроекта, — начал он, и его голос прозвучал, усиленный динамиками на столах участников. — Предлагаю считать «Уорлдкрафт индастриз» угрозой обществу и перевести компанию во владение государства. Закономерность предлагаемых действий я опишу в нескольких тезисах.

Теоретически устройство продукта «Уорлдкрафт» вам знакомо. Это субатомная система, бесчисленное количество микроскопических аналогов нашей вселенной. Примерно век назад «Уорлдкрафт» разработал метод контроля за силами микроскопических вселенных с точностью до тридцати десятичных знаков через упрощенную систему управления, понятную взрослому человеку.

Машины, дающие контроль над определенными областями микроскопических вселенных, производились и продавались широким массам людей под слоганом «Управляй своим миром!». Идея заключалась в том, что владелец механизма автоматически приравнивался к мировладельцу, поскольку управлял природными силами миниатюрных вселенных, прямо аналогичных нашему миру.

Приобретая машины «Уорлдкрафт», потребитель получает в свободное пользование виртуальную вселенную. Инструкции подробно объясняют, как управлять миниатюрным миром, чтобы в нем зародилась жизнь, которая потом начинает быстро развиваться и в итоге — при условии, что пользователь достаточно способен — достигает уровня цивилизации, культурно равной нашей.

За последние несколько лет продажи микроскопических миров выросли, и сегодня практически каждый обладает одной или несколькими развитыми цивилизациями. И в эти же несколько последних лет многие из пользователей завершают развитие собственного мира его полным уничтожением, без пощады к обитателям планет.

В конституции нет закона, запрещающего с высокой скоростью развивать цивилизации, а после собственноручно их ликвидировать. По этой причине я и предлагаю свой законопроект: миниатюрные миры — не искусственны. Они настоящие, существуют на самом деле. Их обитатели…

По залу прошлась рябь: люди беспокойно зашевелились. Закашляли, забормотали. Кто-то выключил динамик. Халл ненадолго растерялся. Лица перед ним не выражали ничего, ни капельки интереса, и он поспешил продолжить речь.

— Обитатели микроскопических миров уязвимы для малейшего каприза пользователя. Человеку ничего не стоит наслать цунами, устроить землетрясение, торнадо, пожар, извержение вулкана… Если нам в голову взбредет уничтожить мирок, его обитатели никак не сумеют воспротивиться.

Мы возомнили себя богами. Одним взмахом руки мы можем истребить бесчисленные миллионы жизней. Ударить молнией, сровнять с землей город, раздавить домишки, словно муравейники. Мы жонглируем цивилизациями, как игрушками, мелочью, беззащитной перед нашими прихотями.

Халл остановился, напрягся, глядя, как встают и уходят некоторые из пришедших. Лицо фон Штерна скривилось в иронической усмешке.

Запинаясь, Халл продолжил:

— Я требую запретить шары «Уорлдкрафт» из гуманистических соображений. Мы несем моральную ответственность перед обитателями микроскопических миров…

Халл продолжил речь, постаравшись вытянуть концовку. Когда он поднялся из кресла, в зале послышались жиденькие аплодисменты со стороны интеллектуалов в сером. Однако собственники в белом хранили напряженное молчание, и вместе с ними молчали промышленники. Красный с зеленым сектора молчали немного иначе — речь Халла в чем-то их позабавила. Похолодев, Халл покинул подиум. Он потерпел поражение.

— Мы проиграли, — слепо бормотал он. — Ничего не понимаю.

Джулия взяла его за руку.

— Может, стоило воззвать к другим чувствам? Еще не поздно загрузить законопроект в машину…

Из тени выступил Берт Лонгстрит.

— Не сработает, Нэт. Поверь мне.

Халл кивнул.

— Да, знаю.

— «Уорлдкрафт» не задушишь. Это не решение.

По сигналу фон Штерна началось голосование; ожили, зажужжав, счетные машины. Подавленный и растерянный, Халл молча смотрел, как решается его судьба.

Внезапно кто-то загородил ему обзор, и Халл шагнул в сторону, желая видеть…

— Слишком плохо, мистер Халл, — остановил его скрежещущий голос. — В другой раз старайтесь лучше.

Халл пораженно замер.

— Пакмэн! Вам чего?

Форрест Пакмэн вышел из тени и медленно, как слепец, побрел к Халлу. Берт Лонгстрит уставился на старика с неприкрытой враждебностью.

— Увидимся позже, Нэт, — сказал он и резко зашагал прочь.

— Берт, — позвала его Джулия. — Тебе надо…

— Надо срочно уйти. По делам. Еще вернусь. — Он пошел по проходу между рядами к секции промышленников.

Халл смотрел, как Пакмэн приближается, опираясь одной рукой на слугобота. Он еще ни разу не видел владельца «Уорддкрафта» столь близко.　

Форрест Пакмэн был стар, ста семи лет от роду. Жизнь в изможденном теле поддерживалась за счет гормонов и переливаний крови, хитроумных　процессов очистки и омоложения. Старик шел, глядя на Халла глубоко запавшими глазами, хрипло дыша и цепляясь сморщенными руками за слугобота,　

— Халл? Не возражаете против частной беседы, пока идет голосование? — Старик подслеповато посмотрел Халлу за спину. — А кто ушел? Я не заметил…

— Берт Лонгстрит. «Спейсуэйз».

— О да, знаю его. Ваша речь меня тронула. Она интересна, напоминает о былых временах. Сегодня люди не помнят, как все начиналось. Мир изменился. — Он встал, позволив слугоботу утереть себе рот и губы. — Когда-то я интересовался риторикой. Некоторые древние мастера…

Старик продолжил идти навстречу Халлу, который смотрел на него и не верил. Неужели это древнее, высохшее создание и есть та сила, что стоит за «Уорлдкрафтом»? Невероятно.

— Брайан, — прошептал Пакмэн. — Уильям Дженнингс Брайан. Я, конечно, его не слышал, но, говорят, он был величайшим оратором. Вы составили неплохую речь, однако не учли кое-чего. Я внимательно слушал вас и понял: идеи хорошие, хотя предложение абсурдно. Вы не все знаете о людях. Им по большому счету плевать…

Владелец «Уорлдкрафта» слабенько закашлялся, повиснув на железных руках слугобота.

Халл нетерпеливо прошел мимо него.

— Голосование почти завершилось. Я хочу слышать результаты. Если вам есть что сказать, заполните форму обращения.

Слугобот Пакмэна загородил ему путь, и старик продолжил дребезжащим голосом:

— Всем по большому счету плевать на ваши предложения, Халл. Речь трогает, хотя идея никчемная. В настоящем виде, по крайней мере. Впрочем, язык у вас подвешен. Говорите вы гораздо лучше, чем кто-либо из тех, кого я слышал за последнее время. Эти… эта молодежь безлика, носится подобно курьерам…

Халл напряг слух. Бесстрастное механическое тело слугобота загораживало обзор, однако сквозь бормотание Пакмэна было слышно, как фон Штерн зачитывает результаты голосования по секциям.

— …Итого четыреста — против, тридцать пять — за. Предложение отклонено. — Отложив на стол карточки с результатами, фон Штерн продолжил: — Далее на повестке дня…

За спиной у Халла Пакмэн умолк, склонив набок сухую голову. Запавшие глаза сверкнули, губы скривились в подобии улыбки.

— Отклонено? Видите, даже не все серые за вас. Может, теперь прислушаетесь к тому, что я хочу сказать?

Халл отвернулся от кафедры, и слугобот опустил руку.

— Все кончено.

— Пошли, — сказала Джулия, беспокойно отходя от Пакмэна. — Уйдем отсюда.

— Видите ли, — не обращая на нее внимания, продолжал Пакмэн, — у вас талант, который можно развить и придать ему определенную форму. В ваши годы я лелеял примерно те же мечты. Думал, на людей можно воздействовать, если напомнить о совести. Как бы не так. Если хотите чего-то добиться, станьте реалистом. Люди…

Халл почти не слышал сухого, шелестящего голоса. Закон отклонили. «Уорлдкрафт» живет, и шары будут производить и продавать дальше. Снова конкурсы, праздники: скучающие, бесящиеся с жиру сибариты будут пить, плясать, сравнивать миры, разбивая их затем в пыль… опять начнутся оргии разрушения без конца и края.

— «Уорлдкрафт» не одолеть, — сказала Джулия. — Он слишком велик. Шары останутся в нашей жизни. Хотя бы до того момента, как сказал Берт, пока мы не предложим достойную замену.

Из тени стремительно вышел Берт Лонгстрит.

— Вы все еще здесь? — обратился он к Пакмэну.

— Закон не прошел, — напомнил о себе Халл. — Голосование…

— Знаю, сам все слышал. Это уже не имеет значения. — Берт прошел мимо Пакмэна и его слугобота. — Подожди, я скоро вернусь. Только поговорю с фон Штерном.

Странная интонация в голосе Лонгстрита заставила Халла опомниться.

— В чем дело? — резко спросил он. — Что случилось?　Почему итоги голосования не важны? — спросила Джулия, но Лонгстрит, не сказав ни слова, поднялся на платформу и передал фон Штерну новостную форму. Затем вновь отступил в тень.

Фон Штерн вгляделся в сообщение…

И сразу же умолк. Стиснув лист в пальцах, он медленно поднялся на ноги.

— У меня важное заявление. — Его голос задрожал и сделался едва слышным. — Прибыло послание от исследовательской станции «Спейсуэйз», посланной на Проксиму Центавра.

В зале возбужденно забормотали.

— Наши корабли в системе Проксимы вступили в контакт с торговыми посланниками, прибывшими из-за пределов нашей галактики. Уже состоялся обмен сообщениями. Корабли «Спейсуэйз» в данный момент следуют в систему Арктура и ожидают найти…

Фон Штерн не успел дочитать бюллетень, потому что в зале начался настоящий бедлам. Люди повскакали с мест и принялись дико вопить от радости. Фон Штерн, побледнев и сложив руки в молитвенном жесте, ждал, пока они успокоятся.

Форрест Пакмэн застыл на месте, также сложив сухие ладони и закрыв глаза. Слугобот обнял его металлическими руками, поддерживая и защищая.

— Ну? — Лонгстрит вернулся и посмотрел на хрупкую, изможденную фигурку в стальных объятиях слугобота. Затем обратил взгляд на Халла и Джулию. — Как тебе, Халл? Пойдем, что ли, отпразднуем!

— Я тебя подброшу до дома, — сказал Джулии Халл и огляделся в поисках межконтинентального лайнера. — Жаль, что ты живешь так далеко. Гонконг, это ведь у черта на рогах!

Джулия взяла его за руку.

— Довези меня сам. Забыл, что Тихоокеанский тоннель достроен? Мы теперь связаны с Азией.

— И правда! — Халл открыл перед Джулией дверь машины, и девушка плавно скользнула на пассажирское сиденье. Халл устроился на водительском. — Совсем запамятовал, в последнее время не до того было. Теперь, наверное, сможем чаще видеться? Я не прочь взять парочку выходных и провести их в Гонконге. Пригласишь?

Он вывел машину на дорогу, где ее подхватил направляющий луч.

— Расскажи, — попросила Джулия, — что еще говорил Берт.

— Не особенно много. В его компании готовились к подобному открытию поэтому Берт и не волновался насчет «Уорлдкрафта». Он знал, что, как толь ко новость дойдет до общественности, Пакмэн утратит свои позиции.

— Почему он тебе заранее ничего не рассказал?

Халл криво усмехнулся.

— Не мог делиться непроверенными данными. Ждал подтверждения, доказательств контакта. — Он указал вперед. — Гляди.

По обеим сторонам от проезжей части люди покидали подземные фабрики и выходили на улицу. Они кричали, радуясь, подкидывали в воздух головные уборы, бросали из окон бумаги и носили друг друга на плечах.

— В «Спейсуэйз», — продолжил Халл, — сейчас заканчивают прогноз, пытаются определить, что найдет экспедиция. Вокруг Арктура вращается семь или восемь плодородных планет, некоторые из них вполне могут быть обитаемыми. На других — только леса, океаны. Межгалактические торговцы утверждают, якобы в каждой системе есть по меньшей мере одна пригодная для жизни планета. Они в прошлом не раз посещали Солнечную. Торговали, наверное, с нашими далекими предками.

— Значит, в галактике полно жизни?

Халл рассмеялся.

— Если верить торговцам. Впрочем, само их наличие все подтверждает.

— И «Уорлдкрафту» конец.

— Конец. — Халл кивнул. — «Уорлдкрафту» конец. Товар уже конфискуется, переходит в собственность государства. Бесценные микроскопические миры оградят от пользователей, предоставив их обитателям самим вершить свои судьбы.

Безумное, невротическое разрушение миров — теперь история. Миростроение — более не забава, не удел захиревшего бога-бездельника.

Джулия рассмеялась, прижавшись к Халлу.

— Теперь можно расслабиться. Оставайся у меня сколько хочешь. Оформим бумаги на сожительство…

Халл вдруг напрягся, подался вперед.

— Где тоннель? — спросил он. — Мы вот-вот должны в него въехать.

Джулия пристально всмотрелась в дорогу.

— Что-то не так. Притормози-ка.

Халл сбавил скорость. Впереди светил стоп-сигнал. Машины тормозили, сворачивая на аварийные полосы.

Халл остановил машину. Над головами пролетали, нарушая тишину вечера, лайнеры, а через поле с дюжину людей в спецовках вели за собой громыхающий робот-кран.

— Какого черта… — пробормотал Халл. К машине, размахивая сигнальным жезлом, подошел солдат.　

— Разворачивайтесь. Очистите полосу.

— Но…

— В чем дело? — спросила Джулия.

— Землетрясение, где-то на полпути в Азию. Тоннель переломился в десяти местах.

Солдат поспешил прочь. Мимо в автотележке промчались строительные роботы, собирая на ходу оборудование.

Джулия с Халлом пораженно переглянулись.

— В десяти местах, — произнес Халл. — Боже правый, там ведь полно машин!

Неподалеку приземлился корабль «Красного Креста» и открыл приемные люки. К ним тут же устремились автоносилки с ранеными.

К машине Халла подбежали двое спасателей и забрались к нему на задние пассажирские сиденья.

— Везите нас в город, — устало попросили они. — Надо доставить еще людей на подмогу. Скорее!

— Да, конечно. — Халл включил двигатель и помчался в обратную сторону, набирая скорость.

Как это случилось? — спросила Джулия у одного из спасателей, который машинально тер порезы на лице и шее.

— Землетрясение.

— Откуда?! Тоннель, по идее…

— Трясло очень сильно. — Спасатель устало покачал головой. — Никто такого не ждал. Тоннель не восстановить. Там тысячи машин и десятки тысяч людей.

Второй спасатель хмыкнул.

— Бог разгневался.

Халл невольно стиснул пальцы на рулевом колесе. Веки на глазах задергались в нервном тике.

Что с тобой?! — испугалась Джулия.　Ничего.

— Уверен? С тобой точно все хорошо?

Халл не ответил, но его лицо превратилось в маску растущего ужаса.

1953

Перевод Н.Абдуллина

Завтрак в сумерках
(Breakfast at Twilight)

— Пап? — позвал Эрл, выбегая из ванной. — Ты нас сегодня в школу отвезешь?

Тим Маклин налил себе вторую чашку кофе.

— Вы бы, ребята, пешком прогулялись. Машину я в гараже оставил.

Джуди надула губки.

— Дождь иде-ет.

— Нет там дождя, — поправила сестру Вирджиния, отодвигая оконную занавеску. — Туман есть, а дождя нет.

— Дайте-ка посмотреть. — Вытерев руки, Мэри Маклин отошла от мойки. — Странно, на туман-то не похоже. Больше на дым. Ничего не видать. Что в прогнозе погоды говорили?

— По радио ничего не было слышно, — ответил Эрл. — Только «пш-ш-ш-ш» и все.　

Тим гневно поерзал на стуле.

— Опять эта штуковина сломалась! Недавно чинили. — Он встал и сонно поплелся к приемнику. Покрутил ручки настроек, пока трое детей бегали туда-сюда, собираясь в школу. — Странно…

— Я пошел, — сказал Эрл, открывая дверь.

— Сестер подожди, — рассеянно велела Мэри.

— Я готова, — сообщила Вирджиния. — Как я вам, нормально?

Ты просто красавица, — сказала Мэри, целуя дочь.

— Я позвоню в радиомастерскую с работы, — сказал Тим.

Он вдруг умолк, заметив Эрла — сын прибежал обратно на кухню. Глаза мальчика округлились от страха.

— В чем дело?

— Я… вернулся.

— Дело-то в чем? Ты заболел?

Вся семья уставилась на Эрла.

— Отвечай, что случилось? — Тим схватил сына за руку. — Почему ты не пошел в школу?

— Ме-меня не пустят…

— Кто?!

— Солдаты, — запинаясь, отвечал Эрл. — Они повсюду. С оружием. Идут сюда.

— Сюда? К нам?! — эхом отозвался Тим.

— Они хотят…

В ужасе Эрл не смог договорить. Из-за двери донесся грохот тяжелых сапог. Треснуло дерево. Раздались голоса.

— Господи боже! — воскликнула Мэри. — Тим, что происходит?

С тяжелым сердцем Тим вышел в переднюю и застал троих мужчин в серой форме, при оружии. С собой они принесли целую кучу сложного оборудования: трубки, шланги, метры толстых проводов, ящики, кожаные ремни и антенны. Из-под мудреных масок на Тима взирали усталые лица: коротко стриженные виски, покрасневшие глаза, в которых читались жестокость и недовольство.

Один из солдат схватил винтовку и прицелился Маклину в живот. Опешив, Тим тупо уставился на оружие: тонкий, словно игла, ствол, торчащий из мотка трубок.

— Побойтесь бо… — начал было Тим, но солдат грубо перебил его:

— Ты кто такой?! Че здесь делаешь?

Он снял маску, и Тим увидел рябое землистое лицо в порезах. Зубов почти нет, а те, что остались, — обломаны.

— Отвечай! — гаркнул второй солдат. — Че здесь делаешь?

— Синий пропуск, — потребовал третий. — И номер сектора предъяви.

Взгляд третьего солдата сместился в сторону кухни. При виде детей и Мэри у него отвисла челюсть.　

— Женщина!

Трое солдат уставились на Мэри неверящим взглядом.

— Как это понимать? — спросил первый солдат. — Давно она тут?

Тим наконец обрел дар речи.

— Она моя супруга. А в чем дело? Что…

— Супруга?! — хором переспросили солдаты.

— Да, жена. Моя семья. Бога ради…

— Притащил сюда супругу! Да ты, видать, совсем идиот!

— Пепельнянку подцепил. — Опустив винтовку, один из солдат приблизился к Мэри. — Идем, сестра. Следуй за нами.

Тим кинулся на солдата… и словно налетел на стену. В глазах потемнело, в ушах будто зазвенел колокол. В голове пульсировала боль. Распростертый на полу, Тим едва различал фигуры людей, голоса. С трудом получалось рассмотреть саму комнату. Сосредоточившись, Тим увидел: двое солдат отпихивают детей, третий срывает одежду с Мэри.

— Ох, ни черта себе! — прорычал он. — Женушка-то упитанная!

— Забираем ее.

— Есть, капитан. — Солдат поволок Мэри к двери. — Оприходуем сестру, как сможем.

— И детей. — Капитан махнул рукой второму солдату. — Их тоже берем. Надо разобраться: ни масок, ни документов… как вообще дом устоял? После вчерашнего-то!

Превозмогая боль, Тим попытался встать. Рот наполнился кровью, в глазах все плыло. Ухватившись за стену, Тим позвал:

— Постойте… ради бога…

Капитан не обратил на него внимания. Он смотрел в кухню.

— Это… еда?! — Он медленно прошел в столовую. — Вы только посмотрите!

Позабыв о Мэри и детях, солдаты присоединились к командиру.

— Нет, вы посмотрите!

— Ко-о-фе-е! — Схватив кофейник, солдат отхлебнул и тут же закашлялся. — Горячий. Черт возьми, горячий кофе!

— Сливки! — Второй солдат распахнул дверцу холодильника. — Молоко, яйца, масло, мясо. — Он замолчал на некоторое время. — Полный ящик еды.

Капитан зарылся в кладовку и вышел оттуда с целой коробкой консервированного горошка.

— Там еще осталось. Забирайте и грузите в змея.

Он бросил коробку на стол и, пристально глядя на Тима, поискал по карманам сигарету. Медленно, по-прежнему не сводя с Тима взгляда, закурил.

— Ну, что скажешь?

Тим открыл рот и снова закрыл. Слова не шли. Ум оставался чист, мертвенно-пуст. Думать не получалось.

— Еда. Где достал? Откуда продукты? — Капитан широким жестом обвел кухню. — Посуда, мебель. Целый дом, не разрушенный. Как вы пережили вчерашнюю атаку?

— Я… — Тим задыхался.

Капитан подошел и угрожающе навис над ним.

— А женщина? Дети? Все вы, что вы тут делаете? — жестко продолжал спрашивать военный. — Лучше вам найти объяснение, мистер… иначе вас придется сжечь.

Тим сел за стол. Сделал неровный вдох и, несмотря на боль, постарался сосредоточиться. Утер губы и языком нащупал выбитый коренной зуб плюс обломки еще нескольких. Достав дрожащими руками носовой платок, сплюнул в него кровавое месиво.

— Ну же? — поторопил капитан.

Мэри с детьми неслышно вошли в кухню. Джуди плакала, Вирджиния онемела от потрясения, Эрл, побледнев, взирал на солдат.

— Тим, — сказала Мэри, кладя руку на плечо мужу. — Как ты?

— Жить буду, — кивнул муж.

Мэри запахнулась в платье.

— Им это с рук не сойдет. Сейчас почтальон должен прийти или соседи. Не может ведь…

— Заткнись! — рявкнул капитан, подозрительно сверкая глазами. — Какой еще почтальон? О чем вы? — Он протянул руку. — Твою желтую карточку, сестра.

— Ж-желтую к-карточку?

Капитан потер подбородок.

— Ни желтой карточки, ни масок, ни документов…

— Они совки, — подсказал один солдат.

— Может быть. А может, и нет.

— Точно, капитан, они совки. Лучше не рисковать и поджарить их.

— Что-то странное происходит, — пробормотал главный и вытащил из-под ворота коробочку на шнурке. — Нужен политком.

— Политком? — Солдаты заметно струхнули. — Погодите, капитан. Мы все уладим. Не надо политкома. Отправит нас на четвертый, и мы уже…

Капитан заговорил в коробочку:

— Ячейку «В» мне.

Тим посмотрел на Мэри.

— Послушай, дорогая, я…

— Заткнись, — стукнул его солдат, и Тим замолк.

Коробочка тем временем скрежетнула в ответ: «Ячейка „В“ на связи».

— Требуется политком. Выделите нам? Наткнулись на кое-что странное. Пять гражданских: мужчина, женщина, трое детей. Без масок, без документов. Женщина в теле, говорит внятно. Имеются мебель, бытовая техника и еды фунтов двести.

Голос из коробочки ответил не сразу.

— Принято. Политкома выслали. Оставайтесь на месте, не дайте гражданским бежать.

— Не дадим. — Капитан уронил переговорное устройство обратно под ворот формы. — Политком будет с минуты на минуту. Давайте-ка еду погрузим.

Снаружи смачно грохотнуло; дом затрясло, зазвенела посуда в шкафу.

— Ни хрена себе, — ругнулся один солдат. — Чуть не задело.

— Надеюсь, экраны до темноты продержатся. — Главный схватил коробку с консервами и велел подчиненным: — Грузите остальное, пока политком не прибыл.

Набрав еды, солдаты последовали за командиром на улицу. Снаружи послышались их приглушенные голоса.

Тим поднялся на ноги.

— Ждите здесь, — тихо сказал он своим.

— Что ты задумал? — заволновалась Мэри.

— Гляну, может, получится бежать. — Он отошел к задней двери и, открыв дрожащими руками замок, ступил на крыльцо. — Солдат не видно. Вот бы только…

Тим замер.

В воздухе клубились облака серого пепла. Пепел витал вокруг, насколько хватало глаз, и сквозь него, сквозь серость проглядывали неподвижные, молчаливые силуэты.

Руины.

Всюду разрушенные здания. Груды обломков. Мусор. Тим спустился с крыльца и пошел по бетонной дорожке, которая внезапно закончилась. А дальше — один шлак и обломки.

И тишина. Ни малейшего движения, только серость, жуткий покой, клубы дрейфующего пепла… Шлак и бесконечные завалы.

Города больше не было: здания стояли разрушенные, ничего не уцелело. Людей нет, нет вообще никакой жизни. Лишь неровные стены, в которых зияют провалы на месте оконных и дверных проемов. На кучах мусора растет редкая темная трава. Тим наклонился, чтобы рассмотреть жесткие, плотные стебли. И кругом шлак, оплавленный металл…

Тим выпрямился.　

— Ну-ка в дом! — скомандовал за спиной резкий голос.

Тим медленно, как неживой, обернулся. На пороге, уперев руки в бока, стоял мужчина: невысокий, запавшие щеки, маленькие глазки горят, как два уголька. Форма не та, что у солдат. Маска сдвинута на затылок; желтоватая кожа, туго натянутая на острые скулы, как будто светится. Это был человек, истощенный лихорадкой и голодом.

— Кто вы? — спросил Тим.

— Дуглас. Политический комиссар Дуглас.

— Вы… из полиции?

— Точно. Быстро в дом, ответите на вопросы. Их у меня довольно много.

— Первым делом скажите вот что, — начал комиссар Дуглас. — Как ваш дом избежал разрушения?

Тим, Мэри и дети молча сидели на диване. Потрясенные, они не смели пошевелиться.

— Ну? — напомнил о себе Дуглас.

Тим заговорил:

— Послушайте, мы ничего не знаем. Совсем ничего. Проснулись этим утром, как обычно. Оделись и позавтракали…

— Снаружи был туман, — вспомнила Вирджиния. — Мы выглянули из дома и увидели туман.

— И радио тоже не работало, — добавил Эрл.

— Радио? — Тонкое лицо Дугласа перекосило. — Уже несколько месяцев мы не посылаем и не принимаем сигналов. Только правительственные передачи.

— Странно, целый дом, вы… понятно. Если вы не совки, то…

— Совки? Кто это? — спросила Мэри.

— Советские войска общего назначения.

— Так, значит, война…

— Два года назад на Северную Америку напали, — сообщил Дуглас. — В тысяча девятьсот семьдесят восьмом.

Тим обмяк.

— Тысяча девятьсот семьдесят восьмой? То есть сегодня тысяча девятьсот восьмидесятый… — Он быстро вытащил из кармана бумажник и бросил его Дугласу. — Взгляните.

Политком подозрительно открыл бумажник.

— Что у вас там?

— Читательский билет, квитанция с почты. — Тим посмотрел на Мэри. — Кажется, я догадываюсь. Когда я увидел руины, то кое-что понял.

— Мы побеждаем? — спросил Эрл.

Дуглас внимательно порылся в бумажнике.

— Очень интересно. Бумажки старые, семи- и восьмилетней давности. — Он часто-часто заморгал. — Что вы пытаетесь этим сказать? Вы из прошлого? Путешественники во времени?

Вернулся капитан.

— Змей загружен, сэр.

Дуглас коротко кивнул.

— Хорошо. Вы с патрулем можете отбывать.

Капитан посмотрел на Тима.

— А вы…

— Справлюсь.

Капитан отсалютовал на прощание.

— Понял, сэр.

Он быстро покинул дом и вместе со своими людьми погрузился на борт длинного узкого грузовика на гусеницах. Приглушенно взревев, машина дернулась вперед и уже через мгновение исчезла, оставив вихрящиеся клубы серого пепла.

Дуглас принялся мерить комнату шагами, осматривая обои, мебель, светильники. Нашел стопку журналов — пролистал их.

— Напечатаны в прошлом, хотя и не сильно давно.

— Семь лет назад.

— Разве такое возможно? Кто знает… за последние несколько месяцев случилось много странного. Путешествия во времени, надо же! — Дуглас иронично усмехнулся. — Вы промахнулись с датой, Маклин. Надо было прыгать чуть дальше вперед.

— Я не выбирал. Все само случилось.

— Но что-то же вы сделали.

Тим покачал головой.

— Нет, ничего. Мы проснулись, позавтракали… здесь.

Дуглас задумался.

— Здесь. Позавтракали и прыгнули на семь лет в будущее. Вперед сквозь время. О путешествиях во времени ничего не известно, исследований не проводилось. Однако я вижу определенные возможности для военного дела.

— Как началась война? — слабым голосом спросила Мэри.

— Началась? Она не начиналась, сами должны помнить. Война шла семь лет назад.

— Нет, мы про настоящую войну. Про эту.

— Точной даты мы не знаем… Воевали в Корее, в Китае, в Германии, Югославии и Иране. Конфликт постепенно рос и рос, пока бомбы не стали падать на землю Америки. Война, как чума, распространилась повсюду. Она не начиналась. — Дуглас убрал в карман записную книжку. — Отчет о вас покажется странным. Командование решит, что у меня пепельнянка.

— А что это? — спросила Вирджиния.

— Болезнь. Безумие, вызываемое радиоактивными частицами, которые витают в воздухе и через легкие, через кровь попадают в мозг. От нее даже маски не спасают.

— Так мы побеждаем или как? — спросил Эрл. — Что там ревело снаружи? Грузовик ваш, он реактивный?

— Змей? Нет, на турбинах. На носу — бур. Машина пробивается через завалы.

— Семь лет… — произнесла Мэри. — Столько всего изменилось. Невероятно.

— По-вашему, изменилось многое? — Дуглас пожал плечами. — Может, и так. Семь лет назад я еще учился в школе. Имел квартиру, машину. Бегал на дискотеки. Потом купил телевизор. Но туман, сумерки… они уже были. Просто я не догадывался. Да и никто не знал, что война началась.

— Так вы политический комиссар? — уточнил Тим.

— Слежу за войсками, выявляю отклонения от политической линии. Когда идет тотальная война, людей надо постоянно держать под наблюдением. Коммуняки в Сетке легко спутают нам все карты. Нельзя им и шанса давать.

Тим кивнул.

— И я с утра заметил сумерки. Просто не сразу понял…

Дуглас пригляделся к книгам в шкафу.

— Прихвачу-ка я парочку. Давно романов не читал. Почти все сожгли еще в семьдесят седьмом.

— Сожгли?

Дуглас, не дожидаясь разрешения, набрал несколько томиков.

— Шекспир, Мильтон, Драйден. Возьму старье, так безопаснее. За Стейнбека и Дос Пассоса даже политкома не пощадят. Если планируете оставаться, лучше сами избавьтесь от таких авторов. — Он постучал пальцем по «Братьям Карамазовым» Достоевского.

— Планируем оставаться!.. Да что еще нам делать?!

— Так вы хотите остаться?

— Нет, — тихо ответила Мэри.

Дуглас стрельнул взглядом в ее сторону.

— Надо думать. Если останетесь, вас обязательно разлучат; детей отправляют в канадский лагерь для интернированных, женщин — в подземные трудовые лагеря. Мужчин автоматически зачисляют в ряды армии.

— Как будто еще осталось, кого зачислять, — сострил Тим.

— Есть шанс отправиться в ПИТ-блок.

— Это что еще такое?

— Промышленная инженерия и технологии. Какое у вас образование? С наукой связано?

— Нет, я бухгалтер.

Дуглас пожал плечами.

— Что ж, пройдите стандартный тест на коэффициент интеллекта. Если покажете хороший результат, вас примут на политическую службу. Там много мужчин занято. — Он на некоторое время задумался, прижимая к груди стопку книг. — Лучше вам вернуться, Маклин. К нашим условиям вряд ли привыкнете. На вашем месте я бы вернулся. Жаль, не могу.

— Вернуться? — переспросила Мэри. — Как?

— Как прибыли, так и возвращайтесь.

— Переход сам собой получился.

Дуглас задержался в дверях.

— Прошлой ночью нас как никогда бомбили УРРками. Накрыли весь район.

— Что такое УРРки?

— Управляемые роботами ракеты. Советы уничтожают континентальную Америку, милю за милей. УРРки дешевы, их запускают на нас миллионами. Процесс полностью автоматизирован: роботы нацеливают ракету на нас и стреляют. Вчера вот добрались и сюда, обрушили целый шквал УРРок. Утром патруль не нашел ничего, кроме вашего дома.

Тим медленно кивнул.

— Начинаю понимать.

— Должно быть, концентрированная энергия вызвала некий разлом во времени. Вроде скальной трещины. Искусственное землетрясение я могу представить, однако времетрясение… занятно. Думаю, как раз оно и случилось: колоссальный выброс энергии вкупе с разрушением материи засосал ваш дом в будущее. Улица, на которой он стоит, распылилась. Взрыв проник назад во времени и, словно глубоководное течение, снес вашу семью на семь лет вперед.

— Засосало в будущее, — повторил Тим. — Ночью. Пока мы спали.

Дуглас присмотрелся к нему и осторожно заметил:

— Сегодня ожидается еще атака. Последняя. Та, что распылит остатки города. — Политком взглянул на часы. — Шестнадцать часов. Уже скоро. Следует переместиться под землю. Если желаете — идемте со мной, проведу. Наверху никто не уцелеет, но если хотите попытать удачу…

— Шансы есть?

— Может, и есть. Не знаю. Вам предстоит сыграть в рулетку. Взрыв или доставит вас домой, или нет. Если же нет…

— Мы не выживем.

Дуглас выудил из кармана небольшую карту и разложил ее на диване.

— В вашем районе еще с полчаса будет дежурить патруль. Если решите спуститься под землю, пройдите до конца вот по этой улице. — Он пальцем показал путь. — До открытой площадки. В патруле — политические работники. Они проводят под землю. Сами площадку отыщете?

— Постараемся, — сказал Тим, глядя на карту и улыбаясь. — На этой площадке прежде стояла школа. Мои дети как раз туда ходили. Совсем недавно.

— Лет семь назад, — поправил Дуглас. Сложив карту, он убрал ее в карман и, натянув маску, вышел на крыльцо, — Может, еще увидимся. А может, и нет. Решать вам: пути всего два, и в любом случае — удачи.

Развернувшись, он быстрым шагом пошел прочь от дома.

— Па-ап, — закричал Эрл, — тебя примут в армию?! Дадут маску и ружье? — Глаза мальчишки возбужденно загорелись. — И ты будешь водить змея?

Присев на корточки, Тим притянул к себе сына.

— Ты этого хочешь? Хочешь остаться? Если я надену маску и буду стрелять из винтовки, домой мы не попадем.

Эрл задумался.

— Попозже домой нельзя будет?

Тим покачал головой.

— Боюсь, что нет. Решать надо прямо сейчас: домой или остаемся?

— Вы же слышали мистера Дугласа, — презрительно сказала Вирджиния. — Через пару часов будут бомбить.

Тим принялся расхаживать по гостиной взад-вперед.

— Если останемся, нас развеет в пыль, нельзя не признать. Есть лишь небольшой шанс, что мы отправимся домой. Совсем небольшой, ничтожный. Хотим ли мы остаться и услышать, как сверху посыплются урэрэки? Как взрывы постепенно приближаются к дому? Лежать на полу, ожидая конца в любую секунду…

— Ты сам-то хочешь вернуться? — спросила Мэри.

— Конечно. Правда, риск…

— Я не о риске спрашиваю. Я спрашиваю, хочешь ли ты назад? Вдруг тебе и здесь неплохо? Эрл прав: ты в маске, форме, с игольной винтовкой, на змее.

— А тебя — в трудовой лагерь? И детей — в лагерь для интернированных. — Как ты себе это представляешь? Чему их там научат? В кого они вырастут? Во что верить будут?

— Их научат быть полезными.

— Полезными? Для чего?! Для самих себя? Человечества? Или военного дела?

Они так выживут. Им обеспечат безопасность. Если останемся в доме дожидаться атаки…　

— Конечно, — процедил Тим. — Выживут. Может, еще и здоровье сохранят. Питание получат хорошее. Одежду, заботу. — С каменным лицом он посмотрел на детей. — Ладно, выживут они. Вырастут, станут взрослыми. Но какими взрослыми? Тут в семьдесят седьмом книги сжигали! Как наших детей будут учить? Какие идеи вобьют им в головы? Что осталось-то после семьдесят седьмого? Что за учителя работают в лагерях для интернированных? Какие ценности они прививают ученикам?

— Есть еще ПИТ-блок.

— Промышленная инженерия и технологии. Для одаренных. Для умников с воображением, которые сидят и возят по ватманам линейками и карандашами. Чертят, планируют, совершают открытия. Для девочек в самый раз… винтовки придумывать. Эрла отправят на политическую службу, чтобы следил, по назначению ли оружие используют. Если какой-то солдат вдруг уклонится от долга и не захочет стрелять, Эрл доложит о нем, и бойца отправят на перевоспитание, укреплять политическую дисциплину — в мире, где башковитые проектируют оружие, а тупые из него стреляют.

— Дети будут жить, — повторила Мэри.

— Как-то странно ты себе жизнь представляешь. Хотя… — Тим устало покачал головой. — Может, ты и права. Может, стоит присоединиться к Дугласу в подземелье, остаться в этом мире. И жить.

Я так не говорила, — тихо сказала Мэри. — Тим, я только пыталась выяснить, понимаешь ли ты, чего оно стоит — остаться в доме и испытать удачу. Каким бы малым ни был шанс на возвращение.

— Значит, ты хочешь использовать шанс?

— Ну конечно! Я просто обязана. Нельзя отдавать детей в лагерь для интернированных, где учат убивать и ненавидеть. — Мэри вымученно улыбнулась. — Все равно они привыкли к школе Джефферсона, а здесь — пустота, ничего.

— Мы возвращаемся? — прохныкала Джуди, цепляясь за рукав Тима. — Возвращаемся?

Тим высвободил руку.

— Да, дорогая. Уже скоро.

Мэри порылась в буфете.

— Все вроде на месте. Что у нас забрали?

— Консервированный горошек. Выгребли продукты из холодильника и снесли переднюю дверь.

— Спорим, наши побеждают! — воскликнул Эрл и подбежал к окну. Вид клубящегося пепла несколько разочаровал его. — Ничего не вижу! Туман кругом. — Он обернулся к отцу. — Тут всегда так?

— Да, — ответил Тим.

Эрл приуныл.

— Один туман, и все? Даже солнце не светит?

— Сейчас кофе сварю, — сказала Мэри.

— Ладно.

Тим пошел в ванную, где глянул на себя в зеркало: губы разбиты и покрыть коркой запекшейся крови. Голова кружится, тошнит.

— Мы будто во сне каком-то, — сказала Мэри, когда семья расселась на кухне за столом.

Тим отхлебнул кофе.

— Точно. — Со своего места он видел в окно вездесущие клубы пепла и неровные силуэты разрушенных зданий.

— Тот дядя не вернется? — пропищала Джуди. — Такой худенький и смешной. Он не вернется, да?

Тим посмотрел на часы: десять утра. Он перевел стрелки на четыре пятнадцать.

— Дуглас предупредил, что атака начнется с наступлением ночи. Ждать недолго.

— Тогда и правда остаемся в доме, — сказала Мэри.

— Верно.

— Пусть и шанс у нас крохотный?

— Пусть и шанс, что мы вернемся домой, крохотный. Ты рада?

— Да, — ответила Мэри, и блеск в ее глазах подтвердил истинность слов. — Оно того стоит, Тим, ты сам знаешь. Любую попытку надо использовать, чтобы только вернуться домой. Есть еще кое-что… мы останемся вместе. Нам нельзя разделяться. Не дадим себя разлучить.

Тим налил себе еще кофе.

— Давайте проведем оставшиеся часа три с комфортом. С удовольствием. Первая УРРка ударила в шесть тридцать. Семья ощутила удар — волну высвободившейся энергии, которая прокатилась по земле, охватив дом.

Джуди, бледная от страха, вбежала в столовую.

— Папочка! Что это?

— Ничего страшного. Ты, главное, не бойся.

— Иди сюда, — нетерпеливо позвала ее Вирджиния. — Твоя очередь.

Дети играли в «Монополию».

Эрл вскочил на ноги.

— Хочу посмотреть! — Он возбужденно подбежал к окну. — Я вижу, куда ракета упала!

Приподняв занавеску, Тим посмотрел вдаль, где колыхалось белое пламя и вился столб подсвеченного дыма.

Дом содрогнулся от второго удара, и в мойку свалилась тарелка.

Снаружи почти стемнело. Кроме двух точек белого пламени, Тим больше ничего не видел. Даже пепельного тумана и обломков зданий.

— Чуть не задело, — сказала Мэри.

Ударила третья ракета, и окна в доме лопнули, засыпав ковер осколками стекла.

— Лучше нам уйти, — заметил Тим.

— Куда?

— В подвал. Идемте.

Тим отпер подвальную дверь, и семейство Маклинов торопливо спустилось под землю.

— Припасы, — вспомнила Мэри. — Еду, что осталась, надо взять с собой.

— Правильно. Так, дети, спускайтесь, а мы через минуту придем.

— Я тоже могу понести что-нибудь, — вызвался Эрл.

— Нет, ступай вниз.

Четвертая ракета упала не так близко от дома, как третья.

— К окну не подходите.

— Я его закрою чем-нибудь, — предложил Эрл. — Листом фанеры, которую и для паровозика использовали.

— Молодец, соображаешь. — Тим с Мэри вернулись в кухню. — Еда… посуда… что еще пригодится?

— Книги. — Мэри лихорадочно огляделась. — Не знаю даже. Все, наверное… идем!

От взрыва задняя дверь прогнулась внутрь, засыпав супругов разбитым стеклом. С полки в раковину потоком расколотого фарфора посыпалась посуда. Схватив Мэри, Тим заставил ее лечь на пол.

Из разбитого окна в комнату ворвалось грозное серое облако. Вечерний воздух принес с собой кислый, гнилостный запах. Тим содрогнулся.

К черту еду. Пошли вниз.

— Но…

— Забудь.

Схватив жену в охапку, Тим потащил ее к подвалу. Там они оба ввалились налестницу, и Тим захлопнул дверь.

— Где еда? — спросила Вирджиния.

Дрожащей рукой Тим провел по лбу.

— Обойдемся.

— У меня не получается, — задыхаясь, позвал Эрл.

Тим помог ему закрыть листом фанеры окно над трубами прачечной. В подвале было холодно и тихо, бетонный пол слегка отдавал сыростью.

Разом ударили две УРРки, и Тима швырнуло на пол. Ахнув, он на мгновение погрузился во тьму. Поднявшись на четвереньки, поискал опору и встал на ноги.

— Все целы?

— Я цела, — ответила Мэри.

Джуди хныкала, Эрл осторожно перемещался по комнате.

— Я тоже цела, — подала голос Вирджиния. — Кажется.

Лампочки мигнули и погасли. Затем резко лопнули, и подвал погрузился во тьму.　

— Ну вот, — произнес Тим, — считай, конец света.

— У меня есть фонарик. — Эрл достал фонарик и включил его. — Сойдет?

— Да, — одобрил отец семейства.

УРРки тем временем продолжали сыпаться с неба, и пол дрожал и подпрыгивал. Дом содрогался от чудовищной силы ударных волн.

— Лучше лечь, — заметила Мэри.

— Да, лучше лечь.

Тим неловко растянулся на полу. С потолка посыпалась штукатурка.

— Когда все закончится? — беспокойным голосом спросил Эрл.

— Уже скоро, — ответил Тим.

И мы окажемся дома?

— Да.

Почти сразу ударила еще одна УРР. Тим ощутил, как под ним вздымается, вздыбливается бетонный пол. Набухает, растет. Тим как можно плотнее зажмурился, сжал кулаки. Вокруг ломались балки, сыпалась штукатурка. Звенело стекло, и где-то вдалеке трещало пламя.

— Тим, — позвал слабый голос Мэри.

— Что?

— У нас… не выйдет.

— Погоди отчаиваться.

— Не выйдет, я тебе говорю.

— И что?

Тим крякнул от боли, когда по спине ударила доска. Сверху посыпались дерево и гипс, погребая под собой хозяев дома. Запахло тухлым ночным воздухом, который втекал через разбитое окно.

— Пап, — едва слышно позвала Джуди.

— Что?

— Мы разве не возвращаемся?

Тим открыл рот, но не успел ответить: грохот заглушил слова. Тим дернулся, подхваченный взрывом. Вокруг все завертелось. Налетел гигантской силы ветер, горячий, обволакивающий, кусающий. Тим изо всех сил держался, терпел, а ветер волочил его по полу. Когда руки и лицо начало жечь, Тим заорал.

— Мэри…

В ответ — тишина. Лишь тьма и ни шороха.

Загудели машины.

Скрипнули тормоза. Кто-то разговаривал, кто-то шел мимо.

Сбросив с себя доски, Тим попытался встать.

— Мэри. — Он огляделся. — Мэри, мы дома.

Подвал превратился в руины. Стены обвалились, в них зияли дыры, сквозь которые видна была зеленая полоска газона, бетонный тротуар, розовый садик и покрытый белой штукатуркой дом по соседству. Телефонные столбы, крыши целых домов… Город стоял, ничуть не изменившись, каким Маклины привыкли видеть его каждый день.

— Ве-ерну-ули-ись! — в дикой радости закричал Тим. Вернулись. Спасены. Все закончилось. Тим стал быстро пробираться сквозь завалы к лестнице. — Мэри, ты цела?

— Я здесь. — Жена, с ног до головы белая от штукатурки, поднялась на ноги: лицо в крови от порезов, платье порвалось окончательно. — Мы и правда вернулись?

— Мистер Маклин! Вы как там? Живы?!

В подвал спрыгнул полицейский в синей форме, а снаружи остались еще двое человек в белом. Набежала толпа соседей, которые жадно всматривались в развороченный подвал.

— Я цел, — ответил Тим, помогая встать Вирджинии и Джуди. — Все вроде целы.

— Что стряслось-то? — спросил полицейский, продираясь через обломки досок. — Бомба какая рванула?

— Дом разрушен, — сказал интерн в белом. — Ваши точно не пострадали?

— Мы отсиделись внизу.

— Тим, вы не ранены? — спросила миссис Хендрикс, осторожно спускаясь по лестнице.

— Что случилось? — прокричал Фрэнк Фоули, грузно спрыгнув в подвал. — Господи, Тим! Какого черта ты натворил?!

Интерны подозрительно оглядывали руины.

— Вам повезло, мистер. Чертовски повезло. Сверху от дома ничего не осталось.

Фоули подошел к Тиму.

— Черт возьми, сосед! Говорил же: проверь ты водонагреватель!

Что? — пробормотал Тим.

— Водонагреватель! Помнишь, я сказал, что у него с выключателем неполадки? Похоже, прибор грел и грел воду, пока… — Фоули нервно подмигнул соседу — Я никому не скажу, Тим. За страховку не бойся. Я — могила.

Тим открыл рот, но слова не шли с языка. Что сказать? Нет, дело не в дефектном водонагревателе, сосед! И не в утечке газа, не в электропечи… и даже не в скороварке.

Идет война. Глобальная. Война не за себя — за семью, за дом.

И за твой дом тоже. За твой, за мой и за все дома вообще: в нашем квартале, в соседнем, в другом городе, штате, стране, на другом континенте… Во всем мире. В мире, где остались развалины, туман и жесткая черная трава посреди ржавеющего шлака. Война за наши жизни, за жизни тех, кто прямо сейчас пытается заглянуть в этот подвал, — бледных, напуганных, ощущающих смутную угрозу.

Когда будущее перейдет в настоящее, через пять лет, пути к отступлению не останется. Назад не вернешься — не убежишь в уютное прошлое. Когда война придет, то захватит землю всецело; никто не скроется от нее, как сегодня скрылся Тим.

Мэри смотрела на мужа. На Тима смотрел полицейский, интерны — все смотрели и ждали его объяснений, ответа: что же случилось?

— Так это водонагреватель? — робко поинтересовалась миссис Хендрикс. — Я права, Тим? От подобного никто не застрахован…

— Да стряпня какая-нибудь, — вяло пошутил один из соседей. — Нет?

Тим не сможет ничего объяснить, потому что никто не поймет правды. Не захочет понять. Не захочет слышать ее, эту правду. Нужны уверения, мол, все хорошо. Тим отлично видел в глазах людей бессилие, страх. Они почуяли: грядет нечто ужасное, и напугались. И вот теперь глядят ему в лицо, ища поддержки, ждут утешения. Слов, которые убьют страх.

— Да, — тяжело произнес Тим. — Водонагреватель взорвался.

— Так и знал! — выдохнул Фоули, и среди собравшихся прокатилась волна облегченных вздохов.

Люди забормотали, нервно засмеялись, закивали с улыбками на лицах.

— И правда, надо было его починить, — продолжил Тим. — Давно следовало проверить выключатель. Пока совсем плохой не стал. — Тим обвел взглядом толпу, жадно вслушивающуюся в его слова. — Зря я не проверил нагреватель.

1954

Перевод Н.Абдуллина

Подарок для Пэт
(A Present for Pat)

— Что же это такое? — с интересом спросила Патриция Блейк.

— Как — «что это такое?» — переспросил Эрик Блейк.

— Что ты привез мне в подарок? Я знаю, ты привез мне что-то! — Ее грудь взволнованно поднималась и опускалась под тонкой тканью блузки. — Ты привез мне подарок! Вот я и спрашиваю, что это за подарок!

— Милая, меня посылали на Ганимед в командировку выполнить поручение моей фирмы «Металлы Терры», а совсем не для того, чтобы подыскать тебе сувенир. А теперь позволь мне распаковать чемодан. Брэдшоу хочет, чтобы завтра с самого утра я прибыл в контору. Он надеется, что я привез хорошие образцы с рудных месторождений.

Пэт схватила небольшой ящик, сваленный вместе с остальным багажом у двери, — там, где его оставил робот-носильщик.

— Драгоценности? Нет, для этого коробка слишком велика.

— Она принялась развязывать бечевку, которой была обмотана коробка, своими острыми ноготками.

Эрик нахмурился.

— Надеюсь, ты не будешь разочарована, милая. Подарок может показаться тебе слишком необычным — совсем не таким, как ты ожидаешь. — Он следил за женой с беспокойством.

— Не сердись на меня. Я все тебе объясню.

От удивления у Пэт приоткрылся рот. Она побледнела, уронила коробку на стол, широко раскрыв глаза от ужаса.

— Боже мой, Эрик! Что это?

Эрик нервно сжал руки.

— Мне продали его по дешевке. Обычно их не продают вообще. Жители Ганимеда не любят расставаться с ними.

Эрик, что это?

— Бог, — пробормотал Эрик. — Второстепенный бог с Ганимеда. Мне удалось заполучить его практически по себестоимости.

Пэт не отрывала взгляда от коробки. На ее лице отражались страх и отвращение.

— Это — бог? Ты утверждаешь, что привез домой бога?

В коробке лежала маленькая неподвижная фигурка дюймов десять высотой. Она оказалась старой, невероятно старой. Крошечные ручки, похожие на клешни, прижаты к чешуйчатой груди. В лице было что-то от насекомого; оно казалось искаженным в гримасе ярости. Вместо ног у фигурки были щупальцы, на которых она могла сидеть. Нижняя часть лица переходила в клюв из какого-то очень твердого материала. От коробки исходил странный запах — навоза и выдохшегося пива. Фигурка была двуполой.

Перед вылетом с Ганимеда Эрик заботливо упаковал фигурку, поставил в коробку блюдечко и обложил соломой. Он проделал несколько отверстий в коробке и напихал туда, кроме соломы, скомканные обрывки газет.

Пэт начала приходить в себя.

— Ты хотел, наверное, сказать, что это — идол, изображающий какое-то божество.

— Нет, — упрямо покачал головой Эрик. — Я купил настоящего бога. Даже с гарантией — интересно, куда она делась?

— Он мертв?

— Ничуть. Просто спит.

— Тогда почему он не двигается?

— Его нужно разбудить. — В нижней части живота выступало вперед что-то, похожее на плоскую чашу. Эрик постучал по ней пальцем.

— Вот сюда нужно положить приношение, и он оживет. Сейчас я покажу тебе.

— Спасибо, не надо. — Пэт сделала шаг назад.

— Перестань! С ним интересно говорить. Его зовут… Эрик взглянул на едва заметные буквы на коробке. — Его зову? Тинокукной Аревулопапо. По пути с Ганимеда мы все время болтали. Он был рад предоставившейся возможности, да и я узнал немало интересного о богах.

Эрик сунул руку в карман и достал кусочек бутерброда с ветчиной. Он оторвал кусочек ветчины, скатал его пальцами в комок и положил на выдающуюся вперед чашу в животе бога.

— Я уйду в другую комнату, — заявила Пэт.

— Подожди! — Эрик удержал ее, схватив за руку. — Это быстро. Смотри, он уже начал переваривать приношение.

Чаша вздрогнула, по чешуе бога пробежала рябь — точь-в-точь как по поверхности воды. Чаша наполнилась темной пищеварительной жидкостью. Ветчина растворилась.

Пэт фыркнула с отвращением.

— Он что, не пользуется ртом?

— Только для разговора. Он отличается от знакомых нам форм жизни.

Крошечный глаз бога открылся и смотрел на них. Единственное, немигающее око ледяной злобы. Челюсти дрогнули.

— Привет, — сказал бог.

— Привет! — ответил Эрик и подтолкнул Пэт. — Это моя жена, миссис Блейк. Ее зовут Патриция.

— Как поживаете? — прохрипел бог.

Пэт вздрогнула он неожиданности.

— Он говорит по-английски!

Бог повернулся к Эрику и презрительно заметил: — Ты был прав. Она действительно глупа.

Эрик смущенно покраснел.

— Боги могут делать все, что им захочется. Они всемогущи, милая.

Бог кивнул.

— Совершенно верно. Насколько я понимаю, это — Терра?

— Да. Как тебе нравится здесь?

— Ничуть не лучше, чем я ожидал. Я много слышал об этой планете. Мне рассказывали о Терре.

— Эрик, ты уверен, что нам не угрожает опасность? — прошептала Пэт с беспокойством. — Он пугает меня. И говорит Он как-то странно. — Она испуганно вздохнула.

— Не беспокойся, милая, — небрежно заметил Эрик. — Это хороший бог. Я проверил перед вылетом с Ганимеда.

— Да, я очень великодушен, — произнес бог бесстрастно. — Раньше я занимал должность бога погоды у аборигенов Ганимеда. Вызывал дождь и тому подобные явления, когда это требовалось.

— Но все это в прошлом, — добавил Эрик.

— Совершенно верно. Мне пришлось быть богом погоды на протяжении десяти тысяч лет. Терпение не безгранично даже у бога. Мне захотелось повидать другие планеты. — По его отвратительному лицу пробежала многозначительная улыбка. — Поэтому я сделал так, что меня продали и привезли на Терру.

— Видишь ли, — объяснил Эрик, — жители Ганимеда отказывались продать его. Богу пришлось устроить им грозу с ливнем, и тогда испуганные туземцы согласились. Отчасти поэтому он обошелся мне так дешево.

— Твой муж заключил удачную сделку, — сказал бог. Единственный глаз с любопытством посмотрел по сторонам. — Это ваше жилище? Здесь вы едите и спите?

— Да. Мы с Пэт…

Со стороны двери, ведущей на крыльцо, донесся звонок.

— Пришел Томас Мэтсон, — объявила дверь. — Он хочет, чтобы его впустили.

— Вот здорово! — воскликнул Эрик. — Старый дружище Том. Пойду открою дверь.

Пэт остановила его многозначительным взглядом.

— Может быть, лучше… — и она кивнула в сторону бога.

— Нет, пусть и он увидит. — Эрик подошел к двери и Распахнул ее.

— Здравствуйте. — Том вошел в комнату. — Привет, Пэт. Какой хороший день! — Он пожал руку Эрику. — В лаборатории ждут тебя.

Старик Брэдшоу хочет услышать твой отчет как можно быстрее. — Длинное тощее тело Мэтсона наклонилось вперед, и он заглянул в коробку с нескрываемым интересом.

— Послушай, что это у тебя?

— Это — мой бог, — скромно ответил Эрик.

— Вот как? Но существование богов отвергается наукой.

— Это — особый бог. Я не изобретал его, просто купил на Ганимеде. Он был там богом погоды.

— Скажи что-нибудь, — обратилась Пэт к богу. — Чтобы в твое существование поверили.

— Давайте-ка лучше обсудим эту концепцию, — презрительно усмехнулся бог. — Ты отрицаешь мое существование. Верно?

— Так что это? — недоуменно спросил Мэтсон. — Маленький робот? У него такое противное лицо!

— Честное слово, это — бог. По пути он сотворил пару чудес. Не слишком уж потрясающих, но достаточно убедительных.

— Это всего лишь слухи, — заметил Мэтсон. Было видно, однако, что у него пробудилось любопытство. — Ну-ка, сотвори чудо, бог. Убеди меня.

— Я не занимаюсь вульгарными фокусами, — недовольно проворчал бог.

— Только не выведи его из себя, — предостерег Эрик. — Его могущество очень велико — особенно, когда он рассердится.

— Но как появляются боги? — спросил Том. — Может быть, бог сам создает себя? Ведь если его существование зависит си чего-то, возникшего раньше, значит, в мире есть иной, более высокий порядок, который…

— Боги, — заявила маленькая фигурка, — населяют мир более высокого порядка, большего числа измерений. Есть несколько уровней существования, континуумов, различных

размерностей, размещенных на иерархической лестнице. Мой уровень — выше вашего на один порядок.

— Что тебе потребовалось на Терре?

— Время от времени существа переходят из мира одной размерности в мир с другой размерностью. Если они переходят с более высокой размерностью на уровень ниже — именно так случилось со мной, — им поклоняются и считают богами.

На лице Тома отразилось разочарование.

— Значит, ты совсем не бог, а только лишь форма жизни мира с размерностью всего на единицу больше, случайно попавшая к нам.

Маленькая фигурка зло посмотрела на него.

— Этот переход кажется простым только на первый взгляд. На самом деле подобное перерождение требует больших усилий и очень редко завершается успехом. Я прилетел на Терру потому, что член моей расы, некий вонючий Нар Долк, совершил гнусное преступление и скрылся именно в этом мире. Наш закон требует, чтобы я следовал за ним по пятам. Тем временем этот мерзавец, порождение сырости, исчез и превратился в кого-то другого. Я продолжаю поиски, которые пока не увенчались успехом. — Внезапно маленький бог замолчал. — Твое любопытство праздно. Оно раздражает меня.

Том повернулся к богу спиной.

— Очень неубедительно. Мы в лабораториях фирмы «Металлы Терры» способны на гораздо большее, чем этот самозва…

Громыхнул гром, и в комнате запахло озоном. Том Мэтсон завопил от испуга. Невидимые руки охватили его, подтащили к двери, она распахнулась, и Мэтсон, пролетев по воздуху, рухнул среди кустов, нелепо размахивая руками и ногами.

— На помощь! — истошно выкрикнул он, пытаясь встать.

— Боже мой! — воскликнула Пэт.

— Это ты выкинул такой фокус? — посмотрел на крошечную фигурку Эрик.

— Да помоги же ему! — взвизгнула Пэт, бледная как полотно. — Мне кажется, он расшибся. Выглядит как-то странно.

Эрик выбежал в сад и помог Мэтсону встать.

— С тобой все в порядке? Согласись, это твоя вина. Я предупреждал — стоит рассердить его, и может случиться что угодно.

Лицо Мэтсона побелело от ярости.

— Я не позволю какому-то ничтожному богу так обращаться со мной! — Он оттолкнул Эрика и решительно направился к двери. — Сейчас я заберу его с собой, посажу в банку с формальдегидом, а завтра препарирую, сниму кожу и повешу на стену. У меня будет первый образец шкуры бога, который…

Вокруг Мэтсона возникло яркое сияние. Оно охватило его со всех сторон, и Мэтсон стал похож на нить накала в огромной электрической лампочке.

— Какого черта? — пробормотал он. Внезапно его тело дернулось и начало съеживаться. С едва слышным шуршанием он становился все меньше и меньше; одновременно менялась и форма тела.

Сияние исчезло. На тротуаре сидела маленькая зеленая жаба, недсуменно глядя по сторонам.

— Видишь? — в отчаянии воскликнул Эрик. — Я ведь говорил тебе — молчи! А теперь посмотри, что случилось!

Жаба запрыгала в сторону дома. У крыльца она замерла, не в силах одолеть высокие ступеньки. Взглянув вверх, жаба грустно квакнула.

— Посмотри, что натворил твой бог, Эрик! — запричитала Пэт. — Бедный Том!

— Сам виноват, — сказал Эрик. — Не оскорбляй бога. — Было видно, однако, что он нервничает. — Не следует так обращаться со взрослым мужчиной. Что подумают о нем жена и дети?

— А что подумает мистер Брэдшоу? — подхватила Пэт. — Как он явится на работу в таком виде?

— Действительно, — огорчился Эрик. В его голосе зазвучали умоляющие нотки. — Мне кажется, он уже понял свою ошибку. Не мог бы ты снова превратить его в человека?

— Попробуй не преврати! — взвизгнула Пэт, сжав маленькие кулачки. — Тогда против тебя будет вся фирма «Металлы Терры», а это слишком даже для бога!

— Пожалуйста, сделай такую милость, — попросил Эрик.

— Пусть потерпит, это пойдет ему на пользу, — не уступал бог. — Вот через пару столетий…

— Каких это столетий! — взорвалась Пэт. — Ах ты мерзкий прыщ! — Она двинулась в сторону коробки, угрожающе размахивая руками. — Немедленно преврати его в человека — иначе я вытащу тебя из коробки и спущу в мусоропровод!

— Пусть она замолчит, — обратился бог к Эрику.

— Пэт, успокойся! — взмолился ЭрикХ

— Не успокоюсь! Да за кого он себя принимает? И ты хорош! Принес домой подарок — этот кусок плесени! Если ты считаешь…

Внезапно ее голос стих.

Эрик с беспокойством обернулся. Пэт неподвижно застыла с приоткрытым ртом, не успев закончить фразу. Она не двигалась и вся побелела — приобрела серовато-белый цвет, отчего по спине Эрика побежали мурашки.

— Господи боже мой! — вырвалось у него.

— Я превратил ее в камень, — объяснил бог. — Она слишком уж шумела. — Он широко зевнул. — А сейчас я посплю, пожалуй. После перелета немного устал.

— Глазам своим не верю, — пробормотал Эрик Блейк и растерянно потряс головой. — Мой лучший друг — жаба, а жена — мраморная статуя.

— Тем не менее это правда, — подтвердил бог. — Справедливость всегда торжествует. Оба получили то, что заслужили.

— А она — она слышит меня?

— Думаю, слышит.

Эрик подошел к статуе.

— Пэт, милая, — произнес он умоляющим голосом. — Не сердись, пожалуйста, на меня. Я не виноват. — Эрик стиснул

ее холодные, как лед, плечи. — Разве все это я натворил? Мрамор был твердым и гладким. Пэт молча смотрела перед собой.

— Угрожать мне «Металлами Терры», — недовольно проворчал бог. Его единственный глаз уставился на Эрика. — Кто этот Гораций Брэдшоу? Какой-нибудь местный бог?

— Это ему принадлежит фирма «Металлы Терры», — уныло ответил Эрик Блейк. Он сел и закурил сигарету дрожащими руками. — Брэдшоу — самый могущественный человек на Терре, а его фирма владеет половиной планет в Солнечной системе.

— Королевства этого мира не представляют для меня интереса, — равнодушно ответил бог и закрыл глаза. — Лучше отдохну. Мне хочется обдумать ряд проблем. Если пожелаете, разбудите меня, только попозже. Обсудим теологические вопросы — как это делали на корабле во время полета с Ганимеда.

— Теологические вопросы, — с горечью пробормотал Эрик, — Моя жена превратилась в камень, а он хочет, видите ли, говорить о религии!

Бог, однако, уже закрыл глаза и ушел в себя.

— Никакой совести, — не мог успокоиться Эрик. — Ничего себе, благодарность за то, что я увез тебя с Ганимеда! Разрушил мою семью и подорвал репутацию в обществе. Хороший же ты бог!

Ответа не последовало.

Эрик напряг мозг, пытаясь найти выход. Может быть, после сна у бога улучшится настроение. Возможно, удастся уговорить его вернуть Мэтсона и Пэт в их обычное состояние. Появилась слабая надежда. Да, конечно! Он взовет к великодушию бога! Отдохнув и поспав несколько часов, бог…

Если, разумеется, никто до этого не придет искать Мэтсона.

Жаба грустно сидела на тротуаре, несчастная и жалкая.

Эрик спустился к ней.

— Эй, Мэтсон!

Жаба подняла голову.

— Не расстраивайся, старина. Я заставлю его снова превратить тебя в человека. Будь уверен. — Жаба не шевельнулась.

Можешь быть абсолютно уверен. Даю слово, — нервно прибавил Эрик.

Эрик посмотрел на часы. Рабочий день приближался к концу — уже почти четыре. И вдруг Эрик вспомнил — смена Мэтсона начинается в четыре часа! Если бог скоро не проснется…

Раздалось жужжание видеофона.

У Эрика упало сердце. Он подбежал к аппарату, снял трубку и встал перед экраном, стараясь выглядеть спокойным. Экран осветился, и на нем появились резкие, полные достоинства черты лица Горация Брэдшоу. Его проницательный взгляд пронизал Эрика насквозь.

— Это вы, Блейк, — буркнул он. — Уже вернулись с Ганимеда?

— Совершенно верно, сэр. — Мысли улетели у него из головы, обгоняя друг друга. — Только что, сэр. Распаковываю вещи. — Он сделал шаг вперед, пытаясь заслонить комнату.

— Бросьте все и немедленно ко мне! Я хочу выслушать ваш отчет.

— Прямо сейчас? Боже мой, мистер Брэдшоу, дайте мне перевести дыхание. — Время, время, ему нужно выиграть время! — Я приду на работу завтра с утра, отдохнув и подготовив документы.

— Мэтсон у вас?

Эрик проглотил комок, внезапно появившийся в горле.

— Да, сэр. Но…

— Позовите его. Мне нужно поговорить с ним.

— Он… он не может сейчас подойти к видеофону.

— Это почему?

— Он не в форме… То есть, не совсем…

— Тогда приведите его с собой, — проворчал Брэдшоу. — Надеюсь, он будет трезвым, когда войдет ко мне в кабинет.

Жду вас через десять минут.

Экран погас, и изображение исчезло.

Эрик устало опустился в кресло. Десять минут! Он покачал головой, не зная, что предпринять.

Жаба подпрыгнула на тротуаре, издав слабый жалобный звук.

Эрик с трудом встал.

— Ничего не поделаешь, придется расплачиваться за происшедшее, — пробормотал он, наклонился, поднял жабу и осторожно положил ее в карман пиджака. — Ты, наверное, сам слышал. Нас вызывает Брэдшоу.

Жаба беспокойно зашевелилась.

— Интересно, что он скажет, когда увидит тебя. — Эрик наклонился и поцеловал холодную мраморную щеку жены. — До свидания, милая. — Затем неверными шагами пошел по двору к улице. В этот момент мимо проезжал робокар, и Эрик остановил его. — У меня складывается впечатление, что объяснить случившееся будет нелегко.

Робокар помчался по улице.

Гораций Брэдшоу смотрел на него, не находя слов от изумления. Он снял очки в стальной оправе, протер стекла, надел и посмотрел вниз. Жаба сидела в середине огромного стола из красного дерева.

Брэдшоу показал на жабу дрожащей рукой.

— Это… это Томас Мэтсон?

— Да, сэр, — ответил Эрик Блейк.

Глаза Брэдшоу заморгали.

— Мэтсон! Вы слышите меня? Что с вами?

— Его превратили в жабу, — объяснил Эрик.

— Вижу. Неслыханно. — Брэдшоу нажал кнопку. — Вызовите ко мне Дженнингса из биологической лаборатории, — распорядился он. Взял карандаш и ткнул жабу. — Это действительно вы, Мэтсон?

Жаба кивнула.

— Какой ужас! — Брэдшоу откинулся на спинку кресла и

вытер лоб. Мрачное выражение исчезло с его лица, уступив место жалости. — Не могу поверить. Видимо, какое-то бактериальное заболевание. Мэтсон постоянно экспериментировал с новыми веществами, прививая их себе самому. Вот уж он-то серьезно относился к своей работе. Какое бесстрашие! Удивительная преданность науке. Он много сделал для нашей фирмы. Жаль, что все кончилось так печально. Разумеется, он получит пенсию в полном размере. В кабинет вошел Дженнингс.

— Вы звали меня, сэр?

— Да заходите же, заходите, — Брэдшоу махнул рукой. — Для вашей лаборатории у меня срочная работа. С Эриком Блейком вы хорошо знакомы, верно?

— Привет, Блейк.

— А это Томас Мэтсон. — Брэдшоу показал на жабу. — Из лаборатории цветных металлов.

— Я помню Мэтсона, — озадаченно заметил Дженнингс. — Мне кажется… по-моему, раньше он был несколько выше. Почти шесть футов ростом.

— А сейчас он превратился в жабу, — мрачно произнес Эрик.

— Каким образом? — у Дженнингса пробудилось научное любопытство. — У вас есть подробности эксперимента?

— Это — длинная история, — уклончиво ответил Эрик.

— Хотелось бы услышать все детали. — Дженнингс окинул Мэтсона взглядом профессионала. — Похоже на обычную жабу. Вы уверены, что это действительно Том Мэтсон? Можете быть откровенны, Блейк. Вижу, вы знаете больше, чем говорите.

Брэдшоу тоже посмотрел на Эрика проницательным взглядом.

— Правда, как это произошло, Блейк? Почему вы не смотрите нам в глаза? Что вы пытаетесь скрыть? Это ваших рук дело? — Брэдшоу приподнялся из кресла, свирепо глядя на

Эрика. — Если из-за вас один из моих лучших сотрудников неспособен к дальнейшей работе…

— Ради бога, успокойтесь! — взмолился Эрик, пытаясь найти выход. Он протянул руку и нервным жестом погладил жабу. — Мэтсон в полной безопасности — если только на него никто не наступит. Можно разработать и построить для него защитное устройство и автоматическую систему связи — чтобы он мог общаться с нами. Тогда Мэтсон сможет продолжать работу. Потребуется всего лишь небольшая регулировка, и все будет в полном порядке.

— Я задал вопрос! — рявкнул Брэдшоу. — Отвечайте! Вы замешаны в этом деле?

Эрик покачал головой.

— В некотором роде. Не то чтобы на меня пала прямая ответственность, нет. Всего лишь косвеная. — Он начал заикаться. — Думаю, можно сказать, если бы не я…

Лицо Брэдшоу исказила гримаса ярости.

— Блейк, вы уволены! — Он выхватил из ящика стола пачку бланков. — Убирайтесь отсюда и не вздумайте возвращаться. Уберите руку от жабы — это собственность фирмы «Металлы Терры». — Брэдшоу сунул в сторону Эрика заполненный бланк. — Это ваше выходное пособие. Еще вот что — не пытайтесь искать работу. Я включил вас в черный список всех фирм Солнечной системы. Прощайте.

— Но, мистер Брэдшоу…

— Не пытайтесь уговаривать меня или оправдываться. — Брэдшоу повелительно указал на дверь. — Убирайтесь вон. Дженнингс, ваша лаборатория срочно переключается на эту работу. Проблема должна быть решена как можно скорее. Мне нужно, чтобы жаба вернулась в первоначальное состояние. Мэтсон нужен «Металлам Терры». У нас много работы, и лишь он может справиться с ней. Мы не можем позволить, чтобы такие пустяки мешали нашим делам.

— Мистер Брэдшоу, — взмолился Эрик. — Выслушайте

меня. Я ведь не меньше вас хочу, чтобы Том снова превратился в человека. Но существует лишь один способ сделать это. Мы…

Ледяные глаза Брэдшоу презрительно смотрели на Эрика. _ Вы еще здесь, Блейк? Хотите, чтобы я вызвал охрану? Даю вам одну минуту — если после этого срока вы еще останетесь на территории фирмы, вас выбросят силой. Понятно?

Эрик кивнул.

— Понятно. — Он повернулся и пошел к выходу с лицом проигравшего все игрока. — Прощайте, Дженнингс. Прощай, Том. Если захотите поговорить со мной, мистер Брэдшоу, я буду дома.

— Колдун! — рявкнул Брэдшоу. — Скатертью дорога!

— Как бы ты поступил, — спросил Эрик, опускаясь на сидение робокара, — если бы у тебя жену превратили в камень, лучшего друга — в жабу, а тебя самого потом уволили с работы?

— У роботов нет жен, — послышался механический голос. — Проблемы секса не представляют для них интереса. И друзей у них тоже нет. Роботы неспособны на эмоциональную привязанность.

— А уволить робота могут?

— Случается. — Робокар остановился перед скромным шестикомнатным бунгало Эрика. — Но подумайте вот о чем. Иногда роботов пускают в переплавку, и из полученного металла изготовляют других роботов. Вспомните Ибсена. В его драме «Пер Понт» есть отрывок, где четко говорится о возможном появлении роботов и их воздействии на человечество.

— Понятно.

Робокар открыл дверцу, и Эрик выбрался на тротуар.

— У всех нас время от времени возникают проблемы. — Дверь захлопнулась, и робокар скрылся вдали.

Проблемы? Но не такие, как у меня, подумал Эрик. Он подошел к дому, и наружная дверь автоматически открылась.

— Добро пожаловать, мистер Блейк, — приветствовала его Дверь.

— Пэт все еще в доме?

— Миссис Блейк по-прежнему здесь, но в состоянии каталепсии или в чем-то похожем.

— Она превратилась в камень. — Эрик поцеловал холодные губы жены. — Здравствуй, милая, — мрачно сказал он, подошел к холодильнику, достал кусочек мяса, раскрошил его и высыпал в чашу бога. Желчь покрыла мясо, и скоро глаз бога открылся, несколько раз мигнул и уставился на Эрика.

— Хорошо выспался? — ледяным голосом спросил Эрик.

— Я не спал. Мой мозг был сконцентрирован на вопросах космической важности. Но я чувствую в твоем голосе нечто враждебное. Случилось что-нибудь неприятное?

— Так, мелочи. Помимо жены и друга, я потерял работу.

— Вот как? Очень интересно. Что-нибудь еще?

Эрик не выдержал.

— Ты разрушил всю мою жизнь, черт бы тебя побрал! — Он ткнул пальцем в сторону неподвижной статуи жены. — Вот, посмотри! Это моя жена, которую ты превратил в камень. А мой друг стал жабой.

Тинокукной Аревулопапо зевнул.

— Ну и что?

— Как это — «ну и что»? Разве я сделал тебе что-нибудь плохое? Почему ты обращаешься со мной так жестоко? Ведь я доставил тебя на Терру, кормил, посадил в коробку с мягкой соломой и обрывками газет. Разве этого мало?

— Действительно, ты доставил меня на Терру. — Странная гримаса опять пробежала по лицу бога. — Ну хорошо, я превращу твою жену в человека.

— Значит, ты согласен? — Эрика охватила радость, на глазах выступили слезы. — Господи, я так благодарен тебе!

Бог сосредоточился.

— Отойди в сторону. Это непростая задача. Разрушить молекулярное строение намного легче, чем восстановить его в первоначальное состояние. Надеюсь, все пройдет гладко. — Он сделал едва заметное движение.

Вокруг неподвижной фигуры Пэт возникли вихри. Серо-белый мрамор вздрогнул. Медленно, очень медленно кровь начала приливать к щекам Пэт. Она глубоко вздохнула, ее темные глаза, полные испуга, открылись.

— Эрик! — воскликнула Пэт и покачнулась.

Он схватил жену и прижал к себе.

— Успокойся, милая. Я так рад, что у тебя все в порядке. Добро пожаловать обратно. — Он поцеловал ее мягкие губы.

Внезапно Пэт вырвалась из его объятий.

— Эта мерзкая гадюка! Зловонная падаль! Вот сейчас я займусь тобой. — Пэт шагнула к богу. — Как ты посмел?

— Ну что я тебе говорил? — произнес бог, глядя на Эрика. — Никакие уроки не идут им впрок.

Эрик схватил жену за руку и оттащил в сторону.

— Замолчи, Пэт, иначе снова превратишься в мрамор. Понятно?

Пэт почувствовала в его голосе нечто серьезное и утихла, хотя и неохотно.

— Хорошо, Эрик. Больше не буду.

Эрик повернулся к богу.

— Ты не мог бы превратить в человека и Тома?

— Жабу? Где она?

— Ее унесли в биологическую лабораторию. Дженнингс занимается ею вместе с лаборантами.

Бог задумался.

— Мне это совсем не нравится. А где эта биологическая лаборатория? Далеко отсюда?

— В главном здании «Металлов Терры», — нетерпеливо ответил Эрик. — Милях в пяти. Если ты снова вернешь ему человеческий облик, может быть, Брэдшоу отменит приказ о моем увольнении. Ты должен позаботиться обо мне. Пусть все останется как до твоего появления на Терре.

— Нет, не могу.

— Почему?

— А мне казалось, что боги всемогущи, — презрительно фыркнула Пэт.

— Я могу сделать что угодно — на небольшом расстоянии. Биологическая лаборатория «Металлов Терры» слишком далеко. Пять миль — за пределами моих возможностей. Перестраивать молекулярное строение живых существ можно только вблизи.

Эрик не верил своим ушам.

— Значит, ты не превратишь Тома из жабы в человека?

— Ничего не поделаешь. Ты напрасно унес его из дома. Боги подвластны законам природы — так же, как и вы. Просто наши законы отличаются от ваших.

— Понятно, — пробормотал Эрик. — Жаль, что ты не предупредил меня об этом.

— Что касается работы, ты можешь о ней не беспокоиться. Смотри, сотворю сейчас золото. — Бог шевельнул своими чешуйчатыми руками. Штора превратилась в золото и тяжело рухнула на пол. — Чистое золото самой высшей пробы. На несколько дней тебе хватит.

— Золото больше не является у нас средством платежа.

— Тогда назови мне что угодно. Я всесилен.

— Вот только не можешь превратить Тома в человека, — заметила Пэт. — Какой же ты бог!

— Замолчи, Пэт, — пробормотал Эрик, размышляя о чем-

то.

— Может быть, ты сможешь подвезти меня к нему поближе, — осторожно заметил бог. — В пределах воздействия моей…

— Брэдшоу никогда не отпустит его. А я больше не могу войти на территорию фирмы. Охранники разорвут меня на части.

— Хочешь я сотворю платину? — Бог снова сделал движение рукой и стена засветилась белым металлическим блеском. — Чистая платина. Да и работа совсем простая — всего лишь изменение атомного веса. Это не поможет тебе?

— Нет! — Эрик начал ходить по комнате взад и вперед. — Нужно забрать жабу у Брэдшоу. — Если нам удастся…

— У меня появилась идея, — заявил бог.

— Что за идея?

— Может быть, ты сумеешь подобраться к лаборатории. Если я окажусь на территории фирмы, рядом со зданием лаборатории…

— Стоит попробовать, — сказала Пэт, опуская руку на плечо Эрика. — В конце концов, Том — твой лучший друг. Так люди не поступают. Это… это не по-террански!

Эрик схватил плащ.

— Решено. Я подъеду как можно ближе к ограде фирмы. Думаю, мне удастся…

Сокрушительный грохот. Наружная дверь рассыпалась, превратившись в пепел. Толпа роботов-полицейских ворвалась в дом с бластерами наготове.

— Ага! Вот он! — воскликнул Дженнингс и быстро вошел в дом. — Арестуйте его. Заберите эту штуку в коробке.

— Послушайте, Дженнингс! — обеспокоенно спросил Эрик.

— Что здесь происходит? Дженнингс презрительно сжал губы.

— Хватит притворяться, Блейк. Уж меня-то вам не провести. — Он постучал по небольшой металлической коробке, которую держал подмышкой. — Жаба рассказала нам все. Теперь мы знаем, что у вас в доме скрывается инопланетянин.

— Он холодно улыбнулся. — Вы нарушили закон, запрещающий провозить на Терру инопланетян. Вы арестованы и пойдете под суд. Приговор будет, скорее всего, — пожизненное заключение.

— Тинокукной Аревулопапо! — позвал бога Эрик Блейк. — Неужели ты бросишь меня на произвол судьбы в подобный

момент?

— Не брошу, не беспокойся, — проворчал бог. — Что там происходит?

Внезапно один за другим роботы-полицейские начали со

дрогаться под воздействием могучей силы, хлынувшей из коробки. Прошло несколько мгновений, и они исчезли, превратившись в кучку крошечных механических мышей, которые тут же хлынули из дома во двор и скрылись вдали.

На лице Дженнингса отразилось сначала удивление, затем паника. Он попятился, угрожающе размахивая бластером.

— Не думайте, что вам удастся запугать меня, Блейк. Ваш дом окружен!

Сокрушительный заряд энергии ударил его в живот. Дженнингс затрясся подобно крысе в зубах терьера. Бластер выпал из его рук и покатился по полу. Дженнингс упал на колени и попытался схватить его, но бластер превратился в черного паука и быстро отбежал в сторону.

— Отпусти его! — попросил Эрик.

— Пожалуйста. — Невидимые руки отпустили Дженнингса, и он рухнул на пол, потрясенный и испуганный. В следующее мгновение он вскочил на ноги и с криком выбежал из дома.

— Боже мой! — вскрикнула Пэт.

— Что такое?

— Посмотри сам.

Вокруг дома было кольцо атомных пушек. Их стволы зловеще поблескивали в вечерних лучах солнца. У каждой стояли роботы-полицейские, ожидая команды.

Эрик застонал.

— Теперь нам конец. Один залп — и от нас не останется даже пыли!

— Сделай что-нибудь! — Пэт толкнула коробку. — Заколдуй их. Не сиди без дела.

— Они за пределами моего влияния, — объяснил бог. — Я ведь уже говорил, что мои возможности ограничены расстоянием.

— Эй вы там, в доме! — загремел голос, усиленный сотней громкоговорителей. — Выходите с поднятыми руками! Выходите — или мы откроем огонь!

— Это Брэдшоу, — простонал Эрик. — Он там, вместе с ними. Мы в ловушке. Ты уверен, что ничего нельзя сделать?

— Почему же, — ответил бог. — Я могу создать щит, защищающий дом от пушек. — Он напрягся. Вокруг дома начала появляться прозрачная полусфера.

— Вас предупредили, — снова загремел голос Брэдшоу. — Огонь!

Первый снаряд врезался в прозрачную полусферу. Эрик упал, в ушах у него звенело, все кружилось перед глазами. Пэт лежала рядом, оглушенная и испуганная. Все внутри дома превратилось в обломки.

— Хороший же у тебя щит! — пожаловалась Пэт.

— Это от сотрясения, — возразил бог. Его коробка валялась на полу. — Щит непроницаем для снарядов, но сотрясение…

Ударил второй снаряд. Сила воздушного удара сбила Эрика с ног, отбросила в сторону, и он упал на обломки того, что мгновение назад было его домом.

— Мы не выдержим обстрела, Эрик, — еле слышно прошептала Пэт. — Пусть они прекратят огонь.

— Твоя жена права, — донесся спокойный голос бога из перевернутой коробки. — Сдавайся, Эрик.

— Пожалуй, другого выхода нет. — Он встал на колени. — Но мне так не хочется провести остаток жизни в тюрьме. Я знал, что нарушаю закон, когда вез тебя на Терру, но мне и в голову не приходило, что все так…

Раздался грохот третьего выстрела. Эрик упал и ударился подбородком об пол. С потолка посыпалась штукатурка, на мгновение ослепив его. Эрик встал, держась рукой о выступающую балку.

— Прекратите огонь! — крикнул он. — Мы сдаемся!

Наступила тишина.

— Вы прекращаете сопротивление? — загремел голос Брэдшоу.

— Скажи, что сдаешься, — подсказал бог.

Эрик лихорадочно думал.

— У меня есть предложение, — крикнул он. — Компромисс.

Долгое время никто не отвечал.

— Что за предложение? — послышался, наконец, вопрос.

Эрик осторожно подошел к самому краю щита, перешагивая

через развалины здания. Сам щит быстро исчезал, и от него уже осталась всего лишь радужная оболочка, похожая на пленку мыльного пузыря. Эрик отчетливо различал сквозь нее кольцо пушек и стоящих рядом с ними роботов-полицейских.

— Мэтсон, — произнес Эрик, все еще тяжело дыша. — То есть жаба. Мое предложение заключается в следующем. Мы восстанавливаем Мэтсона в его прежнем виде и возвращаем инопланетянина на Ганимед. Со своей стороны, вы отказываетесь от судебного преследования и снова берете меня на работу.

— Абсурд! Мои лаборатории могут без труда вернуть Мэтсону его человеческий облик.

— Неужели? Спросите самого Мэтсона. Он объяснит. Если вы не примете мое предложение, Мэтсон останется жабой на ближайшие двести лет — по крайней мере!

Последовала тишина. Эрик видел в сгущающихся сумерках, как между пушками ходили фигуры, которые советовались между собой.

— Хорошо, — послышался голос Брэдшоу. — Я согласен. Уберите щит и выходите на улицу. Я пошлю навстречу Дженнингса с жабой. И без фокусов, Блейк!

— Никаких фокусов. — Эрик с облегчением вздохнул. — Пошли, — сказал он богу, поднимая с пола изрядно помятую коробку. — Убирай щит, и мы беремся за работу. Вид нацеленных на меня пушек действует на нервы.

Бог успокоился. Щит — или то, что еще оставалось от него, растаял, словно растворился в воздухе.

— Иду, — произнес Эрик, спускаясь на тротуар и держа в руках коробку. — Где Мэтсон?

Навстречу шел Дженнингс.

— Вот он, у меня. — Его любопытство одержало верх над подозрительностью. — Наверное, процесс превращения будет

интересным. Не мешало бы заняться подробным изучением инопланетной жизни. Судя по всему, инопланетяне обладают научными познаниями, которые далеко превосходят наши.

Дженнингс присел, бережно положив на траву маленькую зеленую жабу.

— Вот он, — сказал Эрик своему богу.

— Сейчас он достаточно близко? — осведомилась Пэт язвительным тоном.

— Достаточно, — равнодушно ответил бог. — Расстояние идеально. — Он уставился своим единственным глазом на жабу и сделал несколько резких движений чешуйчатыми клешнями.

Мерцающий свет появился над жабой. Суперразмерные силы вступили во взаимодействие, изучая и переставляя молекулы жабы.

Внезапно она дернулась. На протяжении секунды жаба дрожала, затем…

Мэтсон выпрямился в полный рост, знакомая тощая фигура возвышалась над Эриком и Дженнингсом.

— Господи, — вздохнул Мэтсон, с трудом переводя дыхание. Он достал из кармана носовой платок и вытер лицо. — Как я рад, что все кончилось. Не хотел бы пережить такое еще раз.

Дженнингс поспешил к атомным пушкам. Мэтсон повернулся и последовал за ним. Эрик, его жена и бог неожиданно оказались одни в середине лужайки.

— Эй! — крикнул Эрик, чуя неладное. По его спине побежали струйки холодного пота. — Что там происходит? Что за фокусы?

— Извините, Блейк, — послышался насмешливый голос Брэдшоу. — Нам было важно превратить Мэтсона в человека. А вот изменить закон мы не имеем права. Вы арестованы.

Из темноты выступили роботы-полицейские. Они окружили Эрика и Пэт. — Мерзавцы! — выкрикнул Эрик, пытаясь выдернуть руки.

Показалась фигура Брэдшоу: руки в карманы, лицо спокойное и чуть-чуть насмешливое.

— Так уж получилось, Блейк. Из тюрьмы вас выпустят через десять или пятнадцать лет — принимая во внимание зачет за примерное поведение. Обещаю, что сразу после выхода из тюрьмы снова возьму вас на работу. Что касается инопланетного существа, мне страшно хочется взглянуть на него. — Он наклонился к помятой коробке. — Мы заберем этого инопланетянина и произведем ряд экспериментов в наших лабораториях. Результатом будет…

Голос Брэдшоу смолк. Его лицо побледнело. Рот открывался и закрывался, но не было слышно ни единого звука.

Из коробки донесся дикий рев ярости.

— Нар Долк! Я знал, что найду тебя!

Брэдшоу попятился назад, дрожа всем телом.

— Вот уж не ожидал! Тинокукной Аревулопапо! Как ты оказался на Терре? — Он споткнулся и чуть не упал. — Как тебе удалось найти меня после стольких лет…

Брэдшоу повернулся и бросился наутек, разбрасывая по сторонам роботов-полицейских, и исчез за атомной пушкой.

— Нар Долк! — Голос бога звучал подобно раскатам грома. — Чума Семи Храмов! Проклятие Космоса! Я знал, что ты скрываешься на этой мерзкой планете! Вернись и прими кару, как подобает!

Бог вырвался из коробки, словно ракета, и взлетел в воздух. Он промчался мимо Эрика и Пэт, меняясь на лету. Порыв тошнотворного зловонного ветра, теплого и сырого, прошел по их лицам.

Брэдшоу — Нар Долк — бежал изо всех сил, увертываясь и меняя направление. Он тоже принял новое обличье. Вместо рук появились гигантские кожаные крылья, бьющие по воздуху в лихорадочном темпе. Его тело вытянулось. Щупальцы заменили ноги. Вместо рук — чешуйчатые клешни Серая кожа покрыла бока.

И в этот момент Тинокукной Аревулопапо нанес удар. На мгновение оба тела сплелись в воздухе, царапаясь и кусаясь.

Затем Нар Долк сумел вырваться. Ослепительная вспышка — и он исчез.

Тинокукной Аревулопапо замер в воздухе, словно паря над землей. Чешуйчатая голова повернулась, и единственный глаз глянул на Эрика и Пэт. Он быстро кивнул, будто прощаясь, как-то странно извернулся и тоже исчез.

Небо опустело — за исключением нескольких перьев, медленно опускавшихся на землю, и вони обожженной плоти.

Эрик первым пришел в себя.

— Так вот почему он хотел лететь на Терру. Я, наверное, стал первым жителем Терры, попавшимся на удочку инопланетянина.

Мэтсон смотрел вдаль, широко открыв рот.

— Исчезли, — сказал он наконец. — Оба. Наверное, вернулись в свое измерение.

Полицейский-робот потянул Дженнингса за рукав.

— Кого нам арестовывать, сэр? Мистер Брэдшоу исчез, и теперь вы главный.

Дженнингс взглянул на Эрика и Пэт.

— Вроде бы некого. Вещественное доказательство улетело. Да и вообще все это оказалось глупостью. — Он растерянно покачал головой. — Подумать только — мистер Брэдшоу! А мы работали под его руководством столько лет! Странно, очень странно.

Эрик обнял жену, прижал ее к себе.

— Извини, милая, — прошептал он.

— Извинить? За что?

— За подарок. Он исчез. Придется подыскать что-нибудь другое.

Пэт рассмеялась.

— Не переживай. Хочешь, открою тебе секрет?

— Ну?

— Между нами, — она поцеловала его теплыми губами, — я даже рада, что он исчез.

1954

Перевод И.Почиталин

Капюшонщик
(The Hood Maker)

— Капюшон!

— Человек в капюшоне!

Вниз по улице устремился живой поток рабочих и продавцов, вливаясь в набирающую массу толпу. Бросил велосипед и присоединился к ней желтолицый парень. А толпа все росла, вбирая в себя бизнесменов в серых костюмах, усталых секретарей, клерков и простых трудяг.

— Взять его! — орала толпа. — Схватить старика!

Желтолицый подобрал из канавы камень и швырнул в беднягу, но промазал. Снаряд угодил в витрину лавки.

— Он в капюшоне! Видите?!

— Ну-ка снимай!

Полетели еще камни. Старик задыхался, пытаясь увернуться от них и протиснуться мимо двух солдат. Один камень угодил ему в спину.

— Чего прячешься? — Желтолицый подскочил к старику. — Боишься тэпов?

— Значит, есть что скрывать!

Один рабочий стянул со старика шляпу. Жадные руки впились в металлический обруч на голове.

— Нечего прятаться! Никто таких прав не имеет!

Старик повалился на асфальт. Какой-то клерк ухватился за обруч и потянул; вся толпа пыталась сорвать со старика капюшон. Наконец желтолицый с победным криком, подняв над головой обруч, отскочил от толпы.

— Есть! Есть! — Он оседлал велосипед и умчался прочь, увозя погнутый защитный прибор.

К тротуару, визжа сиренами, подъехала патрульная машина. Из нее выбрались роботы-полицейские и разогнали толпу.

— Вы не ранены? — спросили они, помогая старику встать на ноги.

Оглушенный, старик покачал головой. Очки у него повисли на одной дужке; по подбородку стекала кровь вперемешку со слюной.

— Понятно. — Металлические пальцы на локтях разжались. — Вам лучше уйти с улицы. Зайдите в какое-нибудь здание. Для вашей же безопасности.

Директор департамента цензуры Росс отложил рапорт.

— Еще один. Когда наконец отменят неприкосновенность?

Питерс поднял на него взгляд.

— Еще один — кто?

— Человек попался в капюшоне, защищающем от сканера. За последние сорок восемь часов это десятый. Все больше и больше устройств рассылается по почте.

— Можно по почте, можно под дверь сунуть, в карман, оставить на столе… Как только их не распространяют!

— Вот бы нам чаще доносили…

Питерс криво усмехнулся.

— Странно, что нам вообще стучат. Капюшоны рассылаются не случайно, и адресаты выбираются не наобум.

— Каков же принцип?

— Этим людям есть что скрывать. Зачем еще капюшоны?

А как насчет стукачей?

— Эти боятся надевать капюшоны и сдают их нам, чтобы избежать подозрений.

Росс угрюмо задумался.

— Да, пожалуй, что так.

Невиновному скрывать нечего. Девяносто девять процентов людей рады, что их мысли сканируются. Большинство хочет доказать преданность государству. Оставшийся процент чего-то стыдится.

Росс открыл манильский конверт и, вытащив из него гнутый обруч, внимательно изучил прибор.

— Взгляни-ка: всего лишь полоска какого-то сплава, а сканеры отрубает напрочь. Тэп не может дотянуться до разума: получает ответный сигнал — и все, ему будто по мозгам врезали.

— Ты ведь отправил образцы в лабораторию?

— Ну уж нет. Еще понаделают своих капюшонов. И так забот полон рот!

— У кого изъяли образец?

Росс нажал кнопку на панели селектора.

— Выясним. Тэп сам расскажет.

Дверь растворилась в воздухе, и в кабинет вошел худощавый желтолицый юноша. Заметив в руке у Росса металлический обруч, он напряженно улыбнулся тонкими губами.

— Вызывали?

Росс внимательно оглядел юношу: блондин, голубые глаза; на вид — обычный второкурсник колледжа, однако Росс знал, что Эрнест Аббуд — мутант-телепат, тэп. Один из нескольких сотен, нанятых департаментом за верность, выявленную в результате анализов разума.

До телепатов проверка на верность проводилась случайно: клятвы, экзамены, прослушка телефонных разговоров — всего этого оказалось недостаточно. Теория о том, что каждый обязан доказать преданность, была хороша… как теория. На практике подтвердить чистоту могли немногие. Казалось, принцип «виновен, пока не доказано обратное» будет забыт и восстановится римское право.

Тупиковая проблема решилась неожиданно, после Мадагаскарского взрыва в 2004 году. Тогда несколько сотен расквартированных на острове солдат получили жестокое облучение радиацией. Только некоторые обзавелись потомством, однако многие из детей проявили способности кардинально нового типа. Впервые за несколько тысяч лет родились нейромутанты.

Тэпы появились случайно, но сумели решить проблему, с которой столкнулся Свободный союз: выявление и наказание неверных. Телепаты для правительства были бесценны и свою незаменимость сознавали.

— Ты принес? — спросил Росс, указывая на капюшон.

Аббуд кивнул.

— Да.

За словами директора юноша не следил. Он прислушивался к мыслям.

— Что это был за человек? — вспыхнул Росс. — Где детали? В отчете их нет!

— Его зовут доктор Франклин. Он директор Федеральной комиссии по мобилизации ресурсов. Возраст: шестьдесят семь лет. Приехал навестить родственницу.

— Уолтер Франклин! Я слышал о нем. — Росс просмотрел на Аббуда. — Значит, ты уже…

— Едва сняв со старика капюшон, я прочел его разум.

— Куда Франклин двинулся после нападения?

— Зашел в здание. Послушался копов.

— Копов?

— Конечно. Как только со старика сняли капюшон, все прошло как по маслу. Франклина засек не я — другой телепат, который предупредил, что Франклин идет в мою сторону. Заметив его, я сразу крикнул людям, мол, смотрите, у него капюшон. Толпа среагировала моментально, подхватив призыв. Пока другие телепаты управляли толпой, я сорвал с Франклина капюшон и… дальше вы знаете.

Росс немного помолчал, переваривая услышанное.

— Ты вызнал, откуда у него капюшон? Успел просканировать?

— Экран прислали почтой.

— Значит, Франклин…

— Понятия не имеет, кто отправитель.

Росс нахмурился.

— Тогда колоть его бесполезно. Отправителей он не выдаст.

— Их называют кашошонщиками, — ледяным тоном заметил Аббуд.

Росс быстро перевел на него взгляд.

— Как?

— Тех, кто производит телепатические экраны, зовут кашошонщиками. — Лицо Аббуда оставалось бесстрастным. — Они и создали защиту, непроницаемую для меня и моих коллег.

— Ты уверен, что…

— Франклин ничего не знает! Он прибыл в город вчера вечером, а утром почтовая машина доставила ему капюшон. Старик испугался, однако потом купил шляпу и скрыл под ней экран. Затем пешком отправился к племяннице. Стоило ему войти в поле нашего сканирования, как мы его засекли.

— Капюшонов все больше и больше. Все больше людей уходит от сканирования, ты и сам знаешь. — Росс плотно сжал челюсти. — Надо срочно прищучить этих калюшонщиков.

— Потребуется время. Сами отправители, несомненно, носят капюшоны постоянно. — Аббуд скривился. — Издалека мы их черта с два засечем! Наше поле ограниченно, но однажды мы поймаем одного из капюшонщиков: снимем с кого-нибудь экран и вытянем координаты…

— За последний год изловили пять тысяч носителей капюшонов, — напомнил Росс. — Пять тысяч, из которых ни один не знал ничего о создателе экранов.

— Будь нас больше, эффективность поисков бы возросла, — мрачно возразил Аббуд. — Телепатов слишком мало. Но в один прекрасный момент…

— Вы просканируете Франклина? — спросил Питерс у Росса. — Впрочем, как иначе?

— Да. — Росс кивнул Аббуду: — Ты тоже не теряй времени даром. Подключи свою группу, пусть проведут обычное сканирование подсознательной составляющей мозговой активности Франклина. Вдруг там зарыто нечто полезное. О результатах доложишь по форме.

Аббуд достал из кармана пиджака катушку с магнитной пленкой и бросил ее на стол Россу.　

— Вот, держите.

— Что это?

— Полный анализ Франклина, по всем уровням. Детали — в записи.

Росс уставился на юношу.

— Ты…

— Мы решили не дожидаться приказа. — Аббуд направился к двери. — Работа проделана хорошая. Каммингс постарался. Мы выявили значительное отклонение от нормы в идеологическом плане. Вы, наверное, захотите арестовать Франклина? В двадцать четыре года он заполучил старые книги и музыкальные записи, которые оказали на него сильное влияние. В финальной части отчета — подробное резюме о степени отклонения.

Дверь растворилась в воздухе, и Аббуд вышел.

Росс и Питерс некоторое время смотрели ему вслед. Затем Росс сунул катушку с записью в конверт вместе с капюшоном.

— Будь я проклят, — выругался Питерс. — Они своевольно провели анализ.

Росс задумчиво кивнул в ответ.

— М-да… не нравится мне это.

Двое мужчин посмотрели друг на друга в полной уверенности, что Эрнест Аббуд в данный момент свободно читает их мысли.

— Проклятье, — бессильно ругнулся Росс. — Проклятье!

Задыхаясь, Уолтер Франклин затравленно огляделся. Дрожащей рукой утер пот с морщинистого лица. Было слышно, как по коридору бегут агенты цензуры.

От толпы сбежать удалось, однако прошло уже четыре часа. Солнце село, и на Нью-Йорк опускался вечер. Франклин пересек полгорода, убрался почти на самую окраину, но… среди населения подняли тревогу, и теперь его, старого человека, идут арестовывать.

За что?

Ведь он честно трудился на правительство Свободного союза, не позволяя себе вольнодумия. Единственное, сегодня утром он вскрыл посылку и обнаружил в ней капюшон. Франклин вспомнил сопровождающую записку:

ПРИВЕТСТВУЕМ!

Создатель телепатического жрана любезно адресует вам данное устройство в искренней надежде, что оно пригодится.

Спасибо.

И все, больше никакой информации. Франклин надолго задумался: он не совершил ничего, опровергающего верность Союзу. Скрывать ему нечего. Однако… Мысль, что разум закроется и вновь будет принадлежать одному Франклину, завораживала. Думай о чем угодно и сколько угодно, мечтай о чем хочешь, твоих тайн никто не узнает.

Наконец он решился и, надев капюшон, прикрыл его старым хомбургом. Правда, стоило выйти на улицу, как минут через десять откуда ни возьмись появилась толпа: люди злобно кричали, ругаясь. Хотели сорвать с Франклина капюшон. А теперь объявлена тревога и его ищут.

Франклин отчаянно покопался в памяти. Что такого он сделал? Его совершенно точно приведут в Департамент цензуры. Обвинений не предъявят, велят самому доказать верность Союзу. Может, все-таки Франклин совершил нечто недостойное? Запамятовал о проступке? Вдруг сам факт ношения капюшона преступен? В Конгрессе создали законопроект о запрещении телепатических экранов, но ведь он еще не прошел…

Цензурщики почти настигли его. Франклин кинулся в конец гостиничного коридора и дальше — к двери с красной табличкой «ВЫХОД». Сбежал по подвальной лестнице вниз и вышел на улицу. Снаружи небезопасно. Франклин как можно дольше старался оставаться в стенах зданий, подальше от негодующих толп, однако теперь выбора не осталось.

Что-то взвизгнуло, и в мостовую ударил луч, оплавивший камень. Стреляли из слем-пистолета. Задыхаясь, Франклин побежал дальше — за угол и под любопытными взорами людей свернул на боковую улочку.

Выбежав на людную улицу, Франклин постарался смешаться с оживленной толпой, движущейся по направлению к театру. Интересно, агенты видели его? Оглядевшись, Франклин погони не заметил.

На перекрестке он дождался зеленого света и перешел дорогу до безопасной зоны, не упуская из виду лоснящуюся машину департамента цензуры. Автомобиль двигался в его направлении. Засекли? Франклин пошел дальше, к противоположной стороне улицы. Машина вдруг прибавила ходу, и навстречу ей понеслась вторая.

Франклин перешел дорогу.

Первая машина департамента остановилась, и из нее на тротуар посыпались агенты.

Попался. Окружили. Не сбежать!

Шедшие мимо усталые продавцы и рабочие глазели на происходящее с отстраненным любопытством, а некоторые даже ухмылялись. И ни в одном лице не видел Франклин сочувствия. Озираясь вокруг, он не находил, где укрыться…

Перед ним вдрут остановилась машина. Двери отъехали в сторону.

— Садись! — позвала из салона симпатичная девушка. — Залезай, черт подери!

Франклин забрался внутрь машины. Девушка захлопнула двери, и автомобиль стартовал, однако путь ему загородила машина агентов. Вторая машина департамента перекрыла путь к отступлению.

Девушка подалась вперед и отрегулировала что-то на приборной панели. Автомобиль оторвался от дороги: быстро набирая высоту, он взлетел в воздух. Позади сверкнула фиолетовая вспышка.

— Пригнись! — велела девушка, и Франклин упал в кресло. Машина взмыла по широкой дуге и прошла над защитными столбами зданий. Цензурщики внизу сдались: они рассаживались по машинам и уезжали.

Франклин откинулся на спинку кресла, дрожащей рукой утирая пот со лба.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Пустяки.

Девушка прибавила скорости. Автомобиль покинул деловую зону города и летел теперь над жилыми окраинами. Спасительница вела машину, молча глядя в небо перед собой.

— Кто вы? — спросил Франклин.

Девушка в ответ бросила ему некий предмет.

— Надень.

Капюшон. Ослабив крепление, Франклин неуклюже нацепил экран на голову.

— Готово.

— Без него телепаты нас засекут. Нужно быть настороже. Постоянно.

— Куда мы летим?

Девушка обернулась и, удерживая руль одной рукой, внимательно осмотрела Франклина спокойными серыми глазами.

— К капюшонщику, — ответила она. — Погоне за тобой придали самый высокий статус. Если я отпущу тебя, то ты и часа не продержишься.

— Ничего не понимаю. — Франклин в недоумении покачал головой. — Зачем я им? Чем я провинился?

— Тебя подставили. — Девушка заложила широкий вираж, и ветер пронзительно засвистел в подвесках и крыльях. — Тэпы охотятся за тобой. Действуют они очень быстро, и нам нельзя медлить.

Сняв очки и близоруко сощурившись, невысокий лысый мужчина протянул Франклину руку.

— Рад встрече, доктор. Я следил за вашей работой в департаменте. Очень, очень интересно.

— Кто вы? — спросил Франклин.

Коротышка смущенно улыбнулся.

— Джеймс Каттер. Капюшонщик, как меня прозвали тэпы. Это наша фабрика. — Он обвел помещение широким жестом. — Можете осмотреться.

Франклин огляделся: старинный деревянный склад, какие были в ходу еще в прошлом столетии — поеденные древоточцами сухие распорки, бетонный пол, старинные мигающие флуоресцентные лампы на потолке. На стенах — следы от подтеков воды и пузатые трубы.

Сопровождаемый Каттером, Франклин двинулся вглубь помещения. От скорости, с какой разворачивались события, голова пошла кругом. Сейчас он, похоже, за пределами города, на обветшалом предприятии, где кругом над штамповальными прессами склонились работники. Горячий воздух охлаждался за счет старинного вентилятора; склад дрожал и вибрировал от постоянного грохота.

— Так это… — пробормотал Франклин, — это…

— То самое место, где производят капюшоны. Впечатляет, правда? Позднее мы рассчитываем перебраться в помещение поновее. А пока идемте, покажу остальную часть фабрики.

Каттер открыл боковую дверь, за которой находилась лаборатория, беспорядочно заставленная колбами и ретортами.

— Здесь мы проводим исследования. Исключительно практического характера. Каким-то открытиям нашлось применение, прочие, надеемся, в ход не пойдут. В общем, беглецы у нас без дела не сидят.

— Беглецы?

Сдвинув в сторону какое-то оборудование, Каттер присел за лабораторный стол.

— Большая часть людей — на фабрике по той же причине, что и вы. За ними гнались тэпы, хотели обвинить в измене государственным принципам, однако мы опередили систему.

— За что..

— За что вас подставили? За то, какого положения вы добились, директор правительственного департамента. Все беглецы когда-то занимали достаточно высокое положение в обществе, и всех их подставили телепаты. — Закурив, Каттер откинулся на грязную стену. — Мы существуем благодаря открытию, сделанному в правительственной лаборатории десять лет назад. — Он указал на капюшон. — Этот сплав непроницаем для зондов тэпов. Его случайно открыл один из тех, кто сегодня трудится с нами. Он успел скрыться от тэпов, собрал еще несколько капюшонов и передал коллегам. Так зародилось наше движение.

— Сколько здесь человек?

Каттер закашлялся.

— Не могу сказать точно. Достаточно, впрочем, чтобы создавать капюшоны, рассылая их нужным людям. Политикам, ученым, чиновникам и учителям…

— Ради чего?

— Мы должны добраться до них прежде тэпов. К вам мы, правда, опоздали. Не успели отправить капюшон. С вас уже сняли полную телепатическую карту.

Тэпы захватывают ведущую позицию в правительстве. Вычисляют лучших представителей общества и чернят в глазах остальных, подстраивают аресты. Стоит телепату обвинить человека в измене государству, как еретика хватает цензура. Пришли мы вам капюшон вовремя, цензура о вас не узнала бы, но тэпы нас перехитрили. Натравили на вас толпу, сорвали капюшон и тут же сканировали разум.

— Так вот зачем они требовали его снять…

— На человека, чей разум экранирован, телепаты досье не составят. В цензуре не дураки сидят. Капюшон с жертвы надо сорвать, потому что всякий носитель экрана непроницаем для телепатических зондов и пребывает вне системы. До сих пор тэпы справлялись с задачей, создавая управляемые толпы, однако… это малоэффективно. Теперь они задумали провести законопроект об отмене неприкосновенности. Проект сенатора Уолдо. Если он пройдет, ношение экранов объявят незаконным. — Каттер иронически усмехнулся. — Зачем невиновному скрываться от зондирования? Закон обяжет всякого, кто получает по почте капюшон, сдавать прибор в Департамент цензуры. На десять тысяч человек едва ли найдется хотя бы один, кто осмелится оставить капюшон себе, если хранение и ношение экрана подразумевает арест и конфискацию имущества.

— Один раз я общался с Уолдо. Не могу поверить, что законопроект — его. Ему бы открыть глаза…

— Вы абсолютно правы! Ему бы открыть глаза… Надо предотвратить принятие закона. Если он пройдет, мы обречены. Тут замешаны телепаты, и кто-то должен отправиться к Уолдо, чтобы открыть ему правду. — Каттер возбужденно посмотрел на Франклина. — Вы знаете сенатора, а он вас не помнит.

— Вы к чему это?

— Франклин, мы засылаем вас обратно… помочь Уолдо. Вы наш единственный шанс на то, чтобы остановить принятие закона. Мы обязаны преуспеть.

Ревя соплами, машина летела над Скалистыми горами; внизу мелькали кустарник, леса…

— Где-то справа должно быть ровное пастбище, — проговорил Каттер. — Сядем там, если сумею найти его.

Он выключил двигатели, и рев прекратился. Машина плавно пошла над холмами.

— Вон там, справа, — показал Франклин.

Каттер на бреющем повел машину вниз.

— Приземлимся неподалеку от поместья Уолдо. Остаток пути проделаем пешком.

Машина содрогнулась, когда посадочные плоскости со скрежетом вошли в землю, и сразу наступила тишина.

Деревья вокруг слабо покачивались на несильном ветру. Утренний воздух был холоден и прозрачен. Каттер посадил машину в горах, на берегу реки Колорадо.

— Каков шанс добраться до Уолдо? — спросил Франклин.

— Не особенно велик.

— Почему же? — завелся Франклин. — Почему невелик?

Открыв дверь салона, Каттер спрыгнул на землю.

— Идемте. — Он помог Франклину выбраться наружу и захлопнул за ним дверцу. — Уолдо окружил себя роботами-телохранителями, потому-то мы и не пытались подобраться к нему прежде. Если бы не законопроект, мы и сейчас бы не сунулись к сенатору.

Они покинули пастбище, следуя по узкой, поросшей травой тропинке.

— Чего они добиваются? — спросил Франклин. — Тэпы. Для чего им власть?

— Такова, думаю, человеческая натура.

— Человеческая?!

— Тэпы не многим отличаются от якобитов, круглоголовых, нацистов или большевиков. Всегда найдется группа людей, жаждущих управлять массами, — себе на благо, естественно.

— Сами тэпы это сознают?

— По большей части они верят, будто рождены руководить человечеством. Обычные люди — низшая ступень, тогда как телепаты — ступень следующая. Homo superior. Поскольку тэпы ступень превосходящая, то им суждено руководить нами, думать и решать за нас.

— И вы с этим не согласны.

— Телепаты не похожи на нас, но это не значит, что они высшая раса. Телепатический дар не предусматривает превосходства. Тэпы — люди с неординарными способностями, которые вовсе не дают им права решать за нас, как нам быть. Проблема не нова.

— Кому же тогда руководить человечеством? — спросил Франклин. — Кому быть лидером?

— Никому. Человечество само должно решать за себя. — Внезапно Каттер напрягся, подавшись вперед. — Почти пришли. Поместье Уолдо совсем близко. В следующие несколько минут решится наша судьба.

— Вижу несколько роботов. — Каттер опустил бинокль. — Нас, впрочем, не они волнуют. Если рядом с Уолдо телепат, он засечет наши экраны.

— И снять их нельзя.

— Ни в коем случае. Наш план тогда моментально раскроется и полетит от тэпа к тэпу. — Каттер осторожно пошел вперед. — Роботы нас остановят и потребуют документы. Рассчитываю на ваше удостоверение директора.

Выйдя из кустов, двое мужчин направились к образующим поместье зданиям. Вышли на грунтовую дорогу и зашагали по ней, не разговаривая, глядя прямо перед собой.

— Стоять! — К ним поспешил робот-охранник. — Назовитесь!

Франклин показал удостоверение.

— Я из управляющего уровня. Мы пришли повидать сенатора, моего старого друга.

Автоматически вращая рецепторами, робот изучил удостоверение Франклина.

— Управляющий уровень?

— Все верно, — ответил Франклин, начиная беспокоиться.

— Пропусти нас, — нетерпеливо потребовал Каттер. — У нас мало времени.

Робот неуверенно отступил.

— Простите, что задержал, сэр. Сенатор в главном здании. Идите прямо.

— Отлично.

Каттер и Франклин пошли дальше. На круглом лице Каттера выступил пот.

— Пронесло, — пробормотал коротышка. — Теперь будем надеяться, что в доме нет телепатов.

Дойдя до крыльца, Франклин неуверенно поднялся по ступенькам. Каттер — за ним. У самой двери старик задержался, обернувшись к коротышке.

— Мне…

— Вперед, — напряженно поторопил его Каттер. — Войдем скорей. Внутри безопаснее.

Старик взмахнул рукой. Дверной замок щелкнул, стоило объективу над входом заснять директора и просканировать его образ. Франклин молился про себя, чтобы цензура не успела предупредить Уолдо…

Дверь растворилась.

— Входите, — быстро проговорил Каттер.

Внутри царил полумрак. Прищурившись, Франклин увидел идущую навстречу невысокую гибкую фигуру. Уолдо?

Нет. Худой юноша с улыбкой на желтоватом лице.

— Доброе утро, доктор Франклин, — сказал он и выстрелил из слем-пистолета.　

Каттер и Эрнест Аббуд молча смотрели на дымящуюся массу, останки доктора Франклина. Наконец Каттер провел рукой по бледному лицу.

— Это было так необходимо?

Аббуд словно только что его заметил.

— Почему нет? — Он пожал плечами и нацелил дуло пистолета Каттеру в живот. — Старик вряд ли перенес бы арест и тяготы спецлагеря.

Каттер достал пачку сигарет и медленно закурил, не сводя глаз с желтолицего юноши. Прежде он ни разу не встречал Эрнеста Аббуда, но знал о нем. Юноша пнул останки на полу.

— Выходит, сенатор Уолдо — сам телепат.

— Да.

— Франклин ошибался? Сенатор полностью сознает суть законопроекта?

Ну разумеется! Закон об упразднении неприкосновенности — неотьемлемая часть нашей программы. — Аббуд повел стволом пистолета. — Снимите-ка защиту. Я не слышу ваших мыслей и потому нервничаю.

Каттер не спешил избавляться от капюшона. Он задумчиво бросил окурок на пол и растоптал его.

— Что вы-то здесь делаете? Вы ведь обычно работаете в Нью-Йорке. Далеко забрались!　

Аббуд улыбнулся.

— Когда доктор Франклин убегал от нас, мы успели просканировать его мысли. Девчонка слишком поздно дала ему капюшон: мы уловили ее отчетливый образ со спины, а после и в фас. Два часа назад цензурщики взяли ее и с пристрастием допросили. Состоялся первый контакт с подпольем. Агенты накрыли фабрику, арестовав почти всех работников.

— О… — только и вымолвил Каттер.

— Сейчас подпольщики в спецлагере. Капюшоны изъяты, запчасти переданы в государственную собственность, прессы разобраны. Насколько мне известно, попалась вся группа. Кроме вас.

— Тогда какой смысл снимать капюшон?

Глаза Аббуда недобро блеснули.

— А вы снимите, снимите. Хочу прощупать вас… господин капюшонщик.

Каттер фыркнул.

— О чем это вы?

— Несколько ваших людей представили отчетливые образы руководителя и деталей плана. Тогда я по телепатической эстафете предупредил сенатора Уолдо об операции подполья и приехал сюда. Захотелось лично с вами познакомиться.

— Чего ради?

— Как же! Такой случай!

— Какое у вас положение в системе? — спросил Каттер.

Желтое лицо Аббуда исказила гримаса.

— Хватит! Снимайте капюшон! Я мог бы распылить вас, но хочу сначала сканировать.

— Так и быть, сниму. Сканируйте меня и щупайте разум, сколько душе угодно, — произнес Каттер с очень серьезным лицом. Помолчав, он добавил: — В последней просьбе не откажешь.

— Вы о чем?

Сняв экран, Каттер отшвырнул его к двери.

— Ну? Что видите? Что я знаю такого, чего не знали прочие?

Секунду Аббуд молчал, а потом его перекосило. Ствол пистолета качнулся; Аббуд попятился, дрожа всем телом и беззвучно шевеля губами. Он в диком ужасе взирал на Каттера.

— Данное открытие я совершил недавно, — сказал капюшонщик. — У себя в лаборатории. Использовать не хотел, да только вы заставили снять капюшон. Секрет сплава всегда казался мне главнейшей тайной, до недавних пор. В некотором роде вот эта тайна куда важнее. Согласны?

Аббуд не отвечал. Его лицо приобрело болезненно-серый оттенок, рот немо открывался и закрывался.

— У меня появилась догадка, и я решил ею воспользоваться. Я знал, что вы, телепаты, происходите от группы жертв несчастного случая, водородного взрыва на Мадагаскаре. Это навело на мысль. Обычно мутанты представляют собой ветвь вида, достигшего стадии естественной мутации. Не в одной-единственной группе особей в конкретной точке мира, а по всей планете, везде, где мутантный вид обитает.

Причина вашего появления на свет — травма зародышевой плазмы у конкретной группы людей. Вы мутанты, но не в смысле естественного эволюционного процесса. Человечество еще не доросло до стадии мутации. Таким образом, вы и не мутанты вовсе.

Я начал исследования: и биологические, и статистические, социальные. Мы соотносили известные факты о вас, о каждом члене вашей группы, какое сумели выявить. Возраст, род занятий, семейное положение, дети… И в какой-то момент всплыли факты, которые вы прямо сейчас видите у меня в голове.

Каттер подался вперед, пристально глядя на юношу.

— Вы не мутанты, Аббуд. Ваша группа существует благодаря случаю. Аварии, взрыву. Вы родились такими благодаря искусственно приобретенному дефекту репродуктивной функции родителей. Вам недостает одной черты, характерной для истинных мутантов. — Каттер скривил губы в легкой усмешке. — Многие из вас женаты, и никто не продолжил свой род. Ни один из вас! Не родилось ни единого ребенка-телепата! Вы стерильны, Аббуд. Неспособны размножаться. Когда последний из вас умрет, тэпов на Земле не останется. Вы не мутанты. Вы просто выродки!

Дрожа, Аббуд хрипло фыркнул.

— Открытие у вас в голове. — Телепат не без усилий собрался с духом. — Оно — тайна. Ведь о нем больше никому не известно?

— Кое-кому известно.

— Кому?

— Вам. И раз вы телепат, то и всем остальным…

Аббуд выстрелил себе в живот, и мощь слем-пистолета разорвала его в клочья. Каттер отпрянул, прикрывая лицо руками и стараясь не дышать.

Когда он открыл глаза, от Аббуда уже ничего не осталось.

— Поздно, — покачал головой Каттер. — Вы опоздали, Аббуд. Сканирование происходит мгновенно… и, кстати, Уолдо в пределах вашего поля. Дальше дело за телепатической эстафетой. Даже если тэпы не прочли ваших мыслей, остаюсь я.

Хлопнула дверь, и Каттер обернулся. В прихожую ворвались агенты цензуры, глядя кто на пол, на останки телепата и Франклина, кто на Каттера.

Директор Росс смотрел на коротышку неуверенно, смущенно и озадаченно.

— Что случилось? Где…

— Сканируйте его! — выкрикнул Питерс. — Тэпа сюда, живо! Зовите Уолдо. Выясните, что случилось.

Каттер усмехнулся.

— Конечно-конечно, — кивнул он, не сдерживая радости и позволяя себе облегченно расслабиться. — Сканируйте. Мне прятать нечего. Зовите тэпа… если найдете хоть одного.

1955

Перевод Н.Абдуллина

Высохшие яблоки
(Of Withered Apples)

Снаружи что-то тихо и настойчиво постукивало по оконной раме. Ветер.

Дори сделала вид, что не слышит. Поудобней устроившись на диванчике, она перевернула страницу, но стук не прекращался. Теперь он звучал громче, требовательней. Мимо ушей не пропустишь.

— Вот черт!

Лори бросила книгу на столик. Шагнула к окну и потянула за тяжелые медные ручки. Сначала рама не поддавалась, но затем с возмущенным скрежетом поползла вверх. В комнату ворвался холодный осенний ветер и швырнул ей в лицо одинокий лист. Вертясь и танцуя, тот опустился на пол.

Лори подняла бурый лист и с замиранием сердца сунула в карман джинсов. Стало чуточку щекотно, а острый черенок плотно прижался к телу, и по ее нежной коже растеклась приятная дрожь. Лори замерла у окна. В воздухе пахло скалами и деревьями, огромными валунами и далекими странами. Пришло время опять отправляться в дорогу. Она провела пальцами по листу. Ее ждут…

Лори выскочила из просторной гостиной и кинулась в столовую. Пусто, но с кухни донеслись раскаты хохота. Она распахнула дверь.

— Стив?

За столом ее муж со своим отцом наслаждались сигарами и обжигающим черным кофе.

— Ну что еще? — хмуро бросил молодой жене Стив. — У нас с Эдом важные дела.

— У меня… У меня просьба.

Темные глаза русоволосого Стива светились упрямой гордостью уроженца Новой Англии. Эд Паттерсон в ее присутствии всегда молчаливо отстранялся, словно не замечал невестку. Вот и сейчас он перелистывал пачку счетов, обратив к Лори широкую спину.

— Что за просьба? — нетерпеливо переспросил Стив. — Неужели нельзя потом?

— Мне нужно уйти, — выпалила Лори.

— Куда?

— Просто пройтись. — Ее вдруг охватил страх. — Обещаю, это в последний раз. Я больше не буду, честное слово. — Лори попыталась улыбнуться, но сердце колотилось как бешеное. — Ну пожалуйста, Стив.　

— Куда это она ходит? — проворчал Эд.

Стив раздраженно хмыкнул.

— На холм. Там какой-то старый дом.

Серые глаза Эда сверкнули.　

— Заброшенная ферма?

— Да. Ты о ней слышал?

— Раньше ее называли фермой Рикли, но они давным-давно уехали. Там, на холмах, ничего не растет. Почва — дрянь, одна глина да камни. Дом развалился и зарос травой.　А что выращивали?

— Фруктовый сад у них был, да только ни черта не плодоносил. Яблони старые, еле живые. Пустая трата времени.

Стив глянул на часы.

— Успеешь вернуться и приготовить ужин?

— Да! — Она шагнула к двери. — Так мне можно пойти?

Стив поморщился. Он принял решение, Лори ждала ответа, едва дыша. Она никак не могла привыкнуть к вермонтцам — к их неторопливой рассудительности. В Бостоне люди вообще другие, что уж там говорить о ее приятелях по колледжу: сплошные танцы, болтовня да веселые посиделки.

— Зачем тебе туда? — проворчал муж.

— Стив, умоляю тебя, не спрашивай. Просто отпусти меня, и все. Последний раз. — В мучительном волнении она стиснула кулаки. — Ну прошу тебя!

Стив выглянул в окно. Деревья гнулись под холодным осенним ветром.

— Ладно. Только вот-вот пойдет снег. Не понимаю, зачем тебе…

Лори метнулась к шкафу, где висело ее пальто.

— Вернусь и приготовлю ужин! — радостно крикнула она и бросилась к выходу, застегиваясь на ходу⁷. Сердце колотилось как бешеное, ярко-алый румянец горел на щеках.

Лори захлопнула за собой дверь, и тут же в лицо ударил холодный ветер, взъерошил волосы, ухватил и поволок. Она вдохнула его всей грудью и шагнула на ступеньки крыльца.

Она быстро зашагала через поле, за которым виднелась гряда серых холмов. Крутом ни звука — только вой ветра. Лори хлопнула по карману. Иссохший лист переломился, и черенок еще сильнее впился в кожу.

«Иду, — прошептала она в благоговейном страхе. — Уже иду».

Она карабкалась все выше и выше, миновала глубокую расщелину между скалистыми гребнями. Со всех сторон торчали гигантские корни давно погибших деревьев. Русло пересохшего ручья, петляя, вело ее дальше и дальше.

У земли клубился легкий туман. Лори взобралась на гребень и, тяжело дыша, оглянулась назад.

По листьям зашуршали капли дождя. Высохшие лесные исполины на вершине холма вновь закачались под порывами ветра. Лори двинулась дальше, глядя под нош и грея руки в карманах.

Впереди тянулась каменистая площадка, покрытая пожухлой травой. Вскоре девушка перешагнула гнилой покосившийся забор и миновала колодец, до половины заваленный землей и камнями.

Лори дрожала от предвкушения, сердце колотилось все быстрее. Еще чуть-чуть. Она обошла разрушенный дом с просевшими балками и выбитыми стеклами. Крутом валялись остатки ненужной мебели. Потрескавшаяся автомобильная шина. Сырое тряпье поверх ржавых пружин вспоротого матраса.

И вот цель перед глазами.

Старинная роща у самого края площадки. Тонкие почерневшие стволы сухих яблонь безжизненно тянули вверх голые ветви. Твердая земля усеяна обломками сучьев. Ряды мертвых деревьев уходили вдаль. Местами даже каменистая почва не выдерживала непрекращающихся порывов ветра, который вырывал и ломал стволы яблонь.

Лори двинулась к роще, отчаянно хватая ртом воздух. Неистовый ветер, не зная отдыха, швырял в лицо вонючие клочья тумана, и тот каплями сверкал на ее бархатной коже. Она заходилась в кашле, но шла вперед и вперед; млея от предвкушения, перешагивала через валуны и комья земли.

Она обошла рощу и двинулась по краю склона, обходя каменистые осыпи. А потом…

А потом она замерла, только грудь тяжело вздымалась и опадала.

— Я пришла, — прошептала Лори.

Она долго-долго смотрела на увядшую яблоню и не могла оторвать глаз. Старое дерево завораживало ее и пугало. В нем все еще теплились остатки жизни — остальные высохли, проиграли вековую битву.

Жесткая, сухая кора, немного бурых листьев да пара сморщенных яблок, над которыми так долго трудились ветра и туманы, — лишь они еще висели на голых ветках, забытые и ненужные. Серая земля у подножия старой яблони потрескалась, там и сям валялись камни и уродливые груды прелых листьев.

— Я пришла, — повторила Лори и осторожно протянула сухой лист. — Он стучал в окно. Я сразу все поняла. — Ее алые губы изогнулись в лукавой усмешке. — Стучал и стучал, словно хотел внутрь, так… так пылко, что я разозлилась и сделала вид, что не слышу.

Дерево угрожающе закачалось, затрещало суковатыми ветвями, и Лори в страхе отшатнулась. В отчаянной попытке убраться подальше она кинулась обратно вдоль склона.

— Прошу, не надо, — шептала она.

Ветер стих, и ветки неподвижно застыли. Еще долго Лори с опаской разглядывала старую яблоню.

Близилась ночь, и небо стремительно темнело. Порыв ледяного ветра вдруг развернул ее. Лори вздрогнула, наклонилась вперед и поплотнее запахнула. длиннополое пальто. Далеко внизу ночная тьма окутывала долину мрачной тенью.

Мгла сгущалась. Угрюмая яблоня чернела в ней особенно грозно. Ветер сорвал с нее пару листьев и понес, крутя и переворачивая, в ее сторону. Лори попыталась схватить тот, что пролетал совсем рядом, но лист не дался в руки, а затанцевал в воздухе и полетел обратно, к дереву. Она подошла на пару шагов, потом ахнула и расхохоталась.

— Нет уж, — решительно заявила она, подбоченясь. — Ни за что.　

Наступила тишина. Внезапно груды опавших листьев взмыли в воздух и закружились вокруг яблони в неистовом хороводе, а потом вновь тихо опустились на землю.

— Нет, — повторила Лори. — Я тебя не боюсь, и ты ничего мне не сделаешь.

Однако сердце все так же колотилось от ужаса, и она чуть отступила.

Узловатые ветви яблони не шелохнулись.

Лори осмелела.

— Больше я не приду. Стив не разрешает. Ему это не нравится.

Она замолчала, но дерево никак не реагировало.

— Сидят сейчас вдвоем на кухне: сигары курят, пьют кофе да перебирают счета. — Она поморщилась. — Одними этими счетами и заняты. Отнять-прибавить, доходы-расходы. Налоги да амортизация оборудования.

Яблоня не шевельнулась.

Лори дрожала. Снова начался дождь, и крупные ледяные капли покатились по Щекам и затылку за воротник теплого пальто.

Она подошла ближе.

— Я не вернусь. Мы больше не увидимся. Сегодня последний раз, и я хотела сказать…

Ветки яблони взметнулись вверх. Что-то твердое и тонкое ухватила ее за плечо, обвилось вокруг талии и потащило вперед.

Лори отчаянно пыталась вырваться, как вдруг дерево ослабило хватку. Она с истерическим хохотом упала на спину, сама не своя от ужаса.

— Нет, — крикнула Лори, — я не твоя! — Она бросилась к склону холма. — Тебе меня больше не поймать, понимаешь? Я тебя не боюсь!

Она смотрела на яблоню, дрожа от холода и страха, а потом вдруг кинулась вниз по крутому склону, скользя и падая. Слепой ужас охватил Лори, она летела под гору, хватаясь за кусты и корни деревьев.

Что-то твердое прикатилось ей прямо под ноги. Лори наклонилась,

Яблоко. Сморщенное сухое яблоко.

Она подняла голову и с трудом различила старое дерево в клубящейся мгле. Яблоня тянулась к черному небу, неколебимая, словно колонна…

Было уже поздно, и девушка сильно проголодалась. Она вдруг подумала об ужине. Теплая кухня, рагу дымится на белой скатерти…

Лори откусила кусочек яблока.

Лори села на постели. Одеяло сползло набок. В доме было темно и тихо, лишь откуда-то издали доносились обычные ночные звуки. Глухая ночь. Рядом, повернувшись на бок, спал Стив.

Что ее разбудило? Лори откинула с глаз темную челку и тряхнула головой. Что…

Ее вдруг скрутила ужасная боль. Лори охнула и схватилась за живот. Какое-то время она молча терпела, стиснув зубы и раскачиваясь взад-вперед. Боль отступила. Лори откинулась на подушку и робко, еле слышно позвала:

— Стив!

Муж заворочался и что-то сонно проворчал. Вернулась боль: куда сильнее, чем в первый раз. Лори упала навзничь, корчась в невыносимой муке. Живот словно кто-то разрывало изнутри. С губ сорвался пронзительный вопль боли и ужаса.

Стив сел на постели.

— Бога ради… — Он протер глаза и включил ночник, — Что за черт…

Лори, хватая ртом воздух, лежала на боку и стонала с выпученными глазами, прижимая стиснутые кулачки к животу. Боль сжигала ее, вгрызалась в живот, пожирая его изнутри.

— Лори! — заволновался Стив. — Что случилось?

Лори вопила не переставая, так что эхо катилось по всему дому. Ее тело, извиваясь в ужасных муках, соскользнуло с кровати на пол; лицо исказилось до неузнаваемости.

В спальню вбежал Эд, на ходу запахивая халат.

— Что происходит?

Двое мужчин беспомощно смотрели на распростертую у их ног женщину.

— Боже милосердный… — произнес Эд и закрыл глаза.

Было темно и холодно. Снег неслышно заносил дома и улицы, заметал кирпичное здание окружной больницы. Доктор Блэр медленно подошел к своему «Форду», скользнул внутрь и включил зажигание. Мотор заурчал, и доктор убрал ногу с педали газа.

— Я перезвоню, — сказал Блэр. — Будут еще кое-какие формальности.

— Понимаю.

Стив так и не пришел в себя, лицо его посерело и опухло от недосыпа.

— Я оставил вам успокоительного. Постарайтесь поспать.

— Думаете. — спросил вдруг Стив, — позвони мы вам раньше…

— Нет. — В глазах доктора читалось сочувствие, — После разрыва шансов почти нет.

— То есть все же аппендицит?

Блэр кивнул.

— Вот что значит жить черт знает где! — процедил Стив. — Торчим в глуши. Ни больниц, ничего… До города далеко, а мы еще не сразу поняли…

— Что сделано, то сделано. — Древний «Форд» пополз вперед, но тут доктору пришла в голову новая мысль. — Последний вопрос.

— Да. спрашивайте, — тоскливо отозвался Стив.

Блэр помедлил.

— Не люблю посмертные расспросы и думаю, в вашем случае все и так очевидно, Разве что я сошел с ума. И все же хотелось бы уточнить…

— Спрашивайте.

— Не могла ли ваша жена что-нибудь проглотить? У нее не было привычки держать что-то во рту? Например, иголки, булавки, монеты? Может, семена? Арбузов она не ела? Иногда аппендикс…

Стив устало покачал головой.

— Нет. Я не замечал.

Пришла теплая, солнечная весна. Раскаленное добела солнце что есть силы поливало своими лучами жирную черную землю.

— Останови здесь, — шепнул Стив.

Эд Паттерсон прижался к краю проезжей части и выключил мотор. Оба молча сидели на своих местах.

В конце улицы играли дети. Парень постарше толкал по мокрой траве газонокосилку, С обеих сторон высились огромные деревья, и под их кронами царил полумрак.

— Мило, — заметил Эд.

Стив молча кивнул, провожая угрюмым взглядом молодую девушку с пакетом от магазина. Та поднялась на крыльцо и скрылась в старомодном желтом доме.

Он открыл дверцу.

— Пойдем. Надо с этим покончить.

Эд достал с заднего сиденья венок и положил его на колени сыну.

— Тебе нести.

— Ладно.

Стив взял цветы и шагнул на тротуар.

Отец с сыном шагали в молчаливой задумчивости.

— Прошло уже месяцев семь или восемь, — вдруг вспомнил Стив.

— Не меньше, — Эд закурил сигару и двинулся дальше, пуская клубы серого дыма, — Пожалуй, даже чуть больше восьми.

— Не надо было ее сюда привозить. Она всю жизнь провела в городе, понятия не имела, каково это — жить в глуши.

— Этого было не избежать.

— Была бы больница поближе…

— Доктор же сказал: не помогло бы, даже вызови мы его сразу, а не утром. — Они свернули за угол.

— Сам знаешь…

— Довольно! — Стив как-то вдруг напрягся.

Детский гомон постепенно стих, домов стало меньше. Шаги гулко гремели по мостовой.

— Почти пришли, — сказал Стив.

Дорога пошла в горку. Наверху тянулась ограда из прочных медных прутьев. За ней раскинулось поле с ровно подстриженной травкой и аккуратными рядами белых мраморных плит.

— Ну вот, — глухо бросил Стив.

— Миленько тут.

— С этой стороны есть вход?

— Поищем, — отозвался Эд и зашагал вдоль ограды.

Вдруг Стив громко выдохнул и замер. Он побледнел и уставился в глубь кладбища.

— Смотри!

— Что там? — Эд полез за очками.

— Я был прав… — Стив говорил тихо, неразборчиво. — Мне и в прошлый раз что-то почудилось… Видишь?

— Не уверен. Там вроде бы дерево — ты о нем?

В самом центре зеленой лужайки гордо тянулась вверх молоденькая яблоня. Ее листья поблескивали в теплых солнечных лучах. Яблонька выглядела крепкой и здоровой, она гнулась под порывами ветра, а гибкий ствол сочился сладким весенним соком.

— Красные, — тихо проговорил Стив. — Яблоки красные. Что за бред? Сейчас только апрель. Откуда в апреле, черт бы его побрал, возьмутся красные яблоки?

— Не знаю. Я вообще ничего не понимаю в яблонях. — Эда охватила странная дрожь. Впрочем, на кладбищах ему всегда было не по себе. — Может, уйдем?

— Ее щеки были того же цвета, — прошептал Стив. — Она тогда бежала. Помнишь?

Мужчины с беспокойством разглядывали крошечное деревце. Ярко-алые яблоки сверкали в лучах весеннего солнца, а ветки чуть покачивались с каждым дуновением ветра.

— Да, помню, — мрачно отозвался Эд. Он настойчиво потянул сына за руку, забыв о венке. — Пойдем отсюда, Стив.

1954

Перевод В.Лопатки

Человек
(Human Is)

В голубых глазах Джилл Херрик стояли слезы. Она уставилась на мужа и, едва живая от ужаса, простонала:

— Ты… Да ты просто чудовище!

Лестер Херрик продолжал раскладывать кипы отчетов и графиков в аккуратные стопки.

— «Чудовище» — это оценочное суждение, не содержащее фактической информации, — заявил он и загрузил пленку с отчетом по центаврианским паразитам в настольный сканер. — Всего лишь мнение, эмоциональная оценка — ничего более.

Джилл поплелась обратно на кухню. Вялым жестом включила плиту. За стеной загудели транспортеры — поволокли из подземных хранилищ продукты к ужину.

Она сделала последнюю попытку:

— А если совсем ненадолго? — взмолилась Джилл. — Хотя бы…

— Хотя бы на месяц? Нет. Приедет — скажешь ему. А не хватит смелости, я сам скажу. И так работы много — детей мне здесь еще не хватало. Отчет по Бетельгейзе-Одиннадцать сдавать через десять дней. — Лестер опустил в сканер пленку по окаменелостям Фомальгаута. — А твой брат что? Почему он не занимается собственным сыном?

Джилл вытерла покрасневшие глаза.　

— Ты что, не понимаешь? Я так скучаю по Гасу! Это я упросила Фрэнка его упустить. А ты…

— Скорее бы мальчик подрос — уж правительство о нем позаботится. — Тонкие черты Лестера исказила раздраженная гримаса. — Черт возьми, Джилл, когда будет ужин? У нас что-то с плитой?　

— Почти готово. — Огонек на печи горел красным.

Робот-слуга выкатился из стены и замер в ожидании.

Джилл села и воинственно прочистила носик. Лестер невозмутимо трудился в гостиной. Работа. Исследование. День за днем. Продвигается замечательно — тут уж сомнений нет. Худощавое тело Лестера пружиной согнулось над экраном сканера, а холодные серые глаза лихорадочно впитывали информацию, анализировали ее, оценивали… Весь его когнитивный аппарат работал как хорошо смазанный механизм.

Губы Джилл задрожали от жестокой обиды. Гас… Малыш Гас. Ему-то как скажешь? Слезы снова выступили в уголках глаз. Она больше никогда не увидит его милые пухлые щечки. Гасу к ним больше нельзя — детская возня и смех мешают Лестеру. Тормозят ход исследования.

Индикатор на печи позеленел. Поднос выскользнул прямо в руки робота, и мелодичный звон возвестил, что ужин готов.

— Слышу, — буркнул Лестер. Он резко выключил сканер и поднялся. — Наверное, он явится во время еды.　Я могу вызвать Фрэнка по видео…

— Нет уж. Сразу с этим и покончим. — Лестер нетерпеливо мотнул головой, указывая слуге: — Ставь сюда, — и раздраженно поджал губы. — Черт, да пошевеливайся же ты! Мне работать надо!

Джилл чуть не расплакалась.

Малыш Гас появился к самому концу ужина.

— Гасси! — радостно воскликнула Джилл и кинулась к нему с распростертыми объятиями. — Как здорово, что ты приехал!

— Осторожно, у меня тигр, — сообщил Гас, выпуская на ковер серого котенка, который тут же юркнул под диван. — Это он прячется.

Лестер моргнул и перевел взгляд с мальчика на торчащий из-под дивана кончик серого хвоста.

— Какой же это тигр? Просто уличный кот.

Гас был задет за живое.

— Тигр. У него полоски, — сердито ответил он.

— Тигры желтые, и они гораздо больше. Привыкай называть предметы их настоящими именами.

— Лестер, прошу тебя… — взмолилась Джилл.

— Помолчи, — сердито бросил муж. — Гас уже достаточно взрослый, чтобы отбросить детские иллюзии и трезво воспринимать реальность. Куда смотрят психотестеры? Почему не корректируют всю эту детскую чушь?

Гас схватил своего «тигра».

— Не тронь его!

Лестер разглядывал котенка, и на его губах играла странная холодная улыбка.

— Давай как-нибудь съездим в лабораторию, Гас. Там у нас много кошек — на них проводят исследования. На кошках, на морских свинках, на кроликах…

— Лестер! — ахнула Джилл. — Да как ты можешь!

Тот визгливо рассмеялся, вскочил из-за стола и вернулся к работе.

— Все, идите отсюда. Мне нужно закончить отчеты. Не забудь сказать Гасу. Гас встрепенулся.

— Что сказать? — Щеки его раскраснелись, глаза заблестели. — Что, что сказать? Секрет?

Сердце Джилл обливалось кровью. Она решительно обняла мальчика за плечи.

— Пойдем, Гас, посидим в саду, и я все тебе расскажу. Да, и вот что… Захвати тигра.

Что-то щелкнуло. Загорелся экран срочной видеосвязи. Лестер тут же вскочил.

— Тишина! — Тяжело дыша, он бросился к передатчику. — Всем молчать! Джилл с Гасом замерли в дверях. Секретная депеша выползала из отверстия в приемный лоток. Лестер схватил ее, вскрыл и впился глазами в сообщение.

— Что там? — спросила Джилл. — Какие-то неприятности?

— Неприятности? — Лестер так и сиял. — Вовсе нет. — Он бросил взгляд на часы. — Время, время… Так, мне понадобится…

— Что случилось?

— Я уезжаю недели на две-три. Съемка местности на Рексоре-Четыре.

— Рексор-Четыре? — Джилл восхищенно захлопала в ладоши. — Всегда мечтала попасть на какую-нибудь из старых планет, посмотреть руины древних городов! Лестер, а можно мне с тобой? Возьми меня! Мы никогда вместе не отдыхали, ты вечно обещаешь…

Лестер Херрик пораженно уставился на жену.

— Тебя? Взять тебя? — Он противно рассмеялся. — Пошевеливайся, собери мои вещи. Я так долго этого ждал. — Лестер довольно потер руки. — Мальчишка может остаться — но только до моего возвращения. Рексор-Четыре! Поверить не могу!

— Смирись с этим, — сказал Фрэнк. — Он же ученый.

— Плевать, — ответила Джилл. — Я от него ухожу. Сразу, как только вернется с Рексора-Четыре. Решено.

Они сидели на лужайке крошечного садика. Брат молчал, погрузившись в раздумье и вытянув ноги перед собой.

— Что ж, в таком случае сможешь опять выйти замуж. Ты ведь еще считаешься способной к деторождению?

Джилл кивнула.

— Еще бы. У меня-то по этой части все нормально. Может, найду кого-нибудь, кто любит детей.

Ты много думаешь о детях, — заметил Фрэнк, — и Гасу у тебя нравится, а вот Лестера он не любит. Лес его прямо изводит.

— Знаю. Неделю он в отъезде, и это просто рай какой-то. — Джилл, очаровательно покраснев, пригладила свои мягкие светлые волосы. — Так весело. Я будто ожила.

Когда он вернется?

— Вот-вот. В любой момент. — Джилл сжала кулачки. — Мы женаты пять лет, и с каждым годом все хуже и хуже. Он… он словно не человек. Вечно холодный, безжалостный. С утра до ночи — только работа.

— Лес честолюбив, он рвется к вершине. — Фрэнк лениво закурил. — Карьерист. И ведь прорвется… Чем он занимается?

— Токсикологией. Разрабатывает для военных новые яды. Это он придумал распылять на Каллисто раствор негашеной извести и медного купороса.

— Узкая область. Взять вот меня. — Фрэнк расслабленно прислонился к стене. — Специалистов по межпланетному праву — тысячи. Сколько ни трудись, о тебе и не вспомнят. Я просто живу, работаю — и хорошо. Мне много не надо.

— Вот бы и Лестер так же.

— Вдруг он изменится?

— Он — никогда! — зло бросила Джилл. — Теперь-то я в этом не сомневаюсь, потому и решила твердо — ухожу. Он останется таким до самой смерти.

С Рексора-четыре Лестер Херрик вернулся другим человеком. Сияя от радости, он протянул роботу свой чемодан с антигравом.

— Благодарю.

Джилл так и ахнула.

— Лес! Ты что…

Лестер с легким кивком снял шляпу.

— Привет, дорогая. Отлично выглядишь. А глаза… Они у тебя синие-синие — так и сверкают, словно заповедное озеро, куда сбегают горные ручьи. — Он принюхался. — Что за запах? Неужели меня ждет дивное угощение?

— Лестер… — Джилл недоверчиво зажмурилась. В ее груди разгорался робкий огонек надежды. — Лестер, что с тобой? Ты… ты так изменился.

— Разве? — удивился Лестер. Теперь он бродил по дому, время от времени восхищенно ахая. — До чего милый домик! Такой уютный. Ты даже не представляешь, как здесь здорово! Честное слово.

— Поверить не могу, — отозвалась Джилл.

— Во что?

— В то, что ты это серьезно. Что ты так изменился. Что раньше ты был другим.

— И каким же?

— Злым. Злым и жестоким.

— Я? — Лестер нахмурился, потирая подбородок. — Интересно… — Тут его лицо просветлело. — Ну, это все в прошлом. А что на ужин? Умираю от голода.

Отправляясь на кухню, Джилл бросила на мужа неуверенный взгляд.

— Да все, что хочешь. Ты же знаешь, у нас плита с самым полным выбором блюд.

— Да-да, — тут же отозвался Лестер. — Быть может, попробуем говяжье филе средней прожарки с луковыми кольцами и грибным соусом? И горячий кофе со свежими булочками. А на десерт — мороженое и яблочный пирог.

— А ведь раньше тебе было все равно, что есть, — задумчиво произнесла Джилл.

— Правда?

— Ты говорил: скорей бы ввели всеобщее внутривенное питание. — Она внимательно смотрела на мужа. — Лестер, что произошло?

— Ничего. Честное слово. — Он небрежно схватил трубку и разжег ее — быстро, но как-то неуклюже. Табак просыпался на ковер, и Лестер стремительно нагнулся его собрать. — Пожалуйста, не обращай на меня внимания. Давай я помогу тебе готовить или… или еще что-нибудь сделаю?

— Не надо, — ответила Джилл. — Я справлюсь. Если хочешь, пока поработай.

— Поработай?

— Ну да. Над своим исследованием про токсины.

— Про токсины! — Лестер выглядел озадаченным. — Бога ради… Токсины… Да черт бы их побрал!

— Что-что, милый?

— Слушай, я что-то устал. Потом поработаю. — Лестер бесцельно бродил по комнате. — Посижу-ка я просто и порадуюсь, что вернулся домой с этого жуткого Рексора-Четыре.

— Он правда жуткий?

— Просто мрак. — Лестера передернуло от отвращения. — Сухой и мертвый. Древний. Выбеленный солнцем и ветром до самых костей. Страшное место, милая.

— Как жаль. А я так хотела слетать на Рексор-Четыре.

— Боже упаси, — с чувством воскликнул Лестер. — Нет, милая, оставайся здесь, со мной. Будем жить вдвоем. — Муж пошарил глазами по комнате. — Да, вдвоем. Терра — восхитительная планета. Влажная, так и кишит жизнью. — Он просто сиял. — То, что нужно.

— Я не понимаю, — сказала Джилл.

— Расскажи-ка все, что помнишь, — попросил Фрэнк. Его робокарандаш замер в боевой готовности. — Про все перемены, которые заметила. Очень интересно.

— Но зачем?

— Просто так. Давай. Говоришь, ты сразу что-то почувствовала? Поняла, что он изменился?

— Да, сразу заметила. Выражение лица. Не жесткое, деловое, как раньше, — а такое милое… Расслабленное. Доброе. Спокойное какое-то…

— Ясно. Дальше.

Джилл нервно заглянула в дом через открытую дверь.

— Он же нас не услышит?

— Нет, он в гостиной, играет с Гасом. Сегодня они венерианские люди-выдры, Лес устроил в лаборатории настоящую горку — чтобы, как выдры, скатываться на брюхе. Я сам видел.

— Его речь.

— Что?

— То, как он говорит. Какие слова выбирает. Раньше он ни за что бы так не сказал. Новые фразы. Метафоры. Мы пять лет живем вместе, и он никогда не употреблял метафор. Говорил, что они неточные, искажают смысл, и еще…

— Еще — что? — Карандаш деловито поскрипывал.

— Еще слова — они странные. Старые. Так сейчас не говорят.

— Архаичная фразеология? — настороженно переспросил Фрэнк.

— Да. — Джилл мерила шагами крошечную лужайку, засунув руки в карманы синтетических шорт. — И еще очень правильные. Как будто…

— Как будто из книжки?

— Точно! Ты тоже замечал?

— Да уж, замечал, — мрачно подтвердил Фрэнк. — Давай дальше.

Джилл замерла.

— Что у тебя на уме? Есть какое-то объяснение?

— Нужно больше фактов.

Она задумалась.

— Он играет с Гасом. Играет, шутит. А еще он ест.

— Раньше не ел?

— Как сейчас — нет. Теперь для него еда — в радость. Сам заходит на кухню, пробует то одно, то другое. Его не оттащить от плиты — вечно готовит всякие хитрые блюда.

— Мне показалось, он прибавил в весе.

— Набрал десять фунтов. Ест с улыбкой, смеется. Всегда вежливый… — Джилл застенчиво отвела глаза. — Не просто вежливый — романтичный. А раньше утверждал, что это иррационально. И работой своей больше не интересуется. Забросил исследование токсинов.

— Понятно. — Фрэнк закусил губу. — Еще что-нибудь?

Одна вещь никак не дает мне покоя.

— Что за вещь?

— У него какие-то странные провалы…

Ее прервал громовой хохот. Из дома вылетел совершенно счастливый Лестер Херрик, а за ним по пятам — Гас.

— У нас важное объявление! — крикнул Лестер.

— Об-лив-ление, — вторил ему Гас.

Фрэнк сложил свои заметки и сунул в карман. Туда же прыгнул и карандаш.

— Что за объявление? — спросил он, медленно поднимаясь.

— Давай ты.

Лестер взял Гаса за руку и подвел поближе.

Пухлое краснощекое личико серьезно нахмурилось.

— Я буду жить у вас, — заявил мальчик, озабоченно следя за выражением лица Джилл. — Лестер сказал, можно. Так можно? Можно, тетя Джилл?

Сердце от радости чуть не выпрыгнуло у нее из груди. Джилл посмотрела на Гаса, потом на Лестера.

— Ты… Ты правда не против? — спросила она еле слышно.

Лестер крепко обнял ее и тихо сказал:

— Конечно,

В его глазах она видела теплоту и сочувствие.

— Милая, мы бы ни за что не стали шутить такими вещами.

— Не станем шутить такими вещами! — радостно воскликнул Гас, — Ни за что!

Они втроем стояли совсем близко, Фрэнк же, с мрачным видом, — чуть в стороне. Заметив это, Джилл тут же бросилась к нему.

— Что такое? — пролепетала она. — Что-то не…

— Когда закончите, — обратился он к Лестеру Херрику, — тебе придется проехать со мной.

Словно ледяная рука стиснула сердце Джилл.

— В чем дело? Я тоже поеду?

Фрэнк покачал головой и с угрожающим видом двинулся к Лестеру.

— Все, Херрик, хватит. Пришло нам с тобой время прокатиться.

Трое агентов замерли рядом с Херриком, напряженно сжимая виброружья.

Дуглас, директор Федерального межпланетного агентства, долго разглядывал Лестера.

— Ты уверен? — наконец спросил он.

— Абсолютно, — заявил Фрэнк.

— Когда он вернулся с Рексора-Четыре?

— Неделю назад.

— Изменения были очевидны?

— Жена заметила сразу. Все произошло на Рексоре — тут сомнений нет. — Фрэнк многозначительно помолчал. — И вы понимаете, что это значит.

— Понимаю.

Дуглас медленно обошел сидящего мужчину, рассматривая его со всех сторон.

Лестер Херрик молчал. Аккуратно сложенное пальто лежало у него на коленях. Бесстрастное лицо выражало полное безразличие, а руки расслабленно покоились на кремовом набалдашнике трости. Он был одет в серый мягкий костюм с галстуком в тон, рубашку с запонками и начищенные до блеска черные туфли. До сих пор Лестер не проронил ни слова.

— Они работают просто и надежно, — заговорил Дуглас. — Психика исходного носителя удаляется и помещается в некое хранилище, а на ее место мгновенно внедряется захватчик. Вероятно, Лестер Херрик не принял необходимых мер предосторожности и бродил по развалинам за пределами безопасной зоны без портативного щита — вот и попался.

Пленник поежился и прошептал:

— Мне очень хотелось бы связаться с Джилл. Она будет беспокоиться. Фрэнк скривился от отвращения.

— О боже, оно все еще притворяется…

Дуглас еле сдерживался.

— Удивительное дело. Никаких физических изменений. Ни за что не догадаешься… — Лицо директора окаменело, и он подошел к сидящему вплотную. — Послушай, ты, кем бы ты себя ни называло… Ты меня понимаешь?

— Разумеется, — ответил Лестер Херрик.

— Думаешь, у тебя был хоть один шанс? Мы поймали остальных — их было десять, еще до тебя… Так далеко они не добрались. — Дуглас холодно усмехнулся. — Их прикончили из виброружей — всех до единого.

Лестер побледнел, на лбу выступил пот, который он тут же вытер, достав из нагрудного кармана шелковый платок.

— Вот как? — прошептал он.

— Нас не обманешь. На Терре каждый знает, как вы опасны. Удивительно, что тебе вообще удалось выбраться с Рексора. Надо полагать, Херрик проявил чрезмерную беспечность. Остальных схватили на борту корабля и прикончили прямо в космосе.

— У Херрика собственный корабль, — прошептал пленник, — и он не залетал на станцию контроля при входе в систему. Записи о прибытии не осталось, вот его и не проверяли.

— Прикончить тварь! — рявкнул Дуглас.

Агенты шагнули вперед и вскинули виброружья.

— Нет, — покачал головой Фрэнк. — Нельзя. Будет скандал.

— Как это? Почему нельзя? Остальных же…

— Остальных поймали в открытом космосе, а мы на Терре. Здесь действуют терранские законы, а не военные. — Фрэнк кивнул на пленника. — Оно в человеческом теле, а значит, подпадает под нормы гражданского права. Нам придется доказывать, что это не Лестер Херрик, а рексорианский лазутчик. А доказать — непросто. Впрочем, есть один способ…

— Какой же?

— Жена. Жена Херрика. Джилл Херрик предстанет перед судом и засвидетельствует различия между этим существом и Лестером Херриком. Думаю, ей поверят.

Близился вечер. Они ехали очень медленно. Ни Фрэнк, ни Джилл не проронили ни слова.

— Вот как, — наконец произнесла она. Ее лицо посерело, глаза ярко горели: ни слезинки, вообще ни следа чувств. — Я так и знала, что все слишком уж хорошо — так не бывает. — Джилл попыталась улыбнуться. — А ведь как чудесно было…

— Знаю, — отозвался Фрэнк. — Ужасно все получилось. Если бы…

— Зачем? Зачем он… Зачем оно забрало тело Лестера?

— Рексор-Четыре старая планета. Мертвая. Жизни там приходит конец.

— Да, точно. Он… Оно что-то такое говорило — про Рексор. Что ему повезло оттуда выбраться.

— Рексорианцы — жалкие обломки древней расы — давным-давно ищут способы покинуть планету. Их тела слишком слабы. Те, кто отправлялся на Венеру, гибли сразу. И вот, лет сто назад, они придумали такой способ.

— Но оно слишком много знает о нас. Говорит на нашем языке.

— Не совсем. Ты же заметила странную манеру выражаться. Понимаешь, у рексорианцев весьма смутные представления о человечестве. Этакий абстрактный идеал, который они извлекли из тех немногих терранских предметов, что как-то оказались на Рексоре. Большей частью из книг и всяких косвенных данных. Их знания основываются на старой терранской литературе, на романтических произведениях давних лет. Язык, обычаи, манеры — все из книг, отсюда и эта архаичность. Да, они изучили Терру, но недостаточно хорошо. — Фрэнк криво усмехнулся. — К счастью для нас, рексорианцы отстали лет на двести — вот мы их и ловим.

— И часто такое случается? Поверить не могу. — Джилл устало потерла лоб. — Это какой-то сон, который и осознать-то трудно. Я только-только начинаю понимать…

— Галактика полна всевозможных форм жизни. Есть паразиты, есть просто смертоносные твари. На них не распространяется терранская этика. Приходится постоянно защищаться. Лестер забыл об осторожности — и эта тварь вышвырнула его из собственного тела.

Фрэнк посмотрел на сестру. Лицо Джилл по-прежнему было бесстрастно. Угрюмое, спокойное лицо с широко посаженными глазами. Она сидела очень ровно и смотрела прямо перед собой, аккуратно сложив руки на коленях.

— Можно устроить так, что тебе даже не надо будет являться в суд, — продолжал Фрэнк. — Передашь заявление по видео, и его примут как свидетельские показания. Заявления будет вполне достаточно. Федеральный суд всецело на нашей стороне, им просто нужно хоть на что-то опереться.

Джилл молчала.

— Что скажешь? — спросил Фрэнк.

— А что будет, когда суд вынесет решение?

— Расстреляем из виброружья. Рексорианец погибнет, а патрульный корабль высадит поисковую группу, и они найдут… ну… исходного владельца тела.

Джилл ахнула и пораженно посмотрела на брата:

— То есть…

— Да-да, Лестер жив. Его разум в специальном хранилище, где-то в развалинах на Рексоре. Мы заставим выдать его — они, конечно, будут отпираться, но никуда не денутся. Такое и раньше бывало. Лестер вернется в целости и сохранности. Все будет по-прежнему, и ты быстро забудешь весь этот кошмар.

— Понятно.

— Приехали.

Машина остановилась у здания Федерального межпланетного агентства. Фрэнк выскочил и открыл сестре дверь. Джилл медленно выбралась наружу.

— Все хорошо? — спросил Фрэнк.

— Да, все хорошо.

Сотрудники агентства пропустили их через пост контроля и повели длинными коридорами. Лишь каблучки Джилл постукивали в зловещей тишине.

— То еще местечко, — заметил Фрэнк.

— Неприятное.

— Это как полицейский участок — только очень большой и важный. — Фрэнк остановился. У двери стояла охрана. — Пришли.

— Постой. — Джилл в страхе отшатнулась. — Я…

— Мы подождем, пока ты успокоишься. — Фрэнк жестом отпустил сопровождающего. — Я понимаю, как тебе тяжело.

Джилл постояла немного, опустив глаза. Наконец она глубоко вдохнула и, сжав кулачки, уверенно вздернула подбородок.

— Порядок.

— Готова?

— Дай!

Фрэнк отворил дверь.

— Входи.

Директор Дуглас и трое агентов с надеждой обернулись к двери.

— Отлично, — с облегчением пробормотал Дуглас, — а то я уже начал беспокоиться.

Пленник медленно поднялся со стула, не забыв пальто. Его руки судорожно впились в набалдашник трости. Он молча смотрел на вошедшую с Фрэнком женщину.

— Это миссис Херрик, — сказал Фрэнк. — Джилл, это директор Дуглас, он возглавляет Федеральное межпланетное агентство.

— Мне о вас рассказывали, — слабым голосом проговорила Джилл.

— Тогда вы знаете, чем мы занимаемся.

— Да, я знаю, чем вы занимаетесь.

— Очень неприятный инцидент. Такое случалось и раньше. Не знаю, что вам сообщил Фрэнк…

— Он ввел меня в курс дела.

— Отлично, — облегченно сказал Дуглас. — Такое сразу ведь и не объяснишь… В общем, вы понимаете, что нам нужно. Раньше их ловили в открытом космосе, там же уничтожали, потом возвращали тела владельцам. В этот раз придется действовать легально. — Дуглас взял видеорекордер. — Миссис Херрик, нужно, чтобы вы сделали заявление. Поскольку физических изменений не зарегистрировано, у нас нет прямых доказательств. Расскажите, как резко изменился характер вашего мужа, и мы представим эти показания суду.

Джилл медленно протянула руку и взяла протянутый прибор.

— Суд, вне всякого сомнения, примет ваше заявление и вынесет необходимое нам решение. Если не случится непредвиденных обстоятельств, мы все исправим, и ваш муж станет прежним.

Джилл молча смотрела на застывшего в углу мужчину с пальто и тростью в руках.

— Станет прежним? — переспросила она. — О чем вы?

— Прежним, как будто никаких изменений не было.

Джилл обернулась к Дугласу, потом аккуратно поставила видеорекордер на стол и спросила:

— О каких таких изменениях вы говорите?

Дуглас побледнел и облизал губы. Все взгляды были устремлены на Джилл.

— Об изменениях в нем. — Дуглас указал на человека в углу.

— Джилл! — рявкнул Фрэнк. — Что с тобой? — Он стремительно шагнул к сестре. — Что ты вытворяешь? Ты же прекрасно знаешь, о каких изменениях идет речь!

— Странно, — задумчиво проговорила Джилл. — А я ничего и не заметила.

Фрэнк с Дугласом переглянулись.

— Не понимаю… — ошеломленно пробормотал Фрэнк.

— Миссис Херрик… — начал Дуглас.

Джил подошла к мужчине, который все так же молча стоял в углу.

— Пойдем, милый? — предложила она, беря его под руку. — Ведь у моего мужа больше нет причин здесь оставаться?

Мужчина с женщиной молча шли по темной улице.

— Пойдем домой, — сказала Джилл.

— Такой чудесный вечер, — ответил он и вдохнул полной грудью. — По-моему, это аромат весны. Разве нет?

Джилл кивнула.

— Я точно не знаю. Пахнет приятно: травой, землей, жизнью…

— Да.

— Пойдем пешком? Отсюда далеко?

— Не очень.

Джилл снова кивнула.

— Спасибо тебе. Признаться, я не ожидал такой…

Джилл резко повернулась.

— Как тебя зовут? По-настоящему?

Серые глаза мужчины сверкнули, и он вежливо, но сдержанно улыбнулся.

— Ты вряд ли сможешь за мной повторить. Просто не сумеешь издать нужных звуков…

Джилл промолчала, и они пошли дальше в глубокой задумчивости. Городские огни проступали из окружающей мглы желтыми пятнами.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Думаю, что стану по-прежнему звать тебя Лестером, — ответила Джилл. — Если ты не против.

— Не против. — Он обнял ее, привлек к себе и нежно посмотрел ей в глаза. Тьма сгущалась, а они шли и шли, а желтые столбики по краям дороги освещали путь. — Зови как хочешь. Лишь бы ты была счастлива.

1955

Перевод В.Лопатки

Бюро корректировки
(Adjustment Team)

Утро выдалось ясным и погожим. Ласковые солнечные лучи заливали лужайки и садики, отражались от металлических крыш припаркованных автомашин.

Служащий шел быстрым шагом, то и дело заглядывая в бывшую при нем папку и нервно перелистывая страницы с инструкциями. Он остановился напротив малоэтажного дома, наскоро оштукатуренного и выкрашенного зеленой краской, подумал немного и в одно мгновение прошмыгнул в калитку на заднем дворе.

В конуре мирно спал пес, повернувшись задом ко всему окрест. Служащему был виден только его куцый хвост.

— Силы небесные! — воскликнул Служащий, досадливо хлопнув себя по бедрам, и громко постучал кончиком карандаша по своей папке. — Да просыпайся же!

Пес неторопливо выбрался наружу, щурясь на солнечный свет. Сперва показалась его морда, затем лапы.

— А, это ты, — зевнул он. — Что, уже пора?

— У нас важное дело, — Служащий ткнул указательным пальцем в лист бумаги, испещренный какими-то графами, вроде тех, что применяются при расчете дорожного трафика. — Они собираются откорректировать Сектор Т137 этим утром. Начало операции — ровно в девять. — Он посмотрел на часы. — Трехчасовое прерывание. В полдень все должно быть готово.

— Т137? Ух ты. Это ж совсем рядом.

Тонкие губы Служащего искривились в снисходительной усмешке.

— А то. Ты необычайно проницателен, о мой тёмношерстный друг. Вероятно, ты догадываешься, зачем я здесь объявился.

— У нас перекрывание с Т137.

— Точно. Затронуты существенные фрагменты этого Сектора. Мы должны отъюстировать все как полагается, прежде чем они приступят к окончательной корректировке. — Служащий мотнул головой в сторону зеленого дома. — Ты возьмешь на себя этого мужика. Он работает в компании, чей офис расположен как раз в Секторе Т137. Очень важно, чтобы он явился на работу до девяти часов.

Пес осмотрел указанный дом. Занавески были раздвинуты. На кухне горел свет. Там вокруг стола сидели какие-то смутно очерченные фигуры. Мужчина и женщина, вероятно. Они пили кофе.

— Это они, — пробормотал пес. — Ты сказал — нам нужен мужчина? Он ведь не пострадает?

— Да нет, конечно. Но он должен оказаться в офисе раньше обычного. Он никогда не уходит туда раньше девяти. А в этот день надо сделать так, чтобы он попал на работу в половине девятого. Он должен очутиться в пределах Сектора Т137 до того, как они начнут процесс корректировки, иначе возникнет неустранимое расхождение, а это значит, что корректировку придется проводить заново.

Пес вздохнул.

— Мне придется залаять.

— Именно. — Служащий еще раз сверился с инструкцией. — Ровно в 8.15. Понял? Восемь часов пятнадцать минут утра. Не позже.

— И что за… сценарий будет разыгран в 8.15?

Служащий надолго умолк, уткнувшись в свой справочник и скользя взглядом по строчкам кода.

— Это будет… ага, Друг в Машине. Как раз проедет мимо и подумает, что мог бы подбросить его на работу этим утром. — Он закрыл книгу и сложил руки на груди в жесте, выражавшем безграничное терпение. — И они доберутся до офиса почти на час раньше, чем обычно. Это вопрос жизни и смерти.

— Жизни и смерти, — проскрипел пес. Он снова забрался в конуру, наполовину высунув туловище наружу, и прикрыл глаза. — Жизни и смерти.

— Эй, проснись! Ты должен в точности придерживаться этого графика. Если ты пролаешь слишком рано или слишком поздно…

Пес рассеянно кивнул.

— Я знаю. Не беспокойся. Я все сделаю правильно. Как всегда.

Эд Флетчер добавил в свой кофе еще немного сливок, вздохнул и привалился к спинке кресла. Мягко шумела печь, источая теплые соблазнительные запахи. Желтый огонь мигнул и погас.

— Тебе еще ролл? — спросила Рут.

— С меня на сегодня хватит, — улыбнулся Эд, прихлебывая кофе. — Забери себе, если хочешь.

— Нет, мне пора на работу, — Рут встала с постели и облачилась в халат.

— Уже?

— Конечно. Счастливые часов не замечают, — она заглянула в ванную комнату, рассеянно взъерошила тонкими изящными пальчиками длинные темные волосы. — Когда ты работал на правительство, тебе приходилось вставать куда раньше.

— Зато ты и приходишь раньше, — возразил Эд, развернул свежий номер «Кроникл» и сосредоточился на спортивном разделе. — Ладно, всего тебе хорошего, милая. Берегись опечаток и двусмысленных приказов.

Дверь ванной комнаты закрылась за Рут. Она стянула халат и спешно бросилась переодеваться.

Эд снова зевнул и бросил взгляд на стоявшие возле мойки часы. Полно времени, нет еще даже восьми. Он снова отхлебнул кофе и потянулся. Ему непреодолимо захотелось подремать еще чуток. Не больше десяти минут — это он может себе позволить.

Рут выскочила из ванной комнаты в одной рубашке и скрылась в гардеробной.

— О Господи, я опаздываю.

Она в спешке натянула блузку и брюки, надела пиджак и обула маленькие белые туфельки. Потом подбежала к мужу и чмокнула его в щеку.

— Пока, солнышко. Вечером я забегу за покупками.

— Пока, — Эд, не отрывая глаз от газеты, потянулся к ней, обнял за шею и ласково потрепал по волосам. — У тебя отличные духи. Смотри не вскружи голову шефу.

Рут выбежала за дверь, ее каблуки простучали по лестнице. Потом он услышал, как этот звук удаляется в сторону калитки.

Она ушла.

Дом погрузился в тишину. Он остался в одиночестве.

Эд поднялся на ноги, отодвинул кресло, поплелся в ванную и повертел в руке бритву. 8.10. Он плеснул воду в лицо, намылил щеки бритвенным кремом и начал бриться. Лениво потянулся. Еще куча времени.

Служащий нервно кусал губы, поглядывая на карманные часы. Пот катился с него градом. Минутная стрелка ползла по циферблату. 8.14. Уже совсем скоро. Еще чуть-чуть.

— Внимание! — скомандовал Служащий. Он напрягся, его тщедушное тело обратилось в слух. — Десять секунд!

Прошло десять секунд.

— Время! — крикнул Служащий.

Ничего не произошло.

Служащий в панике повернулся, его глаза полезли на лоб. Из конуры высовывался кончик общипанного черного хвоста. Проклятая псина опять заснула.

— ВРЕМЯ! — завизжал Служащий, бешено колотя рукой по огузку собаки. — БОГА РАДИ…

Пес встряхнулся и вылетел из конуры.

— О Боже, — сказал он, но тут же овладел собой, встал на задние лапы и, широко раскрыв пасть, разразился самозабвенным лаем.

— Гав! Гав! Гав! Гав!

Потом он умолк и с мольбой воззрился на Служащего.

— Я приношу глубочайшие извинения. Я не понимаю, как…

Служащий, не слушая его, смотрел на часы. Его зубы мелко застучали от еле сдерживаемого ужаса. Стрелки часов показывали 8.16.

— Ты опоздал, — прошептал он. — Ты опоздал! Ты, блохастый драный паскудный старый кобель, завалил мне всю операцию!

Теперь уже пес затрясся мелкой дрожью и тревожно покосился на домик.

— Ты сказал, я опоздал? То есть надо было залаять в…

— Ты пролаял слишком поздно. — Служащий медленно опустил крышку часов и убрал их на место. Он был бледен как смерть. — Ты опоздал. У нас не получилось разыграть Друга в Машине. Нет смысла гадать, что случится теперь. Я боюсь даже думать, что означает этот твой лай в 8.16.

— Ну, — сказал пес, — он все-таки может добраться туда вовремя.

— Не сможет! — завопил Служащий. — Не сможет, не сможет! Мы провалили всю операцию! Мы все сделали не так, как надо было!

Эд смывал крем со щек, когда тишину разорвал собачий лай, эхом отразившийся от стен дома.

— Черт, — ругнулся Эд. — Перебудит весь дом.

Он промакнул лицо полотенцем и прислушался. Вдруг кто-то идет?

Мягкая, почти неощутимая вибрация…

Звонок в дверь.

Эд вышел из ванной комнаты.

Кто бы это мог быть? Неужели Рут что-то забыла? Он накинул белую рубашку, не застегивая, и открыл переднюю дверь.

Там стоял молодой человек, глядя на него с таким выражением лица, как если бы лицезреть Эда было величайшим счастьем в его жизни.

— Доброе утро, сэр! — возгласил он, снимая шляпу. — Простите, что беспокою вас в столь ранний час, но…

— Чего надо?

— Я из Федеральной компании по страхованию жизни. Мне бы хотелось показать вам наши…

Эд толкнул дверь, и та стала закрываться.

— Ничего не хочу смотреть. Я спешу. Мне тоже пора на работу, между прочим.

— Ваша жена сказала, что это единственное время дня, когда вас можно застать дома, — запротестовал молодой человек, ухитрившись просунуть свой чемоданчик в щель так, чтобы не дать двери закрыться. — Она особо настояла на том, чтобы я пришел так рано. Мы обычно не выходим на работу в этот час, но она попросила, чтобы я сделал ей одолжение. Вот, у меня все записано…

Эд тяжело вздохнул и впустил молодого человека.

— Ладно, — сказал он, — покажите мне ваш полис, пока я одеваюсь.

Молодой человек с готовностью раскрыл чемоданчик. Там были бланки страховых полисов и иллюстрированных рекламных брошюр.

— Я хотел бы объяснить вам значение некоторых графиков, если позволите. Для вас и вашей семьи это очень важно, потому что…

Некоторое время Эд просидел в кресле, тупо разглядывая бесчисленные бланки, потом наконец подписался на страховку стоимостью десять тысяч долларов и выпроводил молодого человека. Закрыв дверь, он взглянул на часы. Почти 9.30!

— Черт, черт, черт, — бормотал Эд. Он рисковал серьезно припоздниться на работу. В спешке допив остывший чай, он набросил на плечи плащ, потушил печь и выключил свет, свалил грязную посуду в раковину и выскочил на улицу.

По дороге к автобусной остановке Эд на все лады костерил про себя агента Федеральной компании по страхованию жизни. Какого черта юноша приперся именно тогда, когда ему уже вот-вот надо было выходить?

Эд даже охнул от тоски. Все это не имело уже никакого значения. Важно было одно: он безнадежно опаздывает и будет в офисе в лучшем случае в десять. Странное ощущение пронизало его. Что-то — шестое чувство, если угодно — подсказывало ему, что он выбрал крайне неудачный день, чтобы опоздать на работу. Может случиться что-то очень плохое.

Эх, если бы только проклятый агент не застал его дома.

Эд преодолел два квартала, отделявших его офис от автобусной остановки, почти бегом. Большие часы в витрине ювелирного магазина Штейна показывали уже почти десять.

Его сердце отчаянно колотилось. Старый Дуглас задаст ему взбучку, это как пить дать. Он почти видел перед собой красноносую жирную физиономию и тычущий прямо в него толстый палец. Мисс Эванс тихо улыбнется в углу, согнувшись над пишущей машинкой. Джекки, мальчик на побегушках, примется мерзко хихикать. Эрл Хендрикс, Джо, Том, Мэри — темноглазая полногрудая красотка Мэри с длинными косами. Они будут подкалывать его до конца дня.

О Господи, только не это!

Он обогнул здание и остановился, пережидая сигнал светофора. На другой стороне улицы высился белый небоскреб — колонна из металла, цемента и стекла. Эд уже видел окна офиса. Может, ему удастся сослаться на то, что лифт испортился… и он якобы застрял между вторым и третьим этажами, ага.

Свет мигнул и переменился. Эд пересекал улицу один, никого больше не было на всем пешеходном переходе. Он ступил на обочину…

…и застыл в изумлении.

Солнце погасло.

Просто мигнуло на секунду — и выключилось.

Эд замер.

Серые вихревые облака закрыли небо, превратились в тяжелые бесформенные тучи — и вокруг не осталось ничего. Все заволок непроницаемо плотный туман. Потянуло холодом. Что это такое, черт побери?

Он брел в сумраке почти наощупь, внимательно следя за тем, куда ставит ногу. Вокруг было очень тихо. Даже шумы уличного транспорта куда-то делись. Эд в панике озирался во все стороны, пытаясь понять, куда ему идти в этой крутящейся мгле.

Не было ни людей, ни машин, ни солнца над головой.

Не было ничего.

Из тумана проступил офисный центр. Он был весь какой-то серый. Эд поднял руку, коснулся бетонной стены…

…и большая секция ее бесшумно провалилась внутрь в облаке пыли, а на том месте, где она находилась, остался только мелкий песок. Эд тупо заморгал.

Его путь лежал между серых груд строительного мусора, и там, где он прикасался к стенам здания, они обрушивались и в мгновение ока превращались в прах.

Пораженный, он повернул к ступенькам у входа, поднялся на несколько ступеней.

Ступени беззвучно рушились. Обувь проваливалась в пустоты.

Он пошел прямо по барханам медленно движущегося песка. Те еще сохранили формы предметов обстановки, но распадались под тяжестью его ног.

Он повернул в коридор. Там было темно и пусто, только в конце промелькнул слабый свет, и над всем снова повисла пелена потустороннего мрака.

Он осторожно заглянул в сигаретный киоск. Там сидел продавец, привалившись к кассовому аппарату, зажав во рту зубочистку, его лицо ничего не выражало и было таким же серым, как и все вокруг.

Все тело продавца тоже было совершенно серым.

— Эй! — каркнул Эд. — Что тут стряслось?

Продавец сигарет ничего не ответил. Эд тряхнул его. Его рука коснулась серого плеча продавца и, не встречая сопротивления, пронизала его тело насквозь.

— О Боже мой! — вырвалось у Эда.

Рука продавца отвалилась, упала на пол и разбилась на куски. Распалась в какие-то серые волокна… а потом в пыль.

Эд почувствовал, что сейчас потеряет сознание.

— Помогите! — заорал он не своим голосом.

Никто не ответил. Он оглянулся вокруг. Там было еще несколько неподвижных фигур: мужчина читает газету, две женщины ждут лифта.

Эд направился к мужчине и коснулся его рукой.

Тело мужчины медленно рассыпалось в прах. От него осталась только горстка серой пыли.

То же самое случилось с двумя женщинами. Когда Эд дотронулся до них, те распались на куски, не издав при этом ни звука.

В серой полутьме Эд нашарил лестничные перила и стал спускаться. Лестница рушилась под ним. Он побежал, сея опустошение на своем пути. Его подошвы отпечатывались на бетоне. Когда он достиг второго этажа, вокруг него уже крутился целый вихрь пыли и песка.

Он промчался по коридору.

Новые пылевые облака. Как и прежде, везде царила тишина. Его окружал непроглядный мрак.

Он поднялся на третий этаж. Один раз его нога полностью провалилась сквозь ступеньку. Его сердце остановилось на миг. Он с трудом удержал равновесие над ощерившейся бездной цвета небытия.

Затем он продолжил восхождение.

Через какое-то время он достиг своего офиса.

ДУГЛАС И БЛЭЙК, АГЕНТСТВО НЕДВИЖИМОСТИ, гласила табличка на двери.

Прихожая полнилась клубами пыли. Где-то снова мигнул далекий тусклый свет.

Он потянул за дверную ручку. Та осталась в его руке.

Он уронил ее. Ручка рассыпалась в прах.

Он коснулся двери, и пальцы прошли насквозь.

Матовое стекло расступилось перед ним, растрескиваясь на осколки.

Он не стал открывать дверь, но прошел через нее внутрь.

Мисс Эванс сидела за пишущей машинкой, ее пальцы замерли на клавишах. Она была недвижима. Волосы, кожа и костюм секретарши приобрели темно-серый оттенок.

Эд дотронулся до нее. Его пальцы проткнули плечо и нащупали какие-то серые хлопья, слежавшиеся внутри. Он с омерзением отдернул руку. Мисс Эванс не пошевельнулась.

Он вышел на середину комнаты и что было сил пнул стол. Стол провалился внутрь себя и распался в мелкую, вертящуюся вихрями, пыль. За ним оказался Эрл Хендрикс. Держа в руке чашку, Эрл склонился к бутыли с охлажденной водой, чтобы превратиться в серую неподвижную статую. Ничто не шевелилось. Не было никаких звуков, никаких признаков жизни. Весь офис был царством серой пыли, лишенным всякой жизни и любого движения.

Потом Эд снова обнаружил себя в коридоре. Он непонимающе затряс головой.

Что все это значит? Он наверняка сошел с ума. Он бредит, он безумен, он…

Раздался какой-то звук.

Эд мигом развернулся к источнику звука, вглядываясь в серый туман. Оттуда быстро приближалось какое-то существо.

Человек в белом. За ним еще какие-то люди. В белых рабочих халатах. Тащат за собой какое-то мудреное оборудование.

— Сюда! — пискнул Эд.

Люди в белых халатах остановились. Их рты широко раскрылись, а глаза полезли из орбит от крайнего удивления.

— Глянь!

— Что-то не так!

— Один до сих пор остался неизмененным.

— Деэнергетизируйте его.

— Нет, мы не можем запускать аппарат, пока…

Люди в халатах стремительно приближались к нему. Один из них нес что-то вроде мощного пылесоса, снабженного сопловидной насадкой. Движущаяся часть устройства зашевелилась и повернулась к Эду.

Слышался чей-то лихорадочный шепот. Кто-то зачитывал инструкции.

Эд вышел из ступора. Ужас вполз в его кости. Что-то сейчас произойдет. Что-то страшное и непоправимое. Он должен бежать. Предупредить тех, кто остался цел.

Скрыться.

Он развернулся и бросился вниз по лестнице. Ступени распадались под ним. Он пролетел по воздуху почти полэтажа, беспомощно размахивая руками посреди серых пылевых вихрей. Он приземлился на ноги и кинулся дальше по коридору в вестибюль.

Там по-прежнему клубились облака серой пыли. Он пронесся через них вслепую и уткнулся в дверь. За ним в тумане маячили белые фигуры. Они тащили за собой странное оборудование и перекрикивались друг с другом.

Все ближе и ближе.

Эд выбежал из здания и сломя голову, не разбирая дороги, устремился прочь.

Позади шатался и оплывал, теряя всякие очертания, офисный центр. Вот он накренился и стал оползать в потоках пыли.

Он добежал до угла улицы. Люди в халатах настигали. Перед ним вились серые вихри. Он побежал прямо через проезжую часть. Их руки уже тянулись к нему. Он достиг противоположной обочины…

Включилось солнце. Теплый желтый свет залил улицу. Задвигались автомобили. Загорелись огни светофоров. Со всех сторон, насколько хватало глаз, надвинулась толпа мужчин и женщин в легких весенних костюмах. Он увидел спешивших по магазинам покупателей, одетого в синюю форму регулировщика на перекрестке, уличных зазывал с рекламными брошюрками. Магазины. Окна. Дорожные знаки. Машины, проносящиеся мимо него и уходящие вдаль по улице.

А над всем этим — безоблачная лазурь небес и яркое солнце.

Эд остановился, тщетно пытаясь вдохнуть полной грудью. Он повернулся и осмотрел преодоленный во мраке путь.

На другой стороне улицы высился офисный центр. Такой же, как всегда. Бетон, стекло и сталь. Сооружен по особому проекту, чтобы быть непохожим на другие.

Он отступил на шаг и столкнулся с прохожим.

— Эй! — возмутился тот. — Смотри, куда прешь!

— Простите, — пробормотал Эд. Он отчаянно затряс головой, пытаясь собраться с мыслями. С той точки, где он стоял теперь, офисный центр выглядел в точности так же, как и всегда. Капитальная постройка, солидная, прочная, основательная. Здание господствовало над окружающей местностью.

Но всего лишь минуту назад…

Было ли это в действительности или не было? Он видел, как это здание рассыпалось в прах. Не только здание, впрочем, но и люди, пребывавшие внутри. Они стали серыми облачками пыли.

И он видел людей в белом. В белых халатах. Они выкрикивали распоряжения, надвигаясь на него со своими странными аппаратами.

Он сошел с ума.

Не могло быть иного объяснения.

Эд медленно повернулся и пошел через улицу. Его разум пребывал в каком-то помрачении. Он двигался вслепую, бесцельно, растерянный и бессильный совладать с собой после пережитого ужаса.

Служащего вызвали в Администрацию — на самый высокий уровень — и приказали подождать.

Он нервно расхаживал взад-вперед, ломая руки. Зачем-то снял очки и протер их мягкой тканью.

О Господи. Это все случилось не по его вине. Весь этот кошмар. Но он должен был все предусмотреть. Он мог все исправить. Это он отвечает за то, чтобы Глашатаи в точности следовали инструкциям. Если очередной Глашатай, этот чертов блохастый кобель, предпочел вместо этого отправиться на боковую — ответственность понесет именно Служащий.

Двери раскрылись.

— Все в порядке, — прозвучало оттуда. Голос говорившего был усталым и тусклым. Голос крайне занятого человека.

Служащего била дрожь, его накрахмаленный воротничок пропитался потом. Он медленно прошел внутрь.

Старик посмотрел на него, подняв глаза от книги. Какое-то время он с непроницаемым выражением лица изучал Служащего, но его тускло-голубые глаза оставались мягкими и добрыми. Это была искренняя и древняя доброта, которая, однако, заставила Служащего затрястись того пуще. Он вытащил носовой платок и утер брови.

— Я так понял, что произошла досадная ошибка, — пробормотал Старик. — В Секторе Т137. Надо как-то разобраться с этим субъектом, проникшим туда из соседствующего Сектора.

— Это правда, — сказал Служащий хрипло. Его горло пересохло. — Прискорбное стечение обстоятельств.

— И что же случилось?

— Я начал операцию этим утром в соответствии с инструкцией. Естественно, все, что относилось к Т137, обрабатывалось по высшему приоритету. Я прибег к услугам Глашатая, отвечавшего за мой участок, поскольку необходимо было осуществить Вызов в 8.15.

— Глашатай отдавал себе отчет в неотложном характере задания?

— Да, сэр, — Служащий помедлил, — но…

— Но ЧТО?

Лицо Служащего исказил ужас.

— Пока я отвлекся на другие связанные с заданием дела, Глашатай улучил минутку и ускользнул в свою конуру, чтобы вздремнуть еще немного. Я был занят. Я выверял точный график операции по своему хронометру. Я подал ему сигнал, но он ничего не сделал.

— Вы подали сигнал точно в 8.15?

— Да, сэр! Точно в 8.15. Но Глашатай проспал. А когда я его добудился и заставил сделать то, что он должен был сделать, было уже восемь часов шестнадцать минут. Он провел Вызов. Но вместо Друга в Машине мы получили Страхового Агента. — Служащий скривился. — Агент задержал субъекта почти до 9.30. Поэтому субъект опоздал на работу вместо того, чтобы прийти раньше обычного.

Старик помолчал.

— И его не было в Секторе Т137, когда началась корректировка.

— Не было. Он явился около десяти часов утра.

— И застал корректировку в самом разгаре.

Старик встал и принялся ходить туда-сюда по кабинету, сложив руки за спиной. Его мантия развевалась при ходьбе.

— Это очень серьезное упущение. Когда Сектор подвергается корректировке, ее должны претерпеть одновременно все сопряженные элементы из других Секторов. В противном случае они не будут ориентированы синфазно. Когда субъект явился в Сектор Т137, корректировка уже пятьдесят минут как началась. Субъект проник в Сектор в фазе почти полной деэнергетизации. Он блуждал там до тех пор, пока одна из бригад корректировщиков не наткнулась на него.

— Они схватили его?

— Увы, нет. Он бежал за пределы Сектора и оказался в ближайшем полностью энергетизированном районе.

— А что случилось потом?

Старик перестал расхаживать по кабинету. Его морщинистое лицо посуровело. Он запустил тяжелую ручищу в свою седую шевелюру.

— В точности неизвестно. Мы утратили контакт с ним. Конечно, вскоре контакт был восстановлен, но в настоящее время субъект все еще неподконтролен.

— Что вы намерены сделать с ним?

— Следует наладить устойчивый контакт с ним и забрать его сюда. Нет иного выхода.

— Прямо сюда?!

— Слишком поздно деэнергетизировать его. Но чем больше времени пройдет, тем выше вероятность, что он соберется с мыслями и расскажет другим о пережитом. Вместе с тем, стереть лишние воспоминания из его разума также слишком затруднительно. Как видите, обычные методы неприемлемы. Я сам разберусь с этой проблемой.

— Надеюсь, его местопребывание будет вскоре установлено, — опасливо заметил Служащий.

— Непременно. Все Стражи подняты по тревоге. Все Стражи и все Глашатаи. — Старик насмешливо прищурился. — И даже Служащие, хотя мы не очень-то рассчитываем на них.

Служащий покраснел.

— Я буду так рад, когда все это закончится, — глупо пробормотал он.

Рут сбежала по ступеням и вышла из здания под горячее полуденное солнце.

Она вытащила сигаретку и неспешно пошла по улице, ее маленькая грудь вздымалась и опадала, когда она с наслаждением вдыхала весенний воздух.

— Рут, — позвал Эд.

— Эд! — Она замерла, пораженная. — Что ты здесь…

— Пойдем.

Он взял ее за руку и привлек к себе, не давая времени на дальнейшие расспросы.

— Быстрее же, быстрее.

— Да что, в самом деле…

— Я тебе потом объясню. — Эд был бледен и хмур. — Пойдем куда-нибудь. Нам надо поговорить. Наедине.

— Я вообще собиралась пообедать с Луизой. Там и поговорим, если хочешь.

Рут не поспевала за ним и совсем запыхалась.

— Да что с тобой? Что стряслось? Ты такой странный. А почему ты не в офисе? Тебя что… неужели тебя уволили?

Они пересекли улицу и подошли к маленькому ресторанчику. Мужчины и женщины сновали вокруг, торопясь подзакусить в обеденный перерыв. Эд нашел угловой столик, который хуже всего просматривался снаружи.

— Здесь. — Он тяжело опустился на стул. — Вот теперь можно. — Она села напротив.

Эд заказал кофе, Рут — салат, тосты с пастой из голубого тунца, кофе и персиковый пирог. Эд молча смотрел, как она ест. Его лицо потемнело.

— Скажи мне, что случилось, — Рут в беспокойстве затрясла его.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Спрашиваешь! — возмутилась Рут и толкнула его в бок своей маленькой рукой. — Я пока еще твоя жена.

— Сегодня… случилось что-то очень странное. Этим утром. Я опоздал на работу. Чертов страховой агент пришел ни свет ни заря и задержал меня. Я припозднился больше чем на полчаса.

У Рут перехватило дыхание.

— Дуглас будет в бешенстве.

— Не будет.

Эд комкал салфетку, снова и снова складывая ее пополам, пока она не превратилась в клочья. Потом выкинул комочки бумаги в полупустой стакан.

— Я тоже беспокоился об этом. Поэтому я выпрыгнул из автобуса и бросился бежать по улице изо всех сил. И когда я ступил на обочину тротуара перед офисом, я заметил это.

— Что это?

Эд рассказал ей, что с ним произошло. Все без утайки.

Когда он умолк, Рут отодвинулась от стола. Ее лицо побелело, руки затряслись.

— Вижу, — пробормотала она, — что у тебя действительно был повод испугаться.

Она допила слегка остывший кофе. Блюдечко задрожало, когда она поставила на него чашку.

— Это ужасно.

Эд внимательно посмотрел на свою жену.

— Рут. Солнышко. Ты всерьез думаешь, что я рехнулся?

Рут выгнула выкрашенные красной помадой губы.

— Я не знаю, что сказать. Это все так странно звучит…

— Да уж. Странно — это слишком слабо сказано. Я…мои руки протыкали их насквозь. Как если бы это была не плоть, а глина. Очень старая рассохшаяся глина. А потом они превращались в пыль. Рассыпались в прах. Прямо у меня на глазах. — Эд взял сигарету из пачки Рут. — Когда все это закончилось, я обернулся — и там снова был офисный центр. Такой же, как всегда…

— И ты боишься, что, когда ты туда придешь, мистер Дуглас будет на тебя кричать?

— Конечно. Я боюсь. Я чувствую вину.

Глаза Эда блеснули.

— Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь. Ты думаешь, что я опоздал на работу и так боялся получить нагоняй, что сбежал от реальности в какой-то… защитный психоз.

Он загасил сигарету, не докурив.

— Рут, я так и брожу по городу с тех пор, как это случилось. Два с половиной часа прошло. Я боюсь. Боюсь вернуться и увидеть, что там.

— Боишься Дугласа?

— Да нет же! Людей в белом.

Эд содрогнулся.

— О Боже. Как вспомню… Они гнались за мной. У них были эти… ну, вроде как пылесосы. И всякое другое оборудование.

Рут долго молчала. Потом посмотрела на мужа, и в ее глазах блеснула идея.

— Тебе стоит вернуться туда, Эд.

— Вернуться? Зачем?

— Кое-что проверить.

— Что же?

— Проверить, все ли в порядке.

Рут положила руку ему на плечо.

— Ты должен, Эд. Ты должен вернуться и встать лицом к лицу с этим. Показать себе, что бояться нечего.

— Черт побери! И что же я увижу? Рут, слушай. Я видел, как реальность растрескалась, лопнула и выпустила наружу то, что скрывалось внутри. С изнанки. Я знаю, что все это случилось на самом деле. Я не хочу возвращаться. Я не смогу снова увидеть этих… пыльных людей. Никогда больше.

Рут пристально поглядела на него.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала она.

— Ради Бога…

— Так лучше для тебя же. Ты увидишь. Ты узнаешь.

Рут вскочила на ноги, натянула плащ.

— Пошли, Эд. Я отправлюсь с тобой. Мы пойдем туда вместе. К Дугласу и Блэйку, в агентство недвижимости. Я даже, пожалуй, загляну с тобой повидать мистера Дугласа.

Эд медленно поднялся, внимательно вглядываясь в лицо жены.

— Ты думаешь, я тебе лгал. Что я струсил. Испугался, что шеф задаст мне взбучку. — Его голос сделался неестественно низким. — Правда ведь? Правда?

Рут уже подбежала к кассе, чтобы расплатиться.

— Пойдем. Пойдем же. Ты посмотришь, что там. Я уверена, что все будет в порядке. Все будет таким же, как и всегда.

— Ладно, — сказал Эд. — Мы пойдем туда вместе. Посмотрим, кто из нас прав.

Они перешли улицу вместе. Рут крепко сжимала руку Эда. Перед ними появилось офисное здание из металла, бетона и стекла.

— Вот видишь? — сказала Рут.

И действительно, здание было на месте и не собиралось никуда проваливаться. Его окна посверкивали в лучах предвечернего солнца.

Эд и Рут остановились на обочине. Эд напрягся, его тело будто окаменело. Он занес ногу над бордюром…

…и ничего не случилось. Уличный шум никуда не исчез. Вокруг мельтешили прохожие. Мальчик на углу продавал газеты.

Звуки. Запахи.

Шумы большого города в середине самого обычного дня.

А над всем этим — безоблачная лазурь небес и яркое солнце.

— Вот видишь? — торжествующе сказала Рут. — Я же тебе говорила.

Они поднялись по наружным ступенькам и вошли в вестибюль. За стойкой сигаретного киоска стоял продавец, величественно скрестив руки на груди и внимательно слушая по радио репортаж о баскетбольном матче.

— Здравствуйте, мистер Флетчер, — на миг отвлекшись от трансляции, бросил он Эду.

Его лицо выглядело так же, как обычно.

— А кто эта дама? Ваша жена с ней знакома?

Эд машинально улыбнулся. Они подошли к лифтам. Там стояли тесной группой четверо или пятеро бизнесменов, ожидая прибытия кабины. Люди средних лет, очень хорошо одетые, с выражением нетерпеливого ожидания на лицах.

— Смотрите, кто пришел, — сказал один из них. — Флетчер, где ты прохлаждаешься? Дуглас с тебя башку снимет.

— Привет, Эрл, — пробурчал Эд и стиснул руку Рут. — Я немножко приболел.

Лифт прибыл. Они вошли в кабину. Двери закрылись, кабина поехала вверх. Лифтер сказал:

— Привет, Эд. А что это за краля? Ты меня не представишь?

Эд с некоторым трудом скорчил усмешку.

— Это моя жена.

Лифт остановился на третьем этаже. Эд и Рут вышли наружу и очутились прямо перед стеклянной дверью агентства недвижимости Дугласа и Блэйка.

Эд остановился и часто задышал.

— Погоди, — он облизнул пересохшие губы. — Я не…

Рут подождала, пока Эд протрет вспотевшие затылок и шею носовым платком.

— С тобой все в порядке?

— Да, — сказал Эд и решительно толкнул стеклянную дверь.

Мисс Эванс подняла взгляд от машинки.

— Эд Флетчер! Где ж тебя носило?

— Я приболел. Здравствуй, Том.

Том оторвался от своих бумаг.

— Привет, Эд. Слушай, Дуглас в бешенстве. Ему нужна твоя голова. Ты где был?

— Да знаю, знаю.

Эд повернулся к Рут.

— Ладно, чувствую, что мне лучше войти и принять огонь на себя.

Рут сжала его ладонь.

— Ты справишься. Я знаю.

Она улыбнулась. Между красных губ мелькнули безукоризненно белые зубки.

— Ну, я пошла? Звони, если что.

— Конечно, — Эд поцеловал ее в губы. — Спасибо, золотце. Большое спасибо. Не знаю, что это со мной стряслось. Надеюсь, теперь все будет в порядке.

— Забудь навсегда.

Рут вышла из офиса. Дверь закрылась за ней. Эд слышал, как ее шаги удаляются к лифтовой кабине.

— Классная деваха, — заметил Джекки с одобрением.

— Ага, — кивнул Эд, затягивая галстук потуже. Он бесцельно прошелся взад-вперед, подошел к внутреннему кабинетику, настраиваясь на решительный бой. Ну что же, он поступил как подобает. Рут оказалась права. Но у него уйдет куча времени, чтобы объяснить шефу причины своего прогула. Он почти видел перед собой Дугласа. Его толстые красные пальцы, похожие на решеточные прутья. Слышал его бычий рев. И тупо пялился в лицо, искаженное яростью…

Ну да.

Эд остановился как вкопанный.

Его кровь заледенела.

Кабинетик изменился.

У него волосы встали дыбом. Холодный ужас сковал его, горло стиснули невидимые тиски. Кабинет стал другим. Он медленно повернулся кругом, осмотрел помещение. Столы. Стулья. Другая мебель. Ящики для документов. Картины.

Изменения. Незначительные, совсем крохотные, но несомненные. Эд зажмурился и постоял так какое-то время, после чего снова поднял веки. Его дыхание участилось, пульс бешено скакнул. Сомнений нет. Все изменилось.

— Эд, в чем дело? — спросил Том.

Все смотрели на него, прервав возню с бумагами.

Эд ничего не сказал. Он медленно отодвинулся от порога кабинетика. Да что там, весь офис изменился. Это он уже мог утверждать наверняка. Вещи переставлены. Изменены. Ничего такого, во что он мог бы ткнуть обвиняющим жестом. Но он знал, что не ошибся.

Джо Кент неохотно подошел к нему.

— Эд, да в чем дело? Ты как с цепи сорвался. С тобой что-то…

Эд не слушал Джо. Он внимательно изучил его внешность. Джо изменился. Как?

Лицо. Оно было немного полнее. Рубашка в синюю полоску. Джо никогда таких не носил.

Эд осмотрел стол Джо. Он увидел кипу бумаг и счетов-фактур. Стол был слишком сильно отодвинут вправо. И он был больше.

Это был не тот же самый стол.

Картина на стене. Не точно такая же. Совсем другая!

Безделушки на шкафу — некоторые исчезли. Вместо них возникли новые.

Он повернулся к двери. Теперь, когда он знал, на что обращать внимание, ему стало ясно, что волосы мисс Эванс посветлели, а прическа изменилась.

Вон Мэри подпиливает ногти у окна — она была полнее и выше ростом. Ее сумка лежала на столе. Красная сумка. Красная вязаная сумочка.

— У тебя… всегда была эта сумка? — поинтересовался Эд.

Мэри обернулась, непонимающе поглядев на него.

— Что?

— Эта сумка. У тебя она давно?

Мэри засмеялась. Под блузкой обрисовались контуры точеных грудей, длинные локоны блеснули в солнечном свете.

— О чем это вы, мистер Флетчер?

Эд отвернулся. Теперь он знал. Она могла не знать, потому что ее переделали. Откорректировали. Ее сумку, ее одежду. Фигуру. Все. Никто не знает — кроме него. Его мысли заметались. Они все изменены. Все отредактированы. Перестроены. Распылены и собраны заново. С незначительными — но заметными ему — изменениями.

Корзинка для бумаг. Она была меньше. Не в точности такой же.

Оконные рамы — выкрашенные белым, а раньше они были цвета слоновой кости.

Узор обоев изменился.

Лампочки на потолке… Бесчисленные крохотные изменения.

Эд прошел обратно через свой кабинетик, поднял руку и постучал в дверь Дугласа.

— Войдите.

Эд толкнул дверь, и она открылась. Натан Дуглас выглядел не слишком дружелюбно.

— Мистер Дуглас… — начал было Эд и умолк. Потом вошел в комнату… и замер. Дуглас изменился. Он был совсем другим. Совсем не таким.

Весь кабинет шефа изменился, начиная от ковра на полу и заканчивая шторами. Стол теперь был дубовый, а не из красного дерева. А сам Дуглас…

…помолодел и похудел. Его волосы теперь были каштановыми, а кожа утратила нездоровый красный оттенок. Лицо разгладилось. Морщины пропали. Глаза из черных стали зелеными. Это был совсем другой мужчина — и в то же время, несомненно, Дуглас. Другой Дуглас. Другая версия Дугласа.

— Что там такое? — ворчливо спросил Дуглас. — А, это вы, Флетчер. Где вы были этим утром?

Эд быстро развернулся и побежал прочь. Он в панике пронесся через свой кабинет. Том и мисс Эванс смотрели на него во все глаза. Эд промчался мимо них и заскреб руками по дверной ручке.

— Эй, да что там… — крикнул Том.

Эд вышиб дверь и помчался в вестибюль, гонимый слепым ужасом. Он должен был бежать без оглядки. Он видел это. И теперь у него совсем мало времени. Он переменил направление, подбежал к лифту и утопил кнопку вызова.

Нет времени.

Он опять повернулся к лестнице и сбежал вниз. На второй этаж. Ужас завладел им безраздельно.

Все это случилось за какие-то секунды. Секунды, подумать только!

Телефон. Эд вбежал в телефонную кабину и плотно закрыл за собой дверь. Бросил монетку в прорезь автомата и остановился, не зная, какой номер набрать. Наверное, надо было сразу вызывать полицию. Он поднес трубку к уху. Его сердце бешено колотилось. Предупредить их. Рассказать о страшных переменах. Кто-то меняет реальность. Вмешивается в течение вещей. Он был прав. Эти люди в белом… их аппараты… они все еще здесь, в здании.

— Алло! — отчаянно крикнул Эд. Ответа не было. Ни звука. Ничего. Эд в отчаянии заколотил кулаками по двери.

Потом он увидел, что там, за дверью. Отступил, пораженный до глубины души, и медленно положил трубку на рычаг.

Он был не на втором этаже. Телефонная будка воспарила в воздух, и второй этаж давно уже остался внизу. Будка набирала скорость, унося его все выше и выше. Пролетая этаж за этажом, она двигалась абсолютно беззвучно.

Потом будка прошла сквозь крышу офисного центра и полетела вверх, к солнцу. Она еще ускорилась. Вскоре земля уже была далеко внизу. Улицы и дома с каждой секундой уменьшались в размерах. Там, под полом будки, в бездне, безостановочно кишели муравьишки — люди и их машины.

Облака закрыли землю. Эд закрыл глаза и затрясся от предельного ужаса. Потом бессильно привалился к дверце будки.

Телефонная будка возносилась в небеса, оставляя землю далеко внизу.

Эд дико озирался во все стороны. Где я? Что происходит? Куда его несет?

Он стоял и ждал, крепко сжимая дверную ручку.

Служащий коротко кивнул.

— Да, это он. Мы нашли его. Тот самый проблемный субъект.

Эд Флетчер позволил себе оглянуться вокруг. Он находился в огромном помещении, стены которого скрывала неясная дымка. Перед ним стоял человек с кипой бумаг и гроссбухов, нервно поглядывавший на Эда через очки в стальной оправе. Беспокойный маленький остроглазый человечек в синем сержевом костюме с манишкой и накрахмаленным воротничком, на руке у него были часы, а на ногах — черные начищенные до блеска туфли. А перед человечком в исполинском кресле странной формы, скорее походившем на трон, безмолвно восседал старик. Он посмотрел прямо на Флетчера добрыми, усталыми голубыми глазами.

Флетчера на миг пронизало какое-то диковинное ощущение. Не страх. Нет. Какая-то вибрация, родственная ужасу, но смешанная и с восхищением.

— Где я? — спросил он осторожно. — Где это место?

Он все еще не пришел в себя после столь скоропостижного прибытия.

— Не задавай глупых вопросов! — тявкнул на него нервный человечек, стукнув кончиком карандаша по гроссбуху. — Ты будешь отвечать, а не спрашивать.

Старик шевельнулся. Повелительно поднял руку.

— Я буду говорить с субъектом наедине, — пробормотал он. Голос оказался низким и глухим, но каким-то странным образом его слова раскатились под сводами палаты и еще долго эхом отдавались в ушах Эда, переполняя его прежним восторженным ужасом.

— Наедине? — человечек попятился, не выпуская из рук своих бумаг и книг. — Да-да, разумеется.

Он бросил быстрый взгляд на Эда Флетчера.

— Я рад, что все наконец уладилось, и этот субъект заключен под стражу. Столько хлопот из-за какого-то там…

Мягко хлопнула дверь, и человечек исчез. Эд и Старик остались одни.

Старик сказал:

— Пожалуйста, садитесь. Располагайтесь поудобнее.

Эд поискал стул. Ему не сиделось. Он то вытаскивал пачку сигарет, то снова прятал ее в карман.

— Что-то не так? — поинтересовался Старик.

— Я начинаю понимать.

— Что же вы поняли?

— Ну как? Что я мертв.

Старик усмехнулся одними губами.

— Мертвы? Отнюдь нет. Вы… в гостях. Это неординарное событие, не скрою, но в силу определенных обстоятельств иного выхода у меня не оставалось. — Он подался вперед. — Мистер Флетчер, вы кое-что видели, не так ли?

— Да, — согласился Эд. — Я хотел бы узнать, что это было. Или как это случилось.

— В этом нет вашей вины. Вы стали жертвой бюрократической ошибки. Был допущен промах — не вами, но он затронул вас.

— Промах? — Эд нахмурился, не понимая, о чем идет речь. — Я… ничего себе. Я во что-то влез. Я видел такое, что не должен был видеть. Я видел все это насквозь.

— Верно, — кивнул Старик. — Вы увидели нечто такое, чего вам не было бы в норме позволено увидеть. Несколько элементов, которые не были учтены надлежащим образом. Субъекты, ставшие невольными очевидцами…

— Несколько элементов?

— Это официальный термин. Оставим это. Произошла ошибка. Мы надеемся ее исправить…

— Но там были люди, — прервал его Эд. — Люди превратились в пыль. Они были серыми, как мертвецы. Там все было серым: стены, лестницы, мебель. Все было безжизненное.

— Этот Сектор был подвергнут временной деэнергетизации. После этого бригада Бюро Корректировки смогла внести необходимые поправки.

— Поправки, — кивнул Эд. — Хорошенькое словечко. Когда я вернулся, все снова были живы. Но не совсем. Не до конца. Они все изменились.

— Корректировка завершилась в полдень. Полевая бригада окончила работу и реэнергетизировала Сектор.

— Реэнергетизировала, — прошептал Эд. — Я вижу.

— Вы должны были находиться на территории Сектора во время корректировки. Случилась досадная ошибка. Вас там не оказалось, но вы прибыли позже — прибыли, когда корректировка уже началась. Вы бежали, но затем вернулись на место происшествия. Вы видели то, чего не должны были видеть. Вы стали невольным свидетелем, а не участником корректировки. Если бы все пошло своим чередом, вы были бы откорректированы точно так же, как и все остальные.

У Эда на висках проступил пот, и он стер его. Зубы застучали друг о друга.

Он медленно прочистил горло и пискнул почти неслышным голосом, исполненным предчувствия беды:

— Я теперь понимаю. Я вижу всю картину происходящего. Меня должны были отредактировать точно так же, как и всех прочих. Но я что-то сделал не так.

— Точно. Произошла ошибка. Теперь она приобрела очень серьезный статус. Вы все это видели и много знаете. Вы не были скоординированы с новой конфигурацией.

— Господи, — пробормотал Эд. — Я… я никому не скажу. Я буду молчать. Вы можете на меня полагаться. Как и на всех, кто прошел корректировку. Вы только скажите, как мне себя вести.

Холодный пот катился по его спине.

— Но вы уже сказали, — заметил Старик осуждающим тоном.

— Я? — моргнул Эд. — Кому сказал?

— Жене.

Эд задрожал, его лицо побледнело.

— Да, правда.

— Ваша жена знает, — лицо Старика исказилось гневом. — Женщина. Вы же знаете, как легко они…

— Я не знал. — Эд трясся от ужаса. — Но теперь-то я знаю. Вы можете полагаться на меня. Считайте, что я откорректирован.

Взгляд древних голубых глаз пронзил его до мозга костей.

— Но вы пытались позвонить в полицию. Намеревались проинформировать власти.

— Но я же не знал, кто за всем этим стоит.

— Теперь знаете. Естественный порядок вещей нуждается в корректировке — то здесь, то там. Нам делегировано исключительное право осуществлять такие вмешательства. Работа наших сотрудников имеет жизненно важное значение.

Эд собрался с духом.

— Эта корректировка… Дуглас. Офис. Зачем все это? Я полагаю, что каждое такое изменение должно для чего-то предназначаться.

Старик склонил голову, и перед ним из теней сформировалась карта. Эд затаил дыхание. Края карты уходили во мрак. Он видел бесконечную паутину секторов, сеть из прямоугольников и линий, что их соединяли. Каждый прямоугольник был помечен определенным символом. Некоторые из них мигали синим светом. Свет то вспыхивал, то гас снова.

— Карта Секторов, — пояснил Старик с тяжелым вздохом. — Тонкая и сложная работа. Иногда мы сами мечтаем поработать в ином времени. Не в этом. Но кто-то должен делать эту работу. Для всеобщего блага. Для вашего блага.

— Перемены… они затронули наш Сектор?

— Ваша фирма занимается торговлей недвижимостью. Прежний Дуглас был сметливым человеком, но его здоровье и благосостояние неуклонно ухудшалось. Через несколько дней Дуглас получит предложение поучаствовать в сделке по застройке большого участка леса в западной Канаде. Это потребует от него значительных инвестиций, в размере, сопоставимом со всеми его капиталами. Старый, менее склонный к риску Дуглас мог бы отклонить это предложение. А это недопустимо. Он должен выкупить землю и вырубить лес. Только более молодой и амбициозный человек — каким является новая версия Дугласа — способен осуществить этот проект. Когда лес сведут, под ним обнаружатся останки древних людей — их заранее разместили там. Правительство Канады выкупит эту землю у Дугласа для научных целей. Найденные там предметы древней культуры привлекут всеобщий интерес антропологов. Так будет положено начало сложной цепочке событий. Ученые со всего мира съедутся в Канаду с тем, чтобы исследовать место раскопок. Антропологи из СССР, Польши и Чехии не смогут устоять перед соблазном. Впервые за много лет эти специалисты соберутся вместе. Исследования, которые проводились в отдельных странах, померкнут перед ценностью этих находок, которые станут общечеловеческим достоянием. Один из ведущих советских ученых завяжет приятельские отношения с бельгийским коллегой. Перед отъездом они согласятся сотрудничать — с ведома правительств своих стран, конечно. Круги на воде реальности будут расширяться. Еще большее число ученых по обе стороны железного занавеса примет участие в исследованиях. Будет основано новое научное общество. Ученые всего мира станут уделять все больше времени нуждам и проектам этой организации, а программы исследований, принятые в их родных странах, будут на краткое, но весьма существенное время отодвинуты в сторону. И угроза войны мало-помалу отступит. Теперь вы понимаете, что предпринятая нами корректировка жизненно важна. И она крепко-накрепко завязана на приобретение вашей фирмой участка канадской тундры с последующей расчисткой леса. Старый Дуглас мог бы и не пойти на столь рискованную сделку. Новый же Дуглас при участии обновленных, помолодевших сотрудников его фирмы возьмется за эту работу с энтузиазмом и приложит к ней все усилия. Так будет коваться цепь жизненно важных происшествий, расходящихся кругами по воде событий. В конечном счете, вы останетесь в выигрыше. Я допускаю, что наши методы могут показаться странными и грубыми. И даже непостижимыми. Но я заверяю вас: мы знаем, что делаем.

— Я знаю, — сказал Эд. — Теперь я знаю.

— Так что с вами делать? Вы знаете очень, очень много. Ни один субъект, ни один элемент не может обладать таким знанием. Пожалуй, мне стоило бы вызвать бригаду Бюро Корректировки прямо сейчас, но я…

В мозгу Эда промелькнуло жуткое видение: вихрящиеся серые облака, серые мужчины и женщины. Он содрогнулся.

— Постойте, — каркнул он. — Я все сделаю. Сделаю так, как вы скажете. Все. Только не надо меня деэнер… деэнергетизировать. — По его лицу текли крупные капли пота. — Пожалуйста!

Старик некоторое время размышлял.

— Впрочем, существует и альтернативная возможность разрешения проблемы.

— Правда? — спросил Эд быстро. — И в чем она заключается?

Старик произнес медленно, задумчиво:

— Если мы позволим вам вернуться, вы поклянетесь никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о том, что видели, узнали и пережили?

— Конечно! — воскликнул Эд, чувствуя предательскую слабость во всем теле. — Поклянусь всем, чем захотите!

— А ваша жена? Она не должна ничего узнать. Она должна пребывать в полной уверенности, что это была всего лишь кратковременная психотическая фуга с бегством от реальности.

— Она уже так и думает.

— Пусть думает так и дальше.

Эд дружелюбно улыбнулся.

— Я уверен, что она и в дальнейшем будет думать, что это было всего лишь краткосрочное умственное расстройство. Она никогда не узнает, что же в действительности происходило.

— Вы уверены, что вам удастся скрыть от нее правду?

— Да, — сказал Эд. — Да, я уверен.

— Хорошо.

Старик медленно покивал.

— Я отошлю вас восвояси. Но не говорите никому. — Он, казалось, вырос в размерах. — И… помните: если вы не сдержите своего слова, то в конце концов вернетесь ко мне. Ведь ко мне все возвращаются. Рано или поздно. Но ваша судьба будет особенно незавидной.

Эд вспотел.

— Я ей ничего не скажу, — повторил он. — Ничего. Обещаю. Я присмотрю за Рут. Не дам ей никакого повода вспоминать об этом.

Эда вернули домой на закате.

Он поморгал, приходя в себя после стремительного нисхождения с небес. Какое-то время он стоял на тротуаре, восстанавливая дыхание и равновесие. Потом пошел своей обычной дорогой.

Он открыл дверь и вошел в малоэтажный дом, наскоро оштукатуренный и выкрашенный зеленой краской. Рут выскочила ему навстречу с заплаканным лицом.

— Эд! — она обхватила его за шею и крепко сжала в объятиях. — Ты где был?

— Где я был? — пробормотал Эд. — Где я мог быть? В офисе, конечно.

Рут внезапно отстранилась.

— Неправда.

Где-то на периферии его сознания запульсировали тревожные сигналы.

— Ну конечно, правда. Куда же еще я мог…

— Я звонила Дугласу около трех. Он сказал, что ты ушел. Ты сбежал оттуда почти сразу же, как я ушла. Эдди!

Эд нервно похлопал ее по плечам.

— Не бери в голову, солнышко. — Он начал расстегивать плащ. — Все в порядке! Понятно? Все… в полном порядке.

Рут села на тахту и вдруг сморщила носик, пытаясь справиться с подступающим потоком слез.

— Если бы ты только знал, как я волновалась. — Она отшвырнула скомканный платочек и стала ломать руки. — Нет, так не пойдет. Я должна знать, где ты был.

Эд нехотя повесил плащ на вешалку и убрал его в шкаф. Потом подошел к жене и поцеловал ее. Губы Рут были холоднее льда.

— Я тебе все потом расскажу. Но, может, ты сперва что-то приготовишь? Я проголодался.

Рут пристально оглядела его и привстала с тахты.

— Ладно, я пойду приготовлю обед.

Но вместо этого она убежала в спальню и принялась демонстративно стягивать обувь и колготки. Эд не нашел ничего лучшего, чем последовать за ней.

— Я не хотел тебя понапрасну тревожить, — начал он осторожным тоном. — Но когда ты ушла, я понял, что ты была права сегодня.

Рут сняла юбку и блузку, повесила на плечики.

— В чем я была права?

— В том, что ты говорила обо мне. — Он заставил себя широко улыбнуться. — О том, что… что случилось.

Рут закончила развешивать одежду по плечикам и внимательно пригляделась к мужу, влезая в джинсы.

— Продолжай.

Вот и настала эта минута. Сейчас или никогда. Эд Флетчер приказал себе тщательно выбирать слова.

— Я понял, что все эти ужасные вещи были просто порождением моего собственного подсознания, — сказал он. — Ты была права, Рут. Полностью права. И я даже понял, что вызвало этот приступ безумия.

Рут натянула через голову хлопковую майку и тщательно заправила ее в джинсы.

— И что же стало причиной?

— Ну, я переутомился. Я слишком много работал.

— Слишком много работал?

— Мне нужен отпуск. У меня уже столько лет не было отпуска. Я не в состоянии был сосредоточиться на работе… и заснул средь бела дня таким крепким сном, каким не спал никогда в жизни.

Он постарался произнести эти слова совершенно спокойно, хотя у него душа ушла в пятки.

— Мне нужно съездить… в горы. Порыбачить. Или… — Он отчаянно рылся в памяти. — Ну или… или…

Рут подошла к нему вплотную.

— Эд! — резко сказала она. — Посмотри мне в глаза!

— В чем дело?

Он начал паниковать.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Я не о том спрашивала. Где ты был этим вечером?

Усмешка Эда померкла.

— Я тебе уже говорил. Я решил прогуляться. Ясно? Прогуляться. Подумать о том, что со мной творится.

— Не смей мне врать, Эдди Флетчер! Я в состоянии разобраться, говоришь ты правду или бессовестно лжешь!

Новые слезы брызнули из глаз Рут, ее грудь заходила ходуном под тонкой тканью.

— Я не такая дура, чтобы в это поверить! На прогулку он ходил, видите ли!

Эд почувствовал слабость в ногах, с него ручьем лил пот. Он беспомощно отступил к двери.

— Ты это о чем?

Черные глаза Рут сверкнули гневом.

— Да полно тебе! Я хочу знать, где ты был на самом деле! Скажи! Я правда хочу знать, что с тобой в действительности произошло!

Эда обуял страх. Его решимость таяла, как свечной воск. Все опять пошло не так.

— Дорогая, я всего лишь…

— Скажи мне правду! — Острые ноготки Рут впились в его руку. — Я хочу знать, с кем ты был и где ты был!

У Эда отвисла челюсть. Он попытался улыбнуться, но не смог.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Все ты понимаешь! Где ты был? Куда ходил! Я все равно узнаю, лучше скажи.

Выхода не было. Он понимал, что не сможет утаить правду от нее. В отчаянии он взмолился: дайте мне время! Если бы он только сумел ее успокоить, направить ее мысли на что-нибудь постороннее. Если бы только ее что-то отвлекло, он бы сумел придумать историю получше. Время. Нужно немножко больше времени.

— Рут, ты хочешь сказать, что…

И тут из темного двора донесся, эхом отражаясь от стен, пронзительный собачий лай. Рут повернулась на звук.

— Это, наверное, Добби. Значит, кто-то пришел.

В дверь позвонили.

— Оставайся здесь, я сейчас приду. — Рут выбежала из комнаты и направилась к парадной двери. — Вот черт. — Она распахнула дверь.

— Добрый вечер! — Внутрь сноровисто, широко улыбаясь Рут, прошмыгнул молодой человек, навьюченный какими-то сумками и тюками. — Я представляю компанию, оказывающую эксклюзивные клининговые услуги.

Рут сердито посмотрела на него.

— У нас сейчас совсем нет времени, мы как раз собирались садиться ужинать.

— О, поверьте, это не отнимет у вас много времени. — Молодой человек вытащил из какой-то сумки вакуумный пылесос, издававший жуткий металлический лязг. Затем он развернул иллюстрированную брошюру большого формата, повествовавшую о необыкновенных возможностях этого устройства.

— Если вы согласитесь немного подождать, пока я подключу пылесос к сети…

Действуя с необыкновенной целеустремленностью, молодой человек отключил от сети телевизор, воткнул в розетку вилку от пылесоса и оттащил в сторону стулья.

— …а теперь позвольте для начала продемонстрировать вам действие специальной насадки для чистки штор и обоев. — Индикатор питания пылесоса слабо замерцал. Молодой человек присоединил к пылесосу шланг и сопловидную насадку. — Теперь я попрошу вас сесть и проследить за тем, как работает каждая из этих крайне удобных в быту насадок. — Его задорный, полный счастья голос перекрывал даже рев пылесоса. — Как видите…

Эд Флетчер опустился на кровать и обмяк всем телом. Он порылся в карманах и нашел там пачку сигарет. Трясущимися руками вытянув одну из них, он закурил и с облегчением прислонился к стене.

Он посмотрел куда-то вверх и постарался придать своему лицу благодарное выражение.

— Спасибо вам, — сказал он тихо. — Спасибо. Я думаю, мы тут что-нибудь придумаем. Большое вам спасибо.

1954

Перевод Incanter

Планета, которой не было
(The Impossible Planet)

— Она все стоит, капитан, — обеспокоенно сказал Нортон. — Придется вам с ней поговорить.

— Что ей нужно?

— Хочет купить билет. Кстати, она абсолютно глуха. Стоит там столбом и смотрит, смотрит… От ее взгляда у меня просто мороз по коже.

Капитан Эндрюс медленно поднялся.

— Ладно, пригласите ее сюда.

— Спасибо.

Нортон выглянул в коридор. Было слышно, как он кому-то сказал:

— С вами будет говорить капитан. Входите.

Какое-то движение снаружи. Блеск металла. Отодвинув в сторону бортовой сканер, капитан ждал, стоя у главного пульта.

— Сюда. — Нортон вернулся в центральный пост. — Сюда, пожалуйста.

Следом за Нортоном показалась сухонькая маленькая старушка. Ее бережно поддерживал под руку высокий, сверкающий робот-слуга. Огромный робот и миниатюрная старая женщина медленно вошли в центральный пост и остановились.

— Вот ее метрика. — Нортон положил документ на штурманский стол и с благоговением добавил: — Она с Риги-Два, и ей триста пятьдесят лет. Одна из старейших людей с «продленной жизнью».

Эндрюс, не торопясь, листал метрику. Старая женщина терпеливо ждала, пристально глядя перед собой выцветшими, бледно-голубыми, как старинный фарфор, глазами.

— Ирма Винсент Гордон, — прочел Эндрюс вслух. — Правильно?

Старуха не ответила.

Госпожа ничего не слышит, сэр, — подсказал робот.

Эндрюс кашлянул и вернулся к метрике. Ирма Гордон была из числа первых поселенцев, высадившихся в системе Риги. Место рождения не установлено. Скорее всего, она появилась на свет на борту досветового транспортного корабля. Капитана охватило чувство благоговейного изумления. Такая маленькая старушка. Сколько же ей пришлось повидать за столь долгую жизнь!

— Мадам желает совершить путешествие? — спросил он робота.

— Да, сэр. Миссис Гордон приехала сюда из дома, чтобы приобрести билет.

— Она в состоянии выдержать космическое путешествие?

— Сюда, на Фомальгаут-Девять, она прилетела из системы Риги.

— Куда она хотела бы отправиться?

— На Землю, сэр, — просто сказал робот.

— На Землю?! — У Эндрюса отвисла челюсть. Он даже выругался от растерянности. — Вы уверены?

— Она хотела бы совершить путешествие на планету Земля, сэр.

— В самом деле? — подал голос Нортон. — Да она выжила из ума!

Упершись кулаком в пульт, Эндрюс объявил:

— Мадам, мы не можем продать вам билет на Землю.

— Она не слышит вас, сэр, — повторил робот.

Эндрюс схватил лист бумаги и написал печатными буквами: «ПРОДАТЬ БИЛЕТ НЕЛЬЗЯ».

Он выставил лист перед собой. Старуха медленно прочитала, и ее губы задергались.

— Почему нельзя? — спросила она наконец. Голос был слабый и безжизненный, словно шорох сухой травы.

В ответ Эндрюс нацарапал: «ТАКОЙ ПЛАНЕТЫ НЕТ».

И безжалостно приписал: «ЗЕМЛЯ — МИФ. НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛА».

Старуха отвела поблекшие глаза от надписи и вперила взгляд в Эндрюса; ее лицо ничего не выражало. Капитану стало не по себе. Лоб стоящего рядом Нортона тоже заблестел от проступившей испарины.

— Ч-черт… Избавьтесь от нее, капитан, пока она нас не сглазила.

— Нельзя ли ей объяснить, — обратился Эндрюс к роботу, — что нет такой планеты — Земля? Это доказано совершенно точно. Никакой планеты-пра-родительницы не существует в природе. Ученые пришли к единодушному выводу, что человечество зародилось одновременно по всей…

— Госпожа хочет совершить путешествие именно на планету Земля, — настойчиво повторил робот. — Миссис Гордон уже триста пятьдесят лет, недавно ей отменили поддерживающие средства, и увидеть Землю — ее последнее делание.

— Но это же планета-миф, планета-легенда!.. — От негодования Эндрюс даже задохнулся.

— Сколько? — прошелестела старуха. — Сколько?..

— Нисколько! — выкрикнул Эндрюс. — He-ту та-кой…

— Мы готовы заплатить тысячу абсолютов, — сказал робот.

Эндрюс мгновенно стих.

— Тысячу абсолютов? — прошептал он, бледнея от изумления.

— Так сколько? — повторила старуха, — Сколько?

— Этого будет достаточно? — осведомился робот.

Судорожно сглотнув, Эндрюс хрипло выдохнул:

— Конечно.

— Капитан! — запротестовал Нортон. — Вы спятили? Мы оба прекрасно знаем, что такой планеты просто нет! Как же вы, черт возьми, собираетесь?..

— Ничего, справимся, — Трясущимися пальцами Эндрюс застегнул китель. — Доставим хоть к черту на рога, раз ей так хочется. Объясните миссис Гордон, — повернулся он к роботу, — что за тысячу абсолютов мы будем рады устроить ей путешествие на планету Земля. Идет?

— Договорились, — ответил робот. — Миссис Гордон копила на это путешествие не один десяток лет. Тысячу абсолютов наличными она вручит вам немедленно.

— Капитан!.. — не унимался Нортон. — За эту авантюру вы можете получить двадцать лет. В лучшем случае с вами расторгнут договор, вас лишат лицензии, вам…

— Помолчите, — резко приказал Эндрюс и защелкал тумблерами на главном пульте.

Через минуту заработали двигатели, и вскоре огромный корабль был уже в глубоком космосе.

Капитан нажал клавишу дальней связи.

— Соедините меня с главным архивом на Центавре-Два.

— Даже за тысячу абсолютов вы не сможете ее туда доставить, — упрямо повторил Нортон. — И никто не сможет. Землю пытались искать из поколения в поколение. Космические зонды обследовали все древние планеты в радиусе…

Раздался сигнал вызова.

— Говорит Центавр-Два, главная база данных.

Нортон схватил Эндрюса за плечо.

— Капитан! Даже за две тысячи абсолютов…

— Мне требуются, — сказал Эндрюс в микрофон, — все данные, касающиеся планеты Земля, легендарной колыбели человечества.

— Точные данные отсутствуют, — последовал бесстрастный ответ. — Объект отнесен к разряду маловероятных.

— Как насчет недостоверных описаний?

— Большая часть преданий о планете Земля утеряна во время Ригидно-Центаврийской войны, разразившейся в последний год Восьмого цикла. Сохранились разрозненные фрагменты информации, в которых Земля описывается либо как окруженная кольцами гигантская планета с тремя лунами, либо как сверхплотная планета с одной луной, либо как первая планета в системе белого карлика в созвездии…　

— Какие же легенды наиболее распространены?

— Весь сохранившийся фольклор был собран и систематизирован Моррисоном в сто втором году Девятого цикла. Согласно его исследованиям, в большинстве случаев мифическая прародина человеческой расы представляет собой малую планету с единственным спутником — третью из девяти в системе желтого солнца. Во всех остальных случаях Моррисон констатировал значительные расхождения с…

Понятно. Значит, третья планета с одной луной в системе звезды с девятью планетами, — повторил Эндрюс и завершил сеанс связи.

— Ну и что теперь? — скептически спросил Нортон.　Она наверняка знает все легенды о Земле. — Эндрюс вскочил на ноги. — Поэтому я немедленно начинаю вычисления.

— Что вы задумали, капитан?

Эндрюс раскрыл карту звездного неба, полистал атлас и включил сканер. Через минуту навигационная перфокарта была готова. Капитан выхватил ее из податчика счетной машины и зарядил в автопилот.

— Система Эмфора, — задумчиво проговорил Эндрюс.

— Почему именно Эмфор? — не понял Нортон.

— В атласе около сотни систем с девятью планетами, где у третьей — одна луна. Ближайшая к нам — система Эмфора. Поэтому мы направляемся туда.

— Все равно не понимаю, — возразил Нортон. — Это необитаемая сырьевая система. На Эмфоре-Три нет даже радиомаяка.

Капитан Эндрюс натянуто улыбнулся.

— Эмфор-Три — третья планета из девяти в системе обычного желтого солнца, и у него только одна луна. Это все, что сообщают легенды о местоположении Земли. Или вы думаете, что бабушке известно больше?

— Понятно, — медленно проговорил Нортон. — Кажется, я начинаю улавливать.

С околопланетной орбиты они смотрели на Эмфор Три. Под ними в дымке редких облаков вращался тусклый красный шар. Обожженная, изъеденная эрозией поверхность суши кое-где прерывалась глянцевитыми серыми пятнами — жалкими остатками древних морей. Полуразрушенные горные хребты торчали изломанными зубцами. Голые каменистые равнины были испещрены крупными и мелкими кратерами, отчего вся планета казалась покрытой язвами.

Нортон скривился от отвращения.

— Вы только посмотрите, разве может быть здесь что-нибудь живое?　Вот не думал, что планета так сильно разрушена. — Эндрюс нахмурился и направился к автопилоту. — Где-то на этой широте находится автоматизированная посадочная площадка. Попробую с ней связаться.

— Хотите сказать, что эта адская пустыня обитаема?

— Когда-то здесь существовала небольшая колония, но торговля пришла в упадок, и большинство колонистов вымерли или перебрались в другие края. — Эндрюс заглянул в атлас. — Время от времени сюда заходят грузовые суда. После Ригиано-Центаврийской войны сведения об этом регионе Галактики весьма туманны и противоречивы.

В коридоре раздались громкие металлические звуки. В сопровождении сверкающего робота в центральный пост вошла миссис Гордон. Она выглядела крайне взволнованной.

— Капитан! Это… это Земля там внизу?!

— Да — кивнул Эндрюс.

Робот подвел миссис Гордон к экрану внешнего обзора. Морщинисто лицо старой женщины дрогнуло.

— Я не верю, что это Земля. Это… это невозможно!

Нортон бросил на капитана колючий взгляд.

— Да нет же, это Земля, — сказал Эндрюс, стараясь не смотреть на помощника. — Скоро взойдет Луна.

Не отвечая, старуха снова повернулась к иллюминатору.

Эндрюсу тем временем удалось обнаружить посадочную площадку, и он включил автопилот. Транспорт вздрогнул, отработал тормозными двигателями и, захваченный посадочным лучом, стал постепенно снижаться.

— Начинаем посадку. — Капитан тронул за плечо миссис Гордон.

— Она не слышит вас, сэр, — терпеливо напомнил робот.

— Ничего, зато она все видит, — буркнул Эндрюс.

Изъязвленная, покрытая страшными шрамами и следами разрушений поверхность Эмфора Три приближалась. Корабль миновал облачный слой и начал маневрировать над широкой обезображенной равниной.

— Что здесь произошло? — спросил Нортон. — Война?

— Война плюс неконтролируемая добыча ископаемых. К тому же планета очень старая. Круглые кратеры — это, видимо, воронки от взрывов, вытянутые котлованы — открытые горные выработки. Похоже, планету ободрали чуть не до самой мантии — выбрали все, что могло иметь хоть какую-нибудь ценность.

Внизу промелькнул полуразрушенный горный хребет — корабль приближался к побережью обмелевшего океана. Вдоль всей береговой линии насколько хватало глаз громоздились гигантские отвалы пустой породы и гниющих останков. Дальше лениво плескалась темная, покрытая грязной пеной и толстым слоем плавающего мусора вода.

— Почему она такая? — неожиданно спросила миссис Гордон, и по ее лицу скользнула тень сомнения. — Почему?!

— Что вы имеете в виду? — настороженно поинтересовался Эндрюс.

— Я ничего не понимаю… — Старая женщина с недоумением глядела на расстилающуюся под ними поверхность планеты. — Она не должна быть такой. Земля — зеленая. Зеленая и цветущая. Голубая вода и… — Ее голос упал до испуганного шепота. — Почему?

Эндрюс схватил первый попавшийся листок и написал: «ПРОМЫШЛЕННАЯ ЭКСПЛУАТАЦИЯ СЫРЬЕВЫХ РЕСУРСОВ ИСТОЩИЛА ПЛАНЕТУ».

Миссис Гордон внимательно прочла текст, и губы ее задрожали; худенькое высохшее тело передернулось в мучительной конвульсии.

— Истощена… — Голос женщины стал пронзительным. — Она не должна быть такой! Она не нужна мне такая!

Робот бережно взял ее под руку.

— Госпоже лучше прилечь. Я отведу миссис Гордон в каюту. Будьте добры, сообщите, когда закончится посадка.

— Да, конечно. — Эндрюс неловко кивнул.

Робот хотел увести старую женщину, но она крепко вцепилась в поручень под иллюминатором. Ее лицо исказила гримаса страха и замешательства.

— Здесь что-то не так! — с болью выкрикнула миссис Гордон. — Почему она такая? Почему?!

Робот осторожно вывел старую женщину в коридор. Герметичная дверь отсекла ее пронзительный крик.

Эндрюс с облегчением вздохнул.

— О боже… — Дрожащими руками он достал сигарету и закурил. — Ну и шуму от нее.

— Садимся, — бесстрастно сказал Нортон.

Резкий, холодный ветер обрушился на капитана и помощника, как только они со всеми предосторожностями выбрались из шлюза наружу. В воздухе сильно пахло чем-то сернисто-едким. Порывы ветра швыряли в лицо тучи песка и соли.

В полумиле от места посадки начиналось море. Оттуда доносился медленный, тягучий шорох волн. Потом над их головами, беззвучно взмахивая широкими крыльями, пронеслись несколько птиц.

— Дьявольски унылое место, — пробормотал Эндрюс.

— Да уж, — сказал Нортон. — Хотел бы я знать, о чем сейчас думает старая леди?

Оба обернулись. По трапу медленно спускалась старая миссис Гордон, которую заботливо поддерживал сверкающий робот. Женщина двигалась неуверенно, часто останавливаясь, пронзительный ветер словно кнутом хлестал ее хрупкое тело. В какое-то мгновение миссис Гордон пошатнулась, но, удержав равновесие, решительно шагнула вперед и сошла с трапа на неровную площадку.

Нортон покачал головой.

— Она плохо выглядит. Это все воздух. И ветер.

— Вижу. — Эндрюс подошел к миссис Гордон и роботу. — Как она?

— У нее слабость, сэр.

— Капитан… — прошептала старая женщина.

— Да?

Вы должны сказать мне… это действительно Земля?　

Она внимательно смотрела на его губы.　

Вы можете поклясться, что это она? Вы клянетесь?! — почти выкрикнула она.

— Это Земля! — раздраженно ответил Эндрюс. — Я вам уже говорил… Конечно, это Земля.

— Она не похожа на Землю, капитан. — Миссис Гордон, казалось, была в панике. — Совсем не похожа! Это правда Земля?..

— ДА!!!

Ее блуждающий взгляд задержался на океане. Странное выражение промелькнуло на измученном лице старой женщины; в поблекших глазах вдруг зажегся огонек.

— Это море?.. Я хочу посмотреть.

Эндрюс повернулся к Нортону:

— Возьмите катер, свозите ее туда.

— Я? — Нортон зло сощурился.

— Это приказ.

— Слушаюсь.

Нортон нехотя побрел к кораблю. Эндрюс угрюмо закурил и стал ждать. Вскоре из грузового люка выскользнул легкий десантный катер.

— Можете показать ей все, что она захочет осмотреть, — сказал Эндрюс роботу. — Нортон вас отвезет.

— Спасибо, сэр. Миссис Гордон будет вам очень признательна. Всю жизнь госпожа мечтала побывать на Земле. Об этой планете она слышала еще от своего деда, который, как она говорила, родился здесь много лет назад. Как вы знаете, миссис Гордон очень стара. Она — последняя из своего рода…

— Но ведь Земля… — Эндрюс прикусил язык. — Я хотел сказать, что…

— Да, сэр. — Робот кивнул. — Но госпожа очень стара. И она ждала многие годы.

Робот повернулся к старой леди и бережно повел ее к катеру. Эндрюс мрачно смотрел им вслед, тер подбородок и хмурился.

— О’кей, — донесся из кабины голос Нортона, и робот помог старушке подняться на борт.

Входной люк закрылся.

Через минуту катер уже мчался над засыпанной шлаком солончаковой равниной в сторону угрюмого океана.

Нортон и капитан Эндрюс беспокойно расхаживали вдоль берега. Ветер нес мелкую соленую пыль и запах гниющих отбросов, скопившихся на отмелях. В сгущающихся вечерних сумерках неясно темнела вдали окутанная испарениями гряда холмов.

— Продолжайте, — сказал Эндрюс. — Что было дальше?

— Это все… Она выбралась из катера. С роботом, естественно. Я остался в кабине. Они долго стояли и смотрели на океан, потом старая леди отослала робота обратно…

— Зачем?

— Не знаю. Хотела побыть в одиночестве, наверное. Некоторое время она оставалась совершенно одна, все смотрела на воду. Потом поднялся ветер и… Я даже не заметил, как это произошло. Внезапно она как-то странно обмякла и упала прямо на кучу мусора.

— Что было дальше?

— Пока я сообразил, что к чему, робот выскочил из люка, бросился к ней и поднял на руки. Секунду постоял и вдруг двинулся к воде. Я закричал и поспешил к ним, но робот зашел в воду и пропал из виду. Должно быть, погрузился в грязь и отбросы… — Нортон содрогнулся. — Вместе с ней.

Эндрюс яростно отбросил сигарету. Подхваченная ветром, та покатилась назад, светясь красным огоньком и разбрасывая искры.

— Что-нибудь еще?

— Больше ничего. Все случилось в считаные секунды. Только что она стояла, глядя на воду, потом вдруг задрожала, как сухая ветка на ветру… В ней словно что-то сломалось, а робот… Он подхватил ее и исчез в воде раньше, чем я успел сообразить, что происходит.

Небо совсем потемнело. Огромные облака, состоящие из тлетворных ночных испарений и частиц пепла и пыли, то и дело заслоняли тусклые звезды. Над горизонтом безмолвно пронеслась стая огромных птиц.

Потом над грядой разрушенных холмов поднялась больная, распухшая луна — изжелта-бледная, точно старый пергамент.

— Возвращаемся на корабль, — решил Эндрюс. — Мне здесь не нравится.

— Я никак не могу понять, что произошло. Конечно, она была стара, но… — Нортон сокрушенно покачал головой.

— Ветер. Ветер принес радиоактивные токсины. Я навел справки на Центавре-Два. Война опустошила эту планету, превратила ее в смертоносные руины.

— Значит, нам не придется…

— Нет, нам не придется за это отвечать. — Капитан немного помолчал. — И ничего объяснять тоже. Все очевидно. Каждый, кто попадает сюда, очень сильно рискует. Тем более такая старая женщина…

— Эта старая женщина могла бы сюда и не попасть, — с горечью возразил Нортон.

Эндрюс не нашелся что ответить. Он шел, опустив голову и засунув руки в карманы. Нортон угрюмо шагал следом. Луна, выйдя из-за облачной дымки, засияла с удвоенной силой.　

— Кстати, — донесся до Эндрюса сдержанно-холодный голос Нортона, — это мой последний рейс на вашем судне. Два часа назад я подал рапорт о переводе.

— Вот как?

— Я решил, что должен поставить вас об этом в известность, сэр. Мою долю денег миссис Гордон можете оставить себе.

Эндрюс вспыхнул и ускорил шаг, обогнав Нортона. Смерть старой женщины потрясла и его. Он снова закурил, но тут же выбросил сигарету.

Черт возьми, это не его вина. Она была очень стара. Триста пятьдесят лет! Глухая и дряхлая. Сухой лист, унесенный ветром. Ядовитым ветром, овевающим изуродованное лицо мертвой планеты.

Убитой планеты — планеты, на которой остались только соль, шлак, руины да рваная гряда рассыпающихся холмов. И еще тишина. Вечная тишина. Только вой ветра и тяжелый шорох отравленной воды. И зловещие птицы в небе.

Среди соленого шлака у него под ногами что-то тускло блеснуло, отражая бледный свет луны.

Эндрюс наклонился и пошарил в темноте; его пальцы нащупали что-то твердое. При лунном свете он разглядел на ладони маленький металлический кружок.

— Странно… — пробормотал он.

О своей находке капитан вспомнил лишь в глубоком космосе, когда корабль лег на обратный курс к Фомальгауту.

Поднявшись из кресла перед главным пультом, Эндрюс стал обшаривать карманы.

Покрытый окислами тонкий металлический диск казался очень древним. Эндрюс поплевал на него и тер до тех пор, пока на металле не проступил какой-то слабый рельеф. Больше ничего. Он перевернул диск. Что это? Прокладка? Жетон? Монета?

На обратной стороне Эндрюс разглядел какую-то надпись. Буквы — если это были буквы — казались совершенно незнакомыми. Какая-то древняя забытая письменность… Он поднес диск к свету.

Е PLURIBUS UNUM[3]

Эндрюс пожал плечами, швырнул древний кусочек металла в мусоросборник и снова вернулся к картам звездного неба и к мыслям о доме…

1953

Перевод А.Мясникова

Самозванец
(Impostor)

— Я собираюсь взять отпуск, — сказал жене за завтраком Спенс Олхэм. По-моему, я его заслужил. Десять лет — достаточный срок.

— А как же Проект?

— Войну выиграют и без меня. Особой опасности старушка Земля не подвергается. — Олхэм закурил. — Знаешь, как я хотел бы провести отпуск? Взять палатку и отправиться в лес за город, где мы были в тот раз. Помнишь? Когда я нашел ядовитый гриб, а ты чуть не наступила на гремучую змею.

— Саттон-Вуд? — Мэри убирала со стола. — Эти леса сгорели несколько недель назад. Я думала, ты знаешь. Внезапный пожар.

Олхэм поник.

— Что же, они даже не попытались выяснить причину? — Он скривил губы. Всем на все стало наплевать. Все помешались на войне. — Когда он вспомнил о Пришельцах, о кораблях-иглах, челюсти его сжались.

— А как же иначе?

Олхэм кивнул. Мэри, разумеется, права. Маленькие черные корабли из созвездия Альфа Центавра легко, как беспомощных черепах, обходили космические крейсеры землян, и только у самой планеты встречались с защитным полем, созданным в лабораториях фирмы «Вестингауз». Поле, укрывшее сначала крупнейшие города Земли, а затем и всю планету, остановило продвижение Пришельцев.

Но чтобы выиграть воину, требовалось мощное наступательное оружие. Все лаборатории день и ночь безостановочно работали над его созданием. На это были нацелены все проекты, в том числе и тот, над которым работал Олхэм, оказавшийся к цели ближе других.

Достав из шкафа пиджак. Олхэм вышел на крыльцо. Вот-вот должна была появиться «шлюпка», которая доставляла его в лабораторию Проекта.

— Надеюсь, Нельсон не опоздает. — Олхэм взглянул на часы.

— Да вот он, — сказала Мэри, всматриваясь в просвет между домами.

Олхэм открыл дверцу, забрался в приземлившуюся — «шлюпку» и со вздохом уселся в кресло. Рядом с Нельсоном сидел пожилой человек.

— Майор Петерс, — представил его Нельсон.

Корабль рванулся в небо.

— По-моему, я вас раньше в лаборатории не видел, — сказал Олхэм.

— Нет, я не участвую в Проекте, — ответил Петерс, — но я знаю, чем вы занимаетесь. Я работаю совсем в другой области… Вообще-то, я сотрудник службы безопасности.

— Вот как? — Олхэм поднял брови. — Противник проник в наш район?

— Собственно говоря, я приехал сюда из-за вас, Олхэм.

Олхэм был озадачен.

— Из-за меня? Что случилось?

— Я здесь для того, чтобы арестовать вас как шпиона Пришельцев. Нельсон!..

В ребра Олхэму уперся пистолет. Нельсон был бледен, руки его тряслись. Он сделал глубокий вдох.

— Ликвидируем его сейчас? — прошептал он Петерсу. — По-моему, его надо убить сразу. Ждать нельзя.

Олхэм оторопело уставился на своего друга, открыл рот, но не смог произнести ни слова. Он почувствовал тошноту, закружилась голова.

— Я не понимаю, — пробормотал он.

В этот момент корабль начал набирать высоту, устремляясь в космос. Исчезали из виду здания Проекта.

— Подождем, — произнес Петерс. — Мне надо задать ему несколько вопросов.

Олхэм тупо глянул в иллюминатор, за которым сияли звезды.

— Арест произведен, — сообщил Петерс по видеопередатчику. На экране появилось лицо начальника службы безопасности. — Все в порядке.

— Осложнения?

— Никаких. Он сел в корабль, ничего не подозревая. Мое присутствие его не насторожило.

— Где вы находитесь?

— Минуем защитное поле. Движемся на максимальной скорости. Думаю, что самое сложное позади.

— Я хочу взглянуть на него, — сказал начальник секретной службы.

Он уставился на Олхэма, который сидел с отсутствующим взглядом, сложив руки.

— Вот он, значит, какой. — Он оглядел Олхэма. Тот молчал. Наконец, начальник кивнул Петерсу. — Достаточно. — На его лице появилось выражение легкой брезгливости. — Я видел все, что хотел. Ваша работа будет отмечена… Но есть ли вероятность, что…

— Вероятность есть, но она невелика. Как я понимаю, нужна кодовая фраза. В любом случае, придется рисковать.

— Я сообщу базе на Луне, что вы приближаетесь.

— Не надо, — сказал Петерс. — Я посажу корабль за пределами базы. Зачем рисковать?

— Действуйте, как считаете нужным. — Когда начальник службы безопасности вновь взглянул на Олхэма, глаза его блеснули. Затем изображение померкло, и экран погас.

Нельсон ерзал в соседнем кресле.

— По-моему, это надо сделать сейчас, — сказал он. — Я бы все отдал, только чтобы это скорее закончилось.

— Успокойтесь, — ответил Петерс. — Принимайте управление, мне надо с ним поговорить.

Он уселся рядом с Олхэмом, взглянул ему в глаза. И внезапно протянул руку, легко дотронувшись до щеки Олхэма.

Олхэм молчал. «Если бы только я мог известить Мэри, — думал он. Только бы дать ей знать». Он оглядел кабину. Как? Видеосвязь? Нельсон навис над панелью приборов, держа в руке пистолет. Ничего сделать нельзя. Олхэм был в ловушке.

Но почему?

— Слушайте, — обратился к нему Петерс. — Я хочу задать вам несколько вопросов. Вы слышали, куда мы направляемся, — на Луну. Через час мы сядем в пустынной местности, и вами сразу же займется специальная группа. Вы будете уничтожены. Вы это понимаете? — Он взглянул на часы: — Через два часа вас не станет.

Олхэм очнулся от забытья.

— Скажите, что я сделал.

— Конечно, скажу, — кивнул Петерс. — Два дня назад мы получили сообщение о том, что кораблю Пришельцев удалось проникнуть сквозь защитное поле. Корабль высадил шпиона в виде гуманоидоподобного робота, который должен был уничтожить определенного человека и занять его место.

Петерс хладнокровно взглянул на Олхэма.

— Внутри робота находится термоядерная бомба. Наш агент не знает, каков механизм ее детонации, но он предполагает, что это кодовая фраза или группа слов. Робот должен занять место убитого человека, ходить на работу, общаться с окружающими. Он абсолютно идентичен этому человеку. Отличить его невозможно.

Олхэм побледнел.

— Робот должен был занять место Спенса Олхэма, высокопоставленного сотрудника центральной лаборатории Проекта. Поскольку работы приближаются к завершающей стадии, присутствие живой бомбы в самом сердце Проекта…

Олхэм уставился на свои руки. «Но Олхэм — это я!»

— После того, как робот обнаружил и убил Олхэма, занять его место было несложно. Предположительно, робот покинул корабль восемь дней назад. Подмена, вероятно, произошла в конце прошлой недели, когда Олхэм гулял в горах.

— Но Олхэм — это я. — Он повернулся к Нельсону, сидевшему у панели приборов. — Ты разве не узнаешь меня? Мы знакомы двадцать лет. Помнишь, как мы вместе учились в колледже? — Он поднялся из кресла. — В университете мы жили в одной комнате!

— Не подходи ко мне! — прорычал Нельсон. — Я не хочу этого слышать. Ты убил его! Ты… машина!

Олхэм взглянул на Нельсона.

— Ты ошибаешься. Я не знаю, что произошло, но робот не нашел меня. Что-то не сработало. Может быть, корабль потерпел крушение. — Он повернулся к Петерсу. — Я — Олхэм. Я это знаю. Подмены не произошло. Я тот же, кто и был. Это можно проверить. Верните меня на Землю. Проведите рентген, неврологическое обследование, все, что хотите. Вероятно, можно найти корабль, потерпевший крушение.

— После того, как робот убил Олхэма, — произнес Петерс, — и имплантировал себе сигналы его мозга, воспринял его личность, он забыл о том, что был роботом. Суть в том, что он должен выглядеть, как Олхэм, обладать его интересами, выполнять его работу. Но одно отличие все-таки есть. Внутри робота находится термоядерная бомба, которая взорвется после кодовой фразы. Вот почему мы везем вас на Луну. Там вас разберут и вынут бомбу. Возможно, она взорвется, но там это уже не будет иметь значения.

Олхэм медленно сел.

— Скоро мы будем на месте, — сказал Нельсон.

Олхэм откинулся в кресле, лихорадочно размышляя, пока корабль опускался на планету. На них надвигалось безжизненное, в оспинах, лицо луны. Что можно сделать? В чем спасение?

— Приготовиться, — сказал Петерс.

Через несколько минут он будет мертв. Внизу он заметил небольшую точку, какое-то здание. В здании его ждут стеры, которые раскромсают его на части. Не обнаружив бомбы, они, вероятно, удивятся и поймут, что ошиблись, но будет поздно.

— Посадка, — сказал Петерс. Корабль медленно опустился, подскочив на жесткой поверхности. Наступило молчание.

Нельсон принялся торопливо надевать скафандр.

— А что с ним? — Он указал на Олхэма. — Ему скафандр не нужен?

— Нет, — покачал головой Петерс. — Роботы, наверное, не нуждаются в кислороде.

Группа захвата вплотную приблизилась к кораблю и остановилась в ожидании. Петерс махнул им рукой:

— Пошли!

— Если вы откроете дверь, — сказал Олхэм, — я умру. Это будет убийство.

— Открывайте дверь, — произнес Нельсон. И протянул руку к запору.

Олхэм увидел, как пальцы Нельсона сжались на металлической рукоятке. Через мгновение дверь откроется, воздух из корабля рванется наружу. Олхэм умрет, и они сразу поймут свою ошибку. Наверное, в другое время они бы действовали по-иному, но сейчас все напуганы, все только и заняты тем, как бы найти очередную жертву.

Его убивают потому, что не желают искать доказательства его невиновности. Не хватает времени.

С Нельсоном они дружили много лет. Вместе ходили в школу. На свадьбе у Нельсона он был свидетелем. И вот теперь Нельсон готов убить его. Такие времена. Возможно, именно так вели себя люди во время чумных эпидемий. Возможно, и тогда убивали без колебаний, без доказательств, по одному лишь подозрению.

Он не винил их: они лишь представители военной бюрократической машины, которая действует в точном соответствии с инструкцией. Но он должен был сохранить свою жизнь. В конце концов, ради них же, ибо для Земли он представляет немалую ценность. Что же можно сделать? Что? Он огляделся.

— Вы правы, — внезапно произнес Олхэм. — Мне не нужен воздух. Открывайте дверь.

Нельсон и Петерс остановились, глядя на Олхэма с тревожным изумлением.

— Давайте же, открывайте дверь. Мне все равно. — Олхэм сунул руку во внутренний карман пиджака. — Интересно, как далеко вы двое успеете убежать.

— Убежать?

— Вам осталось жить 15 секунд. — Он пошевелил пальцами под тканью пиджака. Затем расслабился, слегка улыбаясь. — Вы ошиблись только в одном — в ваших рассуждениях о кодовой фразе. 14 секунд…

Из шлемов скафандров на него глядели потрясенные лица. Эти двое бросились открывать дверь, мешая друг другу. Воздух рванулся наружу. Петерс и Нельсон выскочили из корабля. Олхэм подбежал к двери и захлопнул ее. Гулко заработала автоматическая система восстановления давления воздуха. Олхэм выдохнул.

Еще секунда, и…

Нельсон и Петерс бросились к ожидавшей их группе. Люди рванулись в сторону. Они падали на землю, закрывая голову руками. Олхэм уселся в кресло пилота. Корабль задрожал и отделился от поверхности.

— Извиняюсь, — пробормотал Олхэм, — но мне надо назад, на Землю.

Наступила ночь. Вокруг корабля, нарушая ночную тишину, кричали птицы. Олхэм склонился над экраном видеосвязи. Вскоре на нем проступило изображение: сигнал прошел без помех. Олхэм с облегчением вздохнул.

— Мэри, — позвал он. Женщина взглянула на него и охнула.

— Спенс! Где ты? Что произошло?

— Пока я не могу тебе ничего сказать. Я спешу, разговор могут прервать в любую минуту. Отправляйся в лабораторию и найди доктора Чемберлена. Если его там нет, разыщи любого врача. Привези его домой, и пусть ждет. Он должен захватить рентген, флюороскоп…

— Но Спенс!..

— Прошу тебя, поторопись. Врач должен быть дома через час, — Олхэм приблизил лицо к экрану. — Ты одна?

— Одна?

— В доме еще кто-нибудь есть? Нельсон… или кто-то другой не связывались с тобой?

— Нет. Спенс, я не понимаю!

— Ладно. Увидимся дома через час. И никому ни слова. Привези Чемберлена домой под любым предлогом. Скажи, что ты очень больна.

Он отключил связь и взглянул на часы. Через минуту он покинул корабль и вышел в ночь. Ему предстояло пройти полмили.

…Свет горел только в кабинете. Олхэм осматривал дом, опершись на забор. Ни звука, ни движения. Он поднял руку и посмотрел на циферблат при лунном свете. Прошел почти час.

Над улицей пролетела «шлюпка» и скрылась.

Данные обследования, фотографии и протокол — это единственный шанс что-либо доказать. Если ему удастся пройти обследование. Если его не убьют раньше…

Но это единственный путь. Доктор Чемберлен — первоклассный специалист, руководитель медицинской службы Проекта. Его слову поверят. Он в состоянии остановить эту истерию и безумие.

Олхэм направился к дому, подошел к крыльцу, остановился, прислушиваясь, около двери. Изнутри не доносилось ни звука. В доме царила полная тишина. И это показалось ему подозрительным.

Олхэм, не двигаясь, стоял на крыльце. Те, кто находятся в доме, стараются не нарушать тишину. Почему?

Олхэм неуверенно потянулся к дверной ручке. Затем внезапно изменил свое решение и нажал кнопку звонка. В доме, наконец, послышался звук шагов.

Дверь открыла Мэри. Увидев ее лицо, Олхэм все понял.

Он рванулся к кустам. Сотрудник службы безопасности, оттолкнув Мэри, выстрелил вслед. Олхэм нырнул за угол дома. Он бежал в темноте, бросаясь из стороны в сторону. Луч прожектора следовал за ним, но не мог настигнуть.

Олхэм пересек дорогу и перелез через забор. Он очутился в чьем-то дворе. Слышно было, как сзади бегут сотрудники службы безопасности, перекликаясь на ходу. Олхэм тяжело дышал, грудь его ходила ходуном.

Ее лицо… Все сразу стало понятно. Поджатые губы, наполненные болью и страхом глаза. А если бы он открыл дверь и вошел! Они подслушали разговор и устроили ловушку. Возможно, Мэри поверила их версии. Нет сомнений, она тоже считала его роботом.

Олхэм выбрался из поселка. Погоня отстала, потеряв его. Он оказался на вершине холма и начал спускаться по противоположной стороне. Вскоре он будет у корабля. Но куда лететь? Олхэм замедлил шаг и остановился. Силуэт корабля уже виднелся на фоне ночного неба.

Прячась за деревьями, он осторожно приближался к кораблю.

На фоне освещенной кабины появилась фигура Петерса. В руке у него был пистолет. Олхэм застыл на месте. Петерс вглядывался в темноту, не замечая его.

— Я знаю, что ты здесь, — произнес он. — Выходи, Олхэм. Ты окружен.

Олхэм не шевелился.

— Послушай меня. Мы ведь все равно поймаем тебя, и очень быстро. Ты, видимо, продолжаешь считать себя человеком. Твой звонок доказывает лишь одно: ты по-прежнему находишься под воздействием иллюзий, созданных искусственной памятью. Но ты робот! Робот, несущий смерть. В любой момент ты сам или кто-то другой может произнести кодовую фразу. Когда это произойдет, на мили вокруг все будет разрушено. Все погибнут — твоя жена, мы. Проект. Понимаешь?

Олхэм молчал. Он прислушивался. Сотрудники службы безопасности приближались.

— Если ты не выйдешь, мы все равно поймаем тебя. Это дело времени. Мы не собираемся снова отправлять тебя на Луну. Мы уничтожим тебя на месте, даже рискуя тем, что бомба сдетонирует. В этот район направлены все имевшиеся в наличии сотрудники службы безопасности. Осмотру подвергается каждый дюйм. Деваться тебе некуда. Лес окружен. Поиски завершатся максимум через шесть часов — это все, что у тебя осталось.

Олхэм сдвинулся с места. Петерс продолжал говорить; Олхэма он по-прежнему не видел. Было слишком темно. Но Петерс был прав. Деваться Олхэму было некуда. Он мог спрятаться в лесу, но рано или поздно его поймают.

Дело времени.

Что же делать? Он потерял корабль — свою последнюю надежду на спасение. В доме засада, и его жена заодно с «охотниками», убежденная в том, что настоящий Олхэм убит. Он сжал кулаки. Ведь где-то лежит поврежденный корабль Пришельцев, а в нем останки робота. Причем корабль, вероятно, упал где-то неподалеку.

Разрушенный робот находится внутри.

Может быть, это и есть надежда? Надо найти этого проклятого робота! Если он сумеет предъявить им останки и корабль…

Но где они?

Олхэм продолжал размышлять, углубляясь в лес и стараясь не шуметь. Корабль Пришельцев должен был приземлиться неподалеку от лаборатории: расчет был на то, что робот пройдет остальную часть пути пешком… Авария и пожар. Может быть, в этом какой-то ключ, какой-то намек? Читал ли он что-нибудь об этом, слышал ли что-нибудь подобное? Где-то неподалеку, куда можно добраться пешком. Отдаленное место, безлюдное.

Внезапно Олхэм улыбнулся. Авария и пожар…

Саттон-Вуд.

Он ускорил шаг.

Наступило утро. Солнечный свет пролился на сгоревшие деревья, высветив фигуру человека, притаившегося на опушке. Олхэм оглядывал местность, напряженно прислушиваясь. Они уже близко, через несколько минут они будут здесь. Он улыбнулся.

На поляне, среди сгоревших останков того, что некогда называлось Саттон-Вудом, лежал потерпевший крушение корабль. Корпус его поблескивал под солнцем. Олхэм нашел его без особого труда, поскольку хорошо знал эти места: когда был моложе, исходил здесь все тропы. Он знал, где искать корабль.

Он выпрямился. До него уже доносились голоса участников погони: «охотники» приближались. Олхэм напрягся. Все зависит от того, кто первым увидит его. Если это будет Нельсон, у него нет ни одного шанса. Нельсон выстрелит мгновенно, и Олхэм погибнет, прежде чем люди увидят корабль. Итак, кто с ним столкнется первым?

Хрустнула сгоревшая ветка. Человек неуверенно пробрался вперед. Олхэм глубоко вдохнул. У него оставалось лишь несколько секунд, и, возможно, это были последние секунды в его жизни. Олхэм напряженно уставился в чащу.

Это был Петерс.

— Петерс! — Олхэм замахал руками. Петерс вскинул пистолет. — Не стреляйте! — Голос Олхэма дрожал. — Взгляните на поляну. Корабль, корабль Пришельцев! Взгляните!

Петерс колебался. Пистолет в его руке дрожал.

— Он там, — торопливо проговорил Олхэм. — Я знал, что найду его. Лес горел… Теперь вы поверите мне. Внутри корабля вы найдете останки робота. Пожалуйста, посмотрите.

— На поляне что-то есть, — нервно сказал один из преследователей, прикрывавший Петерса.

— Пристрелите его! — раздался голос. Это кричал Нельсон.

— Не стрелять, — резко приказал Петерс. — Операцией командую я. Не стрелять. Теперь он от нас никуда не уйдет.

— Пристрелите его, — молил Нельсон. — Он убил Олхэма. В любой момент он может разнести всех нас. Если бомба взорвется…

— Заткнитесь. — Петерс двинулся к поляне. — Взгляните, что там. — Он подозвал к себе двоих сотрудников. — Произведите осмотр места.

«Охотники» осторожно приблизились к останкам корабля.

— Ну, что там? — крикнул Петерс.

Олхэм затаил дыхание. Робот должен быть там: у Олхэма не было времени самому осмотреть корабль, но он был уверен, что робот там. А если нет? Вдруг робот сумел уцелеть и уйти? Или, наоборот, полностью сгорел?

Олхэм облизал губы. На лбу выступил пот. Нельсон неприязненно смотрел на него, глубоко дыша.

— Ну что? — спросил Петерс вернувшихся сотрудников. — Что-нибудь там есть?

— Похоже на то. Это корабль Пришельцев. Рядом с ним что-то лежит.

— Пойду взгляну.

Олхэм наблюдал, как Петерс спускается по холму.

— Тело, — крикнул Петерс. — Идите сюда!

Олхэм спустился к кораблю.

На земле лежало нечто странное — скрученное и перевернутое. По форме это напоминало человеческое тело: но руки и ноги изгибались под невероятным углом. Рот был открыт; пустые глазницы смотрели вверх.

— Похоже на сломанную машину, — пробормотал Петерс.

Олхэм слабо улыбнулся.

— Ну что? — спросил он.

Петерс взглянул на него.

— Мне трудно в это поверить. Но кажется, с самого начала вы говорили правду.

— Робот не добрался до меня, — сказал Олхэм и, наконец, закурил. — Он был разрушен, когда случилась авария. Вы слишком заняты войной, чтобы поинтересоваться, почему внезапно загорелся дальний лес. Теперь вы знаете причину.

Он наблюдал за ними, поминутно затягиваясь.

— Теперь вы обезвредите бомбу, — сказал Олхэм.

Петерс нагнулся над телом:

— По-моему, я ее вижу.

В груди робота зияла рана, и в глубине что-то металлически поблескивало.

— Если бы робот сохранился, рано или поздно мы взлетели бы на воздух, сказал Петерс.

— Оказывается, даже ваш аппарат способен давать сбои, — криво улыбнулся Олхэм. — Впрочем, бюрократия везде одинакова.

— По-видимому, мы ваши должники, — вынужден был согласиться Петерс.

Олхэм потушил сигарету.

— Я, разумеется, знал, что робот меня не нашел. Но у меня не было возможности доказать это: вот в чем проблема. Можно ли логически обосновать, что ты — это ты?

— Как насчет отпуска? — поинтересовался Петерс. — Думаю, мы могли бы это устроить.

— В данный момент я больше всего на свете хочу добраться до дома, ответил Олхэм.

— Отлично, — сказал Петерс. — Все, что угодно.

Нельсон продолжал изучать останки робота. Внезапно он протянул руку к металлическому предмету, который поблескивал в груди.

— Не трогай, — сказал Олхэм. — Бомба может взорваться. Пусть этим лучше займутся саперы.

Но Нельсон уже ухватил металлический предмет и потянул его на себя.

— Что ты делаешь? — закричал Олхэм.

Нельсон выпрямился. Лицо его было искажено ужасом. В руке он держал металлический нож, которым пользуются пришельцы.

Нож был покрыт кровью.

— Этим его убили, — прошептал Нельсон. — Моего друга убили вот этим. Он дико взглянул на Олхэма. — Ты убил его и оставил возле корабля.

Олхэм задрожал. Зубы его застучали. Он смотрел то на нож, то на тело.

— Это Олхэм? — проговорил он. Мысли его смешались. — Но если это Олхэм, значит, я…

Он не успел закончить фразу, как Саттон-Вуд взлетел на воздух.

1953

Перевод М.Шевелев

Джеймс П. Кроу
(James P. Crow)

— Ты, мерзкий маленький… человек! — пронзительно выкрикнул новенький робот Z-типа.

Донни вспыхнул и стал торопливо собирать четырехмерные шахматы. Что правда, то правда — он человек, ребенок, и с этим ничего не поделаешь.

Так и придется всю жизнь мучиться. Вот если бы он умер!.. Червяки съедят его тело, сгрызут мозг, и тогда этому железному чучелу будет совершенно не с кем играть!

Вот тогда он пожалеет!

— Эй, ты куда? — требовательно спросил Z-236r.

— Домой.

— Слабак!..

Донни не ответил. Сунув коробку с шахматами в карман, он зашагал прочь между ровными рядами экардовых деревьев, держа путь к людскому кварталу. Робот так и остался стоять на прежнем месте; его металлопластовый корпус тускло поблескивал в лучах заходящего солнца.

— Подумаешь!.. — крикнул он вслед мальчугану. — Кому надо играть с чело* веком? Давай-давай, топай… вонючка.

И снова Донни промолчал, только сильнее втянул голову в плечи.

— Ну вот, это случилось, — мрачно заявил Эд Паркс жене, сидевшей напротив него за кухонным столом.

— Что именно? — вскинула глаза Грейс.

— Сегодня Донни указали на его место. Он рассказал мне все, пока я переодевался. Один из этих новых роботов, с которым он играл, обозвал его человеком. Бедный мальчуган! Ну почему, почему им все время нужно нам об этом напоминать? Почему они не оставят нас в покое?!

— Так вот почему он не стал обедать, а сразу ушел к себе! Я так и знала, что что-то случилось! — Грейс тронула мужа за руку. — Ничего, он быстро придет в себя. Нам всем приходится учиться на собственном опыте. Донни сильный, он справится.

Эд поднялся из-за стола и прошел в гостиную скромного пятикомнатного дома в жилом квартале, отведенном для людей. Есть ему расхотелось., Роботы!.. — Он непроизвольно сжал кулаки. — Как бы мне хотелось вскрыть хоть одного. Запустить руки в его железные потроха и выдрать оттуда все провода и шестеренки. Хотя бы раз в жизни!

— Быть может, когда-нибудь…

— Нет, этого никогда не случится. Люди не могут существовать без роботов. Увы, это так, дорогая. Мы не способны поддерживать социальную организацию в надлежащем порядке, и тесты это только подтверждают. Приходится признать: мы уступаем роботам буквально во всем. Ах, если бы только они поменьше кичились своим превосходством и не напоминали нам об этом на каждом шагу! Я не против того, чтобы быть у робота камердинером. Платят хорошо и работа не сказать чтобы тяжелая, но когда моему ребенку постоянно говорят, что он…

Эд осекся — из своей комнаты вышел Донни.

— Привет, па.

— Привет, сынок. — Эд легонько похлопал сына по плечу. — Как дела? Хочешь посмотреть сегодняшнее шоу?

По вечерам по видео передавали различные шоу и постановки. Из людей выходили замечательные артисты, и это была чуть не единственная область, в которой роботы не могли с ними тягаться. Люди писали книги и картины, пели и танцевали, играли в спектаклях. Кроме того, они лучше готовили (правда, роботам это было безразлично — они не ели). Словом, в обществе у людей была своя ниша. В них даже нуждались — людям разрешалось быть ремонтниками, техниками, письмоводителями, садовниками, строителями, разного рода рабочими и прислугой.

Но стать, к примеру, координатором службы гражданского контроля или диспетчером юсонных сетей, подававших энергию на двенадцать планетных гидросистем…

— Папа, можно кое о чем тебя спросить?

— Конечно. — Эд со вздохом опустился на диван, закинул ногу на ногу и сцепил руки на колене. — О чем, сынок?

Донни устроился рядом; круглое лицо мальчугана было не по-детски серьезным.

— Папа, я хочу спросить тебя о тестах.

— Ах да… — Эд потер подбородок. — Правильно, ведь очередная сессия через несколько недель, пора задуматься о подготовке. Возьмем примерный вопросник и как следует его проработаем. Думаю, мы с мамой сумеем подготовить тебя к испытаниям на двадцатый класс.

— Папа… — Донни придвинулся ближе и заговорил громким шепотом. — Пап, сколько человек сдали тесты?

Эд вскочил и начал мерить шагами комнату, набивая трубку и хмурясь. — Трудно сказать, сынок. У людей нет доступа к архивам, где хранятся протоколы аттестационных комиссий, поэтому я не смогу это выяснить. Согласно закону, человек, правильно ответивший на сорок и более процентов вопросов теста, имеет право получить следующий, более высокий аттестационный класс. Но я не знаю, сколько людей смогли…

— Ну хоть кто-то их прошел?

Эд нервно сглотнул.

— Я не знаю, сынок. Правда. Никогда о таком не слышал, если на то пошло. Возможно, таких людей никогда не было. Тесты начали проводить всего лишь триста лет назад. До недавнего времени реакционное правительство запрещало людям состязаться с роботами в интеллекте, но теперь к власти пришли либералы. Сейчас нам разрешено участвовать в тестовых испытаниях, и если человек наберет достаточно высокий балл… — Его голос дрогнул и стал тише. — Нет, сынок, — с несчастным видом произнес Эд, — до сих пор никто из людей так и не смог сдать тест. Мы… мы для этого недостаточно умны.

Донни безучастно кивнул в ответ, и в гостиной повисла тишина. Эд, стараясь не смотреть на сына, дрожащими руками уминал в трубке табак.

— Все не так уж скверно, поверь, — хрипло выдавил Эд после продолжительной паузы. §|У меня хорошая работа. Я — личный слуга чертовски славного робота N-типа, который выплачивает мне премии на Рождество и Пасху, а когда я болею — предоставляет оплачиваемый отпуск…

Эд откашлялся и повторил:

— Да, не так уж все и плохо.

Замешкавшаяся в дверях Грейс решительно шагнула в гостиную. Глаза ее сверкали.

— Ну конечно! Тебя послушать — так все просто замечательно! Ты открываешь перед ним дверь, таскаешь за ним ящик с инструментами, выходишь вместо него на связь, бегаешь по разным мелким поручениям. Еще ты его смазываешь, ремонтируешь, полируешь, поешь ему песни, развлекаешь разговорами, рассказываешь последние новости…

— Перестань, — раздраженно перебил Эд. — Что я, по-твоему, должен делать? Уволиться и пойти стричь лужайки, как Джон Холистер и Пит Кляйн? По крайней мере, мой робот обходится со мной как с одушевленным предметом. Он даже обращается ко мне по имени.

— А человек когда-нибудь сможет сдать тест? — спросил Донни.

— Да. — решительно ответила Грейс.

Эд согласно кивнул.

— Конечно, сынок. Несомненно. Возможно, наступит день, когда люди и роботы станут равноправными. У роботов уже появилась партия эгалитаристов, которая на прошлых выборах получила целых десять мест в Конгрессе. Эгалитаристы считают, что люди должны получить равные с роботами права без сдачи тестов. Так как совершенно очевидно… — Он запнулся. — Я хочу сказать, что никто из людей не в состоянии пройти эти тесты, пока…

— Донни, — решительно вмешалась Грейс, склоняясь над сыном, — выслушай меня внимательно. То, что я сейчас тебе скажу, не знает почти никто из людей, потому что роботы об этом помалкивают, но я уверена, что это правда.

— Что, мама?

Есть один человек, который… аттестован. Он блестяще прошел квалификационные испытания. Впервые это случилось десять лет назад, а сейчас у него уже второй класс. Наверняка будет и первый. Ты слышишь, Донни?.. Человек сумел сдать тесты. И он поднимается все выше.

Серьезная мордашка Донни удивленно вытянулась.

— Это правда. ма? — Недоверчивая гримаса на лице мальчика сменилась мечтательным выражением. — Второй класс? Ты это серьезно?

— Это всего лишь красивая сказка, — буркнул Эд. — Я знаю ее с детства.

— Нет, не сказка! Я слышала, как два робота обсуждали это между собой, когда я убиралась у них в диспетчерской. Заметив меня, они сразу замолчали, но…

— А как его зовут? — простодушно спросил Донни.

— Джеймс П. Кроу, — с гордостью произнесла Грейс.

— Джим Кроу?[4] — недоверчиво переспросил Эд. — Странное имя…

— Тем не менее его зовут именно так. И я уверена, что он существует на самом деле. Вот увидите — когда-нибудь Джим Кроу достигнет высшего уровня и станет членом Верховного совета.

— Все верно. — Боб Макинтайр понизил голос. — Его зовут Джеймс Кроу.

— И это не легенда? — спросил Эд.

— Нет, он существует на самом деле, и у него уже второй класс. Он их сделал. прошел тесты только так! — Макинтайр щелкнул пальцами. — Хотя робики и постарались замолчать этот факт, новости распространяются, как круги по воде. Об этом знает уже масса людей.

Мужчины стояли у подъезда для прислуги с тыльной стороны Центра структурных исследований. Роботы-служащие пользовались парадным входом. Это были в основном плановики, умело и эффективно управлявшие земной цивилизацией.

Землей правили роботы. Так было всегда. Людей, по единодушному мнению историков, изобрели примерно четыреста лет назад, во время Тотальной войны. В боевых действиях применялись все мыслимые и немыслимые виды оружия, и люди были одним из них. Та война едва не уничтожила планету; на долгие десятилетия на Земле воцарились хаос и анархия, но постепенно трудолюбивым и настойчивым роботам удалось возродить цивилизацию. Люди оказались исключительно полезны в восстановительных работах. Сведений о том, для каких именно военных задач они были созданы, не сохранилось — вся конструкторская документация исчезла в пламени термоядерных взрывов. Историкам оставалось лишь выдвигать гипотезы, что они и делали.

— Почему у него такое странное имя? — спросил Эд.

Макинтайр пожал плечами.

— Я знаю только, что он работает подсоветником Управления планетарной безопасности и что он — кандидат в члены Верховного совета. Джим непременно туда попадет, если сдаст экзамен на первый класс.

— А как к этому относятся робики?

— Им это не нравится, но ничего поделать они не могут. По закону они обязаны допустить человека к высшим управленческим должностям, если гот успешно пройдет квалификационный тест и будет аттестован комиссией. Роботы и представить себе не могли, что кто-то из людей окажется на это способен. А Кроу возьми да и сдай все их тесты.

— Это в высшей степени странно. Человек сообразительнее роботов! Хотел бы я знать, как такое могло произойти.

— Он был обычным ремонтником, специалистом по автоматическим цепям управления. Без всякой аттестации, естественно. Потом он вдруг сдал на двадцатый класс. Через полгода — на девятнадцатый, и так далее. И после каждой аттестации они были вынуждены переводить его на соответствующие должности. — Макинтайр, фыркнув, рассмеялся. — Вот незадача-то. Роботам приходится работать в одной компании с человеком!

— И как они на это реагируют?

— Кое-кто подает в отставку, не желая иметь такого коллегу, но большинство остается. Многие робики не так уж плохи. Во всяком случае, они стараются.

— Хотелось бы мне познакомиться с этим парнем.

— Видишь ли… — нахмурился Макинтайр.

— Что такое?

— Как я понял, ему не очень нравится, когда его видят в человеческой компании.

— Это еще почему? — возмутился Эд. — Что в людях плохого? Или он так высоко взлетел, что….

— Вовсе нет. — Взгляд Макинтайра стал мечтательно-отстраненным. — Все совсем не так, Эд. Он что-то задумал. Что-то очень серьезное и важное. Мне не следовало бы этого говорить, но… у него на уме что-то совершенно потрясающее!

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу сказать. Подождем, пока он станет членом Совета… — Глаза Макинтайра лихорадочно заблестели. — Это будет нечто… нечто такое, что солнце и звезды зашатаются. Весь мир будет потрясен, я тебе точно говорю!

— Но что это может быть?

— Я не знаю, но у Кроу в рукаве какой-то крупный козырь. Что-то совершенно невероятное. Нам нужно только немного подождать.

Джеймс П. Кроу сидел за своим рабочим столом красного дерева и размышлял. На самом деле его звали, конечно, вовсе не Кроу — это имя он взял после своих первых экспериментов, и теперь его страшно веселило, что никто до сих пор не догадался, в чем тут соль. Не догадался и не догадается в этом он был уверен, и все же шутка была хороша — едкая и очень уместная.

Кроу был невысоким, светлокожим полунемцем-полуирландцем с голубыми глазами и непослушными рыжеватыми волосами, которые ему приходилось зачесывать назад, чтобы не падали на глаза. Нервный и чувствительный по характеру, он никогда не следил за одеждой — вечно ходил в неглаженых мешковатых брюках и в рубашке с закатанными рукавами. Кроу много курил, без конца пил крепкий кофе и почти не спал по ночам, но все это его мало беспокоило — голова была занята другими проблемами. У него были огромные планы.

Грандиозные.

Порывисто вскочив, Кроу нажал клавишу видеосекретаря.

— Пригласите ко мне комиссара по делам колоний.

Металлопластовый корпус комиссара с трудом протиснулся в дверь кабинета. Это был робот R-типа, неутомимый и эффективный.

— Вы хотели… — Увидев человека, он запнулся. За долю секунды сомнение в его тусклых глазных линзах сменилось выражением легкого отвращения. — Вы хотели меня видеть?

Подобное выражение в глазах роботов Кроу видел бессчетное количество раз. Сначала удивление, потом — высокомерная холодность, сдержанность в общении… он почти привык к этому. Почти. Для большинства роботов он был не Джим, а мистер Кроу. Закон предписывал им обращаться к нему как к равному, и некоторых это настолько задевало, что они почти не скрывали своих чувств. Комиссар, впрочем, попытался обуздать свои эмоции — Кроу официально считался его начальником.

— Да, хотел, — невозмутимо отозвался Кроу. — Мне нужен отчет вашего департамента. Почему он до сих пор не представлен?

— Мы прилагаем все усилия, — холодно отчеканил робот, — однако на составление такого рода отчета требуется время.

— Он должен быть у меня на столе в течение двух недель. И ни днем позже.

Было видно, что робот колеблется: глубоко въевшиеся предрассудки боролись в нем с требованиями рабочей дисциплины и необходимостью подчиняться правительственным установлениям.

— Хорошо, сэр. Через две недели отчет будет у вас на столе, — проговорил он и, повернувшись, мерным шагом вышел из кабинета.

Когда дверная мембрана за комиссаром автоматически закрылась, Кроу резко выдохнул. Прилагают все усилия? Черта с два!.. Не станут роботы угождать человеку, даже если тот обладает статусом государственного советника второго класса. На словах-то они стараются, а на деле — просто тянут резину. Любая мелочь становится у них поводом для проволочек.

Дверная мембрана с треском раскрылась, и в кабинет стремительно вкатился робот L-типа.

— Я к тебе, Джим. Минутка найдется?

— Конечно, — улыбнулся Кроу. — Располагайся. Всегда рад с тобой пообщаться.

Робот бросил на стол Кроу пачку документов.

— Справочная подборка, как ты просил. ~ Он пристально посмотрел на Кроу. — Ты чем-то расстроен?

— Я затребовал отчет, но его задерживают. Мои подчиненные не слишком торопятся.

L-87t усмехнулся.

— Все как всегда… Кстати, вечером у нас собрание. Было бы неплохо, если бы ты к нам заглянул… может быть, даже сказал пару слов.

— Собрание?

— Собрание партии эгалитаристов. — Правым манипулятором робот наг рисовал в воздухе короткую дугу — стилизованный символ партии борцов за равноправие. — Мы были бы рады послушать тебя, Джим. Ну как, придешь?

— Хотел бы, но не смогу. Очень много работы.

— Жаль, жаль… — Робот двинулся к двери, но на пороге снова остановился, — Ты, конечно, понимаешь, что твое выступление могло бы еще больше нас воодушевить? Ведь ты — живое доказательство нашей теории о том, что люди равны роботам и должны пользоваться такими же правами.

Кроу слабо улыбнулся.

— К сожалению, человек вовсе не равен роботу.

— Что ты несешь?! — изумился L-87t. — Разве ты сам не являешься живым опровержением этой реакционной теории? Вспомни результаты своих тестов: они безупречны — ни одной ошибки. Через пару недель ты наверняка получишь наивысший первый класс.

— Мне очень жаль, — покачал головой Кроу, — но человек отстоит от робота так же далеко, как от микроволновой печи, дизельного двигателя или снегоочистителя. Давай смотреть правде в глаза: есть множество вещей, которые человеку просто не по плечу…

L-87t растерялся.

— Но…

— Я серьезно. Вы закрываете глаза на очевидное: люди и роботы совершенно разные. Мы можем заниматься музыкой и литературой, ставить спектакли и рисовать, разбивать сады и парки, готовить изысканную пищу, любить, писать на салфетках гениальные стихи и еще многое другое, а роботы на это не способны. Зато роботы умеют строить совершенные города и машины, работать без отдыха, думать, не отвлекаясь на эмоции, мгновенно производить сложнейшие комплексные вычисления…

Люди проявляют удивительные способности в одних областях, роботы — в других. Нас отличают высокочувствительная душевная организация и эстетическое сознание, поэтому мы так восприимчивы к цвету, звукам и образам, к хорошему вину под тихую музыку, к другим прекрасным и тонким вещам и переживаниям. Роботам все это непонятно и недоступно. Вы — рационалисты чистой воды, но в этом нет абсолютно ничего плохого. Замечательны и те и другие: и люди, способные воспринимать искусство, и роботы, наделенные логическим складом ума. Но это как раз и означает, что мы — разные.

Робот печально покачал головой.

— Не понимаю тебя, Джим. Разве ты не хочешь помочь своей расе?　Конечно, хочу. Но я реалист и не могу закрывать глаза на очевидные факты. Теория о том, что люди и роботы равны, — блеф.

L-87t бросил на него испытующий взгляд.

— И какое же решение ты предлагаешь?

Кроу решительно выпятил челюсть.

— Подожди пару-тройку недель и увидишь.

Выйдя из здания управления, Кроу двинулся по улице. Вокруг стремительно сновали бесчисленные роботы, и в глазах буквально рябило от блеска полированного металлопласта. За исключением личных слуг, люди почти никогда не заходили в эти кварталы, где размещался административный центр главного города планеты — его ядро, откуда осуществлялось все управление городской жизнью. Роботы были повсюду: они переходили из здания в здание, мчались в наземных экипажах, поднимались по движущимся пандусам, стояли живописными группами на тротуарах и балконах, странно похожие на римских патрициев, обсуждающих важные вопросы государственного управления.

Некоторые роботы здоровались с Кроу, но чисто формально: едва заметно кивнув, они тут же отворачивались. Большинство делали вид, будто вовсе его не замечают, или отступали в сторон)', стараясь даже случайно не встретиться с ним взглядом. Порой несколько роботов, только что оживленно беседовавших друг с другом, внезапно замолкали, стоило Кроу подойти достаточно близко, и только глазные линзы поворачивались в его сторону. Поначалу их взгляды выражали лишь легкое недоумение, но как только роботы замечали шеврон второго класса на его рукаве, на металлических лицах появлялись изумление, негодование, замешательство. Кроу проходил мимо — и вслед ему неслись возмущенное гудение и шепот. Всю дорогу до людского квартала он спиной чувствовал брошенные ему вслед негодующие взгляды.

Перед Департаментом внутренних дел стояли два человека с ножницами и граблями — садовники, приводящие в порядок лужайки вокруг учреждений. Мужчины восхищенно уставились на проходящего мимо Кроу. Один из них неуверенно помахал ему рукой — единственному из людей, достигшему столь высокого положения.

Кроу коротко махнул в ответ.

От восторга глаза обоих мужчин едва не вылезли из орбит. Садовники провожали Кроу преданными взглядами, пока он не свернул за угол и не вышел на главную площадь, где смешался с посетителями межпланетной ярмарки.

Товары из богатых колоний на Марсе, Венере и Ганимеде продавались здесь прямо под открытым небом. В рядах толклись роботы: выбирали, торговались, сплетничали. Кое-где попадались и люди — слуги и ремонтники, закупавшие для хозяев запчасти и расходные материалы. На прилавках было немало интересного, но Кроу не стал задерживаться — через ярмарку лежал кратчайший путь к людскому кварталу. Ему даже казалось, что он уже ощущает его запах — еле уловимый, острый аромат множества людей.

В мире роботов — в мире металла и пластика — залах человеческого жилья выделялся контрастно и резко. Когда-то этот квартал был процветающим городским районом, но потом здесь стали селить людей, и цены на недвижимость упали. Постепенно все роботы перебрались в другие места, и район стал исключительно людским. Кроу, несмотря на высокое положение, тоже был принужден жить именно здесь, а его дом — типовое пятикомнатное жилье в глубине квартала — был таким, как у всех.

Но вот он и на месте. Кроу приложил ладонь к входу, и дверь растаяла. Он быстро вошел в дом, и дверной проем затянулся за ним.

Оказавшись внутри, Кроу бросил взгляд на часы. Время еще есть — на работу он должен вернуться только через час. Не в силах справиться с возбуждением, Кроу потер руки. Он всегда немного волновался, когда возвращался сюда — в свой дом, где он вырос и где долго жил как самый обычный человек, не обладающий никакой квалификацией. А потом он наткнулся на это. Именно тогда, десять лет назад, начался его стремительный подъем к вершинам власти.

Небольшая мастерская Кроу располагалась в глубине дома. Подойдя к ее дверям, он отпер замок и сдвинул створки в сторону. В маленькой комнате без окон было жарко и сухо. Кроу шагнул внутрь и отключил охранную сигнализацию, состоявшую из путаницы проводов и многочисленных звонков. По большому счету особой необходимости в сигнализации не было: роботы в квартале никогда не появлялись, а люди друг у друга воровали редко.

Заперев за собой двери, Кроу уселся перед приборной панелью аппарата, установленного в центре мастерской. Когда он включил питание, аппарат, негромко зажужжав, стал оживать: дрогнули и поползли по циферблатам стрелки, зажглись контрольные лампочки. Спустя минуту серый экран над панелью осветился розовым и слегка замерцал. Это было Окно, и Кроу почувствовал, как участился его пульс. Он коснулся клавиши. Окно затуманилось, и в нем проступила обстановка какого-то помещения. Кроу торопливо установил видеосканер, включил и направил на экран объектив. Раздался щелчок, и на фоне картинки в Окне задвигались неясные, расплывчатые фигуры. Кроу подстроил резкость, и изображение сделалось контрастным и четким.

За столом стояли два робота. Их движения были стремительными, «рваными», и Кроу вращал одну из ручек настройки, пока роботы не замедлились. Они что-то держали в руках-манипуляторах, и Кроу увеличивал картинку до тех пор, пока непонятные предметы не стали достаточно большими, чтобы быть зафиксированными объективом сканера.

Роботы сортировали заполненные испытательные листы теста на первый класс, сравнивали, раскладывали по вариантам. Листов с вопросами и ответами было несколько сотен. Перед столом толпились нетерпеливые роботы-соискатели, стремящиеся как можно скорее узнать свои результаты. Кроу снова увеличил скорость, и два робота за столом задвигались с неимоверной быстротой. Потом один из них поднял над головой испытательный лист с лучшими результатами…

Стоп! Кроу нажал на паузу. Лист был виден в Окне совершенно отчетливо, словно препарат на предметном стекле микроскопа. Вопросы и ответы… Зажужжал сканер, записывая изображение на магнитную ленту.

Кроу не чувствовал себя виноватым и не испытывал ни малейших угрызений совести оттого, что правильные ответы на вопросы будущих испытаний он уже десять лет узнавал благодаря Окну Времени. Себя Кроу не обманывал: не увидев ответы заранее, он никогда бы не сдал ни одного экзамена и до сих пор оставался бы на нижней ступени социальной лестницы — неквалифицированный, ничем не примечательный… Один из многих.

Тесты были разработаны роботами в соответствии с их интеллектом и культурой, которые были совершенно чужды людям. Вполне естественно, что только роботы и могли сдать эти тесты.

Кроу удалил картинку в Окне, отодвинул сканер и включил режим поиска в далеком прошлом. Ему никогда не надоедало заглядывать на несколько столетий назад — в те далекие времена, когда самоубийственная Тотальная война еще не уничтожила человеческую цивилизацию. Во времена, когда люди жили без роботов. Склонившись над шкалой, Кроу настроил аппарат на нужный исторический отрезок. В Окне было хорошо видно, как после войны роботы распространялись по планете и создавали свою цивилизацию, разбирая руины и возводя на их месте огромные города.

Немногих уцелевших людей они использовали в качестве рабов или слуг. Граждан второго сорта.　

В следующем сюжете Кроу увидел Тотальную войну, потоки смерти, льющиеся с небес. Увидел, как сгорает в пламени радиоактивного пожара человечество, как хаос пожирает культуру и накопленные знания.

Под конец он снова просмотрел свой любимый сюжет. Кроу видел его уже не раз — и каждый раз испытывал чувство удовлетворения от открывшегося ему зрелища.

Самое начало войны, упрятанная глубоко под землю секретная лаборатория. В ней люди конструируют и собирают прототип самых первых роботов типа А. Это было четыре столетия назад…

Держа сына за руку, Эд Паркс медленно брел домой. Донни, бледный и подавленный, молчал, уставив опухшие, красные глаза в землю.

— Прости, па, — пробормотал он наконец.

Эд крепче сжал кисть ребенка.

— Все в порядке, сынок. Ты сделал все, что мог. Не переживай, быть может, в следующий раз получится. Отдохнешь, а через пару недель начнем подготовку снова. — Он вполголоса выругался: — Паршивые железяки, бездушные ржавые жестянки!

Солнце уже садилось, когда отец с сыном подошли наконец к дому и поднялись по ступеням крыльца. Грейс ждала их в дверях.

— Не повезло? — Она вгляделась в их лица. — Ладно, сама вижу. Все как всегда, верно?

— Как всегда, — с горечью подтвердил Эд. — У мальчика не было ни полшанса. Все бесполезно.

Из столовой донесся какой-то шум — голоса мужчин и женщин.

— У нас что, гости? — раздраженно спросил Эд. — Господи, ну хотя бы сегодня…

— Ладно тебе. — Грейс подтолкнула его к двери. — Есть новости, может, они улучшат твое настроение. Донни, иди с папой. Тебе тоже будет интересно.

Отец с сыном отправились в столовую. В небольшой комнате яблоку было негде упасть: здесь были Боб Макинтайр и Пит Кляйн с женами, Джон Холлистер с женой и обеими дочерьми, Джонсон, Дэвис и Барбара Стэнли, другие соседи… Казалось, все говорили одновременно, окружив стол, заставленный тарелками с сэндвичами и бутылками пива. Люди смеялись, радостно блестя глазами.

— Да в чем дело?! — зарычал Эд. — С чего вдруг веселье?!

Макинтайр хлопнул его по плечу:

— Как дела, Эд?.. А у нас новость! — Он с треском развернул газету. — Лучше сядь, а то упадешь.

— Прочти ему, прочти! — закричал Пит Кляйн.

— Читай! Читай же! — подхватили все хором. — И мы еще раз послушаем! Лицо Макинтайра сияло от радости.

— Итак, Эд, он сделал это! Поднялся на самый верх!

— Кто поднялся? Куда?

— Кроу. Джим Кроу. Он сдал экзамен на первый класс. — Газета задрожала в руках Макинтайра. — И теперь его назначили членом Верховного совета. Представляешь? Человек — член высшего органа власти планеты!

— Вот это да!.. — с благоговением прошептал Донни.

— Ну а нам-то что? — пожал плечами Эд. — Что он сможет сделать?

Макинтайр загадочно улыбнулся:

— Скоро увидим. Кроу что-то задумал, можешь не сомневаться. Будем следить за событиями — это может случиться в любую минуту.

Держа под мышкой портфель, Кроу стремительно вошел в зал заседаний Верховного совета. На нем был новый элегантный костюм, непослушные волосы тщательно причесаны, ботинки — начищены.

— Добрый день, — вежливо поздоровался он.

Пятеро роботов, стоявшие тесной группой, уставились на него в полном замешательстве. Они были старыми — лет по сто и больше. Четыре мощных робота относились к типу N, который стал доминировать в общественной жизни с момента разработки. Пятый робот — неправдоподобно древний и громоздкий — принадлежал к типу D, созданному лет этак триста с лишним назад.

Кроу как ни в чем не бывало направился к своему месту, и роботы машинально расступились перед ним.

— Вы… — пришел в себя один из N-роботов. — Вы — новый член Совета?

— Совершенно верно. — Кроу сел в кресло. — Желаете удостовериться?

— Сделайте одолжение.

Кроу достал металлическую пластинку, выданную ему Высшей аттестационной комиссией. Каждый из роботов тщательно изучил ее, прежде чем она вернулась к Джиму.

— Кажется, все в порядке, — нехотя признал робот D-типа.

— Естественно. — Кроу расстегнул портфель. — А теперь я хотел бы перейти к делу. Накопилось немало вопросов, по которым нам необходимо вынести решение. У меня здесь материалы, которые вы, несомненно, сочтете достойными внимания.

Не сводя линз с Джима Кроу, члены Совета медленно заняли свои места.

— Невероятно! — воскликнул робот D-типа. — Вы это серьезно? Вы и в самом деле намерены заседать вместе с нами?

— Конечно, — резко ответил Кроу. — Поэтому давайте оставим ненужные разговоры и займемся работой.

Один из N-роботов, массивный и надменный, с покрытым тусклой патиной корпусом, повернулся в его сторону.

— Мистер Кроу, — проговорил он ледяным тоном, — вам следует понять, что это совершенно невозможно. Разумеется, по закону вы имеете право здесь находиться, но…

— Вам следует ознакомиться с протоколами моих испытаний, — с холодной улыбкой перебил его Кроу. — За свою карьеру я сдал двадцать тестов и не сделал ни одной ошибки. Это идеальный результат. Насколько мне известно. До меня никто подобного не добивался, а раз так, то в соответствии с утвержденными вами же правилами, изложенными в официальном постановлении Высшей аттестационной комиссии, я являюсь вашим начальником.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Потрясенные роботы неуклюже осели в своих креслах. В их глазных линзах застыло беспомощное выражение; тревожное гудение стало громче, эхом отражаясь от стен зала.

— Позвольте взглянуть, — прохрипел N-робот, протягивая манипулятор. Кроу швырнул на стол пачку своих испытательных листов, и каждый из пяти роботов по очереди их просмотрел.

— Все верно, — констатировал старейший D-робот. — Невероятно! Никто из роботов никогда не показывал таких результатов. По закону этот человек действительно имеет более высокое положение!

— Ну а теперь, — объявил Кроу, — перейдем наконец к делу. — Он достал из портфеля отчеты и кассеты с записями. — Я не хочу попусту тратить мое и ваше время. У меня есть предложение, которое касается самой серьезной проблемы нашего общества.

— О какой проблеме речь? — с опаской осведомился член Совета, выглядевший немного новее других.

Кроу решительно выпрямился.

— Речь идет о человечестве. В мире роботов люди занимают подчиненное положение. На данный момент они — граждане второго сорта, порабощенные чуждой им цивилизацией.

После этих слов наступила мертвая тишина. Роботы застыли неподвижно, будто им отключили питание. То, чего они ждали и боялись, наконец-то случилось.

Кроу откинулся в кресле и закурил. Роботы следили за каждым его движением: как он достает сигарету, прикуривает, как тушит спичку и небрежно бросает ее на пол…

Да, это случилось…

— Что вы предлагаете? — спросил наконец робот D-типа. Несмотря на пережитое потрясение, в его голосе звучало неколебимое достоинство. — В чем суть вашей идеи?

— Я предлагаю всем роботам покинуть Землю раз и навсегда. Отправляйтесь на Марс, на Ганимед и Венеру, а Землю оставьте нам, людям.

Роботы повскакали с мест.

— Невероятно! — заговорили они все разом. — Мы создали этот мир. Он принадлежит роботам! Земля принадлежит нам. Она была нашей всегда!

— Всегда ли?! — зловеще спросил Кроу, перекрывая шум.

Роботов охватило гнетущее чувство тревоги.

— Несомненно, — просипел D-робот.

Кроу потянулся к лежащим перед ним кассетам. Роботы смотрели на него чуть ли не с ужасом.

— Что это? — нервозно звякнул патинированный. — Что там у вас? — Записи.

— Какие записи?

— Документально-исторические.

Кроу хлопнул в ладоши, и тут же слуга-человек в серой робе внес в зал заседаний сканер, поставил на стол и направил объектив вверх.

— Спасибо, дружище, — сказал Кроу. — Можете остаться и поучаствовать в просмотре.

Глаза мужчины округлились от изумления. Он попятился в дальний угол и встал там, дрожа от любопытства и страха.

— Это неслыханно! Абсолютно недопустимо! — запротестовал D-робот. — Что вы себе позволяете?! Посторонние не должны…

— Начинаем. — Кроу включил сканер и поставил первую кассету. В воздухе над столом стало проявляться трехмерное изображение. — Смотрите внимательно. Думаю, эта минута запомнится вам надолго.

Изображение стало четче, и роботы увидели перед собой сюжет времен Тотальной войны. В подземной лаборатории инженеры и техники — исключительно люди — лихорадочно монтировали какие-то детали и блоки. Они собирали…

— Тип А! — пронзительно выкрикнул из своего угла слуга. — Они собирают робота типа А!

Члены Совета испуганно зашептались.

— Уберите слугу! — громогласно потребовал D-робот.

Кадр сменился. Первые роботы исходного A-типа один за другим выбирались из подземелья на поверхность и выстраивались в боевой порядок. Через выжженные оплавленные развалины к ним скрытно подбирались другие примитивные роботы. Между отрядами завязался бой: белые вспышки взрывов, разлетающиеся во все стороны детали.

— Люди сконструировали роботов для ведения боевых действий. Роботы A-типа были простыми солдатами, — прокомментировал Кроу. — Последующие, более сложные типы стали выполнять функции рабочих и техников.

В следующем сюжете появился цех подземного завода. Роботы штамповали заготовки и сваривали корпуса каких-то машин. Работали они быстро и слаженно под руководством всего лишь одного мастера… человека!

— Эти записи сфабрикованы! — гневно вскричал один из роботов. — Неужели вы рассчитывали, что мы поверим фальшивке?

Появились новые кадры. Типы роботов усложнялись и совершенствовались. По мере того как все больше людей гибло в ходе Тотальной войны, роботы принимали на себя все новые и новые функции.

— Поначалу роботы были несложными, примитивными автоматами, — продолжал Кроу, — поскольку их конструировали для выполнения однообразных, простых операций. Но чем дольше шла война, тем совершеннее становились создававшиеся в конструкторских бюро типы роботов. В конечном счете люди создали роботов D и Е-типов. По своим возможностям они уже были равны человеку, а в области абстрактного мышления даже превосходили его.

— Полная чушь! — безапелляционно заявил патинированный. — Роботы прошли путь эволюционного развития от исходных примитивных форм к более сложным типам. Теория эволюции подробно описывает этот процесс.

Опять смена кадра. Последний период войны. Роботы воюют с людьми и в конечном счете побеждают. Вся поверхность выжженной планеты в руинах и очагах радиоактивного заражения.

— Все накопленное человечеством научное и культурное наследие было уничтожено, — подвел итог Кроу. — Роботы пришли к власти, не имея ни малейшего представления о том, как, когда и при каких обстоятельствах они появились. Теперь вам это известно. Роботов создали люди. Первые роботы были просто инструментами, подсобными механизмами, но во время войны они вышли из-под контроля.

Он выключил сканер, и парящее в воздухе изображение исчезло. Потрясенные роботы сидели в немой неподвижности.

Кроу скрестил на груди руки.

— Итак, что скажете? — Он указал большим пальцем на потрясенного слугу скорчившегося в углу. — Кстати, теперь правду знаете не только вы, но и он. Представляете, какие мысли бродят сейчас у него в голове? Могу подсказать. Он думает о…

— Как к вам попали эти пленки? — перебил робот D-типа. — Они не могут быть подлинными. Ясно, что это фальшивка!

— …И почему они неизвестны археологам? — пронзительно добавил тот, что в патине.

— Я записал их лично, — ответил Кроу.

— Записали лично? Но как?!

— С помощью Окна Времени. — Кроу выложил на стол толстый пакет. — Все чертежи и принципиальная схема здесь. Если хотите, можете сами собрать такой аппарат.

— Машина времени… — D-робот схватил пакет и просмотрел содержимое. — Значит, вы заглянули в прошлое… — Догадка озарила его древнее лицо. — В таком случае…

— Он заглядывал и в будущее! — взвизгнул патинированный. — Только так можно объяснить невероятные результаты его тестов. Кроу знал ответы заранее!

Кроу нетерпеливо побарабанил пальцами по стопке документов.

— Вы слышали мое предложение и видели записи. Если вы проголосуете против, я организую широкую демонстрацию пленок и опубликую схему моего аппарата. И тогда все люди на планете узнают правду о себе — и о вас тоже.

— Ну и что? — запальчиво возразил N-робот. — Мы в состоянии справиться с людьми. Бунт будет подавлен в зародыше.

— В самом деле? — Кроу резко поднялся; его лицо приняло жесткое выражение. — Подумайте как следует… Гражданская война охватит всю планету. С одной стороны — люди с их веками копившейся ненавистью, с другой — роботы, внезапно лишившиеся иллюзии собственного превосходства… Кто, по-вашему, победит? Вы уверены, что роботы?

Никто не ответил.

— Если вы покинете Землю, — продолжал Кроу, — я спрячу эти пленки. Обе расы будут спокойно существовать, развивая каждая свою культуру. Люди здесь, на Земле, роботы — в колониях. Никто больше не будет рабом, и никто — господином.

Члены Совета, охваченные возмущением и гневом, все еще колебались.

— Мы веками трудились, обустраивая планету, и теперь должны эмигрировать?.. Это нелогично! Как мы объясним остальным причину столь радикального решения?

Кроу сурово улыбнулся.

— Можете объявить, что Земля непригодна для успешного развития исконной господствующей расы.

Стало тихо. Затем четыре робота N-типа, нервно оглядываясь, начали шепотом совещаться. Громоздкий D-робот сидел молча, впившись в Кроу взглядом своих линз в архаичной латунной оправе; на его древнем лице застыло недоуменное, растерянное выражение.

Джим Кроу невозмутимо ждал.

Позволь мне пожать твою руку, — застенчиво сказал L-87t. — Я скоро отбываю — отправляюсь с одной из первых групп переселенцев.

Кроу протянул ему ладонь, и робот, немного смущаясь, осторожно ее пожал.

— Надеюсь, у вас все получится, — проговорил он. — Выходи иногда на связь. Держи нас в курсе, ладно?

Тишину вечерних сумерек за стенами Верховного совета нарушили уличные репродукторы. Начиналась передача специального правительственного сообщения.

Мужчины, спешащие домой с работы, останавливались на улицах; женщины в людском квартале бросали свои дела и выходили из домов. Во всех городах Земли люди и роботы прерывали свои занятия и поворачивались в сторону громкоговорителей.

«Доводим до всеобщего сведения, что постановлением Верховного совета процветающие колонии на планетах Марс, Ганимед и Венера отныне предназначаются исключительно для роботов. Никому из людей не разрешается покидать планету Земля и появляться в колониях.

Верховный совет пришел к заключению, что Земля перестала быть пригодной для обитания роботов планетой. Истощенные ресурсы и прогрессирующее загрязнение окружающей среды представляются Совету недостойными роботической расы. Для обеспечения доступа к лучшим ресурсам и условиям существования все находящиеся на Земле роботы должны быть переправлены в колонии по их выбору. Переброска будет проведена в кратчайшие сроки по согласованному графику.

Доводим до всеобщего сведения, что постановлением Верховного совета…»

Удовлетворенно кивнув, Кроу вернулся за рабочий стол и продолжил просмотр многочисленных документов.

— Надеюсь, вы, люди, справитесь, — снова подал голос робот

Кроу продолжал просматривать бумаги, делая какие-то пометки. Работал он быстро, увлеченно и, похоже, забыл, что L-87t еще в кабинете.

— Ты не мог бы сказать, как вы собираетесь организовать управление?

— Что?.. — Кроу раздраженно вскинул глаза.

— Я спрашивал о системе управления. Кто будет управлять вашим обществом после того, как ты вынудил роботов покинуть Землю? Какие государственные органы станут выполнять функции прежнего Верховного совета и Конгресса?

Кроу не ответил — он с головой погрузился в работу. В выражении его лица появилась необычная твердость, которой L-87t прежде не замечал.

— Кто станет вашим вождем? — не успокаивался робот. — Кто заменит правительство, когда мы все улетим? Ты же сам говорил, что люди не умеют управлять сложным современным социумом. Откуда возьмется тот, кто все организует и наладит? Существует ли человек, способный руководить человечеством?..

Кроу тонко улыбнулся.

И продолжил работу.

1954

Перевод А.Мясникова

Пересадочная планета
(Planet for Transients)

Ослепительное солнце палило немилосердно. Светофильтр шлема запотел, было трудно дышать, и Трент остановился передохнуть.

Открыв аварийный пакет, он достал из него оружейный пояс. Из кислородного баллона вынул две опустевшие капсулы и отбросил их на землю, в бескрайнюю массу буро-зеленых листьев и стеблей.

Счетчик Гейгера показывал слабый фон, и Трент приподнял забрало шлема. Свежий воздух, напоенный ароматом влаги и цветущих растений, ворвался подзащитный колпак. Трент вздохнул полной грудью, затем еще раз.

Справа стоял просевший бетонный столб, обвитый стеблями какого-то оранжевого вьюнка. Да и всюду холмы покрывала пышная растительность. Вдалеке высилась настоящая стена джунглей: ползучие растения, насекомые цветы, подлесок… Через них придется прожигать себе путь бластером.

Мимо пролетели две огромные бабочки — пара хрупких созданий, разноцветных, выписывающих в воздухе зигзаги. Всюду кипела жизнь: насекомые травы, деревья… В кустах шебуршали зверьки. Вздохнув, Трент опустил забрало. Больше он не смел дышать этим воздухом.

Усилив подачу кислорода, он поднес к шлему переговорное устройство.

— Трент — шахте. Как слышите, прием?

Какое-то время в наушниках шипела одна только статика. Затем послышался слабый, едва различимый голос:

— Прием, Трент. Ты куда пропал?

— Иду на север. Впереди руины. Придется, наверное, обойти их стороной — насквозь никак.

— Руины?

— Скорее всего, остатки Нью-Йорка. Сейчас с картой сверюсь.

— И всего-то? Больше ничего не нашел? — чуть живее спросил голос.

— Ничего. Пока что. Обойду город и отрапортую, примерно через час. — Трент сверился с часами на запястье. — Половина четвертого. В начале вечера вас и разбужу.

Вахтенный помедлил с ответом.

— Удачи. Надеюсь, что-нибудь да отыщешь. Как у тебя с кислородом?

— Нормально.

— Седой?

— Припасов хватает. По дороге, может, найду съедобные растения.

— Не вздумай их пробовать!

— Хорошо, не буду. — Отключив рацию, Трент повесил ее на пояс. — Не буду, — повторил он. Вынул из кобуры бластер, поправил на спине ранец и зашагал дальше, утопая свинцовыми подошвами в густой траве и перепрелых листьях.

Был уже пятый час, когда Трент наконец повстречал аборигенов. Из джунглей ему навстречу вышли двое парней: высокие, худые, покрытые ороговевшей сине-серой кожей. Один поднял шести- или семипалую руку в приветственном жесте.

— Добрый день, — произнес он резким голосом.

Трент моментально остановился. Сердце екнуло.

— День добрый.

Мутанты стали медленно обходить его. Первый сжимал в руке топор — прорубаться сквозь густые заросли, второй не имел при себе ничего, лишь одежду: штаны и рвань наподобие рубахи. Ростом незнакомцы были футов восемь; мяса на теле нет, только кожа да кости; в прикрытых набрякшими веками глазах — любопытство. Эти двое претерпели мутации, радикально изменившие метаболизм и структуру клеток и даровавшие способность усваивать радиоактивные соли. Мутанты смотрели на Трента со все возрастающим интересом.

— Говори, — произнес один, — ты человек?

— Да, — ответил Трент.

— Меня зовут Джексон. — Парень протянул руку, и Трент неловко пожал ее, боясь сломать. Он все же был в армированном скафандре. — Это мой друг, Эрл Поттер.

Трент пожал руку и Поттеру тоже.

— Приветствую. — Жесткие губы Поттера изогнулись в улыбке. — Можно посмотреть твою оснастку?　

— Оснастку?

— Пистолет, инструменты. Что у тебя на поясе? В баллоне?

— На поясе передатчик. В баллоне кислород. — Трент показал мутантам рацию. — На аккумуляторах, радиус действия — сто миль.

— Так ты из лагеря? — быстро спросил Джексон.

— Да. Из Пенсильвании.

— Сколько вас?

Трент пожал плечами.

— Пара десятков.

Синекожие пришли в восхищение.

— Как вам удалось выжить? После такой-то бомбежки! Должно быть, ямы у вас глубокие?

— Шахты, — поправил Трент. — Наши предки еще в начале войны укрылись в угольных рудниках. Так, по крайней мере, говорится в хрониках. У нас налажено хозяйство: еду выращиваем в баках, имеем несколько машин — насосов и компрессоров, электрогенераторов. Кое-кто управляется с токарными станками. Или ткацкими.

Трент не стал говорить, что генераторы теперь заводятся исключительно вручную, а из пищевых баков лишь половина пригодна к эксплуатации. Прошло три сотни лет, и, сколько приборы ни ремонтируй, ни латай, пластик и металл стабильно изнашиваются. Изнашивается и ломается все.

— Значит, — произнес Поттер, — Дэйв Хантер — дурак.

— Дэйв Хантер?

— Дэйв говорит, что чистых людей не осталось. — Джексон с любопытством дотронулся до шлема Трента. — Идем с нами. На тракторе до поселения за час доберемся. Мы на крылокролов выбрались поохотиться.

— На кого?!

— На летающих кроликов. Они вкусные, только тяжелые, зараза. Фунтов тридцать весят.

— Чем вы их убиваете? Не топором же, верно?

Поттер и Джексон рассмеялись.

— Гляди. — Поттер достал из штанов длинный медный прут, идеально спрятанный под тканью рядом с тонкой ногой хозяина.

Трент присмотрелся к пруту: мягкая медь, аккуратно выпрямлена. С одного конца — бережно расточенное дуло. Заглянув в него, Трент заметил штырек в куске прозрачного металла.

— Как работает эта штуковина?

— Навроде пневматического ружья. Стоит дротику оказаться в воздухе, от цели он не отстанет, пока не поразит ее. Надо только как следует дунуть. — Поттер хохотнул. — Но я могу дунуть будь здоров!

— Занятно. — Трент вернул ему оружие. С деланой непринужденностью рассматривая два сине-серых лица, он спросил: — До меня вы людей не встречали?

— Нет, — ответил Джексон. — Старейшина будет рад тебя видеть. — Его хриплый голос звучал настойчиво. — Что скажешь? Мы о тебе позаботимся. Накормим. Есть обеззараженные овощи и мясо. Погости у нас недельку.

— Рад бы, да не могу. Дела. Может, на обратном пути заскочу…

Покрытые ороговелой кожей лица поникли.

— Хотя бы на ночь? Накормим от пуза. Еда обеззаражена. Старейшина собрал хороший прибор для очистки от радиации.

Трент постучал по баллону.

— Кислорода почти не осталось. Компрессор у вас есть?

— Нет. Нам он не нужен. Правда, старейшина мог бы…

— Извините. — Трент отошел в сторону. — Пора мне. Вы точно здесь людей не видели?

— Мы думали, чистых не осталось. Разве что слухи о вас иногда проходили… Ты первый нам встретился. — Поттер указал на запад. — В той стороне обитает племя катальщиков. — Затем он указал куда-то на юг. — А вон там вроде пара племен жуков.

— И еще бегунов, — добавил Джексон.

— Вы их видели?

— Да, по пути сюда.

— К северу живут подземники, слепые как кроты. — Поттер скривился. — Я их нор, конечно, не встречал, хотя… — Он усмехнулся. — Каждый по-своему выживает.

— К востоку, — произнес Джексон, — где начинается океан, живет большое племя дельфинов. Плавают себе под водой в колоколах. Иногда по ночам выходят на берег. По ночам вообще много кто выбирается на воздух. Это мы к дневному свету привыкли. — Он потер роговые щитки на плече. — Радиация на нас не действует.

— Знаю, — ответил Трент. — Ну, пока.

— Удачи.

Мутанты долго смотрели ему вслед широко раскрытыми глазами, в которых еще не погас огонек удивления. Они смотрели, как пробирается через джунгли чистый человек в тускло поблескивающем на солнце защитном костюме из металла и пластика.

Земля буквально кипела жизнью: растения, млекопитающие, насекомые, бесконечные смешанные виды… Ночные формы и формы дневные, наземные, водные и вовсе невероятные, о которых нигде никогда не говорилось и вряд ли когда-то еще будет сказано.

К концу войны каждый дюйм поверхности Земли пропитался радиацией. Подверженная бета- и гамма-излучению, почти вся жизнь погибла. Почти, но не вся. Жестокая радиация породила мутантов, ускорив процесс естественной эволюции, спрессовав миллионы лет отбора в секунды.

Земля кишела видоизмененными существами. Они ползучей, светящейся, кипящей ордой наводнили мир. По-настоящему на планете живут теперь те, кто приспособился к яду в почве и воздухе: жуки, звери, люди… выжившие на Земле, настолько радиоактивной, что по ночам она светится.

Трент шагал по джунглям, метко поджигая ползучие стебли и корни из бластера. Почти все океаны испарились; уровень воды и по сей день понижается, оставляя зараженные родники. Джунгли вокруг буквально дышали влагой — ядовитым паром, энергией жизни. Видя краем глаза, как в густых зарослях мелькают смутные тени неведомых созданий, Трент еще крепче сжимал в руке бластер.

Впереди, в лиловой мгле, маячила неровная гряда холмов. Солнце все ниже опускалось к горизонту, обещая дивный закат. И ведь вся красота нынешних закатов — от взвешенных в воздухе частиц. Частиц, оставшихся со времен первых взрывов.

Трент проделал длинный путь. Усталый, обессиленный, он остановился подумать.

Великаны, покрытые сине-серой ороговевшей кожей, — типичное племя мутантов. Их называют жабами, потому что они и похожи на песчаных рогатых жаб. Их кишечник способен усваивать радиоактивную пищу, а легкие — принимать насыщенный частицами воздух. Мутанты живут там, где сам Трент не выдержит без шлема с поляризованным забралом, освинцованного скафандра, кислородного баллона и пищевых шариков.

Кстати, пора снова доложиться на базу.

— Это Трент, прием, — пробормотал Трент в передатчик и облизнул пересохшие губы. Есть охота и пить… Может, повезет найти относительно чистую зону, где уровень радиации позволит сбросить костюм на четверть часика и ополоснуться? Смыть пот и грязь.

Вот уже две недели Трент мотается по земле, закупоренный в похожий на водолазный костюм скафандр: липкий и грязный внутри и уже порядком светящийся снаружи… А вокруг скачет, ползает, летает жизнь во всем своем разнообразии, безразличная к смертоносному излучению.

— Говорит шахта, прием, — ответил слабый голос.

— На сегодня с меня хватит. Привал. Надо поесть и умыться. До завтра никуда не пойду.

— Так и не нашел ничего? — очень разочарованно произнес вахтенный.

— Нет.

Молчание.

— Что ж, надеюсь, завтра повезет.

— Надеюсь… Я племя жаб повстречал: два парня, футов под восемь ростом, — горьким голосом сообщил Трент. — Ходят в одних портках и рубашках. Босиком.

Вахтенного сообщение не заинтересовало.

— Знаю про них. Везучие крепыши. Ладно, ты ложись спать и разбуди меня завтра утром. От Лоренса, кстати, отчет пришел.

— Где он?

— На востоке, в Огайо. У него дела идут неплохо.

— Что он нашел?

— Племя катальщиков, жуков и копателей, которые вылезли из-под земли ночью… такие белые, слепые.

— Черви?

— Точно, черви. Когда от тебя ждать следующего отчета?

— Завтра, — сказал Трент и, выключив передатчик, повесил его на пояс. Завтра. В сгущающейся тьме Трент разглядел неровный ряд холмов. Пять　лет прошло, и каждый вечер вахтенные слышат: завтра. Трент последний в длинной цепочке посланцев, таскающих на себе драгоценные запасы кислорода, еды и зарядов для бластера. Истощающих в бесплодных вылазках на территории джунглей то, чего и так немного осталось.

Завтра? Когда-нибудь одно из таких «завтра» станет последним: закончится кислород, еда, сломаются компрессоры и насосы. Сломаются совсем, и шахта встанет, погрузится в мертвую тишину. Если только Трент со товарищи не установят контакт с другой базой.

Присев на корточки, Трент достал счетчик Гейгера и начал искать относительно чистую точку. Да так и вырубился.

— Посмотрите на него, — едва слышно произнес далекий голос.

Сознание вернулось сразу и резко. Трент попытался нашарить на поясе бластер. Наступило утро, и сквозь кроны деревьев проникал серый свет. Вокруг двигались какие-то фигуры…

Бластер пропал!

Трент сел, окончательно проснувшись. Фигуры, окружавшие его, лишь отдаленно напоминали людей. Племя жуков.

— Где мое оружие? — спросил Трент.

— Успокойся. — Жуки обступили Трента кругом, из которого вышел вожак. Было холодно; дрожа, Трент неловко поднялся на ноги. — Мы все тебе вернем.

— Нет уж, давайте сейчас.

Задубевшими руками Трент надел шлем. Озноб не проходил, трясло от пяток до макушки. Почва была мягкой, растения вокруг исходили вязкой слизистой росой.

Жуки — особей десять-двенадцать — зашептались. Странные создания. Почти не сохранили человеческих черт: блестящий хитин, фасетчатые глаза, нервно подрагивающие антенны, которыми жуки пробуют воздух на радиацию. Сильной дозы хватит убить их, поэтому они и выискивают безопасные зоны, полагаясь на частичный иммунитет. И питаются не напрямую: фекальными массами небольших теплокровных животных, чей организм берет на себя функцию очистки еды от радиации.

— Ты человек, — дрожащим металлическим голосом произнес главный жук. Бесполый солдат, как и его компаньоны, вооруженные пистолетами и топорами. Есть, правда, и два других типа жуков: самцы-рабочие и матка.

— Верно, я человек, — ответил Трент.

— Что ты здесь делаешь? Ты один?

— Нет, нас еще много тут ходит.

Жуки снова зашептались, подергивая антеннами. Джунгли тем временем пробудились: рядом по стволу дерева текла вверх желеобразная масса, увлекая в крону полупереваренную тушку мелкого млекопитающего. Мимо пролетели бесцветные мотыльки. Шурша листьями, зарывались под землю ночные твари.

— Идем, — сказал жук, показывая вперед. — Пошли с нами.

Трент неохотно подчинился. Отправился вместе с жуками по свежей просеке, успевшей вновь заполниться усиками и щупальцами деревьев.

— Куда мы? — спросил он.

— К холму.

— Зачем?

— Так надо.

Глядя на поблескивающих хитином насекомых, Трент с трудом мог поверить, что эти создания — или даже их предки — некогда были людьми. Если не считать внешности, в умственном плане от Трента они ничем не отличались. Устройство племени жуков напоминало то ли коммунизм, то ли фашизм.

— Можно задать вопрос? — спросил Трент.

— Какой?

— Кроме меня, вы еще людей видели? Чистые поблизости есть?

— Нет.

И о поселениях людей никто не докладывает?

— Зачем тебе знать?

— Так, любопытно, — напряженным голосом пояснил Трент.

— Ты у нас первый, — довольно произнес жук. — За поимку человека положена премия. До нас этой награды не получали.

Вот, и этим нужен человек. Сосуд знаний, истории, остатков традиций, необходимых мутантам для организации собственных обществ. Новые племена пока неустойчивы, нуждаются в сообщении с прошлым, и потому чистый человек для них — словно шаман, мудрец и учитель. У него можно узнать, как предки строили общества и на что походили.

Человек для всякого племени — ценная находка. Если, конечно, поблизости не сыщется другой немутант.

И ведь не сыщется. До сих пор ни один не нашелся! Трент злобно ругался про себя. Должны же где-то сохраниться поселения чистых! Если не на севере, то хотя бы на востоке. В Европе, Азии, Австралии… где-нибудь на земном шаре. Поселения, у которых есть инструменты и рабочие механизмы. Шахта Трента не может быть единственным обиталищем чистых, последним фрагментом истинного человечества. Кабинетом ценных диковин, обреченных ждать, пока не сгорят компрессоры и высохнут баки с питательной массой. Тренту должно повезти, и чем скорее, тем лучше… Жуки вдруг остановились, подозрительно вращая антеннами.

— В чем дело? — спросил Трент.

— Ни в чем. — Процессия возобновила ход. — На миг показалось…

Сверкнула вспышка, и жуки в голове колонны испарились, сметенные низко ревущей волной света.

Самого Трента схватили мясистые стебли деревьев. Пришлось отбиваться, в то время как жуки сражались с мелкими мохнатыми существами — те палили по жукам из пистолетов, часто и метко, а подойдя вплотную, начинали пинаться невероятно развитыми ногами. Так это бегуны…

Жуки проигрывали. Отступая по своему же следу, они постепенно рассыпались в джунглях. Бегуны преследовали их, словно кенгуру, совершая мощные скачки. Вот последний из жуков исчез в зарослях, и бой прекратился.

— Отлично, — произнес главный бегун и выпрямился, восстанавливая дыхание. — Где человек?

Трент медленно поднялся на ноги.

— Тут я.

Бегуны помогли встать. Трент пригляделся к ним: коренастые, не выше четырех футов, покрыты мехом. Лица добродушные, носы мелко подергиваются. Ноги мощные, похожи на кенгуриные. Глаза-бусины глядят с любопытством.

— Ты не пострадал? — спросил один из бегунов, предлагая Тренту флягу с водой.

— Все хорошо. — От воды Трент отказался. — Жуки забрали у меня бластер.

Бегуны поискали на месте схватки, но пистолета не нашли.

— Черт с ним. — Трент тупо покачал головой, пытаясь собраться. — Что вы сделали? В смысле, что это за вспышка была?

— Граната жахнула. — Бегуны надулись от гордости. — Мы на тропе растяжку поставили.

— Жуки занимают почти всю эту местность, — объяснил другой бегун, с биноклем на шее. — Пробиваемся с боями.

Вооружение бегунов составляли обычные огнестрельные пистолеты и ножи.

— Ты и правда человек? — спросил еще один бегун. — Чистый?

— Да, чистый, — неровным голосом пробормотал Трент.

Бегуны восхищенно распахнули глаза-бусины. Принялись трогать свинцовую обшивку скафандра, кислородный баллон и ранец Трента. Один даже присел и опытным глазом осмотрел рацию на поясе.

— Откуда ты? — спросил вожак глубоким урчащим голосом. — Мы уже несколько месяцев человека не встречали.

Трент обернулся к нему.

— Несколько месяцев? — задыхаясь, произнес он. — Когда и где точно…

— Не здесь, мы идем из Канады. В Монреале осталось поселение чистых.

Трент задышал быстрее.

— Пешком далеко?

— Ну, мы сюда за пару дней добрались. Но это мы, нам легче. — Бегун с сомнением оглядел освинцованные башмаки Трента. — Насчет тебя не уверен. Долго тащиться будешь.

Люди. Целое поселение!

— Сколько их там? Лагерь большой? Развитый?

— Да я не помню толком. Разок видел их базу — глубоко под землей, состоит из ячеек в несколько уровней. Мы менялись с людьми: приносили чистую еду за соль. Давно это было.

— Как у них дела? Успешно? Есть инструменты, машины-компрессоры? Пищевые баки?

Бегун неловко поморщился.

— Тех чистых, скорее всего, и на месте-то нет.

Трент замер. Страх пронзил его, словно острие ножа.

— Нет на месте? Как?!

— Ушли.

— Куда? — бесцветным голосом спросил Трент. — Почему?

— Понятия не имею. Никто не знает, что с ними случилось.

Трент с упорством безумца пробирался на север. Джунгли уступили место жутко холодному папоротниковому лесу: всюду высоченные деревья, тишина, воздух прозрачный и колючий.

Трент устал. В сумке оставалась последняя кислородная капсула. Когда-нибудь и она закончится, придется снять шлем. Сколько Трент продержится? Дожди вместе с водой накроют его смертоносными частицами. Сильный бриз принесет ту же смерть с океана.

Задыхаясь, Трент остановился на вершине высокого холма. У подножия, на противоположной стороне, простирался огромный темно-зеленый, практически бурый лес. Местами виднелись прогалины — белые пятна, остатки города, стоявшего здесь три сотни лет назад.

И тишина. Ни признака жизни.

Трент начал спуск. Тишина давила. Не было слышно даже шороха мелкого зверя; ни животных, ни насекомых, ни людей… никого. Бегуны большей частью снялись и пошли на юг, мелкие звери, должно быть, погибли. А люди?..

Трент вышел к руинам. Жители некогда большого города укрылись в бомбоубежищах, шахтах и на станциях метро. Позднее люди — истинные, чистые люди — расширили подземные владения и три века ютились под землей. Вылезали на поверхность в освинцованных костюмах, растили еду в баках, фильтровали воду и копили в компрессорах очищенный воздух. Смотрели на опасное солнце сквозь экраны светофильтров.

А теперь не осталось и этого скудного быта.

Трент включил передатчик.

— Шахта, прием. Говорит Трент.

Рация слабенько зашумела, и через некоторое время сквозь шипение статики пробился голос вахтенного.

— Ну как? Нашел их?

— Нет. Никого не осталось.

— То есть…

— Совсем никого. Лагерь заброшен. — Трент присел на осколок бетонной конструкции. Жизнь как будто покинула его. Сил не осталось. Поселенцы ушли недавно, город не успел покрыться лесом. Пара недель миновала, где-то так.

— Странно, странно. Погоди, к тебе движутся Мэйсон и Дуглас. Дуглас — на тракторе, через пару дней встретитесь. Сколько у тебя еще кислорода?

— На сутки хватит.

— Скажем Дугласу, пусть поторопится.

— Простите, докладывать больше не о чем. Хороших новостей нет. — В голосе Трента прибавилось горечи. — Сколько люди прожили здесь, но стоило нам собраться и найти их лагерь…

— Следов не видишь? Поищи, может, поймешь, что произошло?

— Попробую. — Трент тяжело поднялся на ноги. — Если что-нибудь найдется — доложу.

— Удачи. — Едва слышный голос потонул в статике. — Будем ждать.

Трент повесил рацию на пояс и посмотрел в серое вечернее небо. Приближалась ночь, и на бурый лес падал снег, укрывая растительность грязно-белым одеялом из замерзшей воды и смертоносных частиц.

Трент включил нашлемный фонарь, и луч света выхватил прогалину между раскрошившимися колоннами: тут и там виднелись кучки ржавого шлака. Трент пошел в их направлении.

В центре прогалины стояли высокие конструкции: огромные столбы с ячеистыми лесами, до сих пор не утратившими блеска. Черными дырами в земле зияли открытые спуски в метро, эти безмолвные заброшенные тоннели. Трент заглянул в один из них, однако луч фонаря, стрельнув в недрг земли, высветил пустоту.　

Куда ушли поселенцы? Что с ними стало? Трент тупо бродил по прогалине Люди выживали здесь и трудились. Вышли на поверхность… Трент замети; брошенные буровые машины, покрытые серым ночным снегом. Люди вышли из тоннелей и… пропали.

Куда?!

Трент присел в тени колонны и включил внутренний обогреватель. Мерное красное свечение индикатора немного успокоило. Счетчик Гейгера показывал опасный фон радиации, так что питаться придется в ином месте.

Трент устал. Устал чертовски и не хотел никуда идти. Он так и остался си деть, сгорбившись, в тени колонны; луч фонаря бил в пятачок серого снега, хлопья которого продолжали тихо падать с небес. Постепенно Трент превратился в серый холмик, неподвижный и практически незаметный среди руин. Задремал под тихое гудение обогревателя.

Подул ветер, закручивая снежинки спиралью, прибивая их к Тренту.

Ближе к полуночи Трент проснулся, заслышав странный шум. Насторожился.

Где-то вдалеке что-то глухо ревело.

Неужто Дуглас мчится на тракторе? Нет, ему дня два сюда пилить.

Рев тем временем становился все громче, и сердце Трента заколотилось. Он принялся озираться, поводя лучом фонаря.

Земля вибрировала, посылая волны дрожи по телу. Задребезжал почти опустевший кислородный баллон. Трент глянул вверх и ахнул.

Меж облаков прочертил сияющую дугу и зажег полуночное небо ярко-красный след. Трент, раскрыв рот, смотрел, как с каждой секундой пламенеющая точка растет. Увеличивается.

Что-то спускалось с неба на землю.

Ракета.

Вытянутый металлический корпус поблескивал в лучах утреннего солнца. Люди суетливо работали, перетаскивая продукты и оборудование из тоннелей на корабль. Экипаж судна трудился скоро, но кропотливо, закованный в пластик и свинец защитных костюмов.

— Сколько народу в вашей шахте? — тихо спросил Норрис.

— Человек тридцать. — Трент не отрываясь смотрел на корабль. — Тридцать три, если считать занятых в экспедиции.

— Экспедиции?

— Да. Я и еще двое членов лагеря отправились исследовать поверхность. Не сегодня завтра мои коллеги будут здесь.

Норрис сделал какие-то пометки у себя в графике.

— Ракета способна принять пятьдесят человек вместе с грузом. Остальных подберем в следующий раз. Неделю они продержатся?

— Вполне.

Норрис с любопытством оглядел Трента.

— Как вы нашли нас? От Пенсильвании сюда топать и топать. Это наш последний заход за припасами. Приди вы на пару дней позже…

— Путь указали бегуны. Они говорят, вы снялись с места, а куда пропали — неизвестно.

Норрис рассмеялся.

— Мы и сами не знали, куда отправляемся.

— Вы перевозите груз в другое место, верно? Ваш корабль, как я погляжу, старый? Починили?

— По правде говоря, мы собрали его из неразорвавшихся бомб. Не сразу, конечно, постепенно. Мы терялись в догадках, как поступить дальше, да и сейчас, впрочем, не слишком уверены. Ясно только, что надо улетать.

— Улетать? С Земли?

— Ну разумеется. — Норрис жестом руки пригласил Трента взойти по трапу К одному из люков. Затем указал вниз. — Взгляните на этих людей.

Рабочие почти закончили: разгрузили последние тележки с багажом из-под земли. Картины, пленки, книги, прочие артефакты — остатки земной культуры, — все это множество напоминаний о прошлом грузилось на один-единственный корабль, который унесет богатство выживших…

— Куда? — спросил Трент.

— Пока на Марс. Здесь точно нельзя оставаться. После двинемся дальше, на спутники Юпитера и Сатурна. Ганимед, думаю, сойдет. Не он, так другой. Если ничего подходящего не сыщем, обоснуемся на Марсе. Там сухо и пустынно, зато нет радиации.

— Значит, остаться на Земле шансов нет? Нельзя никак очистить радиоактивные территории? Устранить облака частиц?　

— Если мы преуспеем, умрут остальные.

— Остальные?

— Катальщики, бегуны, черви, жабы, жуки и прочие. Все богатство жизни, привыкшее к нынешней, радиоактивной Земле, погибнет. Новые растения и животные научились использовать радиоактивные металлы, которые, по сути, и являются основой их жизни. Только для нас соли радиоактивных металлов смертельны.

— Но даже так…

— Даже так этот мир больше нам не принадлежит.

— Мы настоящие земляне.　Наше время истекло. Земля кишит новой жизнью, которая дикими темпами растет и развивается. Мы всего лишь одна ее форма, и притом устаревшая. Чтобы остаться, придется восстановить старые условия, среду трехсотпятидесятилетней давности… титаническую работу надо проделать. Если мы преуспеем, очистим Землю, ничто мутировавшее не выживет.

Норрис указал на юг, где бурел лес, дымились джунгли, и дальше — в сторону Магелланова пролива.

— В каком-то смысле мы заслужили такую судьбу. Благодаря нам началась война, и планета вот так преобразилась. Заметьте, не умерла — преобразилась. Стала непригодной для людей.

Норрис указал на вереницу рабочих в шлемах, скафандрах под слоями свинца, проводов, увешанных счетчиками, кислородными баллонами, щитками, пакетами с питательной массой и фильтрованной водой. Они работали, потея под тяжелой защитой.

— Видите их? Никого не напоминают?

Один из рабочих взошел по трапу. Запыхавшись, он на короткий миг приподнял забрало, глотнул воздуха и вновь закрыл шлем.

— Готово, сэр. Мы все погрузили.

— В планах небольшие изменения. Ждем компаньонов вот этого человека — они из гибнущего лагеря. Один день разницы не сделает.

— Ясно, сэр.

Работник спустился обратно на землю, такой странный в неуклюжем костюме, в похожем на пузырь шлеме, оснащенный мудреным оборудованием.

— Мы здесь гости, — сказал Норрис.

Вздрогнув, Трент отпрянул.

— Что?

— Мы гости на чужой планете. Взгляните на нас: защитные костюмы, шлемы… Мы исследователи в скафандрах. Экипаж звездного корабля, севший на планете, где людям никак не выжить. Севший на время — дозаправиться и пополнить припасы.

— Герметичные шлемы… — не своим голосом произнес Трент.

— Шлемы, освинцованные костюмы, счетчики Гейгера, особые продукты питания и вода. Взгляните-ка вон туда.

Поглазеть на сияющий корабль из леса вышли бегуны. Справа, среди зарослей, виднелась их деревня: посевы в шахматном порядке, выводки скота, дощатые домики.

— Вот они — аборигены, — сказал Норрис. — Истинные обитатели Земли. Им под силу дышать ядовитым воздухом, пить воду, поглощать местные растения и мясо земных животных. Нам — нет. Земля не наша планета, она принадлежит мутантам. Теперь их черед жить здесь и создавать общество.

— Надеюсь, когда-нибудь мы вернемся.

— Вернемся?

— В гости.

Норрис печально улыбнулся.

— Я тоже надеюсь. Только придется запрашивать разрешения у местных на посадку. — Поначалу эта мысль позабавила Норриса, но вдруг… у него в глазах отразилась боль. Сильнейшая боль, которая перекрыла прочие эмоции. — Придется спрашивать у местных разрешения на посадку. А ведь они могут его и не дать. Вдруг аборигены не пустят нас на Землю?

1953

Перевод Н.Абдуллина

Городишко
(Small Town)

Едва переставляя ноги, Верн Хаскель взобрался на крыльцо собственного дома. По ступенькам за ним волочился плащ. Верн смертельно устал. Устал и телом, и душой. Ноги ныли. Хлопнув дверью, он бросил на пол портфель, повесил плащ и шляпу. На шум в прихожую выскочила Мэдж.

— Почему ты сегодня так рано, дорогой? — всплеснула она руками.

Не обращая на жену внимания, Хаскель принялся развязывать шнурки поношенных ботинок. Он был еще не стар, но выглядел грузным, неповоротливым. На землистом лице застыло недовольное выражение.

— Ну скажи хоть что-нибудь!

— Ужин готов?

— Пока нет. Что на этот раз приключилось? Опять сцепился с Ларсоном?

Хаскель тяжело протопал в кухню и наполнил стакан теплой минеральной водой.

— Давай уедем отсюда, — неожиданно предложил он.

— Уедем?

— Уберемся из Вудленда. Представляешь, как бы славно мы зажили, хотя бы во Фриско. Сказать по правде, я готов отправиться хоть на край света, только бы выбраться из этой вонючей дыры. — Верн облокотился о начищенную до блеска медную раковину и с жадностью осушил стакан. — Что-то погано себя чувствую. Видно, снова пора повидать дока Барнеса… М-да, все бы, кажется, отдал, лишь бы сегодня была пятница, а завтра — суббота.

— Что тебе приготовить на ужин, дорогой?

— Не знаю. — Хаскель помотал головой. — Готовь, что хочешь. — Шаркая, он проковылял к кухонному столу и плюхнулся на табурет. — Я хочу лишь отдохнуть… На худой конец, можешь открыть банку тушенки. Или свинину с бобами.

— А может, поужинаем в ресторанчике Дона? Говорят, по понедельникам там подают отменную вырезку.

— И весь вечер будем любоваться постными рожами соседей? Боже упаси, уж лучше остаться голодным!

— И, разумеется, ты слишком устал, чтобы подвезти меня хотя бы к Хелен Грант?

— Машина в гараже. Опять сломалась.

— Дорогой, будь ты чуточку поаккуратнее, то…

— Может, прикажешь запаять автомобиль в целлофан? И вообще, какого черта вам всем от меня надо?!

— Не смей орать на меня, Верн Хаскель! — Мэдж даже побагровела от возмущения. — Иначе сам будешь готовить себе ужин!

Хаскель вскочил и засеменил к двери.

— Вот уж дудки! — бросил он на ходу.

— Куда ты собрался?

— В подвал.

— О, господи! — воскликнула Мэдж. — Опять к своим поездам! Не понимаю, как взрослый мужчина…

Хаскель не счел нужным выслушать тираду до конца. Он проследовал по ступенькам в темный подвал, привычно нащупал выключатель, зажег свет.

В подвале было сыро и зябко. Хаскель снял с крючка и нахлобучил на голову фуражку машиниста. Едва прохладная ткань коснулась плеши на макушке, усталость как рукой сняло. Осторожно переступая через рельсы, он направился к огромному фанерному столу. Рельсы здесь были повсюду: на полу, под угольным бункером, среди путаницы труб парового отопления. Рельсы сходились на столе, куда взбирались по ажурным металлическим мостикам. На столе в беспорядке валялись трансформаторы, переключатели, реле, мотки проводов и прочее электрооборудование.

Небольшую часть стола занимал город — точная копия Вудленда. Здесь нашлось место всем деревьям, магазинам, домам, улицам и даже пожарным гидрантам. На изготовление города ушли годы и годы кропотливого труда. Верн, сколько себя помнил, постоянно строгал, пилил, клеил. Еще ребенком он стремглав мчался из школы домой и работал, работал, работал…

Хаскель включил главный рубильник, и железнодорожные пути озарились сотнями сигнальных огней. Нажал кнопку на пульте управления, и мощный паровоз, стоящий во главе груженых автомобилями платформ, дал гудок к отправлению. Щелчок переключателя — и состав, плавно набирая ход, покатился по наклонному мостику, скрылся в туннеле и вынырнул из-под верстака.

При виде движущегося состава у Хаскеля перехватило дыхание. И поезд, и город принадлежали только ему. Хаскель склонился над миниатюрным зданием. Его буквально распирало от гордости. Весь город — дюйм за дюймом, деталь за деталью — создан его руками. Он осторожно коснулся водосточной трубы на бакалейной лавке Фреда. Не упущена ни одна мелочь, все на своих местах: окна, витрины, вывески, прилавки.

Его пальцы любовно скользнули по плоской крыше отеля «Центральный». Через широкие окна видно было диваны и кресла в холле.

Взгляд Хаскеля пробежал вдоль улицы. Вот аптека Грина. А вот перелетная мастерская Баньява. Напротив — склады. За ними — магазин автомобильных запчастей Фрейзера. Дальше — ресторан «Мехико». Еще дальше — ателье по пошиву верхней одежды Шастейна, а в подвальчике — венная лавка Боба. А это неказистое здание — бильярдная «Мастер кия»…

Поезд замедлял свой бег. Колеса надавили автоматический переключатель, и перед паровозом послушно опустился разводной мост.

Хаскель тронул рычажок на пульте. Паровоз, пронзительно свистя, прибавил ходу, преодолев крутой поворот, миновал стрелку. Рука Хаскеля резко толкнула рычажок. Поезд дернулся и пулей устремился вперед. Вскоре он скрылся за трубой парового отопления, затем вновь появился я, угрожающе кренясь, обогнул угольный бункер.

Хаскель притормозил состав. Тяжело дыша, сел у верстака, трясущейся рукой достал сигарету.

Поезд и модель города совершенно преобразили его, не оставив от прежней угрюмости даже следа, — теперь глаза Хаскеля сияли, на губах играла улыбка. Вряд ли он смог бы выразить свои чувства словами. Конечно, ему всегда нравились модели паровозов и зданий. Помнится, первая железная дорога — простенький заводной паровоз да несколько отрезков рельсов — появились у него лет в шесть-семь. А в девять он получил в подарок от отца ярко раскрашенную коробку. В коробке оказались: электрический поезд, пульт управления и даже две стрелки.

С годами железная дорога разрасталась; становилось больше стрелок, паровозов, автомобилей, шлагбаумов; трансформаторы заменялись на все более мощные.

Учась в выпускном классе, Хаскель начал создавать город. Сначала сконструировал Южный железнодорожный вокзал, затем добавил привокзальную площадь и прилегающую к ней стоянку такси. Позже построил кафе, где таксисты подкреплялись в перерывах между рейсами. Еще позже — улицу Изобилия.

И так далее. Шли годы, город рос. Один за другим на столе появлялись жилые дома, учреждения, магазины. Так постепенно из-под умелых рук Хаскеля вышел весь Вудленд. И каждый день он прибегал из школы, а затем со службы домой, чтобы клеить и строгать, красить и паять.

Работа была завершена. Вернее, почти завершена. Ему стукнуло сорок три, и город, дело всей его жизни, почти готов.

Хаскель обошел вокруг стола, прикасаясь к отдельным зданиям. Если летящий стрелой поезд будоражил его, то вид знакомых с детства домов успокаивал, вселял уверенность в свои силы. Вот цветочный магазин. Театр. Здание телефонной компании. Ну, и конечно же, заводишко Ларсона по производству сантехники.

Хаскель нахмурился.

Н-да. Здесь-то он и работал последние двадцать лет, надрывался день за днем.

Спрашивается — ради чего? Чтобы видеть, как желторотые юнцы обходят его по службе? Ох, уж эти любимчики босса, подхалимы в ярких галстуках, брючках в обтяжку и с неизменными ухмылками на противных рожах!

Душу Хаскеля переполнили жалость к себе и ненависть к окружающему миру. Вудленд отнял у него лучшие годы жизни, счастлив здесь он так и не был. Город всегда был против него. Достаточно вспомнить мисс Мэрфи — классную наставницу. Или сокурсников по колледжу — всех этих выскочек и зазнаек. Или высокомерных клерков в конторах. Да и остальные слеплены из того же теста, все эти полицейские, почтальоны, водители автобусов, мальчишки — рассыльные. Соседи, наконец. Что там соседи, если собственная жена — и та против него!

Ничто не связывало Хаскеля с Вудлендом, этим процветающим пригородом Сан-Франциско, расположенным в южной части полуострова вне пояса туманов. Гнездышко преуспевающего среднего класса, чтоб ему пусто было! Верну всегда казалось, что в городе слишком много роскошных домов и лужаек для гольфа, сияющих хромом лимузинов и плетеных кресел. Слишком много показухи и чванства. И так было всегда и везде. В школе, на службе…

Джек Ларсон! Заводишко сантехники! Двадцать лет каторжного труда!

Пальцы Хаскеля стиснули модель завода Ларсона. В порыве ярости он оторвал здание, швырнул на пол и растоптал. Дрожа всем телом, уставился на измятые кусочки картона, осколки стекла и металлические проволочки у своих ног. Сердце отчаянно билось, в голове шумело.

Верн повернулся и, как сомнамбула, побрел к верстаку. Уселся на табурет. Достал из ящиков инструменты и материалы, включил электродрель и принялся за новую модель.

Привычная работа сразу захватила Хаскеля, терзавшие душу мысли оставили его. Он быстро покрасил и склеил заготовки, приладил крошечную вывеску, напылил из пульверизатора зеленую лужайку перед фасадом, укрепил новую мотель на столе.

Там, где всего несколько минут назад стоял заводишко Ларсона, теперь весело сияло непросохшей краской совсем другое здание. Вывеска гласила:

«МОРГ ГОРОДА ВУДЛЕНДА»

Хаскель удовлетворенно потер руки: наконец-то он избавил город от гнусного заведения Ларсона. А дело-то оказалось плевым. Странно, как он раньше до этого не додумался.

Отпив из высокого бокала глоток ледяного пива, Мэдж задумчиво произнесла:

— Знаешь, Пол, с Верном последнее время творится что-то неладное. Я и так уж смотрю на его чудачества сквозь пальцы, но день ото дня он становится все невыносимее.

Доктор Талер рассеянно кивнул:

— Что и говорить, муженек у тебя — не сахар; замкнутый, неуравновешенный, да еще с целым букетом комплексов. Удивляюсь, как ты его терпишь.

— Кто бы знал, до чего надоели мне его дурацкие игрушки. Представляешь, он соорудил в подвале целый город.

— Серьезно? Вот бы не подумал.

— Сколько с ним живу, он все время возится со своими моделями. Начал еще ребенком. В голове не укладывается: мужику пятый десяток, а он все в паровозики играет. Глаза бы мои не глядели.

— Гм. Интересно. — Тилер потер подбородок. — И он что же, все время строит новые модели? И ничего не переделывает?

— Его игрушки заполонили весь подвал. Он возвращается со службы и сразу несется вниз. Вчера даже ужинать не стал.

Пол Тилер приподнял левую бровь, отхлебнул пива и откинулся на спинку кресла. Было три часа. День выдался теплым и ясным. Через широкие окна в гостиную лился солнечный свет. Вся обстановка располагала к пустой неспешной беседе. Внезапно Тилер поднялся.

— Сдается мне, твой муж серьезно болен. Знаешь, что, давай-ка полюбуемся его сокровищами, этими самыми моделями.

— Тебе в самом деле интересно, милый? — Мэдж приподняла манжет зеленого шелкового халата и поглядела на часики. — Муж явится не раньше семи, так что времени у нас предостаточно. — Она поставила стакан на подлокотник кресла и неторопливо встала. — Ну, что ж, пошли.

— Отлично.

Тилер взял Мэдж за руку, и они направились в подвал. Его охватило непривычное возбуждение. Мэдж включила свет, и, настороженно озираясь, они подошли к огромному фанерному столу.

— Ты только полюбуйся! — Мэдж сжала руку Тилера. — И на эту ерунду он угрохал лучшие годы жизни! Да что там годы — всю жизнь!

Тилер кивнул.

— Похоже, так оно и есть, — его голос слегка дрожал. — Я и представить себе не мог подобное. Какая достоверность, какая проработка деталей… Да он мастер!

— Да уж. У Верна золотые руки, но он мог бы найти им и лучшее применение. — Мэдж кивнула на полку с инструментами над верстаком, — Только и знает, что транжирит наши деньги!

Тилер неторопливо обошел вокруг стола, склоняясь над отдельными постройками и внимательно рассматривая их.

— Невероятно! Здесь же весь наш город! Каждый дом. Смотри! Вон там я живу.

Он показал пальцем на роскошное здание в нескольких кварталах от дома четы Хаскелов.

— О да, сделано неплохо, — отозвалась Мэдж. — Но ты только подумай: разве станет нормальный мужчина после работы играть в паровозики?!

— Мощь! — Тилер коснулся замершего у перрона паровоза. — Именно мощь паровозов так привлекает детей. Поезда — великая вещь. Их сила символизирует секс. Мальчик видит, как паровоз несется по рельсам, такой огромный и страшный. Потом ребенок получает в подарок игрушечный поезд, вроде этого, и вот уже сам управляет им. По его воле поезд трогается с места, останавливается, разгоняется, притормаживает. Поезд подчиняется ему.

Мэдж поежилась.

— Что-то зябко. Давай вернемся в гостиную.

— Ребенок подрастает и все больше полагается на собственные силы. Ему уже ни к чему символы, он становится хозяином настоящих вещей, способен вести настоящий поезд. — Тилер покачал головой. — Нормальные мужчины не нуждаются в суррогатах… — Он нахмурился. — Откуда на улице Великолепия взялся морг?

— Морг?

— Ну да. И вот еще, гляди-ка: зоомагазин Стьюбена. Вон там, рядом с радиомастерской. Сроду здесь не было зоомагазина. — Тилер наморщил лоб, пытаясь припомнить. — Что же здесь находится на самом деле?

— Салон «Парижские меха», — Мэдж поежилась и обхватила себя руками. — Бр-р. Пол, пошли отсюда, пока я не превратилась в ледышку.

Тилер рассмеялся.

— Будь по-твоему, неженка, — направляясь к лестнице, ан вновь нахмурился. — Гм. Зоомагазин Стьюбена. Даже не слышал о таком. А ведь все остальное, как в жизни. Сразу видно, он прекрасно знает город. Но зачем поместил сюда несуществующий магазин?… — Тилер выключил в подвале свет. — И еще этот морг. С чего бы это?

— Не бери в голову! — сказала Мэдж. — Ты и сам ничуть не лучше моего мужа. Все вы, мужчины, одинаковые — с виду взрослые, а на самом деле — сущие дети.

Погруженный в собственные мысли, Тилер промолчал. Весь его светский лоск исчез, он явно нервничал.

Мэдж опустила жалюзи. Комната погрузилась в янтарный полумрак. Усевшись на кушетку, Мэдж притянула Тилера к себе.

— Не хмурься, милый. — Она обняла Тилера за шею и прильнула губами к его уху. — Знай я, что подобная ерунда так на тебя подействует, ни за что бы не позвала тебя в гости.

— А зачем ты меня позвала?

Мэдж плотнее прижалась к Тилеру.

— Он еще спрашивает, дурашка.

Грузный рыжеволосый Джим Ларсон не верил собственным ушам.

— А чего ты, собственно, добиваешься?

— Да ничего, прости надоело на тебя ишачить! — Хаскель выдернул из своего письменного стола ящик и высыпал его содержимое в портфель. — Чек пришлешь по почте.

— Но…

— Прочь с дороги!

Хаскель вплотную приблизился к шефу. Изумленный яростным огнем в глазах подчиненного, Ларсон невольно отступил в сторону.

— Ты… ты здоров?

— Здоровее некуда, — бросил на ходу Хаскель и что было сил хлопнул дверью. — Конечно, здоров, — бормотал он под нос, продираясь сквозь толпу спешащих за покупками домохозяек. — Можешь не сомневаться: я в полном порядке, может быть, впервые в жизни.

— Смотри, куда прешь, ротозей, — беззлобно гаркнул задетый Хаскелем рабочий.

— Прошу прощения, — машинально ответил Верн и, крепче стиснув ручку видавшего виды портфеля, зашагал дальше.

На вершине холма он остановился перевести дух. Перед ним, как на ладони, лежал завод сантехники. Хаскель рассмеялся. Все позади. Ненавистный Ларсон навсегда вычеркнут из его жизни. Не будет больше тупой изнурительной работы, тяготившей его последние двадцать лет. С рутиной и скукой покончено раз и навсегда. Начинается новая жизнь. И Верн заспешил домой, победно улыбаясь.

День клонился к вечеру. Мимо проносились автомобили, возвращались с работы бизнесмены. Завтра, как всегда, служащие пойдут домой привычной дорогой, но Хаскеля в этой толпе уже не будет. Ежедневный кошмар больше не повторится!

Он добрался до своей улицы. Справа возвышался дом Эда Тилдона — нелепая громадина из стекла и бетона. Собака Тилдона выскочила из конуры и, гремя тяжелой цепью, облаяла Хаскеля. Он, как обычно, прибавил шагу.

— Проклятая тварь! — Верн дико расхохотался. — Только сунься еще раз! — крикнул он собаке.

Наконец, прыгая через две ступеньки, он взбежал на крыльцо своего дома. Рывком распахнул дверь. В гостиной темно и тихо. Внезапно послышалась возня, и с кушетки вскочили двое.

— Верн?! — едва слышно вымолвила Мэдж. — Почему ты так рано?

Верн Хаскель забросил портфель в угол, швырнул плащ и шляпу на стул. В груди у него кипело, лицо перекосилось от гнева.

— Что с тобой, дорогой? — заспешила к нему Мэдж, расправляя на ходу халатик. — Я не ждала тебя так… — Она зарделась. — Я хочу сказать, что…

Пол Тилер приблизился к Хаскелю и с непринужденным видом протянул руку.

— Привет, Верн. А я, понимаешь ли, заскочил на минутку, вернул твоей жене книгу.

— Добрый день, — сухо кивнул ему Хаскель и направился в подвал. — Если понадоблюсь, найдешь меня внизу, — крикнул он, жене.

— В чем дело, Верн? — опешила Мэдж. — Что произошло?

Хаскель задержался у распахнутой двери.

— Я уволился.

— Что?…

— Бросил службу. Ларсоном я сыт по горло!

Дверь в подвал громко хлопнула.

— Господи боже мой! — Мэдж вцепилась в рукав Тилера. — Да он рехнулся!

Верн неторопливо зажег свет, надел фуражку машиниста и придвинул табурет к фанерному столу.

С чего же начать?

На очереди — контора Моррисона, которому принадлежат все меблированные квартиры в городе. Хаскель с восторгом оторвал большущее строение, где клерки всегда смотрели на него сверху вниз.

Он возбужденно потер руки. Все, их больше нет. Впредь при его появлении ни один высокомерный клерк не поднимет в притворном недоумении брови.

Работал Верн лихорадочно, с не свойственным ему нетерпением. Наконец-то он не тратит время попусту. Через несколько минут на освободившемся месте выросли два крошечных домика.

Хаскель возбужденно хихикнул. Неплохо придумано: заменить роскошное процветающее учреждение двумя обшарпанными халупами — будкой чистильщика обуви и обветшалым кегельбаном. Получите, гады!

Его взгляд остановился на филиале Центрального Калифорнийского Банка. Банки он всегда ненавидел. А здесь, к тому же, ему отказали в займе. Банку не место на столе.

А вот и резиденция Эда Тилдона. Распустил свою проклятую псину! Однажды эта тварь цапнула Хаскеля за коленку. Верн с восторгом отодрал модель. Голова шла кругом — в его руках была судьба целого города!

Ну, что там дальше? Ага, «Бытовые электроприборы» Гаррисона. Там ему всучили испорченный радиоприемник. Раз, и нет больше «Бытовых электроприборов»!

Магазин «Сигары и трубки», принадлежащий Джо. Здесь в мае сорок девятого ему подсунули фальшивый четвертак. Нет больше табачного магазинчика Джо!

Фабрика по производству чернил. Запах чернил Верн не переносил с детства. Чем бы ее заменить? Хлебопекарня вполне подойдет — ведь булочки с хрустящей корочкой любят все. Взмах руки — и нет больше чернильной фабрики.

На улице Вязов по ночам слишком темно. Помнится, дважды он здесь спотыкался. Надо бы установить побольше фонарных столбов.

А на Веселой улице что-то маловато баров. Зато развелось слишком много магазинов готового платья и меховых ателье. Он с упоением выдрал целую пригоршню моделей и перенес их на верстак.

Дверь осторожно приоткрылась. В щель заглянула бледная и перепуганная Мэдж.

— Верн?

Он неохотно оторвался от работы.

Мэдж нерешительно спустилась по ступенькам. За ней следовал доктор Тилер. Строгий серый костюм придавал ему солидности.

— Верн… ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Мэдж.

— Разумеется.

— А ты действительно… уволился?

Хаскель кивнул и, отвернувшись от незваных посетителей, принялся разбирать чернильную фабрику.

— Но почему?

— Не желаю тратить время на ерунду, — нетерпеливо проворчал Хаскель.

— Стало быть, ты слишком занят, чтобы работать? — озабоченно спросил Тилер.

— Совершенно верно.

— Слишком занят _чем_? — Голос Талера едва заметно дрожал. — Уж не постройкой ли собственного города?

— Отвяжись! — бросил Хаскель.

Покрасив маленькую хлебопекарню в белый цвет, он осторожно поставил ее на край стола и занялся парком. Парк должен быть большим и зеленым. Вудленду всегда недоставало парка. Он будет отлично смотреться на месте отеля на улице Великолепия.

Тилер взял Мэдж под руку и отвел в дальний угол.

— О, господи! — пробормотал он, прикуривая. — Видела? Понимаешь, что он делает?

Мэдж помотала головой.

— Нет, а что? Я не…

— Долго он лепил свой город? Всю жизнь?

Мэдж кивнула.

— Всю жизнь.

Лицо Тилера передернулось, потухший окурок выпал из непослушных пальцев и откатился в сторону. Он этого не заметил и тут же достал новую сигарету.

— Господи, Мэдж! Не мудрено, что он помешался.

— Но что происходит, в конце концов? — взмолилась Мэдж. — Объясни толком, в чем…

— Болезнь прогрессирует. Боюсь, ему уже не помочь.

— Но он же вечно здесь торчал, — возразила Мэдж. — Что тут особенного? Да и службу давно порывался бросить, говорил, что начнет новую жизнь.

— Вот именно, начнет новую жизнь.

Тилер собрался с духом и приблизился к Хаскелю.

— Опять ты? — Хаскель неохотно поднял глаза.

Тилер провел языком по пересохшим губам.

— Ты кое-что добавляешь от себя? Например, несуществующие дома?

Хаскель кивнул.

Трясущимся пальцем Тилер коснулся недостроенной модели.

— Что это? Хлебопекарня? И где ты ее разместишь? — Тилер двинулся вокруг стола. — Ведь в Вудленде нет никаких хлебопекарен и в помине. — Он круто развернулся. — Ты что, пытаешься улучшить город?

— Какого черта тебе здесь надо? — угрюмо осведомился Хаскель. — Если пришел к моей жене, то пусть она тебя и развлекает.

— Верн! — пискнула Мэдж.

— Шли бы вы оба отсюда. У меня работы по горло, к утру хочу все закончить, а вы тут под ногами путаетесь.

— Закончить? — удивился Тилер.

— Вот именно, закончить. — Хаскель повернулся к жене. — Часов в одиннадцать можешь принести сэндвичи, а сейчас твое присутствие вовсе не обязательно. — И он вернулся к работе.

— Пошли отсюда. — Тилер взял Мэдж за руку и потянул за собой. — Пошли, пошли. Нечего нам здесь делать.

Тилер поднялся первым и, как только Мэдж вышла, плотно затворил дверь.

— Пол, он сошел с ума! Что же нам делать?

— Прежде всего — успокойся. Мне необходимо все обдумать. — Насупившись, Тилер принялся вышагивать по комнате. — Похоже, этой ночью мы от него избавимся, — наконец, изрек он.

— С чего ты взял?

— Сегодня он убежит от реальности в созданный им мир. Улучшенный мир, который полностью в его власти.

— О, Пол, надо его остановить!

— Остановить? — Тилер едва заметно ухмыльнулся. — А зачем?

— Но нельзя же сидеть сложа руки и…

— А почему бы и нет, если это решит все наши проблемы? — Тилер задумчиво взглянул в глаза миссис Хаскель. — Ведь с его уходом всем станет только лучше.

Глубоко за полночь Хаскель вносил последние штрихи в облик своего города. Хотя он и устал, приподнятое настроение не покидало его, ведь работа была почти завершена.

Город выглядел идеальным — настоящее произведение искусства.

Прервав на минуту работу, Хаскель придирчиво оглядел свое творение. За последние четыре часа город преобразился. Хаскель изменил планировку улиц, изъял большинство общественных зданий, перенес торговый центр и деловую часть города на новое место, возвел новые муниципалитет и полицейский участок, отстроил огромный парк с фонтанами и мягким освещением. Он расчистил трущобы, снес обветшалые магазины и дома. Улицы стали шире и прямее, жилые дома — меньше и чище, магазины — современнее и привлекательнее.

Верн избавил город от лишней рекламы. Вышвырнул большинство бензоколонок и все крупные промышленные предприятия, заменив их холмами, поросшими зеленой травой и деревьями.

Богатый район изменился до неузнаваемости. Нетронутыми остались лишь несколько крупных особняков, принадлежащих симпатичным людям. Остальные же безжалостная рука Хаскеля превратила в стандартные одноэтажные жилища с двумя спальнями и гаражом на одну машину.

Из аляповатого строения в стиле рококо городской муниципалитет превратился в простое и современное здание.

По подсчетам Хаскеля, в городе обитало с десяток наиболее мерзких типов. О них он позаботился особо. На окраине города, куда ветер с океана частенько приносил вонь гниющих водорослей, он выстроил для них два барака на шесть семей каждый.

Дом Джима Ларсона исчез вовсе. Он стер все следы пребывания Ларсона в городе. В новом Вудленде подобным трутням делать нечего!

Работа почти завершена. Вот именно — почти. Не забыть бы чего, успеть доделать все до утра.

Новый Вудленд смотрелся просто великолепно: чистый, аккуратный и, что немаловажно, без всяких излишеств. Роскошь центральных кварталов уже не бросалась в глаза. Исчезли или были притушены сияющие рекламные объявления, вывески, витрины. Пришлось потесниться и деловой части города. Место заводов заняли тенистые парки и ухоженные лужайки. Торговый центр радовал глаз.

Напоследок Хаскель добавил две детские площадки на окраине города. Установил маленький уютный театр вместо безобразной громадины, сиявшей ночи напролет неоновыми огнями. Подумав несколько минут, он с сожалением разобрал почти все ранее возведенные бары. Негоже развращать жителей нового Вудленда. И никаких казино, бильярдных, и домов под красными фонарями! А вот маленькая аккуратная тюрьма для неблагонадежных просто необходима.

Пожалуй, сделать крошечную надпись над дверью главного офиса городского муниципалитета не всякому под силу. Эту часть своего замысла Хаскель приберег на закуску, но настал черед и ей. С особой тщательностью он вывел микроскопическими буквами:

МЭР ГОРОДА ВУДЛЕНДА

ВЕРНОН Р.ХАСКЕЛЬ

Остались еще кое-какие мелочи. Ни к чему Эдвардам новехонький «кадиллак», обойдутся и «плимутом» модели тридцать девятого года. Задумчиво покусав нижнюю губу, Хаскель добавил деревьев на окраине города, соорудил еще одно пожарное депо, выкинул очередной магазин готового платья. Он всегда недолюбливал таксистов. Повинуясь внезапному порыву, он убрал стоянку такси и воздвиг на ее месте цветочный магазин.

Хаскель, в который уже раз за эту ночь, потер ладони. Что еще? Или все завершено… все идеально? Он еще и еще раз вглядывался в каждую деталь города, в каждую постройку. Ничего не упущено?

Как он мог позабыть о школе? Разобрав старое здание, Хаскель разместил на противоположных концах города два небольших строения. Еще одна больница не помешает! С ней Хаскель провозился почти полчаса. Он основательно вымотался, руки не слушались, глаза заливал пот.

Что же еще? Следует сесть, слегка передохнуть и еще разочек все хорошенько обмозговать.

Город был готов. Душу Хаскеля переполняла радость. Работа успешно завершена.

— Отлично! — вырвалось у него.

Не в силах усидеть на месте, Верн вскочил, вытянул руки и, зажмурив глаза, подошел к фанерному столу.

Из подвала донесся сдавленный крик. По дому прокатился гул, в буфете жалобно зазвенела посуда.

Мэдж вздрогнула.

— Что там происходит?

Напрягшись всем телом, Тилер прислушался. В гостиной стояла абсолютная тишина.

— Думаю, все позади. Даже раньше, чем я ожидал. — Тилер раздавил в пепельнице недокуренную сигарету в встал.

— Ты имеешь в виду, что…

— Он ушел, Мэдж. В другой мир. Наконец-то мы свободны.

Мэдж схватила Тилера за руку.

— О, господи, какой ужас! Почему мы не вмешались?… Не вытащили его из подвала?… Может, попробуем его вернуть?

— Что? Вернуть его? — Тилер хрипло рассмеялся. — Сомневаюсь, что это нам по силам, даже если мы захотим. Слишком поздно. — Он направился в подвал. Пойдем, поглядим.

— Пол, мне страшно! — поежилась Мэдж, но все же последовала за ним.

Перед дверью Тилер замешкался.

— Чего ты боишься? Да если хочешь знать, он там счастлив.

С этими словами Тилер распахнул дверь, и они осторожно спустились в темный подвал. Тилер щелкнул выключателем.

В подвале не было ни души.

Тилер облегченно вздохнул.

— Все кончено, он ушел.

Тилер гнал «бьюик» по темным безлюдным улицам Вудленда. На переднем сиденье съежилась Мэдж. Лицо у нее было пепельно-серым, и даже сквозь плотную ткань пальто было видно, как она дрожит.

— Не возьму в толк, куда же он все-таки подевался? — вновь и вновь сдавленно повторяла она.

— По-моему, все предельно ясно, — ответил Тилер. — Он ушел в выдуманный мир, оказав таким образом нам огромную услугу. — Тилер притормозил у перекрестка. — Осталось выполнить обычные формальности, заполнить несколько бланков, и ты свободна.

Ночь выдалась холодной и мрачной. В домах не светилось ни единого окошка, и если бы не редкие уличные фонари, тьма была бы кромешной. Неподалеку печально взвыл паровозный гудок, звук отразился от каменных стен зданий и затих.

— Куда мы едем?

— В полицейский участок.

— Зачем?

— Надо сообщить властям о его исчезновении. Через несколько лет его официально признают умершим. — Тилер на секунду сжал руку Мэдж. — У нас впереди целая вечность.

— А что если… его найдут?

Тилер сокрушенно покачал головой. Его не покидало напряжение последних часов.

— Неужели ты так и не поняла? Его никогда не найдут. Его больше нет, во всяком случае, в нашем мире.

— Так где же он?

— В своем бутафорском мире. Ты же сама видела улучшенный вариант города у него на столе. Теперь он там. Ведь он так мечтал о городе, куда можно сбежать от гнетущей действительности! Да не просто мечтал, строил его — год за годом. И вот, наконец, он ушел из реального мира и из нашей жизни.

Мэдж начала понимать:

— Выходит, он в своем выдуманном мире и уже никогда не вернется?

— Ну, наконец-то, поздравляю. Признаюсь, до меня тоже не сразу дошло. Понимаешь, человеческий разум — сложная штука, он способен фантазировать, создавать новые миры. А Хаскель, несомненно, по этой части дока. Он отверг наш реальный мир, посвятил всю свою жизнь, все свое мастерство строительству нового мира и, как видишь, преуспел в этом.

Нахмурившись, Тилер сильнее сжал руль и до упора вдавил педаль газа. «Бьюик» несся по темным улицам, рассекая неподвижный ночной воздух.

— Мне не понятно лишь одно, — нарушил затянувшееся молчание Тилер.

— Что именно, милый?

— Куда подевалась модель? — Тилер рассеянно пожал плечами. — Впрочем, оно и не важно. — Он вгляделся в темноту. — Мы почти на месте. Вон улица Вязов.

— Смотри! — вскрикнула Мэдж.

Справа показалось аккуратное маленькое здание. Фары «бьюика» на мгновение выхватили из предрассветного мрака вывеску над парадным входом:

«МОРГ ГОРОДА ВУДЛЕНДА»

Мэдж всхлипнула. Тилера будто ударило по голове.

Машина, как прежде, мчалась вперед. Вспыхнула и пронеслась мимо еще одна вывеска:

«ЗООМАГАЗИН СТЬЮБЕНА»

Заглушив мотор на центральной площади города, Тилер потерянно огляделся. Подсвеченное скрытыми прожекторами здание муниципалитета показалось ему античным храмом. Выругавшись сквозь зубы, он попытался вновь завести машину. Но было поздно.

Бесшумно подкатили два сверкающих полицейских автомобиля и замерли по обеим сторонам «бьюика». На асфальт выскочили и направились к ним четверо суровых стражей порядка.

1954

Перевод А.Жаворонков

Сувенир
(Souvenir)

— Приехали, сэр, — сообщил робопилот.

Роджерс озадаченно нахмурился, услышав странное заявление робота, и вывел на дисплей скафандра карту маршрута. Капсула начала плавное и бесшумное падение к поверхности планеты. Планета называлась — сердце Роджерса замерло — Мир Уильямсона. Легендарная потерянная планета — вновь обнаруженная по истечении трех столетий. Обнаруженная, само собой, по чистой случайности. Зелено-голубая планета, священный грааль Галактической системы, была чудом вновь открыта во время рутинной картографической миссии.

Фрэнк Уильямсон первым среди терран изобрел пространственный двигатель, первым вырвался из оков Солнечной системы во Вселенную. И больше не вернулся домой. Уильямсона — его мир, его колонию — так и не нашли. Циркулировали бесчисленные слухи, обнаруживались ложные следы, рождались фальшивые легенды — и ничего конкретного.

— Прошу очистить поле. — Робопилот настроился на диспетчерскую частоту.

— Поле свободно, — донесся из динамиков далекий голос. — Имейте в виду, принцип работы вашего двигателя нам незнаком. Какой вам требуется пробег? Системы экстренного торможения приведены в готовность.

Роджерс улыбнулся. Робопилот сообщил, что никакого пробега не требуется. Системы экстренного торможения можно смело отключать.

Триста лет! Ровно столько потребовалось, чтобы наконец обнаружить Мир Уильямсона. Многие давно уже махнули на него рукой. Другие считали, что Уильямсон погиб в космосе, так и не отыскав подходящей планеты. Что никакого Мира Уильямсона не существует. Фрэнк Уильямсон и еще три семьи просто улетели в неизвестном направлении, и больше о них никто и никогда не слышал.

До сегодняшнего дня…

На поле его встречал молодой человек. Стройный, рыжебородый, одетый в яркий костюм.

— Вы из Галактического релейного центра? — спросил он.

— Совершенно верно, — хриплым голосом отозвался Роджерс — Меня зовут Эдвард Роджерс.

Молодой человек протянул руку. Роджерс осторожно пожал ее.

— Меня зовут Уильямсон, — сказал молодой человек. — Джин Уильямсон.

Имя громом прозвучало в ушах Роджерса.

— Вы…

Молодой человек кивнул.

— Прапрапрапраправнук. Его могила здесь неподалеку. Если хотите, я покажу вам.

— Я почти ожидал увидеть его самого. Он… он для нас почти что бог! Пер вый человек, вырвавшийся из Солнечной системы.

— Для нас он тоже очень много значит. Он привел нас сюда. Наши предки долго искали пригодную для жизни планету. — Уильямсон махнул рукой в сторону простирающегося за полем города. — Эта оказалась подходящей. Десятая планета системы.

Глаза Роджерса засверкали. Мир Уильямсона! Прямо у него под ногами! Тяжело ступая, он спустился по рампе вслед за Уильямсоном. Немало нашлось бы в Галактике желающих спуститься по рампе в Мир Уильямсона бок о бок с юным потомком самого Фрэнка Уильямсона!

— Теперь все захотят прилететь сюда, — проговорил Уильямсон, словно прочитав его мысли. — Станут бродить повсюду да цветы ломать. Грязи натащат. — Он нервно хохотнул. — Реле ведь им не позволит, правда?

— Конечно, — кивнул Роджерс.

Он увидел город и остановился как вкопанный.

— Что-то не так? — В голосе Уильямсона слышалось недоумение.

Все понятно, они были отключены. Изолированы. Так что, наверное, удивляться нечего. Чудо уже то, что здешние жители не живут в пещерах, питаясь сырым мясом. Но Мир Уильямсона всегда символизировал прогресс, развитие. А сам Уильямсон был человеком, вырвавшимся далеко вперед остальных.

Конечно, его пространственный двигатель по нынешним меркам был примитивной диковинкой. И все равно Уильямсон — пионер, первооткрыватель. Созидатель.

А город представлял собой просто деревню с дюжиной домов и несколькими общественными зданиями по периметру. За городом простирались зеленые поля, холмы, просторные равнины. По широким улицам медленно двигались наземные экипажи, хотя большинство жителей ходили пешком. Немыслимый анахронизм, занесенный из далекого прошлого.

— Я привык к унифицированной галактической культуре, — объяснил Роджерс. — Реле повсюду поддерживает стандартный технологический уровень. Трудно сразу приспособиться к столь радикально непохожей стадии развития. Но вы ведь были отключены…

— Отключены? — переспросил Уильямсон.

— От реле. Вам пришлось развиваться без всякой помощи.

Перед ними остановился наземный экипаж. Водитель вручную открыл Дверцу.

— Теперь, когда я вспоминаю об этом, — продолжал Роджерс, — мне гораздо легче адаптироваться.　

— Вовсе нет, — заметил Уильямсон, залезая в экипаж. — Мы получаем данные от вашего реле уже около ста лет. — Он махнул гостю, чтобы тот садился в экипаж.

Роджерс был ошарашен.

— То есть как? Вы хотите сказать, что подключены к сети и до сих пор не сделали никаких попыток…

— Мы получали ваши данные, — кивнул Джин Уильямсон, — но граждане Мира Уильямсона не заинтересованы в их использовании.

Наземный экипаж шустро бежал по шоссе, огибая гигантский красный холм. Вскоре город остался позади — тусклый светящийся пятачок в отраженных лучах заходящего солнца. Вдоль шоссе появились кусты и деревья. Мелькнул бок небольшой скалы — стена красного песчаника. Изъеденная ветрами, не тронутая человеком.

— Приятный вечер, — проговорил Джин Уильямсон.

Роджерс кивнул, отвлекшись от своих мыслей.

Уильямсон опустил окно. В экипаж ворвался холодный воздух, а с ним и несколько похожих на комаров насекомых. Вдалеке две маленькие фигурки копошились в поле — человек и какое-то крупное животное.

— Далеко еще? — спросил Роджерс.

— Уже скоро. Большинство из нас живут вне городов — в изолированных самообеспечиваемых фермерских единицах. Они смоделированы по образу и подобию средневековых поместий.

— В таком случае вы способны поддержать там лишь самый примитивный уровень жизни. Сколько человек живет на каждой ферме?

— Около сотни мужчин и женщин.

— Сто человек способны разве что ткать, красить и прессовать бумагу.

— У нас есть специальные промышленные юниты — производственные системы. Машина, в которой мы едем, — хорошее тому подтверждение. У нас есть медицина, есть связь. В технологическом отношении мы не хуже Терры.

— Терры двадцать первого столетия, — запротестовал Роджерс. — С тех пор прошло триста лет. Вы намеренно культивируете архаичную культуру, несмотря на указания реле. В этом нет никакого смысла.　

— Я Просто нам так больше нравится.

— Вы не можете быть свободны в выборе. Каждая культура должна двигаться в ногу с основным трендом. Реле делает возможным единообразие развития. Оно впитывает в себя значимые факторы и отвергает все ненужное.

«Усадьба» Джина Уильямсона представляла собой несколько прижавшихся друг к другу домишек неподалеку от шоссе. Кругом простирались поля и пастбища. Наземный экипаж свернул на узкую боковую дорожку, выписывающую замысловатые петли. Темнело, и шофер включил ходовые огни.

— У вас нет роботов? — спросил Роджерс.

— Нет, — ответил Уильямсон. — Каждый делает свою работу.

— Вы проводите неверные параллели, — заметил Роджерс. — Робот — это машина. С машинами так нельзя. Этот экипаж — тоже машина.

— Верно, — согласился Уильямсон.

— Машина лишь эволюция инструмента, — продолжал Роджерс. — Палка становится инструментом — простейшей машиной — в руках человека, который пытается до чего-то дотянуться. Машина есть не что иное, как состоящий из нескольких элементов инструмент, увеличивающий коэффициент мощности. А человек — животное, которое научилось создавать инструменты. История человека — это история превращения инструментов в машины — все более мощные и эффективные функционирующие элементы. Отвергать машины — значит отвергать главное преимущество человека.

— Приехали, — сказал Уильямсон.　

Экипаж остановился, и водитель открыл дверцу.

В темноте виднелись очертания трех-четырех деревянных строений. Возле них двигались смутно различимые силуэты — люди.

— Ужин готов, — произнес Уильямсон, принюхиваясь. — Я чувствую запах.

Они вошли в главное здание. Несколько мужчин и женщин уже сидели за длинным грубым столом.　

— Познакомьтесь, Эдвард Роджерс, — представил гостя Уильямсон.

Сидящие за столом какое-то время с любопытством изучали Роджерса, затем вернулись к еде.　

— Садитесь рядом со мной, — предложила черноглазая девушка.

Ему освободили место в конце стола. Роджерс двинулся было туда, но Уильямсон остановил его.

— Нет-нет, вы мой гость. Вы должны сидеть рядом со мной.

Девушка и ее сосед рассмеялись. Роджерс неуклюже устроился рядом с Уильямсоном. Скамейка была грубой и жесткой. Роджерс внимательно рассматривал деревянную кружку, явно сделанную вручную. Еду подавали в грубых деревянных мисках: жаркое, салат и крупные ломти хлеба.

— Словно в четырнадцатый век попали, — заметил Роджерс.

— Верно, согласился Уильямсон. — Поместная система известна со времен Древнего Рима. Она была у галлов, бриттов.

— А все эти люди здесь…

Уильямсон кивнул.

— Моя семья. Мы поделены на небольшие группы, устроенные в соответствии с традиционным патриархальным укладом. Я старший мужчина в семье и являюсь ее главой.

Люди торопливо ели, поглощенные пищей; мясо и овощи заедали хлебом и запивали молоком. В помещении горели флуоресцентные светильники.

— Невероятно, — пробормотал Роджерс. — Вы до сих пор пользуетесь электричеством.

— О да. На планете полно водопадов. Машина, на которой мы приехали, — тоже электрическая. Она работает на аккумуляторах.

— А где мужчины более старшего возраста?

Роджерс видел несколько высохших старух, но среди мужчин Уильямсон был самым старшим. А ему ведь явно нет и тридцати.

— Пали в бою, — ответил Уильямсон, сопроводив свои слова выразительным жестом.

— В бою?

— Клановые войны между семьями — важнейшая составляющая нашей культуры. — Уильямсон кивнул в сторону длинного стола. — Мы не живем долго.

Роджерс был потрясен.

— Клановые войны?! Но…

— У нас есть вымпелы и эмблемы — как у древних шотландских племен. — Уильямсон коснулся яркой ленты с изображением птицы на рукаве. — У каждой семьи своя эмблема и свои цвета. Мы сражаемся за них. Семья Уильямсонов больше не контролирует всю планету. Нет никакого центрального органа управления. По важным вопросам мы устраиваем плебисцит — голосование кланов. У каждой семьи на планете — один голос.

— Прямо как у американских индейцев.

Уильямсон кивнул.

— Все верно — племенная система. Думаю, со временем мы превратимся в настоящие племена. У нас по-прежнему один язык, но мы все дальше друг от друга. Происходит децентрализация. У каждой семьи свои обычаи, свои социальные устои.

— И за что же вы сражаетесь?

Уильямсон пожал плечами.

— Из материального — за землю, за женщин. Из воображаемого — ну, к примеру, за престиж. Когда речь идет о чести, мы проводим официальные сражения раз в полгода. От каждой семьи участвует по представителю. Лучший воин с лучшим оружием.

— Что-то вроде средневекового турнира?

— Да, мы черпаем из традиций человечества.

— А есть ли у каждого семейства свой отдельный бог?

Уильямсон рассмеялся.

— Нет. У нас у всех в ходу что-то вроде неоформленного анимизма. Чувство жизненной правильности происходящего в природе. — Он взял ломоть хлеба. — Благодарность вот к этому.

— Вы ведь сами его вырастили.

— На планете, которая дала нам такую возможность. — Уильямсон задумчиво пожевал. — Старые записи говорят, что на корабле практически иссякли запасы. Кончалось топливо, люди начали умирать. Не окажись на нашем пути эта планета, экспедиция погибла бы.

Когда все было съедено и пустые миски отодвинуты в центр стола, Уильямсон предложил:

— Сигару?

— Спасибо, — согласился Роджерс без особого энтузиазма.

Уильямсон закурил и откинулся на стену.

— Как долго вы здесь пробудете?

— Недолго, — сказал Роджерс.

— Для вас приготовлена постель. Мы ложимся рано, однако сегодня будет что-то вроде танцев, а также пение и театральное представление. Мы очень любим театральные постановки и уделяем им много времени.

— Вы делаете акцент на психологическом расслаблении?

— Нам нравится что-то создавать, если вы это имели в виду.

Роджерс посмотрел вокруг. Стены были расписаны фресками прямо по грубому дереву.

— Вижу, — сказал он, — вы пользуетесь самодельными красками из глины и сока растений.

— Не совсем так, — ответил Уильямсон. — У нас довольно крупное предприятие по производству красок. А завтра я покажу вам печь для обжига — там мы обжигаем продукты гончарного производства. Еще мы производим ткани.

— Любопытно. Децентрализованное общество, постепенно скатывающееся к примитивной племенной системе. Общество, которое добровольно отвергает передовые технологические и культурные плоды Галактического сообщества и таким образом прерывает связь с остальным человечеством.

— Только с той его частью, которую контролирует реле.

— Разве вам неизвестно, что реле обеспечивает единый уровень развития для всех миров? — спросил Роджерс. — Тогда я вам расскажу. На то есть две причины. Во-первых, массив знаний, накопленных человечеством, не может быть продублирован. На это просто нет времени. Когда открытие сделано, абсурдно повторять его на бесконечном множестве планет вселенной. Информация, полученная в любом из тысяч миров, отправляется в релейный центр, а затем распространяется по всей Галактике. Реле изучает полученный опыт, выбирает из него лучшее и переводит в рациональную, функциональную систему. Реле преобразует общий опыт человечества в когерентную структуру.

— А во-вторых?

— Если единообразие культуры поддерживается и контролируется из единого центрального источника, в мире больше не будет войн.

— Верно, — кивнул Уильямсон.

— Мы отменили войны. Все очень просто. У нас однородная культура, как в Древнем Риме, — общая культура человечества, которую мы распространяем по Галактике. Все планеты составляют единое целое. И нет отсталых сообществ, где могли бы произрасти зависть и ненависть.

— Вы имеете в виду нас?

Роджерс медленно выдохнул.

— Да, вы странным образом противостоите нам. Мы искали Мир Уильямсона сотни лет. Мечтали о том, как найдем его. Он представлялся нам чем-то вроде царства пресвитера Иоанна — сказочный мир, отрезанный от остального человечества. Возможно, несуществующий. Возможно, экспедиция Фрэнка Уильямсона потерпела неудачу.

— Она не потерпела неудачу.

— Не потерпела. Мир Уильямсона жив, и он совсем иной. Оторванный от человечества, со своим образом жизни, со своими стандартами. И вот наконец мечты стали явью. Вскоре народ Галактики будет оповещен о том, что Мир Уильямсона обнаружен. Теперь мы сможем предоставить первой колонии за пределами Солнечной системы ее законное место в галактической культуре.

Роджерс потянулся к куртке и достал оттуда металлическую капсулу. Открыл ее и положил на стол чистый хрустящий документ.

— Что это? — спросил Уильямсон.

— Договор слияния. Вы подпишете его, и Мир Уильямсона станет частью галактической культуры.　

В помещении повисла тишина. Все смотрели на документ.

— Ну же, — проговорил Роджерс. Нервы его были натянуты как струна. Он подтолкнул документ к Уильямсону. — Давайте.

Уильямсон покачал головой.

— Простите. — Он толкнул договор обратно к Роджерсу. — У нас уже было голосование. Ужасно неприятно вас разочаровывать, но мы постановили не присоединяться к вам. И наше решение окончательное.

Боевой линкор первого класса занял орбиту вне гравитационного поля Мира Уильямсона.

Командер Феррис связался с релейным центром.

— Мы на месте. Наши дальнейшие действия?

— Высаживайте монтажников. Доложите, как только они будут на поверхности.

Десятью минутами позже капрал Пит Мэтсон был уже за бортом в специальном гравитационном костюме. Он медленно спускался к зелено-голубом)' шару планеты, крутя головой по сторонам. Наконец он ударился о поверхность, сделал кувырок и встал на трясущиеся ноги. Капрал был у края лесного массива. В тени мощных деревьев он снял тяжелый шлем и, крепко сжимая бластер, начал пробираться сквозь заросли.

В наушниках щелкнуло.

— Признаки активности?

— Никаких, командер.

— Справа от вас что-то вроде деревни. Вы можете на кого-нибудь наткнуться. Смотрите в оба. Остальная группа уже высаживается. Инструкции получите по релейной сети.

— Буду внимателен, — пообещал Мэтсон, баюкая бластер.

Потом для проверки направил его на далекий холм и нажал на спуск. Холм превратился в пыль — оседающий столб почти невесомых частиц.

Мэтсон забрался на гребень другого холма и, прикрывая глаза ладонью, осмотрелся.

Теперь он мог видеть деревню. Маленькую, как деревушки на Терре. Интересно. Секунду Мэтсон раздумывал, затем быстро спустился с холма и поспешил к деревне, двигаясь мягко, как кошка.

Высоко в небе над ним к поверхности спускались еще три члена команды, десантированные с боевого линкора первого класса…

Роджерс медленно сложил договор слияния и положил обратно в капсулу.

— Вы хоть понимаете, что делаете?

В помещении царила мертвая тишина. Уильямсон кивнул..

— Конечно. Мы отказываемся присоединиться к вашей релейной системе.

Пальцы Роджерса коснулись релейного передатчика. Передатчик ожил.

— Мне жаль слышать это.

— Вы удивлены?

— Не очень. Реле подвергло доклад нашего разведчика компьютерному анализу. Возможность вашего отказа рассматривалась. У меня на этот случай есть инструкции.

— И каковы же ваши инструкции?

Роджерс посмотрел на наручные часы.

— Я должен проинформировать вас, что вы располагаете шестью часами, чтобы присоединиться к нам, — или вселенная будет очищена от вас. — Он встал. — Мне жаль, что так случилось. Мир Уильямсона всегда был одной из наших самых драгоценных легенд… Но ничто не должно нарушить единство Галактики.

Смертельно бледный Уильямсон тоже встал, с вызовом глядя на Роджерса.

— Мы будем драться, — спокойно проговорил он. Только пальцы его сжимались и разжимались. Сжимались и разжимались.

— Бесполезно. Вы получали информацию реле о развитии оружия. И знаете, какова мощь нашего флота.

Остальные сидели молча на своих местах, не сводя глаз с пустых мисок. Никто не шевелился.

— Это необходимо? — резко проговорил Уильямсон.

— Культурные вариации в Галактике неприемлемы, если мы хотим сохранить мир, — твердо сказал Роджерс.

— Вы уничтожите нас, чтобы избежать войны?

— Мы уничтожим все, что угодно, лишь бы избежать войны. Мы не можем позволить обществу дегенерировать до состояния разрозненных, без конца воюющих между собой провинций — как ваши кланы. Мы стабильны. Единообразие должно быть сохранено, а разобщение забыто. Не должно возникать само понятие изменений.

Уильямсон задумчиво покачал головой.

— И вы надеетесь сохранить эту идею в неизвестности? На свете так много семантических коррелятов, намеков, вербальных цепочек. Даже если вы уничтожите нас, идея возникнет где-то еще.

— Мы рискнем. — Роджерс направился к двери. — Я вернусь на корабль и буду ждать. Надеюсь, вы проведете еще одно голосование. Возможно, понимание того, насколько далеко мы готовы пойти, изменит ваше решение.

— Сомневаюсь.

Релейный приемник Роджерса прошептал:

— Реле на связи. Говорит Норт.

Роджерс в подтверждение коснулся передатчика.

— В вашей зоне боевой линкор первого класса. Команда монтажников уже высажена. Немедленно возвращайтесь. Я приказал монтажникам установить аннигиляционные терминалы.

Роджерс ничего не сказал. Пальцы его конвульсивно сжали передатчик.

— Что-то не так? — спросил Уильямсон.

— Ничего. — Роджерс распахнул дверь. — Мне нужно спешить на корабль. Поехали.

Коммандер Феррис связался с Роджерсом, как только тот покинул Мир Уильямсона.

— Норт сказал, что вы уже поставили их в известность.

— Да. И он напрямую связался с вашей десантной группой. Велел приготовиться к атаке.

— Я в курсе. Сколько времени вы им дали?

— Шесть часов.

— Думаете, они сдадутся?

— Не знаю, — проговорил Роджерс. — Надеюсь. И очень сомневаюсь.

Мир Уильямсона медленно вращался на экране — с зелено-голубыми лесами, реками и океанами. Наверное, так когда-то выглядела Терра. Линкор первого класса огромной серебряной сферой двигался по орбите вокруг планеты.

Легендарный мир найден. С ним вступили в контакт. А теперь он должен быть уничтожен. Роджерс пытался предотвратить это, но безуспешно. Нельзя предотвратить неизбежное.

Как только Мир Уильямсона отказался присоединиться к галактической культуре, его уничтожение стало необходимостью — жестокой и неотвратимой. Или Мир Уильямсона — или Галактика. Должно пожертвовать малым, чтобы спасти большее.

Роджерс поудобнее устроился перед экраном и принялся ждать.

По истечении шести часов гирлянда черных точек поднялась с поверхности и медленно направилась к линкору первого класса. Роджерсу удалось разглядеть — это были старомодные ракетные корабли. Эскадра антикварных боевых судов поднялась, чтобы дать бой.

На планете не изменили решения. Они собирались сражаться, готовые погибнуть, но не изменить свой образ жизни.

Черные точки росли, превращаясь в изрыгающие пламя металлические Диски. Патетическое зрелище. Что-то даже шевельнулось в душе Роджерса. когда корабли выстроились в боевой порядок. Линкор первого класса скорректировал орбиту, описав ленивую дугу. Его энергетические пушки медленно поднимались для отражения атаки.

Вдруг строй древних судов рассыпался. Они вились вокруг линкора первого класса, ведя беспорядочный огонь. Пушки линкора отслеживали траектории нападающих, которые перестраивались для новой атаки.

Ударил поток бесцветной энергии. Атакующие исчезли.

На связь с Роджерсом вышел командер Феррис.

— Несчастные болваны. — Его грубое лицо было серым. — Атаковать нас на этих штуках…

— Повреждения есть?

— Никаких. — Феррис трясущейся рукой утер пот со лба. — Никаких повреждений.

— Что дальше? — безжизненным голосом спросил Роджерс.

— Я завершил операцию по минированию и передал управление реле. Они сами все сделают. Импульс уже должен быть…

Зелено-голубая планета под ними конвульсивно вздрогнула. И беззвучно, словно без напряжения, распалась на куски. Разлетающиеся фрагменты планеты растворились в облаке белого пламени — слепящей массе раскаленной плазмы. На секунду полыхнуло миниатюрное солнце, освещая вакуум. А потом осталась только пыль.

Корабль Роджерса активировал защитные экраны. Уцелевшие обломки были тут же дезинтегрированы.

— Что ж, — проговорил Феррис, — все кончено. Норт доложит, что разведка ошиблась. Мир Уильямсона не был найден. Легенда останется легендой.

Роджерс продолжал смотреть на смутную тень планеты. Затем экраны автоматически отключились. Справа от него линкор первого класса взял курс на систему Риги.

Мира Уильямсона больше не существовало. Галактическая релейная культура спасена. Идея самостоятельной культуры со своими правилами и обычаями была опровергнута самым эффективным из возможных способов.

— Хорошая работа, — прошелестел релейный приемник. — Мины были установлены безупречно. Ничего не осталось.

— Ничего, — согласился Роджерс; — Ничего.

Капрал Пит Мэтсон распахнул входную дверь, улыбаясь во весь рот.

— Привет, милая! Вот и сюрприз!

— Пит! — Глория Мэтсон выбежала навстречу мужу и крепко обняла его. — Что ты делаешь дома? Пит…

— Специальное увольнение. На сорок восемь часов. — Пит торжественно поставил на пол чемодан. — Привет, парень!

— Привет, — робко поздоровался с ним сын.

Пит уложил чемодан на пол и раскрыл его.

— Как дела? Как учеба?

— Он снова простудился, — сказала Глория. — Но уже почти поправился. Так что все-таки случилось? Почему тебя?..

— Это военная тайна. — Пит рылся в чемодане. — А, вот! Я тебе кое-что привез. Сувенир.

Он вручил мальчику грубо вырезанную деревянную кружку. Сын робко взял ее и принялся с удивлением рассматривать.

— А что значит — сувенир?

Мэтсон, как мог, попытался объяснить:

— Ну, это когда что-то напоминает тебе о другом месте. Что-то необычное. — Он постучал по кружке. — Из нее пьют. Она совсем не такая, как наши пластиковые.

— Да, — проговорил мальчик.

— Взгляни, Глория. — Пит достал из чемодана сложенный кусок ткани, украшенный цветастым рисунком. — Урвал по дешевке. Можешь сшить рубашку. Что скажешь? Видела когда-нибудь такое?

— Нет, не видела, — ответила Глория, восхищенно щупая ткань.

Пит Мэтсон просиял, а его жена и сын стояли, сжимая сувениры, которые он привез им, — напоминания о далеких путешествиях. О чужих землях.

— Ух ты!.. — прошептал сын, рассматривая кружку со всех сторон. Странный огонек загорелся в его глазах. — Спасибо большое, папа. За… сувенир.

Странный огонек горел все ярче.

1954

Перевод А.Криволапова

Разведка
(Survey Team)

Холлоуэю пришлось преодолеть шесть миль пепла, чтобы посмотреть, как выглядит приземление ракеты. Наконец он выбрался из освинцованной шахты и присоединился к Янгу и его маленькой группе наземных бойцов.

Поверхность планеты была темной и безмолвной. Омерзительный запах ударил в ноздри. Холлоуэй беспокойно поежился.

— Где мы, черт возьми?

Солдат ткнул пальцем в темноту.

— Видите горы вон там? Это Скалистые. Колорадо.

Колорадо… Старое название всколыхнуло в Холлоуэе неясные эмоции. Он покрепче сжал бластер.　

— Когда она прилетит? — спросил он.

Далеко на горизонте мелькали зеленые и желтые сигнальные огни врага. Иногда полыхали белым дезинтеграторы.

— В любую минуту. Весь полет контролирует робопилот. Так что прилетит, когда прилетит.

Вдали громыхнула мина врага. На короткое мгновение ландшафт осветила зигзагообразная молния. Холлоуэй заученным движением бросился наземь, вдыхая вонь сожженной Земли. Земли, какой она стала спустя тридцать лет после начала войны.

Эта Земля сильно отличалась от той, которая осталась в его детских воспоминаниях. Они жили в Калифорнии. Холлоуэй помнил просторные поля, виноградники, лимонные деревья, грецкий орех. Курильни под апельсиновыми деревьями. Зеленые горы и небо цвета женских глаз. И запах свежей земли…

Все это теперь исчезло. Лишь серый пепел, оставшийся от белого камня зданий. Здесь когда-то был город. Холлоуэй видел зияющие подвалы, полные окалины, иссохшие реки ржавчины. Повсюду обломки…

Вспышка погасла, и вернулась темнота. Отряд осторожно поднялся на ноги.

— Ну и видок, — пробормотал солдат.

— Раньше здесь все было иначе, — сказал Холлоуэй.

— Правда? Я родился под поверхностью.

— В те времена пищу выращивали прямо на поверхности. В почве. Не было никаких подземных резервуаров. Мы…

Воздух внезапно наполнился грохотом, не дав договорить. Что-то огромное проревело над ними в темноте, и земля содрогнулась от удара.

— Ракета! — воскликнул солдат.

Все побежали вперед, Холлоуэй неуклюже брел позади.

— Надеюсь, новости хорошие, — обернувшись, сказал Янг.

— Я тоже надеюсь, — задыхаясь, проговорил Холлоуэй. — Марс — наш последний шанс. Иначе нам крышка. Доклад по Венере отрицателен — там сплошная лава да пар.

Некоторое время спустя они изучали информацию, которую принесла ракета с Марса.

— Годится, — пробормотал Янг.

— Точно? — напряженным голосом переспросил директор Дэвидсон. — Когда доберемся туда, обратно будет уже не сбежать.

— Точно. — Холлоуэй через стол толкнул кассету с пленкой к Дэвидсону. — Проверьте сами. Воздух на Марсе сухой и разреженный. Гравитация гораздо слабее нашей. Но мы сможем там выжить, чего не скажешь о богом проклятой Земле.

Дэвидсон взял кассету. Встроенные в потолок светильники освещали неестественным светом металлический стол, металлические стены и металлический пол кабинета. В стенах гудела невидимая машинерия, поддерживая нормальную влажность воздуха и температуру.

— Мне придется положиться на вас — специалистов. Если вы упустили какой-нибудь жизненно важный фактор…

— Само собой, это рулетка, — проговорил Янг. — На таком расстоянии невозможно учесть все факторы. — Он постучал пальцем по кассете. — Образцы, фотографии. Роботы обшарили там все — сделали, что могли. Счастье, что у нас есть хоть какая-то информация.

— Во всяком случае, там нет радиации, — сказал Холлоуэй, — На это мы точно можем рассчитывать. Но на Марсе очень сухо, пыльно и холодно. Добираться до него далеко. Солнце слабое. Повсюду пустыни и деформированные холмы.

— Марс — старая планета, — согласился Янг. — Он давно уже остыл. Однако посмотрите с другой стороны: у нас в наличии шесть планет, исключая Землю. Плутон и Юпитер отпадают сразу — там ни единого шанса выжить. Меркурий — просто жидкий металл. Венера — пар и вулканы — докембрийский период. Итого семь. Марс — априори наша единственная возможность.

— Другими словами, — медленно проговорил Дэвидсон, — Марс обязан нам подходить ввиду отсутствия какой-либо альтернативы.

— Можно остаться здесь. Жить под землей, как кроты.

— Мы протянем не больше года. Вы же видели графики.

Еще как видели. Индекс напряжения достиг критической отметки. Человек не создан для жизни в металлических тоннелях, на искусственной пище, не создан работать, спать и умирать, так и не увидев солнца.

А главное — дети. Дети, которые никогда не были на поверхности. Бледнолицые псевдомутанты с глазами слепых рыб. Поколение, выросшее в подземном мире. Индекс напряжения рос потому, что мужчины видели, как их дети изменяются, растворяясь в мире тоннелей, мире липкой темноты и сочащихся испариной камней.

— Значит, решено? — спросил Янг.

Дэвидсон всмотрелся в лица ученых.

— А может, мы все-таки могли бы восстановить поверхность? Оживить Землю, обновить почву? Не могло оно зайти так далеко!

— Ни единого шанса, — безжизненным голосом произнес Янг. — Даже если сумеем договориться с врагом, радиоактивная взвесь не осядет еще пятьдесят лет. На Земле будет слишком «жарко» до конца нынешнего столетия. А у нас нет времени ждать.

— Ладно, — сказал Дэвидсон. — Даю добро на отправку разведгруппы. Рискнем. Хотите лететь? Стать первыми людьми, высадившимися на Марсе?

— Еще бы, — отрезал Холлоуэй. — Это предусматривает контракт.

Красный шар Марса становился все больше и больше. На мостике Янг и Ван Экер, навигатор, не сводили с него глаз.

— Придется десантироваться, — сказал Ван Экер. — Посадка на такой скорости невозможна.

Янг нервничал.

— Мы-то еще как-нибудь, а что делать с переселенцами? Не заставишь ведь женщин и детей прыгать!

— К тому времени придумаем.

Ван Экер кивнул, и капитан Мейсон врубил сигнал тревоги. Взвыли сирены. Корабль вздрогнул от топота сапог — члены команды хватали прыжковые костюмы и спешили к люкам.

— Марс, — пробормотал капитан Мейсон, не отрываясь от экрана. — Это вам не Луна. Эта штука будет посолиднее.

Янг и Холлоуэй двинулись к люкам.

— Пора!

Марс быстро разбухал. Уродливый блекло-красный шар. Холлоуэй застегнул шлем прыжкового костюма. Рядом готовился Ван Экер.

Мейсон оставался на мостике.

— Я прыгну, когда высадится вся команда.

Скользнула в сторону дверь люка, и они вошли в прыжковый отсек. Команда уже начала десантирование.

— Жаль, корабль пропал, — проговорил Янг.

— Ничего не поделаешь. — Ван Экер застегнул шлем и прыгнул. Тормозные двигатели, раскрутив, швырнули его вперед, и наконец он повис в темноте, словно воздушный шар. За ним последовали Янг и Холлоуэй. Далеко под ними оставленный корабль мчался к поверхности Марса. В небе дрейфовали крошечные светящиеся точки — члены команды.

— Я тут подумал… — произнес Холлоуэй в микрофон шлема.

— О чем? — раздался в наушниках голос Янга.

— Дэвидсон предупреждал, чтобы мы не упустили какого-нибудь жизненно важного фактора. Так вот, один такой фактор мы не учли.

— О чем вы?

— О марсианах.

— Боже правый! — подключился Ван Экер. Холлоуэй видел, как он дрейфует чуть правее, неспешно направляясь к планете под ними. — Думаете, марсиане существуют?

— Вполне возможно. Если мы можем там выжить, значит, могут и другие высокоразвитые формы.

— Что ж, скоро выясним, — сказал Янг.

Ван Экер рассмеялся.

— Может, они захватили одну из наших беспилотных ракет? И теперь нас поджидают?

Холлоуэй промолчал. Не смешно — слишком уж похоже на правду. Красная планета быстро росла, на полюсах различались белые пятна. Несколько зелено-голубых ленточек, что когда-то были каналами. Есть ли там цивилизация? Иная организованная культура, наблюдающая, как они, не торопясь спускаются с небес? Холлоуэй сунул руку в заплечный мешок и шарил там, пока не нащупал рукоятку пистолета.

— Достаньте-ка лучше оружие, — проворчал он.

— Если нас ведет марсианская система ПВО, у нас ни единого шанса, — пожал плечами Янг. — Марс остыл за миллионы лет до Земли. Марсиане должны быть настолько впереди нас, что мы не сможем…

— Слишком поздно, — прозвучал слабый голос Мейсона. — Вам, спецам, следовало подумать об этом раньше.

— Где вы? — поинтересовался Холлоуэй.

— Дрейфую под вами. Корабль пуст и скоро столкнется с поверхностью. Я снял все оборудование и закрепил его на автоматических прыжковых модулях.

Далеко внизу мигнула бледная вспышка. Корабль врезался в Марс.

— Я почти приземлился, — нервно проговорил Мейсон. — Я буду первым… Марс, перестав быть шаром, превратился в огромную красную чашу; внизу раскинулась бескрайняя ржавая равнина. И они медленно, безмолвно падали на нее. Уже стали видны горы. Тонкие струйки воды — реки. Неясный шахматный узор — что-то вроде полей и пастбищ.

Холлоуэй крепче вцепился в пистолет. Атмосфера стала плотнее, и тормозные двигатели костюма взвыли.

В наушниках послышался глухой удар.

— Мейсон! — закричал Янг.

— Я на поверхности, — отозвался Мейсон сдавленным голосом.

— Вы целы?

— Маленько дух вышибло, а так все в норме.

— Ну, как оно там? — потребовал Холлоуэй.

Мгновение царила тишина, потом:

— Боже святый! — выдохнул Мейсон. — Город!

— Город?! — вскричал Янг. — Какой он? На что он похож?

— Вы видите их? — завопил Ван Экер. — Какие они? Их много?

Тяжелое дыхание Мейсона хрипело в наушниках.

— Нет, — наконец проговорил он. — Никаких признаков жизни. Никакого движения. Город… выглядит покинутым.

— Покинутым?

— Тут одни руины. Ничего, кроме руин. Мили разрушенных колонн, стен и ржавых остовов зданий.

— Слава тебе господи! — выдохнул Янг. — Должно быть, они вымерли. Мы спасены. Они наверняка давным-давно закончили свой эволюционный цикл.

— А нам-то хоть что-то оставили? — Холлоуэя охватила паника. — Есть там хоть что-нибудь? — Он вцепился в тормозные двигатели, инстинктивно пытаясь ускорить спуск. — Или ничего не осталось?

— Думаешь, они выгребли тут все дотла? — проговорил Янг. — Истощили всю?..

— Пока не ясно, — донесся слабый голос Мейсона. В нем звучали нотки беспокойства. — Выглядит тут все не очень… Огромные карьеры. Вроде как горнодобывающие. Наверняка сказать не могу, но…

Холлоуэй отчаянно боролся с тормозными двигателями.

Планета была разорена…

— Господи боже… — прошептал Янг. Он присел на разрушенную колонну и утер пот с лица. — Ничего не осталось. Ничего!

Команда корабля устанавливала вокруг защитные юниты. Связисты монтировали трансмиттер на автономном питании. Буровики искали воду. Другие группы шарили по окрестностям в поисках пищи.

— Ничего живого не будет, — сказал Холлоуэй и обвел рукой бесконечную ржавую равнину. — Вся жизнь здесь закончилось в незапамятные времена.

— Не понимаю, — пробормотал Мейсон. — Как они умудрились уничтожить целую планету?

— Мы ведь уничтожили Землю за тридцать лет.

— Не так. А Марс они выпотрошили. Выпотрошили начисто. Ничего не осталось. Совсем ничего. Одна гигантская свалка.

Холлоуэй дрожащей рукой попытался прикурить сигарету. Спичка слабо вспыхнула и погасла. Холлоуэй был как во сне. Тяжело билось сердце. Слабо светило далекое солнце — маленькое и бледное. Холодный, одинокий, мертвый мир.

— Каково же им, наверно, было, — проговорил Холлоуэй. — Смотреть, как гниют города. Как не остается ни воды, ни минералов, ни, в конце концов, самой почвы. — Он зачерпнул пригоршню сухого песка и медленно пропустил его сквозь пальцы.

— Рация, сэр! — сообщил кто-то из команды.

Мейсон встал и неуклюжей походкой двинулся к рации.

— Расскажу Дэвидсону, что мы обнаружили. — Он взял микрофон.

Янг бросил взгляд на Холлоуэя.

— Что ж, похоже, мы вляпались. На сколько хватит провианта?

— На пару месяцев.

— А потом, — Янг щелкнул пальцами, — как марсиане. — Он кивнул на длинную, изъеденную коррозией стену разрушенного здания. — Интересно, какими они были?

— Семантическая группа исследует руины. Возможно, что нибудь обнаружат.

За разрушенным городом простиралось нечто вроде промышленной зоны. Поля покореженных установок, башен, труб и механизмов. Покрытых песком и проржавевших. Изрытая поверхность зияла дырами полузасыпанных входов в шахты. Марс был пронизан шахтами, словно изъеден термитами. Раса разумных существ рыла и рыла, чтобы только остаться в живых. Марсиане высосали Марс досуха, а потом сбежали.

— Кладбище, — произнес Янг. — Что ж, они получили по заслугам.

— Вы вините их? А что они могли сделать? Исчезнуть на пару тысячелетий раньше, оставив планету в чуть более приличном состоянии?

— Что-то все-таки могло сохраниться! — упрямо проговорил Янг. — Например, мы можем отыскать их кости и сварить их. Ах, попадись мне в руки хоть один из них…

Подбежали, увязая в песке, двое из команды.

— Посмотрите! — Они принесли множество блестящих металлических цилиндров. — Посмотрите, что мы обнаружили!

Холлоуэй вскочил.

— Что это?

— Записи! Документы. Нужно срочно отдать их семантической группе! — Кармайкл вывалил цилиндры под ноги Холлоуэю. — И это не все. Мы нашли кое-то еще — установки!

— Установки? Какие установки?

— Ракетные пусковые установки. Древние башни — проржавевшие ко всем чертям. С другой стороны города их целое поле. — Кармайкл утер пот с красного лица. — Марсиане не вымерли, Холлоуэй. Они улетели. Использовали здесь все — и улетели.

Доктор Джадд и Янг склонились над блестящими цилиндрами.

— Ага, — пробормотал Джадд, не отрываясь от окуляра сканера.

— Что-нибудь проясняется? — напряженным голосом спросил Холлоуэй.

— Они улетели, это точно. Все до единого.

Янг повернулся к Холлоуэю.

— Что вы об этом думаете? Получается, марсиане вовсе не вымерли! А можно понять, куда они улетели?

Джадд потряс головой.

— На какую-то планету, которую обнаружили их разведчики. С идеальным климатом и температурой. — Он оторвался от сканера. — В последний свой период марсианская цивилизация была ориентирована на то, чтобы покинуть планету. Грандиозный проект — переселить целую планету со всеми потрохами. Чтобы перевезти все ценное с Марса к новому месту обитания, потребовалось три или четыре сотни лет.

— И как все прошло?

— Не слишком гладко. Планета была прекрасна, но марсианам пришлось адаптироваться. Они не представляли всех проблем, возникающих при колонизации новой планеты. — Джадд показал на цилиндр. — Колонии начали быстро деградировать. Сохранить традиции и технический уровень оказалось невозможно. Общество перестало существовать. А потом — войны, варварство.

— Выходит, план спасения провалился, — задумчиво проговорил Холлоуэй. — Получается, миграция не годится.

— Не провалился, — поправил Джадд. — В конце концов, они выжили. Здесь все равно нельзя было оставаться. Лучше уж жить дикарями в чужом мире, чем остаться на месте и умереть. Во всяком случае, так они говорят — здесь, в этих цилиндрах.

— Пошли, — сказал Янг Холлоуэю.

Двое мужчин встали у палатки. Ночное небо было усыпано сверкающими звездами. Две луны мерцали холодным светом — два мертвых глаза в морозном небе.

— С этим местом все ясно, — начал Янг. — Сюда мы мигрировать не можем. Решено.

Холлоуэй взглянул на него.

— Что у вас на уме?

— Это была последняя из девяти планет. Мы проверили все до единой, — возбужденно заговорил Янг. — Ни одна не годится для жизни. Все они или смертоносны, или бесполезны. В Солнечной системе делать нечего!

— И?

— Мы должны покинуть Солнечную систему.

— Куда же мы отправимся?

Янг указал рукой на марсианские руины, на город и ряды вышек за ним.

— За ними. Они ведь нашли подходящее место. Нетронутый мир за пределами Солнечной системы. Они изобрели двигатель для полетов в открытом космосе, который смог доставить их туда!

— Вы хотите…

— Последовать за ними. Солнечная система мертва. Но за ее пределами, где-то в другой системе, они нашли убежище. И смогли добраться до него.

— Если мы попадем туда, придется воевать. Марсиане не захотят делиться.

Янг сердито сплюнул на песок.

— Колонии распались, помните? Вернулись к первобытному строю. Мы справимся. Ничто не устоит перед нашим оружием — оружием, способным очистить планету.

— Мы не можем так поступить.

— А что можем? Сказать Дэвидсону, что мы прикованы к Земле? Позволить человечеству превратиться в подземных кротов? В слепых ползучих тварей?..

— Если мы последуем за марсианами, то станем захватчиками. Они нашли этот мир, и он принадлежит им, не нам. Впрочем, наверное, нам не удастся воспроизвести их двигатель. Если данные утеряны…

Из палатки семантиков вышел Джадд.

— У меня еще кое-что! Тут вся история. Детали по новой планете. Фауна и флора. Данные по гравитации, по природным ресурсам, плодородному слою, климату, температуре — все, что необходимо.

— А их двигатель?

— О нем тоже полная информация! — Джадда трясло от возбуждения. — У меня есть идея. Нужно срочно передать чертежи двигателя инженерам — пусть посмотрят, Сможем ли мы воспроизвести его. А если сможем, нужно следовать за марсианами! Пусть подвинутся!

— Видите? — кивнул Янг Холлоуэю. — Дэвидсон скажет то же самое.

Холлоуэй отвернулся и пошел прочь.

— Что это с ним? — удивился Джадд.

— Ничего. Переживет. — Янг набросал короткую записку. — Отправьте Дэвидсону.

Джадд пробежал глазами записку и присвистнул.

— Хотите рассказать ему о переселении марсиан? И о новой планете?

— Начинать нужно немедленно. И так потребуется масса времени на подготовку.

— А Холлоуэй?

— Он к нам присоединится, не сомневайтесь.

Холлоуэй смотрел на пусковые установки — наклонные башни, с которых тысячи лет назад отправились марсианские транспорты.

Вокруг не было никакого движения. Никаких признаков жизни. Иссушенная планета была мертва. Холлоуэй бродил среди пусковых установок, и луч фонарика на его шлеме чертил перед ним белую дорожку. Руины, груды проржавевшего металла. Кипы проволоки и строительных материалов. Части несобранного оборудования. Наполовину утонувшие в песке странные конструкции.

Он подошел к одной из поднятых платформ и вскарабкался по лестнице на что-то вроде смотровой площадки. Со всех сторон окружали остатки каких-то циферблатов и приборов. Посредине торчало подобие ржавого телескопа.

— Эй! — раздался голос снизу. — Кто туг?

— Холлоуэй.

— Господи, ну и напугали вы меня. — Кармайкл убрал бластер в кобуру й принялся карабкаться по лестнице. — Что вы здесь делаете?

— Так, глазею.

Краснолицый отдувающийся Кармайкл появился рядом с ним.

— Интересные штуки эти установки. Здесь была автоматическая станция наблюдения. Фиксировала отлет транспортов с припасами. Население уже улетело, — Кармайкл похлопал по останкам приборной доски, — а транспорты продолжали стартовать. После того как марсиане покинули планету, погрузку и управление производили машины.

— Им повезло — было куда бежать.

— Да уж. Геологи сказали, что здесь ни черта не осталось. Только голый песок, камни да мусор. Даже вода поганая. Они забрали все, что имело хоть какую-то ценность.

— Джадд говорит, мир, куда они отправились, прекрасен.

— Нетронут. — Кармайкл облизнул толстые губы. — Деревья, равнины, голубые океаны. Джадд показывал мне материалы из цилиндра.

— Чертовски жаль, что у нас на примете нет такого мира. Девственного мира для человечества.

Кармайкл облокотился на телескоп.

— Этот телескоп направлен на него. Как только планета предназначения оказывалась в поле зрения, срабатывало реле и начинался запуск кораблей. Потом на их место устанавливались новые корабли. — Кармайкл принялся протирать покрытые коркой линзы, пытаясь убрать пыль и грязь.

В древних линзах плыл яркий светящийся шар. Холлоуэй мог различить его сквозь остатки многовековой грязи и металлических частиц.

Кармайкл опустился на колени, пытаясь настроить фокусировочный механизм.

— Видите что-нибудь?

— Вижу, — кивнул Холлоуэй.

Кармайкл оттолкнул его.

— Дайте посмотреть! — Он припал к окуляру. — О господи боже ты мой!..

— Что случилось?

— Должно быть, настройка сбилась, — проговорил Кармайкл, снова опускаясь на колени. — Или виновато время. Но телескоп настраивается автоматически… Ну конечно, он ведь стоял тут, замороженный, бог знает сколько…

— Да что не так? — потребовал Холлоуэй.

— Это Земля! Разве вы не узнали?

— Земля!

Кармайкл раздраженно засопел.

— Должно быть, чертова штуковина сломана. Я только хотел взглянуть на их новую планету. А тут старушка Терра, с которой мы прибыли. Я столько времени угробил на настройку — и что мы видим?

— Землю, — произнес Холлоуэй. Он только закончил рассказывать Янгу о телескопе.

— Невозможно поверить, — процедил Янг, — но описание отлично подходит к Земле несколько тысяч лет тому назад…

— Как давно они покинули Марс? — спросил Холлоуэй.

— Около шестисот тысяч лет назад, — ответил Джадд.

— И их колонисты превратились на новой планете в дикарей.

Четверо мужчин, стиснув челюсти, молча смотрели друг на друга.

— Мы уничтожили два мира, — наконец проговорил Холлоуэй. — Не один. Сначала Марс. С ним мы покончили и перебрались на Терру. И систематически уничтожали ее, как прежде Марс.

— Замкнутый круг, — кивнул Мейсон. — Мы пришли к тому, с чего начали. Вернулись пожать урожай, посеянный нашими предками. Они покинули Марс, сделав его бесполезным. А мы, словно упыри, пришли поискать, чем бы поживиться на кладбище.

— Заткнитесь! — не выдержал Янг. Он сердито раскачивался взад-вперед. — Не верю!

— Мы марсиане. Потомки тех, кто убрался отсюда. Мы вернулись из колоний. Домой! — В голосе Мейсона звучали истерические нотки. — Мы дома! На родине!

Джадд отодвинул сканер и поднялся на ноги.

— Сомнений никаких. Я сверился с нашими археологическими данными. Все совпадает. Их новым миром шестьсот тысяч лет назад стала Терра.

— Что скажем Дэвидсону? — вопросил Мейсон и засмеялся безумным смехом. — Мы нашли отличное место. Мир, не тронутый руками человека. В оригинальной целлофановой упаковке.

Холлоуэй подошел к выходу из палатки и молча уставился вдаль. Джадд присоединился к нему.

— Это катастрофа. Теперь мы вляпались по-настоящему… Да на что вы, черт возьми, таращитесь?

Вверху поблескивало холодное небо, освещая блеклым светом бесконечную равнину Марса — милю за милей пустых, выпотрошенных руин.

— Вот на это, — ответил Холлоуэй. — Знаете, что это мне напоминает?

— Поляну после пикника.

— Битые бутылки, жестянки из-под консервов, грязная одноразовая посуда. А люди уже разъехались по домам. Только теперь они вернулись. Вернулись и вынуждены жить на помойке, которую сами же и устроили.

— Что доложим Дэвидсону? — спросил Мейсон.

— Я уже связался с ним, — устало проговорил Янг. — Сказал, что где-то за пределами Солнечной системы располагается годная для жизни планета. Что мы должны отправиться туда. И что у марсиан был двигатель.

— Двигатель, — фыркнул Джадд. — Эти установки. — Он скривил губы. — Может, у них был и двигатель для открытого космоса? Нужно продолжить расшифровку.

Они посмотрели друг на друга.

— Сообщите Дэвидсону, что мы продолжаем работу, — приказал Холлоуэй. — Будем искать, пока не найдем. Мы не останемся на этой богом забытой помойке. — Его серые глаза сверкали. — Мы найдем его. Девственный мир. Мир, на который еще никто не успел наложить лапу.

— Никто не успел наложить лапу, — эхом откликнулся Янг. — Не успел до нас.

— Мы будем первыми, — алчно произнес Джадд.

— Так нельзя! — закричал Мейсон. — Двух вполне достаточно! Не надо уничтожать и третий мир!

Никто не слушал его. Джадд, Янг и Холлоуэй, преисполненные решимости, смотрели в небо. Как будто уже были там. Как будто уже сжимали новый мир что было сил. И рвали его на части. Атом за атомом…

1954

Перевод А.Криволапова

Успешный автор
(Prominent Author)

— Хотя мой муж, — сказала Мэри Эллис, — очень ответственный человек и за двадцать пять лет ни разу не опоздал на работу, он пока дома! — Она отхлебнула приятно пахнущей гормон-колы. — Собственно говоря, он будет дома еще десять минут.

— Невероятно, — заявила Дороти Лоуренс — она осушила свой бокал и теперь нежилась в облаке дермаспрея, который распылялся на ее практически обнаженное тело из автоматического пульверизатора над диваном. — Что еще они умудрятся придумать?

Миссис Эллис вспыхнула гордым румянцем, словно сама была служащей «ТерраСовершенствования».

— В самом деле, невероятно. Кто-то из компании сказал, что вся история цивилизации может быть объяснена в терминах транспортационных техник. Я, конечно, ничего не смыслю в истории. Этим пусть занимаются исследователи при правительстве. Но из того, что этот человек говорил Генри…

— Где мой портфель? — раздался из спальни раздраженный голос. — Боже правый, Мэри, я же помню, что вечером оставил его на стиральной машине.

— Ты оставил его наверху, — ответила Мэри, слегка повысив голос. — Посмотри в гардеробной.

— С чего бы ему быть в гардеробной? — Раздражение росло. — Может человек, в конце концов, рассчитывать на то, что его портфель оставят в покое… — Генри Эллис высунул голову из спальни. — Нашел! Здравствуйте, миссис Лоуренс.

— Доброе утро, — кивнула Дороти Лоуренс. — Мэри сказала мне, что вы еще здесь.

— Да, я еще здесь. — Эллис повязывал галстук, поглядывая в медленно вращающееся вокруг него зеркало. — Что-нибудь привезти из города, дорогая?

— Нет, — ответила Мэри. — Ничего не приходит в голову. Если вспомню, позвоню по видео в офис.

— А правда, — спросила миссис Лоуренс, — что едва войдя в эту штуку, вы уже на полпути к городу?

— Дальше, почти в самом городе.

— Сто шестьдесят миль! Поверить невозможно. У моего мужа уходит два с половиной часа: пока он проведет свой моноджет по коммерческим линиям, а потом еще от парковки нужно добираться.

— Знаю, — пробормотал Эллис, хватая шляпу и пальто. — У меня раньше столько же уходило. Теперь, к счастью, нет. — Он поцеловал жену. — До вечера. Приятно было повидать вас, миссис Лоуренс.　

— А можно мне… посмотреть? — с надеждой спросила миссис Лоуренс.

— Посмотреть? Конечно-конечно. — Эллис торопливо пересек холл и через заднюю дверь вышел во двор. — Идите сюда! — нетерпеливо позвал он. — Мне нельзя опаздывать. Уже девять пятьдесят девять, а я должен быть на рабочем месте в десять.

Миссис Лоуренс поспешила за Эллисом. На заднем дворе сверкал под утренним солнцем круглый металлический обод. Эллис нажал какие-то кнопки у его основания. Обруч изменил цвет с серебряного на мерцающе-красный.

— Поехали! — воскликнул Эллис и быстро ступил в обруч.

Обруч задрожал, раздался легкий хлопок, и мерцание прекратилось.

— Святые небеса! — сглотнула миссис Лоуренс. — Он исчез!

— Он в Нью-Йорке, в центре, — поправила Мэри Эллис.

— Ах, как бы я хотела, чтобы у моего мужа тоже был моментальник. Как только их начнут продавать, обязательно куплю ему.

— Очень удобно, — согласилась Мэри Эллис. — Генри, наверное, уже здоровается с коллегами.

Генри Эллис пребывал в чем-то вроде тоннеля. Серая бесформенная труба, отдаленно напоминающая затуманенную канализацию, тянулась в обе стороны от него. Позади в конце трубы он видел очертания собственного дома и Мэри на крыльце в красном бюстгальтере и шлепанцах. Рядом миссис Лоуренс в зеленых клетчатых шортах. Кедровое дерево и ряд петуний. Холм. Аккуратные маленькие домики местечка Сидар-Гроувс, что в Пенсильвании.

А перед ним…

Нью-Йорк! Колышущийся угол деловой улицы перед его офисом. Само здание — махина из стекла и бетона. Спешащие куда-то люди. Небоскребы. Тучи идущих на посадку моноджетов. Знаки воздушного движения. Толпы «белых воротничков», торопящихся по рабочим местам.

Эллис неторопливо двинулся в сторону Нью-Йорка. Он достаточно часто пользовался моментальником и точно знал, сколько потребуется шагов. Пять. Пять шагов по серому колышущемуся тоннелю — и он покрывает ровно сто шестьдесят миль. Эллис помедлил и обернулся. Он сделал уже три шага. Девяносто шесть миль. Больше половины пути.

Чудесная вещь — четвертое измерение. Элис прислонил портфель к ноге, пошарил в кармане в поисках табака. До начала рабочего дня оставалось тридцать секунд. Масса времени. Вспыхнула зажигалка, и Эллис принялся умело раскуривать трубку. Потушил зажигалку и убрал в карман.

Чудесная вещь, никаких сомнений. Моментальник уже произвел революцию в обществе. Появилась возможность попасть в любое место мгновенно, не тратя лишнего времени. Не зависая в бесконечных очередях из моноджетов. Транспортная проблема стала главной головной болью с середины двадцатого века. С каждым годом все больше семей перебирались за город, пополняя и без того гигантские толпы, парализующие дороги и воздушные трассы. Теперь проблема решена. Количество моментальников может быть бесконечным — они никак не взаимодействовали друг с другом. Моментальник пронзает пространство в каком-то другом измерении (ему так толком и не объяснили). За тысячу кредитов любая терранская семья может установить обручи моментальника — один на заднем дворе, второй в Берлине, на Бермудах, в Сан-Франциско или Порт-Саиде. Где угодно.

Есть, конечно, один нюанс. Обруч должен быть привязан к конкретной точке, Просто нужно ее выбрать — и все. Идеальный вариант для офисного работника. Вошел в один обруч и вышел из другого. Пять шагов — сто шестьдесят миль. Сто шестьдесят миль, которые в противном случае превратились бы в двухчасовой кошмар визжащих тормозов, внезапных остановок, подрезающих друг друга моноджетов, безбашенных гонщиков, готовых обобрать тебя до нитки копов, нервного стресса и взаимной ненависти. Теперь с этим покончено. По крайней мере, покончено для него, как для сотрудника «ТерраСовершенствования», производителя моментальников. А вскоре и для всех остальных.

Эллис вздохнул. Пора на работу. Он уже мог разглядеть, как, перепрыгивая через две ступеньки за раз, в здание «ТС» торопится Эд Харрис. За ним Тони Франклин. Пора. Эллис наклонился за портфелем…

И увидел их.

Колышущаяся серая дымка в этом месте почти рассеялась, образовав что-то вроде светлого окошка. Окошка прямо перед его башмаком, рядом с углом портфеля.

За «окошком» виднелись три крошечные фигурки. Прямо за серой дымкой. Невероятно маленькие человечки, не больше насекомых. И эти человечки потрясенно смотрели на него.

Забыв о портфеле, Эллис тоже не сводил с них глаз. Три крошечных фигурки замерли в оцепенении. Генри Эллис, открыв рот и вытаращив глаза, наклонился ниже.

К трем фигуркам присоединилась четвертая. Теперь все четыре таращились на него. На них было что-то вроде халатов. Коричневые халаты и сандалии. Странные, не терранские костюмы. Да все в них было не терранским: размер, странные темные лица, одежда — и голоса.

Маленькие человечки вдруг пронзительно закричали что-то друг другу, визгливо затараторили на непонятном наречии. Потом вышли из ступора и принялись стремительно бегать кругами, не переставая кричать. Они бегали невероятно быстро — ни дать ни взять муравьи на горячей сковородке. При этом подпрыгивали, размахивали руками и дрыгали ногами.

Эллис нашарил портфель. Медленно поднял его. Человечки со смесью восторга и ужаса наблюдали, как огромный предмет взмывает в воздух совсем рядом с ними. В мозгу Эллиса мелькнула мысль: боже правый, а вдруг они проникнут в моментальник сквозь эту серую дымку?

Выяснять не было времени — он и так уже опоздал. Эллис рванулся вперед, к выходу в Ныо-Иорк. И секундой позже уже щурился от яркого солнца на оживленном углу подле своего офиса.

— Эй, Хэнк, — окликнул его Дональд Поттер, торопясь к входу в «ТС». — Пошевеливайся!

— Конечно, конечно. — Эллис машинально последовал за ним.

От выхода из моментальника осталась нечеткая окружность на асфальте — словно след от мыльного пузыря.

Эллис поспешил по ступеням в офис «ТерраСовершенствования», настраиваясь на предстоящий трудовой день.

Позже, когда все собирались по домам, Эллис остановил координатора Патрика Миллера.

— Послушай, Миллер, ты ведь занимаешься исследованиями, верно?

— Да, а что?

— Где проходит маршрут моментальника? Где-то же он должен проходить.

— Он проходит полностью вне данного континуума. — Миллеру хотелось поскорее отправиться домой. — В другом измерении.

— Я знаю. Но в каком именно?

Миллер быстро достал из нагрудного кармана носовой платок и расстелил его на столе.

— Давай попробую объяснить. Предположим, ты двухмерное создание, и этот платок представляет твой…

— Я видел это миллион раз, — разочарованно проговорил Эллис. — Это просто аналогия, а аналогии меня не интересуют. Мне нужны факты. Где конкретно проходит маршрут моментальника между этим самым местом и Сидар-Гроувс?

Миллер рассмеялся.

— А тебе-то зачем?

В мозгу у Эллиса зазвучал сигнал тревоги. Он неопределенно пожал плечами.

— Да так, любопытно. Куда-то же он должен идти.

Миллер покровительственно похлопал Эллиса по плечу.

— Генри, старина, оставь это дело нам, хорошо? Мы разработчики, ты — потребитель. Твоя задача использовать моментальник, испытать его и доложить обо всех возможных недостатках и отказах, чтобы к моменту выхода на рынок он был безупречен.

Кстати говоря… — начал Эллис.

— Что?

Да так, ничего, — осекся Эллис и поднял портфель. — Ничего. Увидимся завтра. Спасибо, Миллер. Спокойной ночи.

Он поспешил прочь из здания «ТС». В вечернем солнце виднелось слабое очертание моментальника. В небе сновали моноджеты — уставшие труженики начинали долгий путь домой. Эллис подошел к обручу и ступил в него. Солнечный свет задрожал и исчез.

Эллис снова очутился в колышущемся сером тоннеле. В дальнем конце сверкал бело-зеленый круг. Зеленые холмы и его дом. Задний двор. Кедровое дерево и цветочные клумбы. Городок Сидар-Гроувс.

Сделав два шага по тоннелю, он остановился и принялся всматриваться в пол. Наконец нашел то место, где дымка утончалась. То самое место.

Они по-прежнему были здесь. По-прежнему? Нет, это была уже другая группа. Десять или одиннадцать человечков. Мужчины, женщины и дети. Сбились в кучку и с благоговейным восторгом смотрят на него. Каждый ростом не более полудюйма. Крохотные, искаженные, постоянно меняющиеся фигурки.

Эллис поспешил вперед. Микроскопические человечки наблюдали за ним. Короткий всплеск их микроскопического восторга — и вот он уже у себя на заднем дворе.

Эллис отключил моментальник, поднялся по ступенькам и в глубокой задумчивости вошел в дом.

— Привет! — появившись из кухни, окликнула его Мэри. На ней была короткая, по бедра, сетчатая рубаха, оставляющая свободными руки. — Как дела на работе?

— Все в порядке.

— Точно? А то у тебя вид какой-то… странный.

— Нет-нет, все нормально. — Эллис чмокнул жену в лоб. — Что у нас на ужин?

— Сюрприз. Стейк из сириусянского крота. Ты ведь его очень любишь, верно?

— Да, конечно. — Эллис бросил на стул пальто и шляпу. Стул сложил пещи и куда-то убрал. — Все прекрасно, дорогая.

— Точно? Или опять поругался с Питером Тейлором?

— Да нет же. — Эллис раздраженно потряс головой. — Все в порядке, милая, и хватит меня доставать.

— Что ж, надеюсь, это правда, — вздохнула Мери.

На следующее утро его ждали.

Эллис увидел их, едва сделав первый шаг по «трубе» моментальника. Маленькая группка поджидала в колышущемся тумане, словно жуки, угодившие в желе. Они двигались быстро, рывками, так что картинка немного размазывалась. Они пытались привлечь его внимание. Вопили что-то своими трогательными тонкими голосками.

Эллис опустился на корточки. Человечки тащили что-то сквозь утончение в туманной дымке. Что-то настолько маленькое, что Эллис едва мог разглядеть. — какой-то белый квадратик на конце микроскопического шеста. Человечки рьяно размахивали шестом, на лицах читались страх и надежда.

Эллис взял крохотный квадратик. Словно сорвал хрупкий лепесток розы. И сразу же уронил его. Крохотные фигурки в агонии отчаяния наблюдали, как гигантские руки слепо шарят по полу тоннеля. Наконец Эллис нашел квадратик и аккуратно поднял его.

Он был слишком мал, чтобы понять, что там. Послание? Какие-то тонюсенькие строчки — ничего не разобрать. Слишком мелко. Эллис достал бумажник, аккуратно положил квадратик между двумя кредитками и убрал бумажник обратно в карман.

— Потом посмотрю, — сказал он.

Голос эхом прогрохотал по тоннелю. Крошечные человечки с криками бросились в разные стороны — прочь, сквозь дымку, туда, откуда они появились. Мгновение, и их как не бывало. Точь-в-точь перепуганные мыши. Эллис опустился на колени и всмотрелся в то место, где серая дымка истончалась. Человечки всегда ждали его там. Он смог разглядеть какие-то тусклые искаженные контуры, прячущиеся в загадочном мареве. Какой-то пейзаж. Неясный и незнакомый.

Холмы. Деревья и возделанные поля. Такие крошечные…

Он покосился на часы. Господи, уже десять! Эллис вскочил и бросился дальше по тоннелю, на блестящий нью-йоркский тротуар.

Опоздал! Он взлетел по ступенькам «ТерраСовершенствования» и поспешил к своему кабинету.

В обеденный перерыв Эллис заглянул в исследовательскую лабораторию.

— Эй. — окликнул он спешащего куда-то с ретортами и колбами в руках Джима Эндрюса. — Удели мне минутку, а?

— Что тебе нужно, Генри?

— Не одолжишь увеличительное стекло? — Он замолк. — Хотя, наверное, лучше фотонный микроскоп. С двухсоткратным увеличением.

— Детская игрушка. — Джим нашел для него маленький микроскоп. — Предметные стекла дать?

— Да, парочку.

Эллис принес микроскоп к себе в кабинет и водрузил на стол, смахнул в сторону бумаги. Мисс Нельсон, свою секретаршу, он заблаговременно отослал обедать. Бережно, аккуратно Эллис достал из бумажника белый квадратик и положил его между двумя предметными стеклами.

Да, это были надписи. Однако прочесть их Эллис не мог, так как язык был ему совершенно незнаком. Сложные, переплетенные между собой крохотные буковки.

Какое-то время Эллис сидел в задумчивости, потом набрал на видфоне внутренний номер.

— Соедините меня с лингвистическим отделом.

Через секунду на экране появилось добродушное лицо Эрла Петерсона.

Привет, Эллис, чем могу помочь?

Эллис помедлил — следовало сделать все правильно.

— Эрл, старина, хотел попросить тебя об одолжении.

— Всегда рад помочь старому приятелю.

— У тебя, э-э… есть машина там, внизу. Ну, которая работает с документами не-терранских культур…

— Конечно, а что?

— Мне бы использовать ее… — Эллис говорил быстро. — Тут такая штука, понимаешь, у меня есть приятель на… э-э… Центавре-Четыре. Так вот он мне написал на этом… ну, в центаврианской семантической системе, и я…

— Хочешь, чтобы машина перевела письмо? Думаю, устроим. Тащи его сюда.

Эллис поспешил в лингвистический отдел, и Эрл показал ему, как работает машина. Едва Эрл отвернулся, Эллис быстро вставил в приемное устройство загадочный квадратик. Лингвистическая машина защелкала и зажужжала. Эллис молился про себя, чтобы его листок не оказался слишком маленьким, не провалился куда-нибудь между датчиков.

К его великому облегчению, через пару секунд из выходного отверстия поползла лента, щелкнул резак, и лента упала в корзину. Лингвистическая машина вернулась к другим, более важным материалам, поступающим из множества филиалов «ТС».

Дрожащими пальцами Эллис развернул ленту. Перед глазами заплясали слова.

Вопросы! Они задавали ему вопросы! Боже мой, дело усложнялось. Эллис, шевеля губами, внимательно прочел перевод, забрал крошечное послание и пошел прочь. Наверное, сегодня они опять будут ждать его.

Вернувшись в кабинет, он по видеофону вышел на внешнюю линию.

— Слушаю, сэр, — ответил оператор.

— Соедините меня с Федеральной информационной библиотекой. Отдел культурных исследований.

Вечером они снова ждали его. Но не те же самые человечки. Странно — каждый раз новая группа. Их одежда тоже была немного другой. И друг их Цветов. Пейзаж на заднем плане изменился. Деревьев, которые он видел, не было. Холмы остались, но не совсем такие, как утром. Покрытые чем-то серо-белым. Снегом?

Эллис опустился на корточки. Он проделал большую работу. Ответы из Федеральной информационной библиотеки вернулись к лингвистической Машине для обратного перевода и теперь были напечатаны на языке человечков на листке бумаги чуть больше первого.

Словно в игре в шарики, Эллис скомкал листок и бросил его через серую дымку. Комочек бумаги перекатился через пять или шесть наблюдающих фигурок и дальше по склону холма, на котором они стояли. На мгновение замерев от ужаса, фигурки в едином порыве бросились за посланием. Они исчезли в глубинах своего туманного мира, и Эллис неуклюже поднялся с колен.

— Ну вот, дело сделано, — пробормотал он.

Как бы не так. На следующее утро его ждала новая группа — и новый список вопросов. Крошечные фигурки просунули свой микроскопический клочок бумаги через брешь в сером тумане и, дрожа, ожидали, пока Эллис нащупает его на полу.

В конце концов он нашел его. Положил в бумажник и, хмурясь, отправился дальше — в Нью-Йорк. Дело принимало серьезный оборот. Как бы не превратилось в постоянную работ)'. Он ухмыльнулся. Ни о чем более странном он в жизни не слышал. Маленькие негодники чем-то даже привлекали его. Их микроскопические, но невероятно серьезные лица. И ужас. Они боялись его, боялись по-настоящему. Собственно, почему нет? Ведь он по сравнению с ними исполин.

Интересно, что у них за планета? Странно, они такие маленькие… впрочем, размеры — дело относительное. Хотя по сравнению с ним они все равно крохи. Благоговейные, почтительные крохи. Он чувствовал их страх, и надежду, и мольбу, когда они передавали ему свои послания. Они зависели от него, молили, чтобы он дал ответы на их вопросы.

Эллис усмехнулся.

— Чертовски необычная работа, — пробормотал он.

— А это что? — осведомился Петерсон, когда Эллис в обед снова появился в лингвистической лаборатории.

— Понимаешь… я тут опять получил письмо с Центавра-Четыре.

— Правда? — подозрительно сощурился Петерсон. — Ты меня за нос не водишь, а, Генри? У машины полно работы, и тебе это прекрасно известно. Мы не можем позволить себе тратить время…

— Дело действительно важное, Эрл. Очень важное. Не какие-то там сплетни.

— Ну ладно, раз ты так говоришь… — Петерсон кивнул оператору машины. — Этому парню нужно использовать переводчик, Томми.

— Спасибо, — пробормотал Эллис.

Он проделал ту же последовательность операций: получил перевод и передал вопросы в библиотеку. К вечеру ответы на оригинальном языке лежали у него в бумажнике. Эллис покинул здание «ТерраСовершенствовання» и поторопился к моментальнику.

Как обычно, его ждала новая группа.

— Получите, ребятки, — прогрохотал Эллис, отправляя к ним бумажный шарик.

Комочек покатился, отскакивая от холмов, человечки, смешно дергаясь, бежали за ним. Эллис наблюдал за ними с интересом.

Человечки наконец-то догнали бумажный шарик. Трое или четверо развернули его и теперь читали ответы.

По дороге к своему заднему двору Эллиса аж распирало от гордости. Сам он не смог прочесть их вопросов, а когда получил перевод, не смог на них ответить — это за него сделал персонал библиотеки. Тем не менее он испытывал гордость. Глубоко в нем разгорался горячий огонек. А выражение их лиц! Как они смотрели на него, когда увидели, что он держит что-то в руке! Когда поняли, что он собирается ответить на их вопросы. Это вызывало некое удовлетворение. И Эллису было чертовски хорошо.

— Недурно, — бормотал он, открывая дверь и входя в дом. — Очень даже недурно.

— Что недурно, милый? — спросила Мэри. Она отложила журнал и быстро встала из-за стола. — У тебя такой счастливый вид! Что случилось?

— Ничего. — Он ласково поцеловал ее в губы. — Ты сегодня великолепно выглядишь, дорогая.

— О Генри! — Она залилась румянцем. — Как мило…

Эллис внимательно оглядел жену, одетую лишь в две полоски чистого пластика.

— Какие на тебе забавные штучки.

— Ах, Генри! Да что с тобой? Ты такой… такой воодушевленный.

Генри усмехнулся.

— Просто мне очень нравится моя работа. Знаешь, нет ничего приятнее, чем гордиться проделанной работой. Когда можно сказать: «Отменно сделано».

— Ты ведь всегда говорил, что все вы лишь шестеренки в безликой машине. Винтики.

— По всякому бывает, — твердо произнес Эллис. — Я занят… гм… новым проектом.

— Новым проектом?

— Собираю информацию. Занятие, если так можно выразиться, весьма созидательное.

До конца недели Эллис передал крошечному народцу массу информации. Он стал приходить на работу к девяти тридцати — это давало возможность целых полчаса проводить на четвереньках, наблюдая за происходящим сквозь просвет в дымке. Он смотрел на человечков, наблюдал за тем, что они делают в своем микроскопическом мире.

Цивилизация у них была довольно примитивная. Насколько понял Эллис, научно-технический прогресс там практически отсутствовал — какой-то сельскохозяйственный уклад с элементами промышленного коммунизма. Монолитное развитое племя с весьма ограниченным количеством членов.

Неясно было только одно. Каждый раз, когда он наблюдал за ними, группка человечков была другой. Ни одного знакомого лица. И мир их тоже менялся. Деревья, растения, фауна. Даже погода.

Может, у них там другое течение времени? Двигались они быстро, рывками. Как на ускоренной перемотке. А еще пронзительные голоса. Наверное, так и есть. Это абсолютно иная вселенная с абсолютно иной структурой времени.

Что до их отношения к нему, тут никаких сомнений не было. После нескольких первых контактов они стали делать ему подношения — маленькие кусочки дымящейся еды, приготовленной в очаге или на открытом огне. Запах у еды был отменный. Сильный и пряный. Видимо, это было мясо, изрядно приправленное специями.

В пятницу Эллис купил увеличительное стекло и посмотрел. Действительно! это было мясо. Человечки приводили животных размером с муравья, убивали их и готовили в очагах. Увеличительное стекло позволяло лучше разглядеть их лица. А лица были странные. Смуглые и четко вычерченные с каким-то особенным уверенным взглядом.

На него, конечно, они всегда смотрели одинаково — со смесью страха, благоговения и надежды. От этих взглядов Эллису делалось хорошо на душе. Эти взгляды предназначались для него и только для него. Между собой обитатели странного мира ругались и спорили, а иногда и вступали в отчаянные драки, сцепляясь в своих коричневых одеяниях в дергающийся клубок. Это были страстные и сильные создания. Эллис понемногу стал восхищаться ими.

И чувствовал себя все лучше и лучше. Видеть благоговейный страх на таких гордых, мужественных лицах — это дорогого стоило. В крошечных созданиях совсем не было малодушия. Примерно к пятому его появлению они построили очень симпатичное здание. Что-то вроде храма. Место религиозного поклонения.

Поклонения ему! Они создали вокруг него религию! Эллис приходил на работу уже к десяти, что давало ему целый час на общение. К середине второй недели человечки создали настоящий ритуал. Процессии, свечи, какие-то гимны. Священники в длинных одеяниях. И ароматные подношения.

И при этом никаких идолов. Видимо, он был слишком велик, чтобы они могли составить о нем представление. Эллис пытался определить, как он выглядит оттуда, с той стороны дымки. Необъятных размеров неясная фигура нависает за пеленой серого тумана. Создание, чем-то похожее на них и в то же время совсем другое. Несомненно, иная форма бытия. Не только из-за размеров, но и во всех отношениях иная. А грохочущее эхо его голоса? Оно по-прежнему повергало их в панику.

У человечков развивалась религия, они менялись благодаря ему. Благодаря его реальному присутствию и благодаря ответам, точным и правильным, полученным из Федеральной информационной библиотеки и переведенным лингвистической машиной. Конечно, учитывая скорость течения их времени, ответов приходилось ждать нескольким поколениям. Но они к этому уже привыкли. Они научились ждать. Они задавали вопросы и через пару столетий получали ответы. Ответы, которые, вне всяких сомнений, очень им помогали.

— Что случилось? — поинтересовалась Мэри, когда однажды он задержался до позднего вечера. — Где ты был?

— Работал, — беззаботно ответил Эллис, снимая шляпу и пальто, и рухнул на кушетку. — Я устал. Чертовски устал.

Он облегченно вздохнул и махнул кухарке, чтобы смешала ему коктейль.

Мери присела рядом.

— Генри, я начинаю беспокоиться.

— Беспокоиться?

— Ты не должен так много работать. Когда ты последний раз брал отпуск? Когда улетал куда-нибудь с Терры? За пределы системы? Знаешь, я уже почти готова позвонить этому вашему Миллеру и поинтересоваться, почему он заставляет мужчину твоего возраста перенапрягаться.

— Мужчину моего возраста? — раздраженно хмыкнул Эллис. — Не так уж я и стар.

— Конечно нет. — Мэри нежно обняла его. — Просто ты не должен много работать. Ты заслужил отдых, разве нет?

— Тут совсем другое дело. Ты не понимаешь. Со старой чепухой покончено. С отчетами, статистикой и проклятыми картотеками. Это…

— Что?

— Просто другое. Я не шестеренка. Трудно объяснить…

— Если бы ты рассказал мне поподробнее…

— Не могу, — ответил Эллис. — Но в мире нет ничего подобного. Я проработал в «ТерраСовершенствовании» двадцать пять лет. Двадцать пять лет занимался одной и той же рутиной. И никогда не чувствовал себя так, как сейчас.

— Вот, значит, ты как? — взревел Миллер. — Голову мне морочишь! А ну признавайся!

Эллис открыл и закрыл рот.

— О чем ты? — Его охватил ужас. — Что стряслось?

— Хватит вилять! — Лицо Миллера на экране видфона было пунцовым. — Немедленно ко мне в кабинет!

Эллис окаменел. Наконец собрался с духом и поднялся на трясущихся ногах.

— Господи боже… — прошептал он и утер со лба холодный пот.

Неужели все пропало. Вот так, в одночасье…

— Что-то случилось? — участливо поинтересовалась мисс Нельсон.

— Нет.

Эллис направился к двери. Все пропало! Что известно Миллеру? Господи, неужели…

— Мистер Миллер, кажется, очень сердит.

— Да.

Эллис шел, словно лунатик, лихорадочно соображая. Миллер и правда очень зол. Каким-то образом он узнал его тайну. Но почему он так взбешен? Какая ему разница? Эллиса затрясло. Похоже, дела плохи. Миллер — начальник, уполномочен нанимать и увольнять работников. Может, он сделал что-то не то? Каким-то образом нарушил закон? Но как?

Какое дело Миллеру до них? Какое дело «ТерраСовершенствованию»?

Он открыл дверь кабинета Миллера.

— Я пришел, мистер Миллер. Что случилось?

— А как насчет этого бреда про кузена с Проксимы? — вскипел Миллер.

— Ты… э-э… имеешь в виду приятеля с Центавра-Четыре?

— Ах ты… жулик! — задохнулся Миллер. — И это после того, как компания столько для тебя сделала!

— Не понимаю, — промямлил Эллис. — Что такого…

— Как думаешь, почему тебе первому разрешили пользоваться моментальником?

— Почему?

— Чтобы испытать его! Обкатать, ты, бестолковый венерианский сверчок-вонючка! Компания великодушно позволила тебе пользоваться моментальником до его выхода на рынок, и что ты сделал? Да ты просто…

Эллиса это начало раздражать. В конце концов, он двадцать пять лет честно проработал в «ТС».

— Ты не имеешь права меня оскорблять. Я заплатил тысячу своих кровных золотых кредитов.

— Можешь отправиться в кассу и получить их обратно. Я уже дал команду техникам разобрать моментальник и вернуть его на производство.

Эллис был потрясен.

— Почему?!

— Потому! Потому что он неисправен! Потому что он не работает! Вот почему, — Глаза Миллера яростно сверкали. — При инспектировании обнаружена брешь в милю шириной! — Он поджал губы. — Как будто ты не знал!

Сердце Эллиса упало.

— Брешь?

— Брешь. Я был чертовски прав, когда приказал проводить регулярные проверки. Если бы мы полагались на таких, как ты…

— Точно? Мне казалось, все работает нормально. Моментальник доставлял на место без малейших проблем, — запротестовал Эллис. — У меня нет никаких нареканий.

— Конечно! Конечно, с твоей стороны нет никаких нареканий. Вот почему ты больше не получишь моментальник. Вот почему сегодня ты отправишься домой на моноджете. Потому что ты не доложил о бреши. И если ты когда-нибудь еще попытаешься…

— Как ты узнал, что я был в курсе… дефекта?

Миллер рухнул в кресло, обессиленный приступом ярости.

— Из твоих ежедневных, — он старательно проговаривал каждое слово, — визитов к лингвистической машине. С твоими так называемыми письмами от бабушки с Бетельгейзе-Два. Которые вовсе таковыми не являлись. Которые ты обманом получил через брешь в моментальнике!

— Ну и что? — Даже припертый к стенке, Эллис пытался отпираться. — Может, дефект и был, но как ты докажешь связь между недостатком конструкции моментальника и моими…

— Послания, — проговорил Миллер, — которые ты носил лингвистической машине, написаны не на внетерранском языке. Они не с Центавра-Четыре. И ни с какой другой внетерранской системы. Они на древнееврейском. На иврите! И ты мог раздобыть их только в одном месте. Так что не пытайся одурачить меня.

— Иврит! — воскликнул Эллис, побелев как полотно. — Господи боже!.. Другой континуум — четвертое измерение. Конечно же, время… — Он задрожал. — А вселенная расширяется. Это объясняет их размер. И теперь ясно, почему новая группа, новое поколение…

— Мы и так серьезно рискуем с моментальниками. Роем тоннели через пространственно-временной континуум. — Миллер устало покачал головой. — А ты суешь свой нос куда не следует. Тебе же было велено докладывать обо всех дефектах!

— Я понятия не имел, что могу напортачить. — Эллис вдруг ужасно разнервничался. — Они казались довольными. Даже благодарными. Господи, да я уверен, что не причинил никакого вреда.

Миллера вновь охватила ярость. Он принялся бегать взад-вперед по кабинету и наконец швырнул что-то на стол.

— Никакого вреда! Нет, конечно же нет! Посмотри-ка. Получил из архива древних артефактов.

— Что это?

— Посмотри-посмотри. Я сравнил один из твоих листков с вопросами вот с этим. Они одинаковые. Совершенно одинаковые. Все твои вопросы и ответы, все до единого находятся здесь. Ах ты, многоногий ганимедский жук-чесоточник!

Эллис взял книгу и открыл ее. Начал просматривать страницы, и на его лице появилось странное выражение.

— Святые небеса… Значит, они записывали все, что я им сообщал, и собрали в книгу. Все до последнего слова. Да еще с комментариями. Передавали мои слова из поколения в поколение. Переписывали…

— Возвращайся к себе в кабинет. На сегодня я сыт тобой по горло. Я сыт тобой по горло до конца дней! Компенсацию за увольнение получишь обычным порядком.

Словно в трансе, с лицом, горящим от странного возбуждения, Эллис взял книгу и направился к двери.

— Э-э… мистер Миллер, могу я взять это с собой?

— Конечно, — устало проговорил Миллер. — Конечно, возьми. Почитаешь по дороге домой. На общественном моноджете.

— Генри хочет кое-что тебе показать — взволнованно прошептала Мэри Эллис, хватая миссис Лоуренс за руку. — Постарайся не сболтнуть лишнего.

— Не сболтнуть лишнего? — Миссис Лоуренс нервно нахмурилась. — А что там? Надеюсь, оно не живое?

— Нет-нет. — Мэри подтолкнула ее к двери кабинета. — Просто улыбайся. — И чуть громче: — Генри, пришла Дороти Лоуренс.

В дверях кабинета появился Генри Эллис — величавая фигура в шелковом халате, с трубкой во рту и авторучкой в руке. Он коротко кивнул и поприветствовал гостью глубоким, хорошо поставленным голосом:

— Добрый вечер, Дороти. Не желаете взглянуть на мои исследования?

— Исследования? — Миссис Лоуренс нерешительно вошла в кабинет. — А что вы исследуете? Мэри говорила, что вы заняты чем-то очень интересным, особенно теперь, когда вас… то есть когда вы стали больше бывать дома. Она, правда, не объяснила чем.

Миссис Лоуренс с любопытством глазела по сторонам. Кабинет был завален справочниками и картами, у массивного стола красного дерева стояло кожаное кресло, а на самом столе красовались глобус и древняя электрическая пишущая машинка.

— Боже мой! — воскликнула она. — Какие старые вещи!

Эллис осторожно снял что-то с полки и как бы невзначай протянул ей.

— Кстати, можете взглянуть вот на это.

— Книга? — Миссис Лоуренс с восторгом принялась рассматривать ее. Шевеля губами, прочла надпись на обложке. — А что это значит? Такая старая. А какие странные буквы… никогда такого не видела. «Святая Библия». Что это?

Губы Эллиса тронула улыбка.

— Ну…

Миссис Лоуренс едва не задохнулась от восторга.

— Господи! Вы хотите сказать, что вы написали эту книгу?

Эллис расплылся в улыбке, но тут же покраснел и потупился — воплощенная скромность.

— Просто собрал кое-что воедино, — пробормотал он, — К слову говоря, это мой первый опыт. — Он задумчиво покрутил в пальцах авторучку. — А теперь, если вы меня извините, я хотел бы вернуться к работе…　

1954

Перевод А.Криволапова

Примечания

Все примечания курсивом принадлежат Филипу Дику, а год написания указан в скобках после примечания. Большая их часть — это комментарии к рассказам, написанные для сборников «The Best of Philip К. Dick» (вышел в 1977 году) и «The Golden Man» (вышел в 1980 году). Некоторые выполнены по просьбе редакторов для книжной и журнальной публикации или перепечатки отдельных рассказов.

Даты, указанные после названия рассказов, относятся к тому моменту, когда агент Дика получал рукопись — согласно записям литературного агентства «Scott Meredith». Если дата отсутствует, это означает, что соответствующей записи не имеется (Дик начал сотрудничать с агентством в середине 1952 года). Для первой публикации приводится название журнала с указанием месяца и года. В случаях, когда Дик изначально давал рассказу другое название, оно указано в примечаниях после основного, согласно записям агентства.

Рассказы, по возможности, приведены в хронологическом порядке — согласно результатам исследования Грега Рикмена и Пола Уильямса.

«Печенье» («The Cookie Lady»). 8/27/52. «Fantasy Fiction», июнь 1953.

«За дверцей» («Beyond the Door»). 8/29/52. «Fantastic Universe», январь 1954.

«Вторая модель» («Second Variety»). 10/3/52. «Space Science Fiction», май 1953.

Моя основная тема — кто человек, а кто лишь походит на человека, маскируется под него — здесь представлена во всей своей полноте. До тех пор пока ми, как индивидуально, так и коллективно, не получили точный ответ на этот вопрос, перед нами, как мне кажется, стоит серьезнейшая проблема. И не имея адекватного ответа, ми не можем быть уверены даже в самих себе. Я не понимаю досконально самого себя, что уж туш говорить про вас. Оттого-то и продолжаю работать над этой темой. Для меня нет ничего важнее данного вопроса. Ответ же дается крайне тяжело. (1976)

«В мире Иона» («Jon‘s World», другое название «Jon»). 10/21 /52, антология «Завтра не наступит», составитель Август Дерлет, Нью-Йорк, 1954.

«Космические браконьеры» («The Cosmic Poachers», другое название «Burglar»). 10/22/52. «Imagination», июль 1953.

«Потомок» («Progeny»). 11/3/52. «If», ноябрь 1954.

«Некоторые формы жизни» («Some Kinds of Life», другое название «The Beleaguered»). 11/3/52. «Fantastic Universe», июнь-июль — 1954. [5]

«Марсиане идут» («Martians Come in Clouds», другое название «The Buggies»). 11/5/52. «Fantastic Universe», июнь — июль 1954.

«Пригород» («The Commuter»). 11/19/52. «Amazing», август-сентябрь 1953.

«Мир ее мечты» («The World She Wanted»). 11/24/52. «Science Fiction Quarterly», май 1953.

«Рейд на поверхность» («А Surface Raid»). 12/2/52. «Fantastic Universe», июль 1955.

«Проект „Земля“» («Project: Earth», другое название «One Who Stole»). 1/6/53. «Imagination», декабрь 1953.

«Горе от шаров» («The Trouble with Bubbles», другое название «Plaything»). 1/13/53. «If», сентябрь 1953.

«Завтрак в сумерках» («Breakfast at Twilight»). 1/17/53. «Amazing», июль 1954.

Вы как ни в чем не бывало сидите у себя дома, и вдруг солдаты выбивают дверь и вы узнаете, что находитесь в эпицентре Третьей мировой войны. Что-то не в порядке со временем. Меня заинтересовала мысль: а что будет, если рухнут основы реальности, тате как пространство и время. Полагаю, сказалась моя любовь к хаосу. (1976)

«Подарок для Пэт» («А Present for Pat»). 1/17/1953. «Startling Stories», январь 1954.

«Капюшонщик» («The Hood Maker», другое название «Immunity»). 1/26/53. «Imagination», июнь 1955.

«Высохшие яблоки» («Of Withered Apples»). 1/26/53. «Cosmos Science Fiction and Fantasy», июль 1954.

«Человек» («Human is»). 2/2/53. «Startling Stories», зима 1955.

В том рассказе отражены мои ранние умозаключения насчет того, что такое человечность. С тех пор, то есть с пятидесятых, мое мнение на этот счет изменилось мало. Человечность не имеет отношения к тому, как вы выглядите или на какой планете родились. Человечность — это доброта. А доброта, на мой взгляд, суть то самое, что отличает нас от камня, дерева или металла, и так будет всегда, кем бы мы ни стали, какую бы ни приняли форму. Человечность — это мое кредо. Возможно, также и ваше. (1976)

«Корректировщики» («Adjustment Team»). 2/11/53. «Orbit Science Fiction», сентябрь — октябрь 1954.

«Планета, которой не было» («The Impossible Planet», другое название «Legend»). 2/11/53. «Imagination», октябрь 1953.

«Самозванец» («Impostor»). 2/24/53. «Astounding», июнь 1953.

Мое первое произведение на тему «Человек ли я? Или всего лишь запрограммирован верить, что я — человек?» Прошу учесть: это написано в 1953-м, и для фантастики того времени идея была чертовски свежей. С тех пор я основательно потрудился над данной темой, и все же она не перестала быть для меня интересной. Она важна хотя бы потому, что вынуждает нас спрашивать: что есть человек? И что человеком не является? (1976)

«Джеймс П. Кроу» («James P. Crow»). 3/17/53. «Planet Stories», май 1954.

«Пересадочная планета» («Planet for Transients», другое название «The Itinerants»). 3/23/53. «Fantastic Universe», октябрь-ноябрь 1953. (Часть этого рассказа вошла в роман «Господь гнева».)

«Городишко» («Small Town», другое название «Engineer»). 3/ 23/53. «Amazing», май 1954.

Здесь маленький человек — маленький в смысле беспомощный, бесправный — постепенно превращается в нечто зловещее; в нем просыпается сила смерти. Перечитывая этот рассказ (безусловно относящийся к фэнтези, а не к научной фантастике), я думаю о том, как главный герой исподволь перерождается из попираемого в попирающего. Верн Хаскель выходит на сцену в облике жалкого слабака, но это лишь маскировка; в глубине его души прячется все что угодно, только не слабость. Я хочу сказать вот что: попираемый может быть очень опасен. Придет время, и разверзнется ад: тот, кого вы недооценивали, станет вашим врагом, и окажется, что всю свою жизнь он втайне мечтал не о могуществе даже, а о разрушении. (1979)

«Сувенир» («Souvenir»). 3/26/53. «Fantastic Universe», октябрь 1954.

«Разведка» («Survey Team»). 4/3/53. «Fantastic Universe», май 1954.

«Успешный автор» («Prominent Author»). 4/20/53. «If», май 1954.

Филип К.Дик.
Отец-двойник

Азартная охота
(Fair Game)

Профессор Энтони Дуглас с тяжким вздохом опустился в любимое кожаное кресло, с еще более тяжким вздохом снял ботинки и, охнув, зашвырнул их в угол, затем сложил руки на коленях и, прикрыв глаза, откинулся на спинку.

— Устал, дорогой? — участливо спросила его жена Лора, на секунду отвернувшись от духовки.

— Устал — еще мягко сказано. — Энтони взглянул на вечернюю газету, лежащую на столе, но решив, что даже самые важные на свете новости не стоят того, чтобы из-за них подниматься, достал из кармана пиджака сигарету и не торопясь закурил. — Вымотался до потери пульса. Видите ли, в колледже затеяли новый проект, и воплощать его заявилась из центра целая орава молодых да ранних: каждый при цветастом галстучке, у каждого в руке кожаный чемоданчик, а на лице — елейная ухмылочка.

— Ну и тебя?..

— Нет, от меня им в ближайшие год-два не отделаться. — Профессор Энтони Дуглас самодовольно улыбнулся и выпустил из ноздрей облачко сероватого табачного дыма.

— Вот и славно, — сказала Лора и, улыбнувшись уголками губ, вновь принялась за приготовление ужина.

Благодаря ли дружелюбным отношениями в крошечном городишке, затерянном среди горных круч Колорадо, или, может, благодаря всегда пронзительно свежему, бодрящему местному воздуху, но даже в эти дни, когда чуть ли не каждый, обзаведясь дипломом физика, норовил занять на кафедре местечко потеплей, ее муж, профессор Энтони Дуглас сохранял завидное присутствие духа, которое напрочь покинуло почти всех его ровесников-коллег.

По лицу Энтони блуждала улыбка. Он устал, но душу его не терзали ни сомнения, ни зависть. Энтони опять вздохнул, на сей раз скорее от удовольствия, чем от усталости, и лениво пробормотал:

— Что правда, то правда, этим молодцам я в отцы гожусь, но в своем деле опережаю их на добрую полудюжину шагов. Тем более что мне известно, на какие рычаги давить и за какие ниточки дергать, чтобы по… — Энтони умолк на полуслове.

— Что ты говоришь? — рассеянно поинтересовалась Лора.

Энтони, вцепившись в подлокотники, приподнялся в кресле и с ужасом уставился в окно. Оттуда на него взирал огромный, матово поблескивающий глаз.

— Господи ты боже мой! — вырвалось у Энтони.

Глаз исчез. Сгинул. За окном опять были лишь привычные холмы, заросшие кустами и деревьями, да пустынная в этот поздний час улица. Энтони осел в кресле.

— Что такое? — уже более настойчиво спросила Лора. — Ты что-то увидел, дорогой? Там, за окном?

* * *

Энтони Дуглас непрерывно сжимал и разжимал руки, губы его подрагивали.

— Я сказал тебе чистую правду, Билл. Я видел его. Он был настоящим!

— А кроме тебя кто-нибудь еще его видел? — спросил профессор Уильям Хендерсон, темноволосый красавец, лет на десять моложе Энтони. — Лора, например?

— Нет, она стояла спиной к окну.

— А когда это произошло?

— Да с полчаса назад. Приблизительно в шесть тридцать. Я как раз только-только вернулся домой, снял ботинки, и тут!.. — Дуглас провел дрожащей ладонью по лбу.

— Говоришь, видел глаз и ничего кроме него? — поинтересовался Уильям, задумчиво покусывая кончик карандаша.

— Только глаз. Один огромный глаз. Он разглядывал меня, точно…

— Что точно?

— Точно я — бактерия на предметном столике микроскопа.

В комнате повисла тишина. Через минуту сидящая за столом напротив рыжеволосая жена Уильяма — Вивьен Джин Хендерсон — тихо заметила:

— Тебя все считают закоренелым материалистом, Тони. И ничего такого за тобой прежде вроде бы не водилось… Обидно, что никто, кроме тебя, не видел это таинственное око.

— И хорошо, что никто не видел.

— То есть?

— Представьте, что я почувствовал, увидев как меня разглядывает глаз величиной с рояль? Любой другой на моем месте в ту же секунду рехнулся бы!

Хендерсоны обменялись многозначительными взглядами, затем Уильям спросил жену, преподававшую психологию:

— Ну и что ты думаешь по этому поводу, дорогая? Ведь этот случай, вроде бы, по твоей части?

— Нет, по твоей, — не терпящим возражения голосом заявил Энтони. — Ведь именно ты заведуешь в колледже кафедрой биологии.

— Так ты полагаешь, что видел какое-то неизвестное науке животное? — уточнил Уильям.

Энтони с несчастным видом пожал плечами.

— Не знаю.

— Мне кажется, что тебя кто-то просто-напросто разыграл, — предположила Вивьен. — Или, быть может, ты стал свидетелем какого-нибудь рекламного трюка. А может мимо окна кто-то просто прошел с плакатом, на котором был намалеван глаз.

— Глаз был живой, — возразил Энтони. — И он оглядел меня, а затем исчез… Будто отодвинулся от окуляра. — Он поежился. — Говорю же вам, глаз пристально разглядывал меня.

— Только тебя?

— Да, только меня.

— И тебе показалось, что он смотрит на тебя сверху вниз?

— Именно сверху вниз. — Энтони показал пальцем на потолок.

— Возможно, это был Бог, — задумчиво пробормотал Билли.

Энтони промолчал, но лицо его сделалось пепельно-серым, губы задрожали сильнее прежнего.

— Ерунда, — уверенно заявила Вивьен. — Бог — лишь символ, отображающий образы нашего подсознания.

— А глаз взирал на тебя с угрозой? — поинтересовался Билл. — Как если бы ты совершил что-то предосудительное?

— Нет, скорее с интересом. — Энтони поднялся. — Ну мне пора домой. А то Лора будет волноваться. Я ей ничего, конечно, не сказал. Она слишком впечатлительная для таких новостей.

— Да и нам, признаться, от твоего рассказа не по себе, — признался Билл.

Энтони направился к двери. Вивьен заметила ему вслед:

— Возможно, за нами наблюдают.

Энтони замер.

— Не за нами, а за мной. Вот только кто наблюдает?

— Представитель внеземной цивилизации, — предположил Билл. — Ну, скажем, разумное существо в Марса.

Энтони открыл входную дверь и с опаской выглянул наружу. Уже наступила ночь, кроны деревьев раскачивал ветер, но ничего подозрительного видно не было.

— Если что-нибудь надумаете — сразу же позвоните мне.

— Непременно, — заверила его Вивьен. — А ты, как только доберешься до дома, прими таблетку-другую успокоительного.

Спасибо за совет, я так и сделаю. — Выйдя на крыльцо, Энтони помотал головой, — Господи, может, я и вправду сошел с ума? Ладно, увидимся позже.　

Он спустился по ступенькам, держась рукой за перила.　

Спокойной ночи, — пожелал ему Билл.　

Дверь за спиной Энтони закрылась, со всех　сторон к нему подступила тьма. Энтони сделал осторожный шажок по направлению к своему автомобилю, казавшемуся черной кляксой на фоне темно-серых холмов. Ничего не произошло. Тогда Энтони сделал еще шаг, затем еще. Глупо, конечно, мужчине на исходе двадцатого века бояться неизвестно чего. Хотя… Еще шаг. И еще.　

Наконец вытянутая рука Энтони нащупала ручку. Он распахнул переднюю дверцу, проворно залез в кабину. Перевел дух, а затем завел мотор и включил фары.　

Гигантский глаз? Ерунда! Наверняка над ним просто подшутили недоумки-студенты. Или, может, это проделки каких-нибудь террористов? Возможно, они прознали о новом секретном проекте и решили свести его — самого важного физика-ядерщика Соединенных Штатов — с ума.　

Энтони медленно, на самой малой передаче повел автомобиль к дому. Его глаза обшаривали каждый куст, каждое дерево у дороги, мозг напряженно обдумывал случившееся.

У обочины впереди что-то блеснуло в свете фар. Энтони притормозив, уставился на блестящий предмет. Похоже на брусок золота.　

Но это же невозможно!　

Энтони опустил боковое стекло и вгляделся. Неужто и вправду золото? Энтони рассмеялся. Конечно, нет. Предмет, безусловно, был похож на золотой брусок, какие он не раз видел прежде, но этот брусок, скорее всего, был просто позолоченным.　

Но кому понадобилось бросать у дороги пусть даже и не золотой, а лишь позолоченный брусок?　

Шутникам из колледжа? Вряд ли.　

А может, брусок и в самом деле золотой? Может, он выпал из проезжавшей здесь банковской машины? За такую находку полагается вознаграждение. И немалое.　

А может, не возвращать брусок государству?　

Энтони представил, как он, прихватив брусок, скроется в Мексике и проживет там остаток жизни, не зная ни бед, ни забот, и презрительно фыркнул.　

Придет же в голову такое! Его долг, как законопослушного гражданина, — вернуть брусок истинному владельцу.　

Энтони по пояс высунулся из окошка, силясь получше разглядеть находку. Предмет действительно очень напоминал золотой брусок.　

Золотой брусок? Но их не теряют на дороге. Нет, что-то здесь нечисто.　

По спине Энтони пробежал холодок.　

Темное пустынное шоссе. Вокруг — лишь молчаливые горы. Он здесь один-одинешенек. Идеальное место, чтобы схватить его.　

Схватить его? Но кому это нужно?　

Энтони со страхом огляделся. В придорожных кустах мог скрываться кто угодно. Этот кто-то ждет его. Ждет, когда Энтони покинет машину, нагнется над бруском, и тогда…　

Энтони поспешно занял водительское место, снял машину с ручного тормоза и до упора вдавил педаль газа. Машина дернулась и, быстро набирая скорость, понеслась прочь.　

Руки Энтони, сжимавшие руль, дрожали. Он бросил взгляд в зеркальце заднего вида и увидел, как блестящий брусок у дороги вдруг подернулся дымкой, а затем исчез. Глаза Энтони сами собой устремились к небу. Там, заслоняя собой звезды, висело огромное, словно луна, лицо. Секунд десять лицо пристально разглядывало Энтони, а затем затрепетало, стало расплывчатым, неконтрастным и наконец, как брусок, исчезло.　

Энтони уронил голову на грудь.　

Автомобиль вильнул, но профессор вовремя овладел собой и, резко крутанув руль, избежал столкновения с деревом.　

Сомнений не оставалось,　кто-то наблюдал за ним и даже пытался похитить. И это были не террористы и не шутники-студенты. И уж точно не огромное животное.　

Кем бы ни было то существо, оно явно не с Земли. Оно родом из другого мира. И оно охотится за Энтони.

* * *

Едва Энтони Дуглас на секунду замолчал, как внимательно слушавший его Пит Берг велел:

— Продолжай.　

— Это все. — Дуглас повернулся к Биллу Хендерсону. — И не говорите, что я рехнулся. Я действительно видел его. Оно смотрело на меня.　

— А как, по-твоему, глаз, который ты видел вначале, принадлежит тому же самому лицу? — спросила Вивьен Хендерсон.　

— Наверняка. Во всяком случае, размеры у них под стать друг другу.　

— Нужно немедленно вызвать полицию, — в ужасе прошептала Лора Дуглас, — Если кто-то охотится за моим мужем, то…　

— Полицейские ему не помогут, — авторитетно заявил Уильям, шагая от стола к двери и обратно. — И даже военные — вряд ли.　

Было уже за полночь, но во всем доме Дугласов горел свет.　

Сидящий в кресле профессор Милтон Эрик — декан факультета математики — вытащил изо рта незажженную трубку и, наморщив лоб, спокойно заметил:

— Похоже, мы столкнулись с неземной цивилизацией!　

— Но даже инопланетяне не могут вот так запросто парить в небе! — выпалила Вивьен.　

— Возможно, они из другой вселенной, из другого измерения, а то, что видел Тони, лишь их проекция в нашем трехмерном мире, — глубокомысленно заявил профессор Милтон Эрик.　

— Обидно, что они такие здоровенные, — заметила Вивьен — Будь они поменьше, мы бы…　

— Кончайте языками чесать! — перебила ее Лора, — Мой муж в опасности!　

— Вот и нашлось объяснение богам! — воскликнул вдруг Билл.　

— Богам?　

— Да, богам. Видимо, существа из другой вселенной в прошлом не раз посещали Землю, а видя их, примитивные народы решили, что это боги. Таким образом и возникли различные религии.　

— Точно, — согласилась Вивьен, — Вспомните, ведь греческие боги обитали на Олимпе. И Моисей встретил посланника божьего на вершине горы Синай. И мы живем в горах. Следовательно, появление инопланетян как-то связано с высотой.

— И именно на Тибете — самом высоком месте на Земле — зародились почти все религии, — подхватил Билл.

— Не понимаю, зачем инопланетянам нужен именно мой муж. — Лора беспомощно развела руками.

— Ответ очевиден, — заявил Билл.

— Поясни, — попросил Эрик.

— Кто такой наш друг Тони? Лучший специалист в области ядерной физики на всей Земле, занятый к тому же сейчас в сверхсекретном проекте. Вот кто он такой!　

— И что с того?

— Инопланетянам нужны его знания. Из чего следует, что их цивилизация отстает от нашей в развитии.　

— Конечно же! — воскликнула Вивьен. — Они — паразиты. Испокон веков воруют у нас знания, добытые кровью и потом.

Энтони открыл было рот, но с губ его не сорвалось ни звука. Он выпрямил спину, расправил плечи и дернул головой.

Из темноты снаружи дома кто-то звал его по. имени.

Энтони встал и будто в трансе направился к входной двери. Жена и приятели уставились на него во все глаза.

— Что с тобой, Тони? — обеспокоенно спросил Билл, — Что-то случилось?

Лора схватила Энтони за руку.

— Тебе нездоровится, дорогой? Тони! Скажи же хоть слово!

Профессор Энтони Дуглас, резко поведя плечом, высвободился, распахнул дверь и вышел на крыльцо.

— Профессор Дуглас, — вновь позвал трепетно звенящий девичий голос.

На лужайке, подсвеченной мягким сиянием полной луны, стояла блондинка лет двадцати, в длинной юбке, пушистом свитере и с шелковым платком, повязанным вокруг шеи. Блондинка призывно махала рукой, а на лице ее читалась мольба.

Профессор, произошло нечто ужасное. Пожалуйста, пойдемте со мной… — Она сделала шаг от дома, затем другой и затерялась в тени деревьев.

— Что случилось? — спросил Энтони.

Девица что-то ответила, но она отошла уже далеко, и оттого слов ее было не разобрать.

Поколебавшись с секунду, Энтони поспешил за девушкой, но едва он приблизился к ней, как она, отчаянно размахивая руками, вновь отступила в темноту.

— Да что случилось? — закричал ей вслед Энтони. — Ради Бога, постойте хоть минуту на месте!

Девушка, не останавливаясь, уводила его от дома. Вскоре они достигли поляны, за которой начинался студенческий городок. Взмокший Энтони был уже не на шутку зол на девицу.

— Подождите же минуту! — опять закричал он ей. — Скажите хотя бы, кто вы. И что вам?..

Небо у горизонта на долю секунды полыхнуло, мимо пронесся ослепительный луч, и справа от Энтони — всего в нескольких футах — образовалась дымящаяся воронка. Энтони встал точно вкопанный. Второй луч ударил в землю впереди, Энтони обдало волной жара. Он пошатнулся и лишь чудом устоял на ногах. Девушка впереди остановилась, на лице ее застыло отрешенное выражение восковой куклы. Но Энтони сейчас и не собирался размышлять о странной перемене, произошедшей с девицей. Необходимо было срочно спасать свою жизнь! Он повернулся и опрометью бросился к дому.

Третий луч ударил впереди, у самых его ног. Энтони нырнул головой вперед, в густые кусты справа, следующие несколько ярдов прополз на животе и затем на четвереньках добрался до боковой стены своего дома.

Удары разрушительных лучей прекратились, девушка-подделка осталась позади.

Энтони кое-как поднялся на трясущихся ногах и завернул за угол. На крыльце, обеспокоенно озираясь по сторонам, стояли Уильям Хендерсон, Лора и Пит Берг.

В тридцати футах от дома был припаркован автомобиль четы Дугласов. Энтони в голову пришла спасительная мысль. Он сунул руку в карман брюк и, нащупав там связку ключей, посмотрел вверх. В небе сияли только звезды — больше там ничего не было. Если он сядет в автомобиль, по скоростной автостраде спустится с гор и доберется до Денвера, то, наверное, окажется в безопасности.

Энтони набрал в грудь побольше воздуха и прямо по аккуратно подстриженной лужайке припустил к машине. Благополучно добравшись до нее, распахнул дверцу и уселся за руль. Сунул ключ в замок. зажигания, повернул его, завел мотор, снял машину с ручного тормоза и изо всех сил надавил на педаль газа.

Лора всплеснула руками и бросилась по ступенькам крыльца вниз. Ее отчаянный вопль и крик пораженного Билла заглушил рев мотора. Автомобиль рванул вперед. Через считанные секунды Энтони благополучно вписался в поворот дороги, ведущей от дома на автостраду, и, даже не взглянув в зеркальце заднего вида, понесся к Денверу.

Лоре он потом позвонит, и она приедет к нему, а из Денвера они, возможно, отправятся дальше на восток поездом. И черт с ним, с колледжем! На кону его собственная жизнь.

* * *

Энтони гнал по темной дороге без остановок всю ночь. С восходом солнца навстречу стали все чаще попадаться автомобили. Вскоре он даже обогнал два едва плетущихся дизельных грузовика.

Горы остались позади, Энтони хоть и, почувствовал облегчение, но катил дальше, сочтя, что чем больше миль проляжет между ним и местом обитания чужаков, тем лучше.

По мере того, как разгорался день, поднималось и настроение Энтони. По стране разбросаны сотни университетов и физических лабораторий, и уж где-нибудь да найдется для Энтони вполне пристойное местечко. А после того, как он покинул горы, коварным инопланетянам его уже не достать.

Впереди показались заправочная станция и крошечное придорожное кафе. Решив заправить машину, а заодно и перекусить, Энтони свернул с шоссе и, затормозив у наливного автомата, попросил служащего в мятом, засаленном комбинезоне:

Наполните, пожалуйста, бак, — Он вышел из машины, похлопывая ладонями по затекшим ногам, — А я тем временем, пожалуй, загляну в кафе.

— В какое кафе? — удивился непонятливый служащий.

— Вон в то. — Раздраженный Энтони указал пальцем на кафе, за стеклом которого, как он отчетливо видел, официантка принесла кофе и бекон водителю грузовика. Оттуда явственно доносились какая-то мелодия и аппетитные запахи.

Служащий застыл со шлангом в руке, в недоумении уставившись на Энтони.

— Какое кафе? — настороженно переспросил он.

Музыка вдруг смолкла, кафе потеряло очертания и растворилось в воздухе — на его месте оказались лишь помятые ржавые бочки да здоровенный бак с мусором. Дальше тянулось возделанное поле, а у самого горизонта в голубоватой дымке маячили горы.

С трудом сдержав рвущийся из горла крик ужаса, Энтони, не мешкая, влез в автомобиль и усилием воли взяв себя в руки, пробормотал:

— Извините, я, видимо, переутомился. Сколько я вам должен?

— Но я же еще не наполнил вам бак, — возразил служащий.

— Бог с ним, с бензином. — Энтони достал из кармана подвернувшуюся под руку банкноту и не глядя протянул служащему. — Мне пора.

Едва обалдевший служащий взял деньги, как Энтони вдавил педаль газа в пол.

Его опять чуть было не поймали в ловушку, но он вновь оказался на высоте и уцелел — благодаря своей выдержке и наблюдательности.

Но самым ужасным было то, что он порядком удалился от гор, но преследователи от него не отстали. Выходит, они вездесущи?

Энтони по-прежнему гнал автомобиль к Денверу, но уже скорее по инерции. Ведь если он даже и доберется туда, легче ему не станет. Да закопайся он в землю хоть в самой Долине Смерти, все равно он не будет в безопасности. Преследователи гонятся за ним по пятам и пока не поймают, в покое не оставят. Необходимо срочно что-то придумать.

Итак, что ему известно об инопланетянах? По-видимому, они принадлежат к культуре паразитов. Кажется, так сказал Билл? Да, точно. И гонятся они именно за Энтони потому, что им нужны его знания. Если его поймают, то что с ним случится дальше?..

Внезапно раздался громкий хлопок, похожий на револьверный выстрел. Автомобиль резко повело в сторону. Энтони, выругавшись сквозь зубы, притормозил и ценой немалых усилий все же справился с управлением.

Лопнула шина. Обычная история.

Обычная ли?

Энтони свернул к обочине и остановил машину. Выключил мотор и с минуту посидел в тишине. Затем закурил и осторожно опустил стекло. В кабину ворвался свежий прохладный ветерок.

Не оставалось ни малейших сомнений, что его опять загоняют в ловушку. Шина лопнула вовсе не случайно. Наверняка чужаки положили что-то на дорогу перед машиной. Может, даже обычную доску, утыканную гвоздями? И, возможно, сделали доску эту невидимой.

Да и место выбрано не случайно. Шоссе и поля от горизонта до горизонта совершенно пусты, до ближайшего города — не меньше тридцати миль.

Энтони поднял взгляд. Хоть на голубом небе не было видно даже жидкого облачка, в нем все крепла уверенность, что за ним кто-то наблюдает. Ждет, когда он выйдет из машины. И тогда всеми его знаниями, всеми его способностями завладеют чужаки, и он до скончания своих дней останется их рабом. Незавидная участь.

Хотя, с другой стороны, то, что охота затеяна именно на него, можно воспринимать и как комплимент. Ведь из всех живущих на Земле чужаки выбрали Энтони и затратили на его поимку прорву усилий.

Энтони открыл дверцу автомобиля и не спеша вышел на асфальт. Ему сразу бросилось в глаза, что проколоты оба передних колеса. Да, чтобы заполучить его, чужаки расстарались на славу. Энтони кинул окурок, шил его мыском ботинка, затем потянулся и зевнул.

Все страхи остались позади.

В небесной вышине что-то заблестело. Энтони, хоть и заметил это, остался совершенно неподвижен. Над его головой развернулась, а затем опустилась, заключив его в себя, огромная сеть из невесомого блестящего материала. Сеть стремительно пошла вверх, к небу, но Энтони не попытался высвободиться, он даже не пошевелил ни ногой, ни рукой. В душе его наконец-то воцарился покой.

А зачем, собственно, дергаться? Чего бояться? Ведь там, у чужаков, он займется любимой, привычной работой. Конечно, ему будет не хватать общения с женой и разговоров с коллегами, но, без сомнений, в исследовательском центре чужаков он попадет в весьма достойную, уважаемую компанию и вскоре обзаведется новыми приятелями и знакомыми.

Сеть, слегка покачиваясь, поднималась все быстрее и быстрее. Минут через пять плоская земная поверхность казалась уже сферической. Энтони поднял глаза. Ему показалось, что он различает контуры иной вселенной, нового мира, к которому направляется.

Вскоре Энтони увидел двух огромных существ — одно вытягивало сеть, другое наблюдало. В мозг Энтони вдруг ворвались не слова, а скорее мысли чужаков.

«Ну наконец-то!» — сообщил напарнику первый чужак.

«А он стоил затраченных усилий», — поделился своими наблюдениями второй.

Мысли чужаков были столь оглушительны, что у Энтони затрещало в голове.

«Да, — признался первый, — ты был прав. Он такой крупный».

«Потянет не меньше чем на двадцать четыре рагита», — заметил второй.

«А то и больше», — поддакнул первый.

Внезапно былое присутствие духа оставило Энтони, им овладел панический страх.

Ему отчаянно захотелось узнать, о чем это говорят чужаки. И какая участь ему уготована?

Первый чужак небрежно вытряхнул Энтони из сети, и тот полетел с головокружительной высоты вниз. Под ногами он разглядел сияющую ровную поверхность в форме круга.

Последней мыслью Энтони стала мысль о том, что предмет, к которому он стремительно приближается, очень напоминает огромную, начищенную до зеркального блеска сковородку.

1959

Перевод А.Жаворонков

Унылый незнакомец
(The Hanging Stranger)

Ровно в пять Эд Лойс привел себя в порядок, набросил пальто, надел шляпу, вывел из гаража машину и поехал в свой магазин (Эд торговал телевизорами). Он чувствовал себя порядочно уставшим: шутка сказать, сколько земли в подвале перекопано! А сколько он вывез на тачке за задний двор! Спина и руки болели. Но для такого возраста — Эду уже перевалило за сорок — нагрузка приличная, что и говорить. Дженет на сэкономленные деньги купит новую вазу. Плюс ему нравилось заниматься ремонтом фундамента.

Темнело. В длинных лучах заходящего солнца мельтешили прохожие — все как один усталые и мрачные: нагруженные пакетами и сумками женщины, перетекающие из университета домой толпы студентов, служащие, бизнесмены и легкомысленно одетые секретарши. Эд остановился на красный, потом повел свой «Паккард» дальше. Магазин прекрасно работал и без него — стоило приехать лишь для того, чтобы подменить кого-нибудь на время ужина, просмотреть отчетность. Возможно, он сам закроет пару сделок. Машина катилась мимо маленького островка зелени посреди улицы — местный парк. Напротив «Телевизоры Лойса: продажа и сервис-центр» не нашлось ни одного свободного места, Эд выругался и развернулся. И снова проехал мимо крохотного безлюдного скверика, оставляя за спиной питьевой фонтанчик, пустую скамейку и торчащий надо всем фонарь.

С фонаря, кстати, что-то свисало. Что-то такое темное, бесформенное. Какой-то тюк, что ли? Штука легонько покачивалась на ветру. Манекен?.. Лойс опустил окно и высунулся, чтобы рассмотреть загадочный предмет. Да что это, черт побери? Реклама какая-то? Торговая палата время от времени что-нибудь вывешивала в сквере…

Он снова развернулся и снова проехал мимо — сейчас он непременно разглядит эту непонятную штуку. Нет, не манекен. Да и на рекламу не очень-то похоже. Эд почувствовал, как волосы на загривке встают дыбом и с трудом сглотнул. По рукам и по шее потек пот.

С фонаря свисало тело. Человеческое тело.

* * *

— Ты только посмотри на это! — гаркнул Лойс. — А ну-ка, давай, давай, выходи!

Дон Фергюссон медленно и с достоинством выплыл из магазина, на ходу застегивая пиджак в полосочку.

— Эд, что-то важное? Действительно важное? Я не могу оставить магазин на помощника.

— Ты это видел? — и Эд ткнул пальцем в сгущающуюся темноту. Фонарь отчетливо вырисовывался на фоне закатного неба — столб, перекладина и болтающийся на ней тюк. — Вон там вон. Какого… вы что, с ума все посходили? Сколько оно там уже висит? И все преспокойно мимо идут, как будто так и надо!

Дон Фергюссон медленно раскурил сигарету.

— Слушай, ну чего ты всполошился? Оно ж не без причины висит. Я уверен в этом, сто процентов.

— Не без причины? Да какая тут может быть причина, Дон?!

Фергюссон пожал плечами:

— Ну, помнишь, как Комитет по безопасности движения битый «Бьюик» выставил? Типа как предупреждение гражданам? Может, это в том же духе штука, мне откуда знать…

К ним подошел Джек Поттер из обувного магазина:

— Что случилось?

— Да вон там тело на фонаре висит, — сказал Лойс. — Пойду полицию вызову.

— Да они наверняка уже в курсе, — заметил Поттер. — Иначе бы уже давно сняли.

— Так, мне пора за прилавок, — строго сказал Фергюссон и направился обратно в магазин. — Сначала дело, потом удовольствие.

Лойса затрясло:

— Нет, ты это видел? Смотри! Там — висит — тело! Человек там мертвый висит на столбе!

— Конечно, видел, Эд! Я его еще после обеда первый раз увидел — как раз когда выходил кофейку попить.

— Так он что, с самого обеда там болтается?

— Ну да. А что такого? — Поттер коротко взглянул на часы. — Ладно, Эд, извини, мне пора. До скорого.

И Поттер быстро зашагал прочь, мгновенно замешавшись в толпу людей, вяло текущую по тротуару. Мужчины, женщины — все они шли мимо сквера. Некоторые с люпытством взглядывали на раскачивающийся тюк — и уходили дальше. Никто не остановился. Никто ничего не говорил, не обращал никакого внимания.

— Я, наверное, рехнусь сейчас, — пробормотал Лойс.

Быстро соскочил с бордюра и пошел прямо через проезжую часть, лавируя между сердито гудящих машин. Добрался до противоположного тротуара и ступил на зеленую травку сквера.

Тело принадлежало мужчине среднего возраста. Серый строгий костюм разодран в нескольких местах, на ткани пятна засохшей грязи. Лицо незнакомое. Лойс никогда его не видел. Не местный. Труп висел спиной к Лойсу, но вечерний ветерок качнул тело, и оно тихонько развернулось. Кожу словно когтями полосовали — в глубоких царапинах запеклась кровь. С уха жалостно болтались изломанные очки в стальной оправе. Глаза вылезли из орбит, язык, посиневший и распухший, вывалился изо рта.

— Силы небесные, — пробормотал Лойс, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул, потом сглотнул снова — и пошел обратно к тротуару.

Его трясло от отвращения — и страха.

Почему?! Как так вышло? Кто этот человек? Почему он висит здесь? Что все это значит?

И почему никому до этого нет ровно никакого дела?

Эд нечаянно налетел на бежавшего по тротуару человечка:

— Смотрите, куда идете! — проскрипел тот. И тут же охнул: — Батюшки, Эд, а я тебя так сразу и не узнал!

Эд кивнул — в голове стоял туман, мысли путались.

— Привет, Дженкинс.

— Что-то случилось? — Дженкинс служил в соседнем писчебумажном магазине. Он заботливо подхватил Эда под руку. — Ты неважно выглядишь…

— Там тело. В парке.

— Конечно-конечно, Эд. — Дженкинс бережно отвел его под вывеску «Телевизоры Лойса». — Ты, главное, не волнуйся.

Из ювелирного вышла Маргарет Хендерсон и присоединилась к ним:

— Помощь нужна?

— Да вот, Эду стало плохо.

Лойс вырвался из их рук:

— Да как вы… как вы можете вот так стоять и смотреть? Вы что, ничего не видите? Боже правый…

— О чем это он? — опасливо поинтересовалась Маргарет.

— Да о теле! — заорал Эд. — Там тело висит! На фонаре!

Вокруг них уже собралась небольшая толпа.

— Ему что, плохо? Да это же Эд Лойс! Эд, ты как?

— Те-ло! — заорал Эд на пределе легких и стал проталкиваться сквозь толпу.

Его хватали за локти, он вырывался.

— Да пустите же вы меня! Полиция! Вызовите полицию!

— Эд…

— Доктору, доктору звоните, ему срочно нужен доктор!

— Заболел?

— Какое, напился небось…

Лойс выдрался из круга гомонящих людей. Споткнулся и едва удержался на ногах. Перед глазами все плыло, каруселью вертелись лица — любопытные, озабоченные, встревоженные. Мужчины и женщины останавливались посмотреть, что случилось. Он принялся проталкиваться ко входу в свой магазин — за стеклом Фергюссон спокойно разговаривал с каким-то джентльменом, демонстрируя возможности телевизора марки «Эмерсон». Пит Фоли за стойкой сервис-центра подключал новый «Филко». Лойс заорал из последних сил, но его голос потонул в реве машин и гомоне толпы вокруг.

— Да сделайте же что-нибудь! — вопил он. — Не стойте просто так! Сделайте что-нибудь, говорю вам! Тут несчастье! Беда! Беда надвигается, вы что, не видите?!

Люди мгновенно расступились — к Лойсу четко и быстро продвигались двое высоких широкоплечих полицейских.

— Имя-фамилия? — буркнул полицейский с блокнотом.

— Лойс, — устало ответил он, промакивая лоб платком. — Эдвард С. Лойс. Послушайте. Вон там…

— Адрес постоянного проживания? — строго спросил полицейский.

Полицейский автомобиль быстро продвигался в потоке машин, то и дело кого-то обгоняя. Лойс бессильно откинулся на сиденье. Ему было как-то не по себе. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, что все еще дрожит.

— Херст-роуд, 1368.

— Это где-то здесь, в Пайквилле?

— Да, сэр, — и Лойс с отчаянным усилием заставил себя выпрямиться. — выслушайте меня! Там. В парке. На фонаре. Висит…

— Могу я знать, где вы сегодня были? — спросил полицейский, который вел машину.

— Где я был?.. — эхом отозвался Лойс.

— Вас же не было в магазине, правда?

— Нет, — он покачал головой. — Я был дома. В подвале.

— В подвале?!

— Ну… я… копал. Копал яму для нового фундамента. Землю копал и вывозил наружу. Чтобы потом залить контур цементом. А что? И какое это имеет отношение к…

— Кто-нибудь находился в доме вместе с вами?

— Нет. Жена поехала в город. Дети в школе, — Лойс посмотрел сначала на одного здоровяка в полицейской форме, потом на другого. И тут в его взгляде зажглась надежда — почти безумная. — Так вот оно что… Вы хотите сказать, что поскольку я сидел дома, то пропустил… объяснение? Что его все уже узнали, а я все пропустил?

Помолчав, полицейский с блокнотом наконец проговорил:

— Именно так. Вы пропустили объяснение.

— В таком случае, это… официально? В смысле, тело должно висеть там, где висит?

— Да, сэр, оно должно висеть там, где висит. Оно выставлено на всеобщее обозрение.

Эд Лойс вымученно улыбнулся:

— Ну слава тебе господи. А я-то, наверное, наворотил дел. Поддался, как говорится, влиянию момента, не имея полной информации. Просто я подумал — ну мало ли что случилось. Знаете, может, это ку-клукс-клан сделал. Или там кто-то кого-то убил. Коммунисты там или фашисты — ну вы меня понимаете. — И он еще раз промокнул лицо платочком из нагрудного кармана. Руки все еще заметно дрожали. — Я рад, что здесь нет никакого подвоха.

— Нет, сэр, никакого подвоха здесь нет, — полицейская машина подъезжала к зданию суда. Солнце уже село. Улицы затапливали темнота и мрак.

Фонари еще не зажглись.

— Мне уже получше, — сказал Лойс. — Я там немного разволновался. Переполошил всех, одним словом. Ну а теперь-то все разъяснилось, правда? Может, не будем ехать в участок?

Полицейские молчали.

— Мне вообще-то нужно обратно в магазин. Да и дети еще не ужинали. Я все понял. Кричать, шуметь больше не буду. Так зачем, спрашивается, нам…

— Это ненадолго, — перебил его полицейский, который вел машину. — Быстро управимся. Раз, два — и готово.

— Ну, быстро так быстро, — пробормотал Лойс.

Машина притормозила перед светофором.

— Я, наверное, много шуму поднял и все такое. Глупо, конечно, и чего это на меня нашло…

Лойс резко распахнул дверь, рыбкой бросился на мостовую и перекатился на ноги. Машины трогались с места — зажегся зеленый. Лойс сиганул на тротуар и помчался прочь, уворачиваясь от встречных прохожих. За спиной слышались вопли и топот ног.

Это не полицейские! Он это сразу понял. Местных пайквильских полицейских он знал наперечет — двадать пять лет держал в городе магазинчик, часто приходилось пересекаться. Поэтому полицейских он знал в лицо — всех до единого.

А эти — не полицейские. И никакого объяснения случившемуся в сквере нет! Поттер, Фергюссон, Дженкинс — они не знали, почему оно там. Не знали — и знать не хотели. А вот это странно. Очень странно!

Лойс нырнул в скобяной магазин, пронесся мимо ошалевших продавцов и покупателей, влетел в складское помещение и вылетел с черного хода. Чуть не перекинувшись через мусорный контейнер, он взбежал вверх по бетонной лестнице, перелез через забор, спрыгнул с другой стороны и прислушался, задыхаясь и держась за грудь.

За спиной не кричали и не бежали. Отлично — ему удалось оторваться.

Он стоял в устье переулка — темного, замусоренного. Под ногами валялись доски, обрывки картона, брошенные шины. Переулок вел к улице — там как раз замигали и включились фонари. По тротуару шли люди. Мужчины и женщины. Горели неоном вывески магазинов. Проезжали, бибикая, машины.

Пойдешь направо — выйдешь к полицейскому участку.

Участок совсем рядом. До жути близко. Прямо за грузовым подъездом бакалейной лавки белела цементная стена здания суда. Окна забраны решетками, над крышей — антенна. В густеющей тьме громада стены казалась еще выше. Опасное, опасное место, нельзя здесь стоять, надо уходить, бежать, надо убраться от них подальше.

От… них? А кто такие они?..

Лойс крадучись пошел по переулку. За внушительным зданием участка уместилась мэрия — старинная, деревянная, поблескивающая позолоченной бронзой дверных оковок. Лестница широкая, цементная. Окна кабинетов темные, света нигде нет. По обеим сторонам от ступенек — клумбы и невысокие туи.

Все как обычно.

Нет.

Что-то не так. Что-то не так…

Над мэрией росло пятно тьмы. Черный конус мрака, темнее, чем окружающая ночь. Чернота над крышей устремлялась в непроглядное небо и расползалась в ночи.

Он прислушался. О боже. Боже правый. Звук. Ему не чудится. В уши вползал звук, и Лойсу нестерпимо захотелось зажать уши, ничего не слышать, и не помнить, и не знать. Над мэрией гудело. Тихонько, приглушенно — как большой растревоженный улей.

Оцепенев от ужаса, Лойс поднял взгляд. Над зданием нависла клякса густой тьмы. Такой густой, что тьма казалась плотной. В черной воронке что-то двигалось. Что-то мелькало. С неба пикировали… твари. На мгновение зависали над зданием мэрии — и беззвучно шлепались на крышу.

Твари. Мелькающие, мельтешащие, спускающиеся с небес. Прямо из черной расщелины над его головой.

Они. Он их все-таки увидел.

Лойс пригнулся, прячась за покосившийся заборчик. Не обращая внимания на грязную лужу под ногами, он неотрывно глядел в небо.

Они высаживались. Спускались группами, приземлялись на крышу мэрии и исчезали внутри. У них были крылья — прозрачные, как у гигантских насекомых. Они подлетали, зависали — а потом садились на крышу. И по-крабьи, бочком, переползали к карнизу и скрывались в здании.

Отвратительное — и одновременно завораживающее — зрелище. Задул холодный ночной ветер, Лойс поежился. Он устал и едва держался на ногах после всего пережитого. На лестнице мэрии стояли люди. Небольшими группками, а кто-то и по отдельности. А вот выходили они сразу по нескольку человек. Останавливались, словно пережидая, а потом спускались по ступеням — и шли себе дальше.

Сколько же их всего?

Это невозможно, невозможно. Такого не может быть! Из открывшейся в небе черной расселины спускались вовсе не люди. Оттуда появлялись пришельцы, жители иного мира, обитатели другого измерения. В оболочке мира открылась щель, она треснула, и оттуда поползло. В открывшуюся дыру полезли крылатые насекомые, совершенно чуждая форма жизни…

Группка людей на ступенях пришла в движение. Несколько человек пошли вниз, к ждущей у подножия лестницы машине. Один развернулся и зашагал обратно к дверям. А потом передумал и спустился вслед за остальными.

Нет. Не спустился. Лойс в ужасе прикрыл глаза. Перед глазами все завертелось, и он покрепче ухватился за хлипкую ограду. То, что только что выглядело как человек, в одно мгновение отрастило крылья, забило ими, как бабочка, и невесомо слетело с лестницы вслед за остальными. Опустилось на тротуар и смешалось с толпой.

Подделка. Подделка под людей, хитрая имитация. Это насекомые, способные принимать образ человека. Прямо как их земные сородичи — те тоже отличаются способностью к мимикрии. Ну да, защитный окрас, вот что это такое.

Лойс с трудом отцепился от забора. Заставил себя подняться на ноги. Вокруг окончательно стемнело. В переулке стояла чернильная ночь. Возможно, у них есть ночное зрение. Возможно, время суток им безразлично — они равно хорошо видят и при свете, и в темноте.

Он осторожно выбрался из переулка и пошел по улице. Мимо все так же текла толпа, шагали мужчины и женщины. Правда, прохожих стало не так много. На остановках ждали автобуса люди. А вот и он — огромный, взблескивающий во мраке огнями фар, неуклюже ползет к ним.

Лойс ускорил шаг. Решительно растолкав остальных, он влез внутрь и уселся на заднее сиденье — поближе к двери. Через мгновение автобус рыкнул двигателем и покатился вниз по улице.

Лойс позволил себе немного расслабиться. И принялся рассматривать людей вокруг себя. Уставшие, отупевшие после длинного трудового дня лица. Люди возвращаются домой после работы. Ничего необычного, самые обыкновенные люди. На него тоже никто не обращал внимания. Все сидели молча, сгорбившись, легонько покачиваясь в такт движению автобуса.

Человек рядом с ним достал и развернул газету. И принялся изучать спортивный раздел. Губы его шевелились. Обычный человек. Синий костюм. Галстук. Наверное, бизнесмен. Или продавец чего-нибудь. Едет домой, к жене и детям.

Через проход сидела женщина лет двадцати. Темные глаза, темные волосы, на коленях сверток. В тонких чулках, на каблуках. Плащ красный, под ним белый ангорский свитер. Она сидела и смотрела вперед с отсутствующим видом.

Старшеклассник в джинсах и черной куртке.

Огромная женщина с тройным подбородком, нагруженная чудовищных размеров хозяйственной сумкой. Сумка набита пакетами и свертками. На толстом лице выражение тупой усталости.

Обычные люди. Такие каждый вечер ездят вот в таких автобусах. Возвращаются домой. К семье. Едут ужинать в тепле и уюте.

Они едут домой, а мозги у них умерли. Их держат под контролем насекомоподобные пришельцы, которые натянули на себя их облик и захватили их разум. Какое разум — захватили их город. Их жизни. И его бы захватили тоже, но он ковырялся в подвале и не поехал в магазин. Его каким-то образом пропустили и не обработали. Значит, у них не все предусмотрено. В их плане есть бреши, недостатки.

Возможно, найдутся и другие — такие, как он, Лойс.

Это вселяло надежду — значит, они не всесильны. Они совершили ошибку, не залезли ему в голову. Их сеть, их поле контроля каким-то образом его не затронули. Он вылез из подвала и сразу поехал в город. Значит, зона излучения не такая уж и обширная…

Через проход в паре сиденьев от него сидел человек. И смотрел на Лойса. Тот резко встрепенулся. Худоватый мужчина, с темными волосами и усиками. Хорошо одетый — добротный коричневый костюм, начищенные ботинки. В тонких пальцах книга. И он смотрел, пристально смотрел на Лойса. А потом быстро отвел взгляд.

Лойс замер. Кто это? Один из них? Или… или такой же, как он? Человек, которого пропустили при обработке?

Человек с книгой снова уставился на него. Глазки живые и умные. И хитрые такие. Либо этот хитрец перехитрил пришельцев — либо это сам пришелец. Насекомое из другого измерения в чужом обличье.

Автобус остановился. Вошел пожилой мужчина, неторопливо опустил жетон в ящик. Медленно прошел по проходу и сел напротив Лойса.

Пожилой мужчина встретился взглядом с тем, хитрым и усатеньким. Они смотрели друг на друга менее секунды, но какой это был многозначительный обмен взглядами!

Лойс вскочил. Автобус уже трогался с места. Он бросился к двери. Прыгнул на ступеньку, дернул аварийный тормоз. Дверь послушно сложилась в гармошку и отъехала в сторону.

— Эй! — заорал водитель — ему пришлось со всей силы дать по тормозам. — Какого черта…

Лойс протиснулся наружу, автобус замедлял ход. Кругом стояли дома. Обычный пригород — лужайки, высокие многоквартирные здания. За спиной вскочил с сиденья усатый мужчина со слишком умным взглядом. Пожилой тоже поднялся на ноги. Они не собирались его упускать.

Лойс прыгнул. Удар о мостовую сотряс тело, он откатился к бордюру, задыхаясь в волне боли. В сознание хлынула чернота беспамятства. Нет, нет, он не может сейчас потерять сознание! Лойс с трудом встал на колени — и снова обвалился на землю. Автобус остановился, из него выскакивали люди.

Лойс вслепую шарил вокруг себя. Пальцы что-то нащупали — камень, в водосточной канаве лежал камень. Он, постанывая от боли, все-таки вскарабкался на ноги. Перед ним что-то темнело, чья-то фигура. Ну да, тот самый мужчина с умными глазами и книгой.

Лойс с размаху поддал ногой. Мужчина с усиками охнул и осел наземь. Тогда Лойс со всей силы ударил его камнем. Тот заорал благим матом, пытаясь откатиться:

— Нет! Бога ради, не надо!

Лойс ударил снова. Раздался отвратительный хруст. Крик мужчины оборвался, потонул в нарастающем подвывании. Лойс, пошатываясь, шагнул сначала вперед, потом назад. Вокруг стояли люди. Окружали его плотным кольцом. Эд, неуклюже переваливаясь, потрусил по тротуару — прочь, прочь. Никто за ним не гнался. Они стояли над безвольно распростертым телом мужчины с книжкой. Мужчины со слишком умными глазами, который за ним погнался.

А вдруг он ошибся?

Уже слишком поздно думать о таких вещах. Надо убираться отсюда. Убираться прочь из Пайквилля, прочь от истекающей тьмой щели, которая пропустила их мир в наш.

* * *

— Эд!

Дженет Лойс опасливо попятилась.

— Что такое? Что слу…

Эд Лойс захлопнул за собой дверь и прошагал в гостиную.

— Опусти жалюзи. Быстро!

Дженет осторожно двинулась к окну:

— Но…

— Быстро, я сказал! Кто еще дома?

— Да никого тут нет! Только дети! Они у себя в комнате, наверху. А что случилось? Ты так странно выглядишь… Почему ты вернулся?

Эд запер входную дверь. И крадучись обошел дом. Кухня. Ящик под мойкой. Он выдвинул его и вытащил большой разделочный нож. Провел пальцем по лезвию. Острый. Это хорошо. И вернулся в гостиную.

— Значит, так, — сказал он. — У нас мало времени. Они знают, что я сбежал, и станут меня искать.

— Сбежал?.. — Дженет не знала, пугаться ей до смерти или умирать от изумления. — От кого?

— Город захвачен. Они контролируют все. Я это сразу понял. Захватили грамотно, начали с администрации — мэрию взяли, полицейский участок. Интересно, что они сделали с настоящими людьми, которых…

— Эд, ты о чем?..

— Дженет, я — о вторжении. На нас напали существа из другой вселенной. Возможно, из другого измерения. Они насекомые. Они умеют мимикрировать под среду. И много чего еще умеют. Разум захватывать, например. Вот твой разум могут захватить — моментально.

— Мой разум?

— Они начали вторжение отсюда. Из Пайквилля. И захватили всех вас! Весь город! Всех, кроме меня. Против нас — невероятно сильный враг. Но даже они не всесильны. В этом наша надежда. Они могут ошибаться! Они не всеведущи!

Дженет потрясла головой:

— Я все равно ничего не понимаю, Эд. Да ты с ума сошел, ты только послушай себя!

— Сошел с ума? Нет. Мне повезло — вот в чем дело! Если бы я не рыл яму в подвале, я бы стал таким же, как все вы! — И Лойс настороженно поглядел в окно. — Так, хватит стоять и болтать. Одевайся.

— Одеваться?

— Да. Мы уезжаем. Уезжаем из Пайквилля. Нам нужно вызвать подкрепление. Сразиться с этими тварями. Их можно победить. Они не непогрешимы. Они идут за мной по пятам — но мы оторвемся. Надо спешить. Давай, давай! — И он схватил и дернул ее за руку. — Надевай пальто, зови детей! Мы уезжаем! Собираться некогда! Некогда собираться, слышишь!

Побелев, жена подошла к шкафу и сняла с вешалки пальто.

— Куда мы поедем?

Эд выдрал из письменного стола выдвижной ящик и вывалил содержимое на пол. Схватил карту, разложил на ковре.

— Так, шоссе наверняка у них под контролем. Но есть и объездная дорога. Через Оук-Гроув. Я по ней как-то проезжал. Туда мало кто сворачивает. Возможно, они про нее забудут.

— Старая дорога через Ранчо? Ее давно перекрыли! По ней никто не ездит!

— Я знаю, — и Эд мрачно запихал карту в карман пальто. — Это наш шанс. Возможно, последний. Давай, зови детей и поехали. Твоя машина заправлена?

Дженет ошарашенно помотала головой:

— «Шевроле»? Ну да, я вчера вечером полный бак залила… — и направилась к лестнице на второй этаж. — Эд, я…

— Я тебе сказал — зови детей!

Эд отпер входную дверь и высунулся наружу. Тишина. Никого. Похоже, погоня отстала.

— Спускайтесь вниз, — дрожащим голосом позвала Дженет. — Мы… мы поедем… на прогулку. Ненадолго поедем…

— На ночь глядя? — послышался недоуменный голос Томми.

— А ну быстро вниз! — рявкнул Эд. — Оба двое — вниз, я сказал!

Томми тут же нарисовался на верху лестницы.

— Да я домашку делаю, мы дроби проходим! Мисс Паркер сказала, что если мы с этими…

— Забудь про дроби, — отрезал Эд, схватил сына за локоть и подтолкнул к двери. — Где Джим?

— Да идет он, идет…

Джим показался наверху и принялся медленно спускаться по ступеням:

— Пап, а что случилось-то?

— Поедем, прокатимся.

— Прокатимся? Куда?

Эд развернулся к Дженет:

— Свет пусть горит. Телевизор пусть тоже работает. Иди, включи его. — И он подтолкнул ее к тумбе с аппаратурой. — Надо, чтобы они думали, что мы все еще…

И тут он услышал жужжание. В одно мгновение Лойс оказался на полу, с ножом на изготовку. Сглатывая тошноту, он смотрел, как оно слетает на него по лестнице. Крылья били быстро-быстро, стрекоча и сливаясь в сплошную хитиновую дымку. Тварь примеривалась к жертве. Обликом оно все еще немного походило на Джимми. Маленькое — видимо, еще не достигшая взрослых размеров особь. Перед глазами мелькнули холодные, вытаращенные тысячами фасеток мушиные зенки. Крылышки стрекотали, на тельце все еще болтались желтая футболка и джинсы, личико кривилось в подобии человеческой мимики. Оно налетало, странно изогнув тело, что это оно намерено…

Оно хочет ужалить!

Лойс ударил ножом — еще и еще. Оно отлетело в сторону, недовольно жужжа. Лойс перекатился на бок и пополз к двери. Томми с Дженет стояли, как изваяния, с ничего не выражающими лицами. Бесстрастными, пустыми лицами. Лойс снова пырнул тварь ножом. На этот раз попал — нож вошел во что-то твердое, тварь заверещала, замедлилась, влетела в стену и, стрекоча и взмахивая крылышками, спланировала на пол.

Что-то плеснулось и лизнуло, как волна, его разум. Поток силы, энергии — чуждое сознание искало брешь, чтобы втиснуться, пробиться внутрь. Лойс стоял, не в силах двинуться с места. Чужой разум проник в сознание, оставив после себя краткое, но мерзостное ощущение прикосновения. Беспримерно чуждое присутствие накрыло — а потом упорхнуло, как мотылек. Тварь обрушилась на пол и застыла бесформенной кучей.

Оно умерло. Лойс пошевелил и перевернул тварь ногой. Насекомое. Точнее, какая-то муха. Желтая футболка, джинсы. Одежда его сына, Джимми. Он наглухо захлопнул эту дверь в своем разуме. Все, поздно об этом думать. Мрачно подхватив с пола нож, пошел к двери. Дженет и Томми стояли неподвижно, словно окаменев.

А машина-то снаружи. Нет, бесполезно. Ничего не выйдет. Они наверняка уже поджидают. А до цели — десять миль. Пешком. Десять долгих миль по пересеченной местности, через овраги и открытые поля и заросшие девственным лесом холмы. Нужно идти одному.

Лойс открыл дверь. Обернулся — на мгновение. Посмотрел на жену и сына. А потом захлопнул за собой дверь и быстро сбежал по ступеням крыльца.

И помчался вперед, во тьму, прочь из города.

* * *

Утро выдалось ослепительно солнечным. Лойс остановился, загнанно дыша. Его пошатывало. Пот заливал глаза. Одежда висела лохмотьями — изодрал о ветки и колючки, пока полз через подлесок. Десять миль — на четвереньках. Полз, продирался через кусты, всю ночь. Ботинки облепила присохшая грязь. Царапины саднили. Эд хромал, сил не осталось ни на что.

Зато впереди лежал Оук-Гроув.

Он сделал глубокий вдох и пошел вниз по склону. Дважды спотыкался и падал, но вздергивал себя на ноги и упорно плелся дальше. В ушах звенело. Мир вокруг кружился и менял очертания. Но он дошел. И вырвался из Пайквилля.

Ковырявшийся в поле фермер вытаращился на него. Из дома изумленно наблюдала молодая женщина. Лойс выбрался на дорогу и пошел к маячащим впереди заправке и кафешке. Пара грузовиков, в пыли копаются курицы, у ограды привязана собака.

Он доплелся наконец до заправки, наткнулся на подозрительный взгляд одетого в белое служащего.

— Слава тебе, господи, — пробормотал Лойс и устало привалился к стене. — Я уж и не чаял добраться до вас. Они за мной гнались всю дорогу. Жужжали. Я слышал, как они жужжат и летают вокруг.

— А что случилось? — спросил заправщик. — Попали в аварию? Вас ограбили?

Лойс устало покачал головой:

— Город захвачен. Мэрия, полицейский участок — все у них в руках. Они повесили человека. На фонаре. Я его сразу увидел. А дороги перекрыты. Все. Я видел, как они кружат над машинами, которые заезжают в город. Оторвался от погони только ближе к четырем. Утра. Сразу почувствовал — улетают. А потом взошло солнце.

Заправщик нервно облизал губу:

— Да вы, сэр, не в своем уме. Вам к доктору надо.

— Отвези меня в Оук-Гроув, — выдохнул Лойс. И обессиленно опустился на гравий. — Нужно как можно скорее начать зачистку. Нельзя терять ни минуты.

* * *

Он говорил, а они все записывали на диктофон. Все-все. А когда он закончил рассказывать, комиссар щелкнул кнопкой и выключил запись. И поднялся на ноги. Постоял так некоторое время. Подумал. А потом медленно вытащил сигарету и прикурил. На красном мясистом лице застыло мрачное, суровое выражение.

— Вы мне не верите, — пробормотал Лойс.

Комиссар протянул ему сигарету. Лойс нетерпеливо оттолкнул ее:

— Курите сами, если хотите!

Комиссар отошел к окну и некоторое время созерцал домики Оук-Гроува.

— Я вам верю, — вдруг сказал он.

Лойс со вздохом облегчения обмяк на стуле:

— Слава богу…

— Значит, вам удалось сбежать, — комиссар медленно покачал головой. — Вы были в подвале. Не на работе. Удивительная случайность. Один шанс из миллиона.

Лойс прихлебнул черного кофе из чашки.

— У меня есть на этот счет кой-какие соображения, — пробормотал он.

— Какие же?

— Насчет них. Кто они такие. Они захватывают города постепенно. По одному. Начинают с верхов — с администрации. А потом постепенно расширают зону влияния. А когда получают полный контроль над населением, переходят к следующему городку. И так медленно, постепенно расширяют территорию. Думаю, они уже давно этим занимаются.

— Насколько давно?

— Тысячи лет уже. Я не думаю, что мы тут с чем-то новым столкнулись.

— Почему вы так решили?

— Я маленьким был… ну, ходил в воскресную школу. Нам там картинку показывали — в Библии. Такую, знаете… религиозную картинку. Старую. На ней были нарисованы злые боги, которых победил Иегова. Молох, Вельзевул, Моав, Ваал, Астарот…

— И?..

— У всех у них свой символ, — и Лойс поднял глаза на комиссара. — Вельзевула представляли в образе гигантской мухи.

— Давнее, выходит, у нас с ними противостояние… — пробормотал комиссар.

— Их побеждали. Много раз. В Библии все про это написано. Они нападают, захватывают — а потом их отбрасывают назад.

— И как же их победить?

— Они не могут завладеть всеми. Вот со мной у них не получилось, правда? И они так и не сумели одолеть евреев. Евреи пошли и возвестили это всему миру. А еще важно понимать, что опасность существует. Вот те два человека в автобусе. Они понимали. Я так думаю. Не попались — прямо как я. — Лоус сжал кулаки. — Я одного из них убил. Ошибся. Побоялся рисковать — вдруг это враг?

Комиссар покивал:

— Безусловно, они не попались. Как и вы. По странной случайности. А вот остальных полностью контролировали.

Комиссар отвернулся от окна.

— Ну что ж, мистер Лойс. Похоже, вы и сами все поняли.

— Нет. Не все. Тот человек, на фонаре. Мертвец, который висел в парке. Насчет него я не понял. Почему? Зачем они его там повесили?

— Все очень просто, — слабо улыбнулся комиссар. — Это приманка.

Лойс замер. Даже сердце, казалось, остановилось и перестало биться.

— Приманка?… Что… что вы хотите этим сказать?

— Чтобы выманить вас. Вы ведь себя обнаружили, правда? Им нужно было знать, кто у них под контролем, а кто нет.

Лойс в ужасе отшатнулся:

— Так что же… выходит, они знали, что подчинить всех не получится?! Они ждали этого… — тут он осекся. — И приготовили ловушку.

— А вы себя обнаружили. Отреагировали бурно. Выдали себя.

И комиссар вдруг повернулся и направился к двери.

— Так, Лойс, нам пора. Дел по горло. Нужно действовать, действовать. Не теряя времени.

Лойс медленно, словно оглушенный, поднялся на ноги.

— И тот человек… Кто он? Откуда? Я его раньше не видел. Он не из местных. Он… из другого города. Весь в грязи, перепачканный, на лице порезы, весь в царапинах…

На лице комиссара проступило странное выражение. Он тихо ответил:

— Возможно, вы и это поймете. Совсем скоро. Идите за мной, мистер Лойс.

Глаза его странно блеснули, он распахнул дверь. Лойс выглянул на улицу — перед полицейским управлением толпились люди в форме. Платформа какая-то… И телефонный столб. А с него свисала — веревка!

— Прошу за мной, — сказал комиссар и холодно улыбнулся.

* * *

Солнце садилось, и вице-президент «Мерчантс-Банка» Оук-Гроув поднялся из сейфового отделения, запер его на тяжелые замки с часовым механизмом, надел шляпу, накинул пальто и вышел из здания. На улице было уже пустынно, лишь несколько прохожих спешили домой — ужинать.

— До свидания, — вежливо попрощался охранник, запирая за ним дверь.

— До свидания, — пробормотал в ответ Клэренс Мейсон.

И пошел к машине. Как же он устал… Весь день просидел внизу, у сейфов — все пытался понять, можно ли впихнуть еще один ряд ящиков для хранения ценностей. Фух, хорошо, что работа закончена и можно отправиться домой.

Он вышел на угол и остановился. Фонари еще не зажгли. Улица тонула в полумраке. Очертания зданий расплывались в дымке. Он огляделся — и замер.

С телефонного столба прямо напротив полицейского участка что-то свисало. Что-то длинное. Непонятное что-то. И покачивалось на ветру.

Какого черта? Что это такое?

Мейсон осторожно подошел к… предмету. Ему хотелось скорее оказаться дома. Он устал. Он хотел есть, наконец. Он думал о жене, детях. О горячем вкусном ужине на столе в гостиной. Но вот что-то в этом темном, качающемся на ветру свертке было такое… неправильное. Что-то нехорошее. Неприятное. В темноте он никак не мог разглядеть, что же это такое. Но висящее на столбе нечто словно притягивало его. И он подвигался все ближе и ближе. Он хотел понять, что это. Ему было как-то не по себе. Штука какая-то… Висит… Ему стало страшно. Страшно — и интересно.

Странно только, что больше никто странную штуку не замечал.

1953

Имеющий глаза да увидит
(The Eyes Have It)

О том, что на Землю вторглись жизненные формы с другой планеты я узнал совершенно случайно. А дело было так.

Возвращаясь в пятницу с работы, я подобрал на заднем сиденье автобуса забытый каким-то растяпой любовный роман в засаленном мягком переплете. Дома, на мое счастье, никого не оказалось, и я, достав из холодильника бутылочку пивка, вольготно расположился в любимом кожаном кресле перед телевизором и принялся рассеянно листать свою находку. На первой же странице мне вдруг попалась фраза:

…глаза его неповоротливо обежали комнату.

Я будто воочию увидел бегающие по комнате глаза и меня будто арктическим холодом обдало. Бегали ли они как кролики, прыжками, изредка припадая к полу и замирая на месте, или, быть может, перемещались на тоненьких кривых ножках боком, подобно деловитым крабам, для меня так и осталось загадкой. Однако не вызывало ни малейших сомнений, что автор считает неторопливый бег глаз по комнате событием в порядке вещей. Аналогичного мнения, похоже, придерживались и все поголовно герои его книги.

В следующем же абзаце я прочитал:

…его глаза застыли на Джули.

Тут меня и осенило, что я наткнулся на описание совершенно чуждой человеку расы существ. Далее в книге говорилось буквально следующее:

…медленно, спокойно, его глаза обшарили дюйм за дюймом все стройное, молодое тело.

Похоже, Джули все же была человеком, поскольку резким окриком оборвала такое к себе отношение. Далее я узнал, что у одного из героев книги:

…напрочь отсутствуют мозги.

Мои размышления прервала вернувшаяся из магазина жена.

— Дорогой, что-то случалось? — рассеянно спросила она. — Вид у тебя почему-то неважнецкий.

Открытие было слишком страшным и я, конечно же, не рассказал о нем трусихе-жене, а просто молча поднялся, и, прихватив с собой книгу, ушел в гараж. Устроившись там с куда меньшими удобствами на пыльном верстаке, я стал просматривать книгу дальше. Вскоре я узнал, что глаза по меньшей мере одного чужака не только путешествовали отдельно от его тела, но и в своих странствиях даже носили обувь. Об этом мне поведала реплика другого героя:

— Разуй глаза, Боб!

Отдельно от тел действовали не только глаза чужаков, но и их руки, а также ноги и даже головы. Об этом я узнал из следующих оброненных случайно там и тут фраз:

…пока не дошли руки.

…горазд чужими руками жар разгребать!

…На моем предприятии ощущается острая нехватка рабочих рук.

…насилу оттуда ноги унесли

…Узнаю, чьих это рук дело.

…Горемыка Билли повесил голову.

Органы чужаков необязательно были из плоти и костей. Так, например, у существа по имени Дин были:

…золотые руки.

А у приятеля Дина — Джонни — почему-то была:

…дырявая голова

Я представил себе на плечах человекоподобного существа голову, в дырах которой свищет ветер, и мне к горлу подступил комок.

Из предложения:

…Клод поедал ее глазами,

я сделал вывод, что каждый орган чужаков способен питаться автономно, причем даже живой плотью. Далее выяснилось, что Клод по собственной воле способен изменять форму ушей. Об этом автор так и написал:

…Клод навострил уши.

На протяжении всего повествования один чужак:

…водил всех за нос,

а у другого вдруг:

…как шнурок развязался язык.

Кроме того чужаки могли сливаться в группу, в потом разъединять на части получившийся единый организм:

…войдя в кинотеатр их сплоченная компания, повздорив, разделилась — половина двинула прямиком в зал, а половина направилась к буфету.

В конце книги главный герой предложил Джули, как это, видимо и водится у инопланетян, свои:

…руку и сердце.

Прочитав строчкой ниже, что:

…она их с радостью приняла,

я пришел к неутешительному выводу, что и Джули тоже была инопланетянкой, хотя и искуснее прочих героев книги, притворявшейся человеком. Тайной за семью печатями осталось для меня, какой прок от чужих руки и сердца. Что ей, своих не хватало? Или, быть может, свои она уже кому-то презентовала? Или потеряла?

Присутствие духа оставило меня на строчке:

…Ее глаза непрерывно следовали за ним, пока он переходил дорогу.

Я в сердцах захлопнул книжку, и, опасливо озираясь по сторонам, направился из гаража домой. Дорогой мне постоянно казалось, что за мной по пятам следуют чьи-то недобрые, пронырливые глаза.

На кухне жена и дети играли в монополию и я присоединился к ним. Играя, я только и думал, не следует ли мне сообщить о своем чудовищном открытии правительству. А может там давным-давно знают об этом? Или, того хуже, само правительство частично или даже полностью состоит из инопланетян?

Хорошенько пораскинув мозгами, я решил не соваться в это дело. По-моему, никакие пришельцы из космоса не стоят того, чтобы мне лезть из кожи вон.

А как по-вашему?

1953

Перевод А.Жаворонков

Золотой человек
(The Golden Man)

— Здесь всегда такое пекло? — приятно улыбаясь, поинтересовался полный мужчина средних лет в изрядно помятом сером костюме, мокрой от пота белой сорочке, обвислом галстуке-бабочке и панаме. По виду и манере держаться в нем сразу угадывался коммивояжер.

Никто из посетителей маленького замызганного кафе не пошевелился.

— Только летом, — нехотя ответила размякшая от жары официантка.

Коммивояжер неторопливо закурил и с любопытством огляделся. Парень и девушка в одной из обшарпанных кабинок у дальней стены были полностью поглощены друг другом, двое рабочих за покосившимся столиком уминали за обе щеки гороховый суп и булочки, худой загорелый фермер со стаканом виски прислонился к буфетной стойке, пожилой бизнесмен в голубом костюме и при карманных часах просматривал утренний выпуск местной газеты, смуглый таксист с крысиным лицом потягивал кофе, утомленная дама, зашедшая отдохнуть, отложила в сторону свои многочисленные сумки и блаженно откинулась на спинку стула.

Коммивояжер оперся руками о буфетную стойку и обратился к сидевшему рядом джентльмену:

— Не подскажете, как называется этот городишко?

— Волна-Крик, — не отрываясь от газеты, буркнул тот.

Некоторое время коммивояжер прихлебывал кока-колу, небрежно зажав сигарету между пухлыми белыми пальцами. Затем он извлек из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и с задумчивым видом принялся перебирать открытки, банкноты, исписанные листки, билетные корешки и прочий бумажный хлам, пока, наконец, не отыскал фотографию.

Взглянув на снимок, коммивояжер захихикал и вновь попытался завязать разговор.

— Вот, полюбуйтесь-ка. — Он положил карточку на буфетную стойку.

Бизнесмен продолжал читать.

— Эй, вы только посмотрите сюда. — Коммивояжер слегка толкнул соседа локтем и сунул фотографию ему под нос. — Какова красотка?!

Бизнесмен раздраженно глянул на снимок обнаженной до пояса женщины лет тридцати пяти с рыхлым белым телом и восемью обвислыми грудями.

— Вам случалось видеть что-нибудь подобное? — хихикая, приставал коммивояжер. Его маленькие красные глазки восторженно сияли, рот расползся в похотливой улыбке. Он снова толкнул соседа локтем.

— Видел, и не раз. — Скривившись от отвращения, бизнесмен уткнулся в газетный лист. От внимания коммивояжера, однако, не ускользнуло, что старый худой фермер пристально смотрит в их сторону, и, добродушно улыбаясь, он протянул карточку фермеру.

— Ну как, папаша, нравится? Ничего не скажешь, хороша лапочка, а?

Фермер неспешно рассмотрел карточку, перевернул, изучил засаленный оборот и, еще раз взглянув на лицевую сторону, отшвырнул. Соскользнув с буфетной стойки, фотография несколько раз перевернулась в воздухе и упала изображением вверх.

Коммивояжер поднял ее, отряхнул и аккуратно, почти нежно, вложил в бумажник. Официантка скосила глаза на снимок и тут же отвела взгляд в сторону.

— Чертовски приятное зрелище, — подмигнул ей коммивояжер. — Не находите?

Официантка пожала плечами.

— Чего ж тут особенного? Видала я уродов и похлеще, когда жила под Денвером. Их там целая колония.

— Так там и сделан этот снимок. В денверском трудовом лагере ЦУБ.

— Неужели там еще кто-то живет? — приподнял брови фермер.

— Шутите? — коммивояжер хрипло рассмеялся. — Конечно, нет.

* * *

Теперь посетители кафе внимательно прислушивались к разговору. Даже молодые люди в кабинке выпрямились, слегка отодвинулись друг от друга и во все глаза наблюдали за происходящим у буфетной стойки.

— А я в прошлом году видел забавного парня возле Сан-Диего, — сообщил фермер. — С крыльями, как у летучей мыши. Вот урод, так урод: из спины торчат голые кости, а на них болтаются кожаные перепонки.

В разговор вступил таксист, чем-то смахивающий на крысу:

— Это еще что. Вот я на выставке в Детройте видал человека с двумя головами.

— Неужто живого? — удивилась официантка.

— Какое там. Конечно, чучело.

— А нам на уроке социологии крутили целый фильм обо всех этих тварях, — выпалил юноша. — Каких там только не было! И крылатые с юга, и большеголовые из Германии, ну, такие, безобразные, с наростами, как у насекомых…

— Самые мерзкие твари обитали в Англии, — перебил юношу пожилой бизнесмен. — Те, что скрывались в угольных шахтах. Их откопали только в прошлом году. Почти сто особей. — Он покачал головой, — Больше полувека они там плодились. Потомки беженцев, спустившихся под землю еще до войны.

— В Швеции недавно обнаружили новый вид, — блеснула своими познаниями официантка. — Я сама читала. Говорят, они могли управлять мыслями людей на расстоянии. К счастью, их оказалась только одна пара, и люди из ЦУБ справились с ними в два счета.

— Почти как новозеландские, — изрек один из рабочих. — Те тоже читали мысли.

— Читать и управлять — совершенно разные вещи, — возразил бизнесмен. — Когда я слышу что-нибудь в этом роде, то деже рад, что у нас есть Центральное Управление Безопасности.

— А были еше такие, что могли передвигать предметы взглядом, — задумчиво произнес фермер. — Телекинез называется. Их нашли сразу после войны в Сибири. Слава Богу, советское ЦУБ не подкачало. Теперь о них никто и не вспоминает.

— А вот я помню, — возразил бизнесмен. — Я был тогда еще ребенком. Но все же помню, ведь это был первый див, о котором я услышал. Отец созвал всю семью и рассказал. Мы тогда еще заново отстраивали дом. В те дни ЦУБ обследовало каждого и ставило на руке клеймо. — Он гордо поднял худую узловатую руку. — Моему клейму пошел уже шестой десяток.

— Сейчас тоже осматривают младенцев, — поежилась официантка. — Во Фриско в этом месяце снова появился див. Первый за несколько лет. Полагали, что с ними покончено во всей округе, да не тут-то было.

— Во всяком случае, их становится все меньше и меньше, — вставил таксист. — Фриско ведь не слишком пострадал. Не как другие города — Детройт, например.

— В Детройте до сих пор каждый год рождается до пятнадцати тварей, — вставил юноша. — Там по всей округе зараженные пруды. А люди не обращают внимания на робовывески и все равно там купаются.

— А как он выглядел? — спросил коммивояжер. — Ну, тот, из Сан-Франциско?

Официантка развела руками:

— Да как обычно. Без ступней. Скрюченный. С большими глазами. Вместо ногтей — когти.

— Ночной тип, — определил коммивояжер.

— Его прятала мать, представляете?! Говорят, ему стукнуло три года. Она упросила местного врача подделать свидетельство ЦУБ. Докторишко оказался старым другом семьи, ну, вы понимаете.

Коммивояжер допил кока-колу и теперь рассеянно вертел в пальцах сигарету, прислушиваясь к затеянному им разговору. Юноша наклонился к девице и тараторил без умолку, пытаясь произвести впечатление своей эрудицией. Тощий фермер и бизнесмен, придвинув свои табуреты, вспоминали о тяготах жизни в конце войны и в годы до принятия первого Десятилетнего Плана Реконструкции. Таксист и двое рабочих травили байки.

Чтобы привлечь внимание официантки, коммивояжер кашлянул и изрек:

— Надо думать, тот урод из Фриско наделал и здесь немало шума. Это ведь совсем под боком.

— И не говорите, — согласилась официантка.

— Да, этот берег залива действительно не слишком пострадал, — гнул свое коммивояжер. — Уж здесь-то вы этих уродов отродясь не встречали, верно?

— Не встречала, — официантка принялась поспешно собирать со стойки грязную посуду. — Ни единого во всей округе, — заявила она и направилась на кухню.

— Так уж и ни единого? — удивленно переспросил коммивояжер. — Неужели по эту сторону залива не появлялось ни одного дива?

— Ни одного, — отрезала она и скрылась за дверью кухни. Ее голос прозвучал несколько хрипловато и натянуто, что заставило фермера умолкнуть и оглядеться.

Как занавес, опустилась тишина. Все угрюмо уставились в свои тарелки.

— Ни единого во всей округе, — громко и отчетливо произнес таксист, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вообще ни одного.

— Да-да, конечно, — закивал коммивояжер. — Я только…

— Безусловно, вы все поняли правильно, — заверил его рабочий.

Коммивояжер растерянно заморгал.

— Конечно, приятель, конечно, — он нервно шарил в карманах. Несколько монет покатились по полу, и он торопливо их подобрал. — Я не хотел никого обидеть.

Наступившую паузу нарушил юноша:

— А я слышал, — полным достоинства голосом начал он, — будто кто-то видел на ферме Джонсона…

— Заткнись, — не поворачивая головы, рявкнул бизнесмен.

Юнец вспыхнул и поник. Судорожно сглотнув, он уставился на свои руки.

Коммивояжер расплатился с официанткой.

— Не подскажете, по какой дороге я быстрее доберусь до Фриско? — спросил он.

Официантка демонстративно повернулась к нему спиной.

Люди у стойки делали вид, что полностью заняты едой. Их лица были прикованы к тарелкам.

Коммивояжер подхватил раздутый портфель, энергичным движением откинул москитную сетку у входа, вышел в слепящий полуденный зной и направился к припаркованному в нескольких метрах «Бьюику» модели семьдесят восьмого года. Одетый в голубую униформу дорожный полицейский стоял в тени навеса, поддерживая вялую беседу с молодой особой во влажном шелковом платье, облепившем ее тощее тело.

Прежде чем сесть в автомобиль, коммивояжер задержался и привлек внимание полицейского взмахом руки.

— Скажите, вы хорошо знаете округу?

Полицейский окинул беглым взглядом мятый костюм коммивояжера, галстук-бабочку, пропитанную потом сорочку. И, разумеется, заметил, что номерной знак был выдан в соседнем штате.

— А в чем, собственно, дело?

— Я разыскиваю ферму Джонсона. Мне необходимо встретиться с ним по поводу судебной тяжбы. — Зажав между пальцами маленькую белую карточку, коммивояжер подошел вплотную к полицейскому. — Я его поверенный, состою в нью-йоркском союзе адвокатов. Вы не могли бы объяснить, как туда добраться? А то я уже года два не бывал в здешних местах и основательно подзабыл дорогу.

* * *

Окинув взглядом безоблачное небо, Нат Джонсон отметил, что денек выдался на славу. Нат был гибким жилистым мужчиной с сильными руками и ничуть не поредевшими, несмотря на шестьдесят лет активной жизни, с металлическим отливом волосами. Одет он был в холщевые штаны и красную клетчатую рубаху.

Сжав желтыми зубами черенок трубки, он уселся на нижней ступеньке крыльца, чтобы понаблюдать за игрой детей. Мимо со смехом пронеслась Джин — ее пышные черные волосы развевались на ветру, под мокрой от пота футболкой угадывалась хорошо развитая грудь. Не так давно этой стройной остроглазой девчушке с длинными сильными ногами исполнилось шестнадцать. Вслед за ней пробежал белозубый темноволосый Дейв — очаровательный четырнадцатилетний парнишка. Дейв обогнал сестру и первым достиг начерченной на земле линии.

— Бросай! Я за тобой! — крикнул Дейв подбежавшей Джин.

— И ты что, надеешься попасть? — спросила Джин.

— Да уж не промажу, как ты в прошлый раз!

Джин уронила одну из подков, другую сжала обеими руками. Ее взгляд сосредоточился на дальнем колышке. Гибкое тело напряглось, спина выгнулась. Она плавно отвела ногу в сторону, прищурив левый глаз, тщательно прицелилась и умело метнула подкову. Подкова ударилась о дальний колышек, разок крутанулась на нем и, подняв клуб пыли, откатилась в сторону.

— Неплохо, — прокомментировал со своей ступеньки Нат Джонсон. — Но ты слишком напрягаешься. Постарайся расслабиться перед броском.

Девушка вновь прицелилась и метнула вторую подкову. Ната переполняла гордость за своих здоровых, красивых, почти взрослых детей, резвящихся под горячими лучами солнца. Если бы не старший сын — Крис, он мог бы считать себя счастливцем.

Крис, сложив на груди руки, стоял у крыльца. Он не принимал участия в игре, хотя наблюдал с самого начала. На его прекрасном лице читалось сдержанное любопытство и вместе с тем отрешенность. Казалось, он смотрит сквозь играющих, словно за сараем, нолем, ручьем и рядами кедров находится нечто, доступное лишь его взгляду.

— Давай сюда, Крис! — крикнула Джин, бегущая наперегонки с Дейвом к противоположному краю площадки. — Сыграй с нами!

Но играть Крис явно не собирался. Он никогда не играл с ними, не участвовал в общих делах, будь то сбор урожая, пение хором или работа по дому. Казалось, он живет в собственном мире, куда никто из них не допускался, — всего сторонящийся, равнодушный, неприступный. Лишь иногда в нем что-то срабатывало, он молниеносно преображался и на короткое время удостаивал этот мир своим вниманием.

* * *

Нат Джонсон выбил трубку о ступеньку, достал из кожаного кисета щепотку табака и, не отрывая глаз от старшего сына, вновь набил трубку. Внезапно Крис ожил и направился к игровой площадке. Ступал он чинно, скрестив руки на груди, как будто на время сошел с небес на грешную землю. Готовясь к броску, Джин не заметила его приближения.

— Гляди-ка, — вырвалось у Дейва от изумления. — Крис пришел!

Подойдя к сестре, Крис остановился и протянул руку — огромная величественная фигура с бесстрастным лицом. Джин неуверенно отдала ему подкову.

— Все-таки решил сыграть?

Крис не ответил. Его невероятно грациозное тело прогнулось назад и застыло. Едва уловимым взмахом руки он бросил подкову, и та, плавно пролетев над площадкой, ударилась о дальний колышек и с головокружительной быстротой завертелась вокруг него. Первоклассный бросок.

Дейв насупился.

— Ну, вот и проиграли!

— Крис, — удивленно спросила Джин — кто тебя научил?

Разумеется, Криса никто не учил играть в «подковки». Он просто понаблюдал полчаса, подошел и метнул. Всего один бросок — и игра закончена.

— Он никогда не ошибается, — пожаловался Дэйв.

Крис стоял с таким видом, словно разговор его не касался, — золотая статуя в обрамлении солнечных лучей. Золотые волосы и кожа, мягкий золотистый пушок на обнаженных руках и ногах…

Внезапно он напрягся.

Заметив в сыне перемену, Нат спросил:

— Что случилось?

Крис резко повернулся и приготовился бежать.

— Крис! — воскликнула Джин. — Что?..

Крис солнечным зайчиком метнулся через площадку, перемахнул изгородь, скрылся в сарае и выскочил с противоположной стороны. Когда он спускался к ручью, казалось, его фигура скользит над сухой травой. Золотая вспышка — и он пропал. Исчез. Растворился в окружающем пейзаже.

— Опять что-то увидел! — озабоченно вздохнула Джин.

Она встала в тень рядом с отцом. На ее шее и над верхней губой блестели капельки пота, футболка прилипла к телу.

— Он за кем-то погнался, — уверенно заявил подошедший Дейв.

Нат горестно покачал головой:

— Все может быть. Кто его разберет.

— Пойду скажу маме, чтоб не ставила для него тарелку, — сказала Джинн — Едва ли он вернется к обеду.

Ната Джонсона охватило смешанное чувство досады и гнева. Конечно, Крис не вернется. Ни к обеду, ни завтра, ни послезавтра. Одному Богу известно, на сколько он ушел. И куда. И почему.

— Я бы послал вас за ним вдогонку, будь от этого хоть какой-то прок, но… — Нат не договорил.

По грунтовой дороге к ферме приближался запыленный, знававший лучшие времена «бьюик». За баранкой сидел полный краснолицый мужчина в сером костюме. Лязгнув напоследок, автомобиль замер. Водитель заглушил мотор и приветливо помахал Джонсонам рукой.

* * *

— Добрый день. — Выбравшись из машины, краснолицый учтиво приподнял шляпу и направился к крыльцу. Был он средних лет, добродушный с виду. — Не могли бы вы мне помочь? — устало спросил он, утирая со лба пот.

— Что тебе нужно? И кто ты такой? — хрипло спросил Нат.

Краешком глаза он следил за берегом ручья и мысленно молил: «Господи, только бы не появился Крис!» Дыхание Джин участилось, в глазах затаился страх. Дейв побледнел, однако ему удалось сохранить на лице равнодушное выражение.

— Меня зовут Бейнс. Джордж Бейнс. — Толстяк протянул руку, но Джонсон сделал вид, что не заметил ее. — Наверняка вы обо мне слыхали. Мне принадлежит «Корпорация Мирного Развития». Это мы построили маленькие бомбоубежища на окраине города. Ну, те крошечные круглые домики. Вы их, конечно, видели, если хотя бы раз въезжали в город по главной дороге со стороны Лафайетта.

— Что тебе от нас нужно? — Джонсон с трудом унял дрожь в руках. Фамилию Бейнс он слышал впервые, хотя неоднократно видел постройки, о которых шла речь. Невозможно было не заметить огромное скопище безобразных цилиндров вдоль шоссе. Человек с такой внешностью, как у Бейнса, вполне мог оказаться их владельцем. Но что его привело сюда?

— Я приобрел небольшой участок земли в здешних краях, — объяснил Бейнс и зашуршал пачкой бумаг казенного вида. — Вот купчая, но будь я проклят, если не заблудится. — Улыбка на его лице выглядела вполне естественно. — Я знаю, участок где-то рядом, по эту сторону от главной автострады штата. Если верить клерку, оформлявшему документы, надо лишь перевалить через тот холм да проехать еще с милю. Сам-то я плоховато разбираюсь в топографии. Мне бы…

— Ты мог купить участок где угодно, но только не здесь! — перебил его Дейв. — Кругом только фермы, пустых земель нет.

— Точно, сынок, это ферма, — выпалил Бейнс. — Я купил ее для себя и для моей женушки. Мы бы хотели осесть где-нибудь поблизости. — Он сморщил вздернутый нос. — Разве не замечательная идея? Да вы не беспокойтесь, я не собираюсь строить здесь бомбоубежища. Хочу пожить на ферме. Старый дом, двадцать акров земли, колодец, да несколько дубов…

— Дай-ка взглянуть на купчую, — Дженсон выхватил бумаги, и пока Бейнс изумленно моргал, быстро просмотрел их. — Что ты там плетешь? Твой участок в пятидесяти милях отсюда.

— Пятьдесят миль! — Бейнс ошалело огляделся. — Кроме шуток, мистер? Но клерк уверял меня, что…

Джонсон встал. Он был значительно выше и крепче толстяка. По поводу пришельца у него возникли вполне определенные подозрения.

— А ну-ка, залезай в свой драндулет и проваливай подобру-поздорову. Мне плевать, что там у тебя на уме, но это моя земля, и ты сейчас же отсюда уберешься!

В огромном кулачище Джонсона зловеще сверкнула гладкая металлическая трубка.

Увидев ее, Бейнс судорожно сглотнул.

— Только без насилия, мистер, — он поспешно отступил. — Нельзя же быть таким вспыльчивым. Держите себя в руках.

Джонсон безмолвствовал. В ожидании отъезда толстяка он лишь крепче сжал ручку энергетического хлыста.

Но Бейнс не торопился.

— Послушайте, дружище, я часов пять не вылезал из машины, разыскивая этот чертов участок. Может, хоть в сортир позволите сходить?

Джонсон с подозрением оглядел непрошеного гостя. Постепенно подозрение сменилось презрением. Он пожал плечами.

— Дейв, проводи его в ванную.

— Спасибо. — Физиономия Бейнса расплылась в благодарной улыбке. — И, если вас не слишком затруднит, нельзя ли стаканчик воды? Я с удовольствием заплачу. — Он понимающе хихикнул. — Похоже, с городскими у вас старые счеты?

— О, господи, — вздохнул Джонсон, когда толстяк проследовал за его сыном в дом.

— Па, — прошептала Джин. — Па, ты думаешь, он…

Нат обнял дрожащую дочь.

— Держись молодцом. Он скоро уберется.

— Стоит здесь появиться служащему водопроводной компании, сборщику налогов, бродяге или ребенку, словом, кому угодно, у меня начинает ныть вот здесь, — она ткнула себя под левую грудь. — Вот уже тринадцать лет. Сколько это будет продолжаться?

* * *

Человек, назвавшийся Бейнсом, вышел из ванной комнаты. Дейв Джонсон с каменным выражением лица застыл у двери.

— Благодарю, сынок, — выдохнул Бейнс. — А теперь не подскажешь, где бы мне разжиться стаканчиком холодной воды? — В предвкушении удовольствия он звучно причмокнул пухлыми губами. — Покрутился бы ты с мое по этому захолустью в поисках груды хлама, которую чиновник почему-то нарек недвижимым имуществом, ты бы…

Не дожидаясь конца тирады, младший Джонсон направился в кухню.

— Ма, этот человек хочет пить. Отец велел дать ему воды.

Из-за спины Дейва Бейнс успел рассмотреть хозяйку дома — миниатюрную седовласую женщину с увядшим лицом. Она поспешно двинулась со стаканом в руке к водопроводному крану, а Бейнс засеменил в сторону прихожей. Пробегая через спальню, он распахнул дверь чулана, затем заспешил назад, свернул в гостиную, миновал столовую и оказался в другой спальне. За считанные секунды он обежал весь дом.

Он выпрыгнул в окно. Задний двор. Изъеденный ржавчиной кузов грузовика. Вход в подземное бомбоубежище. Груда пустых жестяных банок. Копающиеся в земле цыплята. Спящая под навесом собака. Две лысые автомобильные покрышки.

Он отыскал дверь во двор, бесшумно отворил ее и вышел. Ни души. Покосившийся деревянный сарай, за ним лишь кедры и ручей. Ничего примечательного.

Бейнс крадучись двинулся вокруг дома. По его расчетам, у него осталось секунд тридцать. Предусмотрительно оставленная закрытой дверь в ванную наведет парнишку на мысль, что Бейнс вернулся туда. Он заглянул через окно в дом и увидел большой чулан, набитый старой одеждой, кипами журналов и коробками.

Он повернулся и отправился назад.

Мрачная фигура Ната Джонсона преградила ему путь.

— Ну что ж, Бейнс. Видит Бог, ты сам напросился.

Полыхнула розовая вспышка. У Бейнса потемнело в глазах. Он проворно отскочил в сторону, судорожно шаря в боковом кармане пиджака. Край вспышки все же зацепил Бейнса, и он чуть не упал, сраженный ослепительным ударом. Защитный костюм вобрал и разрядил энергию вспышки, но лицо оставалось незащищенным. Несколько долгих секунд, сприпя от боли зубами, он дергался, подобно управляемой неумелой рукой марионетке. Наконец, тьма отступила. Бейнс ухитрился достать собственный энергетический хлыст и направил его на Джонсона, беззащитного в своей фермерской одежде.

— Ты арестован! — рявкнул Бейнс. — Брось оружие и подними руки. И зови свое семейство.

Рука Джонсона задрожала, одеревеневшие пальцы выпустили трубку.

— Так ты жив, — запинаясь выдавил он. — Значит, ты…

Появились Дейв и Джин.

— Отец!

— Подойдите сюда! — приказал Бейнс. — Где ваша мать?

Ошеломленный Дейв кивнул в сторону дома.

— Приведите ее!

— Так ты из ЦУБ, — прошептал Нат Джонсон.

Бейнс не ответил. Он ковырял пальцем в складке между двумя подбородками. Наконец, отковырнув микрофон, он сунул его в карман. Со стороны дороги послышался быстро нарастающий рокот моторов, и вскоре две черные каплевидные машины замерли возле дома. Из них выскочили люди, облаченные в серо-зеленую форму войск Государственной Гражданской Полиции. Небо заполнили рои черных точек, похожих на безобразных мух. Мухи исторгли из себя тучи людей и тюки со снаряжением, которые, затмив свет солнца, медленно поплыли к земле.

— Его здесь нет, — сообщил Бейнс подбежавшему человеку. — Улизнул. Радируй в Центр Уиздому.

— Мы блокировали весь этот сектор.

Бейнс повернулся к Нату Джонсону, замершему в оцепенении рядом с детьми.

— Как он узнал о нашем появлении?

— Почем мне знать, — невнятно пробормотал Джонсон. — Он… знал, и все тут.

— Телепатия?

— Понятия не имею.

Бейнс пожал плечами.

— Мы это скоро выясним. Район оцеплен. Ему не проскочить, что бы он там ни умел.

— Что вы с ним сделаете, когда… если схватите? — с трудом выдавила Джин.

— Изучим его.

— А затем убьете?

— Это зависит от результатов лабораторных исследований. Если бы вы предоставили мне больше информации, я бы смог дать более точный прогноз.

— Нам нечего тебе сказать. Мы и сами ничего о нем не знаем. — От отчаяния голос девушки поднялся до визга. — Он не разговаривает.

Бейнс вздрогнул.

— Что?

— Он не разговаривает. Он никогда не говорит с нами. Никогда.

— Сколько ж ему лет?

— Восемнадцать.

— И все восемнадцать лет он не общается с вами? — Бейнс в очередной раз вспотел. — И даже не пытался вступить с вами в контакт? Скажем, с помощью жестов? Или мимики?

— Он… не от мира сего. Он ест с нами. Иногда играет или сидит вместе с нами. Временами уходит на несколько дней, и мы не знаем, куда и зачем. Спит он в сарае, один.

— Скажи, а твой брат действительно золотого цвета?

— Да. И кожа, и глаза, и волосы. Весь с головы до пят.

— А он крупный? Хорошо сложен?

Девушка ответила не сразу. Скрываемые годами чувства вдруг отразились на ее лице, щеки залил румянец.

— Он неправдоподобно прекрасен. Бог, сошедший на землю. — Ее губы дрогнули. — Но вам его нипочем не найти. Он умеет такое, что вам и не снилось.

— Полагаешь, мы его не возьмем? — Бейнс нахмурился. — Оглянись. Войска все прибывают. Скоро ты убедишься, что от Управления не скроешься. У нас было достаточно времени, чтобы отработать все тонкости. Если он ускользнет, это будет первый случай за…

Бейнс не договорил. К ним быстро приближались три человека. Двое были одеты в грязно-зеленую форму войск Гражданской Полиции. Между ними возвышалась гибкая, слегка светящаяся фигура.

— Крис! — вырвалось у Джин.

— Мы взяли его, — отрапортовал старший по званию полицейский.

Бейнс бессознательно поглаживал большим пальцем ручку энергетического хлыста.

— Где? Как?

— Он сам сдался, — в голосе полицейского слышался благоговейный страх. — Вышел к нам добровольно. Вы только полюбуйтесь на него! Толком и не разберешь, человек перед тобой или металлическая статуя. Или какой-нибудь древний бог!

Золотой человек на мгновение остановился рядом с Джин, затем неторопливо повернулся и взглянул Бейнсу в глаза.

— Крис! — воскликнула Джин. — Зачем ты вернулся?!

Та же мысль не давала покоя и Бейнсу. Он отогнал ее прочь — на время.

— Самолет готов?

— Можем взлетать в любую минуту.

— Замечательно, — бросил на ходу Бейнс. — Поторапливайтесь. Я хочу как можно быстрее доставить нашего клиента в Центр.

Приостановившись, он еще раз пристально оглядел юношу, невозмутимо стоящего между полицейскими. Казалось, радом с ним два крепких молодых парня сморщились, стали неуклюжими и уродливыми. Превратились в карликов…

Что там говорила девчонка? «Сошедший на землю бог». Бейнс сплюнул.

— Не спускайте с него глаз. Возможно, он опасен. Мы впервые сталкиваемся с подобным видом. Неизвестно, что он выкинет.

* * *

Не считая неподвижной человеческой фигуры, камера была совершенно пуста. Четыре голые стены, пол, потолок. В верхней части по одной из стен прорезана узкая щель, служащая смотровым окном. Сквозь нее просматривался каждый уголок залитой ярким белым светом камеры.

Человек сидел на полу, слегка наклонившись вперед и переплетя руки. Лицо его было бесстрастно, взгляд прикован к полу. Он сидел так четыре часа с тех пор, как захлопнулись массивные двери камеры, щелкнули замки, и расторопные техники заняли свои места перед смотровым окном.

— Итак, что вы успели выяснить? — спросил Бейнс.

Уиздом кисло хмыкнул.

— Немногое. Если не раскусим этого красавца в ближайшие сорок восемь часов, придется его ликвидировать. Излишний риск не оправдан.

— Никак не придешь в себя после операции в Тунисе? — скривил губы Бейнс.

Этот случай сотрудники ЦУБ забудут не скоро. Три года назад в руинах заброшенного города на севере Африки обнаружили очередной вид див. Как выяснили впоследствии, их колония насчитывала всего лишь десять особей. Их метод выживания был чрезвычайно прост: они убивали и поедали другие жизненные формы, затем, приняв облик съеденных существ, занимали их жизненное пространство. Называли они себя хамелеонами. Их ликвидация обошлась недешево — только Управление потеряло в той злополучной операции шестьдесят два эксперта высшей квалификации.

— Каковы предварительные заключения?

— Наш подопечный — крепкий орешек. Единственный в своем роде. — Уиздом кивнул на груду магнитофонных кассет. — Вот полный отчет, все, что нам удалось выжать из семейства Джонсонов. В психологическом отделе им промыли мозги, и мы отправили их домой. В голове не укладывается — восемнадцать лет, и ни единой попытки вступить в контакт даже с ближайшими родственниками. Ну, что еще? Физически он полностью сформировался. Зрелость наступила приблизительно к тринадцати годам, жизненный цикл явно короче нашего. Но я никак не могу понять, зачем ему такая пышная шевелюра? И еще этот дурацкий золотистый пушок, покрывающий все тело?

— А что у него с ритмами мозга?

— Мы, разумеется просканировали его мозг, но результаты анализа еще не обработаны. Крутимся тут, понимаешь ли, как заведенные, а он сидит себе и в ус не дует! — Уиздсм ткнул пальцем в сторону окна. — Если судить по той легкости, с какой удалось его взять, он вроде бы не должен блистать особыми талантами. Но все же хотелось бы узнать о нем побольше, прежде чем мы ею уничтожим.

— А может, все же сохраним ему жизнь до выяснения всех его дарований?

— Уложимся мы или нет, он будет ликвидирован через сорок восемь часов, — угрюмо повторил Уиздом. — Лично мне он действует ка нервы. От одного его вида меня в дрожь бросает.

Уиздом — рыжеволосый, широкий в кости, с крупными чертами лица, массивной грудной клеткой и холодными проницательным взглядом — нервно жевал кончик сигары. Последние семь лет Эд Уиздом исполнял обязанности директора североамериканского отделения ЦУБ. Сейчас ему явно было не по себе. Крошечные, стального цвета глазки беспокойно бегали, обычно басстрастное лицо слегка подергивалось.

— Ты думаешь — это оно? — медленно произнес Бейнс.

— Я всегда так думаю, — отрезал Уиздом. — Всякий раз я обязан предполагать самое худшее.

— Я имею в виду, что…

— Мне прекрасно известно, что ты имеешь в виду. — Уиздом непрерывно вышагивал среди заваленных оборудованием лабораторных столов, мечущихся техников и стрекочущих компьютеров. — Это существо умудрилось прожить в своей семье, а они так и не поняли его. Они знают, что он может делать, но даже не представляют — как.

— Так что, в конце концов, он может?

— Он заранее предугадывает события.

— Как это?

Уиздом выхватил из-за пояса и швырнул на стол энергетический хлыст.

— Сейчас увидишь. — Уиздом подал знак одному из техников, и закрывающий смотровое окно прозрачный шит скользнул на несколько дюймов в сторону. — Застрели его!

Бейнс недоумевающе мигнул:

— Но ты же сам сказал — через сорок восемь часов.

Уиздом выругался, схватил трубку и, почти не целясь, выстрелил в спину неподвижно сидящему человеку.

В центре камеры ослепительно вспыхнул и разлетелся облаком серого пепла розовый шар.

— О, господи! выдохнул Бейнс — Ты…

Он не договорил. Золотой фигуры не было на прежнем месте. В тот миг, когда Уиздом нажал на спуск, человек с невероятным проворством вскочил на ноги и отпрыгнул в угол камеры. Сейчас он возвращался, сохраняя на лице обычное равнодушное выражение.

— Это уже пятая попытка. — признался Уиздом. — В последний раз я и Джеймисон выстрелили одновременно Оба промазали. Похоже, он точно знает, куда будет сделан выстрел. И куда он придется.

Бейнс и Уиздом переглянулись. У обоих возникла одна и та же мысль.

— Но даже чтение мыслей не могло подсказать ему, куда ты выстрелишь, — размышлял вслух Бейнс. — Когда — возможно. Но не куда. Сам-то ты смог бы заранее определить, куда попадешь?

— Разумеется, нет. Стрелял я почти наугад. — Уиздом наморщил лоб. — Постой, постой. Вот именно — наугад. Надо провести такой эксперимент. — Он поманил ближайшего техника, — Срочно пригласите сюда команду конструкторов. — Он схватил карандаш и принялся что-то набрасывать на подвернувшемся под руку листе бумаги.

* * *

Пока изготовляли стенд для предстоящего эксперимента, Бейнс позвонил невесте и договорился о встрече.

На скоростном лифте Бейнс спустился на первый этаж центрального корпуса североамериканского отделения ЦУБ. В главном вестибюле, как всегда, кипела жизнь: беспорядочно сновали курьеры, из столовой по своим многочисленным лабораториям расходились оживленные техники, отделение вооруженных охранников под командованием бравого сержанта, чеканя шаг, следовало на развод, рядом с катящимся к грузовому лифту робопогрузчиком семенил оператор.

Но даже в этой толчее Бейнс сразу отыскал глазами невесту — высокую голубоглазую блондинку. В свои неполные тридцать Анита Феррисон выглядела весьма привлекательно. Чувствовалось, что своей внешности она уделяет немало времени. На ней были строгое платье и накидка из отливающей металлом ткани с черными и красными полосами на плече — эмблемой сотрудника класса «А». Анита вот уже год возглавляла отдел семантики.

Подойдя к невесте, Бейнс небрежно коснулся ее щеки губами.

— Как продвигается работа? — поинтересовалась она. — Надеюсь, на этот раз что-нибудь интересное?

— В общем, да.

Бейнс взял невесту под руку и провел через вестибюль в глубину слабо освещенного бара. Мягко звучала одобренная компьютерным Цензором мелодия. В полумраке от стола к столу скользили безмолвные робоофицианты.

Пока Анита потягивала заказанный ею «Том Коллинз», Бейнс вкратце поведал о последней операции.

— А может, он создает вокруг себя поле, отклоняющее энергетические лучи? — медленно спросила Анита. — Ведь был же такой вид, способный изгибать пространство усилием воли.

— Психокинез? — Бейнс беспокойно забарабанил костяшками пальцев по столу. — Сомнительно. Этот может предугадать, а не управлять. Он не в состоянии остановить или искривить луч, но может заранее отойти в сторону.

— А спорим на двадцать долларов, что он не предскажет, когда же ты, наконец, на мне женишься!

Бейнс сейчас не был расположен к шуткам.

— Случай серьезный. Вот уже более полувека, как мы успешно боремся с этими тварями. Срок вроде немалый. За это время сотрудники ЦУБ обнаружили и обезвредили восемьдесят семь видов див — настоящих мутантов, способных размножаться и представляющих угрозу для человечества. Я уже не говорю о десятках тысяч всевозможных «пустышек» — тварях без рук, без ног, с лишними конечностями, с ластами вместо ступней и перепонками между пальцами рук, с тремя глазами или вовсе без глаз… И вот теперь, похоже, мы столкнулись с представителем нового, восемьдесят восьмого, вида. Пока все шло благополучно, но этот…

— Что ж в нем такого особенного?

— Во-первых, восемнадцати лет от роду. Само по себе неслыханно, чтобы родственникам удавалось прятать дива так долго.

— Но в денверской колонии встречались женщины и постарше. Ну, помнишь, те, с…

— Они содержались в правительственном лагере. Кому-то из высших чинов, видишь ли, взбрела в голову идея разводить их для дальнейшего использования в промышленности, вот нам и пришлось в течение ряда лет воздерживаться от их уничтожения. Но Крис Джонсон — совсем другое дело. Те твари в Денвере постоянно находились под нашим неусыпным наблюдением, тогда как он жил и развивался совершенно самостоятельно.

— Мне кажется, не стоит рассматривать каждый новый вид див, как скрытую угрозу для человечества. Возможно, он безвреден или даже полезен. Думал же кто-то, что можно использовать тех женщин в общественно-полезном труде. Может быть, и у него есть что-то, что будет способствовать развитию нашей цивилизации?

— О чем ты говоришь? Какой цивилизации? Он же не человек. Помнишь старый анекдот: операция прошла успешно, но пациент, к сожалению, скончался? Если мы попытаемся использовать мутантов себе во благо, то им, а не нам будет принадлежать Земля. И не обольщайся, мы не сможем посадить их на цепь и заставить служить себе. Если они действительно превосходят хомо сапиенс, то в скором времени вытеснят нас.

— Иными словами, мы легко распознаем хомо супериор. Это будет вид. который мы не сможем устранить.

— Вот именно.

— И, столкнувшись с очередным мутантом, ты всякий раз опасаешься, что перед тобой хомо супериор. Но это глупо. Откуда тебе известно, что он не хомо спецификус? Всего лишь хомо с некоторыми отклонениями, полезными для нас. Чтобы выяснить это, приходится истреблять новый вид. А вдруг он обернется для человека невосполнимой потерей.

— Неандертальцы наверняка так же думали о кроманьонцах. Подумаешь, умеют мыслить символами и придавать более законченную форму кускам кремня. — Разговор явно задел Бейнса за живое. — Эта же тварь отличается от нас гораздо значительнее, чем неандертальцы от кроманьонцев. Он может предугадывать будущее. Надо полагать, это и помогало ему так долго скрываться. Он управляется с любой ситуацией гораздо лучше, чем мы. Поставь себя на его место: ты в совершенно пустой камере, и по тебе ведется прицельная стрельба. Смогла бы ты остаться в живых? В определенном смысле он достиг максимальной приспособляемости к окружающей среде. Если он и впредь не ошибется, то…

Его перебил укрепленный на стене громкоговоритель:

— Мистер Бейнс, немедленно пройдите в лабораторию номер три.

Бейнс резко отодвинул стул и встал.

— Если хочешь, пойдем со мной. Полюбуешься нашим новым приобретением.

* * *

Посмотреть на необычный эксперимент собралось более десятка служащих ЦУБ высшего ранга. Солидные седовласые мужи окружили и внимательно слушали тощего юношу в белой сорочке с закатанными рукавами. Юноша объяснял принцип действия сложного сооружения из металла и пластика, установленного посередине обзорной платформы. Устройство представляло собой опутанный разноцветными проводами куб с многочисленными прорезями и выступами.

— Для него это будет первым настоящим испытанием, — отрывисто вешал юноша. — Стенд позволяет вести стрельбу совершенно случайным образом. По крайней мере, настолько случайным, насколько это возможно при современном уровне развития науки и техники. Использование новейших технологий позволило…

— Так как же все-таки действует эта штука? — перебил оратора Бейнс.

— Как видите, наша установка снабжена десятью орудиями, — юноша вытащил из нагрудного кармана карандаш и указал им на торчащие из куба металлические трубки. — Ствол каждого орудия может перемещаться в двух перпендикулярных плоскостях и приводится в движение автономной гидросистемой. Помимо гидронасосов и гидромоторов, в корпусе установки находится генератор случайных чисел. Он выполнен на отдельной печатной плате и соединен с устройством ввода компьютера. — Не переставая тараторить, молодой человек тыкал заменившим ему указку карандашом в различные части конструкции, при этом его физиономия прямо-таки сияла от гордости за свое детище. — Руководствуясь только случайными величинами, компьютер управляет наведением орудий и отдает команды на открытие и прекращение стрельбы, опять же отдельно для каждого орудия.

— А никому не известно, когда и в каком направлении будут палить ваши пушки? — спросила Анита.

— Абсолютно никому, — юноша расплылся в самодовольной улыбке.

— Что нам, собственно, и требовалось, — удовлетворенно потер руки Уиздом. — Чтение мыслей ему не поможет, во всяком случае, на этот раз.

Пока техники монтировали установку, Анита прильнула к смотровой щели.

— Это он?

— Что-то не так? — в притворном удивлении поднял брови Бейнс.

У Аниты пылали щеки.

— Я полагала, что он… так же безобразен, как и все остальные. О, господи, да он прекрасен! Будто золотая статуя! Божество!

Бейнс рассмеялся.

— Опомнись, Анита, ему только восемнадцать! Он слишком молод для тебя.

Женщина у окна пропустила насмешку мимо ушей.

— Ты только взгляни на него. Восемнадцать? Ни за что бы не поверила.

Посреди камеры, на полу, в позе созерцания сидел Крис Джонсон: голова слегка наклонена, руки сложены на груди, ноги поджаты под себя. В мертвенном искусственном свете его мощное тело переливалось всеми оттенками золота.

— Разве не занятный экземплярчик? — пробормотал Уиздом. — Ну да ладно, пора начинать.

— Вы собираетесь его убить?

— Во всяком случае, попытаемся.

— Но он же… — закончить фразу она осмелилась не сразу. — Он же не монстр. Он не похож на прочих безобразных тварей с двумя головами или фасетчатыми глазами насекомых. Или на тех мерзких созданий из Туниса.

— Ну и что с того? Что прикажешь с ним делать?

— Не знаю. Но нельзя же так просто его убить. Это бесчеловечно!

Механизмы куба ожили. Стволы дернулись и беззвучно заняли исходные позиции. Три ствола втянулись в корпус установки, остальные полностью выдвинулись. Безо всякого предупреждения был открыт огонь.

Веером разлетелись энергетические лучи, превратив камеру в огненный ад. И в этом аду, среди яростных вихрей пламени, заметался золотой человек. Он легко, словно виртуозный танцор, двигался между кинжалами розового огня. Вскоре клубящиеся облака пепла скрыли его от глаз наблюдателей.

— Прекратите! — взмолилась Анита. — Ради Бога, остановитесь, вы убьете его!

Немного помедлив, Уиздом кивнул операторам. Их ловкие пальцы забегали по клавишам пульта управления, движение стволов замедлилось и прекратилось. В наступившей тишине, пронзительно щелкнув, заработало вытяжное устройство. Когда плотная завеса дыма рассосалась, перед прильнувшими к смотровому окну людьми предстал опаленный, покрытый сажей, но живой и невредимый Крис Джонсон.

— Нет, — заключил Уиздом, — телепатия здесь ни при чем.

* * *

Собравшиеся переглянулись.

— Что же тогда? — прошептала Анита. Ее била дрожь, лицо побледнело, голубые глаза округлились.

— Он может предугадывать, — предположил Уиздом.

— Не обольщайся, — пробормотал Бейнс. — Он не предугадывает.

— Конечно, он не предугадывает, а все знает наперед, — неохотно кивнул Уиздом. — Он предвидел каждый удар. Интересно, способен ли он вообще ошибаться?

— Но мы же схватили его, — напомнил Бейнс.

— Ты говорил, он сдался добровольно. Вышел после того, как район был полностью оцеплен.

Бейнс вздрогнул.

— Да, после.

— Вот ты и ответил. Он не мог вырваться, потому и вернулся. — Уиздом криво усмехнулся. — Должно быть, оцепление, в самом деле, было безупречным. И он, конечно, знал об этом.

— Если бы имелась хоть малейшая брешь, — буркнул Бейнс. — он бы знал… и проскочил.

Уиздом отдал приказ группе вооруженных охранников:

— Отправьте его в камеру быстрой смерти!

— Вы не посмеете!.. — вскрикнула Анита.

— Он слишком опередил нас в развитии. Нам за ним не угнаться. — Глаза Уиздома горели. — Мы можем лишь предполагать, что нас ждет в будущем. Он знает. Но сомневаюсь, что это знание принесет ему ощутимую пользу в газовой камере. — Он нетерпеливо махнул охранникам — Разложите его на составные части. Да пошевеливайтесь!

— Вопрос лишь в том, сумеем ли мы разделаться с ним, — задумчиво произнес Бейнс.

Охранники заняли исходную позицию перед дверью камеры. Двигались они четко и слаженно, как единый, хорошо отрегулированный механизм. У каждого за плечами были годы интенсивных тренировок и работы в ЦУБ. С контрольного поста поступила команда отпереть замки. Дверь распахнулась. Держа наготове энергетические хлысты, два охранники осторожно вошли внутрь.

Крис неподвижно стоял спиной к открывшемуся проходу. Передние охранники разошлись в стороны, пропуская остальных. Затем…

Анита вскрикнула. Уиздом выругался. Золотой человек стремительно развернулся, пронесся сквозь тройной ряд солдат и выскочил в коридор.

— Пристрелите его! — закричал Бейнс.

Оторопевшие охранники мгновенно пришли в себя. Коридор озарили вспышки выстрелов, но человек бежал, искусно лавируя между ними.

— Бесполезно, — спокойно сказал Уиздом, — в него невозможно попасть. — Он принялся вводить какие-то команды в главный компьютер Управления. — Будем надеяться, это поможет.

— Что… — начал Бейнс, но не договорил.

В эту секунду беглец ринулся прямо на него. Бейнс отпрянул в сторону. На мгновение бесстрастное золотое лицо оказалось прямо перед ним, затем человек пронесся мимо и скрылся за поворотом коридора. Беспорядочно стреляя, за ним устремились охранники. В недрах здания загрохотали крупнокалиберные винтовки, защелками дверные замки.

— О, господи, — выдохнул Бейнс. — А кроме как бегать, он еще что-нибудь умеет?

— Я распорядился перекрыть все выходы, — сообщил Уиздом. — Он где-то в здании, но наружу ему не выбраться.

— Если осталась хоть одна лазейка, он уже знает о ней, — предупредила Анита.

— Все учтено. Один раз мы его взяли, возьмем и сейчас.

Появился робопосыльный и, учтиво поклонившись, вручил Уиздому пакет.

— Заключение аналитического отдела, сэр.

Уиздом торопливо вскрыл пакет.

— Сейчас мы узнаем, как он мыслит. — Продолжая говорить, он развернул ленту и пробежал текст глазами. — Не исключено, что у него есть своя ахиллесова пята. Он всегда лишь предвидит будущее, но не способен его менять. Если впереди только смерть, ему не спа…

Уиздом умолк на полуслове. Немного поколебавшись, протянул ленту Бейнсу.

— Спущусь в бар, мне необходимо слегка взбодриться, — губы Уиздома дрожали. — остается лишь надеяться, что не эта чертова раса придет нам на смену.

— Ну, что там? — Анита нетерпеливо заглянула Бейнсу через плечо. — Как он мыслит?

— Никак, — ответил Бейнс, возвращая ленту шефу. — У него полностью отсутствуют фронтальные доли мозга. Он не человек и не мыслит символами. Он животное.

— Да, — подтвердил Уиздом. — Всего лишь животное с единственной хорошо развитой способностью. Не сверхчеловек, да и не человек вовсе.

* * *

По многочисленным коридорам и комнатам здания Центрального Управления Безопасности сновали охранники, звякало оружие, хлопали двери. Прибыло подкрепление из состава сил Гражданской Полиции. Одно за другим помещения Управления осматривались и опечатывались. Рано или поздно Крис Джонсон будет обнаружен и загнан в угол.

— Мы всегда боялись появления мутанта, превосходящего нас в интеллектуальном развитии, — задумчиво проговорил Бейнс. — Дива, который будет настолько умнее нас, насколько мы умнее орангутангов. Этакого телепата с большущим выпуклым черепом и более совершенной семантической системой. Урода, с нашей точки зрения, но все же человеческого существа.

Анита, наконец, завладела отчетом и, присев за ближайший стол, внимательно изучала его.

— Он действует, руководствуясь лишь рефлексами. — поразилась она. — Только рефлексы, и ничего более… Как у льва. Золотого льва. — Анита отодвинула ленту. — Сравнение явно пришлось ей по душе. — Львиный бог, — нараспев произнесла она.

— Зверь, — резко поправил Уиздом. — Светловолосый зверь.

— Он быстро бегает, и только. — сказал Бейнс. — Не пользуется орудиями или инструментами и не способен ничего создать. Ждет благоприятного стечения обстоятельств, а затем несется, как угорелый.

— Такое разве что в кошмарном сне привидится, — мясистое лицо Уиздома посерело, руки тряслись, он выглядел сильно постаревшим. — Быть вытесненными животными. Бессловесными тварями, способными лишь бегать и прятаться. — Он презрительно сплюнул. — А мы-то гадали, почему Джонсены не могли с ним общаться. Да просто он разговаривает и мыслит не лучше собаки.

— Получается, что он неразумное существо, — сухо заключил Бейнс. — В таком случае, мы последние представители своего вида… вроде динозавров. Мы далеко зашли в развитии, быть может, даже слишком далеко. Теперь мы много знаем… много думаем… но уже не способны действовать.

— Обилие знаний парализует. — Анита вздохнула. — Но…

— Единственная способность этой твари оказалась куда эффективнее всех наших знаний. Мы помним прошедшие события, опираемся на них в каждодневной жизни. Используя многовековой опыт человечества, мы можем лишь гадать о том, что нас ждет.

— Да, Крис Джонсон не гадает, — подхватила мысль Бейнса Анита.

— Он заглядывает вперед. Видит, что произойдет в будущем. Не исключено, что он вовсе не воспринимает свои видения, как будущее.

— Конечно, — задумчиво проговорила Анита, — для него существует только настоящее. Расширенный вариант настоящего, простирающегося во времени вперед, а не назад. Для нас определенно только прошлое. Для него — будущее. Он, скорее всего, не помнит прошлого.

— Можно предположить, что в ходе эволюции у таких, как он, расширится способность предвидения, — размышлял Бейнс вслух. — Вместо ближайших десяти минут — тридцать. Потом — час. Год. Постепенно они смогут воспринимать разом всю свою жизнь. Мир застынет для них. В нем не будет места ни изменениям, ни неопределенностям! Им нечего будет бояться. Все заранее предопределено!

— И когда придет смерть, они спокойно примут ее, — добавила Анита. — К чему бороться, если все уже произошло?

— Уже произошло, — эхом отозвался Бейнс. — О, господи! Это же просто, как колумбово яйцо. Чтобы выжить в неблагоприятной обстановке, вовсе не обязательно быть сверхчеловеком, достаточно оказаться лучше других приспособленным к окружающей среде. Если, допустим, произойдет новый Всемирный Потоп, выживут только рыбы. Если наступит очередной ледниковый период, — возможно, останутся одни полярные медведи. Теперь все стало на свои места. Когда открыли дверь, он уже точно знал, где стоит каждый охранник. Что и говорить, великолепная способность, но разум тут ни при чем. Просто-напросто он наделен дополнительным чувством восприятия окружающего мира.

— Но если все выходы перекрыты, он поймет, что ему не проскочить, — повторил Уиздом. — Сдался же он однажды — сдастся опять. — Он тряхнул головой. — Кто бы мог предположить, нас вытеснят животные! Без речи. Без орудий труда.

— Ему все это ни к чему. — Бейнс взглянул на часы. — Уже за полночь. Здание полностью блокировано?

— Ему не уйти, — заверил Уиздом. — Правда, и нам придется торчать здесь всю ночь, или, по крайней мере, пока не изловят этого ублюдка.

— Я беспокоюсь о невесте, — Бейнс кивнул на Аниту. — Я ее сюда заманил, а ей к семи утра надо быть в отделе семантики.

Уиздом пожал плечами.

— Я ей не указ. Она вольна уйти в любую минуту.

— Я остаюсь, — решила Анита. — Хочу присутствовать при… при том, как его обезвредят. Посплю где-нибудь здесь. — Поколебавшись, она все же спросила: — Уиздом, а может, все-таки не стоит его убивать? Если он всего лишь животное, не могли бы мы содержать его…

— Что? Посадить его в клетку?! — возмутился Уиздом. — Выставить в зоосаде?! Не мели чепухи! В ближайшие часы он будет уничтожен.

* * *

В темноте складского помещения, скорчившись, сидел огромный человек. Со всех сторон его окружали уложенные аккуратными рядами ящики и коробки. Тишина и безлюдье.

Но вдруг сюда врываются солдаты, заглядывают в каждый уголок. Он ясно и отчетливо видит подкрадывающихся к нему людей в грязно-зеленой форме, остекленевшие от жажды убийства глаза, несущие смерть отверстия в стволах винтовок…

Видение было одним из многих, но по времени было ближе остальных. Он мог легко избежать встречи с вооруженными людьми. Достаточно выскользнуть из кладовой до их появления.

Золотой человек неторопливо поднялся на ноги, прошел вдоль рядов ящиков и уверенно распахнул дверь. Коридор был пуст. Он покинул свое убежище, пересек тускло освещенный холл, вошел в лифт. Через пять минут один из пробегающих мимо охранников заглянет сюда, но не обнаружит здесь ничего подозрительного. Человек нажал кнопку и поднялся на следующий этаж.

* * *

Он вышел в коридор, отправив пустую кабину на прежнее место. Никого. Это его не удивило. Ничто не могло его удивить. Для него не существовало случайностей. Пространственное расположение людей и предметов в ближайшем будущем четко определено, точно так же, как и положение его собственного тела. Неизвестным оставалось лишь то, что уже произошло.

Человек подошел к небольшому продовольственному складу. Склад только что осмотрели, и прежде чем здесь вновь появятся охранники, пройдет не менее получаса. Он в этом не сомневался, он видел наперед. В его распоряжении было достаточно времени, чтобы ознакомиться с бесчисленными вариантами будущего.

Человек уселся на пол тесной комнаты. Перед ним длинной вереницей развернулись события, которые могут произойти в ближайшие полчаса. Все объекты — люди, роботы, предметы обстановки — были жестко зафиксированы. Пешки на огромной шахматной доске, по которой двигался только он — сторонний наблюдатель, видевший грядущее так же ясно, как пол у себя под ногами.

Он сосредоточился на одной из сцен. Перед ним был выход из здания, перегороженный цепью охранников. Пути наружу нет. Из ниши рядом с дверью он видел звезды, ночные огни, проносящиеся по улице автомобили, случайных прохожих…

В следующей картине он увидел себя у другого выхода. Не прорваться. Следующая сцена — прохода нет. Еще одна. Все тот же результат. Количество золотых фигур, появляющихся перед его мысленным взором, непрерывно увеличивалось по мере того, как один за другим он исследовал новые участки пространства. И везде выход был перекрыт.

В одной из сцен он увидел себя лежащим на полу, обгоревшим и мертвым. Так закончилась попытка проскочить через заслон на улицу.

Но видение было расплывчатым и туманным. Мертвая золотая фигура у выхода имела к нему весьма отдаленное отношение. Конечно, это был он, но далеко ушедший в сторону. Он сам, с которым ему никогда не придется встретиться. Он тут же позабыл об увиденном и продолжил просмотр.

Окружающие его миллиарды вариантов будущего казались замысловатым лабиринтом, паутиной, которую он распутывал. Он будто бы заглядывал под приподнятую крышу кукольного домика, состоящего из бесчисленного множества комнат. В каждой комнате — своя мебель, свои неподвижные куклы. Его внимание привлек един из вариантов грядущего. В комнате у платформы — двое мужчин и женщина. Новая комната — те же мужчины и женщина, но расположенные иным образом. И снова они. И снова. Довольно часто рядом с ними появлялся он сам. Пьеса постоянно переигрывалась, актеры и декорации переставлялись с места на место.

Напоследок Крис пробежал мысленном взором примыкающие к складу помещения, затем распахнул дверь и спокойно вышел. Пройдет еще десяток минут, прежде чем на этом этаже появятся солдаты, установят тяжелое орудие, держащее под прицелом весь коридор, и осторожно двинутся от двери к двери, тщательно осматривая каждую комнату.

Он точно знал, куда направляется и что будет делать.

* * *

Анита выскользнула из отливающего металлом платья, аккуратно расправила его на вешалке, расстегнула и скинула туфли. Она уже начала стягивать лифчик, когда открылась дверь.

У Аниты вырвался сдавленный крик: в комнату бесшумно проскользнул золотой человек, осторожно затворил за собой дверь и задвинул засов.

Анита схватила с туалетного столика энергетический хлыст.

— Что тебе надо?! — заорала она. — Не подходи, убью!

Человек невозмутимо смотрел ка нее, сложив руки на груди. Анита впервые видела Криса Джонсона так близко; как и в прошлый раз, она была заворожена его внешностью: бесстрастное лицо, величественная осанка, широкие плечи, пышные золотые волосы…

— Почему ты… — У нее перехватило дыхание, сердце гулко билось в груди. — Что тебе здесь надо?

Она легко могла его убить. Но… Крис Джонсон не боялся ее. Почему? Неужели он не понимает? Или полагает, что маленькая металлическая трубка не причинит ему вреда?

В голове мелькнула догадка.

— Ну, конечно! Ты знаешь наперед, что я не выстрелю. Иначе бы не пришел.

У нее пылали щеки. Еще бы, ведь он заранее знает каждое ее движение. Видит их так же ясно, как стены комнаты, спинку кровати, висящие в распахнутом шкафу платья, сумочку и косметический набор на ночном столике.

— Ладно. — Анита несколько расслабилась и положила хлыст на столик. — Я не стану тебя убивать. Но почему ты пришел именно ко мне? — Дрожащей рукой она нашарила в сумочке пачку сигарет, закурила. Она была растеряна и в то же время зачарована происходящим. — Собираешься остаться здесь? Тебе это не поможет. Сюда дважды заглядывали охранники, заглянут и еще.

Понял ли он? На золотом лице ничего не отразилось. Господи, какой он огромный! Неужели ему только восемнадцать? Мальчик, почти дитя. Куда больше он похож на сошедшего с небес античного бога.

Она с негодованием отбросила эту мысль. Он не бог. Он зверь, который займет место человека. Вытеснит людей с Земли.

Анита вновь схватила хлыст.

— Убирайся прочь! Ты — животное! Огромное безмозглое животное! Ты даже не понимаешь, что я говорю, ты не способен к общению. Ты не человек.

Крис Джонсон хранил молчание. Как будто ждал чего-то. Чего? Он не проявлял ни малейших признаков страха или нетерпения, хотя коридор наполнился топотом приближающихся людей, криками, скрежетом и лязгом металла.

— Тебя прикончат! Ты в ловушке. С минуты на минуту это крыло снова начнут обыскивать. — Взбешенная, Анита затушила сигарету. Ради Бога, скажи, на что ты рассчитываешь?! Надеешься, что я спрячу тебя?!!

Крис двинулся к ней. Она отпрянула. Ее тело сжали сильные руки. Она боролась — отчаянно, слепо, задыхаясь от нахлынувшего ужаса.

— Отпусти! — Она рывком высвободилась и отпрыгнула назад. Он спокойно приближался — невозмутимый бог, собиравшийся овладеть ею. — Убирайся! — Не спуская с него глаз, она нащупала ручку энергетического хлыста, но гладкая трубка выскользнула из непослушных пальцев и покатилась по полгу.

Крис поднял оружие и протянул ей на раскрытой ладони.

— Господи! — вырвалось у Аниты. Она что было сил стиснула трубку, затем вновь швырнула на туалетный столик.

В полумраке комнаты казалось, будто огромная золотая фигура излучает свет. Кто он на самом деле? Бог… нет, не бог. Животное без души. Красивый золотой зверь… А может, и то, и другое?

Анита тряхнула головой. Было поздно, почти четыре ночи. Она смертельно устала и не представляла, как поступить.

Крис обнял ее и, нежно приподняв лицо, поцеловал. У Аниты перехватило дыхание. Тьма смешалась с золотой дымкой и завертелась вокруг — все быстрее, быстрее, унося ее чувства прочь. Усталость и тревога исчезли, уступив место ни с чем не сравнимому блаженству… Вскоре биение ее сердца заглушило все звуки.

* * *

Зевая, Анита села в постели и привычным движением поправила волосы. Крис копался в шкафу.

Неторопливо повернувшись, он кинул на постель охапку одежды и замер в ожидании.

— Что ты задумал?

Она машинально подняла накидку с металлическим отливом. От предчувствия близкой развязки по коже побежали мурашки.

— Надеешься выбраться? — произнесла она как можно мягче. — Хочешь, чтобы я провела тебя мимо охранников и полицейских?

Крис не ответил.

— Тебя пристрелят на месте. — Она встала на негнущиеся ноги. — Мимо них невозможно пробежать. Господи, неужели ты умеешь только бегать? Наверняка можно придумать способ получше. Возможно, мне удастся уговорить Уиздома. У меня степень «А», директорская степень. Я могла бы обратиться непосредственно к совету директоров, удержать их от бессмысленного убийства. Один шанс из миллиона, что нам удастся проскочить через…

— Совсем забыла, ты же не играешь в азартные игры, тебе ни к чему взвешивать шансы. Ты заранее знаешь, что произойдет. — Она пристально вгляделась в его лицо. — Но не можешь же ты знать ВСЕ наперед. Это невозможно.

На некоторое время она застыла, полностью погрузившись в свои мысли. Затем нетерпеливым движением схватила накидку и набросила на обнаженные плечи. Щелкнув застежкой, надела туфли, подхватила сумочку и заспешила к двери.

— Пошли! — Ее дыхание участилось, щеки залил румянец. — Давай же, быстрее! Моя машина стоит у самого здания. У меня зимняя вилла в Аргентине. На худой конец, доберемся туда самолетом. Дом находится в деревне, среди болот и джунглей. И никакой связи со всем остальным миром.

Крис остановил ее, мягко вклинившись между ней и дверью. Довольно долго он выжидал, напрягшись всем телом. Затем повернул ручку и смело вышел в коридор.

Вокруг — ни души. Анита заметила спину удаляющегося охранника. Высунься они секундой раньше…

Крис размашисто зашагал по коридору. Анита почти бежала, чтобы поспеть за ним. Казалось, Крис совершенно точно знает, куда идти. Повернув направо, пересек холл и вошел в старый грузовой лифт.

Кабина остановилась на нижнем этаже. Немного выждав, Крис распахнул дверь и вышел. Все больше нервничая, Анита последовала за ним. До них явственно доносился лязг оружия.

Они повернули за угол и оказались у выхода. Прямо перед ними замер двойной ряд охранников. Двадцать человек образовали сплошную стену, а в центре — крупнокалиберная робопушка. Люди были наготове, лица напряжены, оружие крепко стиснуто в руках. Руководил заслоном офицер Гражданской Полиции.

— Нам не пройти, — прошептала Анита. — Мы не сделаем и десяти шагов. — Она отпрянула. — Они…

Крис подхватил ее под руку и спокойно двинулся дальше! Ею овладел слепой ужас. Она попыталась вырваться, но стальная хватка не ослабевала. Величественная золотая фигура неудержимо волокла ее к двойной цепи охранников.

— Это он!

Люди подняли винтовки, готовые в любое мгновение открыть огонь. Ствол робопушки пришел в движение.

— Взять его!

Аниту словно парализовало. Она обмякла и упала бы, не поддержи ее спутник. Охранники приблизились, нацелив на них винтовки. На мгновение переборов в себе ужас, Анита вновь попыталась высвободиться.

— Не стреляйте! — крикнула она.

Стволы винтовок дрогнули.

— Кто она такая? — Стремясь получше разглядеть Криса, солдаты обошли их. — Кого он с собой приволок?

Ближайший из охранников разглядел на плече Аниты нашивки. Красная и черная. Степень директора. Высший ранг.

— У нее степень «А»! — Охранники в замешательстве отступили. — Мисс, отойдите, пожалуйста, в сторону!

Неожиданно Анита услышала свой голос:

— Не стреляйте. Он… под моей защитой. Вам, надеюсь, понятно? Я сопровождаю его.

Стена охранников замерла.

— Никто не имеет права покидать здание Управления. Директор Уиздом приказал…

— На меня не распространяются приказы Уиздома, — Аните удалось придать голосу властность. — Прочь с дорога! Я веду его в отдел семантики.

Слегка помявшись, солдаты расступились.

Отпустив Аниту, Крис ринулся сквозь брешь в строе охранников и выскочил на улицу. За его спиной полыхнули выстрелы. Солдаты с криками устремились за ним в предрассветный сумрак. Взвыли сирены. Ожили патрульные автомобили.

Всеми забытая, Анита прислонилась к стене.

Он сбежал, оставил ее. О господи, что она натворила! Анита опустила голову и спрятала лицо в ладонях. Золотой гигант загипнотизировал ее, лишил воли, да что там воли — элементарного здравого смысла. Где был ее разум? Это животное, огромный золотой зверь обманул ее. Воспользовался ею, а теперь бросил, удрал в ночь.

Сквозь сжатые пальцы просачивались слезы отчаяния. Тщетно она пыталась успокоиться, слезы душили ее.

* * *

— Он ускользнул, — подвел неутешительный итог Бейнс. — Теперь нам до него нипочем не добраться. Можно считать, что он на другой планете.

В углу лицом к стене съежилась Анита. Уиздом нервно вышагивал по комнате.

— Куда бы он ни направился, ему не уйти! Его никто не спрячет, ведь каждому известен закон о дивах.

— Ты сам-то этому веришь? Опомнись, Эд, пора взглянуть правде в глаза. Нам его не достать. Большую часть этой жизни он провел в лесах — там его дом. Он, как и прежде, будет охотиться, спать под деревьями. Наконец-то мы выяснили, на что он способен. — Бейнс хрипло рассмеялся. — Можешь не сомневаться, первая же встреченная им женщина с радостью спрячет его… как это уже произошло. — Он кивнул в сторону Аниты.

— Да, теперь ясно, зачем ему золотая кожа, роскошная грива, богоподобный облик и прочее. Не только в качестве украшения. — Руки Уиздома дрожали. — Мы все силились разобраться в его способности… а у него их, оказывается, целых две. Одна совершенно новая. Другая — старая, как сама жизнь. — На секунду он умолк и взглянул на скорчившуюся в углу фигуру. — Эта способность есть у многих животных. Достаточно вспомнить яркое оперение и гребешки у петухов. Или разноцветную чешую у рыб. Пестрые шкуры и пышные гривы у зверей.

— Ему не о чем беспокоиться, — Бейнс вздохнул. — Пока существуют женщины, он не пропадет. А благодаря умению заглядывать в будущее, он знает, что неотразим для слабого пола.

— Мы возьмем его, — пробурчал Уиздом. — Я заставлю правительство ввести чрезвычайное положение по всей стране. Его будут разыскивать Гражданская Полиция, регулярная армия и все специалисты планеты, вооруженные самой лучшей техникой. Рано или поздно мы его накроем.

— Боюсь, что к тому времени его поимка потеряет всякий смысл. — Бейнс потрепал Аниту по плечу. — Не грусти, дорогая, ты не останешься в одиночестве. Ты всего лишь первая жертва в длинной веренице его поклонниц.

— Благодарю, — вспыхнула Анита.

— Подумать только, самый древний метод выживания — и в то же время самый новый. Черт возьми, разве его остановишь?! Ну допустим, тебе мы еще можем сделать аборт, но как быть со всеми остальными женщинами, которых он повстречает? Если мы упустим хотя бы одну, нам конец!

— Все же стоит попытаться. Отловим, сколько сможем. — На усталом лице Уиздома промелькнула тень надежды. — Возможно, его гены не будут доминировать.

— Я бы гроша ломаного на это не поставил, — криво усмехнулся Бейнс. — Конечно, я всего лишь человек и могу только предполагать, какая раса победит, но, боюсь, не мы.

1954

Перевод А.Соловьев

Вращающееся колесо
(The Turning Wheel)

Бард Чай задумчиво проговорил:

— Культы, значит…

И посмотрел на мусороприемник, который со скрежетом пережевывал ленту с отчетом. Аппарат давно не смазывали, и он проржавел. Работая, он натужно подвывал и исходил ядовито пахнущим дымком. Чай покачал головой и выключил машину — ее покрытая вмятинами поверхность стала приобретать отвратительно алый оттенок. Перегрелась. С лентой, правда, справилась. Чай запихнул в приемную щель кучу отбросов, аппарат снова подавился мусором.

— Культы?.. — слабым эхом откликнулся Бард Сун У. Он с усилием вынырнул из собственных мыслей и изобразил заинтересованную улыбку на круглом оливково-желтом лице. — Вы говорили о культах?

— Культы угрожают стабильности общества. И наше общество — не исключение.

Чай задумчиво сплетал и расплетал тонкие изящные пальцы.

— Низшие слои общества недовольны сложившимся порядком вещей по определению. Их сердца опаляет зависть к тем, кого колесо вознесло над их головами. И потому они в тайне ото всех сбиваются в фанатичные стаи, банды, готовят мятеж. Встречаются в темноте ночи, беспрестанно подвергают сомнению общепринятое. Испытывают извращенное удовольствие, нарушая основные правила и установления.

— А… да, — согласился Сун У. — В смысле… — тут же поправился он, — я хотел сказать: просто невозможно поверить, что люди способны на отправление подобных отвратительных ритуалов. И на такой фанатизм.

Сун У нервничал. Он поднялся на ноги:

— Мне пора, если позволите.

— Подождите, — резко отозвался Чай. — Вам знакома Детройтская область?

Сун У, морщась, кивнул:

— Немного.

Энергично отмахнув рукой, Чай принял решение:

— Вас-то я туда и пошлю. Проведете расследование, вернетесь с отчетом. Отчету присвоена голубая полоса, вам понятно? Если культ опасен для общества, мы поставим в известность командование Святой Длани. В секту сбивается самое отребье — ремонтники. — И он скривился: — Ну, вы понимаете. Низшая каста. Белые, здоровенные, волосатые громилы. А по возвращении получите отпуск. Шесть месяцев в Испании — сможете копаться в заброшенных городах, сколько захотите.

— Белые! — охнул Сун У, и его круглое лицо позеленело от ужаса. — Но я… мне в последнее время нездоровилось… пожалуйста… возможно, имеет смысл послать кого-то другого, кого-то…

— Да вы никак поклонник теорий Сломанного Пера? — Чай изумленно поднял бровь. — Согласен, Сломанное Перо — блестящий лингвист, я у него учился — недолго, но все же. Вы знакомы с его учением? Нет? Он настаивал на том, что белые происходят от неандертальцев. На это указывают их несоразмерно огромный рост, густой волосяной покров, грубые черты лица. Самой природой они отсечены от понимания материй, превосходящих животный, горизонтальный, так сказать, уровень жизни. Всякие попытки обратить их бесполезны. — И он смерил молодого человека строгим взглядом: — Знаете, почему я вас туда посылаю? Потому что я имею твердую, непоколебимую веру в ваше исключительное благочестие.

Сун У жалобно заперебирал четки:

— Слава Элрону, да будет благословенно его имя, — пробормотал он. — Вы слишком добры ко мне.

Сун У просочился в лифт, и тот, погромыхивая, гудя и замирая между этажами повез его вверх — на самый верхний уровень здания Главной Коллегии. Выскочив из лифта, он быстро пошел по полутемному коридору. Редкие лампочки источали желтоватый свет. Через несколько мгновений он уже стоял на пороге зала сканирования и демонстрировал пропуск роботу-охраннику:

— Бард Фэй Пан у себя?

— Истинно так, — ответил робот и посторонился.

Сун У шел по залам, полным ржавых, отслуживших свое механизмов — пока не оказался в крыле, где аппаратура еще находилась в рабочем состоянии. Зять сидел и работал, низко склонившись над какими-то схемами, раскатанными по одному из письменных столов. И трудолюбиво что-то переписывал — от руки, естественно.

— Да пребудет с тобой ясность, — пробормотал Сун У.

Фэй Пан поднял глаза и смерил его сердитым взглядом:

— Сколько раз тебе говорить — не ходи сюда больше! Если в Святой Длани узнают, что я разрешаю тебе использовать сканер в личных целях, меня вздернут на дыбу!

— Не кипятись, — пробурчал Сун У, похлопывая всполошившегося родственника по плечу. — Это в последний раз. Я ведь уезжаю. А потом и вовсе умру. Так что последний раз посмотрю. — Оливковое личико скривилось в жалостной, умоляющей гримасе. — Скоро, совсем скоро ожидает меня поворот колеса. Это последняя наша беседа!

Вдруг лицо Сун У стало холодным и расчетливым:

— Ты же не захочешь отягощать душу подобным проступком, правда? Время идет к концу — как со мной расплатишься за такое?

Фэй Пан громко фыркнул:

— Ну ладно, ладно. Но во имя Элрона — не рассиживайся там!

Сун У заторопился: подбежав к сканеру-матке, быстро взобрался в хлипкую кабину. Включил аппарат, приник к визору, завел куда надо свою именную метку и медленно повел вперед рычаг пространственно-временного континуума. Старинный механизм закашлял, зачихал и пробудился к жизни, отслеживая его метку в вариантах будущего.

Руки Сун У дрожали. Да что там, он трясся всем телом. По шее катился пот. Он завороженно наблюдал за миниатюрным изображением себя — как он прыгает, носится и бегает. «Бедненький Сун У», — расстроился он. Крошечное существо суетилось, скрупулезно исполняя свои обязанности. Восемь месяцев. У него осталось лишь восемь месяцев. Быстрее, быстрее! Существо носилось как угорелое — а потом падало и погибало.

Сун У отнял голову от визора и попытался успокоиться. Сердце колотилось как сумасшедшее. Нет, на собственную гибель он мог смотреть спокойно. А вот то, что следовало за ней… ох, это и было самым ужасным.

Он помолился — беззвучно, про себя. Достаточно ли он постился? Умерщвляя плоть, он четыре дня бичевал себя — и не чем-нибудь, а хлыстом с металлическими шипами. Самым тяжелым. Он раздал все свои сбережения. Разбил потрясающе красивую вазу, унаследованную от матери — между прочим, семейное сокровище. Он вывалялся в грязи и дряни в центре города, на глазах у сотен людей. Этого должно быть достаточно. Иначе и быть не может! Но как же мало у него времени…

Призвав остатки мужества, он выпрямился. А потом снова склонился над визором. Бард весь дрожал от ужаса. А что если ничего не изменилось? Что если он недостаточно смирялся и умерщвлял плоть? И он положил руку на ручку настройки, отправляя курсор по временной линии — за точку своей гибели.

И тут же завизжал и замахал руками от нестерпимого ужаса. Будущее осталось прежним! Точно таким, как было! Оно нисколько не поменялось! Вина его настолько страшна, что никакой аскезой ее не искупить! Во всяком случае, за такое короткое время! Такой проступок заглаживается годами послушания и смирения, а у него нет этих лет!

Он вылез из кабины сканера и прошел мимо стола, за которым трудился зять.

— Спасибо, — слабым голосом пробормотал он.

На мгновение деловитое, собранное лицо Фэй Пана изменило выражение — он посмотрел на Сун У с сочувствием:

— Плохие новости? Следующий поворот колеса обещает неудачное перевоплощение?

— Неудачное — не то слово. Крайне скверное…

Жалость на лице Фэй Пана тут же сменилась праведным негодованием:

— Ну и кого теперь винить? — строго спросил он. — Только себя! Ты прекрасно знал, что твое поведение в этом воплощении определяет следующее. И если будущая жизнь обещает тебе перерождение в виде низменного животного, значит, тебе нужно пересмотреть поведение и покаяться в грехах. Властвующий над нами закон мироздания не знает лицеприятия! Такова подлинная справедливость: причина определяет следствие, а нынешние поступки определяют будущее. Здесь нет места обиде или печали. Здесь уместны лишь понимание и раскаяние.

И Фэй Пан не удержался и полюбопытствовал:

— А кем ты переродишься? Змеей? Белкой?

— Не твое дело, — отрезал Сун У и поплелся к дверям.

— Да я сам могу посмотреть, делов-то…

— Вот и смотри сколько влезет.

Сун У толкнул дверь и мрачно выбрался в коридор. В глазах плыло, душу затопило кромешное отчаяние. Ничего не изменилось. Все то же самое, то же самое…

Через восемь месяцев он умрет — от какой-то заразы, коим нет числа в обитаемой части мира. Откроется лихорадка, на теле высыпят красные пятна, он будет метаться в бреду, не находя места от боли. Внутренности вывалятся, кожа иссохнет, глаза закатятся. И после нескончаемых страданий он умрет. Его тело останется лежать в куче трупов — улицы города будут устланы мертвыми телами, и потом их сгребет и вывезет робот-мусорщик, которого зараза не берет. И останки барда отправятся в обычный мусоросжигатель на окраине города.

А между тем не подверженная смерти и тлению душа Сун У, эта искорка вечного пламени, ускользнет от нынешнего пространственно-временного воплощения — к следующему. Но не поднимется, нет. Она провалится — и бард неоднократно наблюдал в визоре сканера ее падение. Его глазам раз за разом открывалось одно и то же отвратительное, невыносимое, омерзительное зрелище. Душа камнем падала вниз, в один из самых низких континуумов, в подлинную сточную яму у самого подножия лестницы перевоплощений.

Он согрешил. В юности Сун У сошелся с черноглазой девицей с длинными, подобными сверкающему потоку волосами. Прибавьте к этому зовущие алые губы, полные груди и округлые, приглашающе покачивающиеся бедра. Она была женой друга — из класса Воинов, но Сун У взял ее себе в любовницы. Конечно, ведь он даже не сомневался, что у него полно времени на покаяние и исправление содеянного!

Но он ошибся: колесо готовилось повернуться, причем очень скоро. Надвигалась чума — и у него не оставалось времени на пост, молитву и совершение благих дел. Участь Сун У предрешена — он провалится в залитую жидкой грязью планету со скверной атмосферой в системе вонючей красной звезды, в эту отвратительную клоаку, полную смрада, слизи и гниющих отбросов. В один из самых низких по иерархии миров — в вонь и джунгли.

И там он станет мухой с блестящими крылышками и толстым голубым брюшком. Падальщиком, жужжащим и ползающим среди разложившейся плоти огромных ящериц, схватывающихся и уничтожающих друг друга в смертельных схватках.

Из болота, из умирающего от эпидемий мира в гибнущей, пораженной смертельной болезнью звездной системе ему придется подниматься целую вечность — по нескончаемым ступеням лестницы мироздания, которые ему уже удалось некогда преодолеть. О, это заняло несчетные эоны вечности, но он достиг нужного уровня и переродился человеком на планете Земля, под ярким желтым Солнцем. И вот теперь ему придется проделывать весь этот путь с самого начала.

* * *

Чай просиял и благословил его:

— Да пребудет с тобой Элрон!

Команда роботов осматривала перед вылетом ржавый разведывательный катер. В конце концов они выдали разрешение на полет — правда, на ограниченное расстояние. Сун У медленно поднялся на борт и уселся за развороченную приборную панель. Вяло помахал на прощание, с грохотом захлопнул дверь и вручную запер ее.

Вздрагивая и трясясь, катер набирал высоту. День клонился к вечеру. Сун У вздохнул и уткнулся в отчеты и записи, выданные перед полетом.

Пока вырисовывалось следующее. «Лудильщики» — так себя назвали эти сектанты — не могли похвастаться большим количеством адептов: всего-то несколько сотен человек, в основном из класса Ремонтников — самого низшего в социальной иерархии. Барды, конечно, считались элитой общества: ведь барды — наставники социума, святые люди, указующие путь к ясности. Следом в иерархии шли Поэты — они слагали саги о великих деяних Элрона Ху, который (по преданию) жил в страшные Времена Безумия. За Поэтами шли Артисты, затем — Музыканты, потом — Рабочие, приглядывавшие за командами роботов. А уж за ними следовали Предприниматели, Воины, Фермеры и в самом низу социальной лестницы — Ремонтники.

Ремонтники по большей части были белыми — гигантские особи с бледной кожей, заросшие, подобно обезьянам, густыми волосами. И в самом деле, что белые, что гигантские приматы очень похожи. Возможно, Сломанное Перо прав: в них действительно течет неандертальская кровь и их невозможно обратить к ясности. Сун У всегда чуждался расизма, и ему никогда не нравились рьяные поборники идеи, что белые — не такие, как остальные люди. Отдельные граждане доходили даже до утверждений, что если белым позволить заключать межрасовые браки, то спасение душ остальных людей окажется под угрозой.

Так или иначе, проблема эта имела сугубо академический характер. Ни одна приличная, уважающая себя женщина из высших классов, индуска, монголка или банту по происхождению, в жизни не допустила бы до себя беляка.

Под кормой корабля проплывала голая, выжженная и бесплодная земля. Огромные красноватые пятна тут и там еще не заросли травой, шлаковые поверхности все еще выступали наружу. Однако большую часть руин уже затянуло землей и росичкой. Внизу в полях суетились люди и роботы, оставались позади деревни — бесчисленные коричневые круги среди моря зелени, время от времени глаз натыкался на руины древних городов — словно разверстые раны, слепые рты, распахнутые в небо. Эти никогда не зарастут травой, никогда…

Впереди лежала Детройтская область — странное имя, говорили, что местность назвали в честь ныне забытого духовного учителя. Здесь деревни попадались чаще. Слева виднелась свинцово-серая масса воды — озеро, что ли. А что лежало за ним, только Элрону известно. Никто не заходил так далеко, там не жили люди — только дикие звери и искалеченные излучением твари. На севере, рассказывали, — сплошная радиация.

Он повел катер на снижение. Справа лежало обширное поле, его распахивал фермерский робот: к его поясу был приварен металлический крюк — видно, отодрали от пришедшего в негодность механизма. Робот застыл на месте и удивленно посмотрел вверх. Сун У приземлился — не очень удачно, кстати. Катер долбанулся о землю и замер без движения.

— Да пребудет с тобой ясность, — смиренно проскрежетал робот.

Сун У вылез из корабля.

Потом запихнул всю пачку отчетов и бумаг в «дипломат». Запер люк на замок и поспешил к руинам города. Робот вернулся к прежнему занятию и поволок по твердой земле проржавевший крюк. Покрытое вмятинами тело перегнулось от усилия — машина двигалась медленно, молча, не жалуясь и ничего не требуя.

Мальчик пискнул:

— Куда идешь, Бард?

Сун У, пробиравшийся сквозь заросли и горы шлака, устало остановился и посмотрел на мальчишку. Маленький чернолицый банту в балахоне из наспех сшитых красных лоскутов. Сун У двинулся дальше, тот побежал следом, как щенок — подпрыгивал, подскакивал и скалил белые-белые зубы.

Сун У, надо сказать, был совсем не прост — интрижка с черноволосой красавицей не прошла даром, он выучился простейшим финтам и уловкам.

— У меня катер сломался, — осторожно ответил он. Да уж, этим и впрямь никого не удивишь. — А ведь это был последний катер в рабочем состоянии, мда…

Мальчишечка скакал и смеялся и срывал верхушки колыхавшейся вдоль тропы зеленой травы.

— А я знаю людей, которые могут его починить! — радостно пискнул он — хм, какой неосторожный маленький мальчик…

Сердце Сун У забилось часто-часто:

— Вот как… — пробормотал он, притворяясь, что ему не очень-то интересно это предложение. — Выходит, тут поблизости обитают те, кто занимается сомнительным искусством починки?..

Мальчик с весьма торжественным видом кивнул.

— Ремонтники? — продолжил расспросы Сун У. — И много их здесь живет? Ну здесь, в руинах?

Через мусор к ним пробирались другие чернолицые мальчишки и темноглазые девчонки. Все банту.

— А что там случилось с твоим катером? — радостно заверещала одна. — Что, не летит больше, да?

Они бегали вокруг него и громко орали, а Сун У медленно двигался вперед. Ну надо же, какие невоспитанные. Никакого понятия о дисциплине. Дети катались по земле, дрались, опрокидывались на спину и гонялись друг за другом с дикими воплями.

— Кто из вас, — требовательно возвысил голос Сун У, — получил первоначальные знания о вере?

Ответом послужило неожиданное и неловкое молчание. Дети виновато переглядывались. Никто не ответил.

— Спаси Элрон! — ужаснулся Сун У. — Вас что, никто ничему не учил? У вас не было наставника?

Дети виновато потупились.

— Как же вы сообразовываете себя с волей мироздания? Никак? Откуда узнаете о божественном плане относительно вас? О нет, я просто не могу поверить в это!..

И он наставил толстый палец на одного из мальчиков:

— Готовишься ли ты денно и нощно к будущей жизни? Очищаешься ли от грехов и скверны? Ограничиваешь ли себя в мясе, чувственных утехах, развлечениях, деньгах, образовании, досуге?

Но нет, вывод представлялся вполне очевидным. Неумеренно громкий смех и беспорядочные игры свидетельствовали: эти дети все еще в путах неумеренности и далеки от ясности — а ведь ясность есть единственный путь к пониманию вечного плана о мироздании, к уяснению идеи великого колеса, вращающегося бесконечно и для всех живущих.

— Мотыльки! — отфыркнулся Сун У. — Да вы не лучше зверей и птиц в полях — они не сеют, не жнут и о будущем не пекутся! Вы играете и смеетесь и живете лишь днем сегодняшним — а ведь наступит и завтрашний! Вы подобны насекомым…

Ох, насекомые. Он тут же припомнил синебрюхую муху с блестящими крылышками — как она ползла по разлагающемуся трупу гигантской ящерицы. Желудок Сун У неприятно закувыркался среди внутренностей, но он усилием воли затолкал его на место и решительно зашагал к проглядывавшим среди зелени деревням.

По обеим сторонам дороги на бесплодной земле трудились фермеры. Шлак покрывал лишь тоненький слой почвы, над землей колыхались редкие колоски пшеницы, тонкие и кривые. Ну и почва здесь, хуже ему еще не приходилось видеть… Под ногами чувствовалось присутствие железа — прямо у поверхности. Ссутуленные мужчины и женщины поливали убогие всходы из жестяных банок и старых металлических посудин, откопанных в развалинах. Вол тащил грубую телегу.

На другом поле женщины вручную пропалывали сорняки. Они двигались медленно, тупо ковыряясь во прахе. Иссохшие, обглоданные глистами изнутри — все из-за почвы. И все, как одна, босые. Дети еще не заразились, но у них все впереди.

Сун У взглянул на небо и вознес благодарственную молитву Элрону. О, поистине здесь страдания превышали всякую меру. Испытания, жестокие и страшные, выпадали людям на каждом шагу. Эти мужчины и женщины проходили через раскаленное горнило, и души их, похоже, подвергались очищению сколь суровому, столь и действенному. В тени лежал младенец, рядом дремала мать. По векам ребенка ползали мухи, мать дышала тяжело, с присвистом. Она спала с открытым ртом. По смуглым щекам расползался нездоровый румянец. Живот выпирал — ну да, опять беременна. Еще одна бессмертная душа ожидает своей очереди подняться с нижней ступени на более высокую. Женщина беспокойно подергивалась, огромные обвислые груди вылезли из-под грязных лохмотьев и колыхались при каждом движении.

— Подойдите, — жестко приказал Сун У стайке чернокожих ребятишек — те так и бежали за ним. — Я буду говорить с вами.

Они подошли, не решаясь поднять глаза, и молча окружили барда. Сун У сел, положил рядом с собой «дипломат» и умело подвернул ноги, принимая традиционную позу, описанную Элроном в седьмой книге поучений.

— Я буду спрашивать, а вы — отвечать, — строго сказал Сун У. — Знакомы ли вам основы веры? — Он пристально оглядел своих слушателей. — Кто знает основы катехизиса, я спрашиваю?

Сначала одна, потом две руки нерешительно потянулись вверх. Остальные дети прятали глаза с несчастным видом.

— Первое! — гаркнул Сун У. — Кто вы? Вы — мельчайшая деталь плана мироздания.

Второе! Что вы такое? Вы — лишь мельчайшая крупинка внутри системы, которая настолько же огромна, сколь и непознаваема!

Третье! Каков наш путь в жизни? Мы должны исполнить уготованное нам высшими силами.

Четвертое! Где вы? На одной из ступеней лестницы живых существ.

Пятое! Где вы уже побывали? Вы прошли через бесконечное множество ступеней. Каждый поворот колеса либо поднимает вас, либо ввергает вниз.

Шестое! Что определяет, вверх или вниз вы отправитесь при очередном повороте? Ваше поведение в этом воплощении.

Седьмое! Что есть праведность? Праведность есть подчинение вечным силам и элементам мироздания, что составляют божественный план.

Восьмое! Каков смысл страдания? Оно очищает душу.

Девятое! В чем смысл смерти? Она освобождает личность от нынешнего воплощения, дабы она могла подняться на новую ступень лестницы.

Десятое…

И тут Сун У осекся. К нему приближались две фигуры, лишь отдаленно напоминающие человеческие. Огномные, белокожие. Они шагали через выжженные солнцем поля, прямо через ряды чахлых всходов.

Ремонтники. И явно по его душу. По спине побежали мурашки. Беляки. И кожа у них так противно, нездорово блестит. Белесая такая — ни дать ни взять ночные насекомые, которые вылезают из-под вывороченных камней…

Он поднялся на ноги, пересилил отвращение и приготовился приветствовать их.

И сказал, когда они подошли:

— Ясность!

А запах! От них несло густым мускусным запахом, как от овцы. Беляки встали прямо перед ним. Здоровенные такие самцы, огромные потные мужланы. И кожа у них влажная, липкая. И бороды у них. И волосы — длинные, нечесаные. Из одежды — парусиновые брюки и ботинки. С ужасом Сун У разглядел и это — ох, действительно. Они волосатые! Грудь заросла мехом — ни дать ни взять шерстяной коврик! И из подмышек тоже волосы торчат! И руки покрыты волосами! И запястья! Да что там, даже под локтями что-то растет! А может, Сломанное Перо все-таки прав? Может, в этих огромных, вперевалку шагающих светловолосых зверюгах течет кровь неандертальцев, недолюдей доисторических времен… Из этих голубых глаз на него смотрела обезьяна — тьфу, наваждение.

— Здрасьте, — сказал беляк. Потом задумчиво добавил: — Меня Джемисоном зовут.

— Пит Феррис, — прорычал другой.

Кстати, ни один из мужланов не озаботился проявить почтительность или даже вежливость. Сун У поморщился, но потом решил не выказывать заносчивости. А может, они не специально? Может, они не хотят его таким образом неявно оскорбить? Может, они и впрямь не понимают, что делают. Трудно сказать, ведь низшие классы, как верно сказал Чай, выказывали отвратительные зависть и возмущение существующим порядком вещей. Да и враждебные чувства тоже.

— Я провожу обычное исследование, — пустился в объяснения Сун У. — Собираю данные по уровню смертности и уровню рождаемости в сельской местности. Я пробуду здесь несколько дней. Где мне остановиться, не подскажете? Может, найдется постоялый двор? Или гостиница?

Двое беляковых самцов хранили гробовое молчание. А потом один из них рявкнул:

— Чо это?

Сун У растерянно заморгал:

— В смысле?

— Чо это за исследование такое? Нужно что узнать — мы сами скажем.

Сун У просто ушам своим не поверил:

— Вы вообще соображаете, с кем разговариваете? Я Бард! Понятно, нет? Вы, вообще-то, на десять классов ниже меня, я понятно говорю или…

Он задохнулся от гнева. Да уж, в этих краях Ремонтники явно позабыли свое место. А местные Барды куда смотрят?! Как можно так запустить дела! Так, глядишь, и самое общество развалится!

Сун У затрясло от одной мысли, что в подобном случае Ремонтники, Фермеры и Предприниматели получат право общаться — да что там, жениться и выходить замуж за пределами класса, есть и пить в одних и тех же местах! Нет! Общество погибнет! Это что же, все будут ездить в одних и тех же повозках и даже в один и тот же сортир на двор выбегать?! Нет! Ни за что! И мысленному взору Сун У предстала кошмарная картина: Ремонтники сожительствуют и совокупляются с женщинами из Бардов и Поэтов! Горизонтально структурированное общество… все люди равны… какой ужас! О нет, это противно самому устройству мироздания, божественному плану, это значит, что Времена Безумия настают снова! Он вздрогнул, как от холода.

— Так. Где живет местный Менеджер? — строго спросил он. — Отведите меня к нему. Я буду разговаривать только с ним лично.

Беляки развернулись и поплелись туда, откуда пришли. Молча. Не проронив ни слова. Сун У проглотил гневные слова и пошел за ними.

Они шагали через высохшие поля и голые, изъеденные холмы, на которых ничего не росло. Руины попадались все чаще. На границе города протянулась цепочка крохотных поселений: покосившиеся хижины из щепы и веток, грязные улочки. От деревень несло отвратительным смрадом разложения и мертвечины.

У порогов хижин дремали собаки, дети рылись и играли в грязи и гниющем мусоре. На ступенях сидели старики — их было немного. Пустые глаза, ничего не выражающие лица. Вокруг бегали куры, а еще он увидел свиней и тощих котов — и, конечно, ржавые кучи металлолома. В некоторых набралось бы тридцать футов высоты, не меньше. И повсюду, повсюду красноватые холмы шлака.

А вот за деревеньками потянулись уже собственно руины — на целые мили уходили к горизонту покинутые обрушенные дома, остовы зданий, бетонные стены, ванные с торчащими трубами, перевернутые каркасы машин. Наследие Времен Безумия — самого печального периода истории человечества, последовавшего за периодом не менее ужасным и отвратительным: пять веков безумия и запутанности теперь называли Эпохой Ереси — тогда человек пошел против божественного плана и пытался сам управлять своей судьбой.

Они подошли к дому побольше — деревянному двухэтажному строению. Беляки полезли вверх по хлипким ступенькам, дерево надсадно заскрипело под их тяжелыми ботинками. Сун У нервно засеменил следом. Они поднялись на крыльцо, похожее на открытый балкон.

Там сидел человек — толстый меднокожий чиновник. В незастегнутых бриджах, между прочим. Блестящие черные волосы он собрал на затылке в узел и заткнул его костью на манер шпильки. Носище выделялся немалыми размерами, само же лицо оказалось ничем не примечательным — плоское и широкое. Разве что вторых подбородков много — есть и третий, и четвертый. Менеджер пил из жестяной кружки лаймовый сок и смотрел вниз на залитую грязищей улочку. Беляки подошли поближе, начальник слегка приподнялся — это явно стоило ему немалых усилий.

— Вот он вот, — и назвавшийся Джемисоном беляк ткнул пальцем в Сун У, — хотел тебя видеть.

Сун У сердито отпихнул его и шагнул вперед:

— Я — Бард! Из Главной Коллегии! Вы это видели? Нет?

И он рванул на груди рубашку. На солнце ярко вспыхнул знак Святой Длани — золотой, горящий красным огнем.

— Я требую, чтобы со мной обращались надлежащим образом! Не позволю, чтобы мной помыкали какие-то…

Так, что-то он раскричался. Надо бы взять себя в руки. Сун У подавил приступ гнева и ухватился за «дипломат». Толстый индиец спокойно смотрел на него. Беляки побрели к краю террасы и уселись на корточках в теньке. Скатали грубые цигарки и демонстративно повернулись ко всем спиной.

— К-как? Как вы это позволяете? — ахнул Сун У. — Это же… это же… они же тут, рядом с нами!

Индиец лишь пожал плечами и еще глубже провалился в кресло.

— Да пребудет с вами ясность, — пробормотал он. — Не хотите ко мне присоединиться?

Он говорил все так же спокойно. Похоже, поведение беляков не произвело на него ровно никакого впечатления.

— Не хотите лаймового сока? А может, кофе? Кстати, лаймовый сок хорошо помогает при такой штуке, как у меня, — и он выразительно постучал по губам.

И показал зубы.

На размякших деснах запеклись язвы.

— Нет, спасибо, — сердито проворчал Сун У и сел напротив индийца. — Я тут с официальным заданием.

Индиец слабо покивал:

— Вот как?

— Буду исследовать уровень смертности и уровень рождаемости.

Сун У с мгновение поколебался, потом наклонился к индийцу:

— Вы должны прогнать этих беляков. Я настаиваю! Мне нужно сообщить вам кое-что, не предназначенное для чужих ушей.

В лице индийца ровным счетом ничего не изменилось. Оно оставалось все таким же бесстрастным. Потом он слегка приобернулся:

— Пожалуйста, спуститесь вниз на улицу, — приказал он. И добавил: — Если вас не затруднит…

Беляки с ворчанием поднялись на ноги и мрачно протопали мимо стола, одарив Сун У хмурыми злыми взглядами. Один прокашлялся, перегнулся через перила и смачно плюнул вниз — с явным намерением оскорбить Барда.

— Какая наглость! — задохнулся от негодования Сун У. — А вы что молчите? Неужели не видите, что они вытворяют? Во имя Элрона, это немыслимо!

Индиец равнодушно пожал плечами и рыгнул.

— Все люди — братья, ибо колесо вращается для каждого из них. Разве не Сам Элрон произнес эти слова, в бытность свою на земле?

— Конечно-конечно, но…

— Разве эти люди — какими бы они ни были — не наши братья?

— Естественно, — высокомерно ответил Сун У, — но они должны знать свое место! Они принадлежат к не слишком значимому классу. Их зовут, если вдруг возникает необходимость в починке, но это случается отнюдь не часто! В прошлом году, насколько я помню, ни разу не рекомендовали чинить что-либо. С каждым годом мы испытываем все меньшую необходимость в подобном классе, и вскоре и он сам, и составляющие его элементы…

— Вы что же, ратуете за стерилизацию? — тихим коварным голосом поинтересовался индиец.

И смерил его хитрым взглядом.

— Я ратую за принятие мер. Хоть каких-то. Низшие классы размножаются, как кролики, и беспрерывно рожают — в отличие от Бардов. Беляцкие бабы беременеют без продыху, а Барды? Ни одного ребенка за последнее время! А все почему? Потому что низшие только и делают, что нарушают заповеди целомудрия!

— Ну а чем же им еще заниматься, с другой-то стороны, — мягко проговорил индиец. И отхлебнул еще лаймового сока. — Вам следует быть более толерантным.

— Толерантным? Я ничего против не имею, но если…

— Говорят, — тихо продолжил индиец, — что Сам Элрон Ху был белым.

Сун У задохнулся от негодования и попытался возразить, но яростные слова застряли у него в горле: по грязной улице шли какие-то люди.

— Что бы это значило? — вопросил Сун У, вскочил с места и подбежал к перилам.

По улице медленно и торжественно двигалась процессия. Словно по неслышному сигналу из хлипких домишек высыпали межчины и женщины и с радостными лицами выстраивались вдоль обочины. Сун У шествие невероятно впечатлило — он просто глазам не верил. Толпа густела, людей все прибывало — уже собралось несколько сотен человек. Стояли они плотно, над головами поднимался ропот, люди раскачивались и жадно пожирали глазами процессию. И тут по толпе прокатился захлебывающийся стон — словно сильный ветер взъерошил листву на дереве. Единый организм, примитивное, живущее инстинктами целое, полностью захваченное эмоциями — в такое исступление привела собравшихся приближающася колонна.

На участниках процессии было надето нечто странное: белые рубахи с закатанными рукавами, темно-серые брюки невероятно архаичного покроя и черные ботинки. Облаченные в абсолютно одинаковую одежду, они двигались двумя невозможно стройными рядами — белоснежные рубашки, серые штаны, задранные лицы суровы, челюсти сжаты, ноздри раздуваются. Глаза — стеклянные, и в них такая решимость, такая фанатичная упертость, что Сун У отшатнулся в ужасе. А они все шли и шли и походили на фигуры, высеченные из камня, незапятнанный белый поверх мрачного серого — ни дать ни взять посланцы из страшного прошлого. Сектанты маршировали слаженно, ноги опускались и поднимались одновременно, от тяжкого шага дрожали убогие хижины по сторонам. Псы проснулись и залаяли, дети жалобно захныкали, куры разлетелись с испуганным квохтаньем.

— О Элрон! — воскликнул Сун У. — Что это?

Марширующие несли странные предметы, без сомнения, имеющие символическое значение. Однако Сун У слабо представлял себе смысл всех этих ритуальных принадлежностей — их эзотерическое предназначение ускользало от понимания. Над головами идущих сверкали трубы и шесты и блестящие сетки — похоже, что металлические. Металлические. Но не ржавые! Напротив, они сверкали и переливались на солнце. Изумление Сун У достигло предела. Неужели… не может быть. Нет. Точно. Все эти штуки — они… новые.

Процессия уже двигалась прямо под балконом. В хвосте громыхала здоровенная телега, а на ней торжественно ехал витой, на манер штопора, бур — длинный, как дерево. Положительно, они видели в нем символ плодородия! Бур торчал из куба полированной стали, и он поднимался и опускался в такт колыханию подскакивавшей на ухабах телеги.

За повозкой шли еще сектанты — все как один мрачные, со стеклянными глазами. Они тащили трубы и трубки и еще какие-то блестящие металлические детали. Они шли и шли, и вскоре улица заполнилась целой толпой мужчин и женщин, которые благоговейно и завороженно следовали за ними. А за ними бежали дети и тявкающие собаки.

Последняя участница процессии несла флаг — он развевался над ее головой, а женщина широко шагала, прижимая к груди высокий шест. Яркий лоскут весело и отчаянно полоскался на ветру, и Сун У наконец различил, что на нем за символ, и едва не упал в обморок. Вот они! Вот же они, вот они идут по улице прямо у него перед глазами, абсолютно ни от кого не скрываясь. Они и не думают уходить в подполье! На флаге четко различалась огромная и приметная буква «Л».

— Это же… — начал было он, но жирный индиец перебил:

— Лудильщики, — проворчал он и прихлебнул лаймового соку.

Сун У схватил «дипломат» и ринулся к лестнице. А по ней уже поднимались те самые громилы-беляки. Индиец быстро подал им знак:

— Ну-ка!

Они мрачно пошли вверх по ступеням, сверля Сун У злыми, холодными, красными глазками. Под волосатыми шкурами перекатывались тугие мускулы.

Сун У сунул руку в карман плаща и выхватил пистолет, навел его на беляков, нажал на спусковой крючок, и… ничего не произошло. Пистолет вышел из строя. Сун У отчаянно потряс им, из дула посыпались кусочки ржавчины и обрывки изоляции. Нет, сломан, безнадежно сломан. Он отбросил пистолет. Отчаяние придало Сун У сил: он метнулся к ограждению балкона и спрыгнул вниз.

Бард упал на землю, обломки прогнившего дерева дождем просыпались сверху. Он сильно ударился при падении, перекатился на бок и стукнулся головой об угол дома. Потом кое-как вскарабкался на ноги.

И побежал прочь со всех ног. За ним сквозь бессмысленно толкущееся людское месиво с рычанием продирались двое беляков. Сун У обернулся и заметил их в толпе — две здоровенные бледные потные рожи. Он свернул за угол и помчался между нищими хижинами, перепрыгнул через сточную канаву, перелез через вязкие кучи гниющего мусора, поскользнулся, грохнулся и откатился под какое-то дерево. «Дипломат» он по-прежнему прижимал к груди.

Беляки явно потеряли его из виду. Ему удалось улизнуть, и сейчас он в относительной безопасности.

Сун У огляделся. Надо бы добраться до катера, да только где же он, в какую сторону идти? Он прикрыл ладонью глаза от нестерпимо яркого вечернего солнца и наконец сумел различить вдали скошенный силуэт, подобный упирающейся в небо трубе. Да, это корабль — в умирающем сиянии заката его почти не видно. Да и далеко до него. Нужно идти направо. Сун У, пошатываясь, поднялся на ноги и пошел в ту сторону, настороженно оглядываясь по сторонам.

Да уж, его поистине занесло в страшное место. Видно, здесь все за этих Лудильщиков — даже назначенный Коллегией Менеджер. И классовая вражда тут совсем ни при чем — агентам культа удалось завербовать даже высокопоставленных служащих! Теперь к ним примкнули не только беляки, нет — теперь в этих краях нельзя рассчитывать на верность банту, монголов и индийцев! Да уж, тут каждый может оказаться врагом — причем врагом, притаившимся в засаде.

О Элрон, Святая Длань и подозревать не могла, что здесь на самом деле творится! Неудивительно, что они запросили отчет очевидца. Еще бы — целый район встал на сторону безумных сектантов, экстремистов, злостных еретиков, проповедующих поистине диавольское учение! Он припомнил процессию и содрогнулся. Идя через поля, он избегал встреч с фермерами — и людьми, и роботами. Душой владели ужас и тревога, и Сун У невольно ускорил шаг.

Если эта доктрина распространится и под ее влияние подпадет значительная часть человечества, то… то наступление новых Времен Безумия не за горами.

* * *

Корабль захватили беляки. Их было то ли трое, то ли четверо. Громилы праздно шатались и стояли вокруг, лениво посасывая цигарки. Все как один белые и волосатые. Сун У захлестнуло холодное, до мурашек, отчаяние. Они отрезали его от катера. Ну и что теперь делать?

Вокруг уже темнело. До ближайшего населенного пункта — пятьдесят миль по неизвестной местности. К тому же враждебной. К тому же в темноте. Солнце садилось, холодало, а Сун У весь вымок в вонючей помоечной жиже — поскользнулся сослепу и рухнул в сточную канаву.

Он вернулся по собственным следам. В голове звенела пустота. Что же делать, что же делать? У него ведь ничего нет, даже пистолета больше нет. Он здесь один, а Святая Длань — ох как далеко. А вокруг одни Лудильщики, и их много, и они его выловят, вспорют брюхо и обрызгают его кровью всходы — с них станется.

Бард как раз обходил поле. В угасающем свете сумерек Сун У различил согнувшуюся над землей фигуру. Женщина. Молодая. Он внимательно оглядел ее со спины, женщина что-то такое делала с колосками. Интересно, что? Неужели… О Элрон! Не может быть!

Он понесся напролом через поле, прямо к ней — теперь уж не до осторожности!

— Девушка! Прекратите! Во имя Элрона, немедленно прекратите это!

Она выпрямилась:

— Ты кто такой?

Задыхаясь, Сун У подбежал и затормозил перед ней, прижимая к груди потрепанный «дипломат». И хрипло выдохнул:

— Это же наши братья! Как ты могла поднять на них руку?! А вдруг это твои недавно скончавшиеся близкие родственники?!

Бард выбил кувшин из рук девушки, тот упал на землю, и освобожденные жуки поползли во все стороны.

Девица покраснела от гнева:

— Да… Да я их целый час собирала!

— Ты их убивала! Давила! — Язык едва повиновался Сун У, так велик был владевший им ужас. — Я видел! Я все видел!

— Ну да, — и девушка удивленно подняла темные бровки. — Они же всходы портят.

— Это наши братья! — отчаянно заорал Сун У. — Естественно, они едят посевы! Ибо по грехам нашим силы мироздания… — и тут он осекся, и ему открылась бездна ужаса. — Это что же… Ты… ничего не знаешь? Тебе никто ничего не сказал?

Девушке было от силы шестнадцать. В угасающем закатном свете она казалась совсем невысокой и хрупкой. В одной руке она держала кувшин, в другой сжимала камень. На шею ниспадала волна черных волос. Глаза — большие и ясные, губы — полные, яркие, кожа гладкая, цвета меди — полинезийка? Она нагнулась, чтобы подобрать упавшего на спинку жука, и Сун У увидел в вырезе рубашки крепкие смуглые груди. Сердце сразу застучало быстрее, и в воспоминаниях он мгновенно перенесся на три года назад.

— Как тебя зовут? — смягчившись, спросил он.

— Фрейя.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Я — Бард. Тебе раньше случалось разговаривать с Бардом?

— Нет, — пробормотала девушка. — Думаю, нет.

Стемнело, и девушка стала почти невидимой. Сун У едва различал ее силуэт, но то, что он видел… о, этого хватало. Сердце колотилось как сумасшедшее. Такая же волна черных волос, такие же красные полные губы… Девушка была моложе, естественно — она еще совсем дитя, причем из класса Фермеров. Но у нее фигура Лю, и она еще созреет и расцветет — возможно, даже через несколько месяцев.

И он заговорил, и в голосе его звучало вечное, отточенное искусство соблазнителя:

— Видишь ли, я тут приземлился — с заданием. Нужно провести кое-какие исследования. Но корабль сломался, и мне придется заночевать. А я тут никого не знаю… Умоляю, не могла бы ты…

— Ах! — мгновенно проникнувшись сочувствием, воскликнула Фрейя. — Так идем к нам! У нас как раз есть свободная комната — братец-то уехал.

— Я очень признателен, — после некоторого колебания отозвался Сун У. — Ты меня отведешь к дому? Я щедро отплачу за твою доброту.

И девушка направилась к какому-то размытому пятну среди окружающей темноты. Сун У быстро пошел за ней.

— И все-таки, как так вышло, что тебя никто не наставил в вере? Весь этот край — он так запущен! Вы сошли с пути истинного! Нам придется много времени провести в беседах — для меня это совершенно очевидно! Все вы весьма далеки от ясности — более того, вы запутались, все до единого!

— Запутались? Ты о чем? — простодушно поинтересовалась Фрейя, ступая на порог и распахивая дверь.

— Что значит запутались? — изумленно заморгал Сун У. — О, я вижу нам придется очень много работать над этим — причем наедине…

Идея настолько захватила его, что он запнулся о верхнюю ступеньку и едва удержался на ногих.

— Возможно, тебе понадобится рассказать все от начала и до конца, и вполне вероятно, что мы начнем с самых азов! Я даже могу договориться с людьми из Святой Длани, и ты поживешь у них — под моим покровительством, естественно. «Запутавшиеся» — это те, кто еще не обрел гармонии с космическими элементами. Как ты можешь вести подобую жизнь! Милая моя, так нельзя, надо жить в соответствии с божественным планом!

— Божественный план? А это что еще такое?

И она провела его в гостиную — в комнате было тепло, в очаге горел огонь, потрескивали поленья. Вокруг грубого деревянного стола сидели трое мужчин: двое молодых и старик с длинной седой бородой. Хрупкая от старости, увядшая женщина дремала в мягком кресле в уголку. На кухне пышущая здоровьем молодка готовила ужин.

— Ну как же! Божественный план! — изумился Сун У.

Он вертел головой, осматриваясь. И тут «дипломат» выпал у него из рук.

— Беляки… — ахнул он.

Белые! Да они же все белые, даже Фрейя! Она просто хорошо загорела — до черноты. Но она — из них. Из беляков. И тут он вспомнил: ну конечно, беляки темнели под солнцем, и от загара становились даже смуглее, чем монголоиды. Девушка повесила темный балахон на вешалку и осталась в домашних шортах. Ноги у нее оказались белыми-белыми, как молоко. А старуха и молодка на кухне…

— А это мой дедушка, — Фрейя показала на старика с бородой. — Его зовут Бенджамин Тинкер.

* * *

Под пристальными взглядами молодых Тинкеров Сун У вымылся, переоделся в чистое и поел. Правда, съел он совсем немного — кусок в горло не лез.

— И все равно я ничего не понимаю, — пробормотал он, рассеянно отпихивая почти нетронутую тарелку. — Согласно данным сканера Верховной Коллегии, жить мне осталось восемь месяцев. Чума начнет распространяться… — Тут он задумался. — А ведь все может измениться, правда? Сканер — он ведь предсказывает, а предсказания изменчивы… Всегда остаются варианты… свободная воля, опять же, проявляется… И любой поступок, в особенности серьезный…

Бен Тинкер расхохотался:

— Выходит, умирать тебе не так-то уж и хочется?

— Конечно, я не хочу умирать! — сердито проворчал Сун У.

И тут засмеялись все — и Фрейя, и даже замотанная в шаль седая старушка с добрыми голубыми глазами. А ведь ему раньше не приходилось видеть беляцких женщин. А они совсем не такие, как их мужчины. Те-то здоровенные, неуклюжие, а женщины другие, вовсе не зверского вида. А вот двое молодых беляцких самцов отличались крепким телосложением… Сейчас они с отцом изучали особым образом разложенные бумаги и отчеты — прямо на столе среди остатков ужина.

— Вот сюда, — пробормотал Бен Тинкер. — Трубы сюда нужно тянуть. И сюда тоже. Воду провести. А прежде чем сеять, мы пару сотен фунтов удобрений туда бабахнем — и распашем. К этому времени нужно будет тракторы починить.

— А потом? — спросил один из его патлатых сыновей.

— Потом разбрызгивать будем жидкость от вредителей. Никотиновой не будет — попробуем штуку на основе медной крошки. Я за жидкость, конечно, но пока добыть ее не удается в нужном количестве. Хотя вот мы добурились до здоровых таких цистерн. Пора пустить в дело найденное.

— А вот тут, — сказал сын Тинкера, — хорошо бы дренажные работы провести. А то от комаров не продохнуть. Можно бензином опрыскать, как мы здесь сделали. Но я бы предложил осушить болото с концами. Хорошо бы землечерпалку подогнать — если, конечно, она уже не занята.

Сун У слушал-слушал, а потом, пошатываясь, поднялся на ноги. Его трясло от гнева. Он уткнул дрожащий палец в Тинкера-старшего и осипшим от волнения голосом проговорил:

— Вы… вы… вы — вмешиваетесь!

Они непонимающе посмотрели на него:

— Чего? В каком смысле?

— Вмешиваетесь в план! В божественный план! Элрон правый, вы что, не понимаете? Вы не даете совершиться божественной воле! Да… — тут его посетило озарение такого неприятного свойства, что Сун У даже передернуло. — Вы… Вы что же, хотите помешать вращению колеса?

— Да, — кивнул Бен Тинкер. — Именно этого мы и добиваемся.

Невероятно! Сун У плюхнулся обратно на стул. Нет, в это просто невозможно поверить!

— Я… я все равно не понимаю. Что же с нами со всеми будет? Вы замедлите вращение колеса, нарушите божественный план…

— Мда, непростой случай, — задумчиво пробормотал Бен Тинкер. — Что же с ним, таким упертым, делать? Убьем — Длань пришлет следующего. У них таких фанатиков целая толпа, посылай не хочу. А если не убьем, а отправим восвояси, он поднимет хай, и они тут всей Коллегией высадятся. А нам такого пока не надо. Поддержка у нас есть, и сторонников прибывает с каждым днем, но надо бы пару месяцев обождать…

На пухлом лобике Сун У выступил холодный пот. Он вытер его дрожащей рукой.

— Смотрите, убьете меня, — прошептал он, — опуститесь на множество ступеней лестницы. Вы уже так высоко поднялись, зачем уничтожать труд нескольких столетий?

Бен Тинкер покосился на него. Голубой глаз смотрел строго и пристально.

— Друг мой, — тихо и раздельно проговорил он. — Признаешь ли ты, что следующее перерождение определяется нашим поведением в этой жизни?

Сун У кивнул:

— Это известно всем от мала до велика.

— А что значит вести себя правильно?

— Исполняющий божественный план ведет себя правильно! — немедленно оттарабанил Сун У.

— А может, все наше Движение — часть божественного плана? — задумчиво спросил Бен Тинкер. — Может, божественные силы хотят, чтобы мы осушали болота, убивали кузнечиков и делали прививки детям? В конце концов, зачем-то же эти силы отправили нас в мир?

— Если вы меня убьете, — пропищал Сун У, — в следующей жизни я стану мухой-падальщицей! Я это видел собственными глазами! Я стану мухой с синим брюшком и блестящими крылышками! И буду ползать по трупу дохлой ящерицы в джунглях! Среди гнилых испарений! На вонючей, похожей на сточную яму планете! — Он расплакался. Слезы текли, и Сун У безуспешно пытался осушить их рукавами. — В какой-то системе на задворках галактики, на самой нижней ступени лестницы!

Тинкер улыбнулся:

— Вот как? С чего бы это?

— Я согрешил, — шмыгнул носом Сун У и покраснел. — Я прелюбодействовал.

— А как же очищение? Ты очиститься пробовал?

— Да нет у меня времени на очищение! — Его горе превратилось в глухое отчаяние: — Мой разум все еще посещают греховные мысли! — И он показал на Фрейю, застывшую на пороге спальни. Шортики, загорелое лицо, молочно-белое тело… — Меня посещают плотские искушения — я не могу избавиться от этих мыслей! А через восемь месяцев чума повернет для меня колесо — и все! Все будет кончено! Если бы я дожил до преклонного возраста, стал беззубым стариком, которому не до плотских вожделений… — Его пухлое тело сотряслось от рыданий. — Но времени на очищение и искупление не осталось! Сканер показывает, что я умру молодым!

Выслушав излияния Сун У, Тинкер надолго задумался. А потом сказал:

— Эта чума… какие у нее, говоришь, симптомы?

Сун У все описал, и его оливковая кожа приобрела болезненный зеленоватый оттенок. А когда он закончил рассказывать, трое мужчин переглянулись и кивнули.

А Бен Тинкер поднялся из-за стола.

— Пойдем, — резко приказал он, взяв Барда под локоть. — Я тебе кое-что покажу. Это еще от прежних дней осталось. Рано или поздно мы сумеем сделать такое сами, но пока у нас немного этих штук. Мы их храним в надежном месте.

— Это ради благого дела, — проговорил один из его сыновей. — Оно того стоит.

И он встретился взглядом с братом и ухмыльнулся.

* * *

Бард Чай дочитал отчет Сун У и закрыл тонкую папочку с голубой полоской. А потом подозрительно оглядел его, положил бумаги на стол и пристально уставился в глаза молодому Барду.

— Ты уверен? Может, все-таки отправить кого-то еще? На доследование?

— Культ исчезнет сам собой без нашей помощи, — вяло отмахнулся Сун У. — Поддержки среди населения у них нет — так, пар спускают. Да и проповедуют какую-то белиберду…

Но Чая его слова не убедили. Он снова принялся за чтение. Наконец, перелистнул очередную страницу и пробормотал:

— Ну ладно, возможно, ты и прав. Но я столько слышал о них…

— Враки, — бесцветным голосом отозвался Сун У. — Слухи. Сплетни. Я могу идти?

И он направился к двери.

— Не терпится в отпуск? — понимающе усмехнулся Чай. — Понимаю, понимаю. Тяжелая вышла поездка. Сельская местность, захолустье, дикость. Нам, конечно, следует уделять больше внимания просвещению масс в деревнях. Наверняка там есть целые районы, пребывающие вне ясности. Мы обязаны вернуть этих людей к истине — такова наша историческая роль. Миссия, так сказать, нашего класса.

— Истинно так, — пробормотал Сун У, поклонился и вышел из кабинета в коридор.

Идя к лифту, он с благодарностью ощупывал свои четки. Сун У молился — беззвучно, про себя, а пальцы перебирали маленькие красные шарики, блестящие яркие пилюльки — они заменили старые и выцветшие четки Барда. Подарок Лудильщиков, да. Четки — очень удобная маскировка, они всегда на глазах, всегда под рукой. Ближайшие восемь месяцев он будет их очень беречь — особенно рыская по разрушенным городам Испании. Ведь ему предстоит перенести инфекцию. Чуму.

Сун У первым из Бардов обзавелся четками из капсул пенициллина.

1954

Последний властитель
(The Last of the Masters)

Сознание снова возвращалось к нему. Возвращалось с трудом: груз веков, невыносимая усталость давили на него. Пробуждение было ужасным, но он не мог даже застонать. И тем не менее, он начинал ощущать радость.

Восемь тысяч раз таким же образом он возвращался назад, и с каждым разом это становилось все труднее. Когда-нибудь он уже не сможет этого сделать. Когда-нибудь он навсегда нырнет в черный бассейн. Но не сегодня.

Он все еще жив. Сквозь боль и безразличие приходило осознание очередной победы.

— Доброе утро, — произнес звонкий голос. — Ну, не прекрасный ли сегодня день? Я отдерну шторы, и вы сможете взглянуть.

Он мог видеть и слышать. Но не двигаться. Он тихо лежал и впитывал впечатления. Ковры, обои, лампы, картины. Стол и видеоэкран. Яркий солнечный свет струился в окно. Голубое небо. Далекие холмы. Поля, здания, дороги, фабрики. Рабочие и машины.

Питер Грин был сдержанным деловым человеком. Но сейчас его юное лицо озаряла улыбка.

— Сегодня предстоит много работы. Масса людей хочет вас видеть.

Подписать счета. Принять решения. Сегодня суббота. Придут люди из дальних секторов. Я надеюсь, бригада обслуживания проделала хорошую работу. — Он быстро добавил. — Да, конечно, они сделали все, что нужно. По пути я переговорил с Фаулером. Все будет в порядке.

Юный приятный тенор хорошо сочетался с ярким солнечным светом. Звуки и образы, но ничего больше. Он ничего не чувствовал. Попытался пошевелить рукой, но ничего не получилось.

— Не беспокойтесь, — сказал Грин, уловив его страх. — Скоро вы будете в норме. Должны быть. Как мы сможем выжить без вас?

Он расслабился. Видит бог, это случалось довольно часто и прежде. Но постепенно вскипала злость. Почему они не координируются? Получить все сразу, а не по кусочкам! Он обязан изменить их планы. И заставить их быть более организованными.

Приземистый металлический автомобиль завизжал тормозами под окном и остановился. Люди в униформе высыпали из него, собрали полные охапки оборудования и заспешили к главному входу здания.

— Они прибыли, — с облегчением воскликнул Грин.

— Поздновато, а?

— Дважды останавливали движение, — фыркнул Фаулер, входя.

— Снова что-то произошло с сигнальной системой. Загородный поток смешался с городским, все временно остановились. Я хотел бы, чтобы вы изменили закон…

Все вокруг него пришло в движение. Неясно вырисовывались очертания Фаулера и Маклина. Лица профессионалов озабоченно вглядывались в него.

Его перевернули на бок. Приглушенное совещание. Напряженный шепот. Звон инструментов.

— Здесь, — бормотал Фаулер. — Теперь здесь. Нет, это потом. Осторожней. Теперь пройдитесь здесь.

Работа шла в напряженном молчании. Он ощущал их близость. Расплывчатые очертания. Его переворачивали туда-сюда, швыряли, как мешок с мукой.

— О'кэй, — сказал Фаулер наконец. — Обмойте это.

Снова длительное молчание. Он тупо глядел на стену, на чуть выцветшие голубовато-розовые обои. Старый рисунок, изображавший женщину в кринолине, с легким зонтиком над изысканной прической. Белая блузка с оборками, носки крохотных туфелек. Удивительно чистый щенок рядом с ней.

Затем его повернули еще раз, лицом вверх. Пять призраков стонали и корячились над ним. Их пальцы летали, мускулы скрипели под рубашками. Наконец они выпрямились и отошли. Фаулер вытер пот с лица; все были в изнеможении.

— Давайте, — проскрипел Фаулер. — Включайте.

Удар потряс его. Он жадно глотнул воздух. Его тело выгнулось, затем медленно осело. Его тело. Он мог чувствовать его. Сделал пробные движения руками, коснулся лица, плеча, стены. Стена была реальная и твердая. Сразу же мир снова стал трехмерным.

— Слава Богу, — с облегчением вздохнул Фаулер, как бы осев. — Как вы себя чувствуете?

После краткой паузы он ответил:

— Все в порядке.

Фаулер попросил остальных членов бригады оставить их. Грин топтался в углу.

Фаулер сел на край постели и раскурил трубку.

— Теперь послушайте меня, — начал он. — У меня плохие новости. и я хочу о них сообщить, как вы всегда настаивали… откровенно.

— Что же? — требовательно спросил он. И попытался двинуть конечностями.

Но он уже знал.

Под глазами Фаулера легли темные круги. Он был небрит. Лицо с квадратным подбородком осунулось и выглядело нездоровым.

— Мы всю ночь провели на ногах. Работая над вашей двигательной системой. Мы привели ее в порядок, но это не надолго. Не более чем на несколько месяцев. Все приходит в негодность. Основные части не могут быть заменены. Когда они изнашиваются, их не починить. Мы можем припаять реле и провода, но не в состоянии сделать синапсические катушки. Их умели делать лишь несколько человек, но они умерли более двухсот лет назад. Если катушки перегорят…

— Есть ли какие-либо изменения в катушках? — перебил он.

— Еще нет. Только в районе двигателя. Особенно руки. То, что произошло с вашими ногами, может случиться и с руками и, в конце концов, со всей двигательной системой. Вы будете парализованы к концу года. Будете видеть, слышать и думать. И передавать сообщения. Но это все.

Помолчав, он добавил.

— Извините, Борс. Мы делаем все, что можем.

— Хорошо, — согласился Борс. — Прощаю вас. Благодарю за искренность. Я догадывался.

— Вы готовы спуститься к людям? Накопилось множество проблем. Они терпеливо ожидают вас.

— Пошли.

Он с усилием напряг свой мозг и сосредоточился на неотложных проблемах.

— Я хочу, чтобы была ускорена исследовательская программа по тяжелому металлу. Она, как обычно, затягивается. Я намереваюсь снять часть людей с других работ и перебросить их на генераторы. Уровень воды скоро упадет. Я хочу запустить питающую энергию по линиям снабжения, пока она еще есть. Как только я упускаю что-либо из виду, все начинает разваливаться.

Фаулер подал знак Грину, и тот быстро подошел. Вдвоем они склонились над Борсом, кряхтя от напряжения, подняли его и повели к двери. Затем — вниз по коридору и наружу.

Здесь они поместили его в приземистую металлическую машину, маленький грузовичок. Его отполированная поверхность резко контрастировала с внутренностями: изнутри было заметно, что корпус деформирован, металл во многих местах покрыт пятнами коррозии. Машина из архаичной стали и пластика заворчала, когда мужчины прыгнули на переднее сиденье и повели автомобиль по главной дороге.

* * *

Эдвард Толби вытер пот со лба, поправил рюкзак за плечами и, подтянув оружейный пояс, выругался.

— Папа, — упрекнула его Сильвия. — Прекрати, пожалуйста.

Толби яростно сплюнул в траву на обочине. Затем обнял дочь.

— Извини, Сильви. Я не хотел никого обидеть. Проклятая жара.

Поднимавшееся утреннее солнце ярко освещало унылую, пыльную дорогу. Облака пыли поднимались вокруг от их медленного движения. Они были страшно вымотаны. Лицо Толби побагровело и распухло. Незажженная сигарета свешивалась из уголка рта. Его большое, сильное тело упрямо наклонялось вперед. Хлопчатобумажная рубашка его дочери прилипла к рукам и груди, потемнев от пота на спине. Она еле переставляла ноги, обтянутые джинсами.

Роберт Пенн плелся чуть сзади них, держа руки в карманах и не отрывая глаз от дороги. Он ни о чем не думал, оглушенный двойной дозой гексобарба, которую он принял в последнем лагере Лиги. Жара его убивала.

По обеим сторонам дороги расстилались поля, травяные и камышовые пастбища, отдельные группки деревьев. Разрушенный фермерский дом. Древние, двухсотлетней давности останки бомбоубежища… Иногда попадалась грязная овца.

— Овца, — констатировал Пенн. — Они съедают всю траву вокруг. Она уже не вырастет.

— Теперь он фермер, — обратился Толби к дочери.

— Папа, — сверкнула глазами Сильвия. — Не будь таким мерзким.

— Это из-за жары, — Толби снова выругался, громко и тщательно. — Все дело не стоит того. За десять пинксов я вернусь назад и скажу им, что было много свиного пойла.

— Может быть, и так, — мягко согласился Пенн.

— Хорошо, ты возвращаешься, — проворчал Толби. — Ты возвращаешься и говоришь им, что это было свиное пойло. Они наградят тебя медалью. Может, повысят в чине.

Пенн засмеялся.

— Замолчите вы, оба. Впереди какой-то городок.

Массивное тело Толби выпрямилось.

— Где?

Ладонью он прикрыл глаза от солнца.

— Ей богу, она права. Деревня. И это не мираж. Видите, а?

К нему вернулось хорошее настроение, он потер ладони.

— Что сказать, Пенн? Пара кружек пива, несколько партий в дартс с местными селянами — может быть, мы сможем там переночевать? — Он облизал толстые губы в предвкушении всех удовольствий сразу. — Некоторые из деревенских девчонок любят околачиваться возле лавчонок с грогом…

— Мне известен тот сорт девчонок, который вы имеете в виду, — откликнулся Пенн. — Те, что устали от безделья. Хотят встретить какого-то парня, который купит им фабричную одежду.

Стоявший у дороги фермер с любопытством наблюдал за ними. Он остановил свою лошадь и оперся о грубый плуг, сдвинув шляпу на затылок.

— Что это за город? — крикнул Толби.

Фермер немного помолчал. Он был тощим и изможденным стариком.

— Город? — повторил он, всматриваясь в незнакомцев.

— Да, впереди.

— Это прекрасный город, — начал фермер. — Вы уже бывали здесь прежде?

— Нет, сэр, — ответил Толби. — Никогда.

— Экипаж сломался?

— Нет, мы путешествуем пешком.

— Издалека идете?

— Уже почти сто пятьдесят миль.

Фермер оценивающим взглядом рассматривал тяжелые ранцы у них на спинах. Окованные туристские ботинки. Пыльную одежду и усталые, потные лица. Посохи из айронита.

— Да, долгий путь, — наконец отметил он. — Куда же вы направляетесь?

— Путешествуем до тех пор, пока нам не надоест, — ответил Толби. — Есть ли здесь место, где мы можем остановиться? Гостиница? Кабачок?

— Этот город, — пояснил фермер, — зовется Ферфакс. В нем есть одна из лучших в мире лесопилок. Пара гончарных мастерских. Место, где можно купить одежду, сшитую машинами. Кроме того, оружейный магазин, где отливают лучшие пули по эту сторону Скалистых гор. И пекарня. Здесь также живут старый доктор и адвокат. И несколько человек с книгами, чтобы учить детей. Они пришли сюда лечить туберкулез, и переделали старый барак под школу.

— А велик ли город? — поинтересовался Пенн.

— Масса людей. Старики умирают, дети умирают. В прошлом году у нас была лихорадка. Умерло около ста детей. Доктор сказал, что она появилась из водной скважины. Мы закрыли ее, а дети все равно умирали. Доктор сказал, что виновато молоко. Увели половину коров. Свою я не дал. Я вышел сюда с ружьем и застрелил первого, пришедшего увести мою корову. Когда пришла осень, дети перестали умирать. Думаю, все из-за жары.

— Конечно, из-за жары, — поддержал его Толби. — Да, здесь всегда жарко. Воды всегда не хватает.

— Вы, парни, хотите пить? Юная леди выглядит довольно усталой. Под домом у меня есть несколько бутылей с водой. В грязи. Приятная и холодная. — Он заколебался. — Пинк за стакан.

Толби засмеялся.

— Нет, благодарим.

— Пинк за два стакана, — предложил фермер.

— Не интересуемся, — ответил Пенн. Он похлопал по своей фляжке и все трое снова двинулись в путь. — Пока.

Лицо фермера ожесточилось.

— Проклятые чужаки, — пробормотал он в сердцах и вернулся к пахоте.

Город молчаливо изнывал от жары. Мухи жужжали, облепив бока очумелых лошадей, привязанных к колеям. Несколько автомобилей стояли, припаркованные. Люди бесшумно двигались по тротуарам. Пожилые исхудалые мужчины дремали на порожках домов.

Собаки и цыплята спали в тени домов. Домики были небольшие, деревянные, сколоченные из досок, накренившиеся от старости, покореженные временем и непогодой. Всюду лежала пыль. Толстое одеяло сухой пыли лежало на стенах домов, унылых лицах мужчин и женщин. Двое исхудавших мужчин обратились к ним через открытую дверь.

— Кто вы? Что вам нужно?

Они остановились и достали свои документы. Мужчины просмотрели зашитые в пластик удостоверения личности, фотографии, отпечатки пальцев, даты. В конце концов вернули их обратно.

— А, — кивнул он, — вы на самом деле из Лиги анархистов?

— Совершенно верно, — подтвердил Толби.

— И девушка? — мужчины жадными глазами разглядывали Сильвию. — Вот что мы скажем. Оставьте нам девушку на время, и мы избавим вас от подушного налога.

— Не дурачьте меня, — проворчал Толби. — С каких это пор платят подушный или любой другой налог? — Он нетерпеливо устремился мимо них. — Где здесь лавчонка с грогом? Я умираю!

Слева они увидели двухэтажное белое здание. Толпившиеся у его входа мужчины с растерянным видом наблюдали за ними.

Пенн направился туда, за ним последовал Толби.

Выцветшая, облупившаяся вывеска возвещала: «Вино и пиво на разлив».

— То что нужно! — констатировал Пенн и провел Сильвию внутрь по ступенькам мимо сидевших на них мужчин.

Толби последовал за ними, с удовлетворением освобождаясь от лямок вещмешка.

Внутри было прохладно и сумрачно. У стойки бара сгрудились несколько мужчин и женщин, остальные сидели за столиками. Юнцов у стены играли в угадайку, хлопая своего товарища, стоявшего к ним спиной. Механическая гармоника хрипела что-то в углу. Изношенная до предела, уже пришедшая в негодность машина, функционировала с перебоями. За стойкой бара бездарный труженик подмостков создавал и разрушал смутные фантасмагории — морские пейзажи, горные пики, снежные долины, высокие холмы, обнаженную женщину, возвысившуюся, а потом растаявшую в одной из громадных грудей. Тусклые, неясные процессии, которых никто не замечал и на которые никто не обращал внимания. Покрытие стойки из невообразимо древнего пластика было все в пятнах и трещинах. Его антикоррозионная обшивка с внешней стороны стерлась. Миксер давно уже рассыпался вдребезги. Подавали только вино и пиво. Ни один из живущих в городе не знал, как нужно смешивать напитки.

Толби направился к бару.

— Пива, — заказал он. — Три пива.

Пенн с Сильвией устало опустились на стулья у стола и снимали свои рюкзаки, в то время как бармен наливал Толби три кружки густого темного пива. Толби показал свое удостоверение и принес кружки на стол.

Юнцы у стены прекратили игру. Они наблюдали, как трое пришедших потягивали пиво и расшнуровывали походные ботинки. Через некоторое время один из них нерешительно подошел.

— Скажите, вы из Лиги?

— Верно, — полусонно подтвердил Толби.

Все вокруг внимательно наблюдали и слушали. Юнец сел напротив них, его товарищи возбужденно собрались вокруг. Загоревшие и мускулистые городские подростки, одуревшие от скуки. Их глаза впились в посохи из айронита, револьверы, тяжелые, обитые металлом, башмаки. Тихий шепот пронесся среди них. Им было лет по восемнадцать.

— Как вы в нее попали? — внезапно спросил один из них.

— В Лигу? — Толби откинулся на стуле, громко отрыгнул, нашарил спички в кармане и закурил. Он расстегнул пояс, и уселся поудобнее. — Нужно сдать экзамен.

— А что для этого нужно знать?

Толби передернул плечами.

— Все обо всем.

Он снова отрыгнул и задумчиво поскреб себе грудь меж двух пуговиц. Он ощущал внимание окружающих людей. Маленький старик с бородкой в очках с роговой оправой. За другим столом — огромный человек-бочка в красной рубахе и синих в полоску брюках. Молодежь, фермеры. Негр в грязной белой рубашке и брюках, с книгой под мышкой. Блондинка с тяжелым подбородком, видневшемся из-под вуали, с розовыми ногтями, в туфлях на высоких каблуках и туго облегавшем желтом платье, рядом с седым бизнесменом в темно-коричневом костюме. Высокий молодой человек, сжимавший руки юной черноволосой девушки с огромными глазами в белой блузке и юбке, ее маленькие босоножки валялись под столом. Голые, загорелые ноги были сплетены, и всем своим стройным телом она подалась вперед заинтересованная.

— Вы же знаете, — неторопливо начал Толби, — как Лига была сформирована. Знаете, что в тот день мы сбросили правительство. Мы свергли их и разогнали. Сожгли все здания. И все записи. Миллиарды микрофильмов и бумаг. Огромные костры, горевшие неделями. И толпы маленьких белых существ, выплескивавшихся из разрушенных нами зданий.

— Вы убивали их? — спросил человек-туша, плотоядно скривив губы.

— Мы им дали уйти, они были не опасны. Они разбежались и забились в норы под скалами. — Толби рассмеялся. — Смешные маленькие насекомые. После этого мы вошли и собрали все пластинки и оборудование для изготовления записей. Клянусь богом, мы сожгли все.

— И роботов, — сказал один из юнцов.

— Да, мы уничтожили всех правительственных роботов. Их было не так уж и много. Их использовали только тогда, когда надо было интегрировать множество фактов.

Глаза юноши чуть не вылезли из орбит.

— Вы их видели? Вы были там, где разбивали роботов?

Пенн засмеялся.

— Толби имеет в виду Лигу. Это было двести лет назад.

Юноша нервно оскалился.

— Да, да. Расскажите нам о маршах.

Толби опустошил кружку и поставил ее на стол.

— Пива.

Кружка была тут же наполнена. Он пробурчал слова благодарности и продолжил, вялым от усталости голосом.

— Марши. Вот это действительно была вещь. Во всем мире люди собирались вместе, бросая все, чем занимались.

— Это началось в Восточной Германии, — вмешалась блондинка с тяжелым подбородком. — Бунты.

— Потом это перекинулось на Польшу, — робко вставил негр. — Мой дедушка часто рассказывал, как все сидели у телика и слушали. А ему об этом рассказывал его дедушка. Потом движение охватило Чехословакию, затем Австрию, Румынию и Болгарию. А там и Францию с Италией.

— Франция была первой, — вдруг громко воскликнул маленький седой старичок в очках и с бородкой. — Они жили целый месяц без правительства. Люди поняли, что они могут жить без правительства!

— Все началось с маршей и погромов правительственных учреждений, — уточнила черноволосая девушка. — Огромными толпами неорганизованных рабочих.

— Россия и Америка были последними, — продолжал Толби. — Когда начался марш на Вашингтон, нас было около двадцати миллионов. Это были великие дни. И когда мы наконец двинулись, они не смогли нас остановить.

— Многих они застрелили, — добавила блондинка.

— Конечно. Но люди продолжали идти. И кричали солдатам: «Эй, Билл! Не стреляй!», «Эй, Джек! Это я, Джо!», «Не стреляйте, ведь мы ваши друзья!», «Не убивайте нас, присоединяйтесь к нам!» И клянусь Богом, через некоторое время так и произошло. Они не смогли стрелять в собственный народ. В конце концов они бросили оружие и ушли с нашего пути.

— И тогда вы нашли укрытие, — почти беззвучно произнесла маленькая черноволосая девушка.

— Да, мы нашли укрытие. Шесть. Три в Америке, одно в Британии и два в России. Десять лет мы искали последнее место — и будьте уверены, это было последнее место.

— И что потом? — спросил юнец с выпученными глазами.

— Потом мы все их взорвали. — Толби с трудом поднял свое массивное тело, зажав в кулаке кружку, тяжелое лицо полыхнуло темно-красным. — Все проклятые атомные бомбы во всем мире.

* * *

Последовала напряженная пауза.

— Да, — прошептал юнец. — Кажется, вы позаботились об этих воинственных людях.

— Их больше нет, — произнес человек-бочонок. — Они ушли навсегда.

Толби погладил свой айронитовый посох.

— Может быть. А может быть, и не так. Как раз здесь могло остаться несколько.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался толстяк.

Толби поднял тяжелые серые глаза.

— Пора вам, наконец, прекратить дурачить нас. Вы чертовски хорошо знаете, что я имею в виду. Ходят слухи, что где-то поблизости отсюда осталась стайка, скрывающаяся здесь.

На лицах у всех появилось выражение удивления, затем возмущения.

— Это ложь! — зарычал человек-бочка.

Старичок в очках вскочил на ноги.

— Никто из нас не имеет ничего общего с правительством! Мы все честные люди.

— Вы не правы, — мягко укорил Толби один из юнцов. — Местный люд не любит необоснованных обвинений.

Толби чуть приподнялся, сжав свой айронитовый посох. Пенн встал с ним рядом.

— Если кто-то из вас что-то знает, — обратился Толби к толпе, — лучше скажите. Сейчас.

— Никто ничего не знает, — заявила блондинка с тяжелым подбородком. — Вы говорите с честными людьми.

— Верно, — кивнул негр. — Никто здесь ничего плохого не делает.

— Вы спасли наши жизни, — добавила черноволосая девушка. — Если бы вы не свергли правительства, мы бы все погибли во время войны. Зачем же нам поддерживать их?

— Верно, — пробурчал толстяк. — Нас бы не было в живых, если бы не Лига. Неужели вы думаете, что мы выступим против Лиги?

— Идем, — сказала Сильвия отцу.

— Пошли, — она поднялась и подтолкнула рюкзак Пенну.

Толби воинственно заворчал и медленно поднял свой рюкзак. В комнате воцарилась гробовая тишина. Все замерли, наблюдая, как трое собрали свои вещи и двинулись к выходу.

Миниатюрная черноволосая девушка остановила их.

— Следующий город в тридцати милях отсюда.

— Дорога заблокирована, — объяснил ее высокий спутник. — Несколько лет назад ее перерезали оползни.

— Почему бы вам не переночевать на нашей ферме? У нас много комнат. Вы сможете отдохнуть и отправиться завтра утром.

— Нам не хочется быть обманутыми, — пробормотала Сильвия.

Толби и Пенн переглянулись, затем глянули на девушку.

— Если вы уверены, что… мы вас не стесним…

Человек-бочка подошел к ним.

— Послушайте, у меня есть десять желтых слипов. Я хочу подарить их Лиге. В прошлом году я продал свою ферму и больше они мне не нужны. Я живу со своим братом и его семьей. — Он протянул Толби деньги. — Вот.

Тот сделал протестующий жест.

— Держите их при себе.

— Сюда, — пригласил высокий юноша, когда они спустились по просевшим ступеням в сплошную пелену жары и пыли. — У нас есть автомобиль. Вон там. Старый автомобиль, на бензине. Мой отец сделал так, что он бегает на нефти.

— Вы должны были взять слипы, — сказал Пенн Толби, когда они влезли в древний, помятый автомобиль.

Вокруг них жужжали мухи. В автомобиле было жарко, как в бане — они едва могли дышать. Сильвия сделала себе подобие веера из свернутой бумаги, черноволосая девушка расстегнула блузку.

— Зачем нам деньги? — искренне рассмеялся Толби. — За всю свою жизнь я никогда ни за что не платил. И вы тоже!

Автомобиль дрогнул и медленно начал выползать на дорогу. Затем стал набирать скорость. Мотор натужно рычал. Вскоре они уже мчались на достаточно высокой скорости.

— Видели их? — голос Сильвии еле перекрывал грохот. — Они отдали бы нам все, что у них есть. Мы спасли их жизни.

Она указала на поля фермеров и их тощую скотину, высохшие злаки, старые осевшие дома.

— Все они умерли бы, если бы не было Лиги. — Она с раздражением прихлопнула муху. — Они обязаны нам.

Черноволосая девушка обернулась к ним, когда автомобиль устремился по разбитой дороге. Струйки пота змеились по ее загорелой коже. Полуприкрытая грудь вздрагивала в такт движению автомобиля.

— Меня зовут Лаура Дэвис. Мы с Питом живем на старой ферме, которую его отец отдал нам, когда мы поженились.

— В вашем распоряжении будет весь нижний этаж, — добавил Пит. — Электричества нет, зато есть большой камин. Ночи здесь холодные. Днем жарко, но с заходом солнца становится ужасно холодно.

— Все будет хорошо, — пробормотал Пенн.

От тряски у него появилось легкое головокружение.

— Да, — согласилась девушка, и ее черные глаза сверкнули; Алые губы скривились, она наклонилась к Пенну, ее маленькое лицо осветилось каким-то странным светом. — Да, мы позаботимся о вас.

В это мгновение автомобиль резко свернул с дороги. Сильвия вскрикнула. Толби скользнул вниз, зажав голову меж колен и свернувшись в клубок. У Пенна позеленело в глазах. Затем последовала головокружительная пустота, когда автомобиль нырнул вниз. Удар! Ревущий скрежет заполнил все.

Титанический взрыв ярости подхватил Пенна и разбросал его останки во все стороны. И наступила тьма.

* * *

— Опустите меня на эти поручни, прежде чем я войду внутрь, — приказал Борс.

Бригада опустила его на бетонную поверхность и прикрепила магнитными защелками. Мужчины и женщины спешили по широким ступенькам массивного здания — главного офиса Борса.

Вид этих ступенек радовал Борса. Ему нравилось останавливаться здесь и оглядывать свой мир. Цивилизацию, которую он заботливо сконструировал.

Год за годом добавлял по кусочку с усердием и тщанием.

Его мир был не велик. Долина, окруженная темно-фиолетовыми холмами, представляла собой чашу с ровным дном. За холмами начинался обычный мир.

Выжженные поля. Разрушенные, заселенные бедняками города. Пришедшие в упадок дороги. Убогие домишки фермеров. Вышедшие из строя автомобили и оборудование. Изможденные люди, уныло плетущиеся в домотканых одеждах и лохмотьях. Он видел внешний мир. Он знал, как тот выглядит. На линии холмов заканчивались пустые лица, болезни, высохшие злаки, грубые плуги и примитивные орудия.

Здесь, внутри кольца холмов, Борс построил точную и детализированную копию общества, исчезнувшего двести лет назад. Мира, каким он был во времена правительств, мира, поверженного Лигой анархистов.

Подробная информация о том мире содержалась в его пяти синапсических катушках. В течение двух веков он тщательно восстанавливал этот мир, создал миниатюрные общества, блиставшие и шумевшее вокруг него. Дороги, здания, дома, промышленность, умершего мира, все фрагменты прошлого, построены его собственными руками, его металлическими пальцами, его мозгом.

— Фаулер, — позвал Борс.

Фаулер подошел. Он выглядел измученным. Глаза были воспаленные и красные.

— Что случилось? Вы хотите войти внутрь?

Над их головами прогрохотал утренний патруль. Цепочка черных точек на фоне солнечного, безоблачного неба. Борс с удовлетворением заметил:

— Что за зрелище!

— Пора, — заметил Фаулер, глянув на часы.

Справа от них, между зелеными холмами вдоль шоссе шла колонна танков.

Блестели дула орудий. За ними маршировали пехотинцы, их лица были скрыты масками противогазов.

— Я думаю, — произнес Борс, — что не очень мудро и дальше доверять Грину.

— Почему, черт возьми, вы говорите это?

— Каждые десять дней я не действую. Поэтому ваша бригада может видеть, какой ремонт необходим, — озабоченно сказал Борс. — Я совершенно беспомощен в течении двенадцати часов. Грин заботится обо мне. Пока все в порядке. Но…

— Но что?

— Кажется мне, что в войсках должно быть больше охраны. Слишком много искушения может возникнуть у кого-нибудь.

Фаулер хмыкнул.

— Сомневаюсь в этом. Что сказать обо мне? Моя обязанность осматривать вас. Я легко мог бы подключить несколько проводов. Послать заряд через ваши синапсические катушки и вывести их из строя!

Борс в бешенстве развернулся, затем сдался:

— Верно. Вы могли бы это сделать.

Через мгновение он спросил.

— Но что бы это вам дало? Вы знаете, что я единственный, кто способен удерживать общество от развала. Я единственный, кто знает, как плановое хозяйство от беспорядочного Хаоса! Если меня не станет, все это погибнет, и у вас останутся пыль, руины и сорняки. Тот, внешний мир, ворвется сюда и все захватит!

— Конечно. Так к чему же беспокоиться о Грине?

Внизу прогрохотали грузовики с рабочими. Мужчины в зелено-голубоватых рубашках с закатанными рукавами, с орудиями труда. Группа шахтеров, отправлявшихся в горы.

— Внесите меня внутрь, — резко бросил Борс.

Фаулер позвал Маклина. Они подняли Борса и внесли его в здание, вниз по коридору, в офис. Чиновники и техники с почтением уходили с дороги при виде огромного, изъеденного ржавчиной бака.

— Все в порядке, — нетерпеливо бросил Борс. — Все свободны.

Фаулер и Маклин оставили роскошный офис с шикарными коврами, мебелью и драпировками, с полками, забитыми книгами.

Борс уже склонился над своим письменным столом, разбирая горы донесений и бумаг.

Фаулер покачал головой, когда они шли по холлу.

— Он уже долго не протянет?

— Моторная система? Мы не можем усилить…

— Нет. Я имею в виду другое. Он разрушается в области мозга. Он уже не выдерживает напряжения.

— Как и все мы, — пробормотал Маклин.

— Управление всем этим легло тяжелым бременем на него. Ведь он знает, что, как только он умрет, все начнет трещать по швам. Колоссальная работа — пытаться поддерживать развитие образцового мира в полной изоляции.

— Он уже давно умирает, — сказал Маклин.

— Рано или поздно мы столкнемся с этой ситуацией, — размышлял Фаулер, мрачно проводя пальцами по лезвию большой отвертки. — Он уже износился. Рано или поздно кто-нибудь вмешается. Так как он продолжает разлагаться… Один перепутанный провод…

Он засунул отвертку обратно за пояс, где были плоскогубцы, молоток и паяльник.

— О чем ты?

Фаулер засмеялся.

— Он заставит меня сделать это. Один перепутанный провод — и пуффф! Но что потом? Это большой вопрос.

— Может быть, — мягко заметил Маклин, — тогда мы с тобой сможем оставить эту крысиную возню. Ты, я, все остальные. И жить как люди.

— Крысиная возня, — прошептал Фаулер. — Крысы, бегающие в лабиринте. Делающие фокусы в ответ на понукания, задуманные кем-то.

Маклин перехватил взгляд Фаулера.

— Кем-то из другого вида.

* * *

Толби попытался повернуться. Тишина. Что-то капало. Его тело придавила балка. Он был со всех сторон зажат в искореженном автомобиле. И висел головой вниз. Автомобиль лежал на боку за дорогой в овраге, зажатый между двумя деревьями. Изогнутые стойки и искореженный металл вокруг. И тела.

Толби рванулся из последних сил. Балка поддалась и ему удалось сесть.

Ветка дерева пробила лобовое стекло. Черноволосая девушка, все еще обернувшаяся к заднему сидению, была прошита ею насквозь. Ветка, пробив ее спину и грудь, вошла в спинку сидения, и она вцепилась в нее обеими руками. Голова ее свесилась, рот полуоткрылся. Мужчина возле нее также был мертв. Руки его отрезало лобовое стекло. Бесформенной кучей он лежал среди остатков приборной панели и кровь вытекала из его тела.

Шея у Пенна была сломана, как гнилая ручка метлы. Толби отодвинул его труп в сторону и осмотрел свою дочь. Сильвия не шевелилась. Приложив ухо к ее груди, он прислушался. Она была жива — сердце слабо билась. Грудь едва подымалась и опускалась. В том месте на ее руке, где сочилась кровь, он наложил повязку. Она вся была в порезах и царапинах, одна нога подвернулась, явно сломанная.

Волосы в крови, одежда изорвана. Но она была жива. Он толкнул согнутую дверь и вывалился из машины. Огненный язык послеполуденного солнца лизнул его, и он заморгал. Затем стал вытаскивать ее тело.

Послышался какой-то звук.

Толби замер, взглянув вверх. Что-то приближалось. Жужжащее насекомое, которое быстро снижалось. Он оставил Сильвию и припал к земле, осмотрелся и неуклюже двинулся вниз по оврагу.

Он скользил, падал и катился среди зеленых ветвей и бесформенных серых валунов. Стиснув револьвер, задыхаясь, Толби лег в тени, вглядываясь вперед и хватая ртом воздух.

Насекомое приземлилось. Маленький реактивный самолет.

Зрелище поразило его. Он слышал о реактивных самолетах, видел их фотографии. Был проинструктирован на исторических курсах в лагерях Лиги. Но увидеть реактивный самолет своими глазами!..

Из него высыпали солдаты. В униформе. Они развернулись цепью вдоль дороги и, слегка пригнувшись, начали пробираться к месту аварии. У них в руках были тяжелые винтовки. Достаточно профессионально они сняли дверь автомобиля и забрались внутрь.

— Один ушел, — донеслось до него.

— Должен быть где-то поблизости.

— Взгляни, этот живой! Это женщина. Начала выбираться. Все остальные мертвы.

Яростное проклятие.

— Чертова Лаура! Она должна была выпрыгнуть! Маленькая фанатичная дурочка!

— Может быть, у нее не было времени. Боже праведный, этот сук прошил ее насквозь.

Ужас и отвращение.

— Мы не сможем освободить ее.

— Оставьте ее. — Офицер, руководивший ими, взмахнул рукой, отзывая мужчин от автомобиля. — Оставьте их всех!

— Что делать с раненой?

Вожак заколебался.

— Надо ее добить, — наконец решил он.

Он взял винтовку и поднял приклад.

— Остальным рассыпаться в цепь и попытаться схватить ушедшего. Он, вероятно…

Толби выстрелил, и офицер сложился вдвое. Нижняя часть его тела медленно заскользила вниз, верхняя разлетелась на куски. Толби перевернулся и начал стрелять, крутясь. Прежде чем остальные в панике отступили к реактивному самолету и захлопнули люк, ему удалось застрелить еще двоих.

На его стороне было преимущество внезапности. Теперь оно исчезло. Их было больше — он был обречен. Насекомое уже поднялось в воздух. Они легко смогут засечь его сверху. Но он должен был спасти Сильвию. В этом состояла его главная задача.

Толби спустился вниз на сухое дно оврага. Он бежал без цели; ему некуда было идти. Он не знал местности, а пешком далеко не уйдешь. Поскользнувшись, он упал головой вниз. Боль и темнота. Он привстал на коленях. Револьвер исчез. Вместе с кровью он выплюнул несколько выбитых зубов. Толби дико уставился в пылающее послеполуденное небо.

Жужжа, насекомое удалялось к далеким холмам. Оно уменьшилось, стало черной точкой, мушкой, а затем исчезло.

Толби подождал еще минуту, затем начал пробираться по оврагу к разбитому автомобилю. Они улетели за помощью и вскоре вернутся. У него оставался единственный шанс. Если ему удастся оттащить Сильвию вниз по дороге в укрытие. Может быть к ферме. Назад, к городу.

Толби добрался до машины и застыл, изумленный и окаменелый. В машине по-прежнему оставалось три тела — два на переднем сиденьи и Пенн на заднем. Но Сильвия исчезла.

Они забрали ее с собой. Туда, откуда прилетели. Ее тащили к насекомому с реактивным двигателем — следы крови вели от автомобиля вверх к кромке оврага.

Содрогнувшись от ярости, Толби пришел в себя. Он залез в машину и снял револьвер Пенна с пояса. Посох Сильвии из айронита лежал на сидении. Он взял и его. Затем Толби пошел вниз по дороге, медленно и с опаской. Он нашел то, за чем их послали: мужчин в униформе, мрачно думал Эдвар. Они были организованны и охраняли центральную власть. В новом, только собранном реактивном самолете.

За холмами было правительство.

* * *

— Сэр, — окликнул его Грин.

Он озабоченно пригладил свои короткие белесые волосы, его юное лицо исказилось. Повсюду толпились горожане, техники и эксперты. Командиры были заняты повседневной рутинной работой. Грин протиснулся сквозь толпу к столу, где сидел Борс, поддерживаемый двумя магнитными стойками.

— Сэр, — снова произнес Грин. — Что-то случилось.

Борс поднял глаза, оттолкнув пластину из металлической фольги, и положил стило. Его глазные яблоки задергались, где-то глубоко внутри туловища взвыл мотор.

— Что же?

Грин подошел ближе. На его лице было выражение, которого Борс никогда прежде не видел. Выражение страха и мрачной решительности. Остекленевший, фанатичный взгляд, будто его плоть превратилась в камень.

— Сэр, разведчики вошли в контакт с группой из Лиги, двигавшейся к северу. Они встретили их у Ферфакса. Инцидент произошел сразу же за первым препятствием на дороге.

Борс молчал. Со всех сторон чиновники, эксперты, фермеры, рабочие, промышленники, солдаты, всевозможный люд, все разговаривали, бормотали и нетерпеливо протискивались вперед, пытаясь добраться до стола Борса. Отягощенные грузом проблем, требовавших разрешения. Повседневный груз забот… Дороги, фабрики, медицинский контроль. Ремонт. Строительство. Производство. Координация и планирование. Чрезвычайные проблемы, которые Борсу необходимо было срочно рассмотреть и решить. Проблемы, которые нельзя было отложить на более поздний срок.

— Уничтожена ли группа Лиги? — спросил Борс.

— Один ее член убит. Один ранен и доставлен сюда. — Грин поколебался. — Один сбежал.

Борс довольно долго молчал. Вокруг него сновали и бормотали люди, но он их не замечал. Он тотчас притянул видеосканер и захватил открытый канал.

— Один сбежал? Эти слова мне не нравятся.

— Он застрелил троих наших разведчиков, включая командира отряда. Остальные перепугались. Они захватили раненую девушку и возвратились.

Борс поднял массивную голову.

— Они совершили ошибку. Им следовало засечь того, кто сбежал.

— Они впервые столкнулись с такой ситуацией.

— Знаю, — сказал Борс. — Но лучше было не трогать их вовсе, чем взять двоих и позволить третьему уйти. — Он повернулся к видеосканеру. — Дайте сигнал тревоги. Закройте фабрики. Вооружите рабочие команды и всех фермеров, умеющих держать оружие. Перекройте все дороги. Женщин и детей в подземные убежища. Подвезти тяжелые пушки и боеприпасы. Приостановить выпуск всей невоенной продукции и… — Он подумал. — Арестовать всех, кто находится под подозрением. Расстрелять всех, кто находится в списке «Ц».

Он оттолкнул сканер.

— Что это будет? — спросил потрясенный Грин.

— То, к чему мы готовились. Тотальная война.

— У нас есть оружие! — ликующе воскликнул Грин. — В течение часа здесь будет десять тысяч человек, готовых сражаться. У нас есть реактивные самолеты и тяжелая артиллерия. Бомбы. Бактериологическое оружие. Что такое Лига? Масса людей с рюкзаками на плечах!

— Да. Масса людей с рюкзаками на плечах, — повторил вслед за ним Борс.

— Что они смогут сделать? Как может организоваться толпа анархистов? У них нет структуры, контроля, нет центральной власти.

— В их руках весь мир. Миллиард человек.

— Индивидуумы! Всего лишь клуб! Свободное членство. У нас же — дисциплинированная организация. Все звенья нашей экономики действуют с максимальной эффективностью. Мы… вы… держим все под контролем. Все, что вам нужно сделать, это отдать приказ. Привести машину в действие.

Борс кивнул.

— Верно. Анархисты не могут координировать свои действия. Лига не может превратиться в организованную структуру. Это и есть парадокс. Правительство анархистов… на самом же деле — антиправительство. Вместо того, чтобы править миром, они бродят повсюду, чтобы убедиться, что ими никто не управляет.

— Собака на сене.

— Как ты сказал, это действительно клуб абсолютно неорганизованных индивидуумов. Без законов и центральной власти. Они не составляют общества — они не могут управлять. Все что они в состоянии делать, это мешать тем, кто пытается что-то построить. Творцы беспорядка. Но…

— Но что?

— Так было и двести лет назад. Они были не организованы. Безоружны. Огромные неорганизованные толпы, без дисциплины и управления. Тем не менее, они свергли все правительства. Во всем мире.

— У нас целая армия. Все дороги заминированы. Тяжелые орудия. Бомбы.

Бактерии. Все мы — солдаты. Мы составляем единый вооруженный лагерь!

Борс о чем-то задумался.

— Ты говоришь, что один из них здесь? Один из агентов Лиги?

— Юная девушка.

Борс сделал знак ближайшей бригаде обслуживания.

— Проводите меня к ней. Я хочу поговорить с ней в оставшееся время.

* * *

Сильвия молча наблюдала, как мужчины в униформе что-то вносили в комнату, кряхтя. Они подошли к кровати, составили вместе два стула и заботливо положили на них свой массивный груз.

Затем быстро пристегнули защитные распорки, связали стулья, ввели в действие защелки и слегка отступили.

— Все в порядке, — произнес робот. — Вы свободны.

Мужчины покинули комнату. Борс повернулся к Сильвии лицом.

— Машина, — прошептала она, побелев. — Вы машина.

Борс молча кивнул. Сильвия с трудом приподнялась. Она была слаба. Одна нога — в прозрачной пластиковой оболочке. Лицо забинтовано, правая рука сильно болела. В окно через шторы пробивалось позднее послеполуденное солнце. Цветы. Трава. Изгороди… За ними виднелись здания и фабрики.

В течение последнего часа небо было заполнено реактивными аппаратами. Их большие стаи возбужденно сновали между городом и далекими холмами. На дороге гудели автомобили, таща за собой пушки и другое военное снаряжение. Мужчины маршировали плотными колоннами, одетые в серое солдаты с винтовками, шлемами и противогазами. Бесконечные ряды фигур, одинаковых в своей униформе, словно отштампованных с одной матрицы.

— Их здесь много, — сказал Борс, указывая на марширующих мужчин.

— Да.

Сильвия увидела, как двое солдат пробежали мимо окна. На еще гладких юношеских лицах было выражение тревоги. У пояса болтались каски. Длинные винтовки, фляжки. Счетчики Гейгера. Противогазы, неуклюже завязанные вокруг шеи. Юнцы были перепуганы. Чуть старше шестнадцати. За ними следовали другие. Просигналил грузовик. Солдаты присоединились к остальным.

— Они идут сражаться, — продолжал Борс, — за свои дома и фабрики.

— Все это снаряжение… Вы сами его производите, не так ли?

— Совершенно верно. Наша промышленная организация совершенна. Мы абсолютно продуктивны. Наше общество устроено рационально. По-научному. Мы полностью готовы к встрече с подобными чрезвычайными обстоятельствами.

Внезапно Сильвия осознала, что это за чрезвычайные обстоятельства.

— Лига! Один из нас ушел от вас. — Она приподнялась. — И кто же? Пенн или мой отец?

— Не знаю, — бесстрастно сообщил робот.

Сильвия чуть не задохнулась от ужаса и отвращения.

— Мой Бог, — простонала она. — Вы совсем нас не понимаете. Вы руководите людьми, но у вас не может быть сострадания. Вы всего лишь компьютер. Один из старых правительственных роботов.

— Вы правы. Мне двести лет.

Она ужаснулась.

— И вы жили все это время. Мы думали, что уничтожили вас всех.

— Я избежал этой участи. Я был поврежден. Меня не было на месте. Я находился в грузовике, направлявшемся в Вашингтон. Я увидел толпы и сбежал.

— Двести лет назад. Легендарные времена. Вы действительно видели события, о которых нам рассказывают. Давние времена. Великие марши. День, когда пали правительства.

— Да. Я видел все это. Группа приверженцев правительства собралась в Вирджинии. Эксперты, чиновники, опытные рабочие. Позже мы прибыли сюда. Это место находится вдали от торных путей.

— К нам доносились слухи о сохранившихся остатках старого строя. Но мы не знали, что происходит, где и как.

— Мне повезло, — пояснил Борс. — Я избежал разрушения благодаря счастливой случайности. Все остальные были уничтожены. То, что вы видите здесь, создавалось долгое время. В пятнадцати милях отсюда находится кольцо холмов. Это чашеобразная долина — со всех сторон горы. Мы блокировали все дороги, придав препятствиям форму природных оползней. Никто здесь не появляется. Даже в Ферфаксе, в тридцати милях отсюда никто ничего не знает.

— А эта девушка, Лаура…

— Разведчица. Мы держим отряды разведчиков во всех населенных районах в радиусе до ста миль. Как только вы вошли в Ферфакс, мы уже о вас знали. Был отправлен воздушный отряд. Чтобы избежать вопросов, мы подготовили вам гибель в автокатастрофе. Но один ваш спутник скрылся.

Сильвия покачала головой.

— Каким же образом вы сохраняете все это? Разве люди не восстают? — спросила она с трудом заняв сидячее положение. — Они должны знать, что произошло повсюду. Как вы управляете ими? Сейчас они идут в своих униформах. Но будут ли они сражаться? Можете ли вы положиться на них?

Борс медленно ответил.

— Они доверяют мне. Я принес с собой огромный запас информации, утраченной в остальном мире. Есть ли где-нибудь еще на Земле реактивные самолеты и видеосканеры? Я сохранил это знание. У меня есть резервная память, синапсические катушки. И поэтому они имеют все эти вещи. Вещи, о которых вы знаете лишь из туманных воспоминаний, смутных легенд.

— Что произойдет, когда вы умрете?

— Я не умру! Я вечен!

— Вы уже изношены. Вас надо переносить. И ваша правая рука — вы едва можете пошевелить ею! — Голос Сильвии был резок и безжалостен. — Вся ваша оболочка изъедена ржавчиной.

Робот зажужжал, мгновение казалось, что он неспособен говорить.

— Мои знания остаются, — проскрежетал наконец он. — Я всегда буду в состоянии общаться. Фаулер сделал радиосистему. Даже когда я говорю… — Он прервался. — Даже тогда все находится под контролем. Я продумал все аспекты. Я поддерживал эту систему двести лет. Она будет функционировать!

Это произошло в мгновение ока. Носком ботинка она зацепила стулья, на которых покоился робот, яростно толкнула их ногой и руками; стулья поползли, покачнулись…

— Фаулер! — вскрикнул робот.

Сильвия тряхнула еще раз. Ослепительная боль пронзила ногу. Она прикусила губу и плечом надавила на ржавую оболочку робота. Он взмахнул руками, яростно зажужжал, а затем два стула медленно разошлись. Робот соскользнул с них на пол и лежал на спине, беспомощно размахивая руками.

Сильвия с трудом, сцепив зубы, сползла с кровати. Она смогла добраться до окна, ее сломанная нога беспомощно волочилась за ней. Робот лежал, похожий на брошенный мешок, размахивая руками, яростно щелкая глазами-линзами, его ржавые механизмы скрежетали.

— Фаулер! — снова вскрикнул он. — Помоги мне!

Сильвия, достигнув окна, вцепилась в задвижки. Они не поддавались. Она схватила со стола лампу и бросила в оконное стекло. Стекло разлетелось рядом с ней — сноп смертоносных осколков. Она подалась вперед… и в этот момент обслуживающая бригада ворвалась в комнату.

Фаулер задохнулся при виде робота, лежавшего на спине. Странное выражение появилось на его лице.

— Взгляните на него!

— Помоги мне! — снова вскрикнул робот. — Помоги мне!

Один из мужчин схватил Сильвию за талию и потащил ее назад к кровати. Она отбивалась и кусалась, вцепившись ногтями в щеку мужчины. Он бросил ее на кровать лицом вниз и выхватил пистолет.

— Лежать! — задохнулся он от бешенства.

Остальные склонились над роботом, стремясь посадить его в прежнее положение.

— Что случилось? — спросил Фаулер.

Он подошел к кровати с искаженным лицом.

— Он упал?

Глаза Сильвии светились ненавистью и отчаянием.

— Я столкнула его. Я почти добралась. — Грудь ее тяжело вздымалась. — К окну. Но моя нога…

— Отнесите меня обратно в мою резиденцию! — закричал Борс.

Обслуживающий персонал поднял его и отнес вниз в холл, в его личный кабинет.

Спустя несколько мгновений он уже сидел, трясясь, за своим письменным столом, со стучащими внутри механизмами, обложившись бумагами.

Вскоре ему удалось подавить панику, и он попытался приступить к работе. Он должен был управлять. Монитор перед ним ожил. Вся система была в движении. Он с отсутствующим видом наблюдал, как его заместитель посылал облако черных точек, реактивных бомбардировщиков, стартовавших словно мухи и быстро исчезнувших.

Система должна быть сохранена. Он повторял это снова и снова. Он обязан спасти ее. Должен организовать людей и заставить их ее спасти. А если люди не будут сражаться, не будет ли все обречено? Ярость и отчаяние охватили его. Система не может сама сохранить себя; она не была вещью в себе, чем-либо, что могло быть отделено от людей, живущих в ней. В действительности, это был народ. Они были идентичны. Народ должен сражается за самосохранение, тем самым за сохранение системы.

Они существовали столько, сколько существовала система.

Он видел марширующие колонны солдат с бледными лицами, направлявшиеся к холмам. Его древние устаревшие синапсические катушки заискрились и трепетали, пока наконец не вернулись в обычное состояние.

Ему было двести лет. Жить он начал очень давно, в другом мире. Этот мир создал его; и благодаря ему этот мир все еще существовал, все еще функционировал, хотя и в миниатюре. Его образцовый универсум, его создание. Его рациональный контролируемый мир, в котором все аспекты полностью организованы, проанализированы и интегрированы. Оазис на пыльной, выжженной планете распада и молчания.

Борс разложил свои бумаги и начал работать над первоочередной проблемой перехода от экономики мирного времени к полной военной мобилизации. Необходима тотальная военная организация всех мужчин, женщин, детей, единиц снаряжения и единиц энергии под его руководством.

* * *

Эдвард Толби осторожно приподнялся. Его одежда превратилась в лохмотья. Он потерял свой рюкзак, продираясь через кустарник и ветки. Лицо и руки кровоточили. Он был полностью истощен.

Внизу под ним была долина. Огромная чаша. Поля, дома, дороги. Фабрики. Механизмы. Автомобили.

Он наблюдал уже три часа. Бесконечные ручейки солдат текли из долины к холмам, по дорогам и тропам. Пешком, в грузовиках, автомобилях, бронемашинах и тягачах. Над ними — скоростные юркие реактивные истребители и огромные ревущие бомбардировщики. Сверкавшие корабли заняли позиции над войсками и приготовились к сражению.

К грандиозной битве. Считалось, что ведение крупномасштабной войны сегодня, через двести лет, уже невозможно, что войны канули в лету. Но сейчас оно существовало, это видение из прошлого. Он видел войну на старых видеозаписях, которые демонстрировались в лагерях Лиги. Таинственная армия-привидение возродилась, чтобы сражаться. Громадная масса орудий и солдат, готовых стрелять и умирать.

Толби осторожно спустился вниз. У подножия склона, усеянного валунами, солдат остановил мотоцикл и настраивал передатчик и антенну. Толби, пригнувшись, умело начал обходить его и оказался сзади. Юнец-блондин нервно копался в груде проводов и реле, облизывая губы и оглядываясь по сторонам. При каждом звуке он хватался за винтовку. Толби глубоко вдохнул. Юнец, склонившись над силовым трансформатором, стоял спиной к нему. Сейчас или никогда!

Одним прыжком Толби достиг мотоцикла, поднял пистолет и выстрелил. Винтовка солдата отлетела в сторону.

— Ни звука, — прохрипел Толби и огляделся.

Поблизости никого не было, главная дорога находилась в полумиле отсюда. Солнце садилось, и тень падала на холмы. Поля, еще недавно зелено-коричневые, стали фиолетовыми.

— Руки за голову, стать на колени, — скомандовал он.

Юнец бесформенной грудой опустился на колени.

— Что вы намерены делать? — Он заметил посох из айронита и побледнел.

— Вы агент Лиги!

— Молчать, — приказал Толби. — Прежде всего, расскажи, кто твой командир?

Юнец, запинаясь, выложил все, что знал. Толби внимательно слушал. Он был удовлетворен. Обычная монолитная структура. Как раз то, что он и предполагал.

— Наверху, — вмешался он. — На самой верхушке, кто представляет высшую власть?

— Борс.

— Борс?! — поразился Толби. — Это не имя. Звучит как… — Он понял. — Мы должны были догадаться! Старый правительственный робот. Все еще действующий.

Юнец решил воспользоваться шансом. Он вскочил на ноги и стремглав бросился прочь. Толби поднял пистолет. Пуля попала юнцу в голову. Он упал навзничь и затих. Толби быстро снял с него униформу, оказавшуюся слишком малой для него. Но мотоцикл был что надо. Он видел их на видеопленках. И когда был маленьким, страстно хотел иметь такой. Небольшой скоростной мотоцикл, чтобы нестись на нем куда глаза глядят. Теперь он им овладел. Спустя полчаса он уже мчался по ровному широкому шоссе в направлении к центру долины и зданиям, выраставшим на фоне темневшего неба. Его передние фары рассекали темноту. Он все еще вилял из стороны в сторону, но постепенно осваивал мотоцикл. Толби прибавил газу, дорога выстреливала ему навстречу деревья и поля, стога сена, фермерские постройки. Она была забита войсками, спешившими ему навстречу — они двигались на фронт. Лемминги, идущие к океану, чтобы утонуть. Тысячи, десятки тысяч, завернутых в металл марионеток. Увешанных револьверами, бомбами, огнеметами. Здесь была только одна неувязка. Им не противостояла никакая армия.

Парадокс! Для ведения войны необходимы две стороны, а возрождена была только одна.

Не доезжая мили до зданий, он свернул с дороги и тщательно припрятал в стоге сена мотоцикл. Какое-то время он раздумывал, оставить ли свой посох из айронита, но в конце концов взял его вместе с пистолетом. Он всегда носил свой посох — символ Лиги.

Он представлял союз кочевников-анархистов, пешком патрулировавших мир, агентство по защите свободного общества. Он перебежками передвигался в темноте к ближайшим зданиям. Мужчин здесь было уже меньше. Женщин и детей вообще не было видно. Впереди натянута колючая проволока, явно под электрическим напряжением. За ней находились вооруженные до зубов солдаты. Луч прожектора то и дело пересекал дорогу. За ним маячила радарная установка, за ней — мрачные бетонные кубы. Это были огромные правительственные здания.

Наблюдая за прожектором, он вычислил амплитуду его движения. В его свете выступали лица солдат, бледные и перепуганные. Юнцы. Они никогда не сражались. Это был их первый опыт. Когда луч прожектора удалился, он встал и побежал к проволоке. Автоматически часть заграждения отошла в сторону. Двое в форме, поднявшись, неуклюже преградили ему путь штыками.

— Ваши документы! — потребовал один из них. Юные лейтенанты, мальчишки с трясущимися губами. Играющие в солдатиков. Жалость и презрение охватили Толби. Он резко засмеялся и шагнул вперед.

— Прочь с дороги!

Один из них озабоченно включил карманный фонарик.

— Стой, назови пароль на сегодня! — И штыком преградил путь, руки у него тряслись.

Толби опустил руку в карман, мгновенно вытащил пистолет и, когда луч прожектора начал уходить в сторону, выстрелил в обоих. Штыки со звоном упали на землю, а он нырнул вперед. Со всех сторон послышались вопли и заметались неясные фигурки. Поднялась беспорядочная стрельба.

Ночь осветилась. Он бегом обогнул угол, пробежал мимо склада, перелетел лестничный пролет и очутился у громадного здания.

Он вынужден был действовать быстро. Сжав свой айронитовый посох, Толби нырнул в мрачный коридор, стуча башмаками. Сзади за ним в здание ворвались солдаты. Молнии энергии взорвались рядом, и целая секция потолка обрушилась за ним. Он добрался до лестницы и быстро начал подниматься. Оказавшись на следующем этаже, Толби нащупал дверную ручку. Что-то позади него щелкнуло. Он полуобернулся, поднял револьвер…

Ошеломляющий удар заставил его распластаться у стены, револьвер выпал из руки. Призрак наклонился над ним, сжимая винтовку.

— Кто вы? Что вы здесь делаете?

Не солдат. Мужчина со щетиной на подбородке, в грязной рубашке и мятых брюках. Глаза опухшие и красные. Пояс для инструментов: молоточки, плоскогубцы, отвертки.

Толби с трудом поднялся.

— Если бы у вас не было винтовки…

Фаулер отступил чуть назад.

— Кто вы? Рядовым запрещено находиться на этом этаже. Вы это знаете… — тут он увидел посох из айронита. — Ради всего святого! — мягче произнес он. — Вы тот человек, которого они не смогли взять. — Он засмеялся. — Вы тот, кто сумел уйти.

Пальцы Толби сжали посох, но Фаулер мгновенно отреагировал. Дуло винтовки вздрогнуло и очутилось на уровне глаз Толби.

— Полегче, — предупредил Фаулер.

Он слегка повернулся — вверх по лестнице спешили солдаты, громыхая сапогами. Мгновение он колебался, затем махнул винтовкой в сторону лестницы перед ними.

— Вверх, пошли.

Толби моргнул.

— Что…

— Вверх! — Дуло винтовки уткнулось в Толби. — Быстрее!

Сбитый с толку анархист ринулся вверх по лестнице. Фаулер следовал за ним по пятам. На третьем этаже Фаулер резко толкнул его в дверь дулом винтовки, прижатой к спине. Он очутился в коридоре с массой дверей.

Бесконечные офисы.

— Идите! — рычал Фаулер. — Туда по холлу. Быстрее!

Толби двинулся, его мысли смешались.

— Какого дьявола вы…

— Я бы никогда не смог сделать этого, — выдохнул Фаулер ему в ухо. — Даже через миллион лет. Но это надо сделать.

Толби остановился.

— Что это?

Они с вызовом смотрели друг на друга, лица перекошены, глаза сверкают.

— Он здесь, — бросил Фаулер, указывая дулом винтовки на дверь. — У вас единственный шанс. Используйте его…

Толби колебался лишь мгновение. Затем бросил:

— Хорошо. Я сделаю это.

Фаулер последовал за ним.

— Будьте осторожны. Не горячитесь. Здесь есть несколько КПП. Идите прямо все время, сколько сможете. И, ради бога, поспешите!

Последние слова Толби едва расслышал. Он уже бежал вперед. Достигнув двери, рванул ее.

Солдаты и офицеры были застигнуты врасплох. Толби метнулся вперед, а они кинулись врассыпную. Пока они барахтались по полу, нащупывая свое оружие, Толби проскользнул в другую дверь и промчался мимо перепуганной девушки за письменным столом, с открытым ртом и расширившимися глазами.

А вот и третья дверь.

Юноша со светлыми волосами и возбужденным лицом вскочил и схватился за свой пистолет. Толби, безоружный, оказался в ловушке. Солдаты были уже близко. Он крепко сжал свой посох и отпрянул назад, а блондин-фанатик выстрелил наугад. Пуля пролетела мимо, обдав его жарким дуновением.

— Грязный анархист! — вскрикнул Грин.

Лицо его исказилось, он выстрелил еще раз и еще.

— Ублюдок, шпион!

Толби метнул свой посох, вложив в бросок всю свою силу. Посох описал дугу, едва не размозжив голову Грину, но в последний момент тот уклонился. Ловкий и проворный, он, скалясь, прыгнул вперед. Посох ударился о стену и покатился, звеня, по полу.

— Твой дорожный посох! — выдохнул Грин и выстрелил.

Пуля была умышленно направлена мимо. Грин играл с ним, словно кошка с мышкой. Толби наклонился и прыгнул вперед, схватив посох. Грин с горящими глазами наблюдал за ним.

— Брось его снова! — прорычал он.

Толби прыгнул. Он застиг юнца врасплох. Грин от столкновения упал, но сразу же пришел в себя и начал душить Толби. Тот был тяжелее, несмотря на изрядное истощение после нелегкого пути через горы. И все-таки сил у него оставалось очень мало. А Грин был в прекрасной форме. Его мускулистое проворное тело вырвалось из захвата анархиста. Руки Грина вцепились в горло противника, тот ударил его в пах. Юнец отшатнулся и сложился вдвое от боли.

— Все в порядке, — выдохнул Грин с искаженным и потемневшим от боли лицом.

Его рука нащупала пистолет. Дуло глянуло Толби в лицо… В этот момент половина головы Грина исчезла. Руки его разжались, и пистолет упал на пол. Тело постояло несколько мгновений, а затем рухнуло на пол, как груда тряпья.

Толби заметил блеск дула винтовки в руках мужчины с набором инструментов на поясе. Тот энергично махнул ему:

— Быстрее!

Толби помчался вниз по устланной коврами лестнице, освещенной двумя большими мерцавшими желтыми лампами. Толпа чиновников и солдат беспорядочно следовала за ним, крича и стреляя куда попало.

Он рванул на себя толстую дубовую дверь и остановился.

Перед ним была огромная роскошная комната. Драпировки, великолепные обои. Лампы. Книжные шкафы. Толстые ковры. Потоки тепла. Монитор. В дальнем конце громадный письменный стол из красного дерева… Блеск роскоши прошлого.

За столом сидел призрак, просматривая груды бумаг. Его внешний вид разительно контрастировал с великолепием обстановки. Это была огромная, изъеденная коррозией металлическая оболочка, гнутая и позеленевшая, вся в заплатах. Древняя машина.

— Это вы, Фаулер? — спросил робот.

Толби медленно продвигался вперед, сжав посох из айронита. Робот резко повернулся.

— Что это? Позовите Грина и снесите меня вниз, в убежище. С одного из постов на дороге сообщили, что агент Лиги уже…

Робот умолк. Его холодные, механические линзы-глаза впились в человека. Он щелкал и жужжал в удивлении.

— Я вас не знаю.

И тут он увидел посох из айронита.

— Агент Лиги, — произнес робот. — Вы тот, кто прорвался через заграждения. — Третий. Вы явились сюда. И не уйдете обратно.

Его неуклюжие металлические пальцы шарили среди предметов на столе, затем в ящике. Он нашел пистолет и неловко его поднял.

Толби выбил его, и он, звеня, покатился по полу.

— Беги! — закричал он роботу. — Беги!

Робот оставался недвижимым. Посох Толби опустился на его «голову».

Хрупкий сложный мозговой блок робота был разнесен на куски. Катушки, провода, реле посыпались на его стол. Все механизмы были разбиты.

Робот приподнялся в кресле, затем накренился и осел, растянулся во весь рост на полу. Многочисленные детали покатились во все стороны.

— Великий Боже, — произнес Толби, увидев все это впервые.

Трясясь, он наклонился над остатками машины.

— Да, ну и развалюхой же он был!

Его окружили служащие.

— Он убил Борса!

Изумленные потрясенные лица.

— Борс мертв!

Медленно подошел Фаулер.

— Вы убили его, все в порядке. Все кончено.

Толби стоял, сжимая в руках свой посох из айронита.

— Бедняга, — произнес он кротко. — Абсолютно беспомощный. Он сидел здесь, а я пришел и убил его. У него не было возможности спастись.

В здании начался настоящий бедлам.

Охваченные горем солдаты и чиновники бродили, как потерянные. Они натыкались друг на друга, собирались в группки, что-то восклицали и отдавали бессмысленные приказы.

На Толби никто не обращал внимания. Фаулер собирал остатки робота. Подобно Шалтай-Болтаю, сброшенному со стены, он никогда больше не взберется наверх.

— Где женщина? — спросил Фаулера Толби. — Агент Лиги, которую они привели.

Фаулер медленно выпрямился.

— Я проведу вас.

И он повел Толби по забитому людьми холлу в то крыло здания, где находился госпиталь.

Сильвия встала, опасливо всматриваясь в двух мужчин, вошедших в комнату.

— Что происходит?

И тут она узнала своего отца.

— Папа! Слава Богу! Так это ты сбежал!

Толби захлопнул дверь, чтобы избавиться от хаоса звуков в коридоре.

— Как ты себя чувствуешь? Как твоя нога?

— Поправляется. Что случилось?

— Я убил его. Робота. Он мертв.

На мгновение воцарилось молчание. Снаружи, в холле, служащие носились взад и вперед. Новость быстро распространялась.

Растерянные солдаты оставляли свои посты и слонялись без дела, собираясь в плотные группки под стенами здания.

— Все кончено, — сказал Фаулер.

Толби кивнул.

— Знаю.

— Они устали сидеть на корточках в своих стрелковых ячейках, — пояснил Фаулер. — Они будут растекаться по домам. Как только узнают новость, начнут дезертировать и бросать свое снаряжение.

— Хорошо, — проворчал Толби. — Чем скорее, тем лучше.

Он прикоснулся к винтовке Фаулера.

— Вы, я надеюсь, также.

Сильвия стояла, глубоко задумавшись.

— Ты полагаешь…

— О чем ты?

— Не сделали ли мы ошибку?

Толби устало вздохнул.

— Зачем об этом думать?

— Он делал то, что считал правильным. Они построили свои дома и фабрики. Это целый мир. Они избавились от многих богов. Я наблюдала за всем этим в окно. Это заставило меня думать. Они сделали так много. Так много.

— Они сделали много оружия, — заметил Толби.

— У нас тоже есть оружие. Мы убиваем и разрушаем. У нас есть все их недостатки и совсем отсутствуют их преимущества.

— У нас нет войны, — тихо ответил Толби. — Среди этих холмов находятся десять тысяч человек. Все они были готовы драться, защищая свой маленький мирок. Они бы сбрасывали бомбы и смертоносные вирусы, если бы получили приказ. Но теперь они не станут сражаться. Скоро все они откажутся от борьбы.

— Вся эта система быстро распадется, — согласился Фаулер. — Он уже и так почти потерял управление. Больше не в его силах было поворачивать часы вспять.

— Как бы то ни было, — пробормотала Сильвия, — свою работу мы выполнили. — Она улыбнулась. — Борс делал свою работу, а мы свою. Но время было на нашей стороне.

— Верно, — согласился Толби. — Мы сделали свою работу и никогда не пожалеем об этом.

Фаулер ничего не добавил. Он стоял, засунув руки в карманы, молчаливо глядя в окно. Его пальцы что-то нащупали. Это были три неповрежденные синапсические катушки. Исправные элементы памяти мертвого робота, взятые им из разбросанных остатков.

Может быть, когда-нибудь, — подумал он. — Когда изменятся времена.

1954

Перевод Л.Ткачук

Отец-двойник
(The Father-Thing)

Обед готов, — сообщила миссис Уэлтон и приказала: — Сходи за отцом и скажи ему, пусть моет руки. К тебе, кстати, это тоже относится.

Она внесла кастрюлю, пышащую горячим паром, и аккуратно поставила ее на стол.

— Отца найдешь в гараже.

Чарлс даже не сдвинулся с места. Ему исполнилось всего лишь восемь лет, а волновавшая его проблема могла поставить в тупик кого угодно.

— Я… я… — неуверенно начал он.

— В чем дело? — Миссис Уэлтон уловила в голосе сына странные нотки, и ее внезапно охватило чувство тревоги.

— Разве Тэда нет в гараже? Черт возьми, ведь только что он был там и точил садовые ножницы. Неужели он отправился к Андерсонам? Ведь я же предупредила: сейчас будем обедать.

— Он в гараже, — ответил Чарлс. — Но он… он разговаривает сам с собой.

— Сам с собой? — Джейн Уэлтон сняла светлый пластиковый фартук и повесила его на дверную ручку. — Тэд? С чего вдруг? За ним раньше не водилось подобного. Ну, ступай в гараж и скажи отцу, пусть сейчас же идет сюда.

Она разлила черный кофе по маленьким бело-голубым китайским чашечкам и принялась добавлять сливки.

— Да что с тобой? Иди же, позови его!

— Не знаю, какого из них звать, — с отчаяньем произнес Чарлс. — Они оба совершенно одинаковые.

Джейнс Уэлтон чуть не выронила алюминиевый ковшик.

— Послушай-ка, — сердито начала она, но в этот момент, потягивая носом воздух и потирая руки, в кухню вошел Тэд Уэлтон.

— О! — довольным голосом воскликнул он. — Тушеная баранина!

— Тушеная говядина, — проворчала Джейн. — Тэд, чем ты там занимался в гараже?

Тэд сел на свое место и развернул салфетку.

— Взял садовые ножницы, смазал их и наточил. Теперь они — как бритва. Лучше не трогайте, а то можно остаться без пальцев.

Тэду, видному симпатичному мужчине с густыми светлыми волосами, квадратным лицом, искрящимися карими глазами и сильными мускулистыми руками, едва перевалило за тридцать.

— Мясо выглядит великолепно. Да-а, трудный выдался сегодня денек. Сама знаешь, пятница. Скопилась целая куча дел, а к пяти нам все это нужно было разгрести. Правда, Эл Маккинли заявил, что отдел сумел бы справиться небольшим объемом работы, если только по-другому организовать перерыв на обед: требуется лишь, чтобы кто-то постоянно был на рабочем месте. — Он кивнул Чарлсу. — Садись и давай-ка принимайся за еду.

Миссис Уэлтон подала гарнир.

— Тэд, — усаживаясь за стол, поинтересовалась она, — тебя одолевают какие-то мысли?

— Мысли? — Он закрыл глаза. — Да нет, ничего особенного. А что?

Джейн У элтон посмотрела на сына тяжелым взглядом. Чарлс сидел абсолютно прямо, его бледное, как мел, лицо ничего не выражало. Он даже не шелохнулся — не развернул салфетку и совсем не притронулся к молоку. У Джейн возникло ощущение, что здесь что-то не так. Чарлс подальше отодвинулся от отца. Губы мальчика шевелились, но Джейн не понимала его.

— В чем дело? — нагнувшись к сыну, спросила она.

— Это тот, второй, — затаив дыхание, прошептал Чарлс. — Второй пришел сюда.

— Что ты имеешь в виду, милый? — негромко переспросила Джейн Уэлтон. — Какой еще второй?

Тэд вздрогнул. На его лице появилось странное выражение и тут же исчезло. Но на это мгновение лицо Тэда изменилось до неузнаваемости. Знакомые черты растворились в какой-то искривленной, сморщенной маске. Проступило нечто холодное и чуждое; глаза затуманились, словно их затянуло пленкой. Привычный облик усталого тридцатилетнего мужчины пропал. Но это длилось не больше секунды. Тэд усмехнулся и волком набросился на еду. Он улыбался, помешивал кофе и с аппетитом ел. Но было в этом что-то не. так. Что-то страшное и необъяснимое.

— Второй, — прошептал Чарлс. Его лицо побледнело еще сильнее, руки дрожали. Внезапно мальчик выскочил из-за стола.

— Уходи! — выкрикнул он. — Прочь отсюда!

— Эй! — угрожающе прогремел Тэд. — Какая муха тебя укусила? — Он строго указал на стул. — Сядь на место и ешь. Мать готовила вовсе не для того, чтобы выбрасывать.

Чарлс развернулся, выбежал из кухни и помчался вверх по лестнице в свою комнату. Джейн Уэлтон открыла рот от изумления и в страхе всплеснула руками.

— Да что же такое творится…

Тэд продолжал есть. Его лицо помрачнело, глаза потемнели, взгляд стал жестким.

— Этого ребенка, — произнес он раздраженно, — надо обучить некоторым вещам. Придется побеседовать с ним с глазу на глаз.

Затаившись, Чарлс слушал, как отец-двойник поднимается по лестнице.

— Чарлс! — сердито звал он. — Ты там? Наверху?

Чарлс не отвечал. Он тихо прокрался в свою комнату и закрыл дверь. Сердце прямо-таки выскакивало у него из груди. Отец-двойник уже поднялся на лестничную площадку, еще момент, и он войдет в комнату. Чарлс бросился к окну. Ему было очень страшно, он слышал, как в темном холле псевдоотец уже нащупывает дверную ручку. Мальчик открыл окно и выбрался на крышу. Немного постояв и собравшись с духом, он прыгнул вниз прямо в разбитый перед входной дверью цветник. Пошатываясь и задыхаясь, он встал на ноги и помчался в темноту сгущающихся вечерних сумерек прочь от падавшего из окон света.

Он добежал до гаража. Гаражная постройка черным квадратом вырисовывалась на фоне темнеющего неба. Тяжело дыша, Чарлс вытащил из кармана фонарик, осторожно открыл дверь и вошел внутрь. Там никого не было. Около дверей стояла машина, слева — отцовский верстак. В дальнем конце, у задней стены, стояли: коса, грабли, лопата, мотыга и бидон с керосином. На стенах висели прибитые автомобильные номера. В центре грязного цементного пола растеклась большая масляная лужа. Освещенные слабым светом фонарика, чернели запачканные маслом пучки травы. Рядом с дверью стоял большой мусорный бак, доверху набитый отсыревшими газетами и журналами. Чарлс принялся их ворошить, и из бака пошел сильный запах прелой бумаги и гнили. Из газет выскакивали пауки и шлепались на пол. Мальчик давил пауков и продолжал поиски.

Найденное заставило его громко вскрикнуть. Чарлс выронил фонарик и отпрянул от бака. Гараж погрузился во мрак. Пересилив себя, Чарлс опустился на колени и в поисках фонарика принялся шарить руками по полу среди пауков и пучков маслянистой травы. Когда ему показалось, что фонарик уже не найдется, мальчик наткнулся на него. Он включил фонарик и направил луч света в мусорный бак, уже освобожденный от газет и журналов, которыми отец-двойник набил бак до самого дна. Среди пожухлых листьев, кусков картона, старых журналов и занавесок, снятых матерью с чердака и принесенных сюда с намерением на днях сжечь этот хлам, он увидел то, от чего к горлу подступила тошнота. На дне бака лежали останки его отца, его настоящего отца. Части, не использованные двойником. Выброшенные части.

Чарлс взял грабли, опустил их в бак и подцепил останки. Совершенно высохшие, они трескались и лопались от прикосновения. Они напоминали сброшенную змеей кожу — сухую, шуршащую и крошащуюся. Напоминали пустую оболочку. Осталась лишь маленькая кучка хрупкой, ломкой кожи, брошенной на самое дно мусорного бака. Только это двойник и оставил. Остальное сожрал. Съел внутренности и занял место настоящего отца.

Послышался какой-то звук. Чарлс бросил грабли и метнулся к дверям. К гаражу шел псевдоотец. Было слышно, как под его ботинками шуршал гравий. Однако по неуверенным шагам двойника Чарлс догадался, что тот не знает, где прячется мальчик.

— Чарлс! — сердито позвал он. — Ты в гараже? Ну, погоди, вот я задам тебе хорошую взбучку!

В дверном проеме дома, освещенная сзади ярким светом, нервничая, стояла мать.

— Тэд, пожалуйста! Не бей его. Он чем-то расстроен.

— Я и не собираюсь его бить, — раздраженно отозвался двойник и остановился, чтобы зажечь спичку. — Мне просто нужно с ним поговорить. Ребенка необходимо научить хорошим манерам. А то — вскакивает из-за стола, прыгает с крыши, убегает куда-то на ночь глядя…

Чарлс выскользнул из гаража, но тут же был замечен. С ревом. отец-двойник рванулся к нему.

— Иди сюда!

Чарлс понесся со всех ног. Он знал окрестности лучше псевдоотца. Тот знал многое — все, что получил от настоящего отца мальчика. Но все равно, окрестности лучше Чарлса не знал никто. Он добежал до забора, перелез через него и спрыгнул во двор Андерсонов, промчался мимо стоек с веревками для сушки белья, обогнул дом и выскочил на улицу.

Сжавшись и затаив дыхание, мальчик прислушался. Погони не было. Псевдоотец либо потерял его из виду и вернулся назад, либо пошел на улицу в обход.

Чарлс перевел дух. Нужно убираться отсюда. Рано или поздно, но отец-двойник обнаружит его. Чарлс огляделся по сторонам, убедился, что того не видно, и понесся что было сил.

— Чего надо? — недружелюбно поинтересовался Тони Перетти.

Тони, парень лет четырнадцати, сидел в столовой. Перед ним на столе валялись разбросанные книги, карандаши, лежала половина бутерброда с ветчиной и стояла бутылка кока-колы.

— Ты ведь Уэлтон, да?

После школы Тони Перетти подрабатывал в магазине-салоне приборов Джонсона, который находился в деловой части города. Этот крупный, с грубыми чертами лица и оливкового цвета кожей, черноволосый и белозубый парень как — то пару раз отколотил Чарлса, как, впрочем, и каждого живущего с ним по соседству мальчишку.

— Скажи, Перетти, ты можешь мне помочь?

— Смотря, что тебе надо, — сердито ответил Перетти. — Если ты ищешь кого-нибудь, чтобы как следует тебя вздул…

Со слезами на глазах, сжимая кулами и запинаясь, Чарлс кратко объяснил, что произошло. Когда он закончил, Перетти протяжно свистнул.

— А не врешь?

— Правда, — быстро кивнул Чарлс. — Я покажу тебе. Пойдем, и я все тебе покажу.

Перетти медленно встал из-за стола.

— Да, покажи. Хочу посмотреть.

Он сходил в свою комнату и вынес духовое ружье. Ребята вместе вышли на темную улицу и отправились к дому Чарлса. Они не разговаривали. Перетти целиком погрузился в свои мысли, был серьезен, и его лицо выражало какую-то торжественную сосредоточенность. Чарлс, все еще ошеломленный случившимся, думать просто ни о чем не мог.

Они свернули к Андерсонам, обошли дом и осторожно перелезли через забор во двор к Чарлсу. Во дворе было тихо и спокойно. Входная дверь дома закрыта. Они осторожно заглянули в гостиную через окно. Миссис Уэлтон сидела на диване и зашивала рубашку. Лицо ее было печальное и работала она чисто машинально, не вникая в то, что делает. Напротив, откинувшись на спинку кресла и сняв ботинки, сидел двойник отца и читал газету. На ручке кресла стояла банка пива, в углу что-то бормотал включенный телевизор. Двойник сидел точно так же, как всегда сидел настоящий отец Чарлса.

— Похож на твоего, — подозрительно прошептал Перетти. — Слушай, а ты не пытаешься меня надуть?

Чарлс отвел его в гараж и показал мусорный бак. Засунув в бак смуглые руки, Перетти стал осторожно вынимать сухие останки. Они вытягивались, расправлялись, и наконец фигура отца Чарлса вырисовалась целиком. Перетти сложил останки на полу и пристроил отвалившиеся части к нужным местам. Бесцветные, почти прозрачные и тонкие, как бумага, останки были сухи и абсолютно безжизненны.

— Вот и все, что от него осталось, — сказал Чарлс, и его глаза наполнились слезами. — Внутренности сожрал этот гад.

Перетти побледнел. Дрожащими руками он запихал останки в мусорный бак.

— Действительно, здесь что-то не так, — пробормотал он. — Ты говорил, что видел их обоих вместе?

— Да. Они разговаривали. Я как раз в это время забегал сюда. Они были совершенно одинаковые. — Чарлс вытер слезы и всхлипнул. Он больше не мог сдерживаться. — Этот гад сожрал отца, а потом пришел в дом и притворился, будто он и есть мой отец. Но это не так. Он убил отца и сожрал его.

Перетти на секунду задумался.

— Послушай-ка, что я тебе скажу, — вдруг заявил он. — Я уже слыхал о подобных вещах. Это скверное дело. Но ты не должен падать духом и поддаваться панике. Ты ведь не боишься, правда?

— Нет, — прошептал Чарлс.

— Сперва нам надо подумать, как его уничтожить. — Перетти потряс ружьем. — Не уверен, поможет ли оно. Этот гад, должно быть, крепкий орешек, раз ему удалось перебороть твоего отца. Уж тот-то был сильный мужик. Давай-ка для начала смоемся отсюда, а то вдруг он вернется. Говорят, убийцы так часто поступают.

Мальчики вышли из гаража. Перетти пригнулся и снова заглянул через окно в дом. Миссис Уэлтон стояла и что-то взволнованно говорила мужу. О чем шел разговор, почти не было слышно. Превдоотец отбросил газету. Они о чем-то спорили.

— Черт возьми! — взревел двойник отца. — Не делай глупостей!

— Что-то стряслось, — жалобно говорила миссис Уэлтон. — С ним случилось что-то ужасное. Я позвоню в больницу.

— Не нужно никому звонить. С ним все в порядке. Наверняка заигрался где-нибудь на улице.

— Раньше он никогда не уходил из дома так поздно. И всегда слушался. Ребенок чем-то сильно расстроен — он боится тебя! И я не виню его. — Голос женщины дрожал. — Что с тобой произошло? Ты какой-то странный.

С этими словами она вышла из комнаты в холл.

— Пойду спрошу у соседей.

Псевдоотец смотрел ей вслед, пока она не ушла, а затем произошло нечто ужасное. У Чарлса перехватило дыхание, а Перетти издал странный утробный звук.

— Гляди, — прошептал Чарлс. — Что…

— Боже мой, — широко раскрыв черные глаза, произнес Перетти.

Едва лишь миссис Уэлтон вышла из комнаты, отец-двойник осел в кресле. Рот его широко раскрылся, глаза вылезли из орбит, а голова упала на грудь, как у тряпичной куклы.

Перетти отпрянул от окна.

— Да, это не твой отец, а точно — какая-то тварь, — пробормотал он. — Можно не сомневаться.

— Что это? — спросил Чарлс. Он был шокирован и совершенно сбит с толку. — Его будто отключили.

— Точно. — Перетти, мрачный и потрясенный, кивнул. — Им кто-то управляет извне.

Чарлса охватил ужас.

— Ты имеешь в виду — не из нашего мира?

Перетти с отвращением покачал головой.

— Снаружи дома! Со двора. Ты представляешь себе, как это найти?

— Не очень. — Чарлс задумался. — Но я знаю того, кто очень хорошо умеет искать.

Он попытался вспомнить имя.

— Бобби Дэниелс.

— А, тот маленький негритенок? И он действительно хорошо умеет искать?

— Лучше всех.

— Ладно, — согласился Перетти. — Пойдем за ним. Мы должны найти, что прячется снаружи. То, что создало эту тварь и управляет ею…

— Надо искать здесь, около гаража, — сообщил Перетти маленькому худолицему негритенку, который, пригнувшись, шел в темноте за ребятами. — Когда все произошло, тварь была в гараже. Поэтому и искать надо здесь.

— В гараже? — переспросил Дэниелс.

— Вокруг гаража. Внутри Уэлтон уже все обыскал. Смотри снаружи.

У гаража, как бы образовав небольшой мягкий ковер, росли цветы. Между гаражом и домом в зарослях бамбука валялся разнообразный мусор. На небе уже появилась луна и осветила все вокруг холодным безжизненным светом.

— Даже если мы быстро ничего не найдем, — сказал Дэниелс, — я все равно пойду домой. Мне нельзя приходить поздно.

Он был не на много старше Чарлса.

— Ладно. Давай, ищи, — согласился Перетти.

Они разделились и принялись тщательно осматривать окрестности вокруг гаража. Дэниелс искал с невероятной скоростью. Его маленькое щуплое тельце так и мелькало среди цветов. Он переворачивал камни, высматривал около дома, раздвигал стебли растений, разгребал опавшие листья и сучья, не пропуская ни одного дюйма поверхности земли.

Перетти довольно быстро прекратил поиски.

— Лучше я буду вас охранять. Не исключена опасность, что появится двойник отца и попытается нас остановить.

Держа ружье наготове, он шел за Чарлсом и Бобом, пока те продолжали поиски.

Чарлс искал медленно. Он устал и замерз. Все случившееся казалось невозможным: и двойник отца, и то, что произошло с его настоящим отцом. Мальчика не отпускал страх: а что, если подобное произойдет и с матерью? Или с ним? Или с кем-нибудь еще? А может, и со всем миром?

— Нашел! — тонким, высоким голосом воскликнул Дэниелс. — Скорее идите сюда!

Перетти, держа ружье наизготовку, осторожно приблизился. Подбежавший Чарлс направил луч фонарика на то место, где стоял Дэниелс.

Негритенок приподнял камень. Луч света выхватил сидящее во влажном перегное существо с блестящим, словно металлическим, телом. Хилое членистое создание с множеством кривых ножек бешено рыло землю. Это чем-то похожее на муравья красно-коричневое насекомое, перебирая ногами и извиваясь, пыталось поскорее уйти под землю.

Перетти забежал в гараж и вернулся оттуда с граблями, которыми и придавил к земле хвост насекомого.

— Пристрелите его! Скорее!

Дэниелс схватил ружье и выстрелил. Насекомое принялось жутко извиваться. Хвост и несколько ног безжизненно волочились по земле. Эта огромная, длиной в фут, многоножка отчаянно пыталась скрыться в норе.

— Стреляй еще! — приказал Перетти.

Дэниелс неумело вертел ружье в руках. Насекомое зашипело и попыталось выскользнуть. Резко дернув головой, оно извернулось, вцепилось в грабли и потянуло их на себя. Злобные глазки твари горели ненавистью. Какое-то время оно безуспешно боролось с граблями, а затем вдруг нержиданно забилось в диких конвульсиях, заставив ребят в страхе отступить.

В голове Чарлса раздался громкий металлический звон, будто одновременно ударили по тысяче струн. Грохот металла оглушил и напугал его. Он запнулся и сделал шаг назад. Остальные, с бледными лицами, дрожа, тоже отступили.

— Раз мы не можем убить его из ружья, — задыхаясь, сказал Перетти, — нужно его утопить. Или сжечь. Или проткнуть чем-нибудь ему башку.

Перетти все еще сражался с граблями, пытаясь не дать насекомому возможности улизнуть.

— У меня есть банка с формальдегидом, — прошептал Дэниелс. Он нервно крутил ружье. — Как быть с этой штуковиной? Я, кажется, не могу…

Чарлс отобрал у негритенка ружье.

— Я убью эту мразь.

Он присел на корточки, прищурил глаз и положил палец на курок. Насекомое забилось. Звук, распространяемый тварью, бил по ушам, но Чарлс крепко держал ружье. Палец напрягся…

— Так вот ты где, Чарлс, — раздался голос двойника, и его сильные пальцы сжали запястье мальчика. Чарлс попытался вырваться, но куда там. Ружье упало на землю. Двойник дернулся в сторону Перетги. Тот отпрыгнул, и насекомое, освободившись от прижимавших его граблей, скрылось в норе.

— Ну, Чарлс, и задам же я тебе дома, — безо всякого выражения проговорил псевдоотец. — Что с тобой происходит? Бедная мать с ума сходит от беспокойства.

Оказывается, он был здесь уже давно и, прячась, из темноты наблюдал за ребятами. Его холодный, бесстрастный голос — кошмарная пародия на голос настоящего отца — громыхал над ухом Чарлса, пока двойник безжалостно тащил мальчика к гаражу. Чарлс ощущал на своем лице его холодное, с запахом прелой почвы дыхание. Псевдоотец обладал чудовищной силой, и Чарлсу никак не удавалось вырваться. I — И не пытайся сопротивляться, — без эмоций произнес двойник. — Идем в гараж, тебе же лучше будет. — Я ведь знаю, Чарлс.

— Ты нашел его? — открыв дверь домЗ, озабоченно крикнула мать.

— Нашел, нашел.

— И что ты намерен с ним сделать?

— Немного отшлепать. — Псевдоотец толкнул дверь гаража. — В гараже. — Легкая усмешка тронула губы двойника.

— Возвращайся в дом, Джейн. Я сам справлюсь. Это по моей части. Ты ведь никогда не любила наказывать его.

Дверь закрылась. И как только погас шедший через дверной проем свет, Перетти нагнулся и схватил ружье. Двойник отца замер.

— Отправляйтесь по домам, парни, — раздраженно произнес он.

Перетти стоял в нерешительности, крепко сжимая ружье.

— Расходитесь по домам, — повторил двойник. — Опусти эту игрушку и проваливай отсюда.

Он медленно двинулся к Перетти, одной рукой держа Чарлса, другой — пытаясь дотянуться до старшего мальчика.

— В городе запрещены духовые ружья, сынок. Твой отец знает, что у тебя есть эта штука? А в городе принято придерживаться распоряжений местных властей. Думаю, тебе лучше отдать ружье мне, прежде чем…

Перетти выстрелил.

Двойник с хрипом сватился за поврежденный глаз и неожиданно прыгнул в сторону Перетти. Тот бросился к выездной дорожке, пытаясь выстрелить еще раз. Двойник сделал выпад и выдернул ружье из рук мальчика. Не произнеся ни слова, он разбил ружье о стену.

Чарлс вырвался и отбежал. Спрятаться? Но куда? Между ним и домом стоял псевдоотец. Он опять начал подбираться к Чарлсу, пытаясь поймать мальчика. Чарлс отступал. Ну хоть какое-нибудь местечко, где можно скрыться…

Бамбук!

Чарлс быстро юркнул в заросли бамбука. Толстые старые стволы скрыли мальчика. Псевдоотец вынул из кармана коробок, зажег спичку и подпалил всю коробку целиком.

— Чарлс, — заговорил он. — Я ведь знаю, что ты где-то здесь. Но тут не спрячешься. Ты просто осложняешь себе жизнь.

Сердце Чарлса бешено колотилось, когда он пробирался сквозь заросли бамбука. Кругом валялся мусор: отбросы, бумага, коробки, старая одежда, сгнившие доски, консервные банки и бутылки. Среди всего этого хлама ползали пауки и саламандры. От ветра бамбук раскачивался и скрипел.

Лишь мусор да насекомые.

Но было и еще что-то…

Что-то, похожее на гриб, бледное и неподвижное, росло в куче отбросов. Белесый рыхлый столбик матово отражал лунный свет. Это был покрытый паутиной и плесенью какой-то кокон. В нем проглядывались неясные очертания рук и ног, наполовину сформировавшаяся голова. Черты лица еще не определились, но Чарлс уже понял, что это.

Среди зарослей бамбука, между гаражом и домом, в сырости и отбросах рос двойник матери.

Псевдомать уже почти созрела, еще несколько дней — и она сформируется полностью.

Пока это личинка, белая и мягкая. Но солнце прогреет и высушит ее. Оболочка потемнеет и отвердеет. Двойник вылупится из кокона и однажды, когда настоящая мать зайдет в гараж…

Помимо личинки псевдоматери, Чарлс обнаружил и другие мягкие белые личинки, по-видимому, только недавно отложенные мерзким насекомым. Пока еще маленькие. Чарлс обнаружил и то самое место, где вырос и вылупился из кокона двойник отца. Он созрел здесь, а потом встретился в гараже с настоящим отцом.

Чарлс начал отходить, стараясь не наступить на гнилые доски, отбросы и мягкие грибовидные личинки. Теряя силы, он добрался до забора — и отпрянул.

Еще одна личинка-куколка. Сначала он и не мог увидеть ее, поскольку она уже потемнела. Опутывающая ее паутина и рыхлая мякоть исчезли. Личинка созрела. Она шевелилась и слабо двигала руками.

Двойник Чарлса…

Из бамбука высунулась рука псевдоотца и крепко схватила Чарлса за запястье.

— Вот здесь ты и останешься, — произнес отец-двойник. — Местечко — как раз для тебя. Стой и не двигайся.

Свободной рукой он сорвал остатки кокона, опутывающего псевдо-Чарлса.

— Придется помочь ему выбраться наружу, — слабоват еще.

Двойник отца отбросил последний лоскут серого слизистого кокона, и псевдо-Чарлс вылупился. Он неловко барахтался, пока отец-двойник расчищал ему путь к мальчику.

— Я держал его для тебя, — оскалился псевдоотец. — Когда съешь, станешь сильнее.

Чарлс-двойник, то открывая, то закрывая рот, жадно тянулся к Чарлсу. Мальчик отбивался изо всех сил, но сильная рука псевдоотца держала его крепко.

— Прекрати, парень, — произнес отец-двойник. — Тебе же легче будет, если ты…

И вдруг, оборвав речь на полуслове, псевдоотец завизжал и задергался. Он отпустил руку Чарлса и попятился задом. Его тело судорожно извивалось. Ударившись о стену гаража, псевдоотец рухнул и через секунду забился в агонии. Он стонал и пытался уползти, но постепенно затих. Чарлс-двойник тихо свалился на кучу мусора. Он лежал в бамбуковых зарослях среди гнилых отбросов с обмягшим телом и пустым лицом. Наконец, перестал шевелиться и двойник отца. Только и было слышно, как в ночи от ветра потрескивал бамбук.

Чарлс неловко поднялся на ноги и направился к бетонированной выездной дорожке. Сюда же осторожно подошли Перетти с Дэниелсом.

— Не подходи, — быстро проговорил Дэниелс. — та тварь еще не подохла. Нужно немного подождать.

— Что вы сделали? — прошептал Чарлс.

Дэниелс облегченно вздохнул и опустил канистру с керосином.

— Вот, нашли в гараже. Мы, Дэниелсы, когда жили в Вирджинии, всегда травили керосином москитов.

— Дэниелс вылил керосин в нору, — испуганно объяснил Перетти. — Это была его идея.

Негритенок осторожно пнул скособоченное тело двойника отца Чарлса.

— Теперь точно подох, зараза. Сдох одновременно с насекомым.

— Остальные наверняка тоже подохли, — предположил Перетти и пошел в бамбук посмотреть на растущие среди зарослей личинки. Псевдо-Чарлс не шевелился. Перетти ткнул ему в грудь палкой.

— И этот дохлый.

— Давайте, чтоб уж наверняка, — зловеще произнес Дэниелс. Он поднял тяжелую канистру с керосином и потащил ее в бамбук. — По дороге эта погань выронила несколько спичек. Найди их, Перетти.

Ребята переглянулись.

— Правильно, — тихо отозвался Перетти.

— Может, на всякий случай взять шланг, а то вдруг пожар, — сказал Чарлс.

— Пошли, — не терпящим возражений тоном произнес Перетти.

Он уже шел к гаражу. Чарлс поспешил к нему присоединиться, и через несколько секунд они уже искали спички при свете луны.

1954

Перевод М.Черняева

Странный Эдем
(Strange Eden)

Капитан Джонсон первым вышел из корабля. Еще на подлете он хорошо рассмотрел зеленый ковер покрывающих планету лесов — такой яркий, что глаза резало. Небо над головой оказалось беспримесно голубым. За лесом на берег накатывали волны океана — голубого, как и небо над головой. Разве что поверху толстым слоем плавали водоросли — тоже яркие-яркие. Из-за них голубая вода казалось почти пурпурной.

Пульт управления от выходного шлюза отделяли всего-то четыре фута. А дальше, сойдя по трапу, капитан ступил на мягкую черную землю — ее разметало при посадке корабля, и от темных комьев все еще шел горячий пар. Он прикрыл глаза от яркого золотистого солнца, а потом снял очки и протер стекла об рукав. Капитан не отличался высоким ростом — это был худенький человечек с землистым цветом лица. Без очков он сразу нервно замигал и быстро пристроил их обратно на нос. Глубоко вдохнул теплый воздух и надолго задержал его в легких, пропуская через кровеносную систему. Затем неохотно выдохнул.

— Недурно, совсем недурно, — проворчал Брент.

Он стоял у открытого люка.

— Была б планетка к Терре поближе — мы б тут о пивные банки и пластиковые тарелки спотыкались на каждом шагу. Ну и деревья бы уже вырубили. А в воде б лежали сплошные отработанные двигатели от старых кораблей. От пляжей бы такая вонь шла — хоть святых выноси. А «Терранская строительная компания» тут бы понавтыкала пластиковых халуп.

Брент равнодушно отфыркнулся и спрыгнул вниз. Вот Брент был здоровяком — грудь колесом, рукава закатаны, руки смуглые, волосатые.

— А вот там что? Тропинка вроде?

Капитан Джонсон с тревожным чувством развернул звездную карту и уткнулся в нее.

— Мы первыми здесь приземлились. Согласно карте вся система необитаема.

Брент расхохотался:

— А тебе не приходило в голову, что здесь может быть другая цивилизация? Не терранская?

Капитан Джонсон положил руку на рукоять пистолета. Стрелять ему еще не приходилось. И вообще, его в первый раз послали с заданием в район за пределами патрулируемого сектора галактики.

— Вполне возможно, что нам придется покинуть планету. В конце концов, нам не поручали проводить картографические работы. Карта трех больших планет у нас есть, а про эту нам никто ничего не говорил.

Брент направился к тропинке по влажной земле. Присел на корточки и провел рукой по смятой траве.

— Тут ходят. Целая борозда в земле вырыта.

А потом ахнул:

— Следы!

— Человеческие?

— Похоже на звериные. Здоровые такие — может, кто-то из семейства кошачьих?

Брент встал с очень задумчивым лицом:

— Может, поохотимся? Дичи не подстрелим, так хоть развлечемся!

Капитан Джонсон нервно замахал руками:

— Как можно! Мы же не знаем, на что эти животные способны! Нет-нет, давайте придерживаться правил техники безопасности! От корабля далеко отходить не будем. И потом, можно ведь не обойти, а облететь планету и все осмотреть с воздуха. Сделаем все по инструкции, как обычно — планетка маленькая, что тут можно эдакого отыскать? И вообще, чем быстрее закончим, тем лучше, мне здесь не по себе. — Он передернул плечами: — Страшно мне здесь. Почему-то.

— Страшно?..

Брент зевнул во весь рот и потянулся, а потом повернулся и пошел по тропинке к зеленой стене леса.

— А мне здесь нравится. Прям как в национальном парке. Зверья тут тоже предостаточно, уверен. Ты оставайся на борту, а я прошвырнусь, посмотрю, как тут и что.

* * *

Брент осторожно шел через темный лес. Руку он от пистолета не убирал — мало ли что. Брент был из топографов старой школы и много где побывал и побродил. И знал, что делал. Время от времени он останавливался, присматривался к тропинке и ощупывал почву. Крупные отпечатки лап попадались тут и там, и вскоре их стало больше. Тут прошла целая стая животных, несколько особей, и все большие. Возможно, они направляются к водопою и впереди ручей, заводь или что-то похожее.

Он поднялся вверх по склону, заглянул за пригорок — и тут же пригнулся. Прямо перед ним на плоском камне лежало, свернувшись, какое-то животное. И, похоже, дремало. Брент принялся обходить тварь по широкой дуге, стараясь не поворачиваться к ней спиной. Зверюга весьма похожа на кошку, но какую-то странную. Чем-то похожую на льва — только крупнее. Большое было животное, ростом с терранского носорога. Длинная рыжеватая шерсть, подушечки лап большие, хвост канатом завивается. По рыжей шерсти ползали мухи. Зверюга поводила боками, мухи испуганно улетали. В приоткрытой пасти белели клыки. Они влажно поблескивали в солнечном свете. Язык розовый, широкий. Зверь ровно, глубоко дышал и даже похрапывал во сне.

Брент поигрывал бластером, размышляя. Убивать животное во сне неспортивно. Надо бы подобрать камень и пульнуть в него. Пусть проснется. С другой стороны, зверюга весила в два раза больше, чем он, и Бренту нестерпимо хотелось высадить ей сердце одним выстрелом и приволочь тушу на корабль. Из башки получится неплохой трофей. Шкура тоже будет здорово смотреться. Ну и сочинить можно что-нибудь такое захватывающее, типа как тварь сиганула на него с ветки, а может, набросилась из засады — выскочила с рычанием из кустов — как-то так, в общем.

Он опустился на землю, поставил правый локоть на правое полено, а левой рукой крепко сжал рукоять пистолета, прищурился и тщательно прицелился. Глубоко вздохнул, выровнял пистолет и снял оружие с предохранителя.

Он уже легонько надавил на спусковой крючок, как из-за спины показались еще две громадные кошки. Они спокойно прошли мимо по тропе, потерлись носом о своего спящего собрата и скрылись в густом кустарнике.

Брент почувствовал себя круглым дураком и опустил оружие. Две здоровенные зверюги не обратили на него ровно никакого внимания! Один кошак удостоил его мимолетного взгляда, но не остановился и даже виду не подал, что увидел. Брент поднялся. Ноги дрожали, на лбу выступил холодный пот. Боже правый, да они при желании в клочки бы его могли растерзать! Он же сидел к ним спиной…

Так, надо быть осторожнее. Подолгу на одном месте не задерживаться. Идти вперед или назад, к кораблю. Хотя нет, к кораблю он не пойдет. Надо, чтобы этот шибздик Джонсон кое-что увидел. Наверняка коротышка сидит за пультом управления и волнуется, не случилось ли чего с Брентом. Топограф осторожно пробрался сквозь подлесок и, обойдя камень со спящим котольвом, вернулся на тропу. Он тут еще походит. Нужно найти что-нибудь стоящее. Даже если придется заночевать — только укрытие подходящее нужно отыскать. С собой у него сухой паек, а если что, он поднимет Джонсона по тревоге — на то и голосовой передатчик.

Он вышел из леса и оказался на ровном лугу, заросшем желтыми, красными и фиолетовыми цветами. Брент быстро зашагал дальше. О да, они нашли нетронутую планету, на которую еще не ступала нога человека. Иначе, как правильно Джонсон сказал, тут бы кругом валялись пивные банки, пластиковые тарелки и воняли кучи гниющего мусора. Возможно, ему удастся выправить договор об аренде. Основать компанию и захапать здесь все. А потом постепенно продавать участки — только элите. Пообещать, что здесь не будет никакой коммерческой застройки — только эксклюзивная недвижимость. Тихий зеленый дом для богатых, праздных терранцев. Рыбалка, охота — сколько угодно. Зверья здесь полно. Причем совершенно непуганого — людей-то животные ни разу не видели.

Отличный, прекрасный план. Он пересек луг и снова оказался в тени деревьев. Пробираясь между стволами, он прикидывал, как сколотить стартовый капитал. Наверняка придется выделить долю инвесторам. А что, привлечь кого-нибудь с кучей бабок… Надо бы озаботиться грамотными маркетингом и рекламой — продвигать надо проект, чтобы продажи поперли. Вообще, нетронутых планет почти не осталось — возможно, эта вообще последняя. Так что шанс упускать нельзя — кто знает, когда еще такая возможность выпадет…

И тут все мысли о будущих прибылях вылетели у него из головы. Планы растаяли, как мираж. Брентом овладело горькое изумление, и он остановился, не в силах сдвинуться с места.

Впереди тропа расширялась. Деревья более не росли так густо, и яркий солнечный свет просеивался через молчаливо покачивающиеся в темноте ветки, золотил папоротники, кустарники и распустившиеся цветы. А на пригорке стоял дом. Каменный, с высоким крыльцом. Белостенный — похоже, что из мрамора. Дом окружал сад. Блестели оконные стекла. К ступеням крыльца вела дорожка. Сзади виднелось какое-то маленькое строение. Все такое чистенькое и красивенькое — и явно недавно построенное. Умиротворяюще булькал маленький фонтан. По засыпанным гравием дорожкам прыгали птички, что-то поклевывая.

Значит, на этой планете уже кто-то живет.

Брент осторожно пошел к дому. Над трубой вилась струйка серенького дыма. За домом виднелся курятник, а у желоба с водой дремала какая-то похожая на корову животина. А вот другие — эти похожи на собак, а те — на овец. Обычная маленькая ферма — правда, что-то ему таких ферм раньше видеть не приходилось. Все постройки — из мрамора. Ну, или чего-то на мрамор похожего. А животные окружены не оградой, а чем-то вроде силового поля. Везде чистота, в углу сточная труба выведена в наполовину закопанный в землю бак.

Он подошел к ступеням задней веранды, подумал и поднялся к двери. Не то что бы ему было страшно, нет. Вокруг царило спокойствие. Деловитый покой. Разве здесь может произойти что-то плохое? Он подошел к двери, подумал, а потом попытался отыскать ручку.

Ручки не было, а дверь распахнулась от одного прихосновения. Брент опять почувствовал себя круглым дураком и прошел внутрь. И оказался в роскошном холле. Стоило ему ступить на густые ковры, как кругом зажглось множество маленьких встроенных ламп и светильников. Окна скрывали тяжелые портьеры. Он заглянул в гостиную — ого, какая массивная мебель. Аппараты какие-то странные, непонятные штуки кругом. На стенах висят картины, по углам — статуи. Он повернул за угол и вышел в просторное фойе. И здесь ни души.

Из дверного проема показалась здоровенная, с пони величиной, зверюга, подошла, обнюхала, лизнула запястье и убрела по своим делам. Брент, не решаясь пошевелиться, смотрел ей вслед. Потом выдохнул — на самом деле он чуть не умер со страху.

Прирученное животное. Здесь все животные прирученные. Что за люди построили этот дом? Его вдруг охватила паника. А может, никакие это не люди? Может, это вообще какая-то нечеловеческая раса. Пришельцы из другой галактики. А может, это пограничная область какой-то чужой империи, что-то типа аванпоста.

И вот он стоял и думал, а не пора ли отсюда выметаться и бежать со всех ног к кораблю — отправлять видеограмму станции на Орионе IX. И тут за спиной послышался шорох. Он резко повернулся и схватился за пистолет.

— Кто… — выдохнул он.

И застыл на месте.

Перед ним стояла девушка. С очень спокойным лицом, большими темными глазами. И черная, как грозовая туча. Высокая, почти с него ростом, чуть менее шести футов в ней было. На плечи и до самого пояса ниспадали волны черных волос. На ней серебрилось длинное одеяние из какой-то странной металлизированной ткани — в свете ламп она переливалась и поблескивала. Губы — ярко-красные, полные. Она стояла, сложив руки под грудями, и те легонько приподнимались в такт ее дыханию. А за ней стоял тот самый с-пони-ростом зверь, который обнюхал его и ушел.

— Добро пожаловать, мистер Брент, — сказала девушка.

И улыбнулась. Он заметил, как блеснули мелкие белые зубки. Голос у нее был нежный и переливчатый, удивительно чистого тона. А потом она резко повернулась и пошла в соседнюю комнату. Платье взметнулось серебряной легкой волной.

— Идемте. Я ждала вас.

Брент осторожно последовал за ней. У дальнего конца стола стоял мужчина и смотрел на гостя с явным неудовольствием. Тоже высокий, более шести футов ростом, с широкими плечами и мускулистыми руками — мышцы так и играли, пока он застегивал плащ. Мужчина двинулся к двери. На столе стояли тарелки и миски с едой, роботы быстро убирали посуду. Судя по всему, девушка и мужчина обедали.

— Это мой брат, — сказала девушка, указывая на темнолицего гиганта.

Тот отвесил Бренту легкий поклон, перекинулся с девушкой несколькими словами на незнакомом певучем языке и вдруг вышел из комнаты. Эхо его шагов постепенно затихло.

— Извините, — пробормотал Брент. — Я не имел намерений вас беспокоить. Извините, что ворвался и вот…

— Все в порядке. Он и так собирался уходить. На самом деле мы с братом не очень-то ладим.

И она отдернула занавески, за которыми обнаружилось огромное, глядящее на лес окно.

— Вы можете посмотреть, как он улетит. Вот его корабль. Видите?

Брент некоторое время всматривался в заоконный пейзаж. А потом различил очертания корабля. Тот настолько хорошо вписался в ландшафт, что его было нелегко разглядеть на фоне окружающей природы. И только когда корабль рванул вверх под прямым углом, Брент понял, что тот стоял здесь все это время. А он прошел мимо всего в нескольких ярдах и ничего не заметил.

— Мой брат — весьма примечательный человек, — проговорила девушка, задвигая портьеры. — Вы голодны? Ну же, присядьте и составьте мне компанию. Эитис ушел, не обедать же мне в одиночестве?

Брент осторожно опустился на стул. Еда вроде как свежая, выглядит аппетитно. Тарелки сделаны из какого-то полупрозрачного материала. Робот принес и поставил перед ним тарелки, разложил ножи, вилки, ложки и застыл, ожидая указаний. Девушка что-то приказала на своем странном певучем языке. Машина мгновенно принесла еду и скрылась из виду.

Они остались с девушкой наедине. Брент с жадностью накинулся на пищу — оно того стоило, еда оказалась потрясающе вкусной! Он оторвал крылья от какой-то то ли курицы, то ли утки и принялся с аппетитом их объедать. Опрокинул в себя стакан темно-красного вина, утер рот рукавом, затем набросился на тарелку со спелыми фруктами. Потом принялся пробовать все, что стояло перед ним — овощи, копчености, морепродукты, теплый свежий хлеб. Девушка едва притронулась к еде — так, в тарелке поковырялась. Она с любопытством наблюдала за тем, как он жадно насыщается. Наконец Брент отодвинул от себя опустошенную тарелку.

— А где ваш капитан? — спросила она. — Почему он не пришел сюда?

— Джонсон? Он остался на корабле.

Брент шумно рыгнул.

— А где вы выучили терранский? Это ж не ваш родной язык… И откуда вы знаете, что я прилетел сюда не один?

Девушка засмеялась — словно колокольчик зазвенел, нежно и музыкально. А затем отерла тонкие пальцы о салфетку и отпила из бокала темно-красного стекла.

— Мы видели вас — на радарах и на экранах. И нам стало любопытно. Раньше ваши корабли так далеко не забирались. Вот мы и подумали: а зачем вы сюда прилетели?

— Но вы же терранский не с радара выучили.

— Нет. Я выучила ваш язык, разговаривая с представителями вашей расы. Это было давно. Я знаю ваш язык сколько себя помню.

Брент ошеломленно покачал головой:

— Но вы же сказали, что мы — первый терранский корабль на этой планете.

Девушка рассмеялась:

— Истинно так. Но мы часто посещали ваш крохотный мирок. Мы знаем о нем все. Мы часто останавливаемся на вашей планете, когда путешествуем. И я там была — много раз. Правда, последний раз это случилось очень давно, но раньше я чаще путешествовала.

Бренту стало как-то не по себе:

— А вы кто вообще такие? И откуда?

— Я не знаю, где наша изначальная родина, — ответила девушка. — Но сейчас мы расселились повсюду. Наверное, в незапамятные времена мы жили на какой-то одной планете. А вот теперь трудно найти во вселенной уголок, где нас не было бы.

— Так почему же мы раньше с вами не сталкивались?

Девушка улыбнулась и продолжила есть:

— Разве ты не слышал, что я сказала? Вы сталкивались с нами. И очень часто. Мы даже сюда терранцев привозили. Я помню, причем очень хорошо, как несколько тысяч лет назад…

— Какой длины ваш год? — резко спросил Брент.

— У нас вообще нет такого понятия — год. — И девушка подняла на него огромные, ясные глаза. В них скакали насмешливые искорки. — Во всяком случае, в терранском понимании.

Прошла целая минута, прежде чем до него дошло.

— Это что же… — пробормотал он. — Тебе что же, больше тысячи… лет?

— Мне одиннадцать тысяч лет, — просто ответила девушка.

Кивнула, и робот быстро убрал тарелки.

Она откинулась в кресле, зевнула, потянулась, подобно гибкой, маленькой кошке, и вдруг вскочила на ноги.

— Пойдем. Обед окончен, пора показать тебе дом.

Брент вскочил и поспешил за ней. От его уверенности в себе не осталось ровным счетом ничего.

— Ты… бессмертная, правда? — Он забежал вперед и преградил ей путь к двери. — Лицо его покраснело, Брент тяжело дышал. — Ты ведь не стареешь.

— Конечно, я не старею.

Брент попытался подобрать правильное слово:

— Вы… боги.

Девушка улыбнулась, темные глаза весело сверкнули.

— Да нет, не боги. У вас, кстати, есть все то же самое — знания, наука, культура. Вы когда-нибудь догоните нас. Мы просто очень старая раса. Миллионы лет назад нашим ученым удалось остановить процессы старения, и с тех пор мы больше не умираем.

— Тогда ваш народ не увеличивает свою численность. Никто не умирает, никто не рождается.

Девушка отодвинула его в сторону и прошла в холл.

— Ничего подобного, у нас все в порядке с рождаемостью. Нас становится все больше и больше. — И она остановилась в дверном проеме: — И мы не отказались от удовольствий плоти.

Она задумчиво оглядела Брента, словно ощупывая взглядом плечи, руки, темные волосы, широкое лицо. — Мы почти как вы. Только живем вечно. Но у вас тоже это получится. Когда-нибудь.

— Так вы ходили среди нас? — жестко спросил Брент. Теперь многое становилось понятно. — Так значит, все эти древние мифы и религии — все это правда. Легенды про богов. Чудеса. Вы контактировали с нами, дарили нам что-то. Что-то для нас делали.

И он пошел за ней. Сколько нового он узнал, и за такой короткий срок…

— Да. Я полагаю, что мы действительно кое-чем вам помогали. Ну, когда появлялись у вас — пролетом.

Девушка ходила по комнате и опускала тяжелые портьеры. Мягкий полумрак окутал кушетки, книжные шкафы и статуи.

— Ты играешь в шахматы?

— В шахматы?!

— Это наша любимая игра. Мы ее придумали и научили ей ваших предков. Брахманов.

Острое личико скривилось — девушка расстроилась:

— Неужели ты не умеешь? Жалко. А что ты умеешь? А твой товарищ? Судя по его внешнему виду, его интеллектуальные способности повыше твоих. Он играет в шахматы? А почему бы тебе не сходить к кораблю и не привести его?

— Думаю, не стоит, — сказал Брент. — И подошел к ней. — Насколько я знаю, он ничего такого особенного делать не умеет.

Он протянул руку и ухватил ее за локоть. Девушка изумленно отстранилась. Брент облапил ее и прижал к груди.

— Зачем он нам? — тихо сказал он.

И поцеловал ее. Алые губы оказались теплыми и сладкими, она ахнула и отчаянно забилась в его объятиях. Он чувствовал, как сопротивляется и выгибается тоненькое тело. Темные волосы испускали одуряющий аромат. Брент разжал руки, и она выскользнула и отодвинулась, тяжело дыша, запахивая сверкающее платье и не сводя с него настороженных блестящих глаз.

— Я могла бы убить тебя, — прошептала она. И дотронулась до украшенного драгоценными камнями пояса. — Ты ведь не знал, правда?

Брент шагнул вперед:

— Могла бы. Ну и что? Ты же не убьешь.

Она попятилась:

— Только без глупостей!

Красные яркие губы изогнулись в мимолетной усмешке:

— А ты храбрый. Правда, не очень умный. Но для мужчины — неплохое сочетание. Глупый и храбрый.

Он попытался обнять ее снова, но она извернулась и выскользнула.

— Я смотрю, ты в хорошей форме. Как у тебя получается ее поддерживать? На таком маленьком корабле?

— Фитнесом занимаюсь регулярно, — ответил Брент. И загородил собой дверь. — Тебе небось скучно. Все одна да одна. Проживешь так пару тысяч лет — с тоски взвоешь.

— Мне есть чем заняться, — отозвалась она. — И не подходи ко мне. Мне нравится твое мужество, но честно предупреждаю: я…

Брент схватил ее и грубо прижал к себе. Она яростно отбивалась. Он завел ей локти за спину, облапил, запрокинул лицо и впился губами в полураскрытый рот. Она укусила — Брент почувствовал, как в кожу впились мелкие беленькие зубки. Он зарычал и отодвинулся. Она смеялась, в черных глазах скакали веселые искорки — и продолжала отбиваться. Дыхание участилось, щеки раскраснелись, приобнажившиеся груди тяжело поднимались и опускались, а тело извивалось, как у животного, попавшего в ловушку. Он ухватил ее за талию, прижал к себе и вздернул вверх.

Его едва не сбило с ног волной силы.

Руки разжались, девушка упала, ловко приземлилась на ноги и отскочила на пару шагов — легко, словно танцуя. Брент перегнулся пополам от жгучей боли. По рукам и по шее тек холодный пот. Он рухнул на кушетку и прикрыл глаза — все мышцы свело, тело корчилось в муке.

— Извини, — сказала девушка. И прошлась по комнате, не оглядываясь на Брента. — Ты сам виноват — я тебя предупреждала. Наверно, тебе лучше уйти. Давай, отправляйся на свой кораблик. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Нам не положено убивать терранцев.

— Что… что это было?

— Да ничего особенного. Я так понимаю, форма защиты. Пояс сделали на одной из наших индустриальных планет — он прекрасно работает, как видишь, а вот принципа действия я не знаю.

Брент сумел подняться на ноги:

— А ты, я погляжу, девушка суровая…

— Девушка?.. Я слишком стара, чтобы так называться. Я была стара за много лет до того, как ты родился. Я была стара еще в те времена, когда твои люди не знали, как строить космические корабли. Вы только учились шить себе одежду и записывать мысли примитивными знаками — а я уже была стара. Перед моими глазами прошли сотни народов, сотни империй канули в небытие. Я видела, как египтяне колонизировали Малую Азию. Я видела, как в долине Тигра люди возводят первые кирпичные дома. На моих глазах шли в бой ассирийские боевые колесницы. Мы с друзьями побывали в Греции, Риме, в Лидии и на Крите, мы посетили великие царства краснокожих индейцев. Для древних мы были богами, для христиан — святыми. Мы приходили и уходили. Но вы тоже не стояли на месте, и мы стали прилетать все реже. У нас есть и другие пересадочные станции — ваша не единственная.

Брент слушал молча. На щеках снова выступил румянец. Девушка вальяжно разлеглась на одной из мягких кушеток, оперлась на подушку и смотрела на него — спокойно-спокойно. Одна рука вытянута, другая лежит на колене. Она сидела, подобрав под себя длинные стройные ноги, сжав крошечные изящные ступни. Она выглядела, как всласть наигравшийся котенок. А он и верил, и не верил тому, что она только что сейчас сказала. Все тело болело — а ведь она наверняка не активировала пояс на полную мощность. А поди-ка — он чуть не помер.

— Ну? — оторвала его от размышлений девушка. — Что будешь делать? Уже поздно. Думаю, тебе пора обратно на корабль. Капитан будет волноваться.

Брент подошел к окну и отвел в сторону тяжелые занавеси. Солнце село. Лес затягивала темнота. Звезды уже проклюнулись — мелкими белыми точками на густо-фиолетовом фоне. Вдалеке мрачно чернела гряда высоких холмов.

— Я могу с ним связаться, — сказал Брент. И постучал по шее. — В случае необходимости. Сказать, что со мной все в порядке.

— А с тобой разве все в порядке? Тебя здесь вообще быть не должно. Ты соображаешь, что делаешь? Ты ведь уверен, что справишься со мной! — и она приподнялась и перекинула черные волосы за спину. — Я тебя вижу насквозь. Я очень похожа на девушку, с которой ты встречался. Молоденькую такую брюнеточку — ты ей вертел, как хотел, а потом дружкам хвастался.

Брент почувствовал, что краснеет.

— Ты и вправду мысли читаешь? Могла бы предупредить…

— Я телепат, но не очень сильный. Для жизни хватает. Кинь мне свои сигареты. У нас таких штук нет.

Брент покопался в кармане, выудил пачку и бросил ей. Она прикурила и с удовольствием затянулась. Ее окутало облачко сероватого дыма, сливаясь с густеющими тенями, затягивающими комнату. Углы уже утонули во мраке. Он еле различал ее силуэт — свернувшаяся на кушетке фигурка, только огонек сигареты взмигивает и освещает полные красные губы.

— Я тебя не боюсь, — сказал Брент.

— Не боишься. Ты же не трус. А был бы умным — не был бы храбрым. Я восхищаюсь твоей храбростью. Хотя она идет от глупости, конечно. Вы, мужчины, очень мужественные. Ваше мужество тоже идет от невежества, но все равно — впечатляет. — Помолчав с мгновение, она добавила: — Подойди и сядь рядом.

— А чего мне бояться-то? — спросил ее через некоторое время Брент. — Ты, главное, этот чертов пояс не включай — вот и все. Делов-то.

Она пошевелилась в чернильной темноте.

— Понимаешь… — И она села поудобнее, пригладила волосы и подложила под голову подушку. — Мы принадлежим к разным расам. Совсем непохожим. И моя раса опережает твою в развитии на миллионы лет. Близкий контакт с нами смертельно опасен. Не для нас, конечно. Но ты не сможешь быть здесь и остаться человеком.

— В смысле?

— Ты… изменишься. Точнее, эволюционируешь. Мы… тянем из вас энергию. Нам ее много требуется… А близкий контакт с нами повлияет на клетки твоего тела. Посмотри на этих животных снаружи. Они эволюционировали — теперь они не дикие животные. Эти звери понимают простые приказы и подчиняются простому распорядку дня. Пока у них еще не развилась речь. Для животных, стоящих на столь низкой ступени эволюции, этот процесс может занять долгое время, и я с ними проводила не так уж много времени. А вот с тобой…

— Понятно.

— Вообще-то нам нельзя подпускать к себе людей. Видишь, Эитис быстро убрался отсюда? А я… я слишком ленива. Ну и на правила мне плевать. Наверное, это говорит о моей незрелости и безответственности… — И она слегка изогнула губы в улыбке. — И к тому же предпочитаю контакт такой степени близости… одним словом, такой, что ближе не бывает.

Брент едва различал ее в темноте. Она лежала, откинувшись на подушки, приоткрыв губы и сложив руки под грудью, чуть откинув голову. Красивая как не знаю кто. На самом деле, красивее девушки Брент не видел. Он посидел, а потом наклонился к ней. В этот раз она не отодвинулась. Он нежно поцеловал ее. Потом заключил тоненькое тело в объятия и крепко прижал к себе. Ее платье зашелестело. Мягкие, теплые и благоуханные волосы оказались у самого лица.

— Оно того стоит, — проговорил он.

— Ты уверен? Это необратимый процесс. Понимаешь? Ты перестанешь быть человеком. Потому что эволюционируешь. Твоей расе еще миллионы лет до этой ступени расти, а ты уже станешь… другим. Станешь изгоем. Предвестником грядущих изменений. Останешься в одиночестве.

— Я хочу быть с тобой.

И он погладил ее щеку, провел ладонью по волосам, по шее. Почувствовал, как под нежной кожей бьется каждая жилка, как пульсирует кровь в ямке на горле. Она часто дышала, прижимаясь к нему. Груди поднимались и опускались, поднимались и опускались.

— Я останусь. Если ты позволишь.

— Да, — прошептала она. — Я позволю тебе остаться. Если ты действительно этого хочешь. Но не вздумай потом винить меня! — Острое личико на мгновение осветила то ли печальная, то ли насмешливая улыбка, а темные глаза озорно сверкнули. — Обещаешь, что не набросишься потом с упреками? А то знаю вас — вечно вы во всем меня обвиняете… Я уже зареклась иметь с вами дело. Даже если вы очень просите.

— А что, такое часто бывало?

Девушка рассмеялась, тихонько и музыкально, словно колокольчик над ухом зазвенел. И легонько поцеловала его и нежно прижала к себе.

— За одиннадцать тысяч лет, — прошептала она, — да, такое случалось, и весьма часто.

* * *

Капитан Джонсон провел бессонную ночь. Он пытался вызвать Брента на связь — безуспешно. В динамике слышались лишь белый шум и далекие отзвуки видеопрограммы с Ориона X — джаз и карамельно-приторная реклама.

Сигналы из цивилизованного мира напоминали: пора в путь. На этой планете им полагалось пробыть максимум двадцать четыре часа — она же самая маленькая в системе.

— Вот зараза, — зло пробормотал он.

Он запустил кофеварку и посмотрел на часы. Потом вылез из корабля и обошел его. Солнце поднималось над горизонтом. Занималось чудесное утро. Небо из темно-фиолетового стало серым. Холодина стояла страшная. Он замерз и принялся топать, чтобы согреться. Какие-то маленькие птички спикировали в кусты — явно чтобы что-то там поклевать.

Он хотел уже подняться на борт и оповестить Орион XI, но не успел. Он увидел… ее.

Она быстро шла к кораблю. Высокая и тоненькая, несмотря на тяжелую меховую шубу. Руки она держала в карманах. Джонсон стоял, не в силах двинуться с места — словно ноги к земле приросли. От изумления он даже про пистолет позабыл. Девушка подошла и остановилась на некотором растоянии, выдохнув облачко серебристого пара. Он раскрыл рот, не зная, что сказать. И она тихо проговорила:

— Прости, но это по моей милости ты остался ночью без сна. Надо было отослать его обратно.

Капитан Джонсон открыл и закрыл рот. А потом все-таки выдавил:

— Т-ты кто? — Ему стало очень страшно. — И где Брент? Что произошло?

— Скоро подойдет.

И она обернулась к лесу и приглашающе помахала рукой.

— А тебе лучше покинуть это место. Прямо сейчас. Он хочет остаться здесь — и, по правде говоря, так будет лучше. Он изменился. А так — он проживет в моем лесу долгую счастливую жизнь. Вместе с остальными… мужчинами. А все-таки странно, что вы, люди, оказываетесь в конечном счете так похожи друг на друга. Странная вы раса, и эволюционируете не так, как другие. Наверное, из вас получится отличный объект для исследования. Надо будет как-нибудь попробовать. Думаю, дело в вашем низком уровне эстетического развития. Похоже, в самой вашей природе есть нечто вульгарное, и эта вульгарность непременно выказывает себя.

Из леса вышло нечто странное. С мгновение капитану Джонсону казалось, что дело в близорукости и он просто не может разглядеть Брента как следует. Он замигал, прищурился, потом охнул, не веря своим глазам. Здесь, на этой захолустной планете? Но нет, сомнений нет — из леса медленно и стеснительно вышла огромная кошкообразная зверюга.

Девушка отошла в сторону, затем помахала зверю — тот жалобно завыл, глядя на корабль.

Джонсон изумленно смотрел на странную животину, а потом ему стало страшно, очень страшно. Он как-то враз понял — Брент не вернется. Больше не придет — никогда. Что-то с ним случилось на этой странной планете, а еще эта девушка…

Джонсон захлопнул за собой шлюз и бросился к пульту управления. Так, нужно срочно лететь на ближайшую базу и писать отчет. Пусть те, кто надо, расследуют это дело, и как можно скорее…

Запуская двигатели, Джонсон посмотрел, что происходит на поляне. Зверь тряс огромной когтистой лапой вслед кораблю.

Джонсон поежился. Выглядело это так, словно лев-переросток грозился — прямо как рассерженный человек.

1954

Тони и жуки
(Tony and the Beetles)

Красновато-желтый солнечный свет проник в спальный отсек сквозь толстые кварцевые окна. Тони Росси зевнул, немного поворочался, затем открыл глаза и быстро сел. Одним движением отбросил одеяло и соскочил на теплый металлический пол. Выключил будильник и побежал в туалет.

Похоже, день выдался погожим. Пейзаж за окном сохранял спокойную неподвижность, поверхность не тревожили ни ветер, ни песчаные оползни. Сердце мальчика радостно забилось. Он надел штаны, с усилием застегнул толстую молнию, с трудом поймал рукава тяжелой брезентовой рубашки, а потом сел на край койки — застегнуть ботинки. Он затянул голенища туго-натуго, потом проделал то же самое с перчатками. Затем проверил давление в воздушном насосе и закинул тяжелый ранец за спину. Вытащил из шкафа шлем. Ну все, готов, можно выходить.

В столовом отсеке мать с отцом уже закончили завтракать. До него донеслись их голоса, пока он тяжело шагал по трапу. Сердитое, тихое бормотание. Он остановился и прислушался. О чем это они разговаривают? Может, опять про него? Неужели он опять, сам того не зная, совершил какой-нибудь проступок?

И тут он расслышал — голос. Через голоса родителей пробивался еще один — и его сопровождали разряды статического элетричества и громкий треск. Эфир с Ригеля IV — передают всем планетам. Они на полную громкость звук вывернули — из динамика гулко рокотал чужой голос. Война. Всегда война. Он вздохнул и вошел в столовый отсек.

— Доброе утро, — пробормотал отец.

— Доброе утро, милый, — отсутствующим голосом проговорила мать.

Она сидела, повернувшись в сторону, и задумчиво морщила лоб. И обеспокоенно поджимала и без того тонкие губы. Отец отодвинул грязные тарелки и курил, поставив локти на стол. Волосатые руки бугрились мускулами. Он хмурился и внимательно слушал хриплый рев радио над раковиной.

— Ну как там оно? — поинтересовался Тони. Он опустился в кресло и машинально потянулся к эрзац-грейпфруту. — С Ориона есть новости?

Ему не ответили. Потому что не слышали. Он принялся за свой грейпфрут. Снаружи звуки становились все громче — начинался трудовой день. Их домик из металла и пластика стоял у оживленного шоссе, по которому уже катились к Карнету грузовики сельских торговцев. Занимался день, величественно поднимающаяся над горизонтом Бетельгейзе заливала все красным светом.

— Хорошая погода! — заметил Тони. — Сильного ветра нет. Думаю, не съездить ли мне в местный квартал — ну, так, ненадолго. Мы космопорт там строим, знаете, потрясающий просто. Ну, модель, конечно — не настоящий космопорт. Мы даже материал для взлетно-посадочных полос отыскали и…

Отец свирепо зарычал и треснул кулаком по радиоточке. Хриплый рев мгновенно прекратился.

— Я так и знал!

И он вскочил из-за стола, едва не опрокинув стул.

— Я же говорил — нельзя так делать! Слишком рано выступили — вот что я всем говорил! А надо было что делать?! Правильно! Строить базы с провиантом и припасами, базы класса А! А они?!

— Ну же, ну же! — всполошилась мать Тони. — Основные силы с Беллатрикса уже выдвигаются! И потом, согласно вчерашним ночным сводкам в худшем случае нам грозит потеря Орионов IX и X…

Джозеф Росси зло рассмеялся:

— К черту вчерашние ночные сводки! Все прекрасно знают, что происходит!

— А что происходит? — эхом откликнулся Тони.

Отодвинув грейпфрут, он принялся сыпать в чашку хлопья.

— Мы что, войну проигрываем?

— Да! — И отец скривился. — Вы только подумайте! Земляне проигрывают — кому?! — жукам! А я говорил им! А меня никто не слушал! Боже правый, да я в этой системе чертовых десять лет уже маринуюсь — и ради чего?! Зачем было напролом-то лезть? И все знали, что Орион просто так не сдадут! Там весь чертов жучиный флот собран! Нас там ждали — и приняли, как миленьких, когда мы на них сдуру поперли…

— Ну кто же мог подумать, что жуки окажут сопротивление! — примирительным тоном сказала Лия Росси. — Все же думали, что они, как всегда, пару выстрелов сделают и…

— Что значит, не мог подумать?! Орион — их последний оплот! Если там не драться, то где ж им еще, мать их за ногу, драться? — свирепо выругался Росси. — Вот они и дерутся. У нас в руках все их планеты в Орионе — кроме внутренних. То еще сокровище, конечно, но дело-то в принципе! Нам бы базы построить да снабжение наладить! Тогда б мы весь жучиный флот разнесли в ноль!

— Не называй их жуками, пожалуйста, — пробормотал Тони. Он как раз доел хлопья. — Они Пас-удети. Такие же, как здесь. Они не жуки, и Бетельгейзе — не Бетельгейзе. Это арабское слово, которым мы ее назвали, а на самом деле у этой звезды другое имя.

Джо Росси рот разинул от удивления. Потом закрыл рот и рявкнул:

— Это что же, мать его за ногу, в моем доме творится? Ты что, жуколюб, что ли?! А, сынок?

— Джо! — прикрикнула Лия. — Бога ради, выбирай выражения!

Росси двинулся к двери:

— Был бы я на десять лет моложе, пошел бы в бой. Уж я бы показал этим панцирным козявкам! Уроды! Насекомые! И на чем летают, на чем летают, а?! На развалюхах, без слез не взглянешь! На переоборудованных торговцах! — Отец яростно сверкнул глазами. — Вы только подумайте, эти твари сбивают терранские крейсеры. С нашими ребятами на борту…

— Орион, вообще-то, их система, — пробормотал Тони.

— Их система?! Ты что у нас теперь, экспертом по звездному праву заделался?! Ты гляди-ка… — Тут голос отказался ему — отец задыхался от гнева.

— Мой сын, мой собственный сын, и… — пробормотал он наконец. — Смотри мне, будешь дальше пререкаться — такую трепку задам, до конца недели сесть не сможешь.

Тони резко отодвинул стул.

— Меня сегодня весь день дома не будет. Я еду в Карнет, вместе с моим ИРН.

— Ну конечно! С жучиными детишками играть!

Тони ничего не ответил — он уже надел шлем и фиксировал зажимы. Вышел в заднюю дверь в шлюз, открыл кислородный кран и запустил фильтр. Это давно стало привычкой — ведь он всю жизнь провел в колонии на чужой планете в чужой звездной системе.

* * *

Легкий ветер сыпанул желто-красного песку на ботинки. Солнечный свет золотил металлическую крышу их домика — плоской коробки в ряду других таких же коробок, выстроившихся на песчаном склоне. На горизонте безмолвными стражами высились рудоочистительные сооружения. Тони нетерпеливо взмахнул рукой, и из подсобки выскользнул ИРН. Солнце ярко заблестело на его хромированных деталях.

— Мы едем в Карнет, — сказал Тони, машинально переходя на пас-удетский. — Давай же, что ты копаешься!

ИРН пристроился за ним, и Тони быстро зашагал вниз по склону через песчаные дюнки — к протянувшемуся внизу шоссе. Сегодня по нему ползло совсем немного торговцев — странно. С чего бы им пропускать годный для выезда на рынок день — и без того три четверти календарного цикла никуда носу не высунешь. Бетельгейзе — ненадежное и капризное светило, не то что старина-Сол (мальчик знал это исключительно из образовательных программ, которыми его пичкали шесть дней в неделю по четыре часа в день — потому что Солнца он, конечно, никогда не видел).

Он дошел до шумной ленты дороги. Пас-удети так и кишели кругом. Передвигались они большими группами, на примитивных грузовичках с двигателями внутреннего сгорания, облупленных и грязных. Моторы протестующе поревывали. Тони приветливо помахал рукой едущим мимо машинам. Вскоре одна из них притормозила. Грузовик вез тис — огромные перевязанные охапки серых овощей, высушенных и готовых к употреблению. Важнейший продукт для Пас-удети. За рулем сидел пожилой темнолиций Пас — вывалив один локоть в открытое окно, он гонял во рту свернутый листик. Пас как Пас, они же все одинаковые: худощавый, с затвердевшей скорлупой — в этой хрупкой оболочке местные жили и умирали.

— Подвезти? — пробормотал Пас — их обязывали подбирать землян-пешеходов.

— А ИРН будет куда закинуть?

Пас беспечно махнул когтистой лапой:

— Да пусть в кузове едет.

И тут на старой страшной морде проступило злое веселье:

— До Карнета доедем — продадим на запчасти. Сейчас хорошо конденсаторы и электронные реле берут, ага. Таких деталей сейчас не достать — дефицит!

— А я знаю, — строго ответил Тони, забираясь в кабину грузовика. — Вы же все отправили на ремонтную базу на Орионе I. Для нужд военно-космического флота.

Кожистое лицо Паса мгновенно посерьезнело:

— Именно. Для нужд флота.

И он отвернулся и завел машину. ИРН забрался в кузов и умостился там на куче тиса, отчаянно цеплясь магнитными силовыми линиями.

Тони заметил, как изменилось лицо Пас-удети, и весьма удивился этому. Он хотел было завести разговор — но присмотрелся и понял, что остальные Пасы, в других грузовиках, которые катились впереди и сзади, ехали молча. Все из-за войны, естественно. Боевые действия в этой системе начались сто лет назад, и уже очень давно здешние Пасы довольствовались лишь рассказами о ней — главные сражения сейчас разворачивались на Орионе. К системе Ориона были прикованы все взгляды, все внимание: все ждали, чем окончится противостояние терранских боевых кораблей и переоборудованных пас-удетских транспортников.

— Так значит, — осторожно подбирая слова, начал Тони, — это правда. Вы побеждаете.

Старый Пас пробурчал:

— Ходят слухи, что да.

Тони помолчал.

— А мой отец говорит, что терранцы атаковали преждевременно. Сказал, что надо было сил подкопить. И о снабжении позаботиться — базы построить. Он, когда молодым был, служил в армии. Офицером. На флоте два года воевал.

Пас помолчал, потом все-таки ответил:

— Это правда. Когда ты далеко от дома, снабжение наладить непросто. А у нас, с другой стороны, нет этой проблемы. Нам не нужно перевозить грузы на большое расстояние.

— У тебя кто-нибудь из знакомых сейчас воюет?

— Дальние родственники, — уклончивый ответ. Пас явно не хотел развивать эту тему.

— А ты видел ваши военные корабли?

— Нынешние — нет. Когда нашу систему завоевали, боевые корабли уничтожили. Почти все. Лишь немногие сумели добраться до Ориона и присоединиться к тамошнему флоту.

— А твои родственники были на тех кораблях?

— Да.

— А когда эту планету завоевали, ты уже родился?

— А ты почему спрашиваешь? — Пас весь затрясся. — Тебе-то какое дело?

Тони выглянул в окно — они подъезжали к городу, стены и здания уже хорошо различались вдали. Карнет — старый город. Ему несколько тысяч лет. Цивилизация Пас-удети — стабильная, этот народ достиг определенного технологического уровня, и на этом прогресс застопорился. Пас-удетские транспортники перевозили грузы и пассажиров с планеты на планету задолго до того, как появилась Терранская конфедерация. Пасы уже изобрели двигатели внутреннего сгорания, наушники, силовые сети магнитного типа. У них были приличная канализация и весьма продвинутая медицина. Пас-удети культивировали изящные искусства и исповедовали некую смутную религию.

— А как вы думаете, кто победит? — спросил Тони.

— Я не знаю!

Пас вдруг резко затормозил и остановил грузовик.

— Все, дальше не поеду. Вылезай и робота своего забирай.

Тони не сразу нашелся что сказать — до того велико было его изумление:

— Но… разве вы не сказали, что едете?..

— Дальше не поеду, кому сказано!

Тони открыл дверь. Ему стало не по себе: на кожистом лице застыло суровое выражение, а голос звучал непривычно резко.

— Спасибо! — пробормотал мальчик.

Он выпрыгнул в красную пыль и поманил ИРН. Тот отщелкнулся от груза и спрыгнул, а грузовик тут же завелся и с ревом укатил в сторону городских ворот.

Тони смотрел вслед и ровным счетом ничего не понимал. Горячая пыль доставала уже до щиколоток, он машинально перешел на новое место и обхлопал штаны. Забибикал грузовик, ИРН быстро отскочил с дороги на ровный тротуар. Пас-удети шли мимо — бесконечные вереницы сельских жителей спешили в Карнет по делам. Огромный пассажирский автобус остановился у городских ворот, и из него вылезали Пасы — мужчины, женщины. Дети. Дети смеялись и перекрикивались, и голоса их сливались с ровным шумом большого города.

— Ты идешь в город или нет? — резкий пас-удетский голос раздался прямо за спиной. — Давай, топай, не загораживай дорогу.

Женщина несла в когтях что-то очень тяжелое. Тони смутился: Пасы женского пола обладали телепатическими способностями — это было как-то связано с их брачными играми. С близкого расстояния они прекрасно улавливали мысли землян.

— Давай, — сказала она, — помоги мне.

Тони кивнул, и ИРН взвалил на себя груз, который тащила женщина.

— Я решил съездить в город, — объяснил Тони, пока они шли в толпе к воротам. — Сел на попутку и почти доехал, но водитель меня вдруг взял и здесь высадил.

— А ты из поселения?

— Ну да.

Она критически осмотрела его:

— Наверное, здесь и вырос, да?

— Я здесь родился. Моя семья переехала сюда с Земли за четыре года до моего рождения. Отец офицер, служил на флоте. Ему за заслуги дали приоритетное разрешение на эмиграцию.

— Значит, на своей планете ты ни разу не был. Тебе сколько лет?

— Десять. Терранских лет, я хочу сказать.

— Не надо было столько вопросов водителю задавать.

Они прошли через обеззараживающий экран и оказались в городе. Впереди на инфоплощади толклась куча народу — туда шли все, мужчины и женщины. Взревывали и грохотали машины и транспортеры. Кругом высились здания, по тротуарам сновали прохожие, работали всякие механизмы — над городом висел защитный купол, через который не проникала вездесущая пыль. Тони ослабил застежки, снял шлем и прицепил его к поясу. Воздух пах не ахти — у него был какой-то искусственный привкус. Но и такой сойдет.

— Слушай, что я тебе скажу, — сказала молодая женщина-Пас, осторожно подбирая слова. Она шагала по тротуару рядом с Тони. — Не уверена, что сегодня хороший день для прогулок по Карнету. В смысле для вас двоих. Я знаю, ты сюда часто приезжал поиграть с друзьями. Но сегодня тебе лучше побыть дома. И не покидать поселение.

— Почему:

— Потому что сегодня все… встревожены.

— Я знаю, — сказал Тони. — Мои мама и папа тоже встревожены. Они слушали новости с нашей базы в системе Ригель.

— А я не про твою семью говорю. Эти новости и другие слышали, между прочим. В смысле мы слышали. Наша раса.

— Ну я понимаю, вы тоже встревожены, — согласился Тони. — Но я ж сюда чуть ли не каждый день приезжаю. С кем мне в поселении играть? Не с кем. К тому же нам все равно надо доделать проект.

— Модель космопорта.

— Ну да, — покивал Тони и завистливо добавил: — Я тоже хочу телепатом быть. Здорово небось, — вот так вот слышать чужие мысли.

Женщина-Пас ничего не ответила — думала.

— А что случится, — наконец спросила она, — если твоей семье придется уехать отсюда и вернуться на Землю?

— Это невозможно. На Земле негде жить. Еще в двадцатом веке на Азию и Северную Америку сбросили кобальтовые бомбы…

— Ну а если вам придется вернуться?

Тони все равно не понял:

— Я же говорю — это невозможно. Мы не можем вернуться. Пригодные для жизни территории и так перенаселены. У нас главная задача — найти, куда переселиться. На другие планеты. — И он добавил: — Так или иначе, я не то чтобы хочу на Терру возвращаться. Мне и здесь хорошо, я привык здесь жить. Да и друзья у меня здесь, а не на Земле.

— Давайте мои вещи, — сказала женщина. — Мне сюда, на третий уровень.

Тони кивнул роботу, и тот передал свертки в когти женщины. Она постояла, пытаясь подобрать нужные слова:

— Удачи, — наконец сообщила она.

— В смысле?

Она легонько усмехнулась и насмешливо пояснила:

— С моделью космопорта — удачи. Надеюсь, вы с друзьями сумеете ее достроить.

— Конечно, мы ее достроим, — искренне удивился Тони. — Мы ж почти закончили.

К чему это она?

Женщина-Пас-удети уже удалялась — и он не успел задать свой вопрос вслух. Странно это все. И тревожно как-то. Тони одолели сомнения. Поразмыслив с мгновение, он стал на транспортер, который понес его в жилой сектор города. Он ехал мимо складов и фабрик, туда, где жили его друзья.

Дети-Пас-удети молча смотрели, как он подходит. Они играли в тени огромного бенгело — древние ветви колыхались вместе с потоками воздуха, который подкачивали в город насосы. Увидев Тони, дети замерли и сидели, не двигаясь.

— Не думал, что ты придешь, — сказал Б’прит бесстрастным, ничего не выражающим голосом.

Тони стало неловко, он остановился, ИРН тоже.

— Как дела? — пробормотал он.

— Отлично.

— Меня попутка подвезла. Но не до места.

— Отлично.

Тони присел на корточках в тени. Дети не двинулись с места. Они были маленькие — не такие большие, как терранские. Панцири у них еще не затвердели, не стали темными и непрозрачными, как роговое покрытие, и выглядели мягкими и незавершенными. В то же время не до конца сформированный панцирь легче на себе таскать. Поэтому дети-Пас-удети могли двигаться свободнее, чем взрослые — бегать, скакать, прыгать на одной ножке. Правда, сейчас никто не прыгал и не скакал.

— Да что такое? — сердито спросил Тони. — Почему вы такие хмурые?

Никто не ответил.

— А где модель, которую мы строили? — спросил Тони. — Вы как, работали над ней?

После неловкого молчания Ллире кивнул — едва заметно.

Тони почувствовал, как внутри закипает тихая ярость.

— Почему вы молчите? Что случилось? На что вы сердитесь?

— Сердимся? — эхом откликнулся Б’прит. — Мы совсем не сердимся.

Тони принялся ковыряться в пыли. На самом-то деле он понимал, что случилось. Опять эта война. Во всем виновато это сражение в системе Ориона. И тут он взорвался:

— Да забудьте вы об этой войне! Вчера, до этого боя, все ведь было хорошо!

— Да, — сказал Ллире. — Все было отлично.

Тони расслышал жесткие нотки в его голосе.

— Это случилось сто лет тому назад. И я тут ни при чем!

— Да, — отозвался Б’прит.

— Эта планета — мой дом. Разве нет? Я имею право здесь жить — точно так же, как и вы! Я здесь родился!

— Да, — ровным голосом сказал Ллире.

Тони отчаянно пытался добиться от них ответа:

— Почему вы так себя ведете? Вчера мы играли вместе и все было в порядке! Я был здесь вчера — мы все вместе здесь вчера были! Так что произошло? Из-за чего все не так, как прежде?

— Бой. В системе Ориона, — ответил Б’прит.

— Ну а нам-то какая разница? Неужели из-за этого все должно измениться? Война идет сколько я себя помню! Сражение за сражением, бой за боем — я постоянно о них слышу. Что такое случилось, что вы вдруг стали себя вести вот так?!

Б’прит отковырял когтищами здоровенный кусок грязи. Потом отбросил его и встал.

— Ну, — задумчиво проговорил он. — Согласно сводкам, похоже, на этот раз победа останется за нашим флотом.

— Да, — согласился Тони, все еще ничего не понимая. — Отец говорит, это все оттого, что мы о снабжении не позаботились и базы не построили. Видимо, придется отступать к… — и тут ему все стало ясно. — Вы что же, хотите сказать, что впервые за эти сто лет…

— Да, — проговорил Ллире, тоже поднимаясь на ноги.

За ним последовали остальные. Они двинулись прочь от Тони — в сторону соседнего дома.

— В этот раз победа будет за нами. Полчаса назад мы опрокинули терранский фланг. Ваше правое крыло смешало порядки и обратилось в бегство.

Тони ошеломленно пробормотал:

— Вот оно что. Вот, значит, как вы к этому относитесь…

— Да! — Б’прит остановился.

И вдруг прокричал, с неожиданной яростью:

— Естественно, мы к этому так относимся! Потому что это случилось в первый раз за сто лет! В первый раз за всю нашу жизнь мы побеждаем в бою с терранцами! Мы вам наподдали! Накостыляли! А вы… — и он едва не подавился словом, а потом с ненавистью его выплюнул:

— Личинки белые!

И они забежали в дом. Тони остался сидеть на корточках. Он тупо смотрел в землю и бесцельно возил в пыли руками. Он и раньше слышал это слово. Его писали на стенах, выводили на песке — рядом с поселением. «Белые личинки». Презрительная пас-удетская кличка — так обзывали терранцев. Потому что они мягкие и белые. И панцирей у них нет. У терранцев рыхлая, незащищенная кожа. Но раньше Пас-удети не решались произносить это слово в открытую. Тем более землянину в лицо.

Рядом с ним тревожно зашебуршался ИРН — тонко настроенные системы уловили разлитую вокруг враждебность. Автоматические передатчики щелкали и двигались, открывались и закрывались лючки и отверстия.

— Все в порядке, — пробормотал Тони, медленно поднимаясь. — Пожалуй, нам пора возвращаться.

Он нетвердой походкой направился к транспортеру. Произошедшее не укладывалось у него в голове. ИРН шел ровно, металлическое лицо ничего не выражало — точнее, выражало спокойную уверенность. Робот ничего не чувствовал, ничего не говорил. А у Тони в голове мысли в бешеном темпе сменяли одна другую, причем все быстрее и быстрее. Он никак не мог взять себя в руки и замедлить это дикое кружение.

— Подожди, — сказал кто-то за спиной.

Оказалось, это был голос Б’прита. Он доносился из дверей дома. Голос был холодным и безучастным и оттого неузнаваемым.

Б’прит вышел к нему, сцепив когти за спиной — эту формальную позу Пас-удети использовали в разговоре с незнакомцами.

— Тебе не следовало сюда приходить. Во всяком случае, сегодня.

— Я уже понял, — сказал Тони.

Б’прит вытащил кусок тиса и принялся сворачивать его в трубочку. И старательно смотрел только на него.

— Смотри, — наконец сказал он. — Ты вот сказал, что имеешь право здесь жить. Как и мы. Так вот, нет у тебя такого права.

— Я… — начал было Тони.

— Ты понимаешь почему? Вот ты говоришь — я тут ни при чем. Ну да, это так. И я тут ни при чем. Возможно, тут вообще никто не виноват. Мы с тобой давно знакомы.

— Пять лет. Терранских.

Б’прит перекрутил стебелек тиса пополам и отбросил его.

— Вчера мы вместе играли. Строили модель космопорта. Но сегодня мы больше не можем играть вместе. Мои родители велели передать тебе, чтобы ты сюда больше не приходил.

Он говорил неуверенно, пряча глаза.

— Я бы тебе и сам сказал. Прежде чем они велели.

— Вот, значит, как, — пробормотал Тони.

— Все, что сегодня случилось — ну, что наш флот устоял и вообще мы бой выиграли, — мы даже надеяться на такое не смели. Понимаешь? Мы сто лет только и делали, что убегали. Сначала в этой системе. Потом в системе Ригеля — мы сдали все планеты. Потом мы сдали все планеты у других звезд Ориона. Время от времени мы ввязывались в драку — то тут, то там. Те, кому удалось сбежать, объединялись. Мы поставляли оружие и боеприпасы на базу в Орионе — а вы и не знали. Но мы считали, что это дело безнадежное. Никто ни на что не надеялся, понимаешь? — Тут он на мгновение примолк.

И вдруг заметил:

— А вот как интересно получается. Если тебя прижимают к стенке, что остается? Только драться.

— Если бы наши базы… — с трудом выговаривая слова, начал было Тони, но Б’прит оборвал его, резко и грубо:

— Базы? Какие базы, ты о чем?! Ты так ничего и не понял! Мы побеждаем! Теперь настал ваш черед бежать прочь! Мы вас выгоним! Выпихнем прочь! Всех белых личинок! Вон из нашей системы!

ИРН угрожающе выдвинулся вперед. Б’прит это заметил. Наклонился, схватил камень и бросил — прямо в робота. Камень со звоном ударил по металлу оболочки и отскочил, не причинив ИРН никакого вреда. Б’прит схватил еще один камень. Ллире и другие дети быстро вышли из дома. За ними маячил врослый Пас. И тут события начали сменять друг друга слишком быстро. В ИРН полетели еще камни, один из них угодил в руку Тони.

— Вон! Выметайтесь вон! — орал Б’прит. — Убирайтесь и не возвращайтесь! Никогда! Это наша планета!

И, выставив когти, бросился на Тони.

— Да мы тебя в клочья порвем, если…

Тони ударил его в грудь со всей силы — еще не затвердевший панцирь продавился внутрь, как резиновый, и Пас отлетел в сторону. Зашатался и упал на спину, хватая ртом воздух и пронзительно вереща.

— Ж-жук… — хрипло выдохнул Тони.

И тут ему стало очень, очень страшно. Вокруг собиралась целая толпа Пас-удети. Они вылезали отовсюду, черные, злые, с ненавистью во взгляде, окружая его стеной гнева и ярости.

Полетели еще камни. Одни попали в робота, другие упали рядом с Тони — прямо к ботинкам подкатились. Один свистнул у щеки. Мальчик быстро надел шлем. Как страшно! ИРН уж давно подал сигнал тревоги, но кораблю понадобится несколько минут, чтобы сюда долететь! К тому же в городе есть другие земляне! И их тоже нужно защитить! Земляне вообще по всей планете живут, что с ними будет?! Они же здесь в каждом городе! На всех двадцати трех планетах системы Бетельгейзе! На четырнадцати планетах Ригеля! На других планетах Ориона…

— Нужно отсюда выбираться, — прошептал он ИРН. — Придумай же что-нибудь!

Камень попал по шлему. Пластик треснул, из пробоины стал вытекать воздух, но ее тут же затянуло автоскрепой. Град камней не прекращался. Пасы подобрались ближе — визгливая, черная, шевелящаяся масса покрытых панцирями существ. И эта масса остро воняла — Тони чувствовал кислый смрад, характерный для насекомых, слышал, как щелкают когти, ощущал их наползающий, грозный вес.

ИРН активировал свой лазерный луч и описал им широкий круг, отгоняя озлобленную толпу. Пасы тут же выхватили примитивные пистолеты, и песок вокруг Тони взрыли пули — целились пока в робота. Мальчик видел, как посверкивает металлическое тело. Грохот, треск — ИРН подлетел в воздух, перевернулся и упал. На него тут же набросились, и робот скрылся под черными панцирями.

ИРН отчаянно отбивался, а обезумевшая, подобная дикому зверю толпа терзала его. Кто-то лупил по голове, другие отрывали кронштейны, раздирали на части блестящие лапы несчастной машины. ИРН прекратил сопротивляться. Толпа откатилась, тяжело дыша и сжимая в когтях отодранные с мясом детали. И тут они увидели Тони.

К нему уже двинулись, но тут защитный купол над их головами роскололся. Терранский патрульный катер с ревом зашел на посадку, с раздирающим уши гудением полосуя лазерами. Толпа принялась разбегаться — кто-то пытался отстреливаться, кто-то продолжал пулять камнями, но большинство прыгало в стороны в поисках укрытия.

Тони поднялся на ноги и, пошатываясь, пошел туда, где уже садился корабль.

* * *

— Прости, — тихо сказал Джо Росси.

Он положил руку на плечо сыну.

— Не надо было мне тебя сегодня отпускать в город. Я должен был предусмотреть. Понять, что это может случиться.

Тони сидел, сгорбившись, в большом пластиковом кресле, имитирующем удобство. И раскачивался из стороны в сторону с бледным, искаженным лицом. Он все еще не отошел от шока. Патрульный катер доставил его домой и тут же вернулся обратно в Карнет. Оттуда надо было эвакуировать других землян. Мальчик молчал. В голове было пусто и гулко. В ушах до сих пор стоял рев толпы. Он всей кожей чувствовал их ненависть — они копили ее сто лет. Ярость, гнев, злобу. Это воспоминание вытеснило все остальные. На самом деле он ничего вокруг себя не видел. Еще перед глазами стоял бедный барахтающийся робот — и толпа, раздирающая его на части, с железным скрежетом отрывающая ему руки и ноги.

Мать промыла порезы и царапины антисептиком. Джо Росси прикурил дрожащими руками и сказал:

— Если б не отвлеклись на робота — убили б тебя. Жуки, одно слово.

Его передернуло.

— Как я вообще тебя туда отпускал, старый дурак? Все это время… Да они ж тебя в любой момент могли убить. Прирезать. Разодрать горло своими вонючими мерзкими когтями.

На подступах к поселению рыже-красное солнце ярко сверкало на стволах пушек. В оползающих песчаных холмах то и дело звучал глухой грохот взрывов. Защитный контур уже активировался. Несколько черных фигур выскочило и, мелко перебирая ножками, поползло вверх по склону. К терранскому поселению двигались целые толпы — тоже черные, сосредоточенные. Они, одна за другой, пересекали разделительную линию, которую провели инспекторы Конфедерации столетие тому назад. В Карнете кипела жизнь — все население города бесновалось от радости.

Тони поднял голову:

— Они… они опрокинули наш фланг.

— Да, — Джо Росси зло затушил сигарету. — Опрокинули. Еще в час дня. А в два прорвали центральные порядки. Они вбили клин и разорвали нашу линию надвое. И обратили в бегство. А потом добивали отступающих поодиночке. Господи, они натуральные маньяки. И теперь они почувствовали вкус нашей крови…

— Ну, положение выправляется, — заволновалась Лия. — Наши главные силы уже выдвигаются на позиции…

— Мы их разобьем, — пробормотал Джо. — Через некоторое время. Богом клянусь, перебьем всех до единого. Ни одного в живых не оставим. Тысячу лет будем за ними гоняться — и все равно всех, всех уничтожим. Всех, до последнего поганого корабля. — И он рявкнул: — Жуки! Чертовы насекомые! На ребенка моего руку, лапу свою вонючую когтистую подняли!..

— Был бы ты моложе, пошел бы в армию, — сказала Лия. — Ты не виноват, что не подходишь по возрасту. У тебя с сердцем проблемы. Ты свой долг уже выполнил. Они не могут позволить человеку в твоем возрасте испытывать такие перегрузки. Так что ты не виноват.

Джо сжал кулаки.

— Я чувствую себя… никчемным. И, главное дело, ничем помочь не могу…

— Наш флот разделается с ними, — успокаивающе проговорила Лия. — Ты же сам так сказал. Что они перебьют их всех до единого. Уничтожат корабли. Так что не волнуйся, все будет хорошо.

Джо поник — сейчас он выглядел жалко.

— Да чушь это все. Хватит. Все. Хватит себя обманывать.

— В смысле?

— Надо смотреть правде в глаза. Мы не победим их. Мы проиграли. Слишком далеко забрались. Теперь пришло время расплаты.

В комнате повисло молчание.

Тони приподнялся в кресле:

— Ты это когда понял?

— Уже давно.

— А я только сегодня. Сначала не понял, конечно. А потом все стало ясно. Мы живем на чужой земле. Мы ее украли. У местных. Я здесь родился, но все равно эта земля — чужая.

— Да. Чужая. И мы ее украли. И она не наша.

— Мы здесь, потому что мы были сильнее. А теперь нет. Теперь нас бьют.

— Теперь они знают, что терранцев можно победить. Разгромить. Как и других.

Лицо Джо Росси разом посерело и обвисло.

— Мы отобрали у них планеты. А теперь они хотят их вернуть. И вернут. Со временем, не сразу. А мы будем медленно отступать. Эдак столетий пять — отступать, сдавать пядь за пядью. Между ними и Солнцем еще много планет.

Тони покачал головой, все еще недоумевая.

— Но Ллире? Б’прит? Да все они! Выходит, они что же, ждали этого часа? Ждали, что мы проиграем и нас можно будет выпихнуть? Туда, откуда мы прилетели…

Джо Росси мерил шагами комнату.

— Да, теперь мы будем отступать. Не завоевывать, а оставлять территории. Все теперь будет, как сегодня. Проигранные битвы. Затяжные бои. Отступления, безнадежные схватки…

Он поднял воспаленные глаза к потолку своего крохотного дома из металла и пластика. Взгляд у него был безумный и несчастный.

— Но — богом клянусь! — мы им еще покажем! Мы так просто не сдадимся! Мы будем драться за каждую пядь земли!

1953

Обнуленные
(Null-O)

Лемюэль прижался к стене своей темной спальни, напряженно вслушиваясь. Легкий ветерок колыхал тюлевые занавески. Желтый свет уличных фонарей просачивался в окно и растекался по кровати, шкафу, книгам, игрушкам и разбросанной одежде.

В соседней комнате шептались два голоса:

— Джин, надо что-то делать, — проговорил мужской голос.

В ответ тихо ахнули:

— Ральф, прошу тебя! Не трогай его! Ты должен держать себя в руках! Я не позволю причинить ему вред!

— Да не собираюсь я ничего такого с ним делать! — В шепоте слышалась застарелая боль. — Но почему он так себя ведет? Почему не играет в бейсбол? В салочки? Как все остальные ребята? Почему? Почему он жжет магазины и измывается над беспомощными животными? Почему?!

— Он… другой, Ральф. Мы должны попытаться понять.

— А может, врачу его показать? — проговорил его отец. — Может, у него секреция каких-то желез нарушена, откуда нам знать…

— К какому доктору? К старику Грейди? Но ты же сам сказал — он не сумел…

— Нет. Не к доку Грейди. Он отказался работать с нами после того, как Лемюэль испортил его рентгеновский аппарат и разломал всю мебель в приемной. Нет, думаю, проблема гораздо серьезнее.

Повисла напряженная пауза.

— Джин, я отвезу его… туда. В Хилл.

— О Ральф! Пожалуйста…

— Я сказал — значит, сделаю. — В голосе звучала мрачная решимость.

Так взревывают попавшиеся в ловушку звери.

— Возможно, психологи сумеют что-то сделать. Может, они помогут. А может, и нет.

— А если они оставят его в клинике? Принудительно? Ральф, у нас же никого нет, кроме него!

— Да, — хрипло пробормотал Ральф. — Я знаю. Никого нет. Но я уже принял решение. Еще в тот день, когда он ударил учителя ножом и выскочил в окно. Я покажу Лемюэля специалистам в Хилле.

День выдался теплым и погожим. Ветерок трепал листву, среди деревьев сверкало белизной, стеклом и металлом огромное здание клиники. Ральф Йоргенсон неуверенно оглядывался по сторонам и мял в руках шляпу — громадность госпиталя подавляла его.

А Лемюэль внимательно слушал. Настораживая свои большие, подвижные уши, он мог многое услышать — вокруг волновалось море голосов. Море накатывало волнами: голоса слышались изо всех комнат и приемных, на всех этажах. Его это возбуждало.

Доктор Джеймс Норт вышел навстречу и протянул руку. Высокий, красивый шатен чуть за тридцать, в очках в темной роговой оправе. Походка твердая, рукопожатие — а он и с Лемюэлем так поздоровался — быстрое и уверенное.

— Пойдемте, — трубным голосом пригласил он их внутрь.

Ральф двинулся к дверям его кабинета, но доктор Норт покачал головой:

— Вас я попрошу остаться снаружи. Только мальчик. Мы с Лемюэлем должны поговорить наедине.

Лемюэлем владело все то же возбуждение. Он пошел за доктором Нортом в кабинет. Норт быстро запер дверь на тройной магнитный замок.

— Можешь называть меня Джеймсом, — сказал он, тепло улыбнувшись мальчику. — А я тебя буду звать Лемом, хорошо?

— Хорошо, — осторожно ответил Лемюэль.

От человека не исходило никакой враждебности, однако он уже понял, что надо всегда быть начеку. Надо вести себя осторожно — даже с этим дружелюбным, симпатичным на вид доктором. Который, кстати, явно не глуп.

Норт закурил и окинул мальчика изучающим взглядом.

— Когда ты связал и стал препарировать этих старых, никому не нужных уродов, — сказал он задумчиво, — тобой ведь двигало чисто научное любопытство? Ты хотел знать — и тебя интересовали факты, а не мнения. Ты хотел сам понять, как устроено человеческое тело.

Лемюэль почувствовал, как растет его возбуждение.

— Но никто меня не понял…

— Да, это так, — и Норт покачал головой. — И никогда не поймет. Ты знаешь почему?

— Думаю, да.

Норт стал ходить туда-сюда по кабинету.

— Я хочу предложить тебе несколько тестов. Чтобы кое-что понять. Если ты не против, конечно. Так мы сможем оба больше узнать о тебе. Я ведь изучал тебя, Лем. Читал полицейские отчеты, статьи в газетах.

Он резко повернулся к письменному столу и извлек из ящика Миннесотский многоаспектный личностный опросник, пятна Роршаха, Бендер гештальт-тест, карты Зенера, планшетку для спиритических сеансов, игральные кости, детскую доску для письма, восковую куклу с кусочками ногтей и обрезками волос и кусочек свинца, который нужно превратить в золото.

— Что мне нужно сделать? — спросил Лемюэль.

— Я задам тебе несколько вопросов, а потом дам несколько предметов — поиграть. Посмотрю, как ты с ними будешь управляться, напишу пару заметок. Как тебе такой план?

Лемюэль не знал, что сказать. С одной стороны, он отчаянно нуждался в друге, с другой — он все-таки опасался доктора.

— Я…

Доктор Норт положил мальчику руку на плечо:

— Ты можешь доверять мне. Я не как те дети, которые тебя побили тем утром.

Лемюэль вскинул на доктора благодарный взгляд:

— Так вы знаете? Я обнаружил, что правила их игры — абсолютно произвольные. Поэтому я естественным образом решил сообразовываться с естественными целями. Когда бита оказалась у меня в руках, я ударил по голове сначала подающего, потом принимающего. А потом я обнаружил, что человеческие этика и мораль — они все устроены подобным же… — тут он осекся, потому что вдруг испугался. — Возможно, я…

Доктор Норт сел за стол и принялся тасовать карты Зенера.

— Лем, не волнуйся, — тихо сказал он. — Все будет хорошо. Я все понимаю.

Лемюэль выполнил все тесты. Потом они долго сидели и молчали. Часы уже показывали шесть, за окном садилось солнце. Наконец доктор Норт заговорил:

— Невероятно. Я сам не могу поверить в то, что вижу. Ты совершенно логичен в своих действиях, но полностью лишен таламических эмоций. Твой ум совершенно свободен от культурных и моральных представлений. Чистый, беспримесный случай паранойи при полном отсутствии эмпатии. Ты абсолютно не способен чувствовать печаль, сострадание или жалость — точнее, ты вообще ни на какие человеческие эмоции не способен.

Лемюэль кивнул:

— Да, это правда.

Доктор Норт откинулся в кресле, изумленный и растерянный.

— Даже мне трудно это представить. Невозможно, крайне удивительно. Твоя логика безупречна — ибо совершенно свободна от ценностной ориентации. Окружающий мир должен видеться тебе как враждебный, не так ли?

— Так.

— Конечно. Ты проанализировал модели человеческого поведения и увидел, что, стоит им раскусить тебя, и они тут же набросятся и попытаются убить.

— Потому что я — другой. Не такой, как они.

Удивлению Норта не было пределов.

— Паранойю всегда рассматривали как психическое заболевание. Но это вовсе не болезнь! Речь идет не об утрате связи с действительностью — напротив, параноик осознает реальность как она есть! Он — совершенный эмпирик… Его разум не затуманен этическими и моральными представлениями, культурными предрассудками… Параноик видит подлинное устройство мира. На самом деле он — единственный из нас, кто находится в здравом уме…

— Я читал «Майн кампф», — сказал Лемюэль. — И понял, что я не один.

И мысленно вознес благодарственную молитву: «Я не один». Есть «мы». И «нас» — много.

Доктор Норт заметил, как изменилось выражение его лица.

— «Волна из будущего», — пробормотал он. — Я не такой, как вы, но я хочу понять вас. И я благодарен судьбе за то, что я — просто человек, способный к таламическим эмоциям и ограниченный в силу полученного воспитания. Я не могу стать одним из вас, но испытывать сочувствие — вполне…

И он вскинул враз посветлевшее лицо:

— И я могу вам помочь!

Следующие несколько дней Лемюэль провел все в том же состоянии возбуждения. Доктор Норт договорился, что мальчик останется под его опекой, и тот поселился в городской квартире психиатра. Там Лемюэль не испытывал постоянного давления со стороны домашних и вел себя так, как хотел. Доктор Норт сразу же принялся помогать мальчику отыскать других параноиков-мутантов.

Однажды вечером после ужина доктор Норт спросил:

— Лемюэль, не мог бы ты поподробнее рассказать мне о своей теории обнуления? Мне все-таки достаточно трудно уяснить себе принцип безобъектной ориентации…

Лемюэль широким жестом обвел квартиру:

— Здесь в квартире много разных объектов — и у каждого есть имя. Книга, кресло, диван, ковер, лампа, занавески, окно, дверь, стена и так далее. Но это деление на объекты совершенно искусственно. Оно основано на устаревшей системе мышления. На самом деле никаких объектов не существует. Вселенная — это единое целое. А нас учили ее воспринимать как набор объектов. Вот эта вещь, вон та вещь… Когда же обнуление станет реальностью сознания, необходимость в этих вербальных разделениях одного от другого отпадет. В принципе, она давно отпала, просто пока не все поняли, насколько она бесполезна.

— Ты не мог бы привести пример? Или продемонстрировать, как это выглядит, опытным путем?

Лемюэль засомневался:

— Одному сложно. Лучше потом, когда мы отыщем других… Я могу это сделать, но не так, как надо. Масштаб будет не тот.

Доктор Норт внимательно наблюдал, а Лемюэль носился по квартире, собирая в кучу все попавшиеся под руку предметы. Свалив все книги, картины, ковры, занавески, мебель и безделушки на пол, он старательно расколотил все на мелкие куски — и на месте горы вещей осталась бесформенная масса.

— Вот так, — сказал он. Мальчик побледнел и никак не мог отдышаться после такого физического усилия. — Теперь произвольное деление на объекты устранено. А подобное сведение вещей к их изначальной однородности может быть сделано по отношению ко всей вселенной. Вселенная — это гештальт, единая субстанция, в которое живое и неживое, бытие и небытие не разделены. Это огромный энергетический вихрь, а не разрозненные частицы! За фасадом совершенно искусственного облика материальных вещей лежит подлинная реальность — огромный мир недифференцированной чистой энергии. Помни: объект — это не реальность. Таков первый закон обнуленного мышления!

На доктора Норта демонстрация обнуления произвела неизгладимое впечатление. Он торжественно кивнул и поддал ногой по обломку кресла — тот улетел в бесформенную кучу дерева, ткани, бумаги и битого стекла.

— Ты полагаешь, что вселенную можно вернуть в ее действительное состояние?

— Не знаю, — честно ответил Лемюэль. — Конечно, не все на это согласятся. Человеческие существа будут против, станут сопротивляться. Они же помешаны на вещах и не способны над этим подняться — ни дать ни взять обезьяны, которых хлебом не корми, а дай потрогать и утащить блестящую штучку. Все будет зависеть от того, насколько согласованно мы будем действовать.

Доктор Норт вытащил из кармана и развернул узкую полоску бумаги.

— У меня есть зацепка, — тихо сказал он. — Здесь — имя человека, который, похоже, один из вас. Мы поедем к нему завтра. А там посмотрим.

Доктор Джейкоб Веллер быстро и сухо поприветствовал их — они встретились у входа в его хорошо охраняемую лабораторию, из которой открывался прекрасный вид на Пало Альто. Огромный комплекс лабораторий и исследовательских бюро трудился над жизненно важными проектами, и его покой охранял целый полк одетых в одинаковую правительственную форму охранников. Мужчины и женщины в белых халатах работали день и ночь, не покладая рук.

— Мои исследования, — охотно пояснил доктор, знаком велев закрыть за ними двери на сейфовые замки, — были ключевами в деле разработки К-бомбы, то есть кобальтовой бомбы, призванной сменить водородную. Увидите — многие ведущие ядерные физики тоже обнуленные.

Лемюэль затаил дыхание и осторожно проговорил:

— Выходит…

— Ну конечно! — Веллер не стал ходить вокруг да около. — Мы работаем над этим уже много лет. Ракетные установки на Пинемюнде, атомная бомба в Лос-Аламос, водородная бомба, а теперь вот и кобальтовая. Есть, конечно, много специалистов не из числа обнуленных — обычные люди с таламическими эмоциями. Эйнштейн, к примеру. Но мы уже далеко продвинулись в наших разработках, и если оппозиция не окажет значительного сопротивления, мы вскоре сможем приступить к выполнению плана.

Дверь у дальней стены отъехала в сторону, и в лабораторию торжественно вступила процессия одетых в белое мужчин и женщин. Сердце Лемюэля подскочило — вот они! Вот они, взрослые, достигшие пика развития обнуленные! Мужчины! Женщины! А самое главное, они уже сколько лет работают над планом! Их всех легко опознать по длинным и подвижным ушам — с их помощью мутанты-обнуленные улавливают минимальные воздушные вибрации на больших дистанциях. И таким образом они общаются по всему миру, и никакие расстояния им не помеха.

— Расскажи о нашей программе, — приказал Веллер низенькому белокурому человеку, который стоял рядом с ним с суровым — вот он, важнейший момент! — лицом, спокойный и собранный.

— Кобальтовая бомба практически готова к испытаниям, — тихим ровным голосом проговорил он.

В речи чувствовался едва заметный немецкий акцент.

— Но это еще не все. У нас есть и дальнейшие планы. Мы подготовили также Э-бомбу — лучше ее для начальной фазы операции не придумаешь. Но мы никогда не делали официального заявления о ее существовании. Если человеческие существа узнают, нам придется иметь дело с сильным эмоциональным сопротивлением.

— А что такое Э-бомба? — спросил Лемюэль — его возбуждение уже достигло предела, даже лицо светилось.

— Это выражение, — сказал маленький блондин, — описывает процесс, в ходе которого планета Земля превращается в гигантскую батарейку, приобретает критическую массу и потом взрывается.

Эти слова безмерно впечатлили Лемюэля:

— Я и думать не мог, что вы так далеко зашли в разработках!

Блондин слабо улыбнулся:

— Да, мы достигли многого — ведь давно трудимся! Под руководством незабвенного доктора Раста я разрабатывал идеологические основы нашей программы. В конечном счете мы превратим всю вселенную в гомогенную массу. Однако на данный момент нам необходимо разобраться с Землей. Выполнив нашу миссию здесь, мы сможем перенести деятельность в другие миры — и продолжать этим заниматься до бесконечности.

— У нас уже есть возможность переместиться на другие планеты, — пояснил Веллер. — Доктор Фриш, прошу вас…

— Для этого вполне подойдут модифицированные ракеты, разработанные еще в Пинемюнде, — охотно рассказал блондин. — Мы построили корабль, способный доставить нас на Венеру. Там мы приступим ко второму этапу нашей миссии. Мы изготовим В-бомбу, и она вернет Венеру в ее первоначальное гомогенизированное состояние чистой энергии. Ну а потом… — Он слабо улыбнулся. — Потом настанет время испробовать С-бомбу. Бомбу, предназначенную для солнца. С помощью которой, если все получится, мы замкнем всю систему планет и лун в единый гештальт.

К двадцать пятому июня 1969 года обнуленные контролировали правительства всех значительных стран. Практическая подготовка миссии, начатая еще в середине тридцатых готов, была почти завершена. Соединенные Штаты и Советская Россия управлялись обнуленными. Обнуленные также занимали ключевые политические посты, и потому программа осуществлялась полным ходом. Время пришло. Надобность в секретности отпала.

С борта кружащего вокруг Земли корабля Лемюэль и доктор Норт видели, как взорвались первые водородные бомбы. Две державы нанесли ядерные удары одновременно — это тоже было частью плана. В течение часа стало ясно, что результаты даже превысили ожидания: большей части Северной Америки и Восточной Европы уже не существовало. Над ними колыхались огромные радиоактивные облака. В Африке, Азии, на бесчисленных островах и в прочих богом забытых местах человеческие существа дрожали от страха.

— Замечательно, — прозвучал в ушах Лемюэля голос доктора Веллера.

Доктор находился где-то под землей, в тщательно охраняемой штаб-квартире движения. Там завершали сборку корабля, которому предстояло лететь к Венере.

Лемюэль полностью согласился:

— Да, отличная работа. Мы сумели вернуть к изначальной реальности почти пятую часть земной поверхности.

— Нам предстоит сделать гораздо, гораздо больше! Следом мы должны задействовать кобальтовые бомбы. Взорвав их, мы нейтрализуем все человевеческие особи, и они не смогут помешать нам работать с установками для Э-бомб. Нам ведь предстоит построить для них терминалы. А это невозможно сделать, пока на Земле есть люди. Они наверняка попробуют вмешаться в процесс.

Через неделю была сброшена первая кобальтовая бомба. Следом запустили ракеты с кобальтовыми боеголовками — из особо секретных установок в России и Америке.

К пятому августа 1969 года население Земли сократилось до трех тысяч человек. В подземных бункерах сидели крайне довольные результатом своих трудов обнуленные. Процесс объединения в подлинный гештальт шел без сучка и задоринки. Сбывались мечты всех обнуленных.

— А теперь, — сказал доктор Веллер, — мы приступим к возведению терминалов для Э-бомб.

Один терминал строился в Перу — в Арекипе. Второй, с другой стороны земного шара, в Банданге, на Яве. Всего за месяц из земли выросли две гигантские башни, упирающиеся вершинами в пылевые облака. Обнуленные — все, как один, в защитных скафандрах и шлемах — неустанно трудились над завершением программы.

Доктор Веллер взял Лемюэля с собой, когда полетел в Перу. На всем пути от Сан-Франциско до Лимы пейзаж выглядел абсолютно одинаково: летящий пепел, догорающие огни там, где воспламенились металлы. Ни одного признака жизни, ни одного отдельно стоящего предмета — сплошной выгоревший шлак. Океаны превратились в исходящие паром котлы с кипящей водой. Границы суши и воды более не просматривались. Поверхность земли стала бело-серой, без вкраплений цвета. Голубые моря и зеленые леса, дороги, города и поля исчезли с ее лица.

— Вон там, — показал доктор Веллер. — Видишь?

Лемюэль хорошо разглядел постройку. Она оказалась настолько прекрасной, что у него едва не прервалось дыхание. Усилиями обнуленных над морем расплавленного шлака высился подобный гигантскому пузырю купол из прозрачного пластика. А внутри виднелся сам терминал — ажурная башня из сверкающего металла и проводов, взглянув на которую, доктор Веллер и Лемюэль уважительно примолкли.

— Вот видишь, — пояснил Веллер, проведя ракету через шлюз защитного колпака и посадив ее на поверхность. — Мы вернули в подлинное состояние лишь поверхность Земли. А в глубину не проникли — разве что на одну милю. А ведь основная масса планеты так и не преобразовалась. Вот для этого и нужна Э-бомба. Все еще жидкое ядро планеты взорвется, и Земля превратится в новое солнце. А потом мы применим С-бомбу, и вся система станет единым целым — огромной массой огненного газа.

Лемюэль кивнул:

— Логично. А потом…

— Потом Г-бомба. Мы проделаем то же самое с галактикой. Что же до завершающих стадий… О, наш план настолько величествен, настолько далеко простираются наши мечтания, что я даже боюсь загадывать. Но… после Г-бомбы… — тут Веллер слабо улыбнулся и блеснул глазами, — после Г-бомбы — В-бомба. Нас ждет вся Вселенная.

На выходе из ракеты их уже ждал доктор Фриш — какой-то нервный и дерганый.

— Доктор Веллер! — воскликнул он. — У нас проблемы! Непредвиденные обстоятельства!

— Что случилось?

Лицо Фриша исказилось — он был растерян и испуган. Однако собрав в кулак все свои способности обнуленного, он мобилизовал интеллект и подавил дурацкие таламические импульсы.

— Некоторое количество человеческих существ выжило!

Веллер не поверил своим ушам:

— В смысле? Но как…

— Я слышал их голоса! Как обычно, вращал ушами, наслаждаясь бульканьем и ревом океана жидкого шлака, и уловил необычный шум! Оказалось, это голоса человеческих существ!

— Но где?

— Под поверхностью земли. Некоторые богатые владельцы заводов и фабрик тайно перенесли предприятия под землю — хотя правительство строго-настрого запрещало подобное!

— Да, мы специально издали такие законы…

— Так вот, эти промышленники действовали, руководствуясь примитивной таламической жадностью. Они целые армии рабочих перебросили вниз — чтобы во время войны использовать их как рабов. В результате в живых осталось более десяти тысяч человек! И они…

— Что они?

— Они каким-то образом собрали огромные буры и теперь с огромной скоростью продвигаются в нашу сторону. Нам предстоит нешуточное сражение! Я уже оповестил команду корабля, летящего на Венеру. Его вскоре выведут на поверхность.

Лемюэль и доктор Веллер в ужасе переглянулись. Обнуленных — от силы тысяча, а врагов в десять раз больше!

— Какой кошмар, — выдавил доктор. — И надо же, мы так близки к завершению. Когда будут готовы башни-излучатели?

— Понадобится еще шесть дней, прежде чем Земля наберет критическую массу, — пробормотал Фриш. — А буры уже близко. Пошевелите ушами — вы их услышите.

Лемюэль и доктор Веллер последовали его совету, и до них тут донесся нестройный гам человеческих голосов. А также грохот, рев и звяканье вгрызающихся в землю буров — те двигались к двум строго определенным точкам. К терминалам.

— Да, это просто люди! Самые обычные! — охнул Лемюэль. — Это понятно по голосам!

— Мы в западне!

Веллер схватил бластер, Фриш тоже. Обнуленные спешно вооружались, о работе никто уже и не думал. С рвущим барабанные перепонки ревом бур пробил поверхность — и продолжил двигаться в их направлении. Обнуленные открыли шквальный огонь, а потом рассредоточились и принялись отступать к башне.

Появился второй бур, за ним третий. В воздухе гудели, перекрещивались и искрили энергетические лучи — обнуленные стреляли, люди стреляли в ответ. Люди действительно оказались самыми обычными — трудяги, загнанные под землю работодателями. Самые низшие формы человеческой жизни: клерки, водители автобусов, разнорабочие, машинистки, уборщики, портные, пекари, токари, клерки из транспортных цехов, члены бейсбольных команд, радиоведущие, автослесари, полицейские, уличные торговцы, продавцы мороженого, коммивояжеры, инкассаторы, секретари, сварщики, плотники, строители, фермеры, политики, торговцы — словом, мужчины и женщины, самый факт существования которых наполнял страхом сердца обнуленных.

Огромные массы обладающих эмоциями людей, настроенных против Великого Дела, против бомб, бактериального оружия и баллистических ракет, выходили на поверхность! О да, они все-таки сумели оказать сопротивление — и какое! Они не дали завершить работу суперлогикам! Какое безответственное, не достойное интеллекта вмешательство!

— Надежды на победу нет! — охнул Веллер. — Башни не удержать. Выводите корабль на поверхность.

Торговец и два сантехника в это время уже поджигали терминал. Группа людей в комбинезонах и грубых брезентовых рубахах обрывала провода. Остальные — такая же серая эмоциональная масса! — полосовала лучами бластеров пульты управления. А ведь это было чудо техники! Кое-где уже поднималось пламя, а башня угрожающе накренилась.

Тут показался корабль — его поднял на платформу сложный механизм. Обнуленные немедленно построились в две спокойные очереди и потекли внутрь — сосредоточенные и спокойные, несмотря на то что обезумевшие человеческие особи продолжали вести по ним огонь.

— Животные, — горько сказал Веллер. — Тупая масса. Безмозглые скоты, подвластные эмоциям. Твари, не способные мыслить логически.

Луч бластера сбил его с ног, и на место доктора заступил следующий обнуленный. Вскоре все они взошли на борт, и огромные створки люка с лязгом захлопнулись. Из дюз корабля с ревом вырвалось пламя, космолет устремился вверх, прорвал купол и исчез в небе.

Лемюэль лежал там, где упал, — безумный электрик подстрелил его, задев лучом бластера левую ногу. Он с печалью смотрел, как поднимается вверх корабль, медлит у поверхности защитного купола, с треском пробивает его и растворяется в пламенеющем небе. Вокруг суетились человеческие существа — они заделывали защитный купол, выкрикивали приказы и радостно вопили. Шум и гам терзали тонкий слух мальчика. Он из последних сил поднял руки и прикрыл ладонями уши.

Корабль улетел. А он остался здесь, на Земле. Но работа продолжится — хоть и без него.

До слуха донесся далекий голос. С борта уносящегося к Венере корабля кричал, сложив руки рупором, доктор Фриш. Еле слышный голос едва пробивался через несчетные мили разделяющего их космического пространства, однако Лемюэль сумел разобрать слова, несмотря на безобразные вопли взбесившихся человеков:

— Прощай! Ты будешь жить в нашей памяти!

— Работайте не покладая рук! — крикнул мальчик в ответ. — Не сдавайтесь и доведите наше дело до конца!

— Мы сделаем все, что должно! — слышимость ухудшалась. — Мы продолжим…

Тут голос прервался, но через несколько мгновений послышалось слабое:

— Мы победим…

А после этого настала полная тишина.

На губах Лемюэля играла счастливая, мирная и довольная улыбка. Он хорошо потрудился, о чем жалеть? Он лег на землю и принялся ждать, когда стая безмозглых человеческих животных его прикончит.

1958

На службе у хозяина
(To Serve the Master)

Эпплквист решил срезать путь через пустырь и теперь быстро шел по тропе вдоль обрывистого склона оврага. И тут он услышал голос.

Он замер как вкопанный и на всякий случай положил руку на рукоять С-пистолета. Некоторое время человек прислушивался, но различал лишь тихое шелестение ветра в буреломе, глуховатый присвист, мешающийся с шорохом высохшей травы под ногами. Звук — если ему не послышалось, конечно — донесся из оврага. Дно лощины давно превратилось в непроходимую свалку мусора. Он присел, осторожно наклонился над краем и прищурился: что бы это могло быть?

Внизу — тишина и никакого движения. Как понять, где источник звука? Ноги затекли, вокруг жужжали мухи, садились на взмокший лоб. Солцне пекло так, что голова болела — в последние месяцы пылевые облака стали совсем тонкими.

Часы в противорадиационном защитном корпусе показывали три часа дня. Он пожал плечами и с трудом поднялся на ноги — размяться бы. Ну и черт с этим непонятным звуком. Пусть высылают вооруженный отряд. В конце концов, это не его дело — он гражданский человек, почтальон четвертого класса.

И он полез вверх по склону — к дороге. И тут же снова услышал… это. Обернулся и, поскольку стоял повыше, заметил, как на дне что-то шевельнулось. И тут ему стало страшно и… да как такое может быть? Невозможно! Невероятно! И в то же время — он же это только что видел! Сам! Своими глазами! Оказывается, новостные каналы не врали. Это не слухи.

Но что робот делает в овраге посреди пустыря? Роботов уничтожили давным-давно! Много лет назад. Но вот он лежит — там, внизу, среди мусора и сорной травы. Заржавевшая, рассыпающаяся на части развалина. И жалобно и тихо взывает к идущему человеку.

Тройные запоры отодвинулись, он прошел через защитный контур Компании и оказался в туннелях. И принялся медленно спускаться — было над чем подумать — к уровню, на котором располагались офисы. Сбросил сумку с письмами, и помощник Контролера Дженкинс тут же подскочил к нему:

— Где тебя носило? На часах четыре, а ты все шляешься!

— Прощения просим.

И Эпплквист отдал С-пистолет охраннику.

— Слушай, а на пять часов меня могут выпустить? Мне кое-что осмотреть нужно.

— Нет, конечно. Они ж в правом крыле все переналаживают-перенастраивают. Сказали, сутки глаз не смыкать — режим повышенной безопасности.

Эпплквист принялся раскладывать письма. Большая часть оказалась личными — большие шишки в Североамериканских компаниях строчили друг другу послания. А вот письма дамам, работающим в индустрии развлечений, — эти поступают извне, не из Компании. А вот письма домашним и прошения мелких служащих.

— Ну, раз так, — задумчиво сказал он, — я все равно выйду. По-любому.

Дженкинс искоса посмотрел на молодого человека:

— А что случилось-то? Похоже, ты какое-то оборудование нашел. Да? Небось целое, не битое, еще со времен войны. Тайник, да? Набитый всякой всячиной, правда? Где ты его раскопал?

Эпплквист едва не проболтался, но вовремя прикусил язык.

— Ну-ууу… — равнодушно протянул он. — Такое… возможно.

Дженкинс смерил его ненавидящим взглядом и гордо зашагал к раздвижным дверям в наблюдательскую. Там на большой, во всю стену карте отображалась вся деятельность Компании, а за ней надзирали специалисты. С полдюжины мужчин среднего возраста, по большей части лысых, в грязных и затертых воротничках, полулежали в креслах. В углу крепко спал Контролер Рюдде, вытянув толстые ноги. Рубашка разошлась, показывая волосатую грудь. Эти люди управляли Детройтской компанией. Они полностью контролировали жизнь десяти тясяч семей, проживающих в подземном убежище.

— Ты чего там удумал? — взревели у Эпплквиста над ухом.

Директор Лоуз опять застал его врасплох. И когда он только появился в комнате?

— Да ничего такого, сэр, — ответил Эпплквист.

Фарфорово-голубые глаза впились в него острым подозрительным взглядом: чего, мол, скрываешь? Ну-ка выкладывай…

— Да так, обычная накопленная усталость. Опять же напряженность повышенная и все такое. Я все хотел взять отгул, мне положено, но работы, знаете ли, столько, что…

— Хватит врать-то. Кому ты нужен, почтальон четвертого класса… Ты чего удумал, еще раз спрашиваю?

— Сэр, — Эпплеквист решил пойти в лобовую. — Почему роботов уничтожили?

Вокруг все резко замолчали. Лоуз сначала удивился, а потом одарил его неприкрыто враждебным взглядом. Но прежде чем начальство заговорило, Эпплквист пробормотал:

— Я знаю, что представителям моего класса запрещено задавать вопросы теоретического характера. Но, похоже, это очень важно для меня.

— Это конфиденциальная информация, — угрожающе прорычал Лоуз. — Даже для руководства.

— Какая связь между войной и роботами? Почему она вообще началась, эта война? Как люди жили до войны?

— Информация конфиденциальная, — повторил Лоуз. — Я же сказал.

И он медленно отошел к стене с картой, а Эпплквист остался стоять один среди пощелкивающих машин и шепчущихся и бормочущих клерков и чинуш.

Машинально он снова вернулся к раскладыванию писем. Когда-то давно случилась война. В ней участвовали роботы. Вот и все, что он знал. Лишь немногие пережили войну. В детстве отец возил его в промышленный центр, и там он видел роботов, которые управляли оборудованием. Некогда роботы могли выполнять и более сложные задачи, но таких уже не осталось. Да и этих, простых, тоже скоро на металлолом пустят. А новых не производили. Совсем.

— Что же произошло? — спросил он — уходить не хотелось, и отец едва ли не насильно утащил его с фабрики. — Куда все роботы подевались?

Тогда ему тоже ничего не ответили. А ведь это было шестнадцать лет назад — с тех пор точно ни одного робота не уцелело, всех на свалку отправили. Даже самая память о них стала изглаживаться. Через несколько лет и слово-то такое — робот — выйдет из употребления. Так что случилось?

Он закончил раскладывать письма и вышел из зала. Никто из начальства не заметил: они стояли и обсуждали какой-то замысловатый момент корпоративной стратегии. Маневры, контрманевры. Разговор был напряженным, стороны обменивались оскорблениями. Эпплквист полез в карман, нащупал раскрошенную сигарету и с трудом прикурил.

— Сигнал к ужину, — заверещал громкоговоритель в коридоре. — Часовой перерыв для руководства!

Немногочисленное начальство шумно протопало мимо. Эпплквист затушил сигарету и пошел к своему рабочему месту. Там он проторчал до шести. Затем пришла его очередь идти на ужин. До субботы перерывов не предвидится… Но если пожертвовать ужином…

Тот робот — наверняка из самых простых. Из тех, что отправили на свалку в недавнем прошлом. Таких, как он, видел в детстве на фабрике. Не сохранился же он со времен войны? Это совершенно невероятно… Столько лет пролежать в овраге, покрываясь ржавчиной, гния заживо в куче отбросов…

Нет, не нужно питать напрасных надежд. Сердце бешено колотилось. Он зашел в лифт и дернул за рычаг. К вечеру он все узнает наверняка.

Робот лежал в густых зарослях бурьяна, среди куч механического лома. Ржавые, торчащие во все стороны обломки мешали спускаться, но Эпплквист упорно лез вниз, в овраг. В руке он крепко сжимал С-пистолет и то и дело проверял, крепко ли прилегает к лицу противорадиационная маска.

Счетчик громко щелкал — дно оврага излучало жар. Красноватые ошметки металлических конструкций в лужах жидких отходов, кучи и бесформенные комья железа, пластика и изуродованного оборудования. Он отпихнул в сторону паутину черной спекшейся проволоки и осторожно проскользнул мимо разверстого бензобака какой-то старинной машины, заросшей плющом. Из-под ног метнулась крыса. Солнце уже садилось. Кругом протянулись длинные черные тени.

Робот молча смотрел на него. Точнее, половина робота — от машины остались лишь голова, руки и верхняя часть туловища. Вместо ног торчали какие-то перекрученные отростки, к тому же наполовину срезанные. Двигаться робот не мог, все тело было покрыто вмятинами и пятнами ржавчины. Одна глазная линза отсутствовала. Металлические пальцы торчали под странными углами. Робот лежал на спине и глядел в небо.

И это был робот времен войны, сомнений не оставалось. В единственном уцелевшем глазу светился ум. Сознание старого, много помнящего существа. Это был не механический трудяга-роботяга из времен его детства. Сердце Эпплквиста подскочило и бешено забилось. Надо же. Настоящий робот. Он внимательно следил за движениями человека. Он был живой.

«Все это время. — ужаснулся Эпплквист. — Все эти годы он пролежал здесь, на свалке». Волоски у него на шее встали дыбом. Вокруг стояла тишина: молчали холмы, деревья и древние руины. Ни одного шевеления в траве — они с роботом были единственными живыми существами в округе. «Он лежал здесь, на этой помойке, и ждал, пока кто-нибудь пройдет мимо».

Дунул прохладный ветерок, трава зашелестела, и он машинально запахнул плащ. На равнодушное лицо робота слетело несколько листьев. Плющ обвил его тело, запустил ветви внутрь механизмов. На робота лил дождь несчетное количество раз. Потом светило солнце. Зимой его заносило снегом. Его обнюхивали крысы и прочее зверье. Ползали и заползали внутрь насекомые. А он все еще жил.

— Я услышал тебя, — пробормотал Эпплквист. — Я шел по тропе наверху и услышал тебя.

Робот молчал. А потом ответил:

— Я знаю. Я видел, как ты остановился.

Голос у него оказался сухой и тихий-тихий. Словно пепел летит по пожарищу. И шелестит. Ровный, без интонаций голос.

— Не скажешь ли ты мне, какое сейчас число? У меня питание отказало и настройки сбились. Временно замкнуло провода.

— Одиннадцатое июня, — сказал Эпплквист. — Две тысячи тридцать шестого года, — добавил он потом.

Робот явно экономил убывающую энергию. Попытался поднять руку. Бессильно уронил ее. Единственный зрячий глаз затянуло дымкой, внутри натужно, перетирая ржавчину, зажужжало. Тут Эпплквист понял: а ведь робот может отдать концы с минуты на минуту. Странно, что дожил до этого момента… На теле умостилось несколько улиток. Приглядевшись, Эпплквист увидел, что оно все исчерчено дорожками их слизи. Немудрено — целый век прошел…

— Сколько ты здесь пролежал? — спросил он. — С самой войны?

— Да.

Эпплквист нервно ухмыльнулся:

— Да уж, срок немаленький. Почти сто лет прошло.

— Да. Я уже понял.

В овраге быстро темнело. Эпплквист машинально нащупал фонарик. Склоны затопила тьма, он их почти не различал. Где-то далеко-далеко в темноте закаркала птица. В кустах шелестело.

— Мне нужна помощь, — сказал робот. Большая часть двигательных механизмов вышла из строя. Я не могу двигаться, не могу уйти отсюда.

— А остальная часть тебя — в каком она состоянии? Блок питания работает? Насколько его…

— С питанием плохо. Большая часть батарей тоже вышла из строя. Только несколько контуров еще работает, но с перегрузкой.

Зрячий глаз робота снова уставился на него.

— Какова ситуация с развитием техники? Я видел, как в небе летели какие-то корабли. Вы все еще производите электронику?

— У нас есть производственные мощности под Питтсбургом.

— Если я опишу тебе электротехнические детали, ты меня поймешь? — спросил робот.

— Я не механик. Я почтальон четвертого класса. Но в ремонтном департаменте у меня есть знакомые. Они поддерживают в рабочем состоянии наши машины. — Эпплквист нервно облизнул губы. — Но это, конечно, дело рискованное. И противозаконное.

— Противозаконное?

— Всех роботов уничтожили. Ты единственный остался. Остальных давным-давно ликвидировали.

В глазах робота ничего не отразилось.

— Почему ты сюда спустился? — жестко спросил он. Глаз дернулся и уставился на С-пистолет в руке Эпплквиста. — Ты мелкая сошка в какой-то иерархии. Выполняешь приказы вышестоящих. Ты целое число в системе, большей тебя, на ручном управлении.

Эпплквист расхохотался:

— А ведь и правда.

Потом оборвал смех и резко спросил:

— Почему случилась война? За что воевали обе стороны? Какова была жизнь до войны?

— А ты разве не знаешь?

— Конечно, нет. Теоретическое знание под запретом — ну, только руководство имеет допуск. Даже Контролеры ничего не знают о войне.

Эпплквист сел на корточки и посветил фонариком в заплывающее темнотой лицо робота.

— Тогда ведь жизнь была совсем другой, правда? Люди не жили в подземных убежищах. И мир не походил на кучу радиоактивного мусора. И люди не гробили себя, работая на Компании.

— До войны никаких Компаний и в помине не было.

Эпплквист торжествующе ухмыльнулся:

— Так я и знал.

— Люди жили в городах, их разрушили во время войны. Компании, которые позаботились о защите, ее пережили. Руководство Компаний сформировало правительство. Война длилась долго. Все ценное уничтожили в ходе боевых действий. Вы живете в выжженной оболочке прежней цивилизации. — Робот помолчал, а потом продолжил: — Первого робота сделали в 1979 году. В 2000-м всю ежедневную работу выполняли роботы. Человеческие существа, свободные от трудов, занимались, чем хотели. Развивали искусство, науку, индустрию развлечений. Все, что пожелаешь, было к их услугам.

— А что такое искусство? — спросил Эпплквист.

— Творческая работа, нацеленная на реализацию внутренних стандартов. Все население земли посвятило себя культурному развитию. Роботы поддерживали существующий порядок, люди наслаждались жизнью.

— А города? Какие они были?

— Роботы перестроили и возвели города согласно планам лучших человеческих архитекторов. Они стали чистыми, гигиеничными, красивыми. Настоящие города земных богов.

— Почему началась война?

Единственный глаз робота замигал.

— Я и так уже слишком много рассказал. Заряда батареи осталось критически мало.

Эпплквиста передернуло от страха:

— А что тебе нужно? Я достану.

— Как можно скорее — атомный блок питания класса А. С мощностью в несколько десятков тысяч Ф-единиц.

— Так.

— А потом мне понадобятся инструменты и алюминиевые детали. Проводка с низким сопротивлением. Принеси ручку и бумагу — я напишу список. Ты не поймешь, кто-нибудь из техподдержки поймет.

— А ты мне расскажешь о войне?

— Конечно.

И сухое шелестение его голоса смолкло. Вокруг шевелились тени, холодный вечерний ветерок перебирал темные травы и листья.

— Пожалуйста, не медли. Завтра. Если можно, принеси все завтра.

— Я на тебя докладную напишу, — гаркнул помощник контролера Дженкинс. — На полчаса опоздал, а теперь вот с этим ко мне лезешь! Ты чего творишь? Хочешь, чтоб тебя из Компании уволили?

Эпплквист придвинулся к нему близко-близко:

— Я должен достать эти штуки. В общем… тайник — он под землей находится. И нужно к нему подобраться. Аккуратно. А то все мусором и обломками засыплет — с концами.

— А большой тайник-то? — Глазки Дженкинса уже не блестели подозрительно — кривую рожу помощника перекосило от жадности. В глазках так и вертелись цифирки и нолики — Дженкинс уже прикидывал, как потратит премиальные. — Ты видел, что там? Всякие непонятные машины есть?

— Да я вообще не понял, что там за аппараты, — нетерпеливо зашептал Эпплквист. — Ты давай, времени-то не трать зря. Там все на соплях держится, в любой момент рухнет и завалит ход. Быстро надо действовать.

— А где это? Я хочу сам посмотреть!

— Я все сделаю сам. А ты принесешь то, что я сказал, и прикроешь, если заметят, что меня нет на месте. За это получишь долю.

Дженкинс заерзал, терзаясь сомнениями:

— Смотри, если врешь мне…

— Да не вру я! — яростно зашипел Эпплквист. — Когда блок питания принесут?

— Завтра утром. Мне на него гору справок заполнять еще. А ты уверен, что справишься? А то давай, я ремонтную бригаду пошлю с тобой. Ну, чтобы все по уму…

— Я справлюсь, — отрезал Эпллквист. — Твое дело — оборудование достать. А я позабочусь обо всем остальном.

Утреннее солнце радостно расцвечивало мусор и отбросы на дне оврага. Эпплквист дрожащими руками — нервничал! — пихал блок питания на место, прилаживал контакты, прихлопывал проржавевшую крышку. Потом встал на ноги, все так же дрожа. Отшвырнул старый блок и стал ждать.

Робот зашевелился. Глаз разом замигал и стал осмысленным. Потом робот принялся ощупывать себя, проверяя, насколько повреждены плечи и тело.

— Ну как? — сиплым от волнения голосом поинтересовался Эпплквист.

— Похоже, все в порядке.

Голос робота стал громче. В нем появились интонации и уверенность.

— Старый блок питания практически сел. Удачно получилось, что ты появился.

— Ты сказал, что люди жили в городах, — Эпплквист решил не медлить с расспросами. — А роботы, выходит, делали за них всю работу?

— Работы делали всю работу по поддержанию системы. Чтобы все работало — в том числе промышленность. А люди наслаждались досугом и делали, что хотели. Мы с радостью исполняли все порученные нам задания. Это была наша работа, и она нам нравилась.

— А что тогда случилось? Что-то пошло не так?

Работ взял бумажку и карандаш. Рассказывая, он осторожно выводил на листке цифры.

— Появилась группа фанатиков. Среди людей, конечно. Религиозная организация. Они кричали, что бог велел человеку трудиться в поте лица своего. Они хотели отправить роботов на свалку, а людей вернуть на заводы — чтобы те там пахали от зари до зари, исполняя черную работу.

— Но… зачем им это понадобилось?

— Они полагали, что труд духовно обогащает человека.

Робот бросил ему листок.

— Вот список того, что мне нужно. Мне понадобятся эти детали и инструменты, чтобы восстановить поврежденную систему.

Эпплквист нерешительно мял в руках листок.

— Эта религиозная организация…

— Люди разделились на две партии. На Моралистов и Отдохновенцев. Они годами сражались друг с другом, а мы держались в стороне от схватки — просто ждали, когда решится наша судьба. Я и поверить не мог, что Моралисты одержат победу над разумом и здравым смыслом. Но они победили.

— Как ты думаешь… — начал было Эпплквист. Потом резко осекся. Мысль, бившаяся внутри, с трудом облекалась в слова. Но он решился: — А как ты считаешь, роботов можно вернуть?

— Ты говоришь неопределенностями. — Робот резко переломил в руках карандаш и отбросил его. — К чему ты клонишь?

— У работников Компаний нелегкая жизнь. Тяжкий труд, высокая смертность. Сплошная отчетность, смены, рабочие дни и приказы.

— Это ваша система. Я не несу за нее ответственности.

— А что ты знаешь о роботехнике? Кем ты был до войны?

— Я был контролером на производстве. Летел на фабрику в тылу, а корабль подбили.

Работ обвел руками горы обломков вокруг.

— Вот что осталось от моего корабля и его груза.

— Что значит, был контролером на производстве?

— Я был ответственным за линию по производству роботов. Изобретал и внедрял в производство основные типы.

Эпплквист почувствовал, как закружилась голова.

— Значит, ты разбираешься в роботехнике.

— Да. — И робот ткнул в бумажку в руке Эпплквиста. — Пожалуйста, доставь скорее эти детали и инструменты. Я беспомощен, и это плохо. Я хочу встать на ноги. Вдруг меня заметят с воздушного судна…

— Связь между Компаниями налажена из рук вон плохо. Я вот почтальон, письма пешком доставляю. Страна лежит в руинах. Ты можешь спокойно работать, никто этого не заметит. А что случилось с твоей тыловой фабрикой? Может, ее не разбомбили?

Работ медленно кивнул:

— Ее тщательно замаскировали. Так что вряд ли она пострадала. Она маленькая, но хорошо оборудованная. И она не зависит от внешних источников энергии.

— А если я найду запчасти, ты сможешь…

— А вот об этом мы поговорим потом.

И робот опустился обратно на землю.

— Вернешься — еще поговорим.

Он получил все детали от Дженкинса. Помощник контролера выдал ему и пропуск аж на целые сутки. И вот Эпплквист сидел на склоне оврага и завороженно наблюдал за тем, как робот что-то раскрывает в своем теле и меняет поврежденные элементы. В течение нескольких часов он смонтировал новую двигательную систему — приварил базовые элементы, нужные для хождения. И к полудню уже экспериментировал с нижними конечностями.

— Ночью, — сказал робот, — я сумел установить слабую связь с фабрикой. Она не пострадала — так передал робот-смотритель.

— Работ? В смысле?

— Машина. Передатчик. Полностью автоматическая, не живая, как я. Строго говоря, я не робот.

И с гордостью добавил:

— Я — андроид.

Эпплквиста все эти тонкости не особо трогали. Он как раз вовсю обдумывал открывающиеся возможности.

— Тогда давай действовать. У тебя есть необходимые знания, а я могу доставать материалы…

— Ты не видел того, что я видел. Не видел ужасов разрушения. Моралисты систематически уничтожали нас. Они захватывали города и зачищали их от андроидов. Представителей моей расы зверски уничтожали — по мере отступления Отдохновенцев. Нас отрывали от наших машин и убивали.

— Но это ж сотню лет назад случилось! Сейчас никто и не подумает уничтожать роботов! Нам как раз нужны роботы — чтобы возродить мир из руин. Моралисты выиграли войну, но мир-то лежит в развалинах.

Робот что-то перенастроил в двигательном аппарате, и движения ног стали более скоординированными.

— Их победа обернулась трагедией, но я лучше разбираюсь в обстановке. Лучше тебя. Нужно действовать с предельной осторожностью. Если нас уничтожат сейчас, у нас не будет второго шанса.

Эпллквист пошел вслед за роботом — тот осторожно пробирался через завалы к склону оврага.

— Мы работаем не разгибаясь. По сути мы рабы, нас держат в подземных укрытиях. Сколько можно терпеть? Люди будут только рады возвращению роботов. Вы нам нужны. У меня все из головы не идут твои рассказы про Золотой век — про эти величественные здания и цветы, про прекрасные города на поверхности… А что мы имеем сейчас? Одни развалины и нищета. Моралисты победили, но счастья это никому не принесло. Мы бы с радостью…

— Где мы находимся? Каковы координаты этого места?

— Западнее от Миссисипи. До реки несколько миль. Мы должны отвоевать нашу свободу. Нельзя так жить — работа, сплошная работа на заводах под землей. Если б у нас было свободное время, мы бы исследовали тайны вселенной. Я нашел старые ленты с научной информацией. Теоретические работы по биологии. Люди годами работали над абстрактными темами! У них на это времени хватало! Они были свободными! Пока роботы занимались экономическими вопросами, они могли…

— Во время войны, — вдруг задумчиво проговорил робот, — Моралисты поставили радары — по одному на каждые несколько сотен квадратных миль. Они работают, эти радары?

— Я не знаю. Сомневаюсь. Только то, что находится непосредственно на территории Компании, работает. Остальное вряд ли.

Робот глубоко задумался. Он заменил разбитый глаз новым, и теперь оба глаза посверкивали — андроид обрабатывал информацию.

— Сегодня вечером мы подумаем, что можно сделать с твоей Компанией. Я тебе сообщу мое решение. А пока никому ни о чем не говори. Понял? На данный момент меня больше беспокоит состояние дорог.

— Дороги считай что не существуют.

Эпплквиста так и распирало от радости.

— Я уверен — большая часть служащих Компании Отдохновенцы в душе. Ну, возможно, в руководстве сидят Моралисты. Среди Контролеров пара найдется. Но все простые рабочие и их близкие…

— Хорошо, — перебил его робот. — Мы обсудим это позже.

И он огляделся.

— Займусь-ка этим оборудованием. Оно повреждено, но часть техники еще в рабочем состоянии. Во всяком случае, пока.

Эпплквист сумел разминуться с Дженкинсом и быстро проскользнул через офисный уровень к своему рабочему месту. Мысли в мозгу так и кипели. Все вокруг казалось странно зыбким и обманчивым. Спорящие контролеры. Гудящие, щелкающие машины. Клерки и чиновники низшего класса бегают туда-сюда с письмами и протоколами. Эпплквист схватил письма и принялся бездумно распихивать их по ячейкам.

— Ты наружу ходил, — кисло заметил директор Лоуз. — Небось с девкой спутался? Смотри мне, женишься на бабе не из Компании — потеряешь рейтинг. Он у тебя и так невысокий, чтоб ты знал.

Эпплквист решительно отодвинул в сторону кучу писем.

— Директор, мне нужно с вами поговорить.

Директор Лоуз отрицательно покачал головой:

— Ты поосторожнее с расспросами. Я-то знаю инструкции относительно персонала четвертого класса. Давай, заканчивай с вопросами. На работе сосредоточься. А теоретические проблемы оставь таким, как мы.

— Директор, — решился Эпплквист, — а на какой стороне была наша Компания? Моралистов или Отдохновенцев?

Лоуз, похоже, не понял вопроса.

— В смысле? Что ты имеешь в виду? — И растерянно потряс головой. — Я и слов-то таких не знаю.

— Во время войны. На чьей стороне мы были?

— Боже правый, — удивился Лоуз. — конечно, на стороне людей!

И тут же грубое лицо приняло странное выражение — словно бы на него тяжелый занавес опустили:

— И что ты хочешь этим сказать — моралисты? Ты о чем вообще?

Эпплквиста прошиб пот. Он едва сумел выдавить из себя:

— Директор, все совсем не так было. Война была между двумя человеческими партиями. Моралисты уничтожали роботов, потому что не одобряли праздности…

— Война была между людьми и роботами, — жестко сказал Лоуз. — И мы победили. Уничтожили роботов.

— Но они же работали на нас!

— Да, так и было задумано. Что они будут работать. Но роботы восстали. У них была целая философия. Что андроиды — высшие существа. А нас они за скотов держали.

Эпплквиста затрясло.

— Но он сказал мне…

— Они нас убивали — беспощадно. Миллионы людей погибли, но потом мы их одолели. А они убивали, лгали, прятались, крали — все что угодно делали, лишь бы выжить. Либо они нас, либо мы их — вот как оно было на самом деле. — И Лоуз ухватил Эпплквиста за воротник: — Ты, чертов придурок! Что ты натворил, отвечай?! Что ты наделал?!

Солнце садилось, когда бронированный вездеход с ревом подъехал к оврагу. Из машины выскочили спецназовцы и помчались вниз по склонам, держа С-винтовки наготове. Лоуз тоже быстро выбрался наружу, Эпплквист вылез следом.

— Это здесь? — резко спросил директор.

— Да, — поник плечами Эпплквист. — Но он ушел.

— Естественно, он ушел! Он же себя починил! Что ему тут было делать…

И Лоуз сделал знак своим людям:

— Тут искать больше нечего. Заложите тактическую атомную бомбу и валим отсюда. Возможно, его сумеют заметить с воздуха. Плюс распылим радиоактивный газ на местности.

Эпплквист на негнущихся ногах подошел к краю оврага. Внизу, в сгущающейся темноте, все так же колыхалась трава и лежал мусор. А робота, конечно, уже и след простыл. А там, где он лежал, валялись обрезки проволоки и брошенные части тела. Старый блок питания виднелся там же, куда Эпплквист его закинул. А вон пара инструментов. И все.

— Давайте поживее, — приказал Лоуз своим людям. — Пора убираться отсюда. У нас дел полно. Объявите общую тревогу.

Спецназовцы принялись выбираться из оврага. Эпплквист пошел было за ними к вездеходу, но Лоуз быстро сказал:

— Нет. Ты с нами не идешь.

Эпплквист увидел их лица — из-под них пузырился страх. Панический ужас и ненависть. Он повернулся и побежал, но они накинулись на него всей толпой. Били молча, с мрачной решимостью. А когда закончили, отбросили в сторону еще живое тело и забрались в вездеход. С грохотом захлопнули двери, завели мотор. С ревом машина поехала по тропе — обратно к дороге. Через несколько мгновений она растворилась в темноте и все стихло.

Он остался один, рядом с полузакопанной бомбой, среди густеющих теней. И с огромной пустой чернотой, заливающей окружающий мир.

1956

Экспонат с выставки
(Exhibit Piece)

— Что это на вас за странный костюм такой? — поинтересовался механический водитель робовтобуса.

Машина отодвинула дверь и подъехала к тротуару.

— Что за круглые штучки? Для чего они?

— Это пуговицы, — охотно объяснил Джордж Миллер. — Они могут быть декоративными, но чаще имеют практическую нагрузку. Это старинный костюм двадцатого века. Я его ношу по долгу службы.

Он заплатил роботу за проезд, прихватил «дипломат» и быстро зашагал по тротуару к Агентству по делам истории. Главное здание уже открыли для публики, одетые в комбинезоны мужчины и женщины уже бродили по выставкам. Миллер зашел в лифт для персонала, с трудом втиснулся между двумя здоровенными инспекторами из отдела Дохристианских культур, и лифт повез его наверх, на этаж Середины двадцатого века.

— Доброго утречка, — пробормотал он, приветствуя инспектора Флеминга у выставки атомного оборудования.

— И вам того же, — резко ответил Флеминг. — Миллер, послушайте, что я вам хочу сказать. Вот сейчас скажу — и больше этот вопрос поднимать не буду, так и знайте. Вот сами подумайте: а что если бы все одевались так же, как вы? Между прочим, наше правительство, чтоб вы знали, устанавливает четкие правила насчет одежды, в которой могут появляться граждане. Черт бы побрал эти ваши анахронизмы, вы что, не можете обойтись без дурацкого маскарада? И — боже правый! — что у вас в руках?! Иисусе, да это же точь-в-точь раздавленная ящерица из юрского периода!

— Это чемоданчик-«дипломат» из кожи аллигатора, — объяснил Миллер. — Я ношу в нем бобины с данными для исследования. Между прочим, «дипломат» являлся важным символом статуса и авторитета в менеджерском классе позднего двадцатого века.

И он щелкнул застежками, открывая чемоданчик.

— Вот вы, Флеминг, никак понять не можете. А ведь я приучаю себя к ношению вещей из исследуемого периода не просто так! Именно таким образом, в силу привычки, интеллектуальное любопытство трансформируется в подлинную эмпатию! Вы часто замечаете, что я некоторые слова прозношу странно. А я, между прочим, имитирую акцент американского бизнесмена времен президента Эйзенхауэра! Ферштейн?

— Чего? — ошарашенно пробормотал Флеминг.

— Это я сленговое словечко из двадцатого века употребил!

И Миллер принялся выкладывать катушки на стол.

— Может, вам что-нибудь подсказать? А если нет, позвольте мне, пожалуйста, приступить к работе. Я тут обнаружил доказательства тому, что американцы двадцатого века самостоятельно укладывали плитку, но — представьте себе! — вовсе не ткали одежду! Я бы хотел изменить кое-что в экспозиции…

— Все вы фанатики, все как один, — проскрипел Флеминг. — Ис-с-сторики… копаетесь в пыльных артефактах двухсотлетней давности, а до настоящего вам и дела нет! В голове только всякие идиотские штуки, копирующие идиотские штуки из пыльного прошлого!

— А мне моя работа нравится, — примирительным тоном сказал Миллер.

— Да я ж не на твою работу жалуюсь! Просто есть же еще что-то, кроме работы! Ты же в социуме живешь, и как единица социума имеешь политико-социальные обязанности! Так что, Миллер, считай, что я тебя предупредил. В Совет Директоров уже поступали сигналы насчет твоих странностей. Нет, конечно, рвение на работе мы всячески приветствуем, но… — тут Флеминг красноречиво прищурился —…ты слишком далеко заходишь, Миллер.

— Да не будет у меня другого господина, кроме искусства, — торжественно произнес Миллер.

— Чего-чего?! Кроме кого-кого?

— Кроме искусства. Это слово из языка двадцатого века.

И Миллер оглядел собеседника с нескрываемым превосходством:

— Вы просто крохотный винтик в огромной бюрократической машине. Функция безличного культурного сообщества. У вас нет собственных представлений о жизни. А в двадцатом веке у каждого человека были представления о прекрасном. О том, как и что можно делать своими руками. Они испытывали гордость, видя то, что мастерили. А вам эти слова ничего не говорят. У вас даже души нет — а это, кстати, другое понятие из золотого века, каким был век двадцатый, когда люди были свободны и могли говорить то, что думают.

— Миллер, не забывайся! — Флеминг даже побледнел от испуга и понизил голос. — Чертовы ученые… Живете, уткнувшись в свои катушки с лентами, жизни ни черта не видите! Смотри, доболтаешься до того, что нас всех из-за тебя по головке не погладят! Ты можешь сколько угодно носиться со своим драгоценным двадцатом веком. Но помни — прошлое, оно и есть прошлое. Оно прошло. Все, нет его, похоронили. Времена меняются. Общество прогрессирует! — и он нетерпеливо обвел рукой экспозицию. — Это всего лишь неумелая имитация того, что там на самом деле было!

— Ты что же, подвергаешь сомнению результаты моих исследований? — взорвался Миллер. — Здесь каждый экспонат абсолютно историчен! Я регулярно обновляю экспозицию — по мере получения новых данных! А я о двадцатом веке знаю все!

Флеминг покачал головой и вздохнул:

— Бесполезно с тобой разговаривать.

И он развернулся и устало зашаркал к выходу с этажа, к эскалатору вниз.

Миллер степенно поправил воротник, подтянул узел яркого, вручную расписанного шелкового галстука. Огладил на себе синий полосатый костюм и умело разжег трубку с двухсотлетним табаком. И вернулся к своим катушкам.

Да что к нему этот Флеминг прицепился, в самом-то деле? Флеминг… Воплощение официоза, представитель строго иерархической структуры, которая опутала всю планету серой клейкой паутиной… они запустили свои лапы в каждое здание, в каждый дом! Заводы, профессиональные сообщества, даже семьи — никто от них не избавлен! Миллер остановил стример, прекратив скармливать ленту машине, и лицо его приобрело мечтательное выражение. Какое было время! Эпоха индивидуализма и мужественности! Да, тогда мужчины были настоящими мужчинами, не то что сейчас…

И вот именно в этот момент, когда он начал проникаться несказанной красотой исследуемого периода, послышались странные, необъяснимые звуки. Они доносились от центра экспозиции, прямо из середины тщательно спланированного лабиринта экспонатов.

Кто-то забрался внутрь!

Он прекрасно слышал голоса — кто-то ходил среди интерьеров. Кто-то… или что-то. Так или иначе, этот непонятно кто сумел пролезть через барьер безопасности, отделявший экспонаты от публики. Миллер выключил стример и медленно поднялся на ноги. Его трясло с ног до головы, но он осторожно продвигался к экспозиции. Миллер отключил барьер и выбрался по лесенке на бетонную дорогу. Внизу, в проходе стояли посетители. Они удивленно заморгали при виде странно одетого человека, который пробирался среди всяких штук из двадцатого века, а потом и вовсе скрылся среди них.

Тяжело дыша, Миллер крался по «тротуару», затем свернул на тщательно выметенный и ухоженный гравий подъездной дорожки. Может, это кто-то из теоретиков, выдвиженец Совета Директоров? Рыскает тут в поисках компромата… Мало ли что тут можно нарыть… Где-то допущена оплошность, что-то неаккуратно смонтировано — и пошло-поехало. На лбу выступил пот, и гнев обернулся удушающим страхом. По правую руку — клумба. Чайные розы, низенькая поросль фиалок. За клумбой — влажный зеленый газон. Вон белоснежный гараж, дверь наполовину опущена. За ней — обтекаемый силуэт «Бьюика» 1954 года. А вот и дом.

Надо быть осторожнее. Если это и впрямь кто-то из Совета Директоров, его поступок может быть истолкован как противодействие официальной иерархии. Может, это кто-то из начальства. Возможно, сам Эдвин Карнап, Президент Совета. Самый высокопоставленный чиновник нью-йоркского отделения Всемирного Директората. Миллера трясло, но он поднялся по трем цементным ступеням и взошел на крыльцо типичного дома двадцатого века, занимающего центр экспозиции.

Домик был милым и небольшим. Если б он жил в двадцатом веке, точно бы хотел поселиться в таком. Три спальни, одноэтажный, типичный калифорнийский проект. Он открыл входную дверь и вошел в гостиную. Камин у дальней стены. Темно-бордового цвета ковры. Диван, мягкое кресло. Низкий деревянный журнальный столик со стеклянной столешницей. Медные пепельницы. Зажигалка, стопка журналов. Торшеры — тоненькие, из пластика и металла. Стеллаж с книгами. Телевизор. Венецианское окно, выходящее в сад. Миллер прокрался в коридор.

Интерьер дома выглядел на удивление цельным. Из напольного обогревателя струилось приятное тепло. Он заглянул в первую спальню. Комната принадлежала женщине — настоящий будуар. Шелковое покрывало на кровати. Накрахмаленные белоснежные простыни. Тяжелые занавески на окнах. Туалетный столик. Флакончик и бутылочки. Большое круглое зеркало. В приоткрытом шкафу видна одежда. На спинке кресла висит халат. Под креслом — шлепанцы. Нейлоновые чулки аккуратно разложены в изножье кровати.

Миллер прошел дальше по коридору и заглянул в соседнюю комнату. Яркие обои с клоунами и слонами и канатоходцами. Детская. Две кровати для двух мальчиков. Модели самолетов. Комод, на комоде радио, пара расчесок, учебники, флажки спортивных команд, знак «Парковка запрещена», фотографии, засунутые в рамку зеркала. Кляссер с марками.

И здесь никого.

Миллер заглянул в современную ванну, даже в душ, выложенный желтой плиткой. Он прошел через столовую, сунул нос на ведущую в полуподвальный этаж лестницу — внизу стояли стиральная машина и сушилка. Открыл заднюю дверь и осмотрел участок за домом. Газон, мусоросжигатель. Пара низеньких деревьев, за ними трехмерная проекция других домов, уходящих к невероятно похожим на реальные голубоватым холмам. И опять — никого. На участке ни души. Он закрыл дверь и пошел обратно.

И тут с кухни донесся смех.

Женский смех. И звяканье ложек и тарелок. И запахи. Он прекрасно знал эпоху, однако ему понадобилось некоторое время, чтобы опознать их. Жареный бекон и кофе. И горячие оладушки. Кто-то завтракал. Причем завтрак был такой, как в двадцатом веке.

Он пробрался обратно в коридор, мимо спальни мужчины — на полу валялись разбросанные ботинки и одежда — к двери в кухню.

За столиком из пластика и хромированного металла сидели симпатичная женщина под сорок и два мальчика-подростка. Они уже закончили завтракать, и мальчишки нетерпеливо ерзали. В окно над мойкой просачивался солнечный свет. Электронные часы показывали полдевятого. В углу радостно чирикало радио. В середине стола стоял большой кофейник, а вокруг живописно расположились пустые тарелки, стаканы с молоком и столовые приборы.

На женщине — белая блузка и твидовая юбка в клетку. На мальчишках — выцветшие голубые джинсы, толстовки и теннисные тапочки. Они его не заметили. Миллер застыл в дверном проеме, а женщина и дети все так же смеялись и болтали.

— Вы должны спросить разрешения у отца, — говорила женщина, пытаясь быть строгой, но едва не прыская со смеху. — Давайте его дождемся.

— А он уже разрешил! — запротестовал один из мальчиков.

— Ну тогда спроси его снова.

— Да он всегда по утрам такой ворчливый…

— Но не сегодня. Он хорошо выспался. Сенная лихорадка не беспокоила — доктор прописал ему новый антиаллергический препарат.

Она посмотрела на часы:

— Дон, иди взгляни, что он там делает. Так и на работу недолго опоздать.

— Он пошел газету искать. — Один из мальчиков отодвинул стул и встал. — Ее опять кинули мимо крыльца, и она свалилась в клумбу.

Мальчик развернулся к двери, и Миллер понял, что стоит и смотрит на них. И вдруг в голове мелькнуло: а ведь у мальчика знакомое лицо! Черт, он ведь его знает… или знал? Словно смотришь на знакомца в юности… Он весь напрягся, ожидая, что мальчик врежется в него, но тот вовремя притормозил:

— Тьфу ты, — улыбнулся мальчик. — Ты меня испугал.

Женщина быстро взглянула на Миллера:

— Ты где застрял, Джордж! Иди кофе допивай!

Миллер медленно прошел в кухню. Женщина допивала кофе, оба мальчика уже вскочили и нетерпеливо обступили его.

— Ты же сказал, что на выходных я могу пойти с ребятами из школы в поход к Рашен-ривер! — заныл Дон. — Ты сказал, что я могу взять напрокат спальник в спортивном центре, потому что мой ты отдал Армии спасения из-за аллергии на капок!

— Д-да, — неуверенно пробормотал Миллер.

Дон. Да, мальчика зовут Доном. А его брата — Тедом. Но откуда он это знает? Женщина встала из-за стола и принялась собирать грязную посуду в мойку.

— Они говорят, ты разрешил, — сказала она через плечо.

Тарелки звякали о стенки мойки, она побрызгала их жидкостью для мытья посуды.

— Но вспомни, как они сказали, что ты им разрешил прокатиться на машине, а на самом деле ничего не разрешал!

Миллер обессиленно опустился на стул. И принялся растерянно крутить в руках трубку. Потом положил ее в медную пепельницу и внимательно оглядел рукав костюма. Что происходит? Голова закружилась. Он подскочил и бросился к окну над мойкой.

Дома. Улицы между домами. Холмы вдалеке. Люди ходят, разговаривают. Какой реалистичный трехмерный задник, однако… А если это не задник?! Вдруг… И вообще, что происходит?

— Джордж, что с тобой? — спросила Марджори, повязывая красный клеенчатый фартук. В раковину полилась горячая вода. — Ты бы вывел машину из гаража. На работу пора! Сам же вчера говорил, что старик Дэвидсон орал на всех, что, мол, на работу опаздывают, а потом у кулера с водой стоят и треплются в рабочее время…

Дэвидсон. Еще одно знакомое имя отозвалось эхом в голове Миллера. Тут же перед глазами возникла четкая картинка. Высокий седой старик, худой и сердитый. Из кармана жилетки свешивается цепочка от часов. А вот и офис — «Юнайтед-Электроник». Поставки электрообуродования по всей стране. Двенадцатиэтажное здание в центре Сан-Франциско. В вестибюле киоск с газетами и сигарами. На улице сигналят машины. Парковки переполнены. В лифте толпятся секретарши — глазки горят, на девушках туго облегающие свитерки, в воздухе витает аромат духов.

Он поплелся прочь из кухни, через коридор, мимо своей спальни, мимо спальни жены — в гостиную. Входная дверь оказалась открытой, и он вышел на крыльцо.

Воздух встретил его холодом и свежестью. Ясное и погожее апрельское утро. На газоне еще не просохла роса. По Вирджиния-стрит ехали машины — к Шэттак-авеню. Ну да, движение плотное — утро, все на работу едут. На другой стороне улицы Эрл Келли приветственно помахал «Окленд-Трибьюн», направляясь к автобусной остановке.

Вдалеке Миллер прекрасно видел Бэй-Бридж, острова Йерба-Буэна и Треже. А за заливом расстилался Сан-Франциско. Через несколько минут он уже будет ехать по мосту на своем «Бьюике» на работу. Точно так же, как тысячи других бизнесменов в полосатых костюмах.

Тед протолкнулся мимо и тоже вылез на крыльцо.

— Ну так что? Можно нам в поход, а?

Миллер облизнул разом высохшие губы.

— Тед, ты… вот что. Тебе ничего странным не кажется?

— Что именно?

— Ну… не знаю, — и Миллер обеспокоенно затоптался. — Сегодня пятница, правильно?

— Ну да.

— Вот и я так думал.

Но как и откуда он знал, что сегодня пятница? Как он вообще что-то знает про эту реальность? Хотя, конечно, сегодня пятница, что же еще. И неделя выдалась тяжелой — старик Дэвидсон подгонял всех и очень сердился. Особенно в среду, когда из-за забастовки не сумели вовремя доставить заказ для «Дженерал-Электрик».

— Я вот что хочу спросить, — сказал Миллер сыну. — Этим утром… в общем, я ведь вышел из кухни за газетой?

Тед покивал:

— Ну да. А что?

— Я встал и вышел из кухни. Сколько времени я отсутствовал? Недолго ведь, правда?

Он судорожно искал нужные слова, но в голове, как в лабиринте, бродили разрозненные мысли.

— Я сидел с вами за столом и завтракал, а потом встал и пошел искать газету. Правильно? А потом пришел назад. Правильно?

Жуть какая, ничего не понятно! В отчаянии он почти прокричал:

— Сегодня утром я проснулся, побрился и оделся. Позавтракал. Оладьями и кофе. И беконом. Да или нет?!

— Все правильно, — охотно согласился Тед. — И чего?

— Все как всегда, правда?

— Ну, разве что мама оладушки печет только по пятницам.

Миллер медленно кивнул:

— Точно. Оладьи по пятницам. Потому что твой дядя Фрэнк завтракает с нами по выходным и он терпеть не может оладьи, и потому мы их не печем по субботам и воскресеньям. Фрэнк — брат Марджори. Он служил в морской пехоте в Первую мировую войну. В капральском чине.

— Ну все, пока, — сказал Тед. Дон тоже вышел на крыльцо. — До вечера, пап.

Зажав под мышкой учебники, мальчишки рванули к огромному современному зданию старшей школы в центре Беркли.

Миллер снова зашел в дом и принялся машинально рыться в шкафу — где же «дипломат»? Черт, вот так всегда, когда он нужен… там же все документы по заказу Трок-мортона. Дэвидсон голову ему оторвет, если «дипломат» где-то потерялся — как в прошлый раз, когда они отмечали в «Трю-Блю» победу «Янкиз» в серии. Да где же, черт побери, этот чертов чемодан?

И тут он вспомнил и очень медленно выпрямился. Конечно. Он оставил его у письменного стола. Он бросил его там — вынул ленты с данными исследования и оставил «дипломат» на столе. Там он и лежал, пока они разговаривали с Флемингом. В Агентстве по делам истории.

Он вышел на кухню и подошел к жене.

— Знаешь, Марджори, — хрипло выдавил он. — Я, пожалуй, сегодня с утра в офис не поеду.

Марджори резко обернулась — встревожилась:

— Джордж, что-то случилось?

— Я… что-то я совсем запутался.

— Опять сенная лихорадка?

— Нет. Дело… в памяти. Помнишь, родительский комитет порекомендовал миссис Бентли психиатра? После того как у ее мальчика случился припадок? — и он принялся рыться в своей разворошенной памяти. — Грюнберг, вот. Принимает в здании «Медикал-Дентал».

И он пошел к двери.

— Я к нему поеду. Что-то… не так. Плохо все, одним словом. И я не знаю, что со мной.

Адам Грюнберг оказался крупным мужчиной под пятьдесят, с курчавыми темными волосами и в роговых очках. Миллер закончил рассказывать, Грюнберг прокашлялся, снял пылинку с рукава своего костюма от «Брукс-Бразерз» и задумчиво спросил:

— А вы не припомните, может, пока вы искали газету, что-то случилось? Мало ли, несчастный случай или что-то в этом роде. Давайте попробуем вспомнить все — в деталях, ничего не упуская. Вот вы встали из-за стола, вышли на крыльцо. И принялись искать газету в кустах. А потом?

Миллер растерянно потер лоб:

— Не знаю. У меня все в голове перепуталось. Я не помню, как искал газету. Я помню, как вернулся в дом. После этого все понятно и ясно. А вот до этого я помню только Агентство по делам истории и ссору с Флемингом.

— А что там за разговор у вас был по поводу «дипломата»? Попытайтесь снова припомнить.

— Флеминг сказал, что он похож на сплющенную ящерицу из юрского периода. А я сказал…

— Нет. Я имею в виду другой момент — как вы искали его в стенном шкафу и не нашли.

— Я искал его — и не нашел. Естественно. Потому что «дипломат» остался на моем столе в Агентстве по делам истории. На этаже Двадцатого века. Рядом с экспонатами.

Лицо Миллера страдальчески сморщилось:

— О Боже, Грюнберг… А что если все это — только выставка? Экспозиция, а не настоящая жизнь! И вы тоже нереальны. Вдруг мы с вами — экспонаты?!

— Ну это было бы весьма неприятной новостью, правда? — отозвался Грюнберг со слабой улыбкой.

— Во сне люди не отличают сон от яви — пока не проснутся, — отрезал Миллер.

— Значит, я вам снюсь, — успокаивающе проговорил Грюнберг. — Кстати, спасибо вам за это.

— А я здесь не потому, что вы мне нравитесь! Я здесь, потому, что терпеть не могу Флеминга и Агентство в целом!

Грюнберг не отступился:

— Хорошо, вот Флеминг. Вы не припоминаете: думали вы о нем до того, как пошли искать газету?

Миллер поднялся на ноги, принялся расхаживать по роскошному кабинету в проходе между огромным столом орехового дерева и кожаными креслами.

— Я должен сказать себе правду. Я — экспонат. Точная копия предмета из прошлого. Флеминг что-то такое говорил — мол, такое со мной когда-нибудь обязательно приключится…

— Сядьте, мистер Миллер, — сказал Грюнберг мягко, но весьма решительно.

Миллер покорно опустился в кресло, и Грюнберг продолжил:

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Вам кажется, что вокруг вас все ненастоящее. Что-то вроде постановки в театре.

— Нет. Что-то вроде экспозиции на выставке.

— Да, экспозиция в музее.

— В Агентстве по делам истории Нью-Йорка. Уровень Р, уровень Двадцатого века.

— И в дополнение к этому общему ощущению… мгм… бесплотности вас посещают отчетливые воспоминания, принадлежащие людям не из нашего мира. Из другой реальности, внутри которой заключена наша. Точнее, реальности, внутри которой наш мир подобен… сновидению. Игре теней.

— Этот мир вовсе не похож на игру теней, — и Миллер свирепо треснул по кожаному подлокотнику. — Этот мир совершенно реален. Вот что меня беспокоит! Я прошел внутрь экспозиции, чтобы понять, кто там шумит, и теперь не могу выбраться обратно! Господи, неужели мне теперь бродить среди экспонатов до конца жизни?

— Ну вы же понимаете, что подобные ощущения так или иначе испытывают все люди. Особенно в тяжелые жизненные периоды. А где, кстати, газета? Вы ее нашли?

— А что? При чем тут…

— Вас злит упоминание о ней? Я смотрю, вы раздражены.

Миллер устало покачал головой:

— Нет. Оставим это.

— Ну конечно, ведь это пустяковое дело. Мальчишка-разносчик забрасывает газету в кусты, потому что каждый раз промахивается мимо крыльца. Это вас злит. И повторяется — снова и снова. И как назло происходит все это ранним утром, как раз когда вы собираетесь на работу. И в результате крохотная проблема вырастает в символ ежедневно испытываемой фрустрации и неудовлетворенности работой. Да и жизнью в целом.

— Вот если честно, мне плевать на газету, — Миллер посмотрел на часы. — Мне пора идти — уже почти двенадцать. Старик Дэвидсон голову мне оторвет, если я не появлюсь в офисе к… — тут он осекся. — Вот. Опять. Опять!

— Что именно?

— Это! Все это! — Миллер отчаянно затыкал пальцем в окно. — Все это! Весь этот чертов мир! Эта… выставка!

— У меня есть для вас рекомендация, — медленно проговорил доктор Грюнберг. — И я ее выскажу вам, а вы вольны принимать ее или нет. Если не понравится — не следуйте ей.

И он поднял на Миллера хитрый взгляд настоящего профессионала:

— Вы видели, как дети играют с платмассовыми космическими кораблями?

— О боже, — горько пробормотал Миллер. — Да я видел, как в Ла-Гуардия приземляются и взлетают торговые космические суда, перевозящие грузы с Земли на Юпитер!

Грюнберг слабо улыбнулся:

— Пожалуйста, не отвлекайтесь. Я хочу задать вам вопрос. У вас напряженная ситуация на работе?

— В смысле?

— Было бы замечательно, — мягко сказал Грюнберг, — жить в прекрасном мире будущего. В котором всю работу за нас делают роботы, а космические корабли перевозят грузы. А мы просто сидим и наслаждаемся жизнью. Ни о чем не волнуемся, ни о чем не заботимся. И никакой неудовлетворенности не испытываем.

— Моя должность в Агентстве по делам истории предполагает массу волнений. И я то и дело испытываю неудовлетворенность, чтобы вы знали, — и Миллер резко поднялся. — Послушайте, Грюнберг. Либо все это выставка на уровне Р в Агентстве, либо я бизнесмен средней руки, провалившийся в собственный фантазийный мир. И на данный момент я не понимаю, где я и кто я. То мне кажется, что все это — реальность, то…

— А мы можем легко разрешить ваши сомнения, — сказал Грюнберг.

— Как?

— Вы же искали газету. Вот вы идете по дорожке. Выходите на газон. Так где лежала газета? На дорожке? На крыльце? Попробуйте вспомнить.

— А мне не нужно ничего вспоминать. Я стоял на мостовой. На дороге. Я только что перепрыгнул через ограждение, отключив защитные экраны.

— На дороге. Вот и вернитесь в тот миг. И в то самое место.

— Зачем?

— Чтобы вы могли осознать сами: на той стороне ничего нет!

Миллер сделал глубокий медленный вдох:

— А если все-таки есть?

— Нет, там нет ничего. И быть не может. Вы же сами сказали: либо этот мир реален — либо тот. А этот мир реален, — и Грюнберг убедительно постучал по массивной ореховой столешнице. — Эрго, на другой стороне нет ничего.

— Да, — отозвался Миллер после минутного молчания. — И тут на его лице отобразилось некое странное выражение — и там осталось. — А вы, доктор, обнаружили ошибку в моих рассуждениях.

— Ошибку? — удивился Грюнберг. — Какую?

Миллер пошел к двери:

— Да, так и есть. Я задавался ложными вопросами. Пытаясь понять, какой из миров реален, — и он развернулся и грустно улыбнулся доктору Грюнбергу. — А они, естественно, оба реальны.

Он подозвал такси и поехал домой. Дома никого не было. Мальчики в школе, Марджори уехала в центр города за покупками. Он дождался, когда улица опустеет, а потом вышел из дома и пошел по дорожке к мостовой.

Миллер нашел то самое место сразу. Воздух пошел волной, заблестел — вот оно. Слабое место в ткани реальности прямо над линией парковочной разметки. Сквозь смутное пятно проступали контуры предметов.

А ведь он прав. Вот он, другой мир — вполне себе существующий. Реальный, как мостовая под ним.

Пятно перечеркивала длинная металлическая трубка. Ну да, это же ограждение, которое он перепрыгнул, чтобы пройти внутрь экспозиции. А за ней — защитный экран. Выключенный, понятное дело. А за ним — остальное пространство уровня и внешние стены здания Агентства.

Миллер осторожно вступил в едва заметное марево. И сразу погрузился в блесткую туманную непрозрачную субстанцию. Контуры предметов за маревом обозначились яснее. А вот кто-то идет — в темно-синем комбинезоне. Какие-то любопытные посетители осматривают выставку. Человек в комбинезоне прошел и скрылся из поля зрения. А вот и его стол. Стример, рядом стопка катушек. А у стола — да, у стола лежит чемоданчик. Точно, там-то он его и оставил.

А пока он стоял и думал, не сходить ли за чемоданчиком, появился Флеминг.

По какому-то наитию Миллер отступил через слабое место. Флеминг подходил все ближе, и лицо у него было крайне неприятное. Так или иначе, Миллер уже твердо стоял на бетонной мостовой. Флеминг остановился прямо перед местом перехода — красное лицо кривилось от возмущения.

— Миллер, — мрачно выдавил он. — А ну вылезай оттуда.

Миллер рассмеялся:

— Флеминг, будь другом, подкинь мне чемоданчик. Во-он ту вон странную штуку, которая на столе лежит. Я его тебе показывал — помнишь?

— А ты прекрати дурачиться и слушай! — рявкнул Флеминг. — Дело серьезное. Карнап в курсе. Мне пришлось его проинформировать.

— Ну ты же у нас молодец. Начальство любишь и уважаешь.

Миллер наклонился, чтобы раскурить трубку. Вдохнул и выпустил большое облачко табачого дыма — через слабое место, на Р-уровень. Флеминг закашлялся и попятился.

— Это что еще такое? — требовательно вопросил он.

— Табак. Здесь такого полно. Часто встречающаяся штука в двадцатом веке. Ты о таком и не слыхал небось, — ты же вторым веком до Р.Х. занимаешься, периодом эллинизма. Не знаю, понравится ли тебе там. С канализацией, знаешь ли, проблемки были. Да и продолжительность жизни тоже оставляла желать лучшего. Коротковата была, знаешь ли.

— Ты о чем?

— А вот в эпоху, которой занимаюсь я, продолжительность жизни как раз весьма приличная. Жаль, ты не можешь увидеть мою ванную. Желтая плитка, представляешь? Душ! У нас в комнатах отдыха при Агентстве нет ничего подобного.

Флеминг скривился и кисло пробурчал:

— В общем, ты оттуда вылезать не хочешь.

— Здесь совсем не плохо, — беззаботно проговорил Миллер. — А мой уровень жизни получше, чем у многих. Вот послушай: у меня есть очень симпатичная жена. Брак не просто разрешен, он поощряется! У меня двое детей — мальчиков, и они на выходных отправляются в поход на Рашен-ривер. И они живут со мной и моей женой — их не забрали! У государства нет таких полномочий. А еще у меня новый «Бьюик»…

— Бред, — сказал, как сплюнул, Флеминг. — Галлюцинаторный бред.

— А ты уверен?

— Да ты вконец рехнулся! Я всегда знал, что ты эскапист и боишься реального мира! Посмотри на себя — ты прячешься от жизни за своими старинными штучками! Я, например, жалею, что стал теоретиком. Надо было в инженеры идти… — И Флеминг презрительно скривил губы: — Ты сошел с ума, вот что. Даже не понимаешь, что стоишь посреди искусственно возведенной экспозиции, которая находится в собственности Агентства по делам истории. Что все это не более чем набор из пластика и металлических штыречков! Копии старинных вещей, но не они сами! А тебе, видите ли, там больше нравится, чем в реальном мире.

— Странно, — задумчиво проговорил Миллер. — Сдается мне, что я слышал подобное — причем сегодня. Вы ведь не знакомы с доктором Грюнбергом, правда? Он психиатр.

Директор Карнап вступил в зал, не соблюдая протокола и формальностей. Его сопровождала обычная свита из помощников и экспертов. Флеминг быстренько ретировался. Миллер понял, что стоит лицом к лицу с одним из самых влиятельных людей двадцать второго века. Ухмыльнулся и протянул руку для рукопожатия.

— Ты! Идиот! Придурок! — прорычал Карнап. — А ну вылезай оттуда, а то силком выволочим! Учти — не вылезешь сам, считай, конец тебе. Ты знаешь, что делают с личностями с запущенными формами психоза? Слышишь меня или нет? Тебе эвтаназия светит! Даю тебе последний шанс вылезти из этой дурацкой экспозиции…

— Прошу прощения, — сказал Миллер, — но это не экспозиция.

На грубом широком лице Карнапа проступило неподдельное удивление. Настолько сильное, что начальство на мгновение перестало выглядеть как массивный памятник самому себе.

— Ты что же, и вправду считаешь, что…

— Это портал. Для перемещений во времени, — спокойно проговорил Миллер. — Вы не можете меня отсюда вытащить, Карнап. Потому что не сможете до меня добраться. Я в прошлом — далеком прошлом, меня отделяют от вас двести лет. Я нахожусь в континууме, отстоящем от вашего по временной шкале. Я обнаружил путь перехода и перешел в другой пространственно-временной континуум. И здесь вы совершенно бессильны.

Карнап с экспертами сбились в тесную кучку для того, чтобы быстро обсудить технические детали. Миллер терпеливо ждал. Времени было полно — он ведь решил, что в офис поедет только в понедельник.

Через некоторое время Карнап снова подошел к месту перехода — от ограждения он предусмотрительно держался подальше.

— Интересная у тебя теория, Миллер. Характерная для страдающих психозом личностей; кстати, вы подводите прекрасную логическую базу под галлюцинации. Априори к твоей теории невозможно придраться. Она внутренне непротиворечива. Вот только…

— Вот только что?

— Вот только она не соответствует действительности.

К Карнапу вернулась его уверенность в себе. Похоже, он наслаждался диалогом.

— Ты думаешь, что и в самом деле оказался в прошлом. Да, экспозиция точно передает его атмосферу — причем в мельчайших деталях. Такого ни в одной другой экспозиции нет. Прекрасная работа, Миллер.

— Я старался, — польщенно пробормотал он.

— Ты носил старинные костюмы и даже в речи употреблял старинные обороты. Ты сделал все, чтобы остаться в своем ненаглядном прошлом. Полностью посвятил себя работе.

И Карнап со значительным видом постучал ногтем по ограждению.

— Жаль, Миллер. Очень жаль будет разбирать столь аккуратно собранную экспозицию.

— Я понял, что вы хотите сказать, — подумав, отозвался Миллер. — И я полностью с вами согласен. Я горжусь тем, что сделал — и мне будет и вправду больно видеть, как уничтожат плоды моих трудов. Но это не принесет вам никакой пользы. Вы просто закроете портал перехода, вот и все.

— Ты уверен?

— Ну да. Эта экспозиция — мост, соединяющий нас с прошлым. Я прошел по этому мосту через экспозицию, но я сейчас не в ней. Я не в экспозиции, понимаете меня, нет?

И Миллер напряженно улыбнулся:

— Разбирайте ее сколько хотите — до меня вам не добраться. Но если так хочется — пожалуйста, запечатайте меня в том времени. Я обратно не рвусь, чтоб вы знали. Жаль, что вы не можете увидеть то, что я вижу, Карнап. Здесь очень хорошо. Свобода. Перспективы. Ограниченное в своих полномочиях правительство, подотчетное народу. Если не нравится работа — всегда можно ее сменить. И эвтаназии нет. Идите ко мне, Карнап. Я вас познакомлю с женой.

— Мы до тебя доберемся, — прорычал Карнап. — И тебя выволочем, и с бредовыми твоими идеями разберемся!

— Вот уж не думаю, что «бредовые идеи» испугаются ваших угроз. Грюнберг не испугался, во всяком случае. Да и Марджори…

— Мы уже начали разбирать экспозицию! — спокойно сказал Карнап. — Мы будем делать это постепенно — вещь за вещью. Не станем ломать все сразу. Будем разбирать медленно — чтобы ты оценил, насколько исследовательски скрупулезно и артистично мы демонтируем твой воображаемый мир.

— Вы зря теряете время, — сказал Миллер.

Повернулся и пошел прочь, сошел на гравиевую подъездную дорожку и поднялся на крыльцо дома. В гостиной он плюхнулся в мягкое кресло и включил телевизор. Потом вышел на кухню и вытащил из холодильника ледяную банку пива. И радостно понес ее обратно — в безопасную и уютную гостиную.

А когда усаживался перед телевизором, вдруг увидел что-то такое свернутое на низеньком журнальном столике.

Он криво усмехнулся. Да вот же она, утренняя газета, которую он обыскался. Марджори, как всегда, прихватила ее и занесла в дом — вместе с молоком. И, конечно, забыла ему об этом сказать. Он довольно зевнул и потянулся к газете. Довольный и уверенный, он развернул ее — и прочел набранный крупными черными буквами заголовок.

Россия официально объявила о создании кобальтовой бомбы

Конец света не за горами

1954

Ползуны
(The Crawlers)

Он строил, и чем больше он строил, тем больше нравилось ему строить. Он трудился, овеваемый ласковым летним ветерком, под горячими лучами солнца, трудился и радовался своему труду. Когда кончились материалы, он сделал небольшую передышку. Его постройка не была большой, не настоящее здание, а так, тренировочная модель. Он знал это — одной частью своего мозга, но другая часть буквально дрожала от гордости и возбуждения. Во всяком случае, размеров этого здания хватало, чтобы в него войти. Он сполз по входному тоннелю и, удовлетворенный, свернулся на полу.

Сквозь прореху в крыше просыпалась щепотка земли; выпустив немного клейкой жидкости, он укрепил слабое место. Воздух в его здании был чистым и прохладным, почти без пыли. Еще один, последний раз он прополз по внутренним стенам, обмазал их быстро сохнущим слоем своего клея. Что еще? Его начинало неудержимо клонить в сон.

Он обдумал это, а затем просунул часть себя сквозь так и оставшийся открытым вход. Эта часть будет смотреть и слушать, будет настороже, а тем временем остальной его организм погрузится в блаженное забытье сна. Мирный и удовлетворенный, он знал, что издали не видно почти ничего, только небольшой бугорок, пологая кучка темной глины. Никто ее не заметит, никому и в голову не придет, что лежит под этим бугорком.

А если кто и заметит — ничего, он знает, что делать в таком случае.

Оглушительно взвизгнули тормоза, и старенький фордовскии грузовик остановился. Выругавшись сквозь зубы, фермер подал его чуть назад.

— Ну вот, пожалуйста, еще один из этих. Вылезай и посмотри, только не забывай про машины, они тут носятся, как сумасшедшие.

Эрнест Гретри распахнул дверцу кабины и неуверенно вышел на горячее предполуденное шоссе. Пахло солнцем и свежим сеном, мирно жужжали какие-то насекомые. Засунув руки в карманы брюк, наклонив вперед тощее свое тело, он сделал несколько осторожных шагов, а затем нагнулся и посмотрел.

Да, раздавили так уж раздавили; колеса переехали эту штуку в четырех местах, все внутренние органы смяты и разорваны. В целом существо напоминало слизняка — слизистое трубчатое тело с органами чувств на одном конце и уймой перепутанных протоплазменных отростков на другом.

И все бы ничего, но только вот лицо. Первые секунды Гретри не мог заставить себя взглянуть на него прямо; он поймал себя на том, что рассматривает шоссе, горы, огромные кипарисы — что угодно, лишь бы не это. В маленьких, мертвых глазах было что-то такое странное, какой-то блеск, быстро, правда, исчезавший. Ничего похожего на тусклые глаза, скажем, рыбы — глупые и пустые. Окружающая жизнь приковывала это существо, зачаровывала его, но не успело оно толком и поглядеть на эту жизнь, как приехал грузовик и раздавил его в лепешку.

— Бывает, они и переползают, — негромко сказал фермер. — Пробираются иногда даже в поселок. Первый, которого я увидел, полз по самой середине улицы Гранта, делая, пожалуй, ярдов пятьдесят в час. Медленные они очень. Некоторые, особенно подростки, нарочно их давят. Я-то лично всегда объезжаю, если только замечу вовремя.

Гретри рассеянно потыкал мертвую тварь ногой. И сколько же их там еще, мелькнула смутная мысль, в горах, среди кустов. В поле, поодаль от дороги, виднелись фермерские дома — белые квадратики, сверкающие под ослепительными лучами тенессийского солнца. Лошади, спящие коровы. Грязные, замызганные курицы с тупым усердием разгребают пыль. Мирная сельская местность, сонно купающаяся в летней жаре.

— А где тут была радиационная лаборатория? — спросил он.

— Вон там, — указал фермер, — за теми холмами. Собирать эти кишки будешь? На бензозаправке Стандард Ойл, у них там есть один, в большом баке. Дохлый, само собой. Чтобы сохранить его, наполнили бак керосином. У того состояние вполне приличное, если с этим сравнивать. Ползал ночью по участку Джо Джексона, вот Джо и разнес ему голову брусом два на четыре. Гретри забрался в кабину; ноги его дрожали, подступала тошнота — пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы желудок успокоился.

— Никак не думал, что их тут столько. В Вашингтоне, когда меня отправляли, говорили, что замечено всего несколько штук.

— Их тут уйма. — Тронув грузовик с места, фермер осторожно объехал прилипшие к гудрону останки. — Мы пытаемся к ним привыкнуть, да где там. Многие отсюда уезжают. Ведь прямо словно давит что-то, тяжесть какая-то в воздухе. Такие вот у нас дела, и надо как-то с ними справляться. — Он прибавил скорость, обветренные, дочерна загорелые руки крепко сжимали руль.

— И вот ведь еще что, их вроде как рождается все больше и больше, а нормальных детей почти нет.

Вернувшись в поселок, Гретри сразу позвонил в Вашингтон, Фриману; телефонная кабинка стояла в вестибюле обшарпанной гостиницы.

— Нужно что-то делать. Они здесь повсюду. В три часа я еду смотреть целую их колонию. Я познакомился с одним таксером, он знает, где это. Говорит, их там одиннадцать или двенадцать штук, и все они вместе.

— А как себя чувствуют там люди?

— А как бы ты хотел? Считают, что это кара Господня. Может, они и правы.

— Нужно было нам переселить их вовремя. Очистили бы всю эту местность на несколько миль вокруг, и не было бы сейчас никакой проблемы. — Фриман помолчал. — Ну и что же ты предлагаешь?

— Остров, тот, который мы подобрали для испытания водородных бомб.

— Так это же здоровенный остров. Там жила целая куча туземцев, мы их вывезли и устроили на новом месте. Боже милосердный! — Фриман, похоже, задохнулся от ужаса. — Их что — так много?

— Стойкие и непреклонные граждане нашего отечества склонны малость все преувеличивать, но у меня создалось впечатление, что по крайней мере сотня.

На этот раз Фриман молчал очень долго.

— Я не мог и подумать, — раздалось наконец в телефонной трубке. — Придется, конечно, обсудить все наверху. Мы же собирались продолжать там испытания оружия. Но я тебя хорошо понимаю.

— Постарайся, — сказал Гретри. — Скверная это история, такого нельзя допускать. Люди не могут жить в подобных условиях. Тебе и самому стоило бы съездить сюда и ознакомиться. Такое потом не забудешь.

— Я… я посмотрю, что можно сделать. Поговорю с Гордоном. Позвони мне завтра.

Гретри повесил трубку и вышел из грязного, ободранного вестибюля на слепящий глаза тротуар. Тоскливые, запущенные магазины, машины у обочины — ничем их не лучше. Старики, сгорбившиеся в плетеных креслах с продавленными сиденьями или просто на приступках своих домов. Гретри закурил, с трудом перебарывая дрожь в пальцах, и посмотрел на часы. Почти три. Он медленно побрел к остановке такси.

Город словно вымер. Ничто не шевелилось. Неподвижные, словно окаменевшие в своих креслах старики да с воем пролетающие по шоссе иногородние машины — вот и все признаки жизни. И везде лежит пыль. Каждый дом, словно серой паутиной, окутан вековой дряхлостью. Ниоткуда не слышен смех — или вообще звук, уж все равно какой.

Ни одного играющего ребенка.

Рядом с ним бесшумно остановилась грязная синяя машина.

— О’кей, мистер. — Водитель пинком открыл погнутую дверцу. — Поехали.

Лет тридцать с чем-нибудь, лицо, как крысиная морда, между грязных кривых зубов торчит зубочистка.

— Далеко это? — спросил Гретри, опускаясь на сиденье.

— Да сразу же за городом. — Машина понеслась вперед, кренясь и подпрыгивая на ухабах. — Ты из ФБР?

— Нет.

— А я было решил — по костюму и шляпе. — Водитель окинул Гретри любопытным взглядом. — А где ты узнал про ползунов?

— В радиационной лаборатории.

— Да, она тут и виновата, эта ихняя активная зараза. — Водитель свернул с шоссе на грунтовой проселок. — А это здесь, на хиггинсовской ферме. Чертовы твари прямо взбесились, придумали строить свои халупы не где-нибудь, а прямо под фермой старушки Хиггинс.

— Халупы?

— Да прямо тебе дома, у них ведь там вроде как город, под землей. Да ты и сам увидишь — вход, во всяком случае. Они работают всегда вместе, компахой — копошатся, суетятся, строят что-то.

Крысомордый свернул с проселка, проехал между двумя огромными кедрами, преодолел кочкастый луг и затормозил в конце концов на краю каменистой лощины.

— Вот, любуйся.

Прежде Гретри не видел ни одного из этих существ живым.

Он вылез из машины, с трудом переставляя непослушные, внезапно онемевшие ноги. Существа медленно курсировали между лесом и аккуратно расчищенным участком земли, в центре которого зияли чернотой входные отверстия тоннелей. Они таскали на себе глину и стебли земли. Принесенный строительный материал обмазывался какими-то липкими выделениями и формовался в грубые блоки; чуть подсохшие блоки осторожно переправлялись под землю. Длиной ползуны были фута два-три, некоторые — самые, видимо, старшие — грузнее и более темного оттенка, чем прочие. Все они двигались с выматывающей душу медлительностью, молчаливый, бесшумный ручеек, переливающийся по прокаленной солнцем земле. Мягкие, лишенные скорлупы или панциря, ползуны выглядели совершенно безобидными тварями. Но лицо, лицо каждого из них… Гретри стоял потрясенный и загипнотизированный. Сморщенное, младенческое личико, крохотные глазки-бусинки, узкая щелка рта, уродливые скрученные уши и несколько жалких, мокрых клочков волос. Чудовищная, непристойная пародия на лицо человека. Вместо рук — продолговатые псевдоподии; мягкие, словно вылепленные из теста колбаски, они то удлиняются, то укорачиваются. Поражала гибкость этих существ — растянув свое тело и почувствовав осязательными щупальцами какое-либо препятствие, ползуны мгновенно сокращались до прежних размеров. Поглощенные своими делами, они не обращали на Гретри и таксиста никакого внимания, похоже, даже их не замечали.

— А насколько они опасны? — спросил наконец Гретри.

— Ну, есть там у них что-то вроде жала. Я знаю случай, когда они ужалили пса. Пес раздулся, язык у него стал черный. Начал биться в припадках, а потом оцепенел. А потом и совсем сдох.

— Так он же, — словно извиняясь, добавил водитель, — всюду лез. Мешал им строить. А они все время работают. Ни секунды простоя.

— Здесь что, большая их часть?

— Думаю, да. Они сюда вроде как собираются. Я часто вижу, как они проползают сюда, вон там. — Водитель показал рукой. — Они, понимаешь, рождаются все в разных местах. По одному — по два на каждую ферму. Из тех, что поближе к радиационной лаборатории.

— А где здесь дом миссис Хиггинс? — спросил Гретри.

— А вон там. Видишь, между деревьев проглядывает. Ты что, хочешь…

— Я сейчас вернусь, — уже через плечо бросил Гретри. — Подожди меня здесь.

Старая, очень старая женщина поливала вокруг своего крыльца темно-красные герани; заслышав шаги, она быстро подняла голову.

— Добрый день, — вежливо тронул шляпу Гретри. Сморщенное старостью лицо, глаза острые и недоверчивые. Зажатая в руке лейка приводит почему-то на ум тот самый «тупой предмет» полицейских протоколов. Гретри показал ей свои документы.

— Я занимаюсь исследованием… ползунов. На краю вашего участка.

— Зачем?

Голос холодный, бесцветный. Такой сморщенное лицо, как это иссохшее тело.

— Мы пытаемся найти какое-нибудь решение. — Гретри чувствовал себя до крайности неловко. — Есть предложение вывезти их отсюда на один остров, в Мексиканский залив. Им нельзя находиться здесь. Это очень плохо для людей. Так нельзя, — неуверенно повторил он и смолк.

— Нет, так нельзя.

— И мы уже начали переселять всех подальше от радиационной лаборатории. Конечно, этим нужно было давным-давно заняться. — Глаза миссис Хиггинс сверкнули неожиданной для ее возраста яростью.

— Это все вы и ваши машины! Видите, что вы наделали. — Костлявый палец больно ткнул Гретри в грудь. — Теперь вы должны как-то это поправить. Вы обязаны что-то сделать.

— Мы увезем их на этот остров, увезем как можно скорее. Но тут возникает одна проблема. Мы должны быть уверены, что скажут на это родители. Ведь у них — полное право попечительства. Мы не можем просто так вот взять и… — Он беспомощно смолк. — Что они про это думают? Они разрешат нам погрузить своих… своих детей и куда-то там увезти?

Миссис Хиггинс повернулась и направилась в дом. Гретри неуверенно следовал за ней через пыльные, погруженные в полумрак помещения. Затхлые комнаты, набитые масляными лампами и почерневшими картинами, ветхими диванами и столами. Через обширную кухню с расставленными повсюду огромными чугунными котлами и сковородками женщина провела его по деревянной лесенке вниз, к белой крашеной двери. И отрывисто постучала.

Суматоха и смятение по ту сторону двери. Перешептывание, звуки торопливо передвигаемых вещей.

— Откройте, — приказала миссис Хиггинс. После долгой, мучительной паузы дверь начала медленно открываться; распахнув ее настежь, миссис Хиггинс вошла внутрь, кивком пригласив за собой Гретри.

В комнате стояли двое молодых людей, мужчина и женщина. При виде Гретри они попятились. Женщина прижимала к груди длинную картонную коробку, которую мгновение назад, уже на глазах Гретри, сунул ей мужчина.

— Кто вы такой? — резко спросил мужчина. Он снова схватил коробку — маленькие руки его жены дрожали от непрерывно перемещающегося груза.

Перед Гретри стояли родители одного из них. Совсем молодая, не старше девятнадцати лет женщина с темно-каштановыми волосами. Стройная, миниатюрная, полногрудая девочка в дешевеньком зеленом платье, темные затравленные глаза. Мужчина — крупнее и сильнее, темноволосый симпатичный парень с тяжелыми руками, ловкие, умелые пальцы крепко сжимают картонную коробку.

Гретри не мог отвести глаз от этой коробки. Сверху прорезаны дырки, коробка слегка двигается в руках мужчины, чуть заметно дрожит.

— Этот человек, — сказала миссис Хиггинс, обращаясь к мужчине, — хочет его забрать.

Никто ничего ей не ответил. Мужчина даже не пошевелился — только перехватил коробку чуть удобнее.

— Он отвезет их всех на остров, — сказала миссис Хиггинс. — Все уже устроено. Никто им ничего не сделает. Они будут в полной безопасности и смогут заниматься всем, чем угодно. Строить и ползать, и никто их не будет видеть.

Молодая женщина безучастно кивнула.

— Отдай его этому человеку, — нетерпеливо приказала миссис Хиггинс. — Отдай ему коробку, и покончим с этим раз и навсегда. Мгновение помедлив, мужчина шагнул вперед и поставил коробку на стол.

— Вы в них что-нибудь понимаете? — спросил он. — Вы знаете, что они едят?

— Мы… — беспомощно начал Гретри.

— Они едят листья. Листья и траву, больше ничего. Мы приносили ему самые маленькие листья, какие могли найти.

— Ему еще только один месяц, — сиплым, срывающимся голосом сказала девушка. — Он уже хочет к остальным, но мы его не пускаем. Мы не хотим, чтобы он туда ходил. Во всяком случае — пока. Потом, когда-нибудь, может быть, и отпустим, мы так решили. Мы не знали, как лучше. Мы не были уверены. — В ее огромных глазах вспыхнула немая мольба, но затем они снова потускнели. — Тяжело это все.

Мужчина развязал толстый коричневый шпагат и снял с коробки крышку.

— Вот. Можете посмотреть.

Таких маленьких Гретри еще не видал. Бледный, мягкий, не более фута в длину. Забившись в угол коробки, ползун свернулся среди беспорядочной паутины жеваных листьев и чего-то, напоминавшего воск. Неумело соткал вокруг себя эту прозрачную оболочку и уснул за ней. Неспособный понять, что такое — люди, он их просто не замечал. Гретри охватил странный, безотчетный ужас, чувство полной своей беспомощности. Он отошел от стола, и отец ползуна закрыл коробку.

— Мы поняли, что это такое, — хрипло сказал молодой парень. — Сразу, как только он родился. Мы уже видели такого тут поблизости, одного из самых первых. Боб Дуглас позвал нас посмотреть. Тот был его собственный, его и Джулии. Это еще до того, как они начали собираться в овраге.

— Расскажи ему, что потом было, — приказала миссис Хиггинс.

— Дуглас расшиб ему голову булыжником. А затем облил бензином и сжег. На той неделе они с Джулией собрались и уехали.

— А много их было уничтожено? — с трудом выдавил из себя Гретри.

— Порядком. Многие мужики, они ведь как — увидят такую вот штуку, так у них вроде как крыша едет. Трудно их винить. — Парень бросил на картонную коробку безнадежный взгляд. — Правду говоря, я чуть и сам такое не сделал.

— Может, и надо было, — негромко, словно себе самой, сказала его жена. — Может, не надо было мне тебя удерживать.

Гретри взял коробку и направился к двери.

— Мы постараемся побыстрее. Грузовики уже отправлены, будут здесь завтра или чуть позже.

— Ну и слава богу! — быстро, невыразительно проговорила миссис Хиггинс. Она открыла дверь, придержала ее, и Гретри пронес коробку сквозь темный, затхлый дом, а затем по просевшим ступенькам крыльца — под слепящие лучи только еще начинающего клониться к закату солнца. Миссис Хиггинс остановилась около красных гераней и снова взялась за лейку.

— Будете забирать их, так забирайте всех. Не оставляйте ни одного. Вы поняли?

— Да, — беспомощно пробормотал Гретри.

— Оставьте здесь ваших людей с грузовиками, проверяйте и проверяйте. Чтобы не осталось ни одного, чтобы нам не приходилось на них смотреть.

— Когда мы переселим всех, кто живет по соседству с радиационной лабораторией, больше не будет никаких…

Он не закончил фразу. Миссис Хиггинс повернулась к нему спиной и начала поливать герани. Вокруг нее жужжали пчелы. Монотонно, как перевернутые часовые маятники, раскачивались под горячим ветром цветы. Все так же согнувшись и разбрызгивая воду из лейки, старая женщина дошла до угла дома. Еще одно мгновение, и она исчезла из виду. Гретри остался один с коробкой в руках.

Смущенный, полный стыда, он спустился с холма, медленно пересек поле. Таксист стоял рядом с женщиной, курил и терпеливо ждал. Ползуны все так же неустанно строили свой город. Уже намечались улицы, переулки. На некоторых из входных холмиков Гретри заметил какие-то царапины, которые вполне могли быть надписями. В одном месте ползуны собрались группой, они занимались чем-то сложным, чем именно — Гретри не разобрал.

— Поехали, — устало сказал он.

Водитель ухмыльнулся и распахнул заднюю Дверцу. — Я же не выключил счетчик. — Крысиное лицо светилось хитростью и самодовольством. — Такие ребята, как ты, могут что угодно записать в текущие расходы, кто там проверит, — так что какая тебе разница.

Он строил город, и чем больше он строил, тем больше нравилось ему строить. Город достиг уже восьмидесяти миль в глубину и пяти миль по диаметру. Весь остров превратился в один огромный город; с каждым днем город этот продвигал, змеясь и переплетаясь, свои соты все дальше и дальше. Когда-нибудь город дотянется до земли, которая за океаном, тогда-то и пойдет настоящая работа.

Справа от него тысяча дружно, методично двигающихся товарищей молчаливо трудилась над возведением опоры, которая должна укрепить главный питомник. Когда опора будет построена, все почувствуют облегчение — матери как раз начинают приносить приплод.

Но была причина и для тревоги. Эта история даже мешала ему полностью наслаждаться работой. Он видел одного из первенцев — прежде чем того спрятали, а все дело замяли. Мимолетно заметил вздутую, шарообразную голову, кургузое туловище, невероятно жесткие щупальца. Существо выло, вопило, его лицо сделалось красным. Оно бессмысленно перекатывалось и дергало ногами.

В полном ужасе кто-то наконец нашел камень и расшиб уроду голову. В надежде, что больше таких не будет.

1954

Перевод М.Пчелинцев

Спешите приобрести!
(Sales Pitch)

После напряженного трудового дня Эд Моррис устало возвращался из офиса домой. Мимо его крошечной яхты с ревом проносились корабли внутрисистемного сообщения. На транспортной линии Ганимед-Земля был час пик, и трасса буквально задыхалась от наплыва выжатых, как лимон, бизнесменов. К тому же Солнце сейчас находилось между Юпитером и Землей, и на дорогу лишь в один конец ежедневно уходило добрых два часа. Подчиняясь указаниям сигнальных огней, через каждые десять-пятнадцать миллионов миль плотный поток ракет замедлялся, а зачастую и вовсе замирал — в главную транспортную артерию Солнечной системы вливались корабли с Марса и Сатурна.

— Чертова дорога, — в очередной раз выругался Моррис и, передав управление компьютеру, закурил, наверное, полусотую за сегодняшний день сигарету.

У Эда дрожали руки, кружилась голова. Взглянув на вмонтированные в пульт управления часы, он отметил, что в Чикаго уже перевалило за шесть вечера. Салли наверняка волнуется, да и ужин, поди, остыл. Вечно одно и то же: давно неремонтированная дорога, предостерегающие гудки, проносящиеся мимо пятна света, гневные жесты водителей, крики, проклятия…

Но больше всего выматывала реклама. Рекламные объявления следовали одно за другим весь долгий путь от Ганимеда до Земли, а на родной планете поджидали полчища роботорговцев, и от этого безумия не спастись.

Перед завалом из покореженных ракет Моррис затормозил. Вокруг шныряли ремонтные корабли, освобождая трассу от обломков. Мимо пронеслась колонна полицейских ракет, и громкоговоритель на пульте истошно взвыл. Подобные передряги были Эду знакомы. Привычным движением он потянул штурвал на себя, и яхта послушно задрала нос. Затем Эд крутанул штурвал влево, и, не обращая внимания на возмущенные гудки, поддал тяги. Его крошечный кораблик вклинился между двумя едва ползущими коммерческими грузовозами, на мгновение выскочил на пустующую сейчас полосу встречного движения, и место катастрофы благополучно осталось за кормой.

— Вас приветствует компания «Вселенский Лекарь»! — гаркнул Моррису в ухо хорошо поставленный голос. Застонав, Эд съежился в пилотском кресле. Ну вот, начинается! Чем ближе к Земле… — Ваш показатель недовольства окружающей действительностью в неблагоприятные дни переваливает за красную отметку? Тогда вам просто не обойтись без семнадцатой модификации Индивидуального Портативного Успокоителя, изготовленного нашей компанией благодаря новейшим достижениям науки и техники. Специальными зажимами ИПУ семнадцать прикрепляется к коже за левым ухом, что позволяет прибору…

Рекламный голос утратил выразительность и затих. Слава Богу — мимо этой рекламы проскочил. Но прямо по курсу Эда подстерегало очередное рекламное объявление.

— Водитель! Помни! Каждый год лишь на внутрисистемных трассах бессмысленно гибнут сотни тысяч ни в чем не повинных людей. В современном мире стремительных скоростей только корпорация «Нетленный Дух» гарантирует твою безопасность. Откажись от бренного тела — и сохранишь жизнь! — Голос нарастал. — По оценкам независимых экспертов, «Нетленный Дух»…

Эд давно наловчился пропускать звуковые объявления мимо ушей, но в этот раз он имел дело со зрительно-слуховой рекламой. Он моргнул и плотно прикрыл веки, но безрезультатно — реклама воздействовала прямо на мозг.

— Мужчины! — обволок Эда елейный баритон. — Вы НАВСЕГДА избавитесь от причиняющего вам столько неприятностей запаха изо рта. «Межпланетная Ассоциация Практикующих Хирургов» напоминает: чтобы освободиться от столь серьезного физического недостатка, достаточно удалить желудочно-кишечный тракт и заменить его искусственной системой пищеварения. Операция проводится современными, совершенно безболезненными методами и не отнимет у вас много времени.

Перед Моррисом материализовалась обнаженная девица — длинные светлые волосы искусной рукой гримера были взлохмачены, голубые глаза томно прикрыты, голова слегка откинута назад, на привлекательном лице застыло выражение блаженства. Полураскрытые губы девушки приблизились к губам Морриса. Врезапно лицо девицы исказилось гримасой отвращения. Изображение мигнуло и исчезло.

— Разве с вами не случалось такое? — вопрошал голос. — Разве потенциальный партнер по сексуальным играм ни разу не пренебрегал вами, уловив в вашем дыхании запах из желудка, который…

Голос замер в отдалении. Эд перевел дух и потряс головой, избавляясь от кошмарного видения. Транслируемые отдаленными станциями рекламные объявления многократно отражались от носящегося по космосу металлического хлама и накладывались друг на друга, от чего по рубке вихрем кружились размытые, едва различимые призраки, из углов доносилось невнятное бормотание. Сосредоточившись на управлении кораблем, Эд вырулил на обочину трассы и до упора вдавил педаль акселератора. Маленький кораблик стрелой рванулся вперед, но и обочина уже оказалась занятой рекламой.

— Специально для вас, мистер служащий! — заорало, завыло, загрохотало в ушах тысячах летящих домой, утомленных людей. — Вы не удовлетворены своими успехами на работе? Фирма «Удивительные Развлечения» предлагает вам сканер, воспринимающий биотоки мозга на невероятном доселе расстоянии. Приобретите наш сканер, и вы узнаете, что думают и говорят о вас окружающие, познакомитесь с частной жизнью вашего шефа и, в конечном итоге, быстро продвинетесь по службе. Не упустите свой шанс, утрите нос коллегам!

Морриса захлестнула волна отчаяния. Он врубил двигатели на полную мощность; маленький кораблик негодующе взвыл, встал на дыбы и, пробив ограждение, покинул транспортню линию. Рекламная тарабарщина разом смолкла.

И вот уже совсем рядом сияет Земля — он почти дома. Отоспавшись, он перестанет воспринимать мир сплошным кошмаром. Во всяком случае, на время…

Эд притормозил. Бортовой компьютер поймал луч чикагского космопорта, корабль развернулся и заскользил по лучу вниз.

Едва Моррис ступил на бетонную площадку, как к нему подскочил роботорговец.

— Лучший в мире регулятор обмена веществ, сэр! Гарантирует поддержание стабильного эндокринного баланса в вашем организме, сэр! При неудовлетворительной работе регулятора вы получите деньги обратно, сэр!

Эд устало обошел роботорговца и побрел по пешеходной дорожке домой. Робот пристроился было рядом, но, поняв бесполезность дальнейших уговоров, развернулся и заспешил к только что приземлившемуся мрачному служащему.

— Не дожидайтесь устаревшей ежечасной информационной программы, узнавайте новости, пока они свежи! — Тут же обрушился на Морриса другой торгаш. — Установите крошечный видеоэкран на сетчатку наименее используемого вами глаза и вы окажетесь в центре происходящих в мире событий, получите доступ к самой свежей информации!

— Прочь с дороги! — рявкнул Моррис.

Робот неохотно посторонился, и Эд влился в толпу сгорбленных ежедневными заботами мужчин и женщин.

На Земле всюду сновали роботорговцы. Отчаянно жестикулируя, они взывали к здравому смыслу, умоляли, случалось, даже визжали и хрипели…

У самого дома один из них увязался за Эдом. Тот, не раздумывая, прибавил шагу. Робот суетливо бросился вдогонку, на все лады расхваливая свой товар. Моррис подобрал с дороги камень и швырнул, метя горлопану в железную башку. Бац, и робот встал, как вкопанный, затем с минуту потоптался на месте и, заметив нагруженную покупками пожилую даму, припустил за ней. Несчастная попыталась обогнать назойливого торгаша, но куда там.

Моррис поспешно заскочил в дом и с силой захлопнул дверь.

— Дорогой, это ты? — послышалось из кухни, и, вытирая руки о пластиковые шорты, в прихожую выпорхнула Салли. — Бедненький, какой у тебя усталый вид!

Бросив пальто и шляпу на стул, Эд небрежно чмокнул жену в обнаженное плечо.

— Что там у нас на ужин?

Салли взяла одежду мужа, бережно расправила и повесила в шкаф.

— Сегодня твой любимый уранский фазан под белым соусом.

У Морриса потекли слюнки.

— Серьезно? По какому поводу пир?

Карие глаза жены увлажнились.

— Разве ты забыл? Сегодня день твоего рождения! Поздравляю, дорогой, тебе стукнуло тридцать семь!

— Ах, да, конечно. — Губы Эда тронула улыбка, и он поспешно направился в кухню.

Стол был уже накрыт. На белоснежной хрустящей скатерти стоял праздничный сервиз, разложенные по отдельным тарелкам, красовались поджаристые ломтики белого хлеба, зеленый горошек, картофельное пюре, свежее масло, в чашках дымился кофе.

— Ей-Богу, настоящий праздник! — воскликнул Эд.

Салли надавила клавишу. Из духовки на стол выкатился контейнер, с легким щелчком откинулась крышка, и кухню наполнил неземной аромат.

— Вот и готово. Дорогой, иди, вымой руки, и начнем пировать. Да не задерживайся, а то все остынет.

Моррис сунул ладони в моечную щель, через две минуты вытащил их чистыми и сухими, сел за стол. Салли разложила по тарелкам нежные, аппетитно пахнущие кусочки фазана, и они принялись за еду.

Когда опустели тарелки и они неторопливо принялись за кофе, откинувшись на спинки стульев, Эд сказал:

— Послушай, Салли. Я давно хотел с тобой поговорить, но все как-то откладывал. Надеюсь, ты согласишься со мной, что больше так жить нельзя, надо что-то делать.

— Ты имеешь в виду поездки на работу? Может, попытаешься перевестись на Марс, как Боб Юнг? Поговори с «Компанией Нанимателей», объясни им, насколько тяжело…

— Видишь ли, дело не только в поездках. Они повсюду подстерегают меня день и ночь.

— Кто подстерегает, дорогой?

— Эти роботы-торгаши. И еще зрительно-слуховая реклама. Так и норовят залезть прямо в мозг, преследуют тебя до самой смерти.

— О, как я тебя понимаю, — Салли сочувственно потрепала мужа по руке. — Стоит только переступить порог, и они тут как тут, вьются вокруг, предлагают всякую всячину. И говорят все разом. Ужас какой-то — невозможно разобрать, что они рекламируют.

— Нужно бежать из этого дурдома.

— Бежать? — Салли запнулась. — Ты это о чем, дорогой?

— Либо мы избавимся от них, либо они нас уничтожат.

Эд достал из кармана обрывок фольги и, положив на стол, осторожно развернул.

— Вот, посмотри. Он ходил по рукам в нашем отделе, а теперь попал ко мне.

— Что это? — Салли наморщила лоб. — Дорогой, мне кажется, здесь только часть текста.

— В нем говорится о новом мире, — мягко произнес Моррис. — Куда они пока не добрались. Это далеко, у другой звезды.

— Ты говоришь о Проксиме?

— Да. Представляешь, целых двадцать пригодных для заселения планет. А жителей там — всего ничего, несколько тысяч. В основном — крестьяне, рабочие, ученые. Пустые земли ждут — не дождутся хозяев.

— Но, дорогой, там же… — Салли состроила недовольную мину. — Говорят, там живут, как в двадцатом веке: носят давно вышедшую из моду одежду, ездят на вонючих автомобилях с бензиновыми двигателями…

— Все это, конечно, так, — помрачневший Эд свернул измятую фольгу в трубочку, — прогресс там отстал лет на сто, ну так и что? — Он обвел глазами гостиную. — Можно прекрасно обойтись и без всего этого хлама. Поверь, мы быстро привыкнем к простой жизни. — Он попытался улыбнуться, но губы не подчинились. — Пусть там ездят со скоростью шестьдесят миль в час вместо привычных шести миллионов, зато, ты только представь, никакой рекламы, никаких роботорговцев. Я тут прикинул: если продать ракету, дом, мебель, кухонную утварь, то денег как раз хватит на два билета…

Они помолчали.

— Эд, не пори горячку. Ты подумал хотя бы, чем будешь там заниматься, зарабатывать на жизнь?

— Подыщу что-нибудь на месте.

— Что именно? — В голосе Салли слышалось нарастающее раздражение. — По-моему, прежде чем все бросить и очертя голову нестись за тридевять земель, не худо бы решить вопрос с работой.

— Если останемся, они прикончат нас. — Эд старался говорить спокойно. — Времени в обрез. Не знаю, сколько я еще выдержу в этом аду.

— Послушай, Эд, по-моему, ты сгущаешь краски. Если ты действительно так скверно себя чувствуешь, возьми отпуск и подлечи нервы, в наши дни ставят на ноги и не таких, как ты. Я сама видела в рекламе такую клинику по сдерживанию отрицательных эмоций, так там лечат всех, даже стариков. — Салли поднялась со стула. — Давай-ка пока отложим этот разговор и сходим куда-нибудь развеяться. Сегодня же, как-никак, праздник. Хорошо? — Она теребила холеными пальцами застежку-молнию на шортах. — А у меня для тебя сюрприз, дорогой, — я наконец-то собралась с духом и сегодня надену новое вечернее платье. — Салли направилась в спальню, в ее глазах сверкали веселые искорки. — Ну, то самое, ты понимаешь? Вблизи оно платье как платье — пластиковое, с неглубоким вырезом, со стоячим воротничком, но чем дальше ты отходишь, тем прозрачнее оно становивится, пока…

— А, знаю. Видел такое в рекламе по дороге на работу. — Эд медленно встал, добрел до двери спальни, привалился к косяку. — Салли…

— Да, дорогой?

Эд хотел рассказать об обрывке фольги, о переселенцах, о проксиме Центавра. Хотел настоять на отъезде и уже открыл было рот, но не успел: в дверь позвонили.

— Дорогой, посмотри, кто там! — закричала Салли.

На крыльце стоял робот. В сгущающихся сумерках его огромная неподвижная фигура буквально нависала над Моррисом. Через приоткрытую дверь в прихожую ворвался промозглый осенний ветер. Моррис поежился и, охваченный недобрым предчувствием, отступил на шаг.

— Чего тебе?

Эд впервые видел такое чудовище: семь футов в высоту, четыре ноги; туловище кубическое, а не конусовидное, как у обычных роботов; массивные металлические ручищи-манипуляторы; глаза-телескопы.

— Добрый вечер, — приветствовал незваный гость Морриса. Его спокойный голос заглушил шум города. Случайный прохожий, вздрогнув, огляделся, поспешно перешел на противоположную сторону улицы и скрылся во тьме.

— Добрый вечер, — машинально ответил Эд. — Говори живей, что продаешь, и проваливай.

— Я рад счастливой возможности продемонстрировать вам пасраб.

Эд попытался привести мысли в порядок. Какой такой пасраб? Происходящее казалось кошмаром.

— Продемонстрировать что? — выдавил Эд.

— Пасраб. — Робот равнодушно взирал на замершего у порога хозяина дома и не собирался ничего объяснять. — Демонстрация не отнимет у вас много времени.

— Я… — начал Эд, отступая под напором ветра еще на шаг от двери.

Робот прогромыхал мимо него в дом.

— Благодарю, — рявкнул он и, миновав прихожую, замер посреди гостиной. — Пригласите, пожалуйста, вашу супругу. Я продемонстрирую пасраб вам обоим.

— Салли, — позвал Моррис, решив про себя: будь что будет.

— Что случилось, дорогой? — Салли влетела в гостиную, но, заметив робота, остановилась. — Эд, разве ты что-то заказывал? Вроде бы мы не собирались ничего покупать.

— Добрый вечер, — обратился к ней робот. — Я пришел, чтобы продемонстрировать вам пасраб. Прошу вас поудобнее сесть на кушетку.

Предвкушая сюрприз, Салли уселась, ее щеки пылали, глаза возбужденно блестели. Эд примостился рядом.

— Может, ты объяснишь, что такое пасраб? И вообще, что происходит? Говорю сразу: здесь ты ничего не продашь!

— Как вас зовут? — Робот посмотрел на Морриса.

— Моррис, — выдохнул тот. — Эд Моррис.

Робот повернулся к Салли.

— А вы, стало быть, миссис Моррис, — робот слегка поклонился. — Счастлив познакомиться с вами, мистер и миссис Моррис. Вы первыми в нашем районе города увидите пасраб в действии. Рад, что именно вам выпала честь стать свидетелями предварительной демонстрации. — Холодные глаза-линзы обежали комнату. — Мистер Моррис, надеюсь, вы получаете жалование? Где вы работаете?

— Мой муж служит в корпорации «Внеземные Металлы», — выпалила Салли, словно маленькая отличница у доски.

Несколько секунд робот переваривал услышанное, затем выдал:

— Пасраб будет вам крайне полезен. А чем занимаетесь вы? — Он перевел линзы на Салли.

— Я перевожу тексты с английского на язык машинных кодов во ВИИИИ — Всемирном Институте Интенсивного Изучения Истории.

— Пасраб непригоден в вашей профессиональной деятельности, но будет незаменим для работ по дому. Итак, начинаем демонстрацию. — Мощными ручищами робот приподнял стол. — К примеру, неуклюжий гость повредил дорогостоящую мебель. — Робот грохнул столом об пол, по комнате разлетелись куски дерева и пластика. — Тут-то и придет к вам на выручку пасраб.

Робот отбросил ножку стола и направился в угол гостиной к старинному торшеру.

— Дорогой, что ты сидишь, как истукан, он же сломает уникальную ведь! — вскрикнула Салли.

Эд вскочил на ноги, но как он мог остановить железное чудовище, крушащее его дом.

— Когда вы являетесь счастливым обладателем пасраба — бояться нечего. — Робот схватил торшер, согнул стальную ножку, сорвал абажур, разбил лампочку, а обломки кинул на середину комнаты. — Подобная ситуация может возникнуть в результате мощного взрыва, например, взрыва водородной бомбы.

— Ради всего святого, — прошептал Эд, — мы…

— Не исключено, что термоядерный взрыв так никогда и не произойдет. Но, все равно, вам не обойтись без пасраба.

Робот распахнул у себя на груди дверцу, извлек оттуда блестящую металлическую трубку, присел и прицелился. Из трубки вырвался сноп ослепительных белых искр. Робот отступил, демонстрируя в полу дыру футов пяти диаметром.

— Я не стану вести туннель дальше, но, надеюсь, вы убедились, что пасраб спасет вам жизнь в случае нападения врага.

При слове «нападение» в голове робота что-то щелкнуло.

— Теперь, допустим, на вас напал вор или грабитель.

Робот развернулся и ударил в стену огромным кулачищем.

Часть стены обвалилась, превратившись в кучу строительного мусора.

— Вот так, налетчик получит по заслугам. — Робот выпрямился и оглядел комнату. — Иногда вы к вечеру так устаете, что не справляетесь с бытовыми приборами.

Робот прогромыхал в кухню и там долбанул манипулятором по клавишам духовки. На стены брызнули соус и масло.

— Хватит! — не своим голосом завопила Салли. — Выметайся из кухни!

— Люди порой до того устают, что не могут пустить воду. — Робот выдернул из стены кран, и в раковину хлынула вода. — Или, предположим, вы решили прилечь. — Пройдя в спальню, он ухватился за складную кровать, и та с грохотом вывалилась из ниши. — Случается, вы настолько устали, что не в состоянии раздеться без посторонней помощи. В этом случае…

Робот швырнул обломки кровати на пол и направился к Салли. Та с визгом отскочила в сторону.

— Убирайся! — заорал Эд, вставая между роботом и женой. — Салли, беги за полицией! Он рехнулся! Да быстрей же!

— Пасраб совершенно незаменим в современном доме, — невозмутимо продолжал робот. — К примеру, отказал бытовой электроприбор — пасраб мгновенно его починит. — Робот сорвал со стены регулятор влажности воздуха, вырвал из корпуса провода и повесил на прежнее место. — Иногда вам не хочется идти на службу. По закону пасраб имеет право заменить вас на рабочем месте до десяти дней в году. Если и после этого…

— Погоди, — наконец-то понял Эд, — так ты и есть этот самый пасраб?

— Совершенно верно, — подтвердил робот, — Полностью Автоматизированный Саморегулируемый Андроид — Бытовая модель. Существуют и другие модели: Строительная — ПАСРАК, Административная — ПАСРАА, Военная — ПАСРАВ, Конторская — ПАСРАК. Я спроектирован для домашних работ.

— Выходит, ты… — выдохнул Эд, — ты сам себя продаешь?

— Я себя демонстрирую. — Непрерывно двигавшиеся глаза ПАСРАБа остановились на лице Эда. — Не сомневаюсь, мистер Моррис, вам не терпится приобрести меня. Уверяю вас, цена вполне доступная, к тому же компания гарантирует мое безукоризненное функционирование в течение пятидесяти лет. В стоимость также входят полное техническое описание и инструкция по эксплуатации. И, на всякий случай, учтите: для меня не существует слова «нет».

В половине первого ночи Эд Моррис сидел на кровати и тупо сотрел на стену.

— Ради Бога, дорогой, раздевайся и ложись, — настаивала Салли. — Тебе же вставать в полшестого.

С трещины Эд перевел взгляд на зажатый в руке левый ботинок. Секунду поколебавшись, он отшвырнул ботинок в угол, стянул с ноги второй. В доме было тихо и прохладно, с улицы доносилось протяжное завывание ветра, ветки растущих вокруг дома кедров хлестали по стенам. В сладкой полудреме, с сигаретой во рту, Салли свернулась калачиком под излучающей линзой — новейшим заменителем одеяла.

ПАСРАБ застыл посреди гостиной, ожидая, когда Моррис его купит.

— Дорогой, решайся же наконец! Ну, что с тобой сегодня такое! Давай побыстрей купим его, и он починит все испорченные вещи, поможет мне по хозяйству. — Салли тяжело вздохнула. — Ну и перепугалась же я, думала, он в самом деле рехнулся. Оказывается, он так демонстрирует себя.

Эд молчал.

Салли лениво перевернулась на живот и затушила сигарету в массивной бронзовой пепельнице в виде свернувшейся змеи.

— Подумай сам, такая покупка нам действительно по карману — всего-то десять тысяч золотых кредиток. К тому же мы наверняка убедим кого-нибудь из знакомых приобрести такого же робота и получим пятипроцентную скидку. А дел-то всего — прихватить с собой в гости такого же красавца, как наш, а уж там он сам о себе позаботится. — Она хихикнула. — Знаешь, а мне нравится эта идея — выпускать товар, который сам себя и продает!

Эд снова надел и туго зашнуровал ботинки.

— Ты куда? — раздраженно поинтересовалась Салли. — Ты что, спать не собираешься?

Она с негодующим видом села на кровати, когда Моррис медленно двинулся к двери.

Моррис включил в гостиной свет, сел лицом к ПАСРАБу.

— Ты меня слышишь?

— Конечно. Я способен работать круглые сутки. Критическая ситуация может возникнуть и ночью, например, заболеет ребенок или произойдет несчастный случай. Детей, насколько мне известно, у вас пока нет, но в будущем…

— Заткнись, — рявкнул Моррис. — Я сыт по горло твоей болтовней.

— Вы задали вопрос, вот я и отвечаю. Все Саморегулируемые Андроиды напрямую подключены к Центральному Информационному Компьютеру. Бывает, что нам срочно требуется информация. ПАСРАБ всегда готов побеседовать с вами на любую предложенную вами тему, кроме божественной сущности человека.

Эд придвинул к себе инструкцию, пролистал несколько страниц. ПАСРАБ владел тысячами профессий, никогда не ломался, не ошибался, не мог потеряться.

— Полное безумие! — в сердцах воскликнул Моррис и отшвырнул пухлый том.

— Конечно, конечно, мистер Моррис, вы, как всегда, правы. Разве здравомыслящий человек может отказаться от меня? — В спокойном металлическом голосе Эд уловил насмешливые нотки. — В современном жилище просто не обойтись без ПАСРАБа.

— Убирайся, — угрюмо произнес Эд. — Вон из моего дома и впредь не смей показываться мне на глаза!

— К великому сожалению, мистер Моррис, я не принадлежу вам, а посему подчиняюсь не вашим приказаниям, а лишь инструкциям компании «Саморегулируемые Андроиды», заложенным в меня при сборке. Эти инструкции предписывают мне оставаться с вами, пока вы меня не приобретете.

— А что, если я никогда тебя не куплю? — спросил Эд, хотя ответ знал заранее.

— Я останусь с вами до тех пор, пока вы не приобретете меня. — ПАСРАБ подошел к каминной полке, вытащил из вазы увядшие цветы и сунул их в приемную щель утилизатора мусора. — Вот видите, еще одна ситуация, в которой ПАСРАБ незаменим. Удивляюсь, как это вы раньше обходились без моей помощи.

— Так ты что, можешь все на свете?

— Разумеется, нет. Но, смею вас заверить, я могу все, что и вы, но делаю это значительно лучше.

Эд набрал полную грудь воздуха.

— Лучше я сдохну, но тебя не куплю! — выпалил он.

— Напрасно вы мучаете себя, мистер Моррис, вам все равно придется меня приобрести, — ответил бесстрастный голос. — Из корпуса ПАСРАБа бесшумно выдвинулась трубка, и робот принялся пылесосить ковер. — Я полезен в любых обстоятельствах, — расхваливал себя робот, — Обратите внимание, каким пушистым и мягким стал ковер после чистки, как засеребрилась каждая ворсинка.

Трубка пылесоса убралась внутрь робота, и ее место заняла другая, потолще. Из трубки хлынул поток белого порошка, и через несколько секунд комнату заполнили зловонные облака. Эд закашлялся и, пошатываясь, бросился прочь. Вслед ему неслось монотонное бормотание:

— Я обработал мебель специальным составом, и теперь ваш дом надежно защищен от моли.

Белые облака сменились темно-синими. В зловещем полумраке гостиной неясным расплывчатым пятном двигался ПАСРАБ. Постепенно облака рассеялись, сквозь пелену проступила обстановка комнаты.

— Я разбрызгал химикат, уничтожающий вредных бактерий, — известил Морриса ПАСРАБ.

Затем ПАСРАБ расписал стены, изготовил новую мебель, гармонирующую с росписью, укрепил потолок в ванной, нарастил дополнительную секцию на обогревателе, заменил электропроводку во всем доме. В кухне ПАСРАБ разобрал все бытовые приборы и из их частей смастерил современный кухонный комбайн. Он просмотрел банковские счета Моррисов, вычислил подоходный налог за следующий год, заточил все карандаши. Схватив Эда за запястье и молниеносно измерив кровяное давление, ПАСРАБ поставил диагноз: предрасположенность к шизофрении.

— Когда вы воспользуетесь моими услугами, ваши дела сразу пойдут на лад, — заверил робот.

В глубине холодильника ПАСРАБ обнаружил кастрюльку с остатками вчерашнего супа.

— Опасность ботулизма, — определил он. — Ваша жена очень привлекательна в сексуальном отношении, но вряд ли пригодна для работы, требующей высокого интеллекта.

Эд рывком распахнул шкаф, надел пальто и шляпу, подхватил кейс.

— Куда вы направляетесь, мистер Моррис?

— В офис.

— Ночью?

Эд заглянул в спальню. Салли безмятежно посапывала, убаюканная теплом излучающей линзы.

Эд бесшумно затворил за собой наружную дверь и, подгоняемый порывами пронизывающего до костей ветра, заспешил к стоянке ракет.

Врученная робоохраннику монета в четверть кредитки сделала свое дело — несмотря на столь поздний час, он беспрепятственно прошел за проволочное ограждение. Моррис быстро отыскал свой кораблик среди сотен таких же крошечных яхт и через десять минут проследовал привычным маршрутом на Ганимед.

ПАСРАБ взошел на борт яхты, когда Эд заправлялся на Марсе.

— Мистер Моррис, вы, определенно, меня неправильно поняли. Я же объяснил, что останусь с вами, пока вы не подпишете чек. — ПАСРАБ склонился над пультом управления и настроил все приборы. Впервые за многие годы стрелки и индикаторы заняли надлежащее положение. — Вам бы следовало почаще производить профилактический ремонт корабля.

ПАСРАБ удалился на корму и занялся дюзами. Эд подал знак технику заправочной станции, и тот отсоединил топливный шланг. Эд тут же включил двигатели, кораблик стремительно взлетел и набрал скорость, оставляя песчаный мир за кормой. Прямо по курсу багровел Юпитер.

— Двигатели требуют срочного ремонта, — сообщил вернувшийся в рубку ПАСРАБ. — Особенно меня беспокоит постукивание в главном тормозном двигателе. Как только приземлимся, я его починю.

— А что скажут твои нынешние хозяева, когда узнают, что ты оказываешь мне услуги даром? — с нескрываемым сарказмом поинтересовался Эд.

— Компания не сомневается в вашей платежеспособности, потому-то и направил меня к вам. Счет вы получите по почте в конце месяца, но я бы посоветовал не откладывать решение финансовых вопросов в долгий ящик. — В руках робота появились ручка и пачка бланков. — Сейчас я ознакомлю вас с различными вариантами сделки. Для начала вы можете продать почти всю домашнюю утварь, потому что в дальнейшем она вам больше не понадобится, а вырученные деньги покроют часть моей стоимости. Если у вас имеются сбережения, то я бы рекомендовал выплатить десять тысяч золотых кредиток наличными сразу, и вам будет сделана трехпроцентная скидка. По вашему желанию компания может предоставить вам платежный кредит на различные сроки. Например, если кредит предоставлен на три месяца, то задолженность можно погасить в четыре приема: первую четверть суммы следует внести немедленно, остальные три четверти — через равные промежутки времени.

— Я всегда плачу только наличными, — пробормотал Эд, вводя в бортовой компьютер координаты нового пункта назначения.

— Вам вовсе не обязательно производить выплату в трехмесячный срок. Задолженность можно погасить и за полгода. В этом случае общая стоимость каждый месяц будет возрастать на шесть процентов и через полгода составит… Корабль изменил курс, — заметил робот.

— Совершенно верно.

— Мы покидаем правительственную транспортную магистраль. — Спрятав бланки и ручку, ПАСРАБ рванулся к пульту. — Что вы делаете? Это же грубейшее нарушение правил движения, теперь вас наверняка оштрафуют на две кредитки.

Эд невозмутимо смотрел на обзорный экран. Скорость непрерывно росла. Когда корабль пронесся мимо оградительных буйков и устремился в открытый космос, громкоговоритель на пульте предостерегающе завыл.

ПАСРАБ мгновенно вычислил траекторию.

— Мы покидаем Солнечную систему и направляемся к Центавре.

— Именно.

— По-моему, вам следует позвонить жене.

Эд застонал и сильнее вдавил педаль акселератора. Дюзы негодующе взвыли. Кораблик занесло, но через несколько секунд компьютер выправил курс. Приборы показали, что главный двигатель перегревается. Выругавшись сквозь зубы, Эд включил аварийную систему подачи топлива.

— Пока мы еще в зоне радиоприема с Земли, я вызову миссис Моррис, — предложил ПАСРАБ.

— Не стоит.

— Она будет волноваться.

ПАСРАБ направился в машинное отделение и вновь проверил двигатели. Через несколько минут он ворвался в кабину, тревожно гудя.

— Мистер Моррис, хочу напомнить, что ваш корабль — всего лишь легкая яхта класса «Д» и не предназначен для межзвездных перелетов. При такой скорости может треснуть корпус.

— И без тебя знаю, но чтобы попасть на Проксиму, нужна именно такая скорость.

Робот вытянул из себя кабель и подсоединился к пульту управления.

— Я немного разгружу бортовой компьютер, но двигатели в таком режиме долго не протянут.

— Плевать на двигатели!

ПАСРАБ замер, прислушиваясь к нарастающему вою в машинном отделении. Палуба нагревалась, казалось, корабль сводило судорогами. Нога Эда словно приросла к акселератору.

— Корабль покинул нанесенный на карты сектор космического пространства, боюсь, что теперь связаться с вашей супругой уже не удастся, — сообщил ПАСРАБ. — На борту есть три сигнальные ракеты. Если не возражаете, я воспользуюсь ими. Возможно, с ближайшего военного транспорта заметят вспышки.

— Зачем?

— Нас зацепят тросом и отбуксируют в Солнечную систему. Конечно, неизбежен штраф в шестьсот золотых кредиток, но, по-моему, это наилучший выход из создавшегося положения.

— К черту жену, к черту сигнальные ракеты!

Эд отвернулся от робота и всем телом налег на акселератор. Жалобный вой двигателей перерос в рев. Корабль содрогнулся. Стекла приборов покрылись сетью трещин, многие индикаторы и вовсе отказали. Пульт заискрил. Светильник над головой Эда медленно померк, мигнул, затем неохотно загорелся вновь.

— Мистер Моррис, вам следует приготовиться к смерти. Вероятность взрыва двигателей — семьдесят целых и три десятых процента. Я делаю все, что в моих силах, но ситуация вышла из-под контроля.

Эд припал к обзорному экрану. Некоторое время он жадно вглядывался в увеличивающееся пятно — систему двойной звезды Центавр.

— Ну как, неплохо смотрится?! Особенно Проксима с ее двадцатью планетами. — Эд нехотя перевел взгляд на контрольные приборы. — Что там с двигателями? Вроде пока тянут?

ПАСРАБ собрался было что-то сказать, но передумал. Немного поколебавшись, он все же пробубнил:

— Пойду, гляну на них.

Не дожидаясь ответа, робот покинул рубку.

Эд откинулся на спинку кресла и закурил. Через несколько минут, потушив окурок о пульт, он включил запасные двигатели.

Взрыв расколол корабль пополам.

Морриса швырнуло на пульт, сверху на него обрушился дождь из крошева пластика и металла. Перед глазами закружился хоровод ярких белых пятен. Бледнея, пятна замедляли свой стремительный танец и одно за другим осыпались холодным серым пеплом…

Монотонное шипение аварийных воздушных насосов вывело Морриса из забытья. Он был придавлен к палубе искореженным пультом, рука, явно сломанная, вывернута под неестественным углом, из рассеченного лба и разбитой брови текла кровь. Попытавшись шевельнуть ногой, Эд обнаружил, что не ощущает тела ниже пояса.

Жалкие обломки, некогда бывшие кораблем, по инерции неслись к Центавру. Самовосстанавливаюащаяся обшивка судорожно латала зияющие в корпусе дыры. Благодаря аварийным батареям, встроенным в жизненно важные автоматы, в рубке сохранились нормальные температура и сила тяжести. Посреди чудом уцелевшего экрана переднего обзора сияла двойная звезда.

Погребенный под обломками аппаратуры Эд сквозь кровавую пелену смотрел на экран и улыбался. Зрелище впечатляло. Еще день-другой, и корабль неминуемо врежется в этот огненный шар, а пока он мог любоваться увеличивающейся с каждой секундой звездой.

Его мысли вернулись к Салли. Понравилось бы ей на Проксиме? Вряд ли, скорее всего она бы сразу запросилась домой. Только в одиночестве он мог наслаждаться Проксимой. Его душу наполнило блаженное спокойствие. Он лежал не шевелясь, а звезда приближалась и приближалась…

Раздался скрежет. Груда оплавленных кусков металла и пластика зашевелилась. Эд повернул голову на шум и в мерцающем свете экрана различил изуродованную до неузнаваемости фигуру.

ПАСРАБ, пошатываясь, поднялся, сделал два неуверенных шага в сторону Эда и с грохотом рухнул на пол. Он медленно прополз еще немного и замер, щелкая реле и жужжа щербатыми шестеренками, в нескольких футах от Морриса. В изувеченном теле робота пока теплилось некое подобие жизни.

— Добрый вечер, — загремел металлический голос.

Эд закричал, попытался освободиться, но обломки не давали ему встать. В отчаянии он визжал, плевался, плакал и пытался ползти.

— Я рад счастливой возможности продемонстрировать вам ПАСРАБ, — вещал железный истукан. — Пригласите, пожалуйста, вашу супругу. Мне бы хотелось продемонстрировать ПАСРАБ и ей.

— Убирайся! — орал Эд. — Сгинь, проклятая тварь!

— Добрый вечер. Садитесь поудобнее, пожалуйста… Добрый вечер. Садитесь поудобнее, пожалуйста… — Казалось, в рубке проигрывали заезженную пластинку. — Добрый… Рад приветствовать вас. Как вас зовут?.. Благодарю. Вы первыми в этом районе города увидите ПАСРАБ в действии… Где вы работаете?

Глаза-линзы робота оставались безжизненными, манипуляторы не шевелились.

— Пожалуйста, садитесь… — Голос то затухал, то гремел до боли в ушах. — Демонстрация отнимет у вас только секунду. Только секунду. Демонстрация отнимет…

1954

Перевод А.Жаворонков

Игра в ракушки
(Shell Game)

Внезапно раздавшийся звук мгновенно разбудил О’Кифа. Он сбросил одеяло, соскользнул с койки, схватил пистолет и ударом ноги разбил стекло, прикрывающее кнопку тревожной сигнализации. Высокочастотные импульсы привели в действие колокола громкого боя во всем лагере. Когда О’Киф выскочил из своего дома, всюду уже горели огни.

— Где? — отрывисто спросил Фишер. Он стоял рядом с О’Кифом, все еще в пижаме, с опухшим от сна лицом.

— Где-то справа. — Он шагнул в сторону, пропуская пушку, которую выкатывали из подземного укрытия. Среди фигур, одетых в ночные халаты и пижамы, появились солдаты в форме. Справа простиралось огромное черное болото, заросшее пышной травой, папоротниками и массивными луковицами, наполовину погрузившимися в липкую трясину, которая покрывала поверхность Бетельгейзе II. Над огромным болотом всегда висел туман. Ночное свечение плясало над болотом — пр^ирачные желтые огни, то появляющиеся в темноте, то снова исчезающие.

— Мне кажется, — заметил Хорстоковски, — на этот раз они прокрались вдоль дороги, но не выходили на само шоссе. Там с каждой стороны обочины по пятьдесят футов в ширину, отделяющих дорогу от болота. Вот почему не сработала радиолокация.

Гигантский плавающий механический «жук» пробивал дорогу через болото. За ним оставался широкий след твердого дымящегося грунта. Растительность, гниющие корни и опавтис листья всасывались внутрь и превращались в дорожное покрытие.

— Так что ты увидел? — спросил О’Кифа Портбейн.

— Ничего. Я крепко спал. Но я услышал их!

— Чем они занимались?

— Готовились закачивать в мой дом нервно-паралитичеcкий газ. Я услышал, как они разматывают шланги с барабанов и снимают заглушки с баллонов. Клянусь всеми святыми, я еле успел выскочить из дома до того, как они закрепили фланцы!

Подбежал Даниэльс.

— По-твоему это была газовая атака? — спросил он, хватая маску противогаза с пояса. — Да не спите же вы — наденьте противогазы!

— Им не удалось пустить оборудование в ход, — объяснил Зильберман. — О’Киф вовремя услышал и поднял тревогу. Они сразу отступили в болото.

— Ты уверен? — в голосе Даниэльса звучало сомнение.

— Ты чувствуешь какой-нибудь подозрительный запах в воздухе?

— Нет, — признался Даниэльс. — Однако нервно-паралитические газы без запаха наиболее опасны. Их действие начинаешь ощущать лишь тогда, когда становится слишком поздно. — И он решительным движением надел маску.

Рядом с домами появилось несколько женщин — стройные фигурки с большими глазами, мелькавшие в лучах прожекторов. За ними осторожно крались дети.

Зильберман и Хорстоковски отошли в сторону к тяжелому орудию, стоящему в тени.

— Любопытно, — заметил Хорстоковски. — Третья газовая атака в этом месяце. Не считая двух попыток заложить в лагере бомбы. Они усиливают натиск.

— Ты уже все подытожил, не так ли?

— Просто я не считаю обязательным иметь общую картину для того, чтобы понять, что здесь происходит. Нападения учащаются, становятся все более изощренными. — Хорстоковски оглянулся по сторонам и наклонился к уху Зильбермана.

— Возможно, радиолокационные системы не сработали по совершенно иной причине, — прошептал он. — У них есть все, даже летучие мыши, перекусывающие провода.

— Но если они действительно прошли по обочине дороги, как ты только что сказал…

— Слушай, Зильберман, неужели ты сам не видишь, что происходит вокруг? Я сказал про обочину лишь затем, чтобы сбить их с правильного следа… Понимаешь? Кто-то дал им сигнал к атаке и вывел из строя радиолокаторы!

— Ты имеешь в виду кого-то из нас?

Хорстоковски не сводил взгляда с Фишера, стараясь рассмотреть, чем он занимается в сырой ночной мгле. Фишер осторожно подошел к обочине шоссе, к тому месту, где кончалась ее твердая поверхность и начиналась трясина. Он присел и что-то искал в иле, опустив туда руки.

— Чем он занимается? — резко бросил Хорстоковски.

— Ищет что-то, — равнодушно пожал плечами Зильберман. — Почему бы и нет? Ведь ему поручили это, не так ли?

— Следи за ним, — предупредил Хорстоковски. — Вот увидишь, когда он вернется, то скажет, что ничего не нашел.

Прошло несколько минут. Фишер встал и подошел к ним, вытирая грязь с рук.

— Нашел что-нибудь? — спросил Хорстоковски.

— Я? — удивленно заметил Фишер. — Ничего не нашел.

— Нечего врать! Ты ползал там на четвереньках и копался в трясине!

— Мне… мне показалось, что я увидел что-то металлическое, вот и все.

Хорстоковски охватило неслыханное чувство радости. Значит, он оказался прав!

— Говори! — крикнул он. — Так что ты нашел?

— Сначала мне показалось, что это газовая труба, — пробормотал Фишер. — Потом я увидел, что это всего лишь корень, большой корень.

Наступила напряженная тишина.

— Обыщите его! — приказал Портбейн.

Двое солдат схватили Фишера. Зильберман и Даниэльс быстро обыскали его.

На траву легли пистолет, нож, свисток, портативный радиотелефон, счетчик Гейгера, медицинский пакет и удостоверение личности. Ничего больше в карманах не оказалось.

— Действительно, он ничего не спрятал от нас, — заявил Портбейн. — Извини, Фишер. Сам понимаешь, какая осторожность требуется от нас всех. Пока мы находимся здесь, а они нападают чуть ли не ежедневно, нужно быть наготове.

Зильберман и Хорстоковски переглянулись и отошли в сторону.

— Теперь и я понимаю, — тихо произнес Зильберман.

— Разумеется, — кивнул Хорстоковски. — Он успел что-то спрятать. Мы раскопаем ту часть болота, где он сидел. Думаю, найдем что-то интересное. — Он воинственно расправил плечи. — Я знал: кто-то в нашем лагере работает на них. Шпион с Терры.

Зильберман вздрогнул.

— Терра? Неужели это они воюют с нами?

— Разумеется. Кто еще?

На лице Зильбермана появилось озадаченное выражение.

— Мне казалось, что мы защищаемся от кого-то другого.

Хорстоковски охватил приступ ярости.

— Например?

Зильберман покачал головой.

— Не знаю. У меня просто нет времени, чтобы выяснить, кто нападает на нас. Я едва успеваю обороняться. Мне казалось само собой разумеющимся, что это — инопланетяне.

— А кто, по-твоему, эти обезъянолюди с Терры? — насмешливо спросил Хорстоковски.

На еженедельную конференцию, где обсуждалось положение в лагере, собрались девять его руководителей. Заседание проходило в хорошо защищенном подземном бункере. Вооруженная охрана стояла у входа, дверь в бункер запиралась сразу после того, как последнего из руководителей проверили, обыскали и наконец пропустили внутрь.

Домграф-Швач, председатель Совета, сидел в своем глубоком кресле, держа одну руку на пачке отчетов, а другую — на кнопке, приводящей в действие механизм, который — в случае опасности — мгновенно выстреливал его вверх вместе с креслом. Проскочив люк над головой, Домграф-Швач попадал в безопасное помещение, гарантированное от нападения. Портбейн традиционно обходил помещение Совета, осматривая стены и мебель в поисках электронных приборов, которые могли наблюдать за происходящим в бункере и записывать все разговоры. Они постоянно пытались установить в бункере — самом секретном и безопасном помещении лагеря — подобные приборы, позволяющие им узнать все тайны. Даниэльс сидел за круглым столом, не сводя глаз со счетчика Гейгера. На Зильбермане был одет сложный защитный костюм из стали и пластика с автономным питанием и сетью электрических проводов внутри. Из костюма доносилось жужжание механизмов.

— Что это у тебя за латы? — сердито воскликнул Домграф-Швач. — Мы не видим тебя — сними их сейчас же!

— И не подумаю, — огрызнулся Зильберман глухим голосом, едва слышным из глубины костюма. — С сегодняшнего дня я не собираюсь выходить без него. Вчера вечером кто-то пытался уколоть меня иглами с бактериологическим ядом!

Лануар, дремавший в своем кресле, внезапно очнулся.

— Иглы с бактериологическим ядом? — воскликнул он, вскочил и бросился к Зильберману. — Расскажи подробнее, как…

— Не смей подходить ко мне! — выкрикнул Зильберман.

— Иначе я убью тебя электрическим разрядом!

— Помните, на прошлой неделе я докладывал о попытке отравить систему водоснабжения солями тяжелых металлов, — взволнованно продолжал Лануар. — Мне пришло в голову, что их следующая попытка будет заключаться в том, что они попробуют воспользоваться фильтрующимися вирусами, которых невозможно обнаружить до того момента, пока не разразится эпидемия. — Он достал из кармана бутылочку, вытряхнул пару белых таблеток себе на ладонь и проглотил их.

Все девять членов Совета, находящиеся в бункере, приняли меры предосторожности; эти меры были различными, отражали их характер и ожидаемую ими опасность. Однако все эти меры были включены в общую систему охраны. Единственный из руководителей лагеря, кто ничего не сделал для своей защиты, был Тейт. Он сидел бледный и напряженный, но мер для обеспечения безопасности не принимал. Домграф-Швач обратил на это внимание и пришел к выводу, что самоуверенность Тейта была чересчур уж необычна. Непонятно, почему Тейт так уверен в своей безопасности.

— Кончайте разговоры, — произнес Домграф-Швач. — Пора браться за дело.

Он вел заседание Совета по жребию. В изолированной автономной колонии, состоящей из шестидесяти мужчин и пятидесяти женщин, подобный метод, основанный на случайном выборе, был необходим.

— Даниэльс зачитает отчет за прошлую неделю, — объявил председатель.

— Зачем? — спросил Портбейн прямо. — Мы сами составляли его и потому знаем наизусть.

— Он зачитает отчет по той же причине, по какой его зачитывают каждую неделю, — ответил Зильберман. — Чтобы убедиться: никто его не подделал.

— Хорошо, но только основное содержание! — громко потребовал Хорстоковски. — Я не хочу оставаться в этом склепе дольше, чем требует необходимость.

— Боишься, что кто-нибудь засыпет подземный коридор, по которому мы вошли сюда? — насмешливо заметил Даниэльс. — Забыл, наверное, что на поверхность ведет полдюжины запасных выходов. Странно — ведь именно ты настоял, чтобы их вырыли!

— Читай основное содержание! — заявил Лануар.

Даниэльс откашлялся.

— За последние семь дней было отмечено одиннадцать явных нападений. Главным было нападение на нашу новую сеть мостов класса «А», которую им удалось уничтожить. Были ослаблены опоры, а пластиковый фундамент, на котором они покоились, размягчен, поэтому как только первая колонна грузовиков въехала на мост, все рухнуло.

— Мы знаем об этом, — мрачно заметил Портбейн.

— Погибли шесть человек и немало снаряжения. Войска обшаривали район катастрофы весь день, но диверсантам удалось скрыться. Вскоре после нападения было обнаружено, что вода в лагере отравлена солями тяжелых металлов. Пришлось засыпать прежние колодцы и выкопать новые. Теперь вся питьевая вода пропускается через фильтры и подвергается анализу.

— А я еще кипячу воду перед тем, как использовать ее для приготовления пищи, — заявил Лануар, подозрительно оглядываясь по сторонам.

— Было признано, что заметно увеличились как частота нападений, так и их жестокость. — Даниэльс указал на графики и схемы, развешанные на стене. — Сегодня, например, им удалось бы одержать победу, если бы не наша противобомбовая защита и сеть непрерывного наблюдения. Поэтому главный вопрос заключается в следующем — кто нападает на нас?

— Земляне, — уверенно ответил Хорстоковски.

— Только не они, — возразил Тейт. — Каким образом эти обезъянолюди смогли забраться так далеко от Земли?

— Но ведь нам-то удалось, не так ли? — огрызнулся Лануар. — А ведь мы когда-то были землянами!

— Ложь! — вскричал Фишер. — Может быть, мы и жили на Терре когда-то, но мы не земляне. Мы — высшая раса мутантов.

— Тогда кто же наши враги? — спросил Хорстоковски, не скрывая сарказма.

— Это — остальные люди с нашего корабля, которым также удалось спастись, — уверенно заметил Тейт.

— Откуда ты знаешь? — возразил Зильберман. — Ты что, видел их?

— Мы не смогли отыскать спасательных катеров — неужели ты забыл об этом? Должно быть, они и воспользовались ими.

— Но если спастись удалось всего лишь единицам, — возразил О’Киф, — то у них не было бы снаряжения, оружия и машин, которыми они пользуются в борьбе против нас. Они — отлично организованная сила. За последние пять лет нам не удалось ни разу победить или хотя бы убить одного из них. Это — несомненное доказательство их мощи.

— Мы и не пытались победить, — огрызнулся Фишер. — Мы только защищались.

В бункере наступила напряженная тишина.

— Ты имеешь в виду корабль, — произнес, наконец Хорстоковски.

— Скоро его вытащат из болота, — ответил Тейт. — Вот тогда мы сумеем им показать нечто такое, что они запомнят навсегда.

— Боже мой! — с отвращением воскликнул Лануар. — Корабль разбит — столкновение с метеорным телом прямо-таки уничтожило его. Что произойдет после того, как мы извлечем корабль из болота? Мы не сможем управлять им до тех пор, пока не восстановим полностью!

— Если обезьянолюдям удалось построить корабль, — заметил Портбейн, — то уж нам будет нетрудно отремонтировать его. У нас есть все необходимые инструменты и машины.

— Кроме того, мы, наконец, отыскали кабину управления, — напомнил О’Киф. — Не вижу причин, почему бы не поднять ее первой.

Внезапно выражение лица Лануара изменилось.

— Хорошо, я снимаю свои возражения. Давайте сначала поднимем кабину управления.

— Почему ты изменил свою точку зрения? — взволнованно спросил Даниэльс. — Что-то задумал и решил провести нас?

— Не верьте ему! — с яростью в голосе поддержал Фишер.

— Это ловушка! Пусть проклятая кабина лежит на дне болота!

— Слишком поздно, — заметил О’Киф. — Ее поднимают уже несколько недель.

— Ты — заодно с ними! — завопил Даниэльс. — Нас хотят обмануть!

Космический корабль представлял собой ржавую развалину, из которой текла бурая жидкость. Магнитные захваты вытащили его из болота и положили на твердую поверхность, подготовленную механическими «жуками».

Затем жуки начали пробивать дорогу к кабине управления, тоже извлеченной из трясины. Мощный подъемный кран поднял кабину в воздух, и под нее тут же подсунули тяжелые прочные пластиковые балки. Опутанная водорослями, похожими на волосы, сферическая кабина впервые за пять лет осветилась лучами полуденного солнца.

— Отправляйтесь, отправляйтесь, — нетерпеливо скомандовал Домграф-Швач.

Портбейн и Лануар подошли к кабине управления по уже затвердевшей обнаженной тропинке. Их электрические фонари освещали желтыми лучами стенки кабины, дымящиеся под жаркими лучами местного солнца, и приборные панели внутри, покрытые ржавчиной и грязью. Под ногами, в мутных лужах, извивались бледные ужи. Внутри кабина управления представляла собой картину полного разрушения. Лануар, который шел первым, сделал нетерпеливый жест Портбейну, следовавшему за ним.

— Осмотри панель управления и приборы — ведь ты инженер.

Портбейн положил фонарик на кучу ржавого искареженного металла и пошел, по колено в грязи и мусоре, к разбитой панели управления. Она представляла собой спекшуюся массу оплавленных приборов и порванных проводов. Портбейн присел на корточки и начал срывать насквозь проржавевшие щитки.

Лануар открыл дверцы настенного шкафа и достал видеопленки и аудиокассеты, упакованные в металлические коробки. Сгорая от нетерпения, он сорвал крышку одной из канистр и прочитал в свете фонарика хорошо сохранившуюся надпись.

— Здесь запись о пассажирах, находившихся на борту корабля. Теперь я смогу доказать, что никого, кроме нас, на борту не было.

В искореженном люке появился О’Киф.

— Как дела?

Лануар протолкнулся мимо него и спрыгнул на опорные балки, положил на них канистры с пленками и вернулся в полузатопленную кабину.

— Что с панелью управления? — спросил он Портбейна.

— Очень странно, — пробормотал озадаченный инженер.

— Что там странного? — крикнул снаружи Тейт. — Слишком много разрушено?

— Здесь масса проводов и реле. Повсюду контрольные приборы, рубильники и переключатели. Но управлять всем этим невозможно.

К нему подошел Лануар.

— Не может быть!

— Чтобы добраться до них, необходимо снять все эти щитки — практически разобрать панель управления. Сидеть в кабине и управлять кораблем отсюда не мог никто. Кабина представляет собой гладкий герметически закрытый шар.

— Может быть, это вовсе не кабина управления, — предположил Фишер.

— Нет, вот механизм управления рулем — в этом нет никакого сомнения, — Портбейн указал на массу сгоревших проводов. — Но все замыкалось на себя. Я уверен, что корабль управлялся автоматически.

Они переглянулись.

— Значит, мы были пленниками! — воскликнул Тейт, потрясенный открытием.

— Чьими пленниками? — озадаченно поинтересовался Фишер.

— Землян, конечно! — ответил Тейт.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Фишер. — Ведь это мы подготовили полет — не правда ли? Мы похитили корабль и улетели с Ганимеда.

— Надо прослушать пленки, — сказал Портбейн Лануару. — Узнаем, что на них записано.

Даниэльс включил видеомагнитофон и посмотрел на сидящих в зале.

— Вы убедились, — сказал он, — что это был космический госпиталь. На нем не было экипажа. Он управлялся контрольным лучом с Юпитера. Корабль пролетел всю Солнечную систему и здесь, рядом с нашей планетой, из-за неисправности системы защиты какой-то космический обломок пробил силовой экран, и потерявший управление корабль упал на Бетельгейзе II.

— А если бы катастрофы не произошло? — спросил Домграф-Швач.

— Тогда мы прибыли бы в главный госпиталь на планете Фомальгаут IV.

— Давайте прослушаем запись еще раз, — попросил Тайт.

Даниэль нажал на кнопку, из динамика послышалось потрескивание, и затем донесся отчетливый человеческий голос: «Работая с этими пациентами, необходимо постоянно учитывать разницу между параноидальными симптомами и симптомами других психических заболеваний. У параноика сохраняется формальная логика мышления и, следовательно, индивидуальность. За пределами своих бредовых идей больной не проявляет никаких психических отклонений, рационально мыслит, сохраняет трудоспособность и внешне совершенно нормальное поведение. Он в состоянии превосходно, даже блестяще исполнять свои обязанности — если они не пересекаются с комплексами его заболевания. С ним можно вести диалог, он дает оценку своим поступкам, осознает свое окружение.

Параноика отличает от всех остальных душевнобольных та особенность, что он остается активно ориентированным на внешний мир. От так называемых нормальных людей он отличается тем, что явно не соответствующие действительности представления фиксируются в его сознании как абсолютные истины и не поддаются исправлению ни опытом, ни убеждением. На основе этих представлений больной создает очень развитую, подчас поразительно сложную систему мышления, логическую и соответствующую закрепившимся у него ложным постулатам».

Дрожащим голосом Даниэльс пояснил:

— Эти пленки приготовлены для персонала госпиталя на Фомальгауте IV, они были заперты в настенном шкафу кабины управления корабля. Сама кабина управления оставалась полностью изолированной от остальных помещений на корабле. Войти в эту кабину никто из нас не мог.

«Параноик мыслит раз и навсегда установившимися постулатами, — доносился из динамика спокойный размеренный голос земного врача. — Его мысли и представления невозможно поколебать. Они управляют жизнью больного. Все события, всех лиц, с которыми он сталкивается, все случайные замечания и услышанные разговоры больной включает в свою систему мышления. Он убежден, что окружающий мир преследует его, стремится принести ему вред, что сам он — лицо исключительной значимости и способностей и против него направлены бесчисленные умыслы и действия. Чтобы защитить себя, параноик пускается на самые невероятные шаги. Он часто переезжает с места на место и, когда наступает самая опасная для окружающих завершающая фаза болезни, может даже стать…»

Зильберман протянул руку и резким движением выключил магнитофон. В зале воцарилась тишина. Все девять руководителей лагеря замерли в своих креслах.

— Итак, мы группа чокнутых, — произнес наконец Тейт. — Корабль, набитый психами, который столкнулся со случайным космическим обломком.

— Ты напрасно закрываешь глаза на то, что в появлении этого космического тела не было ничего случайного, — огрызнулся Хорстоковски.

Фишер истерически рассмеялся.

— Вот это и есть типичный бред параноика. Боже мой, значит все эти нападения были всего лишь галлюцинациями — плодом нашего больного воображения!

Лануар ткнул пальцем в груду кассет.

— Так чему же верить? Что не было никаких врагов?

— Но мы защищались от них в течение пяти лет! — презрительно фыркнул Портбейн. — Разве это не доказательство?

— А ты видел хотя бы одного? — спросил Фишер, не скрывая сарказма.

— Против нас воюют лучшие агенты Галактики. Ударные части Терры и разведчики, великолепно овладевшие подрывными операциями и приемами саботажа. Они настолько хорошо подготовлены, что ни разу на попадались нам на глаза.

— Они разрушили мосты, — добавил О’Киф. — Действительно, мы не видели их, но мосты-то разрушены!

— Может быть, просто качество строительных работ было плохим, — возразил Фишер. — И мосты рухнули сами.

— Объекты — особенно такие, как мосты, — не могут рухнуть сами по себе. Для всех событий, происходящих с нами, имеются какие-то причины.

— Что же это за события? — потребовал ответа Тейт.

— Еженедельные попытки отравить нас ядовитыми газами, — сказал Портбейн. — Ядовитые соли тяжелых металлов в системе водоснабжения.

— Бактерии и вирусы повсюду, — добавил Даниэльс.

— Может быть, ничего и не было, — не сдавался Тейт. — Но как доказать? Если все мы психически больные, то каким образом мы сможем в этом убедиться?

— Нас больше сотни, — заметил Домграф-Швач. — И все мы свидетели нападений. Чем ты объяснишь это — групповыми галлюцинациями?

— Бывают случаи, когда мифы распространяются по всему обществу, в них верят и передают эту веру последующим поколениям. Боги, колдуны, ведьмы — верить можно и в то, что не существует. Вспомните, на протяжении многих веков земляне верили, что Терра плоская.

— Если все линейки длиной в двенадцать дюймов вырастут до тринадцати, — произнес Фишер, — то кто обнаружит это? Одна из линеек должна всегда оставаться длиной ровно в двенадцать дюймов и никогда не меняться, служить эталоном для сравнения. Нам для сравнения нужен один человек, не страдающий паранойей.

— А вот я не исключаю, что мы имеем дело с составной частью их плана, — заметил Зильберман. — Может быть, они специально построили кабину управления и спрятали там хитроумно подделанные магнитные ленты.

— Но проверить все это ничуть не труднее, чем убедиться в достоверности — или недостоверности — некоего явления, — задумчиво произнес Портбейн. — В чем основная особенность истинно научного эксперимента?

— Она заключается в том, что эксперимент можно повторить несколько раз и каждый раз результаты будут одинаковые, — сразу ответил Фишер. — Послушайте, давайте попробуем измерить самих себя. Ведь нельзя взять линейку — будь то она двенадцати или тринадцати дюймов длиной — и попросить ее проверить свои собственные размеры. Ни один инструмент не в состоянии измерить свою собственную точность.

— Нет, это неправда, — спокойно возразил Портбейн. — Я могу разработать и провести надежный и объективный эксперимент.

— Да не существует такого эксперимента! — воскликнул Тейт.

— Ничего подобного, существует. И я берусь провести его в течение ближайшей недели.

— Газы! — закричал солдат. Повсюду завыли сирены. Женщины и дети надели противогазы. Из подземных бункеров выкатили на заранее подготовленные позиции тяжелые орудия. Вдоль всего периметра лагеря, на границе с болотом, механические «жуки» начали прожигать пограничную полосу. Лучи прожекторов устремились в темноту, пытаясь проникнуть сквозь густые заросли папоротника.

Портбейн открыл кран на газовом баллоне и дал знак рабочим. Они быстро убрали баллон в укрытие.

Через несколько минут Портбейн вошел в подземелье.

— В этом баллоне, — заметил он, — должны находиться пары синильной кислоты. Образцы паров были взяты мной на месте газовой атаки.

— Мы напрасно тратим время, — пожаловался Фишер. — Нас атакуют, а мы стоим здесь и занимаемся чепухой.

Портбейн махнул рукой, и лаборанты принялись устанавливать оборудование для анализа взятой пробы.

— Перед нами два образца осажденных паров, четко обозначенных буквами А и Б. Один взят из баллона, заполненного местным воздухом в момент химической атаки, другой — из пробы воздуха в этой комнате.

— Предположим, мы признаем результаты исследования обоих образцов отрицательными? — обеспокоенно спросил Зильберман. — Разве эксперимент не потеряет в этом случае достоверность?

— Тогда проведем новые эксперименты. Через пару месяцев, если анализы всех образцов окажутся отрицательными, станет ясно, что гипотезу газовых атак необходимо отвергнуть.

— Хорошо, теперь допустим, что анализы обоих образцов будут признаны положительными, — недоумевающе поинтересовался Тейт.

— В этом случае эксперимент подтвердит, что гипотеза о нашем заболевании паранойей имеет законную силу и нам следует признать ее справедливость.

После минутного раздумья Домграф-Швач с неохотой согласился.

— Один образец — контрольный. Если мы докажем, что невозможно получить контрольный образец, не содержащий паров синильной кислоты…

— Действительно, хитроумно задумано, — признал О’Киф. — Мы исходим из единственно достоверного факта — нашего существования. Уж в этом сомнений нет.

— Вот какие могут быть варианты, — пояснил Портбейн.

— Если все мы признаем анализы обоих образцов положительными, значит, мы психически больные. Признав результаты анализа обоих образцов отрицательными, мы приходим к заключению, что никаких нападений не было и тревога оказалась напрасной. А вот если мы единодушно приходим к выводу, что анализ одного образца отрицательный, а другого — положительный, то придется признать, что мы нормальные в психическом отношении люди и действительно подвергаемся нападениям. — Он посмотрел на всех руководителей лагеря. — Но для этого, повторяю, мы все единодушно должны сказать, анализ какого образца отрицательный, а какого — положительный.

— Мнение каждого из нас будет фиксироваться тайно? — спросил Тейт.

— Результаты эксперимента, а также выводы, к которым придет каждый, будут оцениваться и сводиться в таблицу автоматическим электронным устройством.

Наступило молчание. Наконец Фишер встал и подошел к столу, где стояла аппаратура и были разложены образцы.

— Я готов начать.

Он склонился над колориметром и внимательно осмотрел оба образца. Несколько раз переводил объектив с одного на другой и решительно взялся за карандаш.

— Ты уверен? — спросил председатель совета Домграф-Швач. — У тебя действительно нет сомнений, где отрицательный образец, а где — положительный?

— Полностью. — Фишер передал свое решение и отошел от стола.

— Теперь моя очередь, — нетерпеливо бросил Тейт. — Чем быстрее мы закончим наш эксперимент, тем лучше.

Один за другим члены совета осматривали образцы, заносили в таблицу свое мнение, затем отходили в сторону и с нетерпением ждали.

— Все, — сказал наконец Портбейн. — Я — последний. — Он наклонился над аппаратурой, посмотрел в объектив и записал свой результат.

— Включите экран с полученными результатами, — сказал он лаборанту у считывающего устройства. Тот нажал на кнопку.

Через мгновение на экране появились результаты проведенного эксперимента.

Фишер — А

Тейт — А

О’Киф — Б

Хорстоковски — Б

Зильберман — Б

Даниэльс — Б

Портбейн — А

Домграф-Швач — Б

Лануар — А

— Черт побери, — еле слышно произнес Зильберман. — Как все просто! Значит, все мы — параноики.

— Идиот! — закричал Тейт на Хорстоковски. — Это был образец «А», а не «Б»! Как ты мог ошибиться?

— Нет, «Б». Ясно как божий день! — яростно завопил Домграф-Швач. — Образец «А» был совершенно бесцветным!

О’Киф повернулся к Портбейну.

— А теперь скажи нам, анализ какого образца был отрицательным, а какого — положительным?

— Не знаю, — признался Портбейн. — Сейчас и я не уверен.

На столе Домграф-Швача раздался звонок, и он включил видеоэкран.

Появилось лицо оператора.

— Нападение оказалось неудачным, сэр. Мы отбили атаку.

Домграф-Швач насмешливо улыбнулся.

— Удалось задержать кого-нибудь из нападавших?

— Нет, сэр. Они скрылись в болоте. Мне кажется, однако, что мы убили двух. Когда рассветет, попытаемся найти трупы.

— Думаете, найдете?

— Видите ли, сэр, обычно они тонут в трясине. Но, может быть, на этот раз…

— Хорошо, — прервал его Домграф-Швач. — Если вам повезет, немедленно сообщите. — Он выключил экран.

— Что дальше? — осведомился Даниэльс ледяным тоном.

— Нет смысла продолжать ремонтировать корабль, — заметил О’Киф. — Зачем тратить силы на бомбардировку пустого болота?

— А мне кажется, что работу следует продолжать, — возразил Тейт.

— Зачем? — спросил О’Киф.

— Тогда мы сможем отправиться на Фомальгаут IV и сдаться властям. Нас поместят в госпиталь.

Зильберман уставился на него взглядом, полным недоумения.

— Сдаться властям? Почему не остаться здесь, на Бетельгейзе II? Мы никому не приносим вреда.

— Верно, пока не приносим. Но я думаю о будущем, о том, что произойдет через несколько столетий.

— К этому времени мы все уже умрем.

— Те из нас, кто находится в этой комнате, — несомненно, но останутся наши потомки.

— Он прав, — согласился Лануар. — Пройдет время, и наши потомки захватят всю Солнечную систему, в которой мы находимся. Рано или поздно наши корабли могут властвовать над Галактикой. — Он попытался улыбнуться, но мышцы лица отказывались повиноваться.

— Из записей на магнитных лентах следует, что параноики исключительно настойчивы и последовательны в достижении своих целей. С отчаянным упрямством они придерживаются своих точек зрения. Если наши потомки окажутся в регионе, на который распространяется власть Терры, начнется война, и они могут одержать верх, потому что более целеустремленны. Мы никогда на сворачиваем в сторону, всегда стремимся достичь поставленной цели.

— Фанатики, — прошептал Даниэльс.

— Но нужно сохранить информацию в тайне от остальных жителей лагеря, — заявил О’Киф.

— Несомненно, — согласился Фишер. — Пусть думают, что корабль нужен для нанесения термоядерных ударов по вражеским позициям. В противном случае мы столкнемся с огромными трудностями.

Они повернулись и медленно пошли к наглухо закрытой двери бункера.

— Одну минуту! — резко окликнул их Домграф-Швач. — А два лаборанта? — Он направился в конец бункера. Несколько человек вышли в коридор, остальные опустились в кресла.

Вот тут все началось.

Первым выстрелил Зильберман. Фишер успел вскрикнуть, когда верхняя часть его тела превратилась в радиоактивный пепел. Зильберман опустился на колено и выстрелил в Тейта, но промахнулся. Тейт отпрыгнул в сторону и выхватил свой пистолет. Даниэльсу удалось уклониться от смертоносного луча, который направил в него Лануар. Вместо Даниэльса луч сжег первый ряд кресел.

Лануар осторожно пробирался вдоль стены под прикрытием дыма, заполнившего комнату. Впереди показалась чья-то фигура; он поднял пистолет и выстрелил. Человек, в которого целился Лануар, упал на бок и послал в его сторону ответный луч. Лануар пошатнулся и рухнул на пол как воздушный шар, из которого выпустили газ. Зильберман поспешил дальше.

Сидя за своим столом, Домграф-Швач лихорадочно пытался нащупать кнопку. Наконец палец опустился на нее, но в следующее мгновение луч, посланный Портбсйном, снес ему верхнюю часть головы. Безжизненное тело замерло, и гидравлический механизм поднял его в безопасное убежище.

— Сюда! — закричал Портбейн, перекрывая громкое шипение лучевых пистолетов. — Я здесь, Тейт!

Тут же в его сторону протянулись раскаленные лучи. Половина стены за его спиной с грохотом рухнула, превратившись в раскаленные осколки камня и пылающие щепки. Он и Тейт бросились к одному из запасных выходов. Позади них остальные открыли огонь. Хорстоковски сумел добраться до выхода и проскользнуть через наполовину открывшуюся — из-за сожженного замка — дверь. Он увидел, что впереди по коридору бегут двое, и выстрелил. Один из бегущих споткнулся, второй подхватил его за поясницу, и оба продолжали бегство, прихрамывая. Даниэльс оказался более метким стрелком. Когда Тейт и Портбейн появились на поверхности, он сумел прикончить того из них, кто был выше ростом.

Портбейн пробежал еще несколько шагов и рухнул на землю лицом вниз.

— Куда они убежали? — прохрипел Зильберман, появляясь на поверхности. Его правая рука была оторвана выстрелом Лануара, но от высокой температуры обрубок зарубцевался и не кровоточил.

— Мне удалось прикончить одного из них. — Даниэльс и О’Киф осторожно приблизились к лежащему телу.

— Это Портбейн. Значит, в живых остался лишь Тейт. Итак, мы покончили с тремя из четырех. Не так уж плохо, если учесть, что у нас почти не было времени на подготовку.

— Тейт очень хитер, — произнес Зильберман, тяжело дыша. — Думаю, он заподозрил нас.

Он оглянулся вокруг, пытаясь пронизать темноту своим взглядом. Солдаты, возвращающиеся после отражения газовой атаки, подбежали к ним. К месту, где произошла перестрелка, подкатили прожекторы. Где-то далеко завыла сирена.

— Где он мог укрыться? — спросил Даниэльс.

— Вон там, в болоте.

О’Киф осторожно пошел по узкой улице. Остальные последовали за ним.

— Ты первым понял, что нас ввели в заблуждение, — сказал Хорстоковски, обращаясь к Зильберману. — Даже я сначала поверил в чистоту эксперимента. Лишь позднее понял, что эти четверо договорились обмануть нас.

— Если уж быть откровенным, — признался Зильберман, — я не думал, что их окажется четверо. Я не сомневался, что среди нас по крайней мере один агент Терры. Но Лануар…

— А я всегда был уверен, что Лануар — шпион, — громко заявил О’Киф. — И результаты эксперимента ничуть не уди вили меня. Эти четверо выдали себя, подтасовав полученные результаты.

Зильберман подозвал к себе группу солдат.

— Отыщите Тейта и приведите его сюда. Он где-то в болоте, недалеко от границы лагеря.

Солдаты поспешно отправились выполнять приказ, ничего не понимая и что-то бормоча между собой. Отовсюду доносились тревожные звуки колоколов громкого боя. Люди бегали между домами. Подобно растревоженному муравейнику, весь лагерь пришел в движение.

— На других мирах, — заметил Даниэльс, — действительно видели те же результаты, что и мы. Они знали, что образец «Б» имеет положительный анализ, но вместо этого признали положительным анализ образца «А».

— Просто они понимали, что мы оценим как позитивный образец «Б», — сказал О’Киф, — поскольку именно он был взят с места газовой атаки. Им оставалось только сделать выводы, противоположные нашим. Полученные результаты, казалось, подтверждают теорию Лануара о нашем заболевании паранойей — именно поэтому Портбейн и предложил такой эксперимент.

— Ну конечно! — воскликнул Даниэльс. — Ведь это Лануар нашел магнитные ленты! Наверняка Фишер и он спрятали их в разрушенном корабле. А Портбейн убедил нас согласиться на проведение эксперимента.

— Но зачем им все это потребовалось? — внезапно спросил Зильберман. — Почему им нужно было убедить нас, что мы параноики?

— Разве не очевидно? — фыркнул О’Киф. — Они пытались заставить всех нас сдаться властям на Фомальгауте IV, где нас тут же заперли бы в психиатрическую больницу. Естественно, обезьянолюди с Терры из кожи вон лезут, чтобы уничтожить расу, которой суждено занять их место. Мы, разумеется, не собираемся сдаваться. А эта четверка вела себя очень хитро — я едва не поверил им. Когда на экране появились результаты эксперимента и стало ясно, что голоса разделились — пять к четырем, — у меня возникли сомнения. Лишь теперь мне стало ясно, как ловко была придумана эта ловушка!

Хорстоковски внимательно осмотрел свой пистолет.

— Мне хотелось бы найти Тейта и выжать из него все сведения, касающиеся их подготовки. Тогда нам все станет совершенно ясно.

— Неужели тебе требуются дополнительные доказательства? — удивился Даниэльс.

— Нет, конечно. Я уверен в их предательстве. И все-таки мне хотелось бы, чтобы Тейт признал это.

— Думаю, нам больше не удастся встретить Тейта, — сказал О’Киф. — Сейчас он уже, наверное, достиг расположения вражеских войск. Сидит где-нибудь в кают-компании огромного межпланетного крейсера и рассказывает о случившемся начальству с Терры. Готов биться об заклад, что пока мы разговариваем, они перебрасывают к линии фронта тяжелые орудия и ударные войска.

— Нам нужно срочно приступить к делу! — воскликнул Даниэльс. — Мы отремонтируем корабль и загрузим его термоядерными бомбами. Сначала уничтожим базы на нашей планете, а затем перенесем боевые действия на их территорию. Нескольких рейдов на планеты Солнечной системы научат не вмешиваться в наши дела.

Хорстоковски ухмыльнулся.

— Это будет непросто — мы против всей Галактики. Думаю, однако, что победа окажется на нашей стороне. Каждый из нас стоит миллиона этих обезъянолюдей.

Тейт лежал, дрожа все телом, среди зарослей в глубине болота. Мокрые стебли ночных растений прижимались к нему. Ядовитые болотные насекомые скользили по поверхности вонючего болота.

Он был покрыт слизью с головы до ног. Одежда порвана, и где-то Тейт во время бегства потерял пистолет. Правое плечо нестерпимо болело, и не шевелилась рука. Наверное, сломаны кости. Тейт был настолько потрясен и испуган, что это сейчас не беспокоило его. Он лежал, уткнувшись лицом в жидкий ил, закрыв глаза.

Тейт знал, что обречен. Никто не в состоянии выжить в болоте. Слабым движением он ударил по насекомому, которое ползло по его шее. Насекомое вздрогнуло у него на руке и умерло. И тут же по его неподвижному телу поползла тяжелая обжигающая улитка. В это мгновение до Тейта донеслись звуки ожившего лагеря. Сначала он не понял, что там происходит, но через несколько секунд все стало ясно — и Тейт задрожал всем телом, беспомощно рыдая.

Первый этап наступления на Терру начался.

1954

Перевод И.Почиталин

На тусклой Земле
(Upon the Dull Earth)

Заливаясь смехом, Сильвия неслась сквозь сияние ночи — длинными, летящими шагами по усыпанным щебенкой тропинкам и бездонным глубинам космоса, среди роз и махровых маргариток, мимо сладко пахнущей травы, которую скосили и сгребли в кучи, туда, за кирпичный забор, к крутому склону. И на каждом шагу под ногами — звезды, вселенная, отраженная в овалах дождевой воды. Кедры, державшие на своих плечах небо, не обратили внимания на промелькнувшую мимо них узкую стройную тень, их не заинтересовали ни развевающиеся каштановые волосы, ни сверкающие в полумраке глаза.

— Подожди меня, — пожаловался Рик, осторожно пробиравшийся следом, неуклюжий и неуверенный на полузнакомых тропинках. Но Сильвия летела, не останавливаясь. — Помедленнее не можешь? — сердито крикнул он.

— Нельзя, мы опаздываем.

И вдруг, без всякого предупреждения, Сильвия появилась прямо перед ним, загораживая дорогу.

— Выверни карманы, — выдохнула она. — Выкидывай все металлическое. Они не выносят металла, ты же знаешь.

Порывшись в карманах, Рик извлек из них два десятицентовика и полтинник.

— Это тоже считается? — Да!

Схватив монеты, Сильвия швырнула их в темневшие по соседству заросли лилий. С легким шелестом круглые пластинки металла исчезли среди толстых и влажных стеблей.

— Еще что-нибудь есть? — тревожно схватила она его руку. — Они уже в пути. У тебя не осталось металла, Рик?

— Только часы.

Пальцы Сильвии метнулись к его запястью.

— Нет уж, — Рик отодвинул свою руку. — Уж их-то я не дам закинуть в кусты.

— Положи тогда на солнечные часы, или на забор, или в это дупло. — Сильвия снова побежала.

— Выкинь свой портсигар, — донесся до Рика ее звонкий, возбужденный голос, — и ключи, и пряжку ремня — все металлическое. Ты же знаешь, как ненавистен им металл. Быстрее, мы опаздываем.

Нахмурившись, Рик двинулся следом.

— Хорошо, ведьмочка.

— Никогда так не говори, — яростно откликнулось из темноты. — Это неправда. Ты наслушался глупостей у моих сестричек и у мамы и…

Новый звук заглушил ее слова. Отдаленное хлопанье и шорох, — словно огромные листья, шелестящие под холодным, зимним ветром. Частые тяжелые удары заполнили ночное небо, сегодня они слетались очень уж быстро. Слишком отчаянная их обуревала жажда, слишком жадны они были, чтобы ждать. В сердце Рика шевельнулся страх, он бросился догонять Сильвию.

Рик с трудом разглядел зеленую юбку и зеленую блузку, крошечным столбиком выделялась девушка посреди бьющейся, копошащейся массы. Расталкивая их одной рукой, другой она пыталась справиться с деревянным краном. Кипящий водоворот крыльев и тел гнул Сильвию, словно тростинку. А затем ее вообще не стало видно.

— Рик, — донеслось до него еле слышно. — Иди сюда и помоги мне.

Растолкав их, Сильвия с трудом поднялась на ноги.

— Я от них задыхаюсь.

С трудом прорвав белую трепещущую стену, Рик оказался у самого лотка. Они жадно лакали кровь, вытекавшую из деревянного крана. Рик подтащил к себе содрогающуюся от ужаса девушку, крепко обнял ее и разжал руки только тогда, когда окружавшая их яростная возня постепенно стихла.

— Они голодные, — еле слышно проговорила Сильвия.

— Ты совсем сдурела, ну зачем было меня обгонять? Они же могли тебя испепелить!

— Знаю, они могут что угодно. — Ее охватила дрожь страха и восторга. — Только посмотри на них, — прошептал задыхающийся от благоговения голос. — Какие они огромные, какой размах крыльев. И какие белые, Рик. Безукоризненно белые, ни одного пятнышка. В нашем мире не бывает ничего подобного — огромные, чистые и прекрасные. — Кровь ягненка, они прямо рвались к ней.

Раздуваемые хлопающими со всех сторон крыльями, волосы Сильвии трепетали на его лице. Теперь эти уходили, взмывали вверх, в глубины неба. Даже не вверх, конечно, а куда-то прочь. Назад, в свой мир, откуда слетелись сюда, учуяв кровь. Но не только кровь — они пришли к Сильвии. Их привлекала она.

Серые глаза девушки расширились. Ее руки поднялись вслед исчезающим белым теням. Одно из существ развернулось и пролетело совсем близко от нее, совсем низко; трава и цветы зашипели, обожженные взметнувшимся на мгновение ослепительно белым пламенем. Рик отскочил; какую-то долю секунды огненная фигура парила прямо над Сильвией, затем раздался хлопок, словно кто-то открыл огромную бутылку, и последний из снежнокрылых исполинов исчез. Воздух и земля постепенно остыли, успокоились, снова стало темно и тихо.

— Прости, пожалуйста, — виновато прошептала Сильвия.

— Никогда больше так не делай, — с трудом выдавил из себя все еще не оправившийся от потрясения Рик. — Это очень опасно.

— Иногда я забываю. Прости, Рик, я совсем не хотела привлекать их так близко.

Она попыталась улыбнуться.

— Такая неосторожность — это у меня первый раз за много месяцев, во всяком случае — с того времени, как я привела тебя.

На мгновение по лицу Сильвии скользнуло жадное, нетерпеливое выражение. — А ты видел его? Мощь и пламя! И ведь он нас даже не трогал. Он только посмотрел на нас. Только посмотрел — и все вокруг вспыхнуло.

Рик крепко сжал ее руку.

— Послушай. — Голос его звучал хрипло, настоятельно. — Ты не должна их вызывать — никогда. Это неправильно, плохо. У них свой мир, у нас свой, им здесь не место.

— И ничего в этом плохого — такая красота.

— Это очень опасно! — Пальцы Рика впивались все глубже и глубже; Сильвия слабо вскрикнула. — Прекрати заманивать их сюда!

Истерически захохотав, Сильвия вырвала свою руку и бросилась в центр почерневшего круга, который выжгла эта орда ангелов перед тем, как унестись в небеса.

— Я не могу прекратить, — выкрикнула она. — Я одна из них. Они — мой народ, моя семья. Многие поколения, уходящие в далекое прошлое.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать?

— Они — мои предки. Когда-нибудь я с ними соединюсь.

— Ты ведьма! — в ярости закричал Рик.

— Нет, — серьезно ответила Сильвия. — Нет, Рик, не ведьма. Неужели ты еще не понял? Я — святая.

Свет, тепло и уют кухни. Сильвия включила кофеварку, достала из висящего над раковиной шкафчика большую красную жестянку с кофе. — Не слушай их, — сказала она, расставляя блюдца и чашки, вынимая из холодильника сливки. — Они ничего не понимают, ты только на них посмотри.

Из гостиной за молодой парой наблюдали мать Сильвии и ее сестры, Бетти Лу и Джин, тесно сбившиеся вместе, напряженные и перепуганные. Отсутствующее, ушедшее в себя лицо стоявшего рядом с камином Уолтера Эверетта не выдавало никаких эмоций.

— Ты послушай меня, — сказал Рик. — Ты обладаешь этой самой силой привлекать их. Так ты хочешь сказать, что ты не… Разве Уолтер не настоящий твой отец?

— Да нет, конечно же настоящий. Я самый настоящий человек, разве не видно?

— Но ты единственная в семье, у кого есть такая сила.

— Физически я такая же, как и остальные, — задумчиво сказала Сильвия. — Просто я умею видеть, вот и все. Эта способность встречалась и прежде у разных людей — у святых, у мучеников. Когда я была маленькой, мама читала мне вслух про святую Бернадетту. Ты помнишь, где была ее пещера? Рядом с больницей. Они слетались туда, и она увидела одного из них.

— Но кровь! Это уродливо, чудовищно! Ничего подобного никогда не бывало.

— Бывало. Кровь притягивает их, особенно кровь агнца. Они кружат над полями сражений. Валькирии, уносящие погибших в Валгаллу. Именно поэтому святые и мученики часто резали себя и калечили. Ты знаешь, откуда появилась у меня такая мысль? Сильвия надела кухонный передник и заправила кофеварку.

— Когда мне было девять лет, я прочитала об этом у Гомера в «Одиссее». Улисс вырыл канаву и наполнил ее кровью, чтобы привлечь духов. Теней из мира иного.

— Было там такое, — неохотно согласился Рик. — Припоминаю.

— Духи умерших людей. Все они когда-то жили. Каждый сначала живет здесь, а потом умирает и уходит туда. — Глаза Сильвии сверкали от возбуждения. — У нас у всех будут крылья! Мы будем летать! Каждый из нас будет полон мощи и пламени! Мы не будем больше червями.

— Черви! Ты всегда называешь меня червяком.

— Ну конечно же, ты червяк. И все мы червяки, противные черви, ползающие по земной корке, пресмыкающиеся в грязи и прахе.

— А почему их тянет на кровь?

— Потому, что это жизнь, а жизнь их привлекает. Кровь — это uisge beatha, жизненная влага[6].

— Кровь — это смерть. Корыто, в которое льется кровь…

— Но это не смерть. Ведь не считаешь же ты, что гусеница умирает, когда она забирается в свой кокон?

Теперь Уолтер Эверетт стоял в дверях. Лицо его потемнело. Он стоял и слушал, что говорит дочь.

— А вот один раз, — сказал он хрипло, — они схватят ее и утащат. Она хочет к ним. Ждет не дождется этого дня.

— Вот видишь? — повернулась Сильвия к Рику. — И он тоже ничего не понимает. — Она выключила кофеварку и наполнила чашки. — А ты будешь кофе?

— Нет, — покачал головой Эверетт.

— Сильвия, — вразумительно, как маленькому ребенку, сказал Рик, — ты же понимаешь, что, уйдя с ними, ты не сможешь больше вернуться сюда, к нам.

— Нам всем предстоит переправа, раньше или позже, это часть нашей жизни.

— Но ведь тебе всего девятнадцать лет, — настаивал Рик. — Ты юная, здоровая, красивая. И мы хотим пожениться — об этом ты подумала? Сильвия, — полупривстал он из-за стола, — ты должна все это прекратить.

— Я не могу прекратить. Мне было семь лет, когда я увидела их впервые.

Глаза Сильвии приобрели зачарованное, отсутствующее выражение; машинально сжимая ручку кофеварки, она застыла у раковины.

— Помнишь, папа? Мы тогда жили в Чикаго. Это было зимой. Я упала по пути из школы. Видишь этот шрам? — Она вытянула руку. — Я поскользнулась на слякоти, упала и ободралась о щебенку. Я шла домой и плакала, падал мокрый снег, ветер завывал, было холодно. Из руки текла кровь, вся перчатка намокла в крови. А потом я подняла глаза и увидела их. — Сильвия смолкла.

— Они хотят тебя, — нарушил наступившую тишину Эверетт. Сейчас он выглядел совершенно несчастным. — Они же как мухи, толстые зеленые мухи, которые крутятся вокруг тебя. Зовут тебя к себе.

— А почему и нет? — Серые глаза Сильвии сияли, сейчас вся она светилась радостью и предвосхищением. — Ты же видел их, папа. Ты знаешь, что это такое. Преображение — из праха в богов.

Рик вышел из кухни. В гостиной сестры Сильвии так и стояли бок о бок, на их лицах было любопытство, смешанное со страхом. Миссис Эверетт стояла поодаль, глаза ее, прикрытые очками в стальной оправе, смотрели мрачно, лицо закаменело. Когда Рик проходил мимо, она отвернулась.

— А что там было? — громким шепотом спросила Бетти Лу, пятнадцатилетняя девочка, костлявая и довольно некрасивая, с маленьким худым личиком и жидкими, белесыми волосами. — Сильвия никогда не берет нас с собой и не разрешает ходить.

— Ничего не было, — ответил Рик.

— Неправда! — Унылое, безрадостное лицо девочки загорелось злостью. — Это неправда. Вы с ней ходили в сад, в темноту, и…

— Не разговаривай с ним, — оборвала ее мать. Отдернув обеих девочек в сторону, она бросила на Рика взгляд, полный боли и ненависти. А потом быстро отвернулась.

Рик открыл дверь подвала, включил свет и начал медленно спускаться в помещение с бетонными стенами, сырое, холодное и грязное, уныло освещенное тусклой лампочкой, свисающей с потолка на покрытом толстым слоем пыли проводе.

В одном углу подвала вздымалась отопительная печь с толстыми, как слоновьи ноги, воздушными трубами. Рядом — нагреватель воды, кипы какого-то барахла, коробки с книгами, пачки газет, старая мебель — все покрытое пылью и паутиной.

В дальнем конце — стиральная машина и сушильная центрифуга. А также хозяйство Сильвии, насос и охладительная система.

Пошарив на верстаке, Рик выбрал молоток и два массивных разводных ключа. Он уже направился к хитросплетению баков и труб, когда на верхней ступеньке неожиданно появилась Сильвия с кофейной чашкой в руке.

— Что ты здесь делаешь? — Серые глаза смотрели напряженно, с подозрением. — Для чего тебе молоток и гаечные ключи?

— Я думал разрешить этот вопрос здесь, раз и навсегда. — Рик бросил инструменты назад на верстак.

— А я думала, что ты понимаешь. Они всегда были частью моей жизни. Когда я первый раз взяла тебя с собой, мне показалось, что ты…

— Я не хочу отдавать тебя, — резко сказал Рик, — кому бы то ни было и чему бы то ни было — хоть из этого мира, хоть из какого другого. Я не намерен тебя отдавать.

— И вот таким, значит, образом ты меня не отдашь? — Ее глаза сузились. — Ты пришел сюда, чтобы все сломать и уничтожить. И как только я отойду, ты разобьешь все это, так что ли?

— Именно так.

Теперь злость на ее лице сменилась страхом.

— Неужели ты хочешь, чтобы я была здесь прикована? Мне нужно двигаться дальше, эта часть пути для меня закончена. Я пробыла здесь достаточно долго.

— Ты что, подождать не можешь?! — почти выкрикнул Рик, в его голосе звучало с трудом сдерживаемое отчаяние. — Ведь и так это будет скоро, чересчур скоро.

— А ты хотел бы так и остаться червяком? — Пожав плечами, Сильвия отвернулась; ее руки были сложены на груди, яркие красные губы плотно сжаты. — Червяком. Маленькой, мохнатой, ползающей в пыли гусеницей.

— Я хочу тебя.

— А ты не можешь иметь меня, — в ярости повернулась она. — У меня не так много времени, чтобы попусту его тратить.

— Ну конечно же, — чуть не с ненавистью сказал Рик. — У нас на уме одни высокие материи.

— Конечно, — уже более спокойно ответила Сильвия. — Прости меня, пожалуйста. Рик, ты же помнишь про Икара? Ведь ты тоже хочешь летать, я знаю.

— Всему свое время.

— А почему не прямо сейчас? Зачем ждать? Ты просто боишься. — Сильвия гибко скользнула в сторону, на ее губах появилась лукавая усмешка. — Рик, я хочу тебе что-то показать. Только ты обещай, что никому не скажешь.

— А что это?

— Обещаешь? — Она приложила ладонь к его рту. — Мне нужно быть очень осторожной. Это стоило уйму денег. И никто об этом не знает. Так делают в Китае — ведь все идет к этому. — Интересно, — сказал Рик. В нем шевельнулось какое-то неясное, неприятное чувство. — Покажи.

Дрожащая от возбуждения Сильвия исчезла за огромным холодильником, в темноте и путанице заиндевевших змеевиков. Рик услышал скребущие, скрежещущие звуки — она волокла по полу что-то тяжелое и громоздкое.

— Видишь? — выдохнула Сильвия. — Помоги мне, Рик. Он очень тяжелый. Дуб и латунь, и внутри еще металлическая прокладка. Дерево мореное, ручная полировка. А резьба, ты только посмотри на резьбу! Красиво, правда?

— И что это такое? — Рик еле сдерживал ужас.

— Мой кокон, — невинно объяснила Сильвия. Со счастливым выражением лица она опустилась на пол и прислонила голову к полированной крышке дубового гроба.

Схватив девушку за руку, Рик одним рывком поставил ее на ноги.

— Ты что еще придумала, сидеть рядом с этим гробом здесь, в подвале, где… — он осекся. — В чем дело?

Лицо Сильвии было искажено болью. Отшатнувшись от Рика, она сунула в рот палец.

— Я поцарапалась о гвоздь или еще обо что. Это когда ты меня поднял.

По руке Сильвии бежала тоненькая струйка крови, другой рукой она пыталась вытащить из кармана носовой платок.

— Дай посмотреть. — Рик сделал движение в ее сторону, но девушка снова отдернулась. — Ты что, сильно порезалась?

— Не подходи ко мне, — прошептала Сильвия.

— В чем дело? Дай я посмотрю.

— Рик, — сказала Сильвия каким-то странным, напряженным голосом. — Достань воду и лейкопластырь. И как можно скорее. — Было видно, что она еле сдерживает охватывающий ее страх. — Мне надо остановить кровотечение.

— Идти наверх? — Он неуверенно направился к лестнице. — Ведь вроде ничего у тебя такого особенного. Ты могла бы сама…

— Быстрее. — Голос девушки был полон ужаса. — Умоляю тебя, быстрее.

В полном смятении Рик начал бегом подниматься по лестнице. Он физически ощущал исходивший от Сильвии ужас.

— Нет, уже поздно, — вскрикнула она — И только не возвращайся, держись от меня подальше. Я сама во всем виновата. Я приучила их прилетать. И только не подходи! Прости меня, Рик. Оо-о!..

Больше Рик ничего не услышал — в этот самый момент часть стены разлетелась вдребезги, сквозь образовавшийся пролом в подвал протиснулось белое сверкающее облако.

Они хотели Сильвию. Сильвия сделала несколько шагов к Рику, неуверенно замерла, и тут ее поглотила белая копошащаяся масса тел и крыльев. Раздался отчаянный вскрик, а затем подвал содрогнулся от страшного взрыва, воздух в нем раскалился, как в горне.

Рика швырнуло наземь, теперь бетон пола стал сухим и обжигающе горячим, весь подвал буквально трескался от жары. Окна разлетелись, сквозь них лезли наружу пульсирующие белым светом формы. Языки дыма и пламени жадно облизывали стены, потолок вдруг провис, с него дождем посыпалась штукатурка.

С большим трудом Рик заставил себя подняться на ноги. Яростное движение затихло где-то вдали. Помещение превратилось в хаос, все в нем было выжжено, почернело, покрылось слоем дымящегося пепла. И везде щепки, клочья материи, обломки бетона. Печь и стиральная машина разбиты, насос и сложная охладительная система сплавились в сплошную сверкающую массу, одна из стен сдвинулась в сторону. И все усыпано штукатуркой.

Руки и ноги Сильвии были странным, невозможным образом вывернуты, изогнуты, ее ссохшееся, обугленное тело лежало невысоким холмиком серого, добела выжженного пепла. От нее не осталось почти ничего — только хрупкая обгорелая шелуха.

И снова была ночь, темная, холодная, натянутая, как струна. Поднимая голову, он видел над собой редкие, колючие льдинки звезд. Порыв ветра качнул мокрые лилии, пошевелил гравий укрытой промозглым туманом, петляющей среди угольно-черных розовых кустов тропинки.

Он присел на корточки и замер, вслушиваясь и вглядываясь в ночь. Позади, за кедрами, угадывается высокий силуэт дома. Внизу под обрывом по шоссе проскользнула машина, затем другая. А больше — ни звука. Впереди четко выделялись приземистые, угловатые очертания — фаянсовый лоток и труба, когда-то подводившая кровь из установленного в подвале холодильника. Сейчас лоток был сухой и пустой — только несколько принесенных ветром желтых листьев.

Рик глубоко вдохнул холодный ночной воздух и надолго задержал его в легких. А потом неловко — плохо гнулись затекшие ноги — встал. Внимательно оглядев небо, он не заметил в нем ни малейшего движения. Но все равно они где-то там, смотрят и ждут — смутные тени, вереницей уходящие в незапамятное прошлое, словно отзвуки эха, словно отражение в параллельных зеркалах, династия богов.

Он поднял с земли тяжелые фляги, подтащил их поближе, и в лоток полилась бычья кровь с ньюджерсийской бойни — бросовая, грошовая жидкость, густая и комкастая. Кровь плеснула Рику на одежду, и он нервно отшатнулся. Но в небе, в воздухе над головой так ничто и не шелохнулось. Окутанный тьмой и ночным туманом сад молчал.

Рик стоял у лотка, ждал и не знал — стоит ли ждать, прилетят ли они. Они приходили к Сильвии, а не просто за кровью. А теперь тут осталась одна приманка — вот эта кровь. Он отнес пустые металлические посудины в кусты и пинками отправил их вниз с обрыва. Затем он тщательно проверил свои карманы, в них тоже не осталось ничего металлического.

Сильвия годами приучала их приходить. А теперь она на той стороне. Значит ли это, что они не придут? В мокрых кустах зашуршало. Зверек? Или птица? Кровь поблескивала в лотке, тусклая и тяжелая, словно окисленный свинец. Пора бы уже, но ничто не шевелило вершины огромных кедров. Он разглядел ряды кивающих головками розовых кустов, дорожку, по которой бежали они с Сильвией… Сделав усилие, он отбросил недавние воспоминания — сверкающие возбуждением глаза, красные яркие губы. Шоссе под обрывом — пустой, безлюдный сад — молчащий дом, в котором ждет притихшая семья. Услышав неясный, свистящий звук, он напрягся — нет, просто тяжелый дизельный грузовик несется по шоссе, яркими фарами вспарывает ночь.

Он стоял, широко расставив ноги, глубоко вдавив каблуки в податливую черную землю, стоял и мрачно ждал. Он не уйдет. Он останется здесь, пока они не придут. Он хотел вернуть ее — любой ценой.

Расплывчатые, смятые волоконца тумана проплыли по диску луны. Необъятная бесплодная пустыня неба, лишенная жизни и тепла. Смертельный холод космоса, не прогреваемого ни одним солнцем, не оживляемого ни одной тварью. Он глядел вверх, пока не заболела шея. Холодные звезды, скользящие в почти нематериальном слое тумана. А есть ли что-нибудь еще? Собираются они прилетать? Их интересовала Сильвия — и теперь они ее получили.

Какое-то движение позади, совершенно беззвучное. Он ощутил это движение и начал поворачиваться, но тут зашевелились деревья и кусты — везде, со всех сторон. Словно вырезанные из картона декорации, они качались, сталкивались, сливались друг с другом, что-то пробиралось между ними, быстро и молчаливо. Затем все стихло. Они пришли. Рик их чувствовал. Они прятали свое пламя и свою мощь. Холодные, ко всему безразличные статуи, возвышающиеся среди деревьев, могучие кедры — карлики рядом с ними. Безучастные, бесконечно далекие от него и его мира, привлеченные сюда любопытством и — отчасти — привычкой.

— Сильвия, — спросил он громко и отчетливо. — Которая здесь ты?

Никакого ответа. Возможно, ее здесь и нет. Он почувствовал себя обманутым. Еле заметный белый проблеск проплыл мимо лотка, на мгновение завис и скользнул дальше, не задерживаясь. Затем воздух над лотком задрожал и вновь замер — это еще один из гигантов взглянул и мгновенно удалился.

Рика охватил панический страх. Они уходили, возвращались в свой мир. Они отвергли лоток, они им не заинтересовались.

— Подождите, — хрипло проговорил он. Белые призраки задержались, некоторые из них.

Рик приблизился к ним, приблизился медленно, осторожно, все время остро ощущая их мерцающую огромность. Если кто-либо из них дотронется до него, он мгновенно вспыхнет, превратится в кучку серого пепла. Не доходя нескольких футов, он остановился.

— Вы знаете, что мне нужно, — сказал он. — Я хочу вернуть ее. Вы не должны были ее забирать — пока.

Молчание.

— Вы были слишком жадны, — сказал он. — Вы сделали то, чего не надо было делать. Она и так пришла бы к вам в конце концов. Она все уже продумала.

Толпа зашелестела. Огромные мерцающие формы качались и пульсировали, чуткие к словам. «Правда», — прозвучал бесстрастный отклик. Звук рассеивался от дерева к дереву, лишенный места и направления, а затем превратился в еле слышные отголоски, замер, унесенный ночным ветром.

Огромное облегчение охватило Рика. Они задержались — они его заметили — они его слушают.

— Вы что, думаете, это правильно? — спросил он уже с вызовом. — Ей предстояла долгая жизнь здесь. Мы бы поженились, у нас были бы дети.

Ответа не было, но напряжение росло, Рик чувствовал это всем телом. Он вслушивался изо всех сил, но ничего не слышал. Наконец он понял, что между ними идет спор, борьба. Напряжение становилось невыносимым, смутных мерцающих теней становилось все больше; облака, льдистые звезды скрывались из глаз, заслоненные тем необозримо огромным, которое толпилось вокруг.

— Рик!

Голос звучал совсем рядом — слабый, дрожащий, уносящийся куда-то вдаль, к деревьям и сочащимся влагой кустам. Рик едва разбирал слова; прозвучав, они пропадали почти сразу.

— Рик, помоги мне вернуться.

— Ты где? — Он не мог понять, откуда идет этот голос. — Что я должен сделать?

— Не знаю. — Еле слышные звуки были полны боли и недоумения. — Я ничего не понимаю. Что-то вышло не так. Наверное, они подумали, что я… что я хочу перейти сейчас же. А я не хотела.

— Я знаю, — ответил Рик. — Это был несчастный случай.

— Они ждали. Кокон, лоток… но все случилось слишком быстро.

И словно волна, примчавшаяся из безмерных далей другой вселенной, на Рика накатился ее ужас.

— Я передумала, Рик. Я хочу назад.

— Это не так просто.

— Я знаю. Здесь совсем другое время, Рик. Я здесь уже так долго — ваш мир, он еле движется. Ведь прошли годы, верно?

— Одна неделя, — сказал Рик.

— Во всем виноваты они. Ведь ты не винишь меня, правда? Они понимают, что сделали плохо. Сделавшие наказаны, но мне это не поможет. — Ужас и боль так искажали ее голос, что Рик едва разбирал слова. — Как мне вернуться?

— А они не знают?

— Они говорят, этого сделать нельзя. — Голос задрожал еще сильнее. — Они говорят, что уничтожили глиняную оболочку, испепелили ее. Что мне некуда возвращаться.

Рик глубоко вздохнул.

— Пусть они что-нибудь придумают. Это уже их дело. Ведь у них есть всякие там силы. Они унесли тебя слишком рано — вот пусть и присылают назад. Это на их ответственности.

Белые тени заколыхались. Неожиданно спор обострился, они не могли договориться. Рик осторожно отодвинулся на несколько шагов.

— Они говорят, это опасно, — донесся ниоткуда голос Сильвии. — Они говорят, один раз была такая попытка. — Она старалась говорить спокойно. — Переходная область между этим миром и вашим неустойчива. Там огромные количества свободной энергии. Мощь, которой мы — на этой стороне — обладаем, это не наша мощь. Это универсальная энергия, которую мы берем и направляем.

— А почему они не могут…

— Здесь континуум высшего уровня. Естественный переход энергии идет от низших областей к высшим. Обратный путь рискован. Кровь — это вроде путевого указателя, яркого знака.

— Как мошки на свечу, — с горечью произнес Рик.

— Если они пошлют меня назад и что-нибудь выйдет не так… — На мгновение она смолкла, а затем продолжила: — Если они ошибутся, я могу затеряться между двух миров. Меня может поглотить свободная энергия. Возможно, она тоже живая — какой-то своей жизнью. Этого никто не понимает. Помнишь, Прометей и огонь…

— Понятно, — сказал Рик, с огромным трудом сохраняя спокойствие в голосе.

— Милый, если меня попробуют отослать назад, мне нужно будет подыскать какую-нибудь форму и войти в нее. Понимаешь, у меня теперь нет больше формы. На этой стороне нет настоящей материи; то, что ты видишь — крылья, белизна — всего этого в действительности нет. Если я сумею вернуться к тебе…

— Тебе придется что-то сформировать, — сказал Рик.

— Мне придется что-то занять, что-то ваше, от праха. Занять и преобразовать — как это сделал Он, давным-давно, когда в ваш мир была привнесена первоформ а.

— Если они сделали это однажды, могут сделать и еще раз.

— Не так все просто; Он, сделавший это, ушел. Преставился вверх. — В ее голосе мелькнула печальная ирония. — За этим миром есть и другие, лестница здесь не кончается. Никто не знает, где она кончается, она идет все выше и выше, мир за миром.

— А кто решает про тебя? — спросил Рик.

— Все в моих руках, — еле слышно ответила Сильвия. — Они говорят, если я хочу рискнуть — они попробуют.

— Ну и что ты решила?

— Я боюсь. А если что-нибудь пойдет не так? Ты его не видел — этот промежуток между мирами. Там могут происходить невероятные вещи. Только Он имел достаточно смелости, все остальные боялись.

— Это их вина. Они должны взять ответственность на себя.

— Они это знают.

Сильвия смолкла, а когда она заговорила снова, еле слышный голос звучал совсем несчастно.

— Рик, милый, скажи мне, что же мне делать?

— Возвращайся!

Снова молчание, а затем ее голос, тихий и жалкий:

— Хорошо, Рик. Если ты думаешь, что так нужно.

— Нужно, — сказал он твердо. Он заставлял себя не думать, не рисовать себе никаких картин, никаких образов. Нужно ее вернуть. — Скажи им, чтобы начинали прямо сейчас. Скажи им… Оглушительный треск и страшный, непереносимый жар. Его подняло и швырнуло в огненное море чистой энергии. Они уходили, обдав Рика ревом и громом, всесжигающим пламенем своей невыразимой мощи. На какую-то долю секунды он подумал, что видит Сильвию, неуверенно, с мольбой тянущую к нему руки.

А затем пламя исчезло, оставив Рика во тьме насквозь пропитанной влагой ночи. Одного, в полном безмолвии.

Уолтер Эверетт помог ему подняться на ноги.

— Ты идиот, — повторял он раз за разом. — Ты полный идиот. Зачем ты привел их сюда? Они и так причинили нам все горе, какое могли.

Затем он оказался в просторной, уютной гостиной, и перед ним стояла миссис Эверетт, стояла молча, с закоченевшим в безразличную маску лицом. Две ее дочери взбудораженно крутились рядом, дрожащие от любопытства, с глазами, в которых горело болезненное возбуждение.

— Все будет в порядке, — пробормотал Рик.

Его одежда обуглилась и почернела. Проведя рукой по лицу, он увидел на своей ладони пепел. В волосах застряли сухие травинки — улетая, они опалили все вокруг него. Рик прилег на диван и закрыл глаза. Когда он открыл их, Бетти Лу Эверетт совала ему в руку стакан с водой.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Тебе ни в коем случае не надо было ходить туда, — повторил Уолтер Эверетт. — Зачем? Зачем ты это сделал? Ты же знаешь, что случилось с ней. Ты что, хочешь, чтобы то же самое было и с тобой?

— Я хочу ее вернуть, — тихо сказал Рик.

— Ты что, спятил? Ее нельзя вернуть. Ее больше нет. — Губы Уолтера судорожно передернулись. — Ты же ее видел.

— А что там было? — спросила Бетти Лу. Она напряженно смотрела на Рика. — Ведь они пришли еще раз, правда?

Тяжело поднявшись, Рик вышел из гостиной. На кухне он вылил воду в раковину и наполнил стакан из стоявшей на полке бутылки. Появившаяся в дверях Бетти Лу так и застала его рядом с раковиной; он стоял, устало прислонившись к стене.

— Чего тебе? — спросил Рик.

Лицо девочки болезненно раскраснелось.

— Я знаю, там что-то случилось. Ты ведь кормил их, правда? — Она сделала шаг вперед. — Ты пытаешься вернуть ее?

— Да, — сказал Рик.

— Но ведь ничего не получится, — нервно хихикнула Бетти Лу. — Она умерла, ее тело сгорело — я сама это видела. — На лице девочки светилось возбуждение. — Папа всегда говорил, что не доведет это ее до добра, так и вышло. — Бетти Лу приблизилась к Рику. — Она была ведьма! Она получила все, что ей и полагалось.

— Она возвращается, — сказал Рик.

— Нет! — Серенькое, невзрачное лицо исказилось ужасом. — Она не может вернуться. Она умерла — червяк превратился в бабочку, она всегда так говорила, — она теперь бабочка!

— Иди в гостиную, — сказал Рик.

— Ты не имеешь права мной командовать! — истерически выкрикнула Бетти Лу. — Это мой дом. Мы больше не хотим тебя здесь. Папа тебе еще скажет. Он не хочет тебя, и я не хочу тебя, и мама, и сестра тоже…

Изменение произошло неожиданно, без всякого предупреждения. Словно в проекторе остановилась кинопленка. Бетти Лу застыла с полуоткрытым ртом и поднятой рукой, слова ее замерли на языке. Она повисла в воздухе, безжизненный предмет, приподнятый над полом, словно зажатый между двумя кусками стекла. Оболочка насекомого, лишенная дара речи, пустая и косная. Не мертвая, но мгновенно возвращенная к предвечной безжизненности.

И на эту захваченную скорлупу опускалась новая сила, новое бытие. Оно проникало в нее, многоцветие жизни властно вливалось в пустоту, заполняло — словно кипящая, обжигающая жидкость — каждый ее уголок. Девочка покачнулась и застонала, ее тело судорожно дернулось, ударилось о стену и сползло на пол. Фарфоровая чашка упала с полки и тысячью осколков разлетелась по полу. Оцепенело, неуверенно девочка отодвинулась назад и сунула палец в рот, ее глаза расширились от боли и ужаса.

— Ой! — Она встряхнула головой и с мольбой посмотрела на Рика. — Я поцарапалась о гвоздь или еще обо что.

— Сильвия!

Схватив девочку за запястье, Рик поднял ее на ноги, оттащил от стены. Теплая рука, которую он сжимал, была полной, зрелой. Ошеломленные серые глаза, каштановые волосы, груди, вздрагивающие под платьем, — сейчас она была такой же, как и тогда, в последние моменты, в подвале.

— Дай посмотрю. — Оторвав ее руку ото рта, он со страхом осмотрел поврежденный палец. Царапины не было, только тонкая белая полоска, быстро истончавшаяся, исчезавшая. — Все в порядке, лапа. Ты в полном порядке, ничего с тобой не случилось.

— Я ведь была там, Рик. — Голос звучал слабо, сипло. — Они пришли и утащили меня с собой. — Она в ужасе содрогнулась. — Я совсем вернулась, Рик?

— Совсем. — Он крепко прижал ее к себе.

— Это так долго. Я была там целое столетие. Бессчетные века. Я думала… — Она резко отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Рик…

— В чем дело?

— Тут что-то неправильно. — Лицо Сильвии исказилось страхом.

— Ничего тут нет неправильного. Ты вернулась, это самое главное.

— Но ведь они взяли живую форму, верно? — Сильвия попятилась. — Живую, а не отброшенный прах. У них нет власти, Рик. Они не умеют сами — и вместо этого изменили Его творение. — Она почти кричала, голос ее звенел ужасом. — Ошибка, страшная ошибка, они не должны были изменять равновесие. Оно неустойчиво, а никто из них не умеет управлять…

Рик заслонил собой дверь в гостиную.

— Прекрати, — резко сказал он. — Перестань так говорить! Ты вернулась, для этого мне ничего не жалко. Если они что-то там вывели из равновесия — их ошибка, сами пусть и разбираются.

— Но мы не можем его восстановить! — Ее голос взвился, он звучал тонко, визгливо, жестко, как туго натянутая струна.

— Мы сдвинули его, раскачали волны, которые начнут теперь выплескиваться из берегов. Установленное Им равновесие изменилось.

— Успокойся, милая, — сказал Рик. — Пойдем в гостиную, посидим с твоей семьей. Тебе станет легче. Тебе надо оправиться от всего этого.

Семья. Три сидящие фигуры, две на диване, одна в кресле рядом с камином. Недвижные фигуры с пустыми бессмысленными лицами. Безвольно расслабленные, словно ватные, тела. И — никакой реакции на появившуюся в двери пару.

Ничего не понимая, Рик остановился. Тело Уолтера Эверетта вдруг как-то обмякло: газета в руке, шлепанцы на ногах, на подлокотнике кресла — большая пепельница, в ней лежит трубка, из трубки тянется струйка дыма… На коленях миссис Эверетт шитье, лицо хмурое, строгое, но — какое-то странное, смутное. Неопределенное, несформировавшееся лицо — можно было подумать, что оно плавится, тает. Джин сидела, сжавшись в комок. Смятый, как глина, все более бесформенный с каждой секундой.

Неожиданно из Джин словно что-то ушло, ее руки обвисли, голова упала на грудь. А затем черты бесцветного лица начали быстро изменяться. Волосы, глаза, кожа — все возвращалось к жизни, наполнялось цветом. От восковой бледности не осталось и следа. Не изменялась только ее одежда. Прижав пальцы к губам, девочка подняла на Рика широко раскрытые, непонимающие глаза, несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Ой! — прозвучал негромкий возглас. Ставшие красными губы двигались странно, словно неумело, голос звучал, как скверная звукозапись, — слабо и неровно. Она начала вставать, подергивающимися, угловатыми движениями, плохо справляясь со своим телом. Поднявшись на ноги, она двинулась к Рику — скованно, неловко, словно марионетка на ниточках.

— Рик, — сказала она. — Я поцарапалась о гвоздь или еще обо что.

То, что было миссис Эверетт, зашевелилось. Бесформенное и неопределенное, оно издавало приглушенные звуки и колыхалось, словно студень. Мало-помалу оно обрело упругость и форму.

— Мой палец, — негромко вскрикнул ее голос.

— Мой палец, — эхом откликнулась третья фигура, сидевшая в кресле. Через мгновение все они повторяли эти слова — четыре пальца, засунутые в рот, синхронно двигающиеся губы, голоса, звучащие в унисон.

— Мой палец… Рик, я поцарапалась.

Отражения, отражения отражений, как в поставленных рядом зеркалах, бесконечной чередой уходящие во тьму подобия, подобия слов и движений. И эти подобия — знакомы, верны до мельчайшей детали. Повторенные вокруг него вновь и вновь — в кресле, дважды на диване, рядом — настолько рядом, что он слышал ее дыхание, видел, как дрожат ее губы. — Что это? — спросила Сильвия. Та, которая рядом.

Одна из сидевших на диване Сильвий снова начала шить — она шила аккуратно, методично, не замечая ничего вокруг. Сидящая в кресле Сильвия подняла с пола газету, взяла свою трубку и углубилась в чтение. Еще одна сжалась в комок, взволнованная и напуганная. Когда Рик направился к двери, за ним последовала только одна — та, которая была рядом. Она задыхалась от неуверенности, серые глаза расширились, ноздри нервно подергивались.

— Рик…

Распахнув дверь, Рик вышел на крыльцо, в ночь. На ощупь, механически он спустился по ступенькам и сквозь озера темноты пошел прочь, к дороге. Позади, в желтом прямоугольном свете, остался силуэт Сильвии, молча, обреченно глядящей ему в спину. А за ней, в глубине гостиной, еще три фигуры, абсолютно идентичные, точные подобия друг друга, занимались каждая своим делом.

Найдя машину, он вывел ее на шоссе.

Мимо окон мелькали темные, мрачные дома и деревья. Как далеко это зайдет? Выплескивающиеся волны, убегающие все дальше и дальше, расширяющийся круг нарушенного равновесия.

Рик свернул на главное шоссе, теперь стали попадаться встречные машины. Он пытался заглянуть в них, но машины мелькали слишком быстро. Впереди ехал красный плимут. Плотный мужчина в синем деловом костюме разговаривал с сидящей рядом пассажиркой. Говорили они о чем-то веселом — время от времени из их машины доносились взрывы хохота. Рик догнал плимут и поехал следом за ним, совсем близко. Мужчина сверкал золотыми зубами, улыбался, размахивал пухлыми руками. Девушка — темноволосая и очень хорошенькая. Она улыбнулась мужчине, поправила белые перчатки, пригладила волосы и закрыла окно со своей стороны.

Рик потерял плимут из виду, между ними влез тяжелый дизельный грузовик. Отчаянно крутанув руль, он обогнал грузовик и по другой полосе понесся следом за быстро удалявшейся красной машиной. В конце концов он догнал ее и на мгновение ясно разглядел мужчину и девушку. Девушка напоминала Сильвию. Та же изящная линия миниатюрного подбородка, те же пухлые темные губы, чуть раздвигающиеся, когда она улыбается, те же изящные руки и плечи. Это была Сильвия. Затем плимут свернул с шоссе, и больше машин впереди не было.

Он ехал и ехал сквозь густой ночной мрак. Стрелка индикатора горючего опускалась все ниже и ниже. По бокам шоссе расстилалась мрачная, унылая местность — какие-то поселки, между ними голые, пустынные поля, в тусклом небе висят пристальные неприветливые звезды. Засверкало скопление красных и желтых огней. Перекресток, а на нем автозаправка с яркой неоновой вывеской. Рик промчался мимо.

Около маленькой, об одном насосе, заправочной станции он свернул с бетона шоссе на пропитанную тавотом обочину. Выйдя из машины, он отвинтил крышку бензобака и взялся за шланг. Скрип щебенки под его ногами громко разносился в тишине. Бак был полон уже почти доверху, когда открылась дверь облезлой будки и наружу вышла стройная девушка в белом комбинезоне, синей рубашке и маленькой шапочке, едва заметной в ее каштановых кудрях.

— Добрый вечер, Рик, — сказала она спокойно. Рик вытащил шланг из бака. Через мгновение он уже мчался по шоссе. Закрыт бак или нет? Он не помнил, он гнал машину все быстрее и быстрее. Рик проехал больше сотни миль и уже приближался к границе штата. Теплый, желтый огонек маленького придорожного кафе приветливо светился в промозглом сумраке еле занимающегося утра. Рик сбросил скорость, свернул на обочину, на пустынную стоянку для машин. Густые горячие запахи черного кофе и поджариваемой ветчины, уютная, вселяющая спокойствие картина завтракающих людей. В углу орет музыкальный автомат. Рик тяжело опустился на табуретку и бессмысленно уронил голову в ладони. Костлявый фермер, сидевший рядом, с интересом посмотрел на него и снова уткнулся в газету. В другом углу комнаты — две женщины с хмурыми, жесткими лицами; на мгновение вскинув глаза, они вернулись к своему разговору. Симпатичный парень в джинсах и джинсовой куртке, перед ним фасоль с рисом и большая, тяжелая кружка дымящегося черного кофе.

— Что будем брать? — спросила официантка, бойкая девица с увязанными в тугой узел соломенными волосами и карандашиком, заткнутым за ухо. — Малость перебрали вчера?

Рик заказал овощной суп и кофе. Ел он автоматически, почти не замечая, что делает. Потом вдруг оказалось, что он ест бутерброд с ветчиной и сыром. Разве он заказывал? Музыкальный автомат играл и играл, люди приходили и уходили. Рядом с шоссе, на невысоких пологих холмах раскинулся городок. А вот и утро — в окна кафе сочился солнечный свет, серый, холодный и безжизненный. Рик доел горячий, только что из духовки, яблочный пирог и теперь тупо, отсутствующе вытирал рот бумажной салфеткой.

В кафе царила тишина. За окнами тоже ни звука, везде было какое-то нелегкое спокойствие. Музыкальный автомат смолк, люди, сидящие за стойкой, молчали и не шевелились. Иногда мимо проносился грузовик, мокрый от утренней росы, с плотно закрытыми окнами.

Когда Рик поднял глаза, перед ним стояла Сильвия. Сложив руки на груди, она невидящими глазами смотрела куда-то поверх его плеча. Ярко-желтый карандаш за ухом, каштановые волосы увязаны в тугой узел. За стойкой сидят другие Сильвии, перед ними — тарелки. Одни едят, другие читают газеты. И все — абсолютно одинаковые, если не считать одежды.

Рик не помнил, как добрался до своей машины; через полчаса он пересек границу штата. На покрытых росой крышах и тротуарах проносящихся мимо крохотных незнакомых городков яркими холодными искрами рассыпалось солнце.

И по этим сверкающим утренним улицам двигались они — те из них, которые встали пораньше, чтобы пораньше взяться за работу. По двое, по трое, в напряженной тишине четкий перестук каблуков. Автобусные остановки, здесь они собирались группами побольше. А в домах — сотнями, бессчетными легионами они встают с постели, завтракают, умываются, одеваются… Целый город их готовился к наступающему дню, готовился уйти в обычные свои дела и заботы. Круг расширялся.

Городок остался позади — и тут Рик непроизвольно сбросил скорость, его нога сама ушла с педали. Две знакомые фигуры пересекают поле. С учебниками в руках. Дети спешат в школу. Повторения, отражения, подобия, точные и неизменные копии образца. Вокруг них весело носится собака, не замечая ничего странного, ничем не омрачая своей радости.

Он поехал дальше. Впереди показался город, на фоне неба четко вырисовывались строгие прямоугольники высоких зданий. Улицы делового района кипели шумом и суетой; примерно в центре города он догнал, а затем и пересек границу все расширяющегося круга. Бесчисленные фигуры Сильвии сменились разнообразием. Теперь за окнами машины место серых глаз и каштановых волос заняли непохожие друг на друга мужчины и женщины, взрослые и дети — люди различной внешности, различного возраста. Рик увеличил скорость и помчался к выезду из города, где начинался широкий четырехрядный хайвей.

В конце концов ему пришлось сбавить скорость. Он чувствовал себя совершенно выжатым. После многих часов сидения за рулем все тело дрожало от навалившейся усталости.

На обочине морковно-рыжий парень призывно тычет в небо большим пальцем[7]. Тощая, как жердь, фигура в коричневых брюках и тонком верблюжьем свитере. Рик затормозил и открыл дверцу.

— Прыгай сюда.

— Спасибо, друг. — Парень подбежал, вскочил в уже тронувшуюся с места машину, захлопнул дверцу и блаженно откинулся на спинку сиденья. — А то уже жарковато становилось.

— Далеко едешь? — спросил Рик.

— До самого Чикаго. Конечно же, — смущенно улыбнулся парень, — я совсем не ожидаю, что вы подвезете меня так далеко. Сколько ни провезете — за все спасибо. А куда вы сами едете? — вопросительно посмотрел он на Рика.

— Куда угодно, — ответил Рик. — Если хочешь — поедем в Чикаго.

— Это же двести миль!

— Вот и чудесно, — сказал Рик. Он вывел машину на крайнюю левую полосу и прибавил скорость. — Если хочешь в Нью-Йорк — отвезу в Нью-Йорк.

— Вы не против? — Парень неловко заерзал на сиденье. — Я, конечно, очень благодарен, что вы меня взяли… — Он замялся. — Я хотел сказать, не надо вам из-за меня ехать куда-то в сторону.

Рик сосредоточенно глядел на дорогу, его руки крепко сжимали баранку.

— Только я еду быстро. Я не буду ни тормозить, ни останавливаться.

— Вы поаккуратнее, — нервно предостерег парень. — Не хотелось бы попасть в аварию.

— Беспокоиться буду я.

— Но ведь это опасно. А вдруг что-нибудь случится? Чересчур рискованно.

— Вот тут-то ты и ошибаешься, — мрачно пробормотал Рик, не отрывая глаз от дороги. — Это стоит риска.

— Но если что-нибудь выйдет не так… — Голос неуверенно смолк, а затем продолжил: — Там же можно затеряться. Это так просто. Все так неустойчиво… — Голос дрожал от страха и беспокойства. — Прошу тебя, Рик…

— Откуда ты знаешь мое имя? — рывком повернулся Рик.

Словно лишившись всех костей, тело парня бесформенной грудой навалилось на дверцу машины. Лицо его таяло, плавилось, казалось еще немного — и оно сольется в ровную однородную массу.

— Я хочу вернуться, — говорил он откуда-то изнутри себя, — только я боюсь. Ты его не видел — этот промежуток между мирами. Там нет ничего, кроме энергии, Рик. Давным-давно Он научился ею пользоваться, но теперь никто не знает как.

Голос изменился, теперь он звучал ясно, звонко. Ярко-рыжие волосы стали каштановыми. На Рика испуганно глядели большие серые глаза. Судорожно вцепившись в баранку, он пригнулся вперед, в мозгу осталась одна мысль — только не шевелиться, только не сделать неверного движения. Постепенно напряжение спало, Рик уменьшил скорость и перевел машину в крайний правый ряд.

— Мы останавливаемся? — спросила сидящая рядом с ним фигура; теперь это был голос Сильвии. Подобно новорожденному насекомому, только что появившемуся из личинки и подсыхающему на солнце, фигура твердела, начинала обживать действительность. Сильвия выпрямилась, поглядела в окно. — Где мы? Мы между какими-то городами.

Резко затормозив, Рик перегнулся через нее и рывком распахнул дверь.

— Выходи!

— Как это? — непонимающе посмотрела Сильвия. — В чем дело, Рик? Что-нибудь случилось?

— Выходи!

— Я не понимаю, Рик. — Сильвия развернулась к двери, ее ноги коснулись бетона шоссе. — Что-нибудь с машиной? Я думала, теперь все хорошо.

Осторожно подтолкнув ее, Рик захлопнул дверцу, резко рванул с места в густой — как и всегда по утрам — поток машин. Позади осталась маленькая фигурка, неуверенно поднимавшаяся на ноги, обиженная и потрясенная. Усилием воли он заставил себя отвести взгляд от зеркала заднего обзора и до упора вдавил педаль газа.

Рик включил приемник, но услышал только треск и вой помех. Немного покрутив ручку, он поймал какую-то сильную станцию. Тихий, удивленный голос. Женский голос. Сперва слова были непонятны, но затем, разобрав их и узнав, он в ужасе щелкнул выключателем. Ее голос. Бормочущий просьбы и извинения. Где эта станция? Чикаго. Значит, круг добрался и туда.

Рик поехал медленнее. Спешить нет смысла. Граница обогнала его и движется дальше. Канзасские фермы — покосившиеся магазинчики маленьких городков на берегу Миссисипи — унылые, блеклые улицы промышленных городов Новой Англии — и везде кишат сероглазые женщины с каштановыми волосами.

А потом круг пересечет океан. Вскоре он охватит весь мир. Странно будет выглядеть Африка. Туземные поселки, а в них — белокожие женщины, абсолютно одинаковые, и все они заняты первобытными работами — охотятся, собирают фрукты, растирают в ступках зерно, свежуют дичь. Разжигают костры, плетут грубые ткани, трудолюбиво мастерят острые как бритва ножи.

А Китай… против воли он улыбнулся. Там она будет выглядеть весьма пикантно. В строгом костюме со стоячим воротничком, почти монашеском одеянии молодых коммунистов. Парад, шествующий по центральным улицам Пекина. Шеренга за шеренгой длинноногих, полногрудых девушек с тяжелыми русскими автоматами. А также с лопатами, заступами, кирками. Солдаты в матерчатых ботинках, колонна за колонной. Рабочие, движущиеся почти бегом, с инструментами в руках. А над всеми ними, на высокой разукрашенной трибуне — еще одна неотличимая от остальных фигура, рука, такая знакомая, изящная, поднята в приветствии, нежное, прекрасное лицо застыло тупой деревянной маской. Он свернул на боковую дорогу и уже через пару минут ехал по тому же шоссе назад, ехал медленно, безразлично.

Перекресток. Дорожный полицейский, пробирающийся к нему, петляя среди остановившихся машин. Рик сидел, вцепившись руками в баранку, сидел прямо, как истукан, и тупо ждал.

— Рик, — моляще прошептала она в открытое окно машины. — Ведь теперь все хорошо, правда?

— Конечно, — безразлично ответил он.

Она просунула руку в окно и осторожно потрогала его локоть. Такая знакомая ладонь — тонкие пальцы, красный лак ногтей.

— Я очень хочу быть с тобой. Ведь мы снова вместе? Ведь я вернулась?

— Конечно.

Она грустно покачала головой.

— Я ничего не понимаю. Я думала, теперь опять все в порядке.

Он рванул с места. Перекресток остался позади. Время шло уже к вечеру. Рик совершенно выдохся, его качало от усталости. Механически, не очень понимая, что делает, он ехал в свой город. Она толпилась на улицах, она была вездесуща. Рик подъехал к своему дому и вышел из машины.

В вестибюле стоял дворник; Рик узнал его по грязной тряпке в руке, большой швабре и ведру опилок.

— Рик, — сказала она, — скажи мне, в чем дело? Пожалуйста, скажи. Не глядя, Рик прошел мимо, но она его догнала.

— Я вернулась, Рик. — В голосе ее звучало отчаяние. — Разве ты не понимаешь? Они взяли меня слишком рано, а потом отправили назад. Это была ошибка. И я никогда не буду больше их звать, это все в прошлом. — Она шла за ним по вестибюлю к лестнице. — Я никогда их больше не позову.

Рик начал подниматься по лестнице. Секунду Сильвия стояла в нерешительности, а потом села на нижнюю ступеньку и вся сжалась — крохотная фигурка в грубой рабочей одежде и огромных подкованных ботинках.

Он вошел в свою квартиру. За окном густо-синее небо, крыши соседних домов ослепительно сверкают, словно расплавленные вечерним солнцем.

Его тело нестерпимо ныло. Спотыкаясь, он пробрался в ванную — найти ее было крайне трудно, все вокруг казалось чужим и незнакомым. Он наполнил раковину горячей водой, закатал рукава, вымыл руки и лицо. От воды шел пар. Затем Рик поднял глаза.

И увидел в зеркале заплаканное лицо. Рассмотреть отражение было трудно — оно словно текло, переливалось. Серые глаза блестят ужасом. Мелко дрожащие яркие губы, жилка, отчаянно пульсирующая на горле, мягкие каштановые волосы. Какоето время это лицо обескураженно глядело на себя, а затем стоящая у раковины девушка начала вытираться.

Она повернулась, вышла из ванной и направилась в гостиную, еле передвигая ноги. Постояв некоторое время в недоумении, она упала в кресло и закрыла глаза, чуть живая от усталости и тоски.

— Рик, — прерывающийся голос был полон мольбы и отчаяния. — Помоги мне, пожалуйста. Постарайся. Я ведь вернулась, правда?

В полном замешательстве она несколько раз встряхнула головой.

— Ну, пожалуйста, Рик, я ведь думала, что теперь все в порядке.

1954

Перевод М.Пчелинцев

Фостер, ты мертв!
(Foster, You're Dead)

Уроки, как всегда, тянулись медленно и тоскливо. Майк Фостер закончил плести две корзинки, не пропускающие воду, и сидел неподвижно. Остальные еще работали. За стенами серого школьного здания из железобетона стоял полдень, солнце светило холодным светом. В бодрящем осеннем воздухе холмы отливали зеленым и коричневым. Несколько НАТС лениво кружили над городом.

К парте приблизилась громадная зловещая тень учительницы, миссис Каммигс.

— Фостер, ты что, все сделал?

— Да, мэм, — с готовностью доложил он, подталкивая корзинки вперед. — Я могу идти?

Миссис Каммигс окинула корзинки критическим взглядом.

— А как насчет капканов?

Майк порылся в парте и извлек ловушку для мелких зверьков замысловатой конструкции.

— Все готово, миссис Каммигс. И нож тоже. — Он показал учительнице острый как бритва, сверкающий нож, изготовленный из бензиновой канистры. Она с сомнением взяла нож и с видом знатока провела пальцем по лезвию.

— Не очень-то прочный, — заключила миссис Каммигс. — Ты слишком его заострил. Стоит хоть раз пустить его в дело, кончик отломится. Спустись в центральную лабораторию оружия и погляди, каким должен быть нож. Потом затупи немного свой, чтобы лезвие стало потолще.

— Миссис Каммигс! — взмолился Майк. — А можно завтра? Пожалуйста!

Класс с интересом следил за ними. Майк покраснел: он не любил быть в центре внимания.

Непреклонная учительница изрекла:

— Завтра — земляные работы. У тебя не будет времени поработать с ножом.

— Я успею, — уверенно выпалил мальчик.

— Нет. Копать ты не умеешь, — пожилая дама кинула оценивающий взгляд на худые руки и ноги мальчика. — Я полагаю, что нож лучше закончить сегодня, а весь завтрашний день провести в поле.

— Зачем? — в отчаянии спросил Майк.

— Копать должен уметь каждый, — терпеливо пояснила миссис Каммигс. Со всех сторон захихикали. Враждебный взгляд учительницы заставил детей умолкнуть. — Вы прекрасно знаете, что, когда начнется война, на земле останутся одни развалины. Если хотите выжить — учитесь рыть норы и добывать из-под земли пищу. Как суслики. Все вы должны стать маленькими коричневыми сусликами.

Расстроенный, Майк забрал нож. Миссис Каммигс величаво прошествовала по проходу между партами. На лицах некоторых учеников появились презрительные ухмылки, но сквозь пелену горя мальчик ничего не замечал. Ему незачем учиться копать. Когда начнется бомбежка, его сразу убьют. И не пригодятся прививки, от которых ноют ноги, руки и ягодицы. Никакая смертоносная бацилла ему не страшна, его просто не будет в живых. Если только…

Он вскочил и кинулся за миссис Каммигс, изнемогая от отчаяния:

— Пожалуйста, отпустите меня! Мне очень надо.

Увядшие губы учительницы скривились, однако полные страха глаза мальчика остановили ее.

— В чем дело? Ты болен?

Майк застыл, не находя в себе сил для ответа. Ученики, радуясь неожиданному развлечению, хихикали и перешептывались. Миссис Каммигс сердито постучала ручкой по столу.

— Майк, — ее голос чуточку смягчился, — если у тебя что-то не в порядке, ступай в психоамбулаторию. Мисс Гроувз будет рада тебе помочь.

— Нет, я здоров, — отказался Фостер.

— Что же тогда?

Класс оживился — посыпались ответы, а Майк не мог раскрыть рта от мук унижения.

— Его отец — против Готовности, он — ПГ! У них нет убежища, он не зарегистрирован в Гражданской Обороне и не платит взносы в НАТС! Их семья ничего не делает!

Изумленная, миссис Каммигс уставилась на мальчика, утратившего дар речи.

— У вас нет убежища?!

Он кивнул.

Странное чувство охватило учительницу.

— Но… — она чуть было не произнесла «ты умрешь», но спохватилась. — Куда же вы пойдете?

— Никуда, — прозвучал чей-то торжествующий голос. — Все остальные спустятся вниз, в свои убежища, а он останется здесь. У него даже нет разрешения на школьное убежище!

Миссис Каммигс потрясенно подняла брови. Уж одно она знала точно: каждый ученик имеет доступ в тщательно оборудованные комнаты под зданием школы. Каждый, чьи родители состоят в Гражданской Обороне и платят деньги на вооружение города. Но как же можно выступать против Готовности?..

— Он боится сидеть с нами, — мелодично звенели голоса. — Он боится, что это случится, пока он здесь. Понимаете?

* * *

Засунув руки поглубже в карманы, Майк медленно брел по улице, отшвыривая встречающиеся на тротуаре камешки. Солнце садилось. Транспортные ракеты со вздернутыми вверх носами выгружали усталых людей. Те радовались возвращению домой с завода, расположенного в ста милях западнее городка. На далеких холмах блеснуло: радар медленно вращался в вечерних сумерках. Количество патрулирующих небо НАТС увеличилось — это время считалось наиболее опасным. От визуальных наблюдений толку мало, если ракеты летят с высокой скоростью и низко над землей.

Майк миновал механическую машину новостей. Она что-то взволнованно верещала про войну, смерть, про новое оружие, созданное дома и за границей. Ссутулив плечи, мальчик шагал мимо небольших бетонных убежищ, служивших домами. Они походили друг на друга, как капли воды. В опускавшейся темноте где-то впереди ярко переливались разноцветные блики рекламы — оживленный деловой центр, где сновали люди и машины.

Пройдя половину квартала в неоновом сиянии, мальчик остановился. Справа возвышалось общественное бомбоубежище с тускло поблескивающим металлическим турникетом. Темный вход напоминал туннель. Входная плата — пять долларов. Если он окажется на улице с пятью долларами в кармане — тогда порядок. Во время учебных тревог Майк не раз отсиживался в общественных убежищах. Но если денег не будет? Или он не успеет? Он никак не мог выбросить эти жуткие кошмары из головы. Он стоял, охваченный ужасом, а люди спешили мимо, и рвали воздух пронзительные сирены.

Мальчик добрел до фонтанов света — огромных сверкающих залов корпорации «Дженерал Электроникс». Она занимала два внушительных здания, освещенных со всех сторон. Безбрежное море чистого света и сияния. Он прилип к витрине, в тысячный раз пожирая глазами волшебные очертания Защитника.

В центре просторного зала стояло одно-единственное сооружение. Лучи всех прожекторов сходились на нем. Гигантские надписи расписывали сто одно преимущество модели. Как будто кто-то мог сомневаться!..

Новая модель! Подземное бомбоубежище, не доступное для бомб и радиации. Проверьте его качества:

+ Автоматический спусковой лифт, собствен ный источник питания, гарантирован от аварий.

+ Трехслойный корпус, способный без повреж дений выносить силу тяжести в 5 т.

+ Автоматическая система обогрева и охлажде ния, автономная система очистки воздуха.

+ Трехфазовая система обеззараживания воды и пищи.

+ Четырехкратная гигиеническая обработка ожогов.

+ Полный набор антибиотиков.

+ Удобный график выплат.

Майк долго не отрывал глаз от убежища. Оно представляло собой вместительную цистерну: с одной стороны — шахта спускового лифта, а с другой — запасной выход. Убежище было снабжено всем необходимым — целый мир со своим светом, теплом, воздухом, водой, лекарствами, запасами еды. Горы кассет для видеомагнитофона, горы дискет с играми и развлечениями, мебель, посуда, — в общем, все, что есть в самом обычном доме. Не был забыт ни один предмет. Во время бактериологической атаки или взрыва мощнейшей водородной бомбы семья окажется не только в безопасности, но и в относительном комфорте. Модель стоила сто тысяч долларов. Пока Майк молча разглядывал экспонат, один из продавцов ступил на темный тротуар, направляясь в ближайшее кафе.

— Привет, сынок, — проговорил он, проходя мимо Майка. — Неплохо, а?

— Можно войти? — быстро спросил мальчик. — Спуститься? Хоть на минутку!

Продавец остановился. Он узнал Майка.

— А, это ты. Тот самый мальчишка, который вечно торчит около убежища, — медленно сказал он.

— Я ничего не сломаю — обещаю! Я даже трогать ничего не буду!

Продавцу было никак не больше двадцати пяти. Он стоял в раздумье. Мальчишка, конечно, надоел, но у него есть родители, а это — возможная клиентура. Дела идут неважно. Конец сентября, сезонный спад пока продолжается… Но и распинаться перед сопляком желания нет, позволять всякой мелюзге путаться среди товара.

— Ничего не получится, — заявил продавец. — Лучше присылай сюда отца. Он видел

Защитника?

— Да, — ответил мальчик.

— Так чего же он медлит? — продавец воздел руки к небу. — Мы возьмем старую модель в счет покупки новой. Какая у вас модель?

— Никакой.

— Как это?.. — у продавца отвисла челюсть.

— Отец говорит, что это лишняя трата денег. Людей специально запугивают, чтобы они покупали ненужные вещи. Он говорит…

— Твой отец — против Готовности?

Мальчик с горечью кивнул.

Продавец вздохнул.

— Понятно, парень. Твоей вины здесь нет. — Замявшись, продавец спросил: — А в НАТС он платит?

— Нет.

Продавец ругнулся сквозь зубы. Ишь, захребетник! Все жители города платят тридцать процентов от своих доходов на общую систему защиты. А он — в стороне, хотя ведь защищают и его тоже.

— А твоя мать? Она с ним заодно?

— Она… — Майк запнулся. — Позвольте, я спущусь на секундочку? Только один раз!

— Слушай, парень, это ведь не аттракцион. Незачем туда попусту лезть… А как становятся противниками Готовности? Ну вот твой отец — он что, всегда был против?

— Он говорит: люди покупают столько автомобилей и стиральных машин, сколько им нужно. Но ведь никто не знает, сколько требуется НАТС и бомбоубежищ. Он говорит, что заводы без конца могут делать оружие и противогазы, пока люди боятся, что их убьют. Если человек не желает менять машину каждый год, он ездит на старой. А страх за себя и за детей заставляет каждый год менять убежище.

— Ты веришь ему?

— Мне бы хотелось, чтобы у нас было убежище — вроде этого. Я бы спал только в нем, каждую ночь. Случись чего, а я в убежище!

— Войны может и не быть, — сочувственно сказал продавец.

— Может и не быть. А если будет?

— А ты попроси отца: пусть придет, — предложил продавец, замявшись. — Вдруг мы его уговорим. У нас удобный график выплат. Пусть спросит Билла О'Нила.

Майк Фостер брел прочь по темной вечерней улице. Он знал, что давно должен быть дома, но тело его отяжелело и обмякло, ноги заплетались. Усталость напомнила ему вчерашние слова учителя физкультуры, когда они учились задерживать дыхание (набрав полные легкие воздуха, бежали, кто сколько сможет). У него ничего не вышло: он остановился первым, вытолкнув весь воздух из легких и яростно отдуваясь.

— Фостер! — сердито закричал тренер. — Ты мертв! Понял? Будь вто газовая атака… — он устало покачал головой. — Ступай, тренируйся самостоятельно. Добивайся лучших результатов, если хочешь выжить.

Но Майк не надеялся выжить.

Ступив на крыльцо своего дома, он заметил свет в гостиной. Послышался голос отца, мать что-то ответила из кухни. Закрыв за собой дверь, Майк принялся стягивать пальто.

— Это ты? — спросил отец. Он сидел, развалившись на стуле. На коленях — ворох пленок и бумаг из магазина, где он торговал мебелью.

— Куда ты пропал? Обед полчаса как готов. — Отец снял пиджак и закатал рукава. Руки бледные, тонкие, но мускулистые. Редеющие волосы, темные большие глаза. По лицу разлита привычная усталость.

— Извини, — сказал Майк.

Отец посмотрел на карманные часы — наверное, единственные в городе.

— Чем же ты занимался? — он вгляделся. — Что-нибудь случилось?

— Я ходил в центр, — ответил Майк. И с вызовом добавил: — Смотрел новое убежище.

Отец молча сгреб со стола бумаги и затолкал их в папку. Тонкие губы затвердели, на лбу собрались морщины. Майк, словно не замечая, двинулся к стенному шкафу, повесил пальто на вешалку и повернулся в тот момент, когда мать вкатила в столовую столик с тарелками.

Они ели молча, не глядя друг на друга. Первым не выдержал отец.

— Наверное, такой же хлам, как и предыдущие модели. Чуть больше безделушек и хрома.

— Там есть лифт, гарантированный от поломок. На полпути не застрянешь.

— А через полгода они выбросят новую модель — с фильтром усовершенствованной конструкции. А через полгода — еще.

Майк помалкивал. Все это он уже слышал.

— Давай купим старую модель, — наконец сказал он. — Любую, можно даже подержанную.

— И сколько же просят за эту.

— Всего сто тысяч.

Отец вздохнул.

— Всего…

— У них удобный график выплат!

— Как же иначе? Плати всю оставшуюся жизнь. Проценты, налог, проценты на налог… Гарантия на какой срок?

— Полгода.

— Ну конечно же…

Боб Фостер покраснел. Всю жизнь он по крохам собирал дарованное судьбой: работу, деньги, магазин, должность бухгалтера, потом менеджера и, наконец, владельца.

— Нас запугивают, чтобы мельница вертелась, — в отчаянии выкрикнул он жене и сыну. — Не желают, чтобы начался спад производства. Убежища, система безопасности — становой хребет этой дикой экономики.

— Боб, прекрати. Нет сил терпеть, — раздельно и внятно произнесла Рут Фостер.

Фостер-старший оторопел.

— Рут, ты что? Ты ведь знаешь, у нас ни цента лишнего. В торговле затишье. Налоги…

Тонкое лицо миссис Фостер вспыхнуло.

— Ты должен купить убежище! Я не могу больше ловить на себе эти взгляды. Я не могу слышать фразы, которые бросают — мне вслед. Ты — единственный в этом городе против Готовности. Все, кроме нас, платят за то, что эти штуки кружатся над городом.

— Нет, — ответил Боб Фостер, — я не могу.

— Почему?

— Потому что не могу себе это позволить, — просто ответил он.

Наступило молчание.

— Ты все вложил в магазин, — выговорила Рут в конце концов. — И все равно он прогорает. Ты словно крыса, таскающая в свою нору любой мусор. Никому сейчас не нужна мебель из дерева. Ты — анахронизм, пережиток, диковина. — Она хлопнула по столу, и он подпрыгнул, будто перепуганное животное, торопливо собрал пустые тарелки и тронулся в кухню. Тарелки болтались в посудомоечном отсеке.

Боб Фостер тяжело вздохнул.

— Не будем сейчас об этом. Поговорим попозже, когда успокоимся.

— Всегда «попозже», — с горечью произнесла Рут.

Муж исчез в гостиной. Сгорбленная фигура с реденькими серыми волосами. Лопатки выпирали, как сломанные крылья.

* * *

В гостиной царила тишина. Ну кухне Рут устанавливала программу для плиты на следующий день. Сбросив обувь, Боб Фостер растянулся на диване. Голова его покоилась на подушке, лицо посерело от усталости.

— Тебя можно кое о чем спросить, — произнес Майк, чуточку поколебавшись.

Отец зашевелился и со стоном открыл глаза.

— О чем?

Майк уселся напротив.

— Расскажи мне еще раз, как ты дал Президенту совет.

Фостер-старший приподнялся.

— Я не давал Президенту никаких советов, просто разговаривал с ним.

— Расскажи, а?

— Я ведь рассказывал миллион раз… Ну, хорошо. Ты был совсем маленьким, когда это произошло, — отец постепенно смягчался, углубляясь в прошлое. — Ты едва-едва начал

ходить, я нес тебя на плечах.

— А зачем ему сдался наш город? — с жадным любопытством спросил мальчик. Президент был его кумиром, Майк восхищался им жертвенно и пылко.

— Да просто рекламная поездка по городам страны, внезапно ожесточился отец. Посмотреть, как мы живем. Много ли накупили НАТС, убежищ, бацилл чумы и радаров. Корпорация «Дженерал Электронике» только начала возводить свои громадные выставочные залы — все яркое, блестящее, дорогое. Первые системы защиты для домашнего пользования. — Губы отца скривились. — Удобные графики выплат! Реклама! Плакаты! Прожекторы! Бесплатное пиво и цветы для дам!

Горло Майка сжалось.

— Это был тот самый день, когда мы получили флаг Готовности, — вымолвил он со страстью. — Он приехал, чтобы вручить нам наш флаг. Когда флаг подняли в центре города, все замерли!

— Ну да, вот уж повезло. Немного городов в то время имело свой флаг. Люди покупали £ машины и телевизоры. До них еще не дошло, что хорошие деньки миновали.

— Он приехал сюда, проделав огромный путь! И ты разговаривал с ним!

— Вернее, я сказал ему несколько слов. Все выкрикивали приветствия, флаг взвился к небу, а я сказал ему: «Это все, что вы привезли нам? Полоску зеленой материи?» — Отец затянулся сигаретой. — С тех пор я и стал против Готовности.

— Президент когда-нибудь вернется?

Боб Фостер сел на диване и тускло спросил;

— Сколько стоит эта треклятая штука?

Сердце Майка остановилось.

— Сто тысяч долларов.

— В субботу твоя мать, ты и я вместе пойдем в этот магазин. Скоро начнется сезон. В это время года у меня обычно дела идут неплохо — люди берут деревянную мебель для рождественских подарков. — Он резко встал с дивана. — Мы купим это чудовище. Ты доволен?

Задыхаясь от восторга, Майк сумел только кивнуть.

* * *

Убежище установила проворная бригада рабочих — за дополнительную плату. Двор позади дома был быстро прибран, земля и кустарник водворены на место, а счет деликатно подсунут под входную дверь. Опустевший тягач, доставивший покупку, загромыхал обратно по улице, и в округе все стихло.

Окруженные группой восхищенных соседей, Майк с матерью стояли на заднем крыльце.

— Теперь у вас есть убежище, — произнесла миссис Карлайл. — Самое лучшее.

— Верно, — подтвердила Рут Фостер, купаясь в лучах благожелательности, подкрашенной завистью. Она уже и забыла, когда соседи в последний раз приходили к ним.

— Теперь вам есть, где укрыться, — сказал мистер Дуглас с нижней части улицы. Он полистал инструкцию. — Тут говорится, что вы можете сидеть здесь хоть целый год. — Он уважительно покачал головой. — Моя модель рассчитана на восемь месяцев! Вот я и подумываю, а что если…

— Нам этого вполне хватит, — вмешалась его жена, но в ее голосе слышалась затаенная тоска. — Рут, можно спуститься в убежище?

Майк издал звук, словно его душили, и резко подался вперед. Мать понимающе улыбнулась.

— Сначала туда спустится Майк — честно говоря, все это сделано ради него.

Поеживаясь от пронизывающего сентябрьского ветерка, мужчины и женщины наблюдали, как Майк подошел к убежищу и замер в нескольких шагах от входа.

Осторожно, словно боясь коснуться чего-нибудь, он вошел. Под его тяжестью включился лифт и с чуть слышным шелестом заскользил по угольно-черной шахте и бесшумно остановился.

Мальчик выбрался наружу. Лифт пошел наверх, герметично закупоривая шахту — непроницаемая пробка из стали и пластика. Автоматически зажегся свет. Убежище пока было пустым — мебель установят позже. Пахло лаком и машинным маслом. Внизу монотонно гудели генераторы. Присутствие Майка задействовало системы очистки и дезактивации.

Подтянув колени, мальчик с серьезным видом уселся на пол. Слышно только гудение генераторов. Полная изоляция от внешнего мира. Майк очутился в маленьком замкнутом пространстве. Здесь есть все, что нужно для жизни. Он мог бы остаться здесь навсегда, зачем ему выходить на поверхность? Здесь ни тревог, ни волнений. Лишь покойная песнь генераторов да строгая белизна стен.

Майк издал громкий ликующий крик. Эхо отразилось от стен, оглушило его своими раскатами. Он крепко зажмурил глаза и сжал кулаки. Все его существо словно вибрировало от восторга. Он снова крикнул, позволяя лавине звуков обрушиться на него. Близость стен усиливала голос, делая его взрослым и могущественным.

— Привет, Майк!

— Майк, как дела?

— А можно к тебе сегодня зайти?

Майк был в центре внимания, но сегодня это его почему-то не пугало. Он с безразличным видом шествовал между партами, едва отвечая на приветствия.

После занятий к нему подошла миссис Каммигс.

— Я слышала, твой отец сделал взнос в НАТС?

— Да, миссис Каммигс.

— И ты получил разрешение на наше школьное убежище?

Мальчик с радостью показал ей маленькую синюю, печатку, закрепленную на запястье.

— Я рада за тебя, Майк. Ты теперь — за Готовность. Впрочем, не в этом дело — просто ты стал таким, как все.

На следующий день машины новостей на все лады перемалывали сенсацию — противник приступил к производству кумулятивных пуль.

Боб Фостер стоял посреди гостиной. Худое лицо покраснело от ярости и отчаяния.

— Заговор какой-то, черт побери! — кричал он.

— Успокойся, — раздраженно отозвалась Рут. — Ты, по-моему, думаешь, что весь мир занят только тобой. Оружие совершенствуется: на той неделе это были снежинки, проникающие в корни злаков, теперь вот — кумулятивные пули. Или ты полагаешь, что, стоило тебе купить убежище, как все прекратилось?

Муж и жена с досадой смотрели друг на друга. Боб Фостер спросил:

— Что же мы будем покупать теперь?

Рут направилась в кухню.

— Я слышала, что налаживают выпуск адаптеров. В продажу собираются пустить что-то вроде защитного экрана. Устанавливаешь генераторы по углам убежища — и пули взрываются в воздухе.

— Сколько?

— О цене не говорили.

Майк съежился на диване. Он узнал об этом еще в школе. Ученики выполняли контрольную, определяя, какие из диких ягод ядовитые, а какие съедобные. Неожиданно зазвенел звонок, и объявили общее собрание. Директор сообщил новость про кумулятивные пули, а потом заодно прочитал лекцию о лечении новой мутации тифа.

— Придется купить, — мягко сказала Рут. — Соседи уже размечают площадки для генераторов.

— Покупаю! — объявил Боб Фостер. — Покупаю экран против пуль, покупаю все, что появится в продаже! Если не куплю — погибну! Отличная торговая ловушка. Покупай или помирай — вот новый девиз. Немедленно

ставь новую сверкающую модель «Дженерал электронике»! Иначе тебя прикончат.

— Хватит! — отрезала Рут.

Муж встал из-за стола.

— Хватит так хватит. Пойду покупать.

— Значит, у нас будет экран! Их, кажется, начнут продавать к Рождеству.

— Ах да, к Рождеству. — Странное выражение мелькнуло на лице Боба. — Я куплю эту штуковину на Рождество, как и любой другой лояльный гражданин!

* * *

Майк Фостер продирался сквозь толпу, заполнившую улицу в декабрьских сумерках. Адаптеры сверкали в каждой витрине. Всех форм и размеров, для любого типа убежища. И цена — на любой кошелек. Люди шли взволнованные и веселые — типичная рождественская толпа. Из-за порывов летящего снега воздух казался белым. Машины осторожно лавировали на запруженных улицах. Огни, неоновые экраны, ослепительные витрины магазинов сияли со всех сторон.

Дом Майка был пуст и погружен в молчание. Родители еще не возвратились: дела шли неважно, и мать тоже пошла работать в магазин.

В доме он пробыл недолго. Сердце колотилось от волнения. Майк прошел в заднюю часть дома и вышел на крыльцо. Заставив себя остановиться, повернулся и снова вошел в дом. Лучше, если он перестанет торопить события. Каждый момент ритуала был им отработан до мелочей. Путешествие под землю он превратил в искусство — ни одного лишнего движения. Каждый день после обеда он спускался вниз — под защиту стального безмолвия. Теперь убежище уже не было пустым. Его заполнили ряды пищевых консервов, подушки, книги, видеокассеты, гравюры на стенах, яркие ткани, холсты и краски. Убежище принадлежало ему. Там он лежал, свернувшись калачиком, окруженный всем необходимым.

Мальчик прошел в дом как можно медленнее и принялся рыться среди кассет. Он просидит в убежище до ужина, слушая «Ветер в ивах». Родителям известно, где его искать. После ужина он снова укроется внизу, пока не настанет время ложиться в кровать. Иногда поздно ночью, когда родители засыпали, он тихонько вставал, выходил наружу и спускался в безмолвную глубину убежища. Чтобы укрыться там до утра.

Кассета нашлась. Он поспешил на заднее крыльцо. Небо было тускло-серым, бесформенные черные тучи постепенно съедали его. Двор казался холодным и враждебным. Он неуверенно сошел по ступенькам — и окаменел.

Перед ним зияла пустотой огромная дыра, словно беззубый рот, растянутый в зевке.

Трудно сказать, сколько он простоял так, сжимая в одной руке кассету, а другой вцепившись в перила крыльца.

Наступила ночь. Мертвая дыра растворилась в темноте. Постепенно весь мир погрузился в бездонную черноту. Взошла бледная звезда, в соседних домах загорелись неяркие, равнодушные огоньки. Майк не двигался.

Сзади послышались шаги.

— Майк, извини, что так получилось…

Отчаянным усилием мальчик заставил себя

повернуться.

— Ты рано пришел, — пробормотал он.

— Я хотел быть дома, когда ты вернешься из школы…

— Его забрали.

— Да, — голос отца звучал ровно и безучастно. — Прости, Майк. Я сам попросил их.

— Почему?

— Не в состоянии платить за убежище. А тут еще эти экраны-адаптеры. Я не могу участвовать в этих гонках. — Он смолк, потом сказал с несчастным видом. — Они повели себя чертовски прилично. Вернули половину стоимости.

Майк молчал.

— Постарайся понять, — взмолился отец, — мне пришлось воспользоваться капиталом, который я наскреб для торговых операций. А поступлений нет. Вопрос стоял так: либо убежище, либо магазин. И если расстаться с магазином…

— То у нас ничего не останется.

Отец взял его за руку.

— А убежище все равно пришлось бы вернуть. — Тонкие пальцы отца судорожно сжимались и разжимались. — Мы еще купим убежище, может, не самое большое и дорогое, но купим! Произошла ошибка, я не рассчитал наши силы. Ну а взносы в НАТС я буду делать, и на школьное убежище тоже. Это мы потянем, — заключил он расстроенно.

Майк двинулся прочь.

— Куда ты? — отец бросился вслед. — Вернись! — Боб Фостер сделал решительную попытку схватить мальчика, но в темноте споткнулся и упал, неловко подвернув ногу. Охнув от боли, он привстал, нащупывая, за что бы ухватиться.

Двор был пуст. Сын исчез.

* * *

Билл О'Нил устало посмотрел на настенные часы. Половина десятого. Наконец-то можно закрывать это сверкающее чудовище.

— Слава тебе, Господи, — пробормотал он, придерживая дверь для пожилой дамы с пакетами и свертками. Набрав код на панели, он опустил шторы и закрыл все двери в магазин.

— Ну и народищу! Никогда столько не видел.

— Все ушли? — спросил Эл Коннерс из-за кассы. — Пройдись проверь, вдруг кто застрял.

О'Нил двинулся вдоль прилавков. Вот, наконец, и убежище — его он всегда осматривал последним.

С легким шелестом лифт пошел вниз, и через секунду О'Нил оказался словно в пещере, внутри убежища.

В углу сидел сжавшийся в тугой комок мальчуган. Колени — задраны выше подбородка, тощие руки обхватили лодыжки. Лицо опущено вниз, торчат лишь пряди каштановых волос. Он не шевельнулся даже тогда, когда изумленный продавец приблизился к нему.

— Боже мой! — воскликнул О'Нил. — Тот самый мальчишка!

Майк молчал. Он прижал лоб к коленям, будто пытался спрятаться.

— Какого черта ты тут расселся? — вскричал продавец. Возмущение его росло. — По-моему, твои родители купили убежище. — Тут он вспомнил. — Ах, да, мы ведь забрали его обратно…

Из лифта вышел Эл Коннерс.

— Ты что, застрял? — Тут он увидел мальчика. — А этому что здесь надо?

—Пошли, парень, — мягко произнес О'Нил.

— Пора домой.

Майк не шевельнулся.

— Кажется, придется его тащить на себе, — угрюмо сказал Коннерс. Он снял пальто и кинул на прибор дезактивации. — Хватит, пора отчаливать.

Мальчишка сражался отчаянно, отбиваясь и царапаясь ногтями, кусаясь и колошматя руками куда попало. Они то ли внесли, то ли втащили тело в лифт. Эл Коннерс с угрюмой сноровкой подвел мальчугана к выходу и вышвырнул за дверь.

—Ух, — выдохнул Коннерс, приваливаясь к прилавку. Рукав пальто был оторван, щеки поцарапаны, очки держались на одной дужке, волосы взъерошены.

— Надо бы вызвать полицию. У этого сопляка не все дома.

О'Нил стоял у двери, восстанавливая дыхание. Он заметил, что мальчик уселся на тротуар.

— Он еще тут, — пробормотал продавец.

Прохожие равнодушно толкали паренька.

Он поднялся и исчез в темноте.

— Все, что нам нужно сейчас, — это добрый глоток виски, — сказал Коннерс. — Пошли, у меня есть заначка. Угощаю.

Майк Фостер бесцельно брел по темной улице среди рождественской толпы. Люди толкали его, но он ничего не чувствовал. Кругом огни, смех, автомобильные гудки, музыка. Внутри была пустота, в голове мертво и пусто. Он шел, как автомат, лишенный разума.

В сгустившейся ночной тьме мерцала и мигала кричащая неоновая надпись. Яркая, огромная, цветная:

МИР ЗЕМЛЕ. ДОБРАЯ ВОЛЯ ЛЮДЯМ.

ОБЩЕСТВЕННОЕ УБЕЖИЩЕ: ВХОД — 5 долларов.

1955

Перевод Н.Знаменская

Плата за услуги
(Pay for the Printer)

Пепел, черный, без единого признака жизни пепел по обеим сторонам дороги, а дальше, насколько видит глаз — смутные неровные силуэты, развалины зданий и городов, развалины цивилизации; изъеденная, опустошенная планета руин и обломков. Планета черных крупиц кости и стали, цемента и кирпича, взбитых ветром в бессмысленное месиво.

Аллен Фергессон зевнул, закурил «Лаки Страйк» и сонно откинулся на кожаном сиденье «Бьюика» модели пятьдесят седьмого года.

— Ну до чего же унылый пейзаж, — пожаловался он. — Сплошное однообразие, ничего, кроме покореженного хлама. В тоску вгоняет.

— А ты не смотри, — равнодушно пожала плечами сидящая рядом девушка.

Мощная, сверкающая машина бесшумно скользила по дороге — собственно, по полосе плотно укатанного мусора. Еле прикасаясь пальцами к послушному, с силовой передачей рулю, Фергессон блаженно расслабился под убаюкивающие звуки фортепьянного квинтета Брамса — передача шла из Детройтского поселка. По окнам хлестал пепел — за какие-то несколько миль пути на них успела налипнуть толстая черная пленка. Ничего страшного, у Шарлотты в подвале есть садовый шланг из зеленого пластика, оцинкованное ведро и дюпоновская трубка.

— А кроме того, у тебя полный холодильник отличного скотча, — добавил он вслух. — Насколько я помню. Если только эта шустрая компания не выглотала все подчистую.

Шарлотта пошевелилась и открыла глаза; негромкое урчание мотора, жара в кабине — все это погружало в сон.

— Скотч? — пробормотала девушка — Ну да, у меня есть бутылка «Лорда Калверта».

Выпрямившись, она откинула назад пряди светлых пушистых волос.

— Только он малость скиселенный.

— Сильно скиселенный? — спросил с заднего сиденья напряженный голос; они подобрали на дороге пассажира — костлявого, сухопарого человека с худым лицом, одетого в брюки из грубой серой ткани и такую же рубашку.

— Да примерно как и все остальное. — Шарлотта не слушала музыку, ее глаза рассеянно следили сквозь помутневшее от пепла окно за пробегающими мимо сценами. Словно гнилые зубы торчат на фоне грязно-серого полуденного неба останки какого-то городка. Чудом уцелевшая эмалированная ванна, пара телефонных столбов, кости, какие-то белесые обломки, миля за милей мусора и развалин. Жуть и запустение. А где-то там, в обросших плесенью, похожих на пещеры подвалах — немногие выжившие собаки; жалкие, покрытые струпьями, они тесно жмутся друг к другу, спасаясь от холода. Солнечный свет еле сочится сквозь густую пелену взбитого ветром пепла.

— Вот, поглядите, — не оборачиваясь, бросил Фергессон пассажиру и притормозил: кособокими, неуверенными прыжками дорогу пересекал кролик-мутант. Еще один прыжок, и слепой, до неузнаваемости деформированный зверек врезался в зазубренный обломок бетона, отскочил от него, словно плохо надутый мяч, и упал. Еле живой, он прополз несколько шагов, но тут появился тощий, облезлый пес, тошнотворно хрустнули кости, и все было кончено.

— Уф-ф!

Передернувшись от омерзения, Шарлотта прибавила обогрев машины. Миниатюрная и хрупкая, девушка сидела, поджав под себя стройные ноги; в розовом шерстяном свитере и вышитой юбке она выглядела очень привлекательно.

— Жду не дождусь, когда же будет наш поселок. Здесь нехорошо.

— А они ждут не дождутся получить вот это. — Фергессон стукнул по стоявшему на сиденье стальному ящику; прикоснуться к прочному, надежному металлу было приятно. — Если там у вас действительно настолько худо.

— Уж в этом-то не сомневайся, — кивнула Шарлотта. — Хуже просто некуда. Не знаю даже, поможет ли все это — он ведь, считай, ни на что больше не способен. — На ее лбу появились озабоченные морщинки. — Попробовать, конечно, стоит, но я не очень-то надеюсь.

— Не бойся, — заверил ее Фергессон, — разберемся мы с вашим поселком, наведем порядок.

Голос его звучал легко, почти беззаботно; самое первое сейчас — успокоить девушку. Такая вот паника может выйти из-под контроля — выходила уже, и не раз.

— Но не сразу, не в один момент, — добавил он, искоса взглянув на соседку. — Раньше нужно было сообщить.

— Мы думали, это просто лень, но ведь он и вправду умирает. — В ее голубых глазах мелькнул страх. — От него не получить теперь ничего толкового. Сидит, словно здоровенный ком, — и все. Не разберешь, то ли заболел, то ли вообще умер.

— Просто он очень старый. — Фергессон говорил негромко и вразумительно, словно успокаивал перепуганного ребенка. — Насколько я помню, вашему билтонгу уже сто пятьдесят.

— Но ведь они живут многие столетия, так всегда говорили!

— У них невыносимая нагрузка. — Сидевший сзади пассажир провел кончиком языка по пересохшим губам и напряженно подался вперед; кожа его сжатых в кулаки рук потрескалась, в нее глубоко въелась несмываемая грязь. — Вы забываете про непривычность условий. На Проксиме билтонги работали все вместе, а здесь разбились поодиночке — да и тяготение у нас сильнее.

Шарлотта кивнула, однако убежденности на ее лице не было.

— Господи! — пожаловалась она. — Это ужасно, вы только посмотрите! — После небольших поисков из кармана розового свитера появился круглый предмет размером с десятицентовую монету. — Теперь все, что он печатает, получается вроде этого или еще хуже.

Фергессон взял часы и осмотрел их, краем глаза продолжая следить за дорогой. Непрочный, как пересохший лист, ремешок сразу сломался, оставляя на пальцах хрупкие темные волоконца. Циферблат выглядел как надо, но стрелки не двигались.

— Не идут, — объяснила Шарлотта, забирая часы назад. — Видишь, что там? — Она открыла их и показала Аллену, недовольно поджав ярко-красные губы. — Полчаса в очереди стояла, а в результате — какая-то размазня.

Вместо механизма под крышкой крошечных швейцарских часов была сплавленная неструктурированная стальная масса; никаких отделенных друг от друга шестеренок, пружин, камней — только поблескивающий кисель.

— А с чего он работал? — спросил пассажир. — С оригинала?

— С оттиска, но это был хороший оттиск. Он сам его и делал тридцать пять лет назад, для моей мамы. Можете себе представить, что я почувствовала, когда увидела такое. Я же не могу ими пользоваться. — Шарлотта вернула скиселенные часы в карман свитера. — Я так взбесилась, что… — Она замолчала и выпрямилась. — Ну вот и приехали. Видите красную неоновую вывеску? Там как раз и начинается наш поселок.

Вывеска с надписью

СТАНДАРД СТЕЙШНЗ ИНК.

А под ней, на обочине дороги, безукоризненно чистое сине-красно-белое здание. Безукоризненно? Подъехав к бензоколонке, Фергессон притормозил; и он и его пассажиры напряженно глядели в окна машины, заранее готовя себя к неизбежному потрясению.

— Видите? — высоким, срывающимся голосом спросила Шарлотта.

Бензоколонка буквально рассыпалась, выглядела очень старой — старой и обветшалой. Ее здание покоробилось и просело, словно под тяжестью многих веков; ярко-красная неоновая вывеска неровно мигала, ежесекундно грозя потухнуть совсем. Насосы проржавели и тоже деформировались. Все это сооружение начинало вновь обращаться в пепел, в черные, бесцельно гоняемые ветром пылинки, возвращалось к праху, из которого когда-то восстало.

Глядя на готовую исчезнуть с лица земли бензоколонку, Фергессон ощутил холодное дуновение смерти. В его собственном поселке распада не было — пока. Оттиски, конечно же, изнашивались, но питтсбургский билтонг сразу же их заменял; новые оттиски делались по оригиналам, предметам, сохранившимся с довоенного времени. В этом поселке оттиски, из которых он, собственно, и состоял, не заменялись.

И нет смысла говорить о чьей-то там вине, билтонги ограничены в своих возможностях, как и любые другие существа. Они работали на пределе, а к тому же — в чуждой для себя среде.

Зародилась эта раса, судя по всему, в системе Центавра; привлеченные вспышками водородных бомб, они прилетели в последние дни войны и увидели черный радиоактивный пепел, среди которого жалко копошились, пытаясь сохранить хоть какие остатки разрушенной цивилизации, немногие пережившие катастрофу люди.

Разобравшись в ситуации, на что ушло некоторое время, пришельцы разделились поодиночке и взялись за работу, начали дублировать приносимые людьми вещи; именно таким образом удавалось билтонгам выжить на родной их планете — создав в малопригодном для обитания мире закрытую область с удовлетворительной средой.

У одного из насосов бензоколонки какой-то человек пытался заправить бак своего «Форда» шестьдесят шестого года. Бессильно чертыхаясь, он рванул прогнивший шланг; хлынула тускло-янтарная жидкость, грязная, промасленная щебенка быстро ее впитывала. Корпус этого насоса протекал чуть не в десятке мест; другой, соседний с ним, вдруг покачнулся и прямо на глазах рассыпался грудой мусора.

Шарлотта опустила в машине стекло.

— Шелловская бензозаправка держится лучше, Бен! — крикнула она. — На другом конце поселка.

Плотно сложенный мужчина, побагровевший и мокрый от пота, неуклюже, по-медвежьи подошел к бьюику.

— Черт бы ее! — пробормотал он. — Здесь вообще ни шиша не получается. Подбросьте меня через поселок, наберу там ведро.

Фергессон открыл заднюю дверцу, руки его тряслись.

— У вас тут что, все так?

— Еще хуже. — Бен Унтермейер благодарно опустился на сиденье рядом с прежним пассажиром, и бьюик тронулся с места. — Посмотрите хоть на это.

Бакалейная лавка обрушилась, превратилась в груду искореженной стали и бетона. Витринные окна вылетели, везде разбросаны мешки с товарами. Среди всего этого разгрома бродят люди, охапками подбирают продукты, пытаются разобрать завалы. Лица у всех озлобленные и мрачные.

Улица в жутком состоянии — трещины, глубокие колдобины, рассыпающийся поребрик. Из лопнувшей трубы течет мутная, слизкая вода, лужа все растет и растет. И магазины, и стоящие по обочинам автомобили выглядят грязно, запущенно. На всем отпечаток дряхлости, изношенности. Обувная мастерская заколочена, разбитые окна заткнуты грязными тряпками, с поблекшей вывески шелушится краска. Рядом — грязное кафе, клиентов всего двое — жалкого, несчастного вида люди в перемятых деловых костюмах, они пытаются читать газеты и пьют из потрескавшихся чашек похожий на помои кофе; когда кто-нибудь из них поднимает чашку, капли отвратительной жидкости дробно падают на изъеденную червями стойку.

— Долго так продолжаться не может. — Унтермейер обтер покрытый потом лоб. — Слишком уж быстро все обваливается. Люди даже в кино теперь боятся ходить. Да и чего туда ходить. Пленка все время рвется, а половину времени фильм идет вверх ногами. — Он окинул любопытным взглядом худое, с твердым подбородком лицо молча сидящего соседа. — Моя фамилия Унтермейер.

— Джон Доз. — Они обменялись рукопожатием. Представившись, одетый в серое человек смолк, с того времени, как Фергессон и Шарлотта его подобрали, он не произнес и полусотни слов.

Вытащив из кармана свернутую в трубку газету, Унтермейер бросил ее на переднее сиденье, рядом с Фергессоном.

— Вот, полюбуйтесь, что доставили мне сегодня утром.

Газета представляла собой мешанину бессмысленных слов. Неразборчивый оттиск стертого, поломанного шрифта; бледная, водянистая краска, так и не успевшая высохнуть, наложена неровными полосами. Фергессон бегло пробежал текст, с таким же успехом он мог бы этого и не делать. Путаные статьи, нить повествования вьется бесцельно и никуда не приводит. Крупный шрифт заголовков объявляет какую-то несуразицу.

— Аллен привез нам кое-какие оригиналы, — сказала Шарлотта. — Они здесь, в этом ящике.

— Без толку, — обреченно вздохнул Унтермейер. — За все сегодняшнее утро он ни разу не пошевелился. Я стоял в очереди со своим тостером, хотел его отпечатать. С чем пришел, с тем и ушел. Поехал домой, а тут еще машина начала барахлить — ломается, наверное. Посмотрел под капот, так кто же в них понимает, в этих моторах? Ведь это не наше дело. Потыкал туда, сюда, как-то заставил ее дотащиться до бензоколонки… Проклятый металл настолько ослаб, что пальцем проткнуть можно.

Фергессон остановил бьюик перед большим белым домом, в одной из квартир которого жила Шарлотта. Потребовалось усилие, чтобы узнать это место — за месяц дом разительно изменился. Теперь его окружали деревянные леса, сколоченные грубо и неумело. Около фундамента неуверенно возятся рабочие, здание заметно завалилось набок. По стенам бегут устрашающей ширины трещины, все вокруг усеяно обломками штукатурки. Прилегающий к дому участок тротуара завален мусором и огорожен веревками.

— Сами мы не можем сделать ровно ничего, — яростно посетовал Унтермейер. — Только сидеть и смотреть, как все разваливается. Если он не оживет в самое ближайшее время…

— Все, что он печатал для нас раньше, начинает изнашиваться. — Шарлотта открыла дверцу и выскользнула из машины. — А все, что он печатает теперь, — сплошной кисель. Ну и что же теперь делать? — Она зябко поежилась от промозглого полуденного холода. — Думаю, с нами будет то же самое, что и в Чикагском поселении.

Всех четвертых пробрал леденящий ужас. Чикаго, поселок, которого больше нет! Печатавший для них билтонг состарился и умер. Утратив последние силы, он превратился в безмолвную, неподвижную груду пассивного материала, а все улицы и дома, все вещи, которые он когда-то печатал, постепенно износились и снова стали черным пеплом, прах к праху.

— Он не оставил потомства, — прошептала Шарлотта, ее голос дрожал от страха. — Растратил всего себя на работу, на печатанье, а затем просто взял — и умер.

— Но ведь другие узнали, — хриплым голосом нарушил молчание Фергессон. — Узнали и прислали замену, когда смогли.

— Поздно было, — проворчал Унтермейер. — Поселок уже рассыпался. Только и осталось от него, что пара случайно выживших людей — совершенно голых, умирающих от холода и голода, да собаки, которые на них охотились. Проклятые твари набежали со всех сторон, для них-то там был настоящий пир.

Они стояли на рассыпающемся под ногами тротуаре, тесно сбившись в кучу, полные страха и напряженного ожидания. Ужас отразился даже на худощавом лице Джона Доза, холодный, до костей пробирающий ужас. Фергессону очень захотелось оказаться вдруг десятком миль восточнее, у себя дома Поселок оживленный, процветающий, никакого сравнения с этим. Питтсбургский билтонг молод, в самом расцвете присущих его расе творческих сил.

Здания в Питтсбургском поселке прочные, без единого пятнышка, тротуары безупречно чистые, нога чувствует ровную, крепкую опору. Выставленные в магазинах телевизоры и миксеры, тостеры и автомобили, рояли и одежда, и виски, и замороженные персики — всё идеальные отпечатки оригиналов. Точные, подробные воспроизведения, их не отличишь от настоящих предметов, переживших войну в герметически закупоренных подземных убежищах.

— Если этот поселок рассыплется, — неловко сказал Фергессон, — кто-то из вас сможет переселиться к нам.

— А ваш билтонг сможет печатать больше, чем для сотни людей? — негромко спросил Джон Доз.

— Сейчас сможет. Вы ехали в этой машине, — Фергессон гордо указал на свой бьюик, — и сами видели, как здорово она сделана. Почти не хуже, чем оригинал, их и отличить-то можно, только если поставить рядом и долго сравнивать. Не знаю, — он заранее улыбнулся бородатой шутке, — может, мне оригинал и достался.

— Сейчас еще рано принимать какие-то решения. — Шарлотта взяла с сиденья стальной ящик и направилась к дверям дома. — Какое-то время у нас еще есть. Идемте с нами, Бен. И вы тоже, — кивнула она Дозу, — выпейте по глотку. Он не такой уж и плохой, этот виски, — отдает малость антифризом и надпись на этике не прочитать, но в остальном — не слишком скиселенный.

Но стоило Шарлотте поставить ногу на нижнюю ступеньку, рядом возник один из рабочих.

— Туда нельзя, мисс.

— Но ведь там моя квартира! — Шарлотта яростно рванулась, ее лицо побледнело от ужаса. — И все мои вещи — я же там живу.

— Это здание опасно, — настаивал рабочий — не рабочий, собственно, а один из жителей поселка, разрушающиеся дома охранялись добровольцами. — Вы посмотрите на трещины.

— Вижу их не первую неделю. Идемте, — нетерпеливо повернулась она к Фергессону, а затем легко поднялась по ступенькам и потянулась к входной двери.

Внушительная — стекло и хромированный металл — дверь сорвалась с петель и разлетелась вдребезги; острые как бритва осколки стекла сотнями брызнули во все стороны. Громко вскрикнув, Шарлотта попятилась, и тут же, прямо у нее под ногами, бетонное крыльцо стало рассыпаться; издав звук, похожий на громкий вздох, оно осело кучей белого порошка, бесформенной грудой легких, пересыпающихся пылинок.

Фергессон и рабочие подхватили беспомощную, барахтающуюся девушку, а Унтермейер бросился тем временем во взметнувшуюся облаком бетонную пыль и начал лихорадочно искать стальной ящик; в конце концов он нащупал его и облегченно вытащил на тротуар.

Придерживая Шарлотту, Фергессон и рабочие с трудом пробирались через останки крыльца; Шарлотта пыталась что-то сказать, но не могла, ее лицо судорожно подергивалось.

— Мои вещи! — прошептала она наконец.

— Ты ничего не повредила? — Фергессон неловко отряхивал одежду девушки. — У тебя все цело?

— В порядке я. — Шарлотта вытерла лицо, измазанное белой пылью и кровью. На ее щеке виднелась глубокая царапина, белокурые волосы слиплись плотной массой. Розовый свитер, юбка — вся одежда разодрана, превратилась в грязные тряпки. — Ящик, его вытащили?

— Здесь он, — бесстрастным голосом сказал Джон Доз. За все это время он даже не пошевелился.

Всем телом дрожа от страха и отчаяния, Шарлотта крепко вцепилась в Фергессона, прижалась к нему.

— Посмотри, — прошептала она, показывая испещренные белыми пятнами руки. — Чернеет.

Толстый слой пыли, лежавший на ее руках, начал темнеть. Быстро, прямо у них на глазах пыль стала сперва серой, а затем угольно-черной. Изодранная одежда девушки потускнела, сморщилась, а затем, словно высохшая шелуха, потрескалась, посыпалась на землю.

— В машину ее, — скомандовал Фергессон. — Там есть одеяло, из нашего поселка.

Они с Унтермейером завернули дрожащую девушку в толстое шерстяное полотнище и усадили ее в бьюик. Шарлотта сжалась, в широко раскрытых глазах стоял ужас, ярко-красные капли крови медленно соскальзывали по измазанной черным пеплом щеке то на синюю полоску одеяла, то на желтую…

Фергессон поднес к ее судорожно подергивающимся губам раскуренную сигарету.

— Спасибо, — сказала, а скорее, всхлипнула Шарлотта. Трясущаяся рука с трудом нащупала сигарету. — Что же нам теперь делать, Аллен? Фергессон осторожно стряхнул с белокурых волос девушки почерневшую пыль.

— Сейчас поедем, и я покажу ему привезенные оригиналы. Может, он сумеет что-нибудь сделать. Новые вещи, которые надо печатать, всегда повышают их тонус. Как знать, может, он и оживет немного.

— Ведь он не спит, Аллен. — Голос Шарлотты дрожал от ужаса. — Он умер, я это знаю.

— Жив он еще, — хрипло возразил Унтермейер, однако все они понимали безнадежность положения.

— Он отложил яйца? — негромко поинтересовался Доз.

— Пытался, — выражение лица Шарлотты говорило все и без слов. — Несколько штук проклюнулось, но не выжил ни один. Там есть еще яйца, я видела, но…

Она замолчала. Все всё понимали: отчаянная, напряженная борьба за сохранение человеческой расы сделала билтонгов бесплодными. Мертвые яйца, погибающее потомство…

Фергессон скользнул за руль и резко захлопнул дверцу; она закрылась плохо — покоробился металл, а может — просто какая-нибудь случайность. У него волосы встали дыбом от ужаса. И здесь неидеальный оттиск — при печатании искажен какой-то элемент, крохотный, микроскопически малый, но — искажен. Скиселен даже этот шедевр, этот роскошный сверкающий бьюик. Значит, билтонг их поселка тоже начинает уставать. Рано или поздно то, что произошло с Чикагским поселком, произойдет и со всеми…

Вокруг парка рядами выстроились неподвижные, ни звука не издающие автомобили. Сам парк полон людей, у каждого — вещь, которую нужно отпечатать, отчаянно нужно. Фергессон заглушил двигатель и спрятал ключи в карман.

— А ты выдержишь? — спросил он Шарлотту. — Может, останешься лучше здесь?

— Ничего со мной не случится, — попыталась улыбнуться Шарлотта.

Теперь на ней были брюки и спортивная рубашка, подобранные Фергессоном среди остатков рассыпавшегося магазина одежды. Никаких угрызений совести он не ощущал — товар усеивал всю мостовую; какие-то мужчины и женщины апатично его ворошили, выбирая что-нибудь подходящее. Эти вещи прослужат не больше нескольких дней.

Фергессон не стал торопиться с одеждой для Шарлотты; в одной из дальних кладовых он обнаружил целую кучу крепких, надежных рубашек и брюк, их материал явно не собирался в ближайшее время обратиться в черный порошок. Недавние оттиски? Или — удача почти невероятная, хотя и возможная — оригиналы, с которых владельцы магазина печатали свой товар? Обувной магазин еще функционировал, там Фергессон купил туфли на низком каблуке. Пояс, подобранный среди развалин первого магазина, рассыпался при первой же попытке застегнуть его на Шарлотте, так что теперь она щеголяла в собственном его ремне. Они продвигались к центру парка, впереди — Унтермейер со стальным ящиком, за ним — остальные трое. Вокруг молча стояли мрачные, нахмуренные люди, у всех в руках самые разнообразные вещи — бережно пронесенные через столетия оригиналы либо хорошие, с малыми лишь искажениями оттиски. Смесь страха и надежды превратила лица этих людей в напряженные маски.

— Вон они, — послышался сзади голос чуть отставшего Доза. — Мертвые яйца.

На краю парка под деревьями небольшую круглую площадку устилали тускло-коричневые шарообразные предметы размером с баскетбольный мяч. Все — твердые, закоченевшие. Некоторые из них были разбиты, везде валялись осколки скорлупы.

Унтермейер ударил одно из яиц ногой; хрупкое и пустое, оно развалилось на части.

— Какая-то тварь высосала его начисто, — уверенно сказал он. — Это конец, Фергессон. Думаю, тут собаки поработали, они пролезают сюда ночью и добираются до яиц. А он слишком слаб, чтобы помешать.

Толпа молчала, но от нее исходили почти осязаемые волны слепого, нерассуждающего протеста; чувствовалось, еще немного — и люди взорвутся. С покрасневшими от ярости глазами, мужчины и женщины судорожно сжимали свои вещи; плотно стиснутые в одну сплошную массу, они окружали центр парка нетерпеливым, возмущенным кольцом. Они ждали слишком долго. Они устали ждать.

— А это еще что за хрень? — Унтермейер присел на корточки перед странным, неопределенных очертаний предметом. Его пальцы пробежали по тускло поблескивающему металлу. Очертания совершенно неопределенные, как у оплывшей восковой фигурки. — Понять не могу.

— Газонокосилка с мотором, — угрюмо объяснил стоящий рядом мужчина.

— И когда он ее отпечатал? — поднял голову Фергессон.

— Четыре дня назад. — Мужчина с ненавистью пнул предмет ногой. — Тут даже и не поймешь, что это такое, то ли газонокосилка, то ли что угодно другое. Моя старая износилась. Я выкатил из сейфа принадлежащий поселку оригинал, проторчал целый день в очереди, а в результате — вон что. — Он презрительно сплюнул. — Эта хреновина ни на что не годится, я прямо здесь ее и бросил — чего барахло домой таскать.

— Ну и что же нам теперь делать? — вмешался резкий, пронзительный голос его жены. — Старой пользоваться нельзя, на глазах рассыпается, как и все здесь. Если от новых оттисков нет толку, тогда какого же…

— Заткнись! — рявкнул мужчина; его лицо исказилось яростью, длинные пальцы судорожно сжимали обрезок стальной трубы. — Подождем еще немного. Может, он и очухается.

Словно рябь по воде, по толпе прокатился негромкий шепот вспыхнувшей надежды. Зябко передернув плечами, Шарлотта двинулась дальше.

— Лично я ни в чем его не обвиняю, только… — Она оглянулась на Фергессона и обреченно покачала головой. — Какой от всего этого будет толк? Если он не сможет печатать для нас мало-мальски пристойные копии.

— Он не сможет, — сказал Джон Доз. — Вы посмотрите на него! — Доз замер сам и придержал остальных. — Посмотрите и подумайте — как может он работать лучше.

Билтонг был еще жив. Старый и огромный, он расположился в самом центре парка, словно бугор мутной, пожелтевшей от старости, смолисто-густой протоплазмы. Усохшие, сморщенные псевдоподии черными змейками лежали на коричневой осенней траве. Верхушка этого бугра осела, стала почти плоской — неяркий солнечный свет постепенно выжигал из вен билтонга остатки влаги, и тот, съеживаясь, опадал, словно продырявленный пузырь.

— Господи, — одними губами прошептала Шарлотта. — До чего же жутко он выглядит!

Центральное возвышение билтонга еле заметно вздымалось и опадало — жалкие, бессильные движения, тщетная борьба за ускользающую жизнь. Над умирающим существом висели плотные рои мух, черных, с синим металлическим отливом. И запах, густая невыносимая вонь гниения и распада. Откуда-то снизу сочилась, образовывая лужицу, темная жидкость.

Сквозь мутную желтизну протоплазмы еле проглядывало бьющееся в агонии плотное ядро нервной ткани; в ответ на эти судорожные движения по вялой слизистой плоти расходились волны. Нервные волокна почти на глазах известковались, превращались в цепочки гранул. Дряхлость и распад; И — страдание.

Прямо перед умирающим билтонгом располагалась низкая бетонная платформа с оригиналами, вещами, которые надо скопировать; рядом с ним лежали начатые, но не завершенные оттиски — неровные комки черного пепла, замешанного на влаге его тела, — именно из такого материала и создавались оттиски. Судя по всему, какое-то время назад билтонг прервал работу и втянул внутрь себя немногие все еще функционирующие псевдоподии. Он отдыхал — и пытался не умереть.

— Несчастная тварь! — сказал Фергессон и сам удивился своему голосу. — Ему не продержаться.

— Он сидит вот так уже битых шесть часов, — истерически взвизгнул у него над ухом женский голос. — Сидит как пень, и все тут. Может быть, он хочет, чтобы мы встали на колени и умоляли его?

— Вы не видите, что он умирает? — яростно повернулся к ней Доз. — Оставьте его, ради бога, в покое.

Ропот, прокатившийся по людскому кольцу, не сулил ничего хорошего; на Доза оборачивались, но тот хранил холодное безразличие. Стоявшая рядом с ним Шарлотта закаменела, не могла пошевелиться. Ее глаза побелели от ужаса.

— Ты поосторожнее, — негромко сказал Унтермейер. — Кое-кому из этих ребят вещи нужны буквально позарез. Некоторые пришли сюда за пищей.

Времени на раздумья не оставалось; выхватив из рук Унтермейера стальной ящик, Фергессон торопливо его раскрыл. Затем он нагнулся, вынул из ящика оригиналы и разложил их на траве, у своих ног.

По толпе снова прокатился ропот, но на этот раз — ропот пораженный и благоговейный. Фергессон почувствовал мрачное удовлетворение — поселку недоставало именно этих оригиналов. Здесь имелись только оттиски, и далеко не лучшего качества — оттиски с оттисков, и притом дефектных. Один за другим, он собрал с земли бесценные оригиналы и направился к бетонной платформе. Полные злобы люди преграждали ему путь, но тут же, увидев оригиналы, расступались.

Фергессон положил на платформу серебряную зажигалку «Ронсон». Затем — бинокулярный микроскоп «Бош и Ломб», новенький, в черном кожаном футляре. Звукоснимающую головку для проигрывателя, тоже высококлассную, фирмы «Пикеринг», и чашу из сверкающего стойбеновского хрусталя.

— Отличные оригиналы, — завистливо произнес стоявший неподалеку мужчина. — Где это ты их добыл?

Фергессон не ответил, он не отрывал глаз от умирающего билтонга.

Билтонг не пошевелился, однако было понятно, что он заметил появление новых оригиналов.

Где-то в глубине желтой слизистой массы забегали, стали сплетаться в пучки тугие волокна. Переднее устье вздрогнуло и раскрылось. По всему этому кому волной прокатилась страшная судорога. Затем из отверстия потекла, пузырясь, жидкость. Псевдоподия вздрогнула, доползла по устланной слизью траве до платформы, помедлила в нерешительности, тронула хрустальную чашу.

Затем билтонг собрал кучку черного пепла, смочил ее жидкостью из переднего устья. И вот возник тусклый шар, гротескная пародия на стойбеновскую чашу. Немного поколебавшись, билтонг втянул псевдоподию, чтобы набраться сил. Через какое-то время он сделал еще одну попытку, но вдруг, без всякого предупреждения, все его тело содрогнулось, псевдоподия бессильно упала, помедлила в жалкой нерешительности и наконец уползла, спряталась в массе тела.

— Без толку все, — хрипло сказал Унтермейер. — Не может он ничего, слишком поздно.

Непослушными, оцепеневшими пальцами Фергессон собрал оригиналы и засунул их в стальной ящик.

— Я, пожалуй, ошибся, — пробормотал он, с трудом поднимаясь на ноги. — Надеялся, это поможет. Мне и в голову не приходило, насколько он плох.

Убитая отчаянием, не способная вымолвить ни слова Шарлотта пошла прочь — куда попало, ничего не видя на своем пути. Унтермейер последовал за ней, пробираясь сквозь сбившуюся вокруг платформы толпу разъяренных людей.

— Подождите секунду, — остановил их Доз. — У меня тут есть пара вещей, пусть он на них попробует.

Собравшийся уже уходить Фергессон устало ждал, а Доз сунул руку за пазуху своей грубой серой рубашки, немного там покопался и извлек какой-то предмет, завернутый в клочок старой газеты. Это была чашка, деревянная чашка для питья, грубо обработанная и неправильной формы. Со странной косой усмешкой на лице он присел на корточки и поставил чашку перед билтонгом.

— А какой смысл? — Шарлотта наблюдала за его действиями с легким недоумением. — Ну, скажем, он даже и сделает сейчас оттиск. — Она безразлично потрогала деревяшку носком туфли. — Это же такая простая штука, что ее самому можно скопировать.

Фергессон вздрогнул. Доз поймал его взгляд и несколько мгновений двое мужчин смотрели друг на друга, Доз — с легкой улыбкой, а Фергессон — напряженно замерший, начинающий понимать.

— Верно, — сказал Доз, — я сделал ее сам. Фергессон схватил чашку. Дрожа от возбуждения, он осматривал неказистую посудину снова и снова.

— Чем вы ее сделали? Я ничего не понимаю. И из чего вы ее сделали?

— Мы повалили несколько деревьев. — Доз снял что-то со своего ремня; в слабых лучах солнца тускло блеснул металл. — Вот — только осторожнее, можно порезаться.

Нож, такой же грубый, как и чашка, — кованый, неровный, ручка обмотана проволокой.

— Вы сделали этот нож? — потрясенно спросил Фергессон. — Я не верю. С чего вы начали? Чтобы сделать такую вещь, нужны инструменты. Это парадокс! — Его голос поднялся до истерических нот. — Это просто невозможно! Разочарованная Шарлотта отвернулась, безнадежно махнув рукой.

— Им же ничего не разрежешь. Вот у меня на кухне был целый набор ножей, — добавила она жалким, тоскливым голосом. — Нержавеющие, самая лучшая шведская сталь. А теперь от них остался один черный пепел.

Голова Фергессона разрывалась от миллиона бушующих в ней вопросов.

— Эта чашка, этот нож — вас что там, целая группа? И этот материал, из которого сшита ваша одежда, — вы сами его соткали?

— Идемте, — резко бросил Доз. Прихватив нож и чашку, он быстро двинулся прочь. — Лучше убраться отсюда. Тут, похоже, дело идет к концу.

Люди начали расходиться. Бросив бессмысленное теперь ожидание, они уныло плелись к выходу из парка в надежде подобрать среди обломков рассыпающихся магазинов хоть какую-то пищу. Ожили и медленно, словно в нерешительности, куда-то укатили некоторые из машин, окружавших парк.

Унтермейер нервно провел кончиком языка по своим вялым, отвисшим губам. Толстое, мучнистое лицо пошло от страха пятнами.

— Теперь они сорвутся с цепи, — пробормотал он Фергессону. — Весь наш поселок рушится, через несколько часов не останется ничего. Ни пищи, ни жилья. — Его глаза стрельнули в сторону автомобиля, но тут же утратили блеск, поскучнели.

Такая мысль пришла в голову не одному Унтермейеру. Вокруг массивного, покрытого пылью бьюика постепенно образовалось кольцо мужчин с темными, не предвещающими ничего хорошего лицами. Словно жадные, враждебно настроенные дети они тыкали его со всех сторон, внимательно изучали капот, бамперы, щупали фары и туго накаченные шины. Во многих руках мелькали обрезки труб, камни, куски искореженной арматуры, вырванные из обломков рассыпавшихся зданий.

— Они знают, что машина из другого поселка, — сказал Доз. — И знают, что она поедет обратно.

— Я могу взять тебя в Питтсбургский поселок, — сказал Фергессон Шарлотте. Он направился к автомобилю. — Запишу тебя своей женой. А потом уж решишь, стоит ли доводить оформление бумаг до конца.

— А как же Бен? — еле слышно пробормотала Шарлотта.

— Я не могу записать его второй женой. — Фергессон ускорил шаг. — Отвезти его я могу, но все равно ему не позволят остаться. У них ведь там система квот. Позднее, когда все поймут чрезвычайность ситуации…

— С дороги.

Унтермейер угрожающе надвигался на окруживших машину людей; они неуверенно попятились, немного помедлили, а затем расступились. Унтермейер встал рядом с дверцей, в нем откуда-то появилась быстрота, огромное тело подтянулось, не казалось больше обвисшей тушей. — Проводите ее сюда — и следите в оба, — сказал он Фергессону.

Держа Шарлотту между собой, Фергессон и Доз протиснулись к машине. Фергессон передал толстяку ключи, тот рывком открыл переднюю дверь, втолкнул Шарлотту внутрь и сделал Фергессону знак зайти с другой стороны.

И тут окружавшие их люди ожили.

Ударом огромного кулака Унтермейер отшвырнул лидера в самую гущу следовавшей за ним толпы, а затем нырнул в дверцу, перевалился через Шарлотту и с трудом втиснулся на водительское сиденье. Взвыл, оживая, двигатель; Унтермейер включил самую малую передачу и резко нажал педаль газа. Машина сдвинулась с места. Бешеные, одичавшие люди цеплялись за нее, через открытую дверцу пытались схватить сидящих внутри.

Унтермейер захлопнул и запер дверцу. В последний момент, когда машина уже набрала скорость, Фергессон успел разглядеть взмокшее от пота, искаженное страхом лицо толстяка.

Все старания людей удержаться на гладких, скользких боках машины были тщетны; один за другим они соскальзывали, оставались позади. Какой-то огромный рыжеволосый парень оседлал капот, через вдребезги разбитое лобовое стекло он остервенело тянулся к лицу сидящего за рулем Унтермейера. Унтермейер резко повернул машину; какое-то мгновение рыжеволосый еле держался, но затем руки его соскользнули, и он полетел, так и не проронив ни звука, на мостовую, лицом вниз. Яростно визжа покрышками, машина виляла, наклонялась из стороны в сторону и наконец пропала из виду, заслоненная цепочкой осевших, утративших свои очертания зданий; визг стал тише, а потом и совсем стих. Унтермейер и Шарлотта уехали; скоро они будут в спасительной безопасности Питтсбургского поселка.

На плечо Фергессона, тупо смотревшего вслед исчезавшему бьюику, опустилась тонкая рука Доза.

— Ну что ж, — пробормотал он, стряхивая с себя оцепенение, — была машина и нету. Во всяком случае, слава богу, что Шарлотта отсюда уехала. — Пошли. — В голосе Доза звучала нетерпеливость. — Надеюсь, у вас хорошая обувь — прогулка будет довольно длинная.

— Прогулка? — недоуменно моргнул Фергессон. — А куда?

— До ближайшего из наших лагерей миль тридцать. Думаю, дойдем.

Секунду помедлив, Фергессон догнал двинувшегося прочь Доза.

— Я ходил раньше, сумею и сегодня.

А за их спинами вновь собралась толпа, теперь все внимание переключилось на инертную, неподвижную кучу протоплазмы, на умирающего билтонга. Поднимался негодующий гул; бессилие этих людей, крушение надежд на захват автомобиля мгновенно превратил негромкий сперва гул в визгливую, отвратительную какофонию. Накопленная толпой злоба искала выхода в насилии; словно жидкость, без всяких рассуждений переливающаяся с высокого места в низкое, зловещая, кипящая, утратившая все человеческое, масса накатывалась на бетонную платформу.

Дряхлый, беспомощный, умирающий билтонг осознавал их присутствие, ждал их. Его псевдоподии сплелись в последней, невыносимой работе, в дрожи последнего усилия.

То, что увидел Фергессон, было страшно, чудовищно; волна душного, нестерпимого стыда заставила его забыть обо всем, стальной ящик выпал из бесчувственных, бессильно разжавшихся пальцев и с грохотом ударился о землю. Фергессон нагнулся, тупо, словно по какой-то обязанности подобрал ящик и сжал его, не понимая, что же делать дальше. Ему хотелось убежать, убежать куда попало, куда глаза глядят, оказаться где угодно, только не здесь. В темноте и тишине, среди теней, блуждающих за границей поселка. На мертвой, усыпанной черным пеплом равнине.

В тот момент, когда разъяренная толпа бросилась на него, билтонг пытался отпечатать себе укрытие, защитную стену из пепла.

После двух часов пути Доз остановился и с размаху бросился на все вокруг устилавший пепел.

— Отдохнем немного, — буркнул он. — Приготовим еду, у меня есть кое-какие запасы. Вот как раз и пригодится этот ваш «Ронсон», если только он заправлен. Фергессон вынул зажигалку из ящика и передал ее Дозу. Холодный, полный отвратительных запахов ветер срывал с поверхности земли пепел, взбивал его в страшные, мертвые облака, носил эти облака над бесплодной планетой. Обломками костей торчали неровные, зазубренные стены, остатки каких-то зданий. Здесь и там сквозь пепел пробивались темные, зловещие стебли сорной травы.

— Все это не настолько мертво, как могло бы показаться, — заметил Доз, выбирая из окружавшего их пепла маленькие обломки дерева и клочки бумаги. — Собаки и кролики — это вы знаете. Кроме того, сохранилось довольно много семян растений — только и надо, что полить пепел хорошенько, и они сразу прорастут.

— Полить? Чем? Ведь дождя больше не бывает. Что бы там ни означало это слово в прошлом.

— Нужно копать колодцы. Вода есть, но до нее нужно докопаться. — Доз разжег крохотный костерок — зажигалка оказалась заправленной. Он кинул ее подставившему руки Фергессону и занялся поддержанием огня.

Поймав зажигалку, Фергессон начал рассматривать ее так, словно увидел впервые.

— А вот такую вещь, как вы можете ее сделать?

— А мы и не можем. — Доз вытащил из-за пазухи завернутую в тряпку пищу — сушеное подсоленное мясо и обжаренную кукурузу. — Невозможно начинать с изготовления всяких сложных штук. Начинают с простого, а потом медленно, постепенно — вверх. Здоровый билтонг смог бы печатать с таких оригиналов. Наш, Питтсбургский, изготовил бы великолепный оттиск этой зажигалки.

— Знаю, — кивнул Доз. — Вот это-то как раз нас и задержало. Пришлось ждать, пока у них опустятся руки. А ведь так оно и будет, им придется вернуться в свою систему, оставаться здесь — верная для них смерть.

Рука Фергессона судорожно сжала зажигалку.

— С их уходом уйдет и наша цивилизация.

— Эта зажигалка? — ухмыльнулся Доз. — Если вы про нее — то да, уйдет, во всяком случае — на долгое время. Но вы смотрите на ситуацию не с той стороны. Нам придется перестроиться, выкинуть из головы разную чушь и набраться новых знаний — каждому из нас. Это нелегко, по себе знаю.

— Откуда вы взялись?

— Я — один из переживших чикагский коллапс, — негромко сказал Доз. — После гибели поселка я бродил в одиночку — убивал животных камнями, спал в подвалах, руками и ногами отбивался от собак. Потом набрел на один из лагерей. Они ведь давно уже существуют — вы, друг, не знаете, но Чикаго — не первый погибший поселок.

— И вы печатаете инструменты? Вроде этого ножа?

Доз расхохотался, он смеялся долго и громко.

— Не печатаем, это называется совсем иначе, это называется изготавливать. Мы изготавливаем инструменты, делаем вещи. — Вытащив знакомую деревянную чашку, он поставил ее на покрытую пеплом землю. — Печатать — значит попросту копировать. Не могу объяснить вам, что такое изготавливать, чтобы понять, нужно попробовать самому. Но печатать и изготавливать — две совершенно разные вещи.

Доз выстроил в ряд три предмета. Великолепный стойбеновский хрусталь, собственную свою грубую деревянную чашку и кривой пузырь — дефектный, так и не удавшийся умирающему билтонгу оттиск.

— Вот так было когда-то. — Он указал на стойбеновскую чашу. — Когда-нибудь так будет снова, но для этого нужно идти в нужную сторону — трудным путем, шаг за шагом — и только тогда все вернется.

Доз бережно спрятал хрустальную чашу в стальной ящик.

— Ее надо сохранить — не для копирования, а как образец, как цель, к которой нужно стремиться. Вы, наверное, не совсем понимаете разницу, но ничего, потом поймете.

Он указал на грубую деревянную чашку.

— А вот где мы сейчас. И не смейтесь над ней, не говорите, что это — не цивилизация. Как раз наоборот — она простая, она грубая, но она настоящая. Отсюда мы будем двигаться вверх.

Подняв с земли дефектный оттиск, плод усилий умирающего билтонга, он мгновение помедлил, затем откинул руку назад и отшвырнул уродливый пузырь прочь. Тот ударился о землю, подпрыгнул и разлетелся вдребезги.

— А это — ничто. — Теперь в голосе Доза дрожала ярость. — Лучше уж такая чашка. Эта деревянная чашка ближе к стойбеновскому хрусталю, чем любой оттиск.

— Я вижу, вы очень горды своей деревянной посудиной, — заметил Фергессон.

— Уж не сомневайтесь. — Доз положил чашку в стальной ящик, рядом со стойбеновской. — Когда-нибудь вы и сами это поймете. Потребуется время, но в конце концов — поймете.

Он начал было закрывать ящик, но остановился и тронул пальцем зажигалку.

— Не при нашей жизни, — вздохнул Доз, опуская крышку ящика. — Слишком много промежуточных этапов. — И тут его худое лицо вспыхнуло гордостью, радостным предвкушением. — Но ей же богу, мы к тому идем.

1956

Перевод М.Пчелинцев

Ветеран войны
(War Veteran)

Старик сидел на скамейке под ярким, горячим солнцем и смотрел на гуляющих по парку людей.

Чистый и аккуратный парк, газоны искрятся от водяных брызг, рассыпаемых сотнями блестящих медных поливальных фонтанчиков. Безукоризненно начищенный робот-садовник перекатывается с места на место, вырывает из земли стебельки сорняков, собирает мусор в широкую щель на своей груди. Весело галдят и носятся дети. Сидящие на скамейках парочки держатся за руки, сонно греются на солнце. Тесными группами лениво разгуливают симпатичные армейские ребята; засунув руки в карманы, они с восторгом взирают на бронзовотелых обнаженных девушек, загорающих вокруг плавательного бассейна. Где-то дальше, за пределами парка, ревут машины, возносит к небу сверкающий хрусталь своих шпилей Нью-Йорк.

Старик с натугой прокашлялся и сплюнул в кусты. Яркое солнце раздражало, слишком оно желтое и греет так, что поношенная рваная куртка насквозь промокла от пота. Кроме того, в этом безжалостном свете старик еще острее ощущал свой давно небритый подбородок и стекляшку на месте, где когда-то был левый глаз. И глубокий, безобразный шрам — след ожога, после которого от одной из его щек не осталось почти ничего. Старик раздраженно подергал слуховую петлю, висевшую на серой костлявой шее. Затем он расстегнул куртку и разогнул спину. Одинокий, полный скуки и горечи, он ерзал на матово поблескивающих металлических планках скамейки, крутил головой, пытаясь вызвать в себе интерес к мирной идиллии деревьев, зеленой травы и беззаботно играющих детей.

Скамейку напротив заняли трое молодых солдатиков; совсем незагорелые, с бледными лицами, они начали раскрывать коробки со своими завтраками.

Слабое, отдававшее кислятиной дыхание старика замерло в горле. Изношенное сердце часто, болезненно заколотилось, он снова чувствовал себя живым — впервые за много часов. Кое-как всплыв из глубин своего оцепенения, старик сделал мучительное усилие и сфокусировал на солдатах мутный взгляд. Вынув носовой платок, он промокнул усеянное крупными каплями пота лицо, а затем заговорил:

— Хороший денек.

Глаза солдат рассеянно скользнули по странной фигуре.

— Ага, — сказал один из них.

— Хорошая работа. — Рука старика указала на желтое солнце и силуэт города. — Отлично смотрится.

Солдаты не отвечали; все их внимание было сосредоточено на кусках яблочного пирога и чашках с дымящимся черным кофе.

— Все совсем как настоящее, — заискивающе добавил старик. — А вы, ребята, минеры? — спросил он наобум.

— Нет, — мотнул головой один из молодых парней. — Ракетчики.

— А я служил в истребительных. — Старик покрепче перехватил свою алюминиевую трость. — Еще в прежней флотилии Б-3.

Никто ему не ответил. Солдаты перешептывались, поглядывая в сторону, — их заметили девушки, сидевшие на одной из соседних скамеек.

Старик сунул руку в карман куртки и извлек какой-то серый, грязный пакет. Медленно, дрожащими пальцами развернув рваную бумагу, он так же медленно встал, а затем, пошатываясь и неуверенно переставляя подламывающиеся ноги, пересек посыпанную мелкой щебенкой дорожку.

— Хотите посмотреть? — На его ладони лежал блестящий металлический квадратик. — Я получил его в восемьдесят седьмом. Думаю, вас тогда еще и на свете не было.

В глазах молодых солдат вспыхнуло любопытство.

— Ничего себе, — уважительно присвистнул один из них. — Хрустальный Диск первого класса. Вас наградили такой штукой? — вопросительно поднял он глаза.

Старик гордо хохотнул — правда, этот звук больше походил на хриплый кашель.

— Я служил на «Уайнд Гайанте» под командованием Натана Уэста. Меня ведь вырубили только в самом конце, в последнюю их атаку. А так я все время был там, с нашим истребительным отрядом. Вы, наверное, помните, как мы раскинули сеть на всем протяжении от…

— Вы уж нас извините, — развел руками один из солдат. — Мы такие древности не очень знаем. Нас же, наверное, тогда и на свете не было.

— Что да, то да, — согласился старик. — Шестьдесят с лишним лет прошло. Вы ведь слыхали о майоре Перати? Как он загнал их флот в метеоритное облако, как раз когда они сходились для последнего удара? И как Б-третья месяцами сдерживала их? — Он горько, со злобой выругался. — Мы их не пропускали, и нас становилось все меньше. И вот когда у нас осталась всего пара кораблей, они ударили. Они налетели, как стервятники. И все, что попадалось им на глаза, они…

— Прости, папаша. — Солдаты дружно встали, собрали свои коробки и направились к соседней скамейке. Девушки искоса, застенчиво поглядывали на них и нервно хихикали. — Поговорим как-нибудь в другой раз.

Старик повернул и яростно заковылял к своей скамейке. Злой и разочарованный, он бормотал что-то неразборчивое, сплевывал в искрящиеся капельками влаги кусты и пытался хоть как-то успокоиться. Но яркое солнце раздражало, шум людей и машин доводил до бешенства.

Он снова сидел на скамейке, полуприкрыв глаза, скривив бескровные, иссохшие губы в безнадежной и горькой гримасе. Никто не интересуется дряхлым, полуслепым стариком. Никто не хочет слушать его путаные, бессвязные рассказы о битвах, в которых он участвовал, никому не нужно его мнение об использованной в этих битвах стратегии. Никто уже вроде и не помнил войну, чье яростное, всесжигающее пламя все еще пылало в еле живом мозгу старика. Войну, о которой он страстно хотел говорить, — если только удастся найти слушателя.

Вэйчел Паттерсон резко остановил машину.

— Ну вот, — сказал он через плечо. — Устраивайтесь поудобнее. Здесь нам придется постоять.

До тошноты знакомая сценка. Несколько сотен, а то и тысяча землян в серых шапочках и с того же цвета нарукавными повязками. Плотными потоками они двигаются по улице, горланя лозунги и размахивая огромными, издалека заметными транспарантами:

ПЕРЕГОВОРАМ — НЕТ!

ПРЕДАТЕЛИ БОЛТАЮТ МУЖЧИНЫ ДЕЙСТВУЮТ!

НЕ НАДО НИЧЕГО ИМ РАССКАЗЫВАТЬ ПОКАЖИТЕ ИМ!

СИЛЬНАЯ ЗЕМЛЯ ЛУЧШАЯ ГАРАНТИЯ МИРА!

— Почему мы стоим? В чем дело? — удивленно хмыкнул сидевший сзади Эдвин Ле Марр. Отложив пленки с делами, он близоруко прищурился.

— Опять демонстрация, — устало откинулась на спинку Ивлин Каттер. — Ровно такая же, как и всегда. — Она закурила, всем своим видом выражая отвращение.

Демонстрация была в полном разгаре. Мужчины и женщины, взрослые и школьники, окончившие к этому времени свои уроки, напряженность и возбуждение, горящие ненавистью глаза. У некоторых в руках плакаты и транспаранты, у некоторых — палка, обрезки труб, прочее подручное оружие, вооруженные люди по большей части одеты в нечто вроде полувоенной формы. Прохожие останавливаются на тротуарах, смотрят на колонну, кое-кто к ней присоединяется. Одетые в синее полицейские остановили уличное движение, они стоят с безразличным видом и ждут — не попробует ли кто-либо помешать демонстрантам. Никто, конечно же, и не пытается, дураков нет.

— Но почему Директорат не прекратит такое безобразие? — возмущенно спросил Ле Марр. — Пара бронеколонн покончила бы с этим раз и навсегда.

— Директорат, — холодно засмеялся его сосед Джон В-Стивенс, — финансирует их, организует их, дает им бесплатное время на телевидении. Даже избивает тех людей, которые изъявляют недовольство. Вы посмотрите на этих полицейских — они же прямо горят желанием кого-нибудь избить.

— Паттерсон, неужели это правда? — недоуменно сморгнул Ле Марр.

Теперь искаженные яростью лица были совсем близко, они с обеих сторон обтекали приземистый, сверкающий «Бьюик» выпуска шестьдесят четвертого года. Хромированная приборная доска вздрагивала и слегка дребезжала от тяжелого топота ног по мостовой. Доктор Ле Марр спрятал пленки в металлическую кассету и нервно огляделся по сторонам; втянувший голову в плечи, он очень напоминал перепуганную черепаху.

— А вы-то чего боитесь? — хрипло сказал В-Стивенс. — Вас они пальцем не тронут — ведь вы англичанин. Это мне надо бояться.

— Они свихнулись, — пробормотал Ле Марр. — Все эти идиоты, любители шагать строем и драть глотку.

— Ну зачем же так сразу: «идиоты», — спокойно повернулся к нему Паттерсон. — Они слишком доверчивы, вот и все. Они верят тому, что им говорят, равно как и все мы, остальные. Беда только в том, что им говорят ложь.

Он указал на один из плакатов, огромный стереоскопический портрет, тяжело раскачивавшийся в руках тащивших его людей.

— Обвинять надо его. Это он выдумывает всю эту гору лжи. Это он давит на Директорат, разжигает ненависть и насилие — и имеет для этого достаточно денег.

С портрета смотрело суровое благородное лицо седовласого джентльмена, гладко выбритого и высоколобого. Крепко сложенный человек лет под шестьдесят, чем-то похожий на университетского профессора. Доброжелательные голубые глаза, твердый подбородок — одним словом, весьма впечатляющая фигура достойного и уважаемого человека с высоким общественным положением. А под этим портретом — его личный лозунг, рожденный в момент вдохновения:

ВСЕ КОМПРОМИССЫ — ПРЕДАТЕЛЬСТВО!

— Фрэнсис Ганнет, — пояснил Ле Марру В-Стивенс. — Великолепный образчик человека, не правда ли? Земного человека, — поправил он себя.

— Но ведь у него очень благородное лицо, — запротестовала Ивлин Каттер. — Разве может человек такой интеллигентной внешности иметь что-нибудь общее со всем этим?

В-Стивенс затрясся от смеха, но веселья в его смехе не было.

— Эти изящные, белые, чистые руки гораздо грязнее рук водопроводчиков и плотников, которые орут за окнами нашей машины.

— Но почему…

— Ганнету и его группе принадлежит «Трансплан Индастриз», холдинговая компания, контролирующая чуть не все экспортно-импортные операции внутренних планет. Получив независимость, мы и марсиане неизбежно влезем в его поле деятельности. Появится конкуренция. А так нас ограничивает нечестная, да что там — откровенно жульническая система коммерческого законодательства.

Колонна приблизилась к перекрестку. Плакаты и транспаранты куда-то исчезли, в руках вожаков демонстрации замелькали булыжники и дубинки. Криками и жестами увлекая за собой остальных, эти вожаки мрачно двинулись к небольшому современному зданию, над которым мигала светящаяся надпись: «КОКА-КОЛА».

— Господи, да они же собрались громить отделение «Кока-Кола». — Паттерсон начал открывать дверцу машины.

— Ничего вы тут не сделаете, — остановил его В-Стивенс. — Да и вообще там никого нет. Обычно их предупреждают заранее.

Окна из толстого, прозрачного как хрусталь пластика разлетелись вдребезги, и толпа хлынула в маленькую, подчеркнуто щегольскую контору. Полицейские неторопливо профланировали мимо, зрелище явно им нравилось. Через разбитые окна на тротуар полетели столы, стулья, папки с какими-то документами, видеомониторы, пепельницы и даже веселенькие плакаты с изображением прелестей жизни на других планетах. Взметнулись черные полотнища едкого, копотного дыма — кто-то поджег помещение тепловым излучателем. Теперь участники погрома повалили наружу, счастливые и довольные.

На лицах стоявших вдоль тротуаров людей отражались самые разные чувства. У некоторых — восторг, у других — определенное любопытство, но у большинства — тревога и ужас. Они отворачивались и уходили, а мимо них грубо проталкивались погромщики — возбужденные, с перекошенными лицами, нагруженные добычей.

— Видели? — спросил Паттерсон. — Все это сделали несколько тысяч человек за плату, полученную от Ганнетовского комитета. Впереди шли собственные люди Ганнета, его охранники и штрейкбрехеры, это для них — вроде сверхурочной работы. Они пытаются выдть себя за голос всего человечества, хотя ничем подобным в действительности не являются. Шумное, скандальное меньшинство, маленькая кучка фанатиков.

Группа демонстрантов рассыпалась и быстро таяла. Цель была достигнута — отделение «Кока-Кола» превратилось в черную, дотла выгоревшую коробку, жутко зиявшую пустыми провалами окон, уличное движение было остановлено, чуть не половина Нью-Йорка видела угрожающие кровожадные лозунги, слышала грохот ног по мостовой и полные ненависти крики. Видя, что представление закончилось, зрители тоже начали расходиться по своим конторам и магазинам, возвращаться к повседневным заботам.

И тут погромщики увидели венерианскую девушку, вжавшуюся в закрытый подъезд одного из домов.

Паттерсон бросил машину вперед. Дико скрежеща, чуть не вставая на дыбы, она пересекла улицу, вылетела на тротуар и помчалась вслед за группой побагровевших, бегущих со всех ног бандитов. Первую волну нос машины раскидал по сторонам, словно смятые бумажные игрушки, остальные, отброшенные сверкающим металлическим бортом, повалились бесформенной грудой бессмысленно барахтающихся рук и ног. Венерианская девушка увидела приближающуюся машину — и землян на переднем сиденье. На мгновение она застыла, парализованная ужасом, а затем повернулась и панически бросилась прочь по тротуару, в кипящую массу людей. Перегруппировавшиеся погромщики неслись за ней с дикими воплями:

— Держи утколапую!

— Утколапых на Венеру!

— Земля землянам!

А за всеми этими лозунгами — отвратительный привкус похоти и ненависти, не выраженных, да и не выразимых словами.

Паттерсон подал машину назад и вывернул на мостовую. Непрерывно сигналя, он мчался за девушкой и быстро обогнал погромщиков. В заднее стекло врезался увесистый булыжник, за ним последовал целый град какого-то хлама. Толпа, заполнявшая улицу, безразлично расступалась, освобождая путь машине и погромщикам. В полном отчаянии, задыхаясь и всхлипывая, девушка бежала между стоящими у обочины машинами и группами людей. Ни одна рука не поднялась против нее — но ни один человек не попытался и помочь ей. Отстраненные зрители, наблюдавшие безразличный им спектакль.

— Я поймаю ее, — сказал В-Стивенс. — Обгони ее и тормози, а я за ней сбегаю.

Паттерсон обогнул девушку и резко затормозил. Словно перепуганный заяц, она развернулась и помчалась назад, прямо в руки погромщикам. В одно мгновение распахнув дверцу, В-Стивенс бросился за ней, схватил в охапку и так же бегом вернулся к машине. Ле Марр и Ивлин Каттер втащили их внутрь, Паттерсон резко рванул вперед.

Секунду спустя машина свернула за угол, резко щелкнул рвущийся трос полицейского заграждения, и они оказались на мирной, спокойной улице. Рев людских голосов, топот ног по мостовой быстро стихали, оставались позади.

— Все хорошо, все хорошо, — ласково повторял В-Стивенс. — Мы твои друзья. Посмотри, я ведь тоже утколапый.

Сжавшись в комок, плотно подтянув колени к животу, девушка отодвинулась на самый край сиденья, к дверце. В широко раскрытых зеленых глазах застыл ужас, худое лицо мучительно передергивалось. На вид ей было лет семнадцать. Тонкие пальцы с перепонками между ними судорожно цеплялись за порванный воротник. Левой туфли нет, волосы всклокочены, ссадины на лице кровоточат; из дрожащих губ вылетают какие-то нечленораздельные звуки.

— Ее сердце чуть наружу не выскакивает, — пробормотал Ле Марр, пощупав пульс девушки, а затем вынул из кармана шприц-тюбик и ввел его содержимое в тонкую, мелкой дрожью дрожащую руку.

— Успокоительное, — пояснил он. — Повреждений, собственно, нет никаких — ведь они до нее не добрались.

Все в порядке, — продолжал говорить В-Стивенс. — Мы — врачи из Городской больницы, все, кроме мисс Каттер, которая заведует у нас канцелярией. Доктор Ле Марр — невролог, доктор Паттерсон — специалист по раковым опухолям, а я — хирург, видишь мою руку? — Он провел по лбу девушки пальцем своей хирургической руки.

— И я — венерианин, такой же, как и ты. Мы отвезем тебя в больницу, немного поживешь у нас.

— Вы их видели? — Губы Ле Марра тряслись от возмущения. — Никто ведь и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Стояли и смотрели.

— Трусят, — брезгливо поморщился Паттерсон. — Не хотят нарываться на неприятности.

— Все равно нарвутся, — пожала плечами Ивлин Каттер. — Эти неприятности никого не минуют. Никому не удастся остаться посторонним наблюдателем. Это не футбольный матч.

— Что теперь будет? — впервые заговорила девушка. Голос ее дрожал и срывался.

— Улетайте вы лучше с Земли, — вздохнул В-Стивенс. — Ни один венерианин не будет здесь в безопасности. Возвращайтесь домой и сидите там, пока все это не стихнет.

— А вы думаете — стихнет? — В глазах девушки стояла безнадежность.

— Раньше или позже. — В-Стивенс протянул ей взятую у Ивлин сигарету. — Такое положение не может долго сохраняться. Мы должны получить свободу.

— Спокойнее, спокойнее. — Теперь ровный голос Ивлин звучал угрожающе, ее глаза вспыхнули враждебным блеском. — Мне казалось, вы выше всего этого.

Темно-зеленое лицо В-Стивенса налилось кровью.

— Вы что думаете, я могу так вот стоять в стороне и смотреть, как мой народ оскорбляют и убивают, как нашими интересами пренебрегают, и все это для того, чтобы недопеченные морды вроде Ганнета могли жиреть на крови, выжимаемой из…

— Недопеченные морды? — недоуменно повторил Ле Марр. — Что это такое, Вэйчел?

— Это они землян так называют, — криво усмехнулся Паттерсон. — А вы бы, В-Стивенс, кончали этот треп. Для нас с вами нет и не может быть оппозиции «наш народ — ваш народ». Мы принадлежим к одной и той же расе. Ваши предки — земляне, поселившиеся на Венере в конце двадцатого века.

— Ваши отличия от землян — всего лишь мелкие мутации адаптивного плана, — заверил В-Стивенса Ле Марр. — Мы все еще можем производить совместное потомство, а значит, принадлежим к одному биологическому виду.

— Можем, — саркастически улыбнулась Ивлин Каттер. — Только кому же это вздумается производить потомство от утколапых или от ворон?

Какое-то время все молчали. В машине, приближавшейся к больнице, стало душно от пропитавшей воздух враждебности. Венерианская девушка молча курила, опустив полные ужаса глаза к мелко вибрирующему полу.

У ворот Паттерсон притормозил и показал пропуск. Охранник сделал знак проезжать, и машина снова набрала скорость. Убирая пропуск в карман, Паттерсон наткнулся рукой на какой-то предмет и вдруг вспомнил.

— Вот, почитайте, может, сумеете отвлечься от всех этих неприятностей. — Он кинул утколапому короткий круглый металлический пенал. — Вояки вернули сегодня утром. Говорят, какая-то канцелярская ошибка. Изучите сами, а потом передайте Ивлин; вообщето это по ее части, но я посмотрел и заинтересовался.

Открыв пенал, В-Стивенс занялся его содержимым. Самое обычное прошение о предоставлении места в государственной больнице, помеченное регистрационным номером ветерана войны. Ветхие, покрытые грязью и пропитанные потом пленки, рваные и истертые бумаги. Чем-то заляпанные листики металлической фольги, которые бессчетное число раз складывались и разворачивались, годами лежали в кармане гимнастерки, надетой на чью-то немытую, поросшую неопрятными волосами грудь.

— А это что, так важно? — раздраженно поднял голову В-Стивенс. — Неужели есть смысл вникать во всю эту дурацкую канцелярщину?

Паттерсон завернул на стоянку и заглушил мотор.

— Обратите внимание на номер, которым помечено прошение, — сказал он, открывая дверцу. — Если присмотреться внимательно, не торопясь, обнаруживается нечто до крайности необычное. У просителя имеется ветеранское свидетельство — с регистрационным номером, который до настоящего момента не присвоен еще даже никому из новобранцев, какие там ветераны.

Совершенно ничего не понимающий Ле Марр беспомощно перевел взгляд с Ивлин Каттер на В-Стивенса, но не получил никакого объяснения. Охватывавшая костлявую шею старика С-петля вывела его из беспокойного, волнами накатывавшего оцепенения.

— Дэвид Ангер, — повторил жестяной женский голос. — Вас просят вернуться в больницу. Вам нужно немедленно вернуться в больницу.

Что-то проворчав, старик потряс головой и кое-как пришел в себя. Крепко вцепившись в свою алюминиевую трость, он поднялся с мокрой от пота металлической скамейки и заковылял в направлении спасательной эстакады — так он называл про себя выход из парка. Ведь только-только стал засыпать, отключился от этого слишком яркого солнца, от визгливого смеха детей, ото всех этих молокососов в форме и девиц, и тут обязательно…

На краю парка две неясные тени крадучись пробирались среди кустов. Не веря своим глазам, Дэвид Ангер остановился и начал приглядываться к беззвучно скользящим по тропинке фигурам.

Его поразил звук собственного голоса. Он орал изо всех сил, во все горло; полные ярости и отвращения вопли громким эхом раскатывались по парку, среди мирных кустов и газонов.

— Утколапые! — кричал он, пытаясь бежать следом за ними. — Утколапые и вороны! Помогите! Да помогите же кто-нибудь!

Задыхаясь, хватая воздух ртом, он размахивал тростью и ковылял за этими фигурами — марсианином и венерианином. Появились люди, на лицах большинства из них читалось полное недоумение. Собралась небольшая толпа, все стояли и смотрели, как этот странный, оборванный старик пытается догнать полных ужаса мутантов. Истратив остаток сил он натолкнулся на питьевой фонтанчик и тяжело осел на землю; негромко звякнув, покатилась выскользнувшая из пальцев трость. Его сморщенное лицо приобрело багрово-синий оттенок, чудовищный след ожога еще отчетливее выступил на пятнистой коже. Единственный глаз старика налился кровью, сверкал гневом и ненавистью, на бескровных губах пузырилась слюна. Он жалко размахивал иссохшими, похожими на птичьи лапы руками, указывая на фигуры, скрывающиеся в кедровой роще на противоположном краю парка.

— Остановите их, — бормотал Дэвид Ангер заливая слюной подбородок. — Не дайте им уйти! Да что это с вами такое? У вас что, коленки дрожат? В штаны наложили? Что вы за мужчины!

— Ну чего ты расшумелся, папаша, — добродушно тронул его за плечо какой-то солдат. — Они же никому ничего не делают.

Трость, подобранная Ангером с земли, просвистела в сантиметре от головы солдата.

— Ты — болтун! — хрипло выкрикнул он. — Ну какой из тебя солдат?

Старика прервал приступ тяжелого удушающего кашля, он согнулся пополам, хватая воздух ртом.

— В наше время, — прохрипел он наконец, — мы обливали их ракетным топливом, вздергивали и поджигали. Мы отрубали им ихние вонючие утиные и вороньи лапы. Уж мы-то им показали. Мутантов остановил выросший на их пути полицейский.

— А ну-ка, валите отсюда, — угрожающе приказал он. — Такие твари не имеют права здесь находиться.

Замершие было беглецы торопливо направились к выходу, но полицейскому этого было мало; лениво подняв дубинку, он ударил марсианина поперек глаз. Хрупкий, тонкокостный череп треснул, ослепленный, согнувшийся от страшной боли марсианин покатился в кусты.

— Вот это уже получше.

В задыхающемся голосе Дэвида Ангера появилось нечто вроде удовлетворения.

— Мерзкий, грязный старикашка. — На него смотрело побелевшее от ужаса женское лицо. — Вот из-за таких, как вы, все и происходит.

— А ты кто такая? — взвизгнул Ангер. — Тебе что, вороны нравятся?

Толпа начала расходиться. Тяжело опираясь на трость, Ангер снова заковылял к выходу. С трудом передвигая ноги, он непрерывно бормотал какие-то угрозы и проклятья, отплевывался и сокрушенно тряс головой.

У дверей больницы старик все еще дрожал от ярости и возмущения.

— Чего вам еще? — грубо спросил он, подойдя к стоящему посреди приемного покоя столу. — Не понимаю, что тут у вас происходит. Сперва вы будите меня, как только я первый раз за все это время по-настоящему уснул, а что я вижу потом? Двух утколапых, нагло разгуливающих по парку, прямо среди белого дня, и…

— Вас хочет увидеть доктор Паттерсон, — терпеливо прервала его сестра. — Триста первый кабинет. Проводите мистера Ангера в триста первый, — кивнула она роботу.

Старик мрачно побрел за плавно шагающим роботом.

— А я-то думал, всех вас, жестяных, перебили еще на Европе[8], в восемьдесят восьмом. Ничего не понимаю, — пожаловался он механическому человеку. — Чем занимаются все эти пай-мальчики в военной форме? Шляются, понимаешь, развлекаются себе, хихикают и лапают девок, которым, видно, делать больше нечего, кроме как валяться на траве в чем мать родила. Что-то тут не так. Нужно что-то…

— Сюда, пожалуйста, — сказал робот, открывая дверь триста первого, кабинета.

Цепляясь за свою алюминиевую трость, все еще горя возмущением, старик остановился перед столом врача. Вэйчел Паттерсон слегка привстал и кивнул головой; Дэвида Ангера он видел впервые. Они смотрели друг на друга внимательными, оценивающими глазами — тощий, горбоносый, изуродованный в бою старый солдат и респектабельно одетый врач, темные, начинающие редеть волосы аккуратно причесаны, добродушные глаза прикрыты очками в тяжелой черепаховой оправе. А рядом, с бесстрастным видом посторонней наблюдательницы, — Ивлин Каттер, в ярких губах зажата сигарета, золотистые локоны откинуты назад.

— Я — доктор Паттерсон, а это — мисс Каттер. Садитесь, пожалуйста, мистер Ангер. — Паттерсон задумчиво взял одну из разложенных мятых, грязных пленок, покачал ее на ладони и вернул на место. — Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. С одним из ваших документов возникли некоторые неясности. Скорее всего — обычные канцелярские заморочки, но так или иначе все это вернулось ко мне.

Ангер осторожно присел на край стула.

— Сплошная бюрократия. Я здесь уже целую неделю, и каждый день у них что-нибудь новенькое. Наверное, они считают, что мне следовало лечь на улице и сдохнуть.

— Согласно этим документам, вы здесь уже восемь дней.

— Ну конечно же восемь. Если так сказано в бумажках, значит, так оно и есть. — Голос старика был полон желчного сарказма. — Разве же они могут записать что-нибудь неправильно?

— Вас взяли в больницу как ветерана войны. Все расходы по вашему здесь пребыванию несет Директорат.

— Ну и что? — ощетинился Ангер. — Уж хотя бы лечение я заслужил.

Привстав со стула, он ткнул в сторону Паттерсона корявым пальцем.

— Я в армии с шестнадцати лет. Сражался за Землю и работал на нее всю свою жизнь. И сейчас был бы в армии, не уделай они меня почти насмерть во время этого подлого налета. Счастливо еще отделался. — Он машинально провел рукой по своему страшному шраму. — Вот вы, смотрю, никогда вроде не служили. Странно, что вообще были такие места, где можно было отсидеться. Никогда не думал.

Ивлин Каттер и Паттерсон переглянулись.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросила Ивлин.

— А что, разве в ваших бумажках не написано? — возмущенно прохрипел Ангер. — Восемьдесят девять.

— И в каком году вы родились?

— В две тысячи сто пятьдесят четвертом. Вы что, считать не умеете?

Паттерсон что-то отметил на одном из листков фольги.

— А в каких частях вы служили?

Вот тут-то Ангер вышел из себя окончательно:

— Б-третья, если только вы о такой когда-нибудь слышали. Глядя, как тут у вас поставлено дело, я и сам начинаю уже сомневаться, что когда-нибудь была война.

— Б-третья, — повторил Паттерсон. — И как долго вы там служили?

— Пятьдесят лет. А потом вышел в отставку. Я имею в виду — в первый раз. Мне было тогда шестьдесят шесть. Обычный возраст. Получил пенсию и клочок земли.

— А потом вас снова призвали?

— Ну конечно призвали! Вы что, забыли, как Б-третья вернулась в строй? Все вот такие, как я, старые ребята. PI почти сумели их остановить — тогда, в последний раз. Вы в это время еще в игрушки, наверное, играли, но ведь каждый знает, что мы тогда сделали.

Сунув руку в карман, Ангер вытащил свой Хрустальный Диск первого класса и со стуком опустил его на стол.

— Я получил вот это — как и все оставшиеся в живых. Все десять человек из тридцати тысяч.

Дрожащими, непослушными пальцами он подцепил медаль и зажал ее в ладони.

— Меня тяжело ранило. Видите, какое у меня лицо? Обожгло, когда взорвался крейсер Натана Уэста. А потом два года провалялся в лазарете. Это было, когда они прорвали оборону Земли.

Жалкие старческие руки сжались в кулаки.

— Мы сидели и смотрели, как они превращают Землю в дымящуюся пустыню. Не осталось ничего — только пепел и шлак, миля за милей — одна лишь смерть. Ни городов, ни деревень. Мы сидели и смотрели, а мимо неслись их снаряды с углеродными головками. Ну а потом они покончили с Землей и взялись за нас, сидевших на Луне. И тоже быстро прикончили.

Ивлин Каттер попыталась что-то сказать, но не смогла. Лицо Паттерсона стало белым как мел.

— Продолжайте, — выдавил он с трудом. — Рассказывайте дальше.

— Мы держались там, в глубине, под кратером Коперника, а они долбили нас углеродными снарядами. Мы держались лет пять. А потом они начали высаживаться. Я и все остальные, кто остался жив, ушли на скоростных ударных катерах, организовали пиратские базы в области внешних планет.

Ангер неуютно поерзал на стуле.

— Об этом я не люблю говорить. Поражение, полный конец. Зачем вы меня расспрашиваете? Я строил 3-4-9-5, лучшую из наших баз. Между Ураном и Нептуном. А потом я снова вышел в отставку. А потом пришли эти грязные крысы и лениво, не спеша, разнесли ее в клочья. Пятьдесят тысяч человек. Мужчины, женщины, дети. Вся наша колония.

— А вы спаслись? — прошептала Ивлин Каттер.

— Конечно спасся, разве не видно? Я был в патруле. Я расшиб один из кораблей этих утколапых. Влепил заряд и смотрел, как они дохнут. Я перелетел на 3-6-7-7 и пробыл там несколько лет. Пока и ее не атаковали. Это было в начале этого месяца. Мы дрались до последнего, спиной к стене.

Рот старика мучительно скривился, мелькнули желтые, грязные зубы.

— Тут уж бежать было некуда. Во всяком случае, я таких мест не знал.

Он обвел роскошный кабинет взглядом единственного, налитого кровью глаза.

— Об этом я не знал. Вы, ребята, здорово оборудовали свою базу. Все почти точно так, как было на Земле. Ну — малость ярковато, да и суеты много, на Земле было гораздо спокойнее. Мирно на ней было. Но вот даже запах воздуха — в точности тот самый.

Некоторое время все молчали.

— Так, значит, вы попали сюда после того, как… как эта колония была уничтожена? — хрипло спросил Паттерсон.

— Ну да, — устало пожал плечами Ангер. — Последнее, что я помню, — купол треснул, воздух уходит, и тепло, гравитация. И всюду садятся корабли утколапых и ворон. Вокруг умирают люди. И все, я вырубился. Ну а потом лежу вдруг здесь, на улице, и кто-то помогает мне встать. А потом этот самый жестяной и один из ваших докторов доставили меня в больницу.

Затаивший дыхание Паттерсон с дрожью выпустил из легких воздух.

— Понятно. — Его пальцы бесцельно перекладывали истрепанные, грязные документы. — Ну что ж, ваш рассказ вполне объясняет недоразумение.

— А разве всего этого нет в бумагах? Чего-нибудь не хватает?

— Все ваши документы на месте. Когда вас доставили, пенал висел на запястье.

— Само собой. — Цыплячью грудь Ангера распирало от гордости. — Этому меня научили еще в шестнадцать лет. Даже если ты погиб, трубка должна быть при тебе. Все документы нужно поддерживать в полном порядке.

— Документы в порядке, — глухим голосом согласился Паттерсон. — Вы можете вернуться в свою палату. Или в парк. Куда хотите. — Он сделал знак, и робот бесстрастно проводил иссохшего старика до коридора. Как только дверь за ним закрылась, Ивлин Каттер начала ругаться, ругаться медленно, монотонно и грубо. Бросив окурок на пол, она яростно раздавила его каблуком и нервно, словно запертый зверь, заходила по кабинету.

— Боже милосердный, это во что же такое мы влезли?

Схватив интервид, Паттерсон набрал шифр коммутатора.

— Свяжите меня с Генеральным Штабом. И сейчас же, — бросил он оператору.

— С Луной, сэр?

— Да, — резко кивнул Паттерсон. — С главной лунной базой.

На стене кабинета, вдоль которой продолжала нервно вышагивать Ивлин Каттер, висел календарь с датой: четвертое августа две тысячи сто шестьдесят девятого года.

Если Дэвид Ангер родился в две тысячи сто пятьдесят четвертом, ему сейчас пятнадцать. А он действительно родился в две тысячи сто пятьдесят четвертом. Так значилось в этих истрепанных, пожелтевших, насквозь пропитанных потом документах. В документах, которые он пронес через войну, которая еще не началась.

— Он действительно ветеран, — сказал Паттерсон В-Стивенсу. — Ветеран войны, которая начнется только через месяц. Чего уж удивляться, что айбиэмовские машины выкинули его заявление.

— Это будет война между Землей и двумя колонизованными планетами? — В-Стивенс нервно облизал темно-зеленые губы. — И Земля ее проиграет?

— Ангер прошел всю войну. Он видел ее от начала до самого конца — до полного уничтожения Земли.

Подойдя к окну, Паттерсон пустыми, отсутствующими глазами посмотрел наружу.

— Земля проиграла войну, и земная раса была стерта в порошок, перестала существовать.

Из окна кабинета В-Стивенса открывался прекрасный вид. Паттерсон смотрел на город. Миля за милей зданий — белых, сверкающих в косых лучах заходящего солнца. Одиннадцать миллионов людей. Огромный центр торговли и промышленности, ось, вокруг которой вращается вся система. А дальше, за горизонтом, весь мир с его городами, фермами и дорогами. Три миллиарда мужчин и женщин. Здоровая, процветающая планета, мир, из которого вышли предки этих мутантов, самоуверенных поселенцев Венеры и Марса. Бессчетные грузовые корабли, снующие между Землей и ее колониями, нагруженные рудами, сырьем, товарами. А экспедиционные корабли снуют тем временем вокруг внешних планет, столбят на имя Директории все новые и новые источники сырья.

— Он видел, как все это стало радиоактивной пылью, — сказал, не оборачиваясь, Паттерсон. — Он видел последний штурм, который прорвал оборону Земли. А потом они уничтожили Лунную базу.

— Так вы говорите, вояки уже летят с Луны к нам в гости?

— Я рассказал достаточно, чтобы они задергались. Обычно эту публику не так-то сразу расшевелишь.

— Хотелось бы посмотреть на вашего Ангера, — задумчиво сказал В-Стивенс. — Нельзя ли как-нибудь…

— А вы его уже видели. Ведь как раз вы его и оживили, помните? Когда его подобрали на улице и притащили к нам в больницу.

— О-о, — вскинул голову В-Стивенс, — этот замызганный старик? — В темных глазах венерианина вспыхнуло удивление. — Так, значит, это и есть Ангер… ветеран войны, в которой мы будем воевать друг с другом.

— Войны, которую вы выиграете. Войны, в которой Земля будет разгромлена.

Резко повернувшись, Паттерсон отошел от окна.

— Ангер считает, что здесь у нас не Земля, а искусственная станция, расположенная где-то между Ураном и Нептуном. Реконструкция небольшой части Нью-Йорка, несколько тысяч человек и техника, прикрытые пластиковым куполом. Он даже не представляет себе, что случилось в действительности. Очевидно, каким-то непонятным образом его отбросило назад во временной траектории.

— Наверное, огромное высвобождение энергии… а может быть, и его страстное желание бежать куда-то, спастись. В этом есть что-то такое, — В-Стивенс на секунду смолк, подыскивая слово, — что-то мистическое. И правда, какого черта может это значить? Дьявольский искус? Явление пророка с небес?

Дверь открылась, и в кабинет проскользнула В-Рафия.

— Ой, — воскликнула она, увидев Паттерсона, — я не знала…

— Ничего страшного, — ободряюще кивнул В-Стивенс. — Ты должна помнить Паттерсона, ведь это он сидел за рулем, когда мы тебя поймали.

Сейчас В-Рафия выглядела значительно лучше, чем несколько часов назад. Ссадины исчезли, волосы причесаны, вместо порванной при бегстве одежды — аккуратная юбка и серый пушистый свитер, ярко-зеленая кожа сверкает. Все еще взвинченная и беспокойная, девушка подошла к соплеменнику, словно ища у него поддержки.

— Мне надо остаться здесь, — нерешительно повернулась она к Паттерсону, а затем бросила умоляющий взгляд на В-Стивенса. — Я не могу туда вернуться, по крайней мере — в ближайшее время.

— У нее нет на Земле никого, — объяснил В-Стивенс. — Она прилетела сюда как биохимик второго класса. Работала в вестингаузовских лабораториях, рядом с Чикаго. Прилетела в Нью-Йорк, чтобы походить по магазинам, — и крупно нарвалась.

— Но ведь она может улететь в Денвер, там есть В-поселение.

Лицо венерианина потемнело:

— Вы считаете, что тут и без нее хватает утколапых?

— Ну а что ей здесь делать? Мы же тут не в осаде, ничто не мешает нам входить и выходить. Пошлем ее в Денвер скоростной транспортной ракетой, никому и в голову не придет препятствовать.

— Поговорим об этом потом, — раздраженно бросил В-Стивенс. — Сейчас у нас есть значительно более серьезная тема для беседы. Так вы подвергли экспертизе документы Ангера? Вы вполне уверены, что они настоящие? Лично я склонен поверить в рассказ Ангера, но нужна стопроцентная уверенность.

— Только все это строго конфиденциально, озабоченно сказал Паттерсон, искоса взглянув на В-Рафию. — Никто не должен ничего знать.

— Вы имеете в виду меня? — растерянно спросила В-Рафия. — Тогда мне, наверное, лучше уйти.

— Никуда не уходи, — В-Стивенс крепко схватил ее за руку. — Послушайте, Паттерсон, эту историю все равно нельзя сохранить в секрете. Ангер рассказал ее уже нескольким десяткам людей, он ведь круглый день сидит в парке, на этой самой скамейке, и цепляется со своими баснями к каждому прохожему.

— А что там такое? — заинтересовалась В-Рафия.

— Ничего особенного. — В голосе Паттерсона звучало предостережение, явно адресованное В-Стивенсу.

— Ничего особенного? — эхом отозвался В-Стивенс. — Ничего особенного, просто небольшая такая война, совсем маленькая. — Венерианин говорил возбужденно, на его лице читалось жадное предвкушение. — Делайте ставки прямо сейчас. И не надо рисковать, ставьте на верного победителя. Ведь эта будущая война, если разобраться, уже в прошлом, в истории, как походы Александра Македонского. Разве я не прав? — повернулся он к Паттерсону. — Что вы на это скажете? Я не могу ее остановить — и вы тоже не можете. Верно? Паттерсон медленно кивнул.

— Думаю, вы правы, — сказал он упавшим голосом. И ударил. Изо всех сил.

И только слегка зацепил венерианина — бросившись на пол, тот выхватил из кармана фризер, карманный излучатель холода. Не дожидаясь, пока В-Стивенс прицелится, Паттерсон ногой выбил оружие из его дрожащей руки, а затем наклонился и одним рывком поставил противника на ноги.

— Получилась ошибка, Джон, — сказал он, задыхаясь. — Я не должен был показывать тебе документы Ангера. Нельзя было, чтобы ты все это узнал.

— Правильно, — с трудом прошептал В-Стивенс. Он смотрел на Паттерсона со снисходительной жалостью. — Но теперь я знаю. Мы оба знаем. Вы проиграете эту войну. Даже если вы запечатаете Ангера в сейф и засунете его в центр Земли — все равно уже поздно. Как только я выйду отсюда, «Кока-Кола» все узнает.

— Нью-Йоркское представительство «Кока-Кола» сгорело.

— Ничего, свяжусь с Чикаго. Или с Балтимором. В самом крайнем случае — вернусь на Венеру. Надо ведь разнести добрую весть. Война будет долгой и трудной, но в конце концов мы победим. И ничего вам тут не сделать.

— Но я могу вас убить, — возразил Паттерсон. Его мозг работал с лихорадочной скоростью. Ведь еще не поздно. Если задержать В-Стивенса, а Дэвида Ангера передать военным…

— Я знаю, о чем вы думаете, — прохрипел В-Стивенс. — Если Земля не захочет сражаться, если вы уклонитесь от войны — тогда у вас появится какой-то шанс. — Его губы скривились в дикой, саркастической усмешке. — И вы надеетесь, мы позволим вам избежать войны? Только не теперь. Как там у вас говорят? «Все компромиссы — предательство»? Поздно, слишком поздно.

— Слишком поздно, — сказал Паттерсон, — только в том случае, если вы отсюда выйдете.

Не спуская глаз с В-Стивенса, он нащупал на столе тяжелый стальной брусок, которым придавливали бумаги, — и тут же в его ребра уперся ствол фризера.

— Я не совсем уверена, как стреляют из этой штуки, — медленно сказала В-Рафия, — но здесь только одна кнопка, так что ее я и нажму.

— Верно, — облегченно вздохнул В-Стивенс. — Только не нажимай сразу. Мне бы хотелось с ним немного поговорить. Может быть, прислушается все-таки к голосу разума.

Он вырвался из рук Паттерсона и отошел на несколько шагов, осторожно ощупывая рассеченную губу и сломанные передние зубы.

— Вот ты и доигрался, Вэйчел.

— Это безумие, — резко сказал Паттерсон, глядя на дрожащий в неуверенной руке В-Рафии фризер. — Вы что, думаете, мы будем участвовать в заранее проигранной войне?

— А у вас не будет выбора. — Глаза В-Стивенса горели мстительным восторгом. — Мы заставим вас драться. Когда мы ударим по городам, вам просто некуда будет деться. Вы начнете сопротивляться, это в человеческой природе.

Первый импульс из фризера прошел мимо — Паттерсон отшатнулся в сторону и попытался схватить узкую руку, державшую оружие. Не сумев этого сделать, он упал ничком — и вовремя, луч опять просвистел мимо.

В-Рафия никак не могла направить фризер в сторону поднимающегося с пола врача, она пятилась, широко раскрыв полные ужаса глаза. Выбросив руки вперед, Паттерсон прыгнул на перепуганную девушку. Он увидел, как напрягся ее палец, увидел, как потемнел при включении поля конец ствола. И это было все.

Резко распахнулась дверь, и В-Рафия попала под перекрестный обстрел одетых в синее солдат. Едкий убийственный холод пахнул Паттерсону в лицо, вскинув руки, он снова повалился на пол, а над головой по-змеиному посвистывали смертельные лучи.

Вокруг дрожащего тела В-Рафии вспыхнуло белоснежное облачко абсолютного холода; какую-то долю секунды она еще двигалась, но затем резко замерла, словно пленка ее судьбы остановилась в проекторе. Все цвета жизни сменились одним — мертвенно-белым. Подняв одну руку в тщетной попытке защититься, посреди кабинета В-Стивенса стояла жуткая пародия на человеческую фигуру.

А потом она взорвалась. Превратившаяся в лед вода взломала клетки, превратила их в кристаллическую пыль, разметала по всему кабинету.

Следом за солдатами в комнату опасливо вошел потный, апоплексически побагровевший Фрэнсис Ганнет.

— Это вы, Паттерсон? — Хозяин «Интерплан Индастриз» протянул руку, но Паттерсон сделал вид, что ее не заметил. — Вооруженные силы оповестили меня в обычном порядке. Где этот старик?

— Да где-то здесь, — пробормотал Паттерсон. — Под охраной. — Он повернулся к В-Стивенсу и на какое-то мгновение их глаза встретились. — Вот видите? — хрипло сказал он. — Видите, что получается? Вы этого хотели?

— Извините, мистер Паттерсон, — нетерпеливо оборвал его Фрэнсис Ганнет, — у меня не так много времени, чтобы им разбрасываться. Если верить вашему рассказу, тут что-то действительно серьезное.

— Да уж, — спокойно сказал В-Стивенс, вытирая носовым платком струйку крови, сочившуюся из разбитой губы. — Вполне стоит полета с Луны на Землю. Можете не сомневаться — уж я-то знаю.

По правую руку Ганнета сидел высокий белокурый лейтенант. В изумлении, с благоговейным ужасом на привлекательном, совсем еще молодом лице он смотрел, как из заполняющей экран серой мглы проступают очертания боевого корабля. Корабль был в страшном виде — один из реакторов разбит вдребезги, передние башни смяты, длинная пробоина вспарывает корпус.

— Боже милосердный, — еле слышно произнес лейтенант Натан Уэст. — Ведь это же «Уайнд Гайант». Наш самый большой корабль. Вы только посмотрите — он выведен из строя. Полностью.

— Это — ваш корабль, — сказал Паттерсон. — Вы будете командовать «Уайнд Гайантом» в восемьдесят седьмом, когда его уничтожат объединенные силы Марса и Венеры. Дэвид Ангер будет служить под вашим командованием. Вас убьют, но Ангеру удастся спастись. Немногие уцелевшие члены команды будут бессильно наблюдать с Луны, как углеродные снаряды с Марса и Венеры методично, не торопясь уничтожают Землю.

Теперь на экране виднелись маленькие светлые силуэты; они крутились, перепрыгивали с места на место, словно рыбки в грязном аквариуме. Неожиданно в самой их гуще вспух чудовищный водоворот, энергетический вихрь, хлеставший корабли мощными ударами. Немного помедлив, серебристые земные корабли сломали строй и бросились врассыпную. Сквозь образовавшийся широкий проход проскочили угольно-черные марсианские корабли, а корабли Венеры, ждавшие этого момента, ударили по Земле с фланга. Два флота противников зажали земные корабли в стальные клещи — и раздавили. В разных местах экрана появлялись и тут же исчезали яркие вспышки — недавно грозные, корабли один за другим прекращали свое существование. А вдалеке медленно и величественно вращался огромный сине-зеленый шар. Земля.

На ней уже виднелись страшные, уродливые оспины — некоторые из вражеских снарядов сумели прорваться сквозь оборонительную сеть.

Ле Марр щелкнул тумблером, и экран потух.

— Здесь запись кончается. Все, что мы можем получить, — это такие вот визуальные фрагменты, краткие эпизоды, которые особенно сильно запечатлелись в его мозгу. Непрерывную последовательность снять невозможно. Следующая сцена происходит через много лет, на одной из искусственных станций.

Вспыхнул свет, зрители начали подниматься, разминать занемевшие ноги. Сейчас мертвенно-серое тестообразное лицо Ганнета вполне оправдывало кличку «недопеченный», данную мутантами с Венеры и Марса жителям Земли.

— Доктор Ле Марр, я хотел бы еще раз посмотреть эти кадры. Которые про Землю. — Он замялся, а потом безнадежно махнул рукой. — Ну, вы знаете, про какие я говорю.

Свет потух, экран снова ожил. На этот раз на нем была одна только Земля, быстро уменьшающийся в размерах шар, оставшийся за кормой скоростного катера, на котором Дэвид Ангер мчался к внешним планетам. Ангер до последней минуты смотрел на этот родной, уничтожаемый войной мир.

Земля была мертва. Из группы глядевших на экран офицеров раздались непроизвольные возгласы ужаса. Ничего живого. Никакого движения. Только мертвые облака радиоактивного пепла, бессмысленно вспухающие над изрытой гигантскими воронками поверхностью. То, что было живой планетой, домом трех миллиардов людей, превратилось в прах, в дотла выгоревшую головешку. Не осталось ничего, кроме мусора, обломков, уносимых в безжизненные моря беспрестанно завывающим ветром.

— Думаю, какая-нибудь растительная жизнь все же уцелеет, — хрипло сказала Ивлин Каттер, когда экран померк и в комнате снова зажегся свет. Судорожно передернувшись, она отвернулась.

— Сорняки какие-нибудь, — предположил Ле Марр. — Темные сухие сорняки, пробивающиеся сквозь корку шлака. Возможно, и кое-что из насекомых, но это — позднее. Ну и, конечно же, бактерии. Думаю, со временем бактерии превратят этот пепел во вполне приличную почву. И там будет идти дождь — безостановочно, сотни миллионов лет.

— Давайте посмотрим правде в глаза, — сказал Ганнет. — Утколапые и вороны обязательно ее колонизируют. Они будут жить здесь, на Земле, а мы все сдохнем.

— Будут спать в наших постельках? — невинно поинтересовался Ле Марр. — Пользоваться нашими ванными и сидеть в наших гостиных?

— Не понимаю, что вы там говорите, — раздраженно отмахнулся Ганнет. — Вы уверены, что это не известно никому, кроме здесь присутствующих? — спросил он у Паттерсона.

— Знает В-Стивенс, — загнул палец Паттерсон, — но его заперли в психиатрическом отделении. Знала В-Рафия. Ее убили.

— Можно нам с ним поговорить? — подошел к Паттерсону лейтенант Уэст.

— Да, правда, а где же Ангер? — вскинулся Ганнет. — Мои люди горят желанием встретиться с ним.

— Вам и без того известны все основные факты, — ответил Паттерсон. — Вы знаете, чем кончится война. Вы знаете, что произойдет с Землей.

— Ну и что же вы предлагаете? — настороженно спросил Ганнет.

— Избежать войны.

— Но ведь нельзя же изменить историю, — пожал жирными плечами Ганнет. — А это — будущая история. У нас нет иного выхода — значит, будем драться.

— Во всяком случае, — ледяным голосом вставила Ивлин Каттер, — мы прихватим с собой на тот свет очень многих из них.

— О чем это вы? — возмутился Ле Марр. — Вы работаете в больнице — и ведете такие разговоры?

— А вы видели, что они сделали с Землей? — В глазах женщины сверкало холодное бешенство. — Видели, как они разнесли нас в клочья?

— Но мы должны быть выше этого, — горячо возразил Ле Марр. — Если мы позволим вовлечь себя во всю эту ненависть и насилие… Почему вы заперли В-Стивенса? — повернулся он к Паттерсону. — Он сошел с ума ничуть не больше, чем эта женщина.

— Согласен, — кивнул головой Паттерсон. — Только она — наша сумасшедшая. Таких сумасшедших не принято сажать под замок.

— Вы что, тоже собрались сражаться? — отшатнулся Ле Марр. — Вместе с Ганнетом и его солдатней?

— Я собираюсь сделать так, чтобы этой войны не было, — спокойно, без всякого выражения ответил Паттерсон.

— А это возможно? — В блеклых голубоватых глазах Ганнета вспыхнул и тут же потух жадный огонек.

— Думаю, возможно. А почему, собственно, нет? Возвращение Ангера вносит в картину новый элемент.

— Если будущее действительно можно изменять, — задумчиво сказал Ганнет, — то вариантов его, скорее всего, много — и самых различных. Если существуют два варианта будущего — почему их не может быть бесконечное количество? И каждое будущее ответвляется в какой-то определенной точке. — Глаза его сузились, лицо закаменело. — Вот тут-то нам и пригодится все, что Ангер помнит о сражениях.

— Давайте я поговорю с этим стариком, — возбужденно прервал Ганнета лейтенант Уэст. — Может быть, нам удастся получить достаточно ясное представление о военной стратегии утколапых. Ведь он, скорее всего, тысячи раз прогонял эти сражения в своем мозгу.

— Он вас узнает, — возразил Ганнет. — Не забывайте, он служил под вашим командованием.

Паттерсон надолго задумался.

— Сомневаюсь, чтобы Ангер вас узнал, — сказал он наконец. — Ведь вы гораздо его старше.

— Что вы хотите сказать? — недоуменно моргнул Уэст. — Он — совсем дряхлый старик, а мне и тридцать-то не скоро будет.

— Дэвиду Ангеру пятнадцать лет, — объяснил Паттерсон. — В данный момент вы чуть не вдвое его старше. Вы уже офицер, сотрудник Лунного генерального штаба, а мальчик Дэви даже не состоит на военной службе. Когда начнется война, он запишется в добровольцы, рядовым солдатиком без опыта и подготовки. Когда вы будете стариком, командиром крейсера «Уайнд Гайант», под вашим началом будет служить никому не известный Дэвид Ангер, один из номеров орудийного расчета одной из башен. Вы даже имя такое вряд ли когда услышите.

— Так Ангер уже жив? — озабоченно спросил Ганнет.

— Ангер где-то неподалеку, в ожидании своего выхода на сцену, — Паттерсон сделал мысленную заметку подумать об этом обстоятельстве попозже; тут могут возникнуть интересные варианты. — Так что вряд ли он вас узнает. Вполне возможно, он никогда и не видел капитана Уэста. «Уайнд Гайант» — корабль очень немаленький.

Уэст не заставил себя долго уговаривать.

— И направьте на меня всю эту подсматривающую-подслушивающую аппаратуру, чтобы командование получило полную картину откровений Ангера.

Под ярким, веселым утренним солнцем сидевший на своей излюбленной скамейке Дэвид Ангер выглядел особенно хмуро и уныло; крепко сжав узловатыми пальцами трость, он провожал прохожих тусклым, безрадостным взглядом единственного своего глаза.

Чуть правее скамейки робот-садовник раз за разом обрабатывал одну и ту же полоску газона; его металлические линзы ни на секунду не оставляли иссохшую, скрюченную фигуру старика. А по усыпанной щебенкой дорожке без всякого видимого дела прогуливалась группа мужчин; время от времени они произносили какие-нибудь случайные фразы в направлении щедро расставленных по парку подслушивающих устройств — проверяли связь. Молодая женщина, загоравшая, обнажив грудь, около плавательного бассейна, еле заметно кивнула двум солдатам, слонявшимся в окрестностях все той же скамейки.

Этим утром здесь было около сотни людей, каждый из них — составная часть системы наблюдения, окружавшей полусонного, злого и обиженного старика.

— Ну — все в порядке, — сказал Паттерсон. Его машина стояла на краю парка. — Только не забывайте — Ангеру нельзя слишком волноваться. В первый раз его оживил В-Стивенс; если сердце старика снова откажет, помощи искать будет не у кого.

Лейтенант кивнул, поправил безукоризненно отутюженный синий китель и вышел на тротуар. Слегка сдвинув каску на затылок, он быстрым, уверенным шагом двинулся к центру парка. При его приближении гулявшие по дорожкам люди начали расходиться, один за другим они занимали позиции на газонах, на скамейках, вокруг плавательного бассейна. Лейтенант Уэст задержался у питьевого фонтанчика; управляемая автоматом струйка ледяной воды сама нашла подставленный рот. Напившись, он медленно отошел, затем поставил ногу в черном блестящем сапоге на скамейку и несколько секунд рассеянно наблюдал, как симпатичная девушка неторопливо снимает одежду и вытягивается на разноцветной подстилке. Закрыв глаза, чуть раздвинув яркие, сочные губы, девушка расслабилась и блаженно вздохнула.

— Пусть он заговорит первым, — чуть слышно прошептала она стоявшему в нескольких футах от нее лейтенанту. — Сами не начинайте.

Полюбовавшись на нее еще секунду, лейтенант Уэст продолжил свой путь.

— Не так быстро, — торопливо сказал ему в ухо один из встречных, крепкий, плечистый мужчина. — Идите себе спокойно, не надо никакой спешки.

Теперь лейтенант Уэст пошел совсем медленно. Попинав немного какой-то камешек, он отфутболил его в искрящиеся от влаги кусты. Глубоко засунув руки в карманы, он подошел к плавательному бассейну и остановился, рассеянно глядя в воду. Затем закурил сигарету, подозвал проходившего мимо робота и купил у него мороженое.

— Накапайте мороженым себе на мундир, — еле слышно сказал робот. — Потом выругайтесь и начните вытирать пятно.

Лейтенант Уэст подождал, пока мороженое подтает. Когда сладкая жижа стекла по его пальцам и начала капать на до хруста накрахмаленный синий китель, он нахмурился, вытащил из кармана носовой платок, обмакнул его в бассейн, выжал и начал неуклюже стирать пятно.

Тощий старик с изуродованным лицом сидел, сжимая алюминиевую трость, на скамейке, наблюдая за происходящим и весело хихикая.

— Осторожнее, — просипел он. — Эй ты, там, осторожнее.

Лейтенант Уэст раздраженно оглянулся.

— Ты же еще облился, — хихикнул старик и бессильно откинулся на спинку скамейки; беззубый рот обвис в удовлетворенной ухмылке.

— И точно, — добродушно улыбнулся лейтенант Уэст. Выкинув недоеденное мороженое в урну, он кое-как дочистил свой китель.

— Да, жарко, — заметил он и сделал пару шагов — то ли подходя к старику, то ли собираясь идти дальше.

— Хорошо они поработали, — кивнул своей птичьей головкой Ангер. Прищурив единственный глаз и вытянув шею, он попытался рассмотреть знаки различия на плечах лейтенанта. — А ты в ракетных служишь?

— Истребительные, — ответил Уэст. Сегодня утром он сменил нашивки. — Б-третья.

Старик задрожал, откашлялся и яростно сплюнул в ближайший куст. Опираясь о трость, он полупривстал, охваченный возбуждением и страхом, — лейтенант сделал вид, что собирается уходить.

— Знаете, а я ведь тоже когда-то служил в Б-третьей. — Дэвид Ангер изо всех сил пытался говорить спокойно, словно между прочим. — Очень, очень задолго до вас.

На лице лейтенанта Уэста появилось изумление и недоверие:

— Ну это вы бросьте. Я же знаю, что из старого состава осталось в живых всего два-три человека. Вы шутите.

— Служил я в ней, служил, — прохрипел Ангер, лихорадочно копаясь в кармане. — Вот вы поглядите на эту штуку. Подождите секунду, я вам сейчас кое-что покажу. — Он благоговейно продемонстрировал свой Хрустальный Диск. — Видите? Вы знаете, что это такое?

Лейтенант Уэст не мог оторвать взгляд от сверкавшего на скрюченной дрожащей ладони ордена. Не было никакой необходимости притворяться, его охватило самое настоящее волнение.

— Можно я посмотрю? — сказал он в конце концов.

— Конечно, — не очень охотно ответил Ангер. — Берите, смотрите.

Уэст бережно взял орден и долго смотрел на него, взвешивая в руке, ощущая прикосновение твердой, прохладной поверхности. Потом он вернул его старику.

— Это у вас за восемьдесят седьмой?

— Точно. — Ангер снова завернул свою награду и вернул ее на прежнее место. — Так вы помните? Нет, вас же тогда и на свете не было. Но ведь вы слышали об этом, верно?

— Да, — сказал Уэст. — Слышал, и много раз. И вы не забыли? А то многие уже и не помнят, как это было, что мы там сделали.

— Расколошматили нас тогда, — сказал Уэст. Медленно, осторожно он присел на скамейку рядом со стариком. — Плохой это был день — для всей Земли.

— Мы проиграли, — согласился Ангер. — Нас оттуда спаслось совсем немного. Я добрался до Луны. И я видел, как уничтожали Землю, кусок за куском, видел, как от нее не осталось вообще ничего. Это надорвало мне сердце. Я ревел и ревел, а потом и того уже не мог, а просто лег и лежал, как чурбан бесчувственный. Мы все там плакали — солдаты, рабочие, все. Стояли, плакали и ничего не могли сделать. А потом они направили свои ракеты на нас.

Лейтенант нервно облизнул пересохшие губы.

— А ведь ваш командир оттуда не выбрался, верно?

— Натан Уэст погиб вместе со своим кораблем, — сказал Ангер. — Самый лучший командир во всем флоте. Просто так ему не дали бы такого красавца, как «Уайнд Джайант». — Сморщенное, изуродованное лицо старика затуманилось воспоминанием. — Таких, как Уэст, больше уже не будет. Я его видел, один раз. Высокий широкоплечий человек с суровым лицом. Великан, как и его корабль[9]. Могучий был старик. Никто не мог бы командовать лучше.

— Так вы думаете, — сказал Уэст, немного помедлив, — если бы кораблем командовал кто-нибудь другой…

— Нет, — взвизгнул Ангер. — Никто не мог бы справиться лучше. Слышал я такие разговорчики, слышал, знаю, о чем рассуждают некоторые из этих толстожопых кабинетных стратегов. Ни хрена они не понимают! Эту битву не смог бы выиграть никто. У нас не было ни малейших шансов. У них же было преимущество пять к одному — два огромных флота, один пер прямо на нас, а другой поджидал в сторонке, чтобы разжевать нас и проглотить.

— Понятно, — выдавил из себя Уэст. Голова у него шла кругом, но нужно было продолжать. — А какого черта говорят эти самые кабинетные стратеги? Я никогда особенно не прислушивался к болтовне начальства.

Он попытался улыбнуться, но мышцы лица не слушались.

— Я знаю, они всегда треплются насчет того, что можно было выиграть эту битву, а может, даже спасти «Уайнд Джайант», но только…

— Вот, смотрите сюда, — прервал его Ангер. Глубоко запрятанный среди морщин живой глаз старика лихорадочно блестел. Концом алюминиевой трости он начал чертить на усыпанной щебенкой дорожке глубокие неровные борозды.

— Вот это — наш флот. Помните, как выстроил его Уэст? В тот день наши корабли расставлял великий стратег. Настоящий гений. Мы удерживали их целых двенадцать часов, и только потом они прорвались. Никому и в голову не приходило, что нам удастся хотя бы это. А вот здесь — вороний флот. — Яростно, с ненавистью Ангер процарапал еще одну линию.

— Понятно, — пробормотал Уэст. Он слегка наклонился, чтобы спрятанная на груди камера тоже увидела эти грубые, неумелые каракули и передала их в наблюдательный центр, лениво паривший сейчас где-то высоко над парком. А оттуда материал пойдет прямо на Луну, в Генеральный штаб. — А где были утколапые?

— А я вам еще не надоел? — осторожно взглянул на лейтенанта неожиданно застеснявшийся Ангер. — Старики всегда любят поболтать. Вот и я извожу иногда людей, отнимаю у них время.

— Продолжайте, — ничуть не покривил душою Уэст. — Рисуйте, я смотрю.

Сложив руки на груди, яростно поджав пухлые яркие губы, Ивлин Каттер буквально металась по залитой мягким светом гостиной своей квартиры.

— Не понимаю я вас. — На секунду она остановилась и смолкла, задвигая на окнах тяжелые шторы. — Совсем недавно вы были готовы своими руками убить В-Стивенса. А теперь вы даже не хотите блокировать Ле Марра. Вы же знаете, что Ле Марр попросту не понимает происходящего. Ему не нравится Ганнет, и он все время болтает о всемирном братстве ученых, о нашем долге перед человечеством и тому подобной чепухе. Неужели вы не понимаете? Если В-Стивенсу удастся с ними связаться…

— А может быть, он и прав, — сказал Паттерсон. — Мне тоже не нравится Ганнет.

— Но ведь они нас уничтожат! — взорвалась Ивлин. — Мы не можем воевать с ними — у нас нет никаких шансов на победу. — Бешено сверкая глазами, она остановилась прямо напротив врача. — Но они этого еще не знают. Поэтому следует нейтрализовать Ле Марра, по крайней мере — на какое-то время. Каждая лишняя минута, проведенная им на свободе, ставит под угрозу весь мир. От сохранения этой истории в тайне зависят жизни трех миллиардов людей.

Паттерсон немного задумался.

— Насколько я понимаю, Ганнет проинформировал вас о первоначальных итогах исследования, проведенного сегодня Уэстом.

— Пока никаких результатов. Старик знает до последней запятой все сражения войны — и мы их все проиграли. — Ивлин устало провела рукой по лбу. — То есть, лучше сказать, мы их все проиграем. — Негнущимися пальцами она собрала со стола кофейные чашки. — Хотите еще кофе?

Поглощенный своими мыслями, Паттерсон не слушал. Он подошел к окну, раздвинул шторы и стоял, глядя наружу, пока Ивлин не вернулась в гостиную с двумя чашками крепкого горячего кофе.

— Вы не видели, как Ганнет убил эту девушку, — не оборачиваясь, сказал Паттерсон.

— Какую девушку? Утколапую? — Ивлин положила в свою чашку сахар и сливки, размешала ложечкой. — Она же собиралась вас убить. А тогда В-Стивенс смылся бы сразу в «Кока-Кола» — и началась бы война. — Она нетерпеливо пододвинула к Паттерсону его чашку. — Как бы то ни было, без нас ее все равно бы убили.

— Знаю, — кивнул Паттерсон. — Именно это и не дает мне покоя. — Он машинально взял чашку и сделал глоток, не чувствуя вкуса. — Какой был смысл спасать ее от погромщиков? Все это — работа Ганнета. Мы все работаем на Ганнета.

— Ну и что?

— Вы же сами знаете, в какие игры он играет.

— Я просто стараюсь быть разумной, — пожала плечами Ивлин. — Я не хочу уничтожения Земли. И Ганнет тоже не хочет — он хочет избежать этой войны.

— Несколько дней назад он хотел начать войну. Когда считал, что мы ее выиграем.

— Ну конечно, — резко хохотнула Ивлин, — а кому же нужна заранее проигранная война? Это просто бессмысленно.

— А теперь Ганнет будет сдерживать войну, — задумчиво согласился Паттерсон. — Он позволит колонизованным планетам получить независимость. Он признает «Кока-Кола». Он уничтожит Дэвида Ангера и всех, кому известна эта история. Он примет позу добродетельного борца за мир.

— Конечно. Он уже составляет планы полета на Венеру, со всеми театральными эффектами. Переговоры с руководителями «Кока-Кола», в последнюю минуту, когда останется еще возможность предотвратить войну. Он нажмет на членов Директората, заставит их позволить Марсу и Венере отделиться. Он станет героем всей Солнечной системы, его будут носить на руках. А что, разве лучше, если вместо этого уничтожат Землю, а заодно с ней — и всю нашу расу?

— Так, значит, вся эта огромная машина разворачивается на сто восемьдесят градусов и с тем же ревом устремляется против войны? — Губы Паттерсона изогнулись в трагической усмешке. — Мир и компромисс — вместо ненависти и разрушительного насилия.

Присев на подлокотник кресла, Ивлин быстро подсчитала что-то в уме.

— А сколько лет было Дэвиду Ангеру, когда он записался в армию?

— Пятнадцать, то ли шестнадцать.

— А ведь человек получает свой номер именно в тот момент, когда записывается на армейскую службу?

— Ну да. А что такое?

— Возможно, я что-то путаю, но у меня получается… — Она подняла глаза на Паттерсона. — Ангер должен получить свой билет в самом ближайшем будущем. Запись добровольцев идет очень быстро, так что очень скоро дойдет и до этого номера.

На лице Паттерсона появилось странное выражение.

— Да, Ангер уже где-то живет… Такой себе пятнадцатилетний мальчишка. Ангер-подросток и Ангер-дряхлый, еле живой ветеран войны. И оба они живут одновременно.

— Дикость какая-то, — зябко поежилась Ивлин. — А если они вдруг встретятся? Они же друг друга даже не поймут.

Паттерсон буквально видел этого, другого Дэвида Ангера. Пятнадцатилетний мальчишка с горящими от восторга глазами. Рвущийся в бой, готовый направо и налево крушить утколапых и ворон. Убивать их со всем идеалистическим энтузиазмом юности. В этот самый момент Ангер неизбежно, неотвратимо двигается к офицеру, записывающему добровольцев… а полуслепой, изуродованный старик восьмидесяти девяти лет — большая часть жизни которого прошла в лишениях, крови и ужасе — неуверенно плетется из своей больничной палаты на парковую скамейку. Сжимая алюминиевую трость, жалким хриплым голосом сотый раз пересказывает свои истории каждому согласному их слушать.

— Нужно проследить за этим, — сказал Паттерсон. — Попросите кого-нибудь из военного министерства, чтобы нам сообщили, когда придет этот номер. Когда Ангер завербуется и получит его.

— Хорошая мысль, — кивнула Ивлин. — Стоило бы еще попросить департамент народонаселения провести проверку списков. Возможно, удастся найти…

Фраза прервалась на полуслове.

Дверь бесшумно распахнулась, на пороге стоял Ле Марр; попав после яркого наружного освещения в полумрак гостиной, англичанин моргал и щурился. Тяжело дыша, он прошел в комнату.

— Вэйчел, мне надо с вами поговорить.

— В чем дело? — резко спросил Паттерсон. — Что происходит?

— Он все узнал. — Ле Марр бросил на Ивлин взгляд, полный ненависти. — Я знал, что так и будет. Как только материал проанализируют и запишут на пленку…

— Ганнет? — По позвоночнику Паттерсона пробежал смертельный холодок. — Что узнал Ганнет?

— Критический момент. Старик бормочет что-то про конвой из пяти кораблей. Топливо для вороньего флота. Двигался к району боевых действий без всякой охраны. Ангер говорит, что наши наблюдатели и разведчики его прошляпили. — Частое дыхание с хрипом вырывалось из горла Ле Марра. — Он говорит, если бы знать заранее…

Сделав огромное усилие, Ле Марр взял себя в руки.

— Тогда мы могли бы уничтожить этот конвой.

— Понятно, — медленно кивнул Паттерсон. — И сдвинуть чашу весов в свою пользу.

— Если Уэст сумеет вспомнить и нарисовать маршрут этого конвоя, — закончил Ле Марр, — Земля выиграет войну. А это значит, что Ганнет ее начнет — как только получит точную информацию.

В-Стивенс ссутулился на прикрученной к полу скамейке, служившей в палате психического отделения больницы одновременно и стулом, и столом, и кроватью. С темно-зеленых губ свисала сигарета. Голые стены квадратной, совершенно пустой комнаты отливали тусклым блеском. Время от времени В-Стивенс бросал взгляд на ручные часы, а затем снова уходил в созерцание странного предмета, ползавшего вокруг запора входной двери.

Предмет двигался медленно и предельно осторожно. Вот уже двадцать четыре часа подряд он исследовал этот запор. Массивную пластину прочно удерживало на месте магнитное поле; предмет нашел силовые кабели, подводившие электричество, нашел он и входы, где эти кабели присоединялись к электромагниту двери. Весь последний час предмет вспарывал толстую рексероидную обшивку, теперь до входов оставалось не больше дюйма. Этим почти разумным предметом была хирургическая рука В-Стивенса, высокоточный полуавтономный робот, в обычное время постоянно прикрепленный к его правой кисти.

Но сейчас робот двигался совершенно самостоятельно; хозяин отстегнул его и направил на поиски выхода. Четыре металлические пальца отчаянно цеплялись за гладкую поверхность стены, а режущий большой трудолюбиво вгрызался все глубже и глубже. После такой грубой работы эту хирургическую руку вряд ли можно будет использовать за операционным столом, но В-Стивенс не очень беспокоился; в любом венерианском магазине можно без труда купить новую.

Металлический большой палец добрался до положительного входа и выжидательно замер. Остальные пальцы оторвались от поверхности стены и какое-то время колебались в воздухе, как усики насекомого; затем они, один за другим, погрузились в прорезанную щель и стали нащупывать отрицательный выход.

Полыхнула ослепительная вспышка, из щели повалил белый едкий дым, и тут же раздался резкий хлопок, вроде звука открываемой бутылки. Внешне с запором ничего не произошло, однако рука упала на пол, считая, очевидно, свою задачу выполненной. В-Стивенс потушил сигарету, неторопливо встал, подошел к двери и подобрал свою механическую помощницу.

Когда рука была пристегнута и снова превратилась в составную часть нейромышечной системы В-Стивенса, венерианин осторожно ухватился за край двери и, немного помедлив, потянул. Дверь открылась без всякого усилия, за ней был совершенно пустой коридор. Никакого движения, никаких звуков. Ни одного охранника. Никакой наблюдательной аппаратуры в психическом отделении также не было. В-Стивенс двинулся вперед, свернул за угол, быстро миновал несколько коридоров.

Буквально через несколько секунд он стоял перед широким панорамным окном, из которого открывался вид на улицу, окружающие здания и больничный двор.

Венерианин разложил на подоконнике свои ручные часы, зажигалку, авторучку, ключи, монеты; из всего этого неожиданного материала ловкие пальцы хирурга — живые и металлические — быстро соорудили какое-то замысловатое устройство. Отщелкнув режущий большой палец, В-Стивенс сменил его нагревательным элементом и, вскочив на подоконник, торопливо приварил странный механизм к верхнему краю оконного проема; следы его работы не были заметны ни со стороны коридора, ни со стороны больничного двора. Он направился назад — и резко замер, услышав какие-то звуки. Голоса. Больничный охранник и кто-то еще. Кто-то очень знакомый.

В-Стивенс бегом вернулся в психиатрическое отделение, в свою палату. Взломанный коротким замыканием замок неохотно встал на прежнее место; дверь едва успела закрыться, когда в коридоре послышались шаги. В замке не было, да и никак не могло быть магнитного поля, но неожиданный посетитель, конечно же, этого не знал. С легкой улыбкой В-Стивенс слушал, как тот выключает отсутствующее поле и начинает открывать дверь.

— Добро пожаловать, — сказал В-Стивенс. Вошедший в комнату доктор Ле Марр держал в одной руке портфель, а в другой — фризер.

— Идемте со мной, я все организовал. Деньги, фальшивые документы, паспорт, билеты, разрешение. Вы будете коммерческим представителем утколапых. Пока Ганнет узнает, вы уже пройдете военный контроль и окажетесь за пределами земной юрисдикции.

— Но… — пораженно начал В-Стивенс.

— Быстрее! — Ле Марр махнул фризером в сторону коридора. — По своему положению в больнице я имею право ставить диагноз психическим больным, а вас заключили сюда именно в таком качестве. С моей точки зрения вы сошли с ума ничуть не больше, чем вся их компания. Поэтому я и пришел.

— А вы хорошо понимаете, чем это грозит вам лично? — В-Стивенс посмотрел на Ле Марра с некоторым сомнением, однако без дальнейших споров проследовал за ним в коридор и, миновав равнодушного охранника, к лифту. — Если они узнают, то уничтожат вас, убьют, как изменника. Вас видел охранник; каким образом вы сумеете сохранить все в тайне?

— Я не собираюсь ничего сохранять в тайне. Вы же знаете, что Ганнет здесь. Он и его сотруднички работают над стариком.

— Почему вы мне все это рассказываете? Теперь они спускались по пандусу в подземный гараж. Служитель вывел машину Ле Марра, и двое врачей забрались в нее; за руль сел англичанин.

— Вам же известно, из-за чего в действительности меня засунули в эту психушку.

— Берите.

Кинув фризер В-Стивенсу, Ле Марр вывел машину из полумрака тоннеля под яркое полуденное небо, на оживленную нью-йоркскую улицу.

— Вы хотели связаться с «Кока-Кола» и сообщить им, что Земля неизбежно — и полностью — проиграет войну.

Резко повернув машину, он вывел ее на боковую улицу, ведущую к межпланетному космопорту.

— Так вот, скажите им, чтобы перестали искать компромиссы и нанесли удар — мощный, и как можно скорее. Полномасштабная война. Понятно?

— Понятно, — кивнул В-Стивенс. — В конце концов, если мы обязательно победим в этой войне…

— Не обязательно.

— Даже так? — Зеленые брови В-Стивенса удивленно поднялись. — А мне казалось, что Ангер — ветеран войны, окончившейся полным поражением.

— Ганнет собирается изменить ход будущей войны. Он нашел ее критический момент. Как только информация будет точной и полной, он заставит Директорат нанести удар по Венере и Марсу. Войны избежать нельзя — теперь нельзя. — Ле Марр резко затормозил на краю взлетного поля. — И если война все равно будет, так пусть уж хотя бы без подлых внезапных нападений. Можете сообщить Координационному комитету колониальных администраций, что наш боевой флот уже выступил. Скажите им, чтобы приготовились. Скажите им…

Ле Марр неожиданно смолк. Словно игрушка, у которой кончился завод, он обмяк, беззвучно соскользнул вниз и замер на полу машины, уронив голову на рулевое колесо.

— Простите, пожалуйста, — негромко сказал В-Стивенс, подбирая упавшие с носа англичанина очки и водружая их на место. — Вы, конечно же, хотели, как лучше, но в результате все испортили.

Он бегло осмотрел голову Ле Марра. Импульс фризера не проник в ткани мозга; через несколько часов неудачливый доброжелатель придет в сознание без каких бы то ни было серьезных повреждений, разве что с жуткой головной болью. Сунув фризер в карман, В-Стивенс взял портфель Ле Марра, самого его отодвинул в сторону, занял водительское место и включил двигатель.

Гоня машину назад, к больнице, венерианин все время поглядывал на часы. Еще не поздно. Он подался вперед, опустил монету в щель установленного на приборной доске видеофона и продиктовал номер; на экране появилось лицо дежурной сотрудницы «Кока-Кола».

— Говорит В-Стивенс, — торопливо сказал хирург, — тут вышла неприятность. Меня увезли из больницы. Сейчас я туда возвращаюсь. Скорее всего, успею.

— Генератор собран?

— Да, собран, но он не у меня. Я уже настроил его на поляризацию магнитного потока, он полностью готов к работе, нужно только вернуться и добраться до него.

— Тут у меня какие-то помехи. — Зеленое лицо девушки озабоченно нахмурилось. — Вы говорите по защищенному каналу?

— Канал открытый, — признал В-Стивенс, — но это — случайный канал общественного пользования, вряд ли он прослушивается. — Венерианин бросил взгляд на прикрепленный к видеофону датчик мощности. — Утечек не заметно. Продолжайте.

— Корабль не сможет взять вас на борт в Нью-Йорке.

— Вот же черт, — выругался В-Стивенс.

— Вам придется действовать на свой страх и риск. Толпа уничтожила все оборудование Нью-Йоркского космопорта. Лучше всего поезжайте автомобилем в Денвер, это ближайшее место, где может сесть корабль. А заодно — и последнее место на Земле, где мы пока что в безопасности.

— Вот всегда мне так везет, — простонал В-Стивенс. — Вы понимаете, что они сделают со мной, если поймают?

— Для недопеченных что один утколапый, что другой, — грустно улыбнулась девушка. — Они будут вздергивать нас без всякого разбора. Так что мы все в равном положении. Ну — удачи, будем вас ждать.

Со злостью отключив аппарат, В-Стивенс притормозил, свернул в маленький грязный переулок, поставил машину на стоянку, вышел из нее и захлопнул дверцу. Он находился на краю сверкавшего яркой зеленью парка; крепко сжимая портфель, венерианин бегом бросился к возвышавшимся чуть поодаль корпусам больницы.

Дэвид Ангер вытер рот рукавом и обессиленно откинулся на спинку кресла.

— Я не знаю, — повторил он хриплым, еле слышным голосом. — Говорю же вам, ничего я больше не помню. Ведь все это было очень давно.

Взмахом руки Ганнет подозвал офицеров, толпившихся вокруг старика, к себе.

— Уже близко, — сказал он, устало стирая со лба пот. — Приближаемся медленно, но верно. Еще полчаса — и получим то, что нам нужно.

В одной из палат терапевтического отделения на огромном столе была расстелена штабная карта; темные фишки, испещрявшие ее поверхность, обозначали подразделения флотов Марса и Венеры, а белые — земные корабли, тесным кольцом столпившиеся вокруг третьей планеты.

— Это где-то здесь. Повернувшийся к Паттерсону и указывавший на карту человек — покрасневшие от недосыпа глаза, щетина на подбородке, руки, дрожащие от усталости и напряжения, — очень мало напоминал лейтенанта Уэста.

— Ангер помнит, как офицеры говорили про этот конвой. Корабли взяли груз на Ганимеде, на базе снабжения. И ушли по какому-то намеренно случайному маршруту. — Его рука обрисовала на карте широкий, неопределенный круг. — В тот момент на Земле никто не уделил конвою ни малейшего внимания. Ну а потом — потом все поняли, какую упустили возможность. Некий военный эксперт ретроспективно изобразил маршрут конвоя, материал записали на пленку и разослали по кораблям. Офицеры собирались обсуждать этот инцидент. Ангеру кажется, что маршрут проходил неподалеку от Европы. А может быть — от Каллисто.

— Этого недостаточно, — резко бросил Ганнет. — Пока что у нас не больше данных об этом маршруте, чем было у земных военных в тот момент. Нам нужна точная информация, материал, полученный при анализе событий.

Заметив, что трясущиеся, неуверенные пальцы Дэвида Ангера тянутся к стакану с водой и никак не могут его ухватить, один из молодых офицеров пришел на помощь.

— Спасибо, — благодарно пробормотал старик. — Я же, ребята, очень хочу вам помочь. Я стараюсь, вспоминаю. Вот только голова у меня какая-то мутная, не то что раньше. Сморщенное, изуродованное лицо перекосилось в тщетной попытке сосредоточиться.

— А знаете, мне вроде помнится, что этот конвой задержался неподалеку от Марса. Из-за какого-то там метеоритного облака.

— Продолжайте, продолжайте, — подался вперед Ганнет.

— Я же стараюсь помочь вам, изо всех сил стараюсь, — жалобно просипел Ангер. — Ведь как обычно делают, когда пишут книги о войне? Прочитают другие книги, да и перепишут в свою.

На полумертвом лице появилось выражение какой-то жалкой благодарности.

— Ведь вы, наверное, упомянете и мое имя в своей книге где-нибудь.

Вот оно что. Паттерсон отвернулся, его тошнило от мерзости происходящего. Значит, Ганнет разыгрывает роль военного историка. Он, значит, пишет книгу о проигранной войне и хочет использовать в своем «трактате» воспоминания очевидца.

— Какой вопрос! — с энтузиазмом воскликнул Ганнет. — Ваше имя будет прямо на первой странице. А может — мы даже и фотографию вашу напечатаем.

— Я же знаю все, буквально все об этой войне, — пробормотал Ангер. — Дайте мне только время, и я вспомню, разберусь. Дайте мне только время. Я ведь стараюсь, как только могу.

Старик разваливался буквально на глазах. Сморщенное лицо приобрело мертвенно-серый оттенок. Подобно засыхающей замазке, старческая плоть все плотнее облегала его хрупкие, пожелтевшие кости. Дыхание вырывалось из горла неровным клекотом. Все присутствующие знали, что Дэвид Ангер умрет — и скоро.

— Если он откинет копыта, так и не вспомнив, — тихо сказал Ганнет лейтенанту Уэсту, — то я…

— Что там такое? — вскинулся Ангер; единственный его глаз блестел остро, настороженно. — Я не расслышал.

— Не берите в голову, — устало отмахнулся Ганнет. — И попробуйте все-таки восполнить недостающие детали. Отведите его к карте, — повернулся он к офицерам. — Пусть посмотрит на расстановку, может, это освежит его голову.

Старика подняли на ноги и подтащили к столу. Подслеповатая, спотыкающаяся на каждом шагу, скрюченная фигура исчезла из виду, скрытая спинами техников и военного начальства.

— Он долго не протянет, — с ненавистью сказал Паттерсон. — Если вы не сделаете передышку, его сердце не выдержит.

— Нам необходима информация, — резко возразил Ганнет. Он смотрел на Паттерсона с явной неприязнью. — А где этот ваш другой врач? Ле Марр, кажется.

— Да что-то не видно, — Паттерсон окинул помещение взглядом. — Ушел, наверное, не захотел смотреть на весь этот кошмар.

— Ле Марр вообще сюда не приходил, — холодно процедил Ганнет. — Я уже думаю, не стоит ли послать кого-нибудь на его поиски.

И в этот момент появилась Ивлин Каттер; бледная от волнения, с широко раскрытыми черными глазами, она часто, прерывисто дышала.

— Вот она, например, предлагает… — махнул в сторону женщины заметивший ее Ганнет.

— Теперь все это не важно, — холодно оборвала его Ивлин, бросив на Паттерсона быстрый, требовательный взгляд. — Я не желаю иметь никаких дел ни с вами, ни с вашей войной.

— Как бы там ни было, — равнодушно пожал плечами Ганнет, — я вышлю обычную розыскную группу. На всякий случай.

Он отошел, оставив Ивлин и Паттерсона одних.

— Послушайте, — хрипло прошептала она Паттерсону на ухо. — Номер Ангера уже вышел.

Они посмотрели друг на друга.

— Когда вам сообщили? — спросил Паттерсон.

— Я как раз шла сюда. Я сделала, как вы сказали, — договорилась с одним из чиновников департамента.

— Сколько времени назад?

— Только что. Вэйчел, — губы Ивлин дрожали, — он здесь.

— Вы хотите сказать, — не сразу понял Паттерсон, — что его прислали сюда? В нашу больницу?

— Я об этом просила. Я сказала, чтобы, когда он придет вербоваться, когда выйдет его номер…

Схватив Ивлин за руку, Паттерсон вытащил ее из терапевтического отделения наружу, под яркое солнце, затем, все так же молча, толкнул на ведущий вверх пандус и пошел за ней следом.

— Куда его поместили?

— Он в приемной. Ему сказали, что это — обычная медицинская проверка. Какое-то там мелкое обследование. Что нам делать? — В голосе Ивлин звучал ужас. — И можем ли мы вообще что-то сделать?

— Ганнет думает, что можем.

— Ну а что, если его задержать? Если свернуть его с пути? — Она ошеломленно потрясла головой. — Что тогда будет? Каким окажется будущее, если мы остановим Ангера? Вы же врач и можете не пропустить его в армию. Всего-то и нужно — поставить на медицинской карте маленькую красную пометку. — Ее охватил неудержимый истерический смех. — Я вижу эти пометки каждый день. Маленький такой красный крестик — и нет больше никакого Дэвида Ангера. И Ганнет никогда его не видел, и Ганнет так и не узнает, что Земля не может победить, а потом Земля возьмет и победит, а В-Стивенса не запрут в психушку, а эта утколапая девочка…

Паттерсон резко ударил ее ладонью по щеке.

— Перестаньте кричать и придите в себя. У нас нет на это времени.

По всему телу Ивлин Каттер пробежала судорога; Паттерсон схватил женщину обеими руками и крепко держал, пока не прошла дрожь.

— Извините, — невнятно пробормотала Ивлин; на ее щеке быстро вспухал багровой след удара. — Спасибо. Я уже в порядке.

Лифт поднялся на административный этаж; придерживая спутницу под локоть, Паттерсон вывел ее в холл.

— Вы его еще не видели?

— Нет. Когда мне сказали, что вышел этот номер и мальчика направляют сюда, — задыхаясь, Ивлин едва поспевала за врачом, — я сразу бросилась к вам. Может быть, мы уже опоздали. Может быть, ему надоело ждать, и он ушел. Ведь мальчику всего пятнадцать лет. Он очень хочет воевать. Может быть, мы придем, а он уже ушел.

— Вы сейчас заняты? — спросил Паттерсон проходившего мимо робота.

— Нет, сэр.

Паттерсон передал роботу карточку с номером Дэвида Ангера.

— Этот человек должен быть в приемной. Пришлите его сюда, а потом закройте этот холл. Заприте его с обеих сторон, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти.

Робот неуверенно пощелкал.

— А какие будут дальнейшие указания? Данный приказ по смыслу своему не может быть полным, и…

— Я скажу вам потом. Только позаботьтесь, чтобы он пришел сюда без какого-либо сопровождения. Я хочу побеседовать с ним один на один.

Взглянув на карточку, робот вышел в приемную.

— Боитесь?

Паттерсон крепко сжал руку Ивлин.

— У меня от страха голова идет кругом.

— Говорить буду я, вы просто стойте здесь и слушайте. — Он протянул ей пачку сигарет. — Раскурите сразу две, и вам, и мне.

— А может, уж сразу три? Одну для Ангера. — Вы забыли, сколько ему лет, — ухмыльнулся Паттерсон. — В его возрасте еще не курят.

Робот вернулся, а за ним следовал мальчик — белокурый, голубоглазый, с пухлым, озабоченно нахмуренным лицом.

— Вы вызывали меня, доктор? — неуверенно спросил он, подходя к Паттерсону. — А что, со мной что-нибудь не так? Мне велели явиться в эту больницу, только не сказали, зачем.

С каждой секундой его озабоченность нарастала.

— Ведь у меня нет ничего такого, из-за чего не берут в армию?

Паттерсон выхватил из руки мальчика совсем новенькое, только что выданное удостоверение личности, взглянул на него и передал Ивлин. Негнущиеся, словно парализованные пальцы женщины взяли документ, но смотреть в него она не стала, ее глаза были прикованы к белокурому мальчику.

Перед ними стоял совсем не Дэвид Ангер.

— Как ваша фамилия? — спросил Паттерсон.

— Берт Робинсон, — ответил мальчик, заикаясь от смущения. — А разве в карточке не написано?

Паттерсон повернулся к Ивлин.

— Номер тот самый. Но это не Ангер. Что-то, видно, случилось.

— Доктор, — умоляюще произнес Робинсон, — вы только скажите, есть у меня что-нибудь, из-за чего не берут в армию? Скажите мне честно.

Паттерсон подозвал робота.

— Откройте холл. Тут у меня все кончено. Можете возвращаться к своим занятиям.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Ивлин. — Это какая-то бессмыслица.

— С вами все в порядке, — сказал Паттерсон мальчику. — Можете направляться на сборный пункт.

Мальчик облегченно вздохнул, с его лица сразу исчезла озабоченность.

— Огромное вам спасибо, доктор. — Он повернулся к выходу. — Я очень, очень вам благодарен. Ведь так хочется врезать этим утколапым.

— Ну и что же получается? — напряженно спросила Ивлин, когда широкая спина Робинсона исчезла в двери. — Куда нам теперь?

Паттерсон помотал головой, пытаясь стряхнуть охватившее его отупение.

— Попросим департамент народонаселения провести проверку. Мы должны найти Ангера.

В центре связи стоял непрерывный гул от переговоров, на многочисленных экранах дрожали чьи-то лица. Протолкавшись к свободному аппарату, Паттерсон назвал номер.

— Эти сведения будут получены очень быстро, — сказала девушка из департамента. — Подождете, или мы вам перезвоним?

Схватив висевшую рядом с аппаратом слуховую петлю, Паттерсон застегнул ее на своей шее.

— Как только будет какая-либо информация об Ангере, сообщите мне немедленно. Переключитесь на эту петлю.

— Хорошо, сэр, — кивнула девушка. Экран потух. Ни секунды не задерживаясь, Паттерсон вышел из центра связи и зашагал по коридору; Ивлин торопливо вылетела следом.

— Куда мы идем? — спросила она.

— В терапевтическое. Мне нужно поговорить с этим стариком. Хочу кое-что у него спросить.

— Этим занят Ганнет, — задыхаясь, сказала Ивлин. — Зачем же еще и вы…

— Я хочу спросить его не о будущем, а о настоящем. — Они снова оказались под ослепительными лучами вечернего солнца. — Хочу спросить его про некоторые вещи, которые происходят прямо в настоящий момент.

— А вы не могли бы объяснить что-нибудь и мне? — остановила его Ивлин.

— У меня есть некая теория. — Отодвинув ее в сторону, Паттерсон зашагал дальше. — Идемте, а то можем и опоздать.

В терапевтическом отделении техники и офицеры все так же толпились вокруг огромного стола с испещренной фишками и разноцветными линиями картой.

— Где Ангер? — спросил Паттерсон.

— Ушел, — обернулся к вошедшим один из офицеров. — Ганнет на сегодня завязал.

— Куда ушел? — Паттерсон начал яростно, однообразно ругаться. — Что тут произошло?

Ганнет и Уэст повели его в главный корпус. Старик совсем устал и не мог продолжать. Мы почти у цели. Ганнета чуть удар не хватил, но ничего не поделаешь, придется подождать. Повернувшись к Ивлин, Паттерсон схватил ее за руку:

— Объявите общую тревогу. Пусть оцепят здание. И быстрее, ради бога.

— Но… — в полном недоумении открыла рот Ивлин.

Не обращая на нее внимания, Паттерсон бросился на выход, а затем — к главному корпусу. Под ярким солнечным светом через двор медленно двигались три фигуры. Лейтенант Уэст и Ганнет с двух сторон поддерживали обессиленно ковыляющего старика.

— Прочь отсюда! — крикнул Паттерсон.

— Что тут, собственно, происходит? — оскорбленно повернулся Ганнет.

— Уберите его отсюда!

Паттерсон бросился к Ангеру — но слишком поздно.

Мощный всплеск энергии опалил его лицо, мелькнул круг белого, режущего глаз пламени. Тощая скрюченная фигурка закачалась, вспыхнула, обуглилась. Расплавилась и блестящей лужицей стекла на землю алюминиевая трость. То, что недавно было Дэвидом Ангером. начало дымиться. Обугленное тело съежилось, потрескалось и медленно осело кучкой почти невесомого пепла. Огненный круг померк, а затем и совсем исчез.

Ганнет поковырял кучку пепла ногой, на его лице застыло растерянное выражение.

— Он умер. А мы так ничего и не узнали. Губы лейтенанта Уэста, ошеломленно глядевшего на все еще дымящиеся останки, презрительно скривились.

— И никогда уже не узнаем. Мы не можем ничего изменить. Мы не можем победить.

Его рука метнулась к плечу, сорвала знаки различия и яростно отшвырнула их в сторону.

— Отдать свою жизнь за то, чтобы вы могли прикарманить всю систему? Вот уж хрен, я вам не баран и своей волей на эту бойню не попрусь. Я — пас, так и запишите.

И только теперь взвыла сирена общей тревоги. Перепуганные, в полном беспорядке, к Ганнету со всех сторон бежали солдаты и больничные охранники; Паттерсон не обращал внимания на эту суматоху; он смотрел на окно одного из верхних этажей.

Там стоял человек. Быстрые, ловкие руки что-то делали с непонятным устройством, прикрепленным к окну. В-Стивенс. Сняв наконец блеснувший металлом предмет, венерианин исчез.

К Паттерсону подбежала Ивлин Каттер.

— Что… — Увидев останки, она на мгновение смолкла. — Господи! — Голос Ивлин поднялся до крика. — Кто это сделал? Кто?

— В-Стивенс.

— Это Ле Марр его выпустил. Я же знала, что так и будет. — Из глаз женщины брызнули слезы, теперь она не кричала, а истерически визжала. — Я вас предупреждала, я говорила!

— Ну и что же нам теперь делать? — с почти детским недоумением повернулся к Паттерсону Ганнет. — Ведь его убили. Внезапная ярость смела с его лица всякие следы страха и растерянности.

— Я убью каждого утколапого на этой планете! Я вздерну утколапых на столбы, сожгу их дома! Я… — он потерянно смолк. — Только ведь уже поздно, правда? Мы ничего не можем сделать. Мы проиграли. Нас разбили еще до начала войны.

— Да, — сказал Паттерсон. — Слишком поздно. Вы упустили свой шанс.

— Вот если бы мы заставили его говорить… — беспомощно отозвался Ганнет.

— Не могли вы этого сделать. Не было такой возможности.

— Почему не было? — недоуменно моргнул Ганнет. В растерянных глазах снова мелькнула животная, инстинктивная хитрость. — Почему вы так говорите?

Паттерсон не ответил, в этот момент громко загудела С-петля.

— Доктор Паттерсон, — произнес монитор. — Вам срочный звонок из Народонаселения.

— Свяжите меня.

— Доктор Паттерсон, — продребезжал голос секретарши. — Я получила затребованную вами информацию.

— Ну и как? — спросил Паттерсон. Он и сам уже знал ответ.

— Для полной уверенности мы вторично проверили свои результаты. Личность, описанная вами, не существует. Ни в современных, ни в прежних архивных данных нет Дэвида Л. Ангера с описанными вами характеристиками. Структура мозга, зубы, отпечатки пальцев — в наших файлах нет ничего подобного. Вы желаете, чтобы мы…

— Нет, — прервал ее Паттерсон. — Я получил ответ на свой вопрос, так что на том и кончим. — Он отключил С-петлю.

— Вот этого я уже совсем не понимаю, — взмолился тупо слушавший их беседу Ганнет. — Объясните мне хоть что-нибудь.

Паттерсон не слушал промышленника. Присев на корточки, он потрогал пальцами останки Дэвида Ангера, а затем снова включил С-петлю.

— Отнесите все это в лабораторию, — негромко приказал он. — Немедленно пришлите сюда персонал. — А затем поднялся на ноги и добавил еще тише: — После чего я найду В-Стивенса — если удастся.

— Он давным-давно смылся и теперь пробирается на Венеру, — с горечью сказала Ивлин Каттер. — Ладно, тут уж ничего не попишешь.

— Да, сделать ничего нельзя, — согласился Ганнет. — А значит, будет война. — Он постепенно выходил из состояния прострации. Потребовалось огромное усилие, чтобы сфокусировать взгляд, разглядеть окружающих. Пригладить роскошную гриву седых волос и поправить костюм было уже легче. К его фигуре — столь импозантной совсем недавно — возвращалось нечто отдаленно напоминавшее достоинство. — И мы должны встретить эту войну как мужчины. Нет никакого смысла пытаться ее избежать. Паттерсон отодвинулся в сторону, освобождая место для бригады, присланной из лаборатории. Окружив обугленные останки, роботы начали осторожно сгребать их в одну кучу.

— Проведите полный анализ, — приказал он лаборанту, руководившему бригадой. — Подробно изучите клеточную структуру, а особенно — структуру нейронов. Как только будут результаты — сообщите мне.

Результаты появились через час.

— Смотрите сами, — сказал лаборант. — Ну вот, например, возьмите в руку этот кусок. Он даже на ощупь какой-то не такой.

Паттерсон взял предложенный образец — полоску пересохшей, хрупкой органики. По виду напоминает прокопченную шкуру какого-нибудь обитателя моря. Полоска треснула пополам, а затем, когда он положил ее на лабораторный стол, рассыпалась почти в пыль.

— Понятно, — медленно сказал врач.

— Если учесть сложности — сделано очень здорово. Конечно, можно бы и покрепче. Скорее всего, эта штука отказала бы и сама не сегодня-завтра. Солнце, воздух — она не могла этого выдержать и быстро разлагалась. Отсутствовала внутренняя регенерационная система. Наши клетки постоянно очищаются, ремонтируются, заменяются. А эту штуку сделали, запустили — и все. Они сильно нас обошли в биосинтезе. Шедевр.

— Да, отличная работа, — согласился Паттерсон. Подобрав со стола еще один фрагмент того, что было прежде плотью Дэвида Ангера, он задумчиво разломал его на мелкие кусочки. — У нас не возникло ни малейших подозрений.

— Но вы-то ведь догадались?

— Далеко не сразу.

— Как видите, мы пытаемся воссоздать эту систему, собираем пепел в одно целое. Конечно, многого не хватает, но общие очертания мы получим. Хотел бы я поговорить с создателями этой штуки. Ведь она и вправду действовала. И не была механизмом.

Только теперь Паттерсон заметил собранное из обугленных частичек пепла лицо андроида. Иссохшая, почерневшая, тонкая, как бумага, плоть. Единственный глаз, сейчас — мертвый, тусклый, слепой. В департаменте не ошиблись — Дэвида Ангера нет и никогда не было. Точнее говоря — не было такой личности, ни на Земле, ни на прочих планетах. Дэвидом Ангером называли созданное людьми устройство.

— Одурачили нас полностью, — еще раз признал Паттерсон. — Сколько человек знает об этом — если не считать нас с вами?

— Больше никто. Я — единственный человек в этой бригаде, — лаборант указал на своих роботов.

— Вы можете сохранить все в тайне?

— Конечно. Собственно говоря, вы — мой начальник, и ваше слово для меня — приказ.

— Спасибо, — сказал Паттерсон. — Но такая информация в любой момент даст вам другого начальника.

— Ганнета? — рассмеялся лаборант. — Не думаю, чтобы мы с ним сработались.

— Но он может хорошо заплатить.

— Может, — согласился лаборант. — А потом пройдет немного времени, и я окажусь на передовой. Уж лучше остаться здесь, в нашей больнице.

— Если будут задавать вопросы, — уже от двери обернулся Паттерсон, — скажите, что сохранилось слишком мало, и анализ был невозможен. Вы можете уничтожить эти останки?

— Очень не хочется, но могу. А вы не знаете случаем, кто собрал эту штуку? — с любопытством поглядел на него лаборант. — Хотелось бы пожать ему руку.

— В данный момент, — уклончиво ответил Паттерсон, — меня интересует только одна вещь. Нужно найти В-Стивенса.

Ле Марр почувствовал на своем лице тусклый свет предзакатного солнца, вяло сморгнул, попытался выпрямиться — и врезался головой. В приборную доску машины. Захваченный водоворотом невообразимой боли, он обмяк и на какое-то время погрузился в мучительную, беспросветную тьму. Затем, постепенно придя в себя, он поднялся с пола. И огляделся.

Машина стоит в глубине маленькой уличной стоянки. Часы показывают половину шестого. По узкой улочке, к которой примыкала стоянка, с шумом несутся машины. Подняв руку, Ле Марр осторожно обследовал свою голову. Онемевшее, утратившее всякую чувствительность пятно размером примерно с долларовую монету. Пятно дышало запредельным холодом, полным отсутствием тепла — словно сумело каким-то образом соприкоснуться с безжизненными глубинами космоса.

Он все еще пытался прийти в себя, восстановить события, предшествовавшие утрате сознания, когда у входа на стоянку показался доктор В-Стивенс.

Держа одну руку в кармане, венерианин ловко, ни на мгновение не замедляя бега, огибал машины, его глаза смотрели остро, настороженно. Было в нем нечто странное, необычное, но что именно — затуманенная, слабо еще ориентирующаяся в окружающем голова англичанина не могла сообразить. В-Стивенс почти уже подбежал к машине, когда Ле Марр понял, в чем тут дело, а одновременно все вспомнил. Соскользнув на пол, он постарался придать себе тот же ватный, бесчувственный вид, что и прежде, и все-таки непроизвольно дернулся, когда венерианин рывком открыл машину и занял водительское место.

Куда-то исчез зеленый цвет кожи.

В-Стивенс захлопнул дверцу, вставил ключ зажигания и включил мотор. Он закурил, зачем-то осмотрел свои тяжелые перчатки, мельком взглянул на Ле Марра и вывел машину со стоянки на улицу. Затем, набрав скорость, он вынул из кармана фризер, задержал его на мгновение в руке, а затем уронил на сиденье, рядом с собой.

Ле Марр рванулся к оружию. Краем глаза заметив движение, В-Стивенс нажал на тормоз, бросил руль и молча, яростно вцепился в столь неожиданно очнувшегося англичанина. Машину занесло, она с визгом остановилась — и тут же зазвучали протестующие гудки других автомобилистов. Двое врачей боролись отчаянно, не дыша; на момент они замерли, ни один не в силах превозмочь другого, но затем Ле Марр вырвался, отшатнулся к дверце машины. В бесцветное лицо В-Стивенса смотрел глазок ствола.

— Что случилось? — Голос Ле Марра хрипел, срывался. — Я был без сознания пять часов. Что вы сделали за это время?

В-Стивенс молча отпустил тормоз и поехал дальше. Из его губ сочилась серая струйка сигаретного дыма, полузакрытые глаза подернулись белесой пленкой.

— А ведь вы — землянин, — полувопросительно сказал Ле Марр, — никакой вы не утколапый.

— Я — венерианин, — безразлично откликнулся В-Стивенс. Он продемонстрировал перепонки на своих руках, а затем снова надел тяжелые перчатки.

— Но каким образом…

— Вы что, думаете, мы не умеем изменять при необходимости свой цвет? — с тем же равнодушием пожал плечами В-Стивенс. — Синтетические гормоны, красящие препараты, несколько примитивных хирургических операций. Полчаса в ванной со шприцем и мазями. Эта планета мало подходит для человека с зеленой кожей.

Улицу пересекало на скорую руку возведенное заграждение, рядом стояла кучка мрачных людей с ружьями и дубинками, кое-кто из них — в серых шапочках Национальной гвардии. Самозваный патруль задерживал и обыскивал всех проезжающих. Какой-то толстомордый тип сделал В-Стивенсу знак остановиться. Лениво подойдя к машине, он приказал открыть окно.

— Что тут происходит? — нервно спросил Ле Марр.

— Утколапых ловим, — прорычал толстомордый; от его толстой парусиновой рубахи кисло тянуло потом и чесноком. Быстрыми, недоверчивыми глазами он осмотрел салон машины. — А вы их часом не встречали?

— Нет, — ответил В-Стивенс.

Вскрыв багажник, бдительный мордоворот проверил и там.

— А вот нам один попался, пару минут назад. — Толстым пальцем он ткнул куда-то в сторону. — Видите красавчика?

Венерианина повесили на уличном фонаре. Обдуваемое легким вечерним бризом зеленое тело крутилось и раскачивалось. Мертвое лицо застыло пятнистой, уродливой маской предельного страдания. Вокруг столба сбилась небольшая толпа людей — мрачных, злых. Выжидающих.

— Будут еще, — пообещал толстомордый, со стуком захлопывая багажник. — И много.

— А что случилось? — сумел наконец выдавить из себя Ле Марр. Его тошнило от ужаса и отвращения, голос дрожал и срывался. — Почему все это происходит?

— Утколапый убил человека. Земного человека. — Отступив на шаг, толстомордый хлопнул ладонью по капоту. — Ладно, проезжайте.

В-Стивенс тронул машину с места. Некоторые из людей, околачивавшихся рядом с заграждением, успели полностью экипироваться в военную форму; преобладала смесь синего цвета Земной Армии и серого — Национальной Гвардии. Сапоги, ремни с тяжелыми пряжками, фуражки, револьверы, нарукавные повязки с крупными буквами «КО» по красному фону.

— Что это такое? — еле слышно спросил Ле Марр.

— Комитет обороны, — сквозь зубы процедил В-Стивенс. — Передовой отряд Ганнета. Защитим Землю от ворон и утколапых.

— Но… — беспомощно взмахнул руками Ле Марр. — Разве на Землю кто-нибудь напал?

— Во всяком случае, я о таком не слышал.

— Разверните машину. Возвращайтесь в больницу.

Слегка помедлив, В-Стивенс подчинился; через мгновение машина неслась к центру Нью-Йорка.

— Для чего это? — спросил он. — Почему вы решили вернуться?

Ле Марр не слышал, остекленевшими от ужаса глазами он наблюдал за выплеснувшими на улицы людьми. Мужчины и женщины, по-звериному озирающиеся в поисках жертвы, обуянные жаждой крови.

— Они сошли с ума, — бессильно пробормотал англичанин. — Они звери, скоты.

— Нет, — спокойно откликнулся В-Стивенс. — И все это стихнет, очень скоро. Когда Комитет обнаружит, что лишился финансовой поддержки. Сейчас все летит вперед, полным ходом, но скоро передвинут рукоятку сцепления и эта огромная машина со скрежетом даст задний ход.

— Почему?

— Потому, что теперь Ганнет не хочет войны. Новой тенденции надо время, чтобы проявиться. Возможно, Ганнет начнет финансировать какой-нибудь КМ. «Комитет Мира».

Больницу окружало кольцо танков, грузовиков и тяжелых самоходок. Затормозив у входа, В-Стивенс раздавил свой окурок. Проезд был закрыт для всех машин. Между танками разгуливали солдаты с крупнокалиберным оружием на изготовку; на черных матовых стволах поблескивали следы плохо стертой упаковочной смазки.

— Ну и?… — спросил В-Стивенс. — Что теперь будем делать? Фризер у вас, да и вообще, все это возвращение — ваша идея.

Ле Марр опустил монету в щель видеофона, заказал номер больницы, а затем сиплым от волнения голосом попросил Вэйчела Паттерсона.

— Где вы? — требовательно спросил Паттерсон. И тут же заметил зажатое в руке англичанина оружие. А затем и В-Стивенса.

— Значит, вы его поймали.

— Да, — кивнул Ле Марр, — только я не понимаю происходящего. Что мне делать? — беспомощно воззвал он к крошечному изображению Паттерсона. — Что все это такое?

— Скажите, где вы находитесь, — напряженным голосом оборвал его стенания Паттерсон.

— Хотите, я отведу его в больницу? — спросил Ле Марр, закончив объяснения. — Может быть, стоило бы…

— Вы только не выпускайте этого фризера из рук. Я сейчас подойду. — Экран потух.

Ле Марр недоумевающе покачал головой.

— Ведь я пытался вывезти вас отсюда, — сказал он В-Стивенсу. — А вы подстрелили меня. Но зачем, зачем? — И тут он вскинулся, поняв ситуацию. — Вы убили Дэвида Ангера.

— Совершенно верно, — невозмутимо согласился В-Стивенс.

Фризер плясал в дрожащей руке Ле Марра.

— Возможно, мне стоило бы убить вас, убить прямо сейчас. Или открыть окно и крикнуть этим полоумным, чтобы они вас взяли. Я просто не знаю.

— Поступайте, как вам заблагорассудится, — пожал плечами В-Стивенс.

Лихорадочные раздумья Ле Марра прервал стук в окно машины; Паттерсон упал на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Запускайте мотор, — сказал он В-Стивенсу, — и двигайтесь к выезду из города.

Мельком взглянув на Паттерсона, В-Стивенс включил двигатель.

— С тем же успехом вы можете сделать это и здесь, — сказал он. — Никто и не подумает вам мешать.

— Я хочу выехать из города, — ответил Паттерсон. — Мой лабораторный персонал, — добавил он, — проанализировал останки Дэвида Ангера. Они сумели в общих чертах реконструировать этого синтетика.

— О-о?

На этот раз лицо В-Стивенса не смогло остаться бесстрастным.

— Жму руку, — хмуро произнес Паттерсон, протягивая ему ладонь.

— Почему? — недоуменно поднял брови В-Стивенс.

— Меня попросил об этом один человек. Человек, считающий, что вы, венериане, проделали великолепную работу, изготавливая этого андроида.

С мягким урчанием машина неслась по шоссе сквозь вечерние сумерки.

— Денвер — последнее, что у нас осталось, — объяснил В-Стивенс. — Поэтому сейчас там слишком тесно. «Кока-Кола» сообщает, что какие-то комитетчики начали обстреливать наши учреждения, но Директорат самым неожиданным образом это прекратил. Возможно, под давлением Ганнета.

— Я бы хотел узнать побольше, — сказал Паттерсон. — Не про Ганнета, с ним все ясно. Мне хочется знать, что вы там задумали.

— Создатель этого синтетика — действительно «Кока-Кола», — признал В-Стивенс. — Мы знаем про будущее ничуть не больше вашего, то есть — абсолютно ничего. Дэвида Ангера никогда не было. Мы подделали документы, создали вымышленную личность, историю вымышленной войны — продумали буквально все.

— Зачем? — спросил Ле Марр.

— Чтобы Ганнет испугался и пошел на попятную. Чтобы, придя в полный ужас, он позволил Венере и Марсу получить независимость. Чтобы он перестал разжигать войну ради сохранения экономического ярма, надетого на наши шеи. Согласно мировой истории, заложенной нами в мозг Ангера, Ганнетовская империя, охватившая сейчас девять миров, была разбита и уничтожена. А Ганнет — прагматик; он рискнул бы, имея приличные шансы, но наша история не дает ему ни одного шанса из ста.

— Так что теперь Ганнет не хочет войны, — задумчиво сказал Паттерсон. — А вы?

— Мы никогда ее не хотели, — спокойно ответил В-Стивенс. — Мы вообще не любители таких игр. Свобода и независимость — больше нам ничего не нужно. Я не знаю, на что эта война была бы похожа в действительности, но могу себе представить. Ровно ничего хорошего, ничего, кроме бед, ни для вас, ни для нас. А все шло именно к войне.

— Мне хотелось бы получить простые ответы на некоторые простые вопросы, — сказал Паттерсон. — Вы являетесь агентом «Кока-Кола»?

— Да.

— А В-Рафия?

И она тоже. Правду говоря, попадая на Землю, любой житель Марса или Венеры становится таким агентом. Мы хотели провести В-Рафию в больницу, мне на помощь. Была некоторая вероятность, что я не смогу уничтожить синтетика в нужный момент — тогда этим должна была заняться В-Рафия. Но ее убил Ганнет.

— А почему нельзя было попросту воспользоваться фризером, зачем такие сложности?

— С одной стороны, нам хотелось уничтожить синтетическое тело полностью; это, конечно же, невозможно. Наилучший из возможных вариантов — превратить его в пепел. Достаточно мелкий, чтобы поверхностное обследование не дало никаких результатов. — Он искоса глянул на Паттерсона. — А что заставило вас провести такой серьезный анализ?

— Вышел номер Ангера. И Ангер не явился его получать.

— Вот как? — несколько обеспокоился В-Стивенс. — Это плохо. Мы не могли сказать точно, когда подойдет этот номер. Мы думали, что в запасе есть еще два-три месяца, но за последнюю неделю поток добровольцев сильно вырос.

— Ну а если бы вам не удалось уничтожить Ангера?

— Уничтожающий аппарат был сфазирован таким образом, что у Ангера не оставалось никаких шансов. Прямая настройка на тело синтетика, так что мне оставалось активировать цепь, когда он будет находиться где-нибудь рядом. Ну а если бы меня убили или еще как-нибудь помешали привести механизм в действие — синтетик умирает естественной смертью, так и не успев снабдить Ганнета нужной информацией. Предпочтительным вариантом было уничтожение Ангера прямо на глазах у Ганнета и его сотрудников — таким образом они решили бы, что мы знаем исход войны. Ради такого психологического шока стоило рискнуть, что меня поймают. Паттерсон молчал.

— Ну и что же дальше? — спросил он наконец.

— Я возвращаюсь в «Кока-Кола». Сперва планировалось использовать Нью-Йоркский порт, но тут уж постарались бандиты Ганнета. Конечно же, «возвращаюсь» — если вы не намерены мне помешать.

На лбу Ле Марра выступил пот.

— А если Ганнет узнает, что его обманули? Если он узнает, что Дэвид Ангер никогда не существовал…

— Ну, об этом-то мы позаботимся, — пообещал В-Стивенс. — К тому времени, как Ганнет сообразит организовать проверку, Дэвид Ангер уже будет. А тем временем… — Он пожал плечами. — Тем временем все зависит от вас двоих. У вас в руках оружие.

— Отпустим его, — нервно сказал Ле Марр.

— Не очень-то это патриотично, — укорил его Паттерсон. — Таким образом мы поможем утколапым в их махинациях. Возможно, нам стоило бы поискать этих, из комитета.

— К чертовой их матери! — выкрикнул Ле Марр. — Да я бы в жизни никого не сдал этой банде психов, у которой одна радость в жизни — линчевать. Даже…

— Даже утколапого? — уточнил В-Стивенс. Паттерсон смотрел на угольно-черное, усеянное звездами небо.

— Ну и что же получится в конце концов? — спросил он у В-Стивенса. — Вы думаете, этим все и кончится?

— Конечно, — уверенно кивнул В-Стивенс. — Недалеко то время, когда мы полетим к звездам. К другим системам. Мы наткнемся на другие расы — на действительно другие расы. На существ, которые в самом буквальном смысле этого слова не будут людьми. Вот тогда-то люди и сообразят, что все мы — побеги одного ствола. Это станет очевидным, когда появится материал для сравнения.

— О’кей, — сказал Паттерсон. Он вынул из кармана фризер и передал его В-Стивенсу. — Больше всего меня беспокоило именно это. Страшно подумать, чтобы такой ужас мог продолжаться.

— Не будет он продолжаться, — спокойно ответил В-Стивенс. — Скорее всего, некоторые из этих негуманоидных рас будут выглядеть довольно кошмарно. Поглядев на них, земной человек будет счастлив отдать свою дочь человеку с зеленой кожей. — По его губам пробежала усмешка. — У некоторых негуманоидов может и вообще не оказаться никакой кожи.

1955

Перевод М.Пчелинцев

Неприсоединившийся
(The Chromium Fence)

Земля клонилась к шести часам пополудни, и рабочий день близился к завершению. Плотными роями клубились в небе рейсовые диски — перемещались от промышленных зон к окрестным кольцам жилых кварталов. Бесшумные и невесомые, они неслись в небе, унося пассажиров домой, к семьям, горячему ужину и уютным спальням.

Дон Волш сел на диск третьим — тот мог отправляться. И давно хотел улететь: Волш опустил монетку в прорезь, и ковер нетерпеливо приподнялся над землей. Дон с благодарным вздохом расположился у невидимого ограждения и развернул вечернюю газету. Напротив двое других пассажиров сделали то же самое.

ПОПРАВКА ХОРНИ ВЫЗВАЛА СЕРЬЕЗНУЮ ДИСКУССИЮ

Волш задумался над тем, что бы это значило. Опустил газету, которую отчаянно трепал встречный ветер, и заглянул в соседнюю колонку.

В ПОНЕДЕЛЬНИК ОЖИДАЕТСЯ РЕКОРДНАЯ ЯВКА НА ИЗБИРАТЕЛЬНЫЕ УЧАСТКИ ВСЯ ПЛАНЕТА ЯВИТСЯ НА ВЫБОРЫ

А на обороте вкладыша поместили заметку о скандале дня.

ЖЕНА УБИЛА МУЖА ИЗ-ЗА РАЗНОГЛАСИЙ В ПОЛИТИЧЕСКИХ ВОЗЗРЕНИЯХ

А далее шла заметка, от которой у него пошел мороз по коже. Подобные темы всплывали часто, и каждый раз Волш чувствовал себя неуютно.

ТОЛПА ПУРИСТОВ ЛИНЧЕВАЛА НАТУРИСТА В БОСТОНЕ РАЗБИТЫЕ ОКНА И БЕСПОРЯДКИ В ГОРОДЕ

И в следующей колонке:

ТОЛПА НАТУРИСТОВ ЛИНЧЕВАЛА ПУРИСТА В ЧИКАГО ПОЖАРЫ И БЕСПОРЯДКИ В ГОРОДЕ

Сидевший напротив Волша человек начал громко бормотать. Крупный, плотного телосложения, среднего возраста мужчина. Рыжеволосый, с пивным брюшком. Он вдруг потряс газетой — и вышвырнул ее прочь.

— Они не посмеют! И не смогут протолкнуть это! — заорал он. — Мы им не позволим!

Волш сунул нос в газету — он изо всех сил делал вид, что не замечает пассажира напротив. Опять, опять это происходит — а ведь он мало чего так боялся в своей жизни. Вот он, надвигающийся политический спор. Другой пассажир опустил газету, смерил соседа коротким взглядом и продолжил чтение.

Рыжий мужчина обратился к Волшу:

— Вы подписали петицию Бьютта?

И он выхватил из кармана металлизированный планшет и сунул его в лицо Волшу.

— Не бойтесь поставить подпись, в борьбе за свободу страху не место!

Волш вцепился в газету и в отчаянии посмотрел вниз с диска. Внизу проплывали жилые кварталы Детройта. Скоро выходить.

— Извините, — пробормотал он. — Спасибо, нет.

— Оставьте его в покое, — сказал рыжеволосому другой пассажир. — Вы что, не видите, джентльмен не хочет подписывать?

— А ты не лезь не в свое дело!

И рыжий придвинулся к Волшу с планшетом в требовательно вытянутой руке.

— Послушай, дружище. Ты же понимаешь, правда, что станется с тобой и с твоими домашними, если они протолкнут эту штуку? Думаешь, тебя это не затронет? Проснись, дружище! Если примут поправку Хорни, прощай свобода и права человека!

Другой пассажир спокойно отложил в сторону газету. Судя по виду — худой, хорошо одетый, с проседью, — состоятельный космополит. Он снял очки и сказал:

— От тебя несет, как от Натуриста.

Рыжий внимательно оглядел противника. И заметил на тонком пальце широкое плутониевое кольцо. Такой штукой из тяжелого металла легко проломить челюсть.

— Ты кто такой? — процедил рыжий. — Небось Пурист? Недомужик, да?

И он презрительно сплюнул в его сторону и развернулся к Волшу:

— Дружище, ты ж понимаешь, чего эти Пуристы добиваются. Они из нас дегенератов хотят сделать! В баб нас хотят превратить! Смотри, Бог создал вселенную и человека в ней, и если это хорошо для него, то хорошо и для меня! А они идут против природы, а значит, и против Бога! А эту планету создали и украсили руки мужчин, в которых текла настоящая, а не жидкая кровь! И они гордились своими телами! Тем, как они выглядели и как пахли.

И он постучал по своей широкой груди:

— Богом клянусь, я горжусь тем, как пахну!

Волш в отчаянии забормотал:

— Я… — мямлил он. — Я… я не могу это подписать.

— Уже подписал, да?

— Нет.

Мясистое лицо рыжего приобрело крайне подозрительное выражение:

— Ты что же, за поправку Хорни?

И свирепо рявкнул:

— Ты что же, значит, против естественного порядка…

— Я здесь выхожу! — перебил рыжего Волш.

И торопливо дернул за стоп-шнур диска. Тот покорно слетел к магнитному захвату в конце жилищного комплекса — ряда белых прямоугольников на зелено-коричневом склоне холма.

— Погоди, дружище, — рыжий потянулся и с явно недобрыми намерениями ухватил Волша за рукав.

Диск сбросил высоту и остановился на плоской поверхности посадочного захвата.

Наземные машины выстроились неподалеку — жены ждали мужей, чтобы оттранспортировать их домой.

— Мне что-то не нравится, как ты к вопросу относишься. Ты что же, боишься встать на защиту правды? Боишься поднять голос? Ты что же, собственного народа стесняешься? Боже правый, да ты мужик или нет?

Тут стройный седоволосый человек со всей силы ударил рыжего плутониевым кольцом, и хватка на рукаве Волша ослабла. Планшет с петицией со звяканьем упал на землю, а двое пассижиров сцепились в молчаливой и яростной схватке.

Волш отодвинул ограждение и спрыгнул с диска, спустился по трем ступеням с посадочной площадки на пепел и золу, покрывающую парковку. В сгущающихся сумерках раннего вечера он уже различал машину жены. Бетти сидела, уткнувшись в телевизор на приборной панели, и не обращала никакого внимания ни на него, ни на драку между рыжим Натуристом и седоволосым Пуристом.

— Ах ты скотина, — прохрипел седоволосый, выпрямляясь. — Вонючее животное!

Рыжий лежал, опираясь на ограждение — похоже, он был готов потерять сознание.

— Б-боже… ах ты… баба! — проревел он.

Седоволосый нажал на рычаг, и диск поднялся над Волшем. Тот благодарно помахал рукой:

— Спасибо! — крикнул он вверх. — Я признателен вам за вмешательство!

— Не за что! — ответил седоволосый, пробуя пальцем сломанный зуб. Диск набирал высоту, голос становился все тише: — Всегда рад помочь другу… — и тут до Волша донеслись последние слова: — другу Пуристу!

— Я не Пурист! — отчаянно заорал Волш. — Не Пурист я! И не Натурист! Вы меня слышите или нет?!

Конечно, его никто не слышал.

— Я не принадлежу ни к одной из партий! — занудно повторил Волш, усаживаясь за стол.

И положил себе кукурузы в сливках, картошки и кусок рибая.

— Я не Пурист. И не Натурист! Почему нужно обязательно примыкать к какой-то группировке? А что, человеку больше своего собственного мнения нельзя иметь?

— Дорогой, ты кушай, кушай, — примирительно пробормотала Бетти.

Сквозь тонкие стены светлой крохотной столовой доносился звон посуды — другие семьи тоже ужинали. Отзвуки голосов — там тоже разговаривали. Жесткие металлические интонации диктора в телевизоре. Шум духовок, и холодильников, и кондиционеров, и батарей отопления. Напротив Волша сидел Карл — шурин — и с чавканьем поедал вторую порцию горячего. Рядом сидел Джимми — сын, — пятнадцатилетка с увлечением штудировал «Поминки по Финнегану» в мягкой обложке. Он купил книгу в магазинчике на нижнем этаже жилого комплекса.

— Не читай за едой! — сердито прикрикнул Волш на сына.

Джимми поднял глаза от книги:

— Отстань. Я знаю правила комплекса, а этого там, черт побери, нет и не было. И вообще, я по-любому должен прочитать это до того, как уйду.

— А куда идешь сегодня вечером, солнышко? — спросила Бетти.

— Дела партийные, — уклончиво ответил Джимми. — Я больше ничего сообщать не уполномочен.

Волш сосредоточился на еде и постарался приостановить поток несущихся в голове мыслей.

— По дороге домой, — проговорил он, — я видел драку. Прямо на диске.

Джмми заинтересовался:

— И кто одержал верх?

— Пурист.

Лицо мальчика вспыхнуло радостью — он гордился тем, что произошло. Джимми был сержантом в Лиге юных Пуристов.

— Пап, пора бы тебе определиться. Вступай в партию — и в следующий понедельник сможешь исполнить свой гражданский долг. Проголосовать!

— Я и так собираюсь пойти голосовать.

— Ты не можешь. Голосовать могут лишь члены какой-либо из двух партий.

А ведь и правда. Волш смотрел мимо сына, и взгляд его был несчастным. Впереди его ждали два тяжелых дня, в течение которых он будет то и дело попадать в дурацкие ситуации вроде сегодняшней. На него будут набрасываться Натуристы или, как на прошлой неделе, разъяренные Пуристы.

— Вот что я тебе скажу, — сообщил шурин. — Ты, между прочим, сидишь себе на пятой точке и ничего не делаешь — и этим помогаешь Пуристам!

Он довольно рыгнул и отодвинул тарелку.

— Таких, как ты, мы называем бессознательными про-Пуристами!

И он злобно зыркнул на Джимми:

— Ты, мелкий наглец! Был бы совершеннолетним, я б тебя вытащил да и отлупил бы — от души…

— Прошу вас, — вздохнула Бетти. — Давайте не будем ссориться из-за политики за столом. Давайте, для разнообразия, поужинаем в мире и согласии. Я уже жду не дождусь, когда пройдут эти выборы…

Карл и Джимми смерили друг друга ненавидящими взглядами и продолжили осторожно есть.

Джимми не выдержал первым:

— Твое место на кухне, — зашипел он. — Тебя под плитой нужно кормить, а в столовую не пускать! Ты только посмотри на себя! Ты потный!

Он гадко хихикнул:

— А когда поправку примут, тебе придется избавиться от потливости, так и знай! А то в тюрьму посадят!

Карл покраснел от гнева:

— Вы, паскудники, шиш получите, а не поправку!

Он грубил, но уверенности в голосе не чувствовалось. Натуристы боялись выборов — Пуристы контролировали Совет Федерации. В случае победы на выборах они могли и впрямь принять законы, требующие принудительного исполнения пуристского кода из пяти пунктов.

— Я не позволю вырезать мои потовые железы! — процедил Карл. — И вы не заставите меня проходить контроль свежести дыхания. И зубы отбеливать я не буду. И волосы в лысину вставлять я тоже отказываюсь! Это моя жизнь, а жизнь предполагает, что ты становишься грязным, лысым, толстым и старым!

— Это правда? — спросила Бетти у мужа. — Ты действительно бессознательный про-Пурист?

Дон Волш яростно пронзил вилкой остатки стейка.

— Я не присоединяюсь ни к одной из партий, и за это меня обзывают бессознательным про-Пуристом и бессознательным про-Натуристом! А я считаю, что оба движения уравновешивают друг друга. Если я всем враг — значит, я никому не враг. — Он подумал и добавил: — И не друг.

— Вам, Натуристам, нечего предложить молодежи! — сказал Джимми Карлу. — Какое будущее вы нам пророчите? Вот мне, например? Жить в пещерах, жрать сырое мясо и вести животное существование! Вы тормозите развитие цивилизации!

— Вам бы все лозунгами кидаться, — презрительно бросил Карл.

— Вы хотите вернуть нас к дикости! Вы за социальный регресс, а мы — за интеграцию! — Джимми возбужденно тряс худым пальцем перед лицом дяди. — Вы… вы подвержены таламическим эмоциям!

— Я тебе сейчас голову оторву, — взревел Карл, поднимаясь со стула. — Вы, пуристские наглецы, старших ни во что не ставите!

Джимми захихикал:

— А ты попробуй, а я посмотрю. За нанесенные несовершеннолетнему побои дают пять лет тюрьмы! Давай, ударь меня!

Дон Волш грузно поднялся на ноги и вышел из комнаты.

— Куда ты? — капризно пискнула Бетти. — Ты же не доел!

— Будущее принадлежит молодым! — Джимми информировал Карла. — А молодежь планеты — за Пуристов. Никуда вы от нас не денетесь, грядет пуристская революция!

Дон Волш вышел из квартиры и прошел по коридору к лестнице на нижний этаж. По обеим сторонам тянулись закрытые двери. Вокруг колыхалась аура шума и света и лихорадочной деятельности — рядом общались, ели, взаимодействавали семьи, множество семей. Он прошел мимо занимающихся в темноте любовью юноши и девушки и вышел на лестницу. Остановился на мгновение, а потом спустился на самый нижний уровень комплекса.

На этом уровне никого не было. Здесь стояла тишина. Темная, влажная. Над головой голоса людей превратились в далекое эхо, еле слышное через цементные перекрытия. Какой контраст — там полно народу, а здесь пусто, и в магазинах не горит свет. Вот бакалейные лавки, вот салон красоты и винный магазин, прачечная, аптека, зубоврачебный кабинет, приемная терапевта, а вот и приемная местного психоаналитика.

Внутри кабинета сидел аналитик — Дон его хорошо видел. Сидел неподвижно и молча, а вокруг текли вечерние тени. В отсутствие клиентов аналитик сидел выключенный. Волш неуверенно потоптался, а потом прошел через идентификационную рамку в приемной и постучался в прозрачную дверь кабинета. В его присутствии реле и переключатели среагировали, в кабинете мгновенно зажегся свет, а психоаналитик выпрямился, улыбнулся и приподнялся, приветствуя Волша.

— Дон, — радостно сказал он. — Проходи, садись.

Волш вошел и устало опустился в кресло.

— Я тут подумал, что, наверное, хочу с тобой поговорить, Чарли.

— Ну конечно, Дон.

И робот наклонился и посмотрел на часы, установленные на широком столе орехового дерева.

— Но… разве сейчас не время ужина?

— Да, — согласился Волш. — Но что-то я не голоден. Чарли, ты же помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз… ну, ты помнишь, что я сказал. Помнишь, что меня беспокоило.

— Ну конечно, Дон.

И робот удобно устроился в своем крутящемся кресле и положил локти на стол — совсем как человек. И ласково посмотрел на пациента.

— Как дела? Как ты себя чувствуешь последние несколько дней?

— Да не так чтобы очень хорошо, Чарли. Понимаешь, мне нужно что-то делать с этим. И ты можешь мне помочь — потому что ты ни на чьей стороне и у тебя нет предубеждений.

Волш посмотрел в почти человеческое лицо из металла и пластика.

— Ты же все видишь как есть, Чарли. Ну и как я могу присоединиться к одной из партий? Ведь эта их пропаганда, эти их лозунги, они же… черт… да они же дурацкие! Все как один! Да какое мне дело до чистоты зубов и запаха из подмышек? Люди готовы убивать друг друга по таким пустячным поводам… просто в голове не укладывается… Да если эту поправку примут, мы получим полномасштабную гражданскую войну! Самоубийственную, страшную! И что же, мне придется выбирать в этой схватке сторону?

Чарли покивал:

— Дон, я понимаю, что ты хочешь сказать.

— Что же получается? Я должен выйти из дома и треснуть по голове совершенно не знакомого мне человека только потому, что от него пахнет потом? Или наоборот, не пахнет? А ничего, что я этого человека в первый раз вижу? Я не хочу так поступать! Я отказываюсь! Почему они никак не оставят меня в покое? Почему у меня не может быть собственного мнения? Почему я должен обязательно согласиться с этими… совершенно безумными точками зрения?

Психоаналитик терпеливо, по-отечески, улыбнулся.

— Это непросто, Дон, я понимаю. Ты не синхронизирован с обществом, вот в чем дело. Вот почему культурные установки и нравы кажутся тебе не слишком приемлемыми. Но ведь это общество, в котором вам придется жить. Другого нет.

Волш вздохнул и усилием воли заставил кулаки разжаться.

— Вот что я думаю. Если кто-то хочет пахнуть — пусть пахнет. А те, кто пахнуть не хочет, пусть удаляют себе потовые железы. Так в чем проблема?

— Дон, ты уходишь от вопроса. — Спокойный, бесстрастный голос. — Ты хочешь на самом деле сказать, что обе стороны не правы. А это глупо, не правда ли? Одна из сторон должна быть правой…

— Почему же?

— Потому что наличие двух сторон в споре исчерпывает практические возможности для установления истины. Твоя позиция на самом деле позицией не является. Это скорее описание ситуации. Понимаешь, Дон, ты психологически не способен справиться со сложным вопросом. Ты не хочешь определяться с позицией, потому что слишком боишься ущемить свою свободу и индивидуальность. Ты стоишь в позе интеллектуальной девственницы и ревностно оберегаешь свое целомудрие.

Волш подумал и сказал:

— Я хочу быть честным с самим собой.

— Но ты живешь не в одиночестве. Ты — часть социума. Идеи ведь не существуют в вакууме.

— У меня есть право на собственную точку зрения. У меня есть собственные идеи.

— Нет, Дон, — ласково ответил робот. — Это не твои собственные идеи. Ты их не создал. И ты не можешь включать и выключать их по собственному желанию. Скорее это они тебя включают — точнее, действуют через тебя. Твое окружение тебя формирует. Твои убеждения — результат действия определенных социальных сил и определенного общественного давления. В твоем случае две взаимоисключающие точки зрения столкнулись, и возникла патовая ситуация. Ты сейчас находишься в конфликте с самим собой. И не можешь решиться, к какой стороне примкнуть, потому что признаешь частичную правоту за обеими.

Робот покивал с умудренным видом.

— Но нужно решаться. Ты должен разрешить этот конфликт и начать действовать. Ты не можешь оставаться зрителем… придется стать участником. Никто не может жить и исполнять лишь роль зрителя. Таков закон жизни, Дон.

— Ты хочешь сказать, что за пределами этого спора насчет потливости, зубов и волос нет ничего? И никакая другая реальность не имеет права на существование?

— Естественным образом можно предположить, что существуют другие виды социума. Но ты же родился именно в этом обществе. И оно твое. И навсегда останется твоим, другого не будет. Ты либо живешь в социуме — либо не живешь.

Волш поднялся на ноги.

— Другими словами, это я должен приспособиться. Кому-то необходимо пойти на уступки, и этот кто-то — я?

— Боюсь, что так и есть, Дон. Странно было бы желать, чтобы к тебе приспособились все остальные, правда? Три с половиной миллиарда человек должны измениться лишь для того, чтобы Дону Волшу стало удобнее жить с ними бок о бок. Похоже, Дон, ты еще не перерос инфантильно-эгоистическую стадию развития личности. Ты пока не способен выстроить отношения с реальностью, подобающие взрослому человеку.

Робот улыбнулся.

— Но ты это сделаешь.

Волш развернулся и мрачно пошел к двери:

— Я подумаю над этим.

— Это ведь для твоего собственного блага, Дон.

Уже на пороге Волш развернулся — он вспомнил одну вещь и хотел ее озвучить. Но работ уже выключился. Кабинет погружался в темноту и молчание. Правда, локти со столешницы робот так и не снял. В затухающем свете ламп Волш увидел то, что прежде почему-то не замечал. На электрическом проводе, который служил роботу пуповиной, висел ярлычок из белого пластика. В полумраке Дон сумел разобрать надпись:

Собственность Совета Федерации

Не предназначено для частного использования

Робота, как и все остальное в жилищном комплексе, предоставили общественные институты, в той или мной мере контролирующие жизнь Волша. Психоаналитик был частью государственного механизма. Он ничем не отличался от сидящего в офисе чиновника на зарплате. И государство ставило перед ним задачу уравнять Дона Волша с остальными. Вписать в мир.

Но если советы психоаналитика его не устраивали, к кому же тогда прислушиваться? К кому еще пойти?

Через три дня состоялись выборы. Набранные крупным злым шрифтом заголовки ничего нового ему не сказали — офис и так бурлил в течение целого дня. Все обсуждали новости. Он засунул газету в карман пальто и принялся читать ее, только добравшись до дома.

Пуристы побеждают с колоссальным преимуществом

Поправка Хорни скоро будет принята

Волш устало откинулся в кресле. На кухне Бетти быстро готовила ужин. Приятно звякала посуда, через светлую милую квартирку плыли вкуснейшие ароматы.

— Пуристы победили, — сказал Волш. Бетти как раз появилась на пороге со столовыми приборами и чашками. — Все кончено.

— Джимми очень обрадуется, — уклончиво ответила Бетти. — Кстати, не знаю, придет ли Карл к ужину.

И принялась что-то подсчитывать про себя.

— Пожалуй, мне придется спуститься вниз за кофе. Мало осталось.

— Ты что, не понимаешь? — воскликнул Волш. — Это случилось! Пуристы дорвались до абсолютной власти!

— Я понимаю, — капризным голоском отозвалась Бетти. — И не надо на меня кричать! Ты подписывал эту ужасную петицию? Петицию Бьютта или как ее там? Ее еще Натуристы распространяли?

— Нет.

— Слава богу! Я так и подумала. Сколько всего приносили и просили подписать, а ты ни разу не решился.

Она помедлила на пороге кухни.

— Надеюсь, Карлу хватит ума вести себя правильно. Мне, кстати, всегда было неприятно, когда он тут сидел и пиво дул. И когда летом от него воняло, как от свиньи.

Дверь открылась, и в квартиру вбежал Карл, красный и хмурый.

— Бетти, к ужину меня не жди. У нас тут срочное собрание.

И он коротко взглянул на Волша:

— Ну что, доволен? А если б ты хоть пальцем о палец ударил — возможно, такого бы не случилось!

— Как быстро они сумеют провести эту поправку? — спросил Волш.

Карл нервно рассмеялся:

— Да они уже ее приняли.

И он схватил стопку документов со стола и запихал их в мусоропровод.

— У нас есть информаторы в штаб-квартире Пуристов. Так вот, как только они приведут к присяге новых членов совета, они протолкнут поправку. Они хотят застать нас врасплох! — И он сверкнул зубами в яростной улыбке. — Но у них ничего не выйдет!

Дверь захлопнулась, и шаги Карла ссыпались вниз по лестнице.

— Я никогда не видела, чтобы он так быстро ходил… — изумленно пробормотала Бетти.

А Дон Волш с нарастающим ужасом слышал, как с грохотом сбегает вниз по лестнице его шурин. Выбежав из здания, Карл прыгнул в свою наземную машину. Зарычал мотор, и Карл умчался.

— Он испуган, — проговорил Волш. — Ему грозит опасность.

— Он в состоянии сам о себе позаботиться. Карл уже большой мальчик.

Волш трясущимися руками прикурил сигарету.

— Недостаточно большой. Неужели они и впрямь хотят этого? Нет, невозможно…. Как это так — протолкнуть поправку, навязать всем свою точку зрения, свои представления о том, что правильно? Но, с другой стороны, все прошлые годы к этому шло, так что это просто последний шаг на длинном пути к цели…

— Ой, я очень надеюсь, что все это безобразие когда-нибудь кончится, раз и навсегда, — пожаловалась Бетти. — Неужели так всегда было? Вот я, например, не помню в своем детстве разговоров о политике!

— Тогда это еще не называли политикой. Просто промышленные круги насаждали среди людей культ потребления. А в центре была идея чистоты — зубов, волос, тела. Городские жители подхватили ее и развили в идеологию.

Бетти накрыла на стол и принесла блюда с едой.

— Ты хочешь сказать, что Пуристсткое движение намеренно создали?

— Они просто не понимали, какое значение приобретает эта тема. Не осознали вовремя, что их дети растут и думают, что непотеющие подмышки, ухоженные волосы и отбеленные зубы — это самое важное в жизни. Что за это имеет смысл сражаться и умирать. Настолько важное, что за него можно убивать несогласных.

— А Натуристы были сельскими жителями?

— Эти люди жили не в городах, и их сознание не подвергалось столь массированной обработке. — И Волш сердито потряс головой. — Невероятно, просто немыслимо! Как люди могут убивать друг друга из-за таких дурацких расхождений во взглядах! В течение всей своей истории люди уничтожают друг друга из-за несхождений в дурацких формулировках, из-за несогласия по поводу бессмысленных лозунгов, которые кто-то третий вбивает им в головы, а потом сидит и получает от этого выгоду…

— Но если они верят, значит, лозунги не так уж и бессмысленны.

— Бессмысленно убивать другого человека за то, что у него дурной запах изо рта! Бессмысленно бить кого-то за то, что он отказывается удалять потовые железы и устанавливать искусственную систему выведения шлаков из организма! Это будет совершенно нездравая война, ведь Натуристы запаслись оружием, они хранят его в штаб-квартире партии. Войну будут вести ради призрачных целей, а люди погибнут — они умрут, Бетти, из-за глупости, а не из-за настоящих идеалов!

— Время ужинать, дорогой, — сказала жена, указывая на стол.

— Я не голоден.

— Ну хватит дуться, давай покушай. Или у тебя снова начнется несварение, а ты знаешь, к чему это может привести.

О, он знал, к чему это может привести. Это значило, что его жизнь будет в опасности. Рыгнул в присутствии Пуриста — все, готовься к драке не на жизнь, а на смерть. В мире не было места для тех и других — должны были остаться либо люди, которые рыгают, либо люди, которые не выносят тех людей, которые рыгают. Кто-то должен был уступить — или уже уступил. Поправку приняли. Значит, дни Натуристов сочтены.

— Джимми сегодня задержится, — сказала Бетти, накладывая себе в тарелку бараньи отбивные, зеленый горошек и кукурузу со сливками. — Пуристы сегодня празднуют — у них что-то вроде вечеринки. Речи, парады, факельные шествия.

И она тоскливо пробормотала:

— Я так понимаю, мы не пойдем, да? А жалко, очень красиво будет — люди маршируют, огни горят…

— Ну так иди, — погруженный в свои мысли Волш положил еду себе на тарелку. Он ел и не чувствовал вкуса пищи. — Пойди, развлекись, если тебе хочется.

Они еще не закончили ужинать, как дверь отворилась и в нее быстрым шагом вошел Карл.

— Мне что-нибудь оставили? — резко спросил он.

Бетти приподнялась в невероятном изумлении:

— Карл! От тебя… от тебя больше не пахнет!

Карл уселся и решительно придвинул к себе блюдо с бараниной. А потом вдруг замер и… принялся придирчиво выбирать себе кусочек. Водрузил его на тарелку, положил крохотную порцию горошка.

— Я голоден, — покивал он. — Но не слишком голоден.

И он стал спокойно, аккуратно есть.

Волш просто глазам своим не верил.

— Какого черта? Что случилось? — резко спросил он. — Твои волосы… зубы… дыхание… Что ты с собой сделал?

Не поднимая глаз, Карл ответил:

— Партия приняла решение о стратегическом отступлении. Временная мера. Раз принятие поправки неизбежно, не имеет смысла лезть в бутылку. Мы ж не сумасшедшие — умирать не собираемся.

И он отпил едва теплого кофе.

— То есть я хочу сказать, что мы ушли в подполье.

Волш медленно опустил вилку на тарелку:

— То есть ты хочешь сказать, что вы не станете оказывать никакого сопротивления?

— Черт, ты о чем? Какое сопротивление? Это чистое самоубийство! — И Карл настороженно посмотрел по сторонам. — А теперь слушайте. Я теперь полностью соответствую всем пунктам поправки Хорни, ко мне не придерешься. Если сюда сунет нос полиция, вы держите язык за зубами. Поправка дает право на публичное отречение от заблуждений — именно это мы и сделали. Теперь мы чисты, и нас не посмеют тронуть. Но лучше вообще ничего не говорить.

И он вытащил маленькую голубую карточку.

— Вот, пуристский партбилет. Согласно документу, я уже давно вступил в партию. Мы готовились и к такому варианту.

— О, Карл! — восторженно вскрикнула Бетти. — Я так рада! Ты сейчас выглядишь… просто замечательно!

Волш молчал.

— А что такое? — начала сердиться Бетти. — Разве ты не этого хотел? Ты же не хотел, чтобы они дрались и поубивали друг друга! — Она перешла на пронзительный крик. — Ты вечно всем недоволен! Ты этого хотел? Хотел! И что? Ты опять недоволен! Что тебе еще нужно, а, Дон?!

И тут на нижнем этаже комплекса послышался шум. Карл сел очень прямо, и с лица его сошел всякий цвет. Если бы не операция, он бы вспотел.

— Это полиция по делам соответствия, — выдавил он. — Просто сидите спокойно. Они пройдут с обходом и уйдут.

— О боже, — прошептала Бетти. — Я очень надеюсь, что они ничего не поломают. Может, мне в душ сходить?

— Просто сиди тихо, — прохрипел Карл. — Не надо давать им поводов для подозрений…

Дверь открылась. На пороге стоял Джимми — он казался коротышкой рядом с гигантами в зеленой форме полиции по делам соответствия.

— Вон он! — заверещал Джимми, тыча пальцем в Карла. — Он натуристский активист! Понюхайте его!

Полицейские быстро прошли в комнату и заняли ключевые позиции. Они окружили неподвижного Карла, быстро осмотрели его, потом отошли.

— Но от него совсем не пахнет, — возразил полицейский сержант. — Запаха изо рта нет. Волосы густые и ухоженные.

Он подал знак, и Карл покорно раскрыл рот:

— Зубы белые, хорошо вычищенные. Ничего предосудительного. Нет, с этим человеком все в порядке, он полностью соответствует нормам.

Джимми злобно зыркнул в сторону Карла:

— Гляди-ка, подсуетился…

Карл, демонстрируя чудеса выдержки, ковырялся в тарелке и не обращал внимания на мальчишку и на полицейских.

— Похоже, нам удалось подавить сопротивление Натуристов, — передал сержант по рации. — по крайней мере, в этом районе организованной оппозиции не наблюдается.

— Отлично, — ответила рация. — В вашем районе их было особенно много. Нужно предпринять дальнейшие меры. Запустить машины принудительного очищения, к примеру. Необходимо как можно скорее внедрить эти методы.

Один из полицейских повернулся к Дону Волшу. Его ноздри зашевелились, и он сурово покосился на Дона:

— Имя? — гаркнул он.

Волш назвался.

Полицейские осторожно окружили его.

— От него пахнет, — заметил один. — Но лысины нет, волосы ухоженные. Откройте рот.

Волш открыл рот.

— Зубы белые, чистые. Но… — полицейский принюхался. — Слабый запах изо рта. Желудочного происхождения. Что-то я в толк не возьму, он Натурист или нет?

— Он точно не Пурист, — ответил сержант. — От Пуриста бы не пахло потом. Значит, Натурист.

Джимми протолкался вперед:

— Этот человек, — объяснил он, — он из попутчиков. Он не член Партии.

— Вы знакомы?

— Мы… родственники, — признался Джимми.

Полицейский сделал несколько пометок в своем блокноте.

— Он заигрывал с Натуристами, но до конца их идеями не проникся?

— Ну, он, знаете, посередине. Квази-Натурист. Он еще не определился. Но он не безнадежен! Не стоит, право, заводить на него уголовное дело…

— Так. Тогда отправляем его на корректирующее лечение, — записал в блокнот сержант. — Так, Волш, — обратился он к Волшу, — быстро собирай вещички и пошли. Согласно поправке, таким, как ты, положено пройти принудительное очищение. Давай, собирайся, время пошло.

Волш встал и ударил сержанта в челюсть.

Сержант глупо рухнул навзничь — руки раскинуты, на лице выражение безграничного удивления. Полицейские выхватили пистолеты и истерично заверещали, тупо толкаясь и мешая друг другу в тесной комнате. Бетти завизжала, как резаная. Пронзительный голос Джимми потонул в общем шуме и гаме.

Волш ухватил настольную лампу и разбил ее о голову сержанта. Свет в квартире замигал и погас, и комната погрузилась в орущий темный хаос. Волш столкнулся с кем-то, ударил под колено, этот кто-то со стоном осел на пол. На несколько мгновений Дон потерялся в полной криков и воплей темноте, но потом пальцы нащупали дверь. Он открыл ее и выбрался в общий коридор.

Волш уже подбегал к лифту, как из-за двери вылез еще кто-то.

— Но почему? — жалостно причитал Джимми. — У меня все было предусмотрено, зачем? Я все для тебя устроил, в лучшем виде!

Двери лифта захлопнулись, отрезая от металлического пронзительного голоса. Дон уже ехал вниз, когда в коридор осторожно высунулись полицейские. Волш слышал их угрожающий топот — они шли по пятам.

Дон посмотрел на часы. Наверное, у него не более пятнадцати или двадцати минут. Потом его схватят — это неизбежно. Сделав глубокий вдох, он вышел из лифта и как можно спокойнее пошел по темному коридору между рядами магазинов, мимо черных витрин и вывесок.

* * *

На этот раз Чарли был уже в рабочем состоянии. Волш подошел к приемной и увидел, что один человек сидит в кабинете, двое других ждут. Увидев выражение лица Волша, робот тут же махнул, приглашая его немедленно пройти внутрь.

— Что случилось, Дон? — серьезно спросил он, указывая на кресло. — Присядь и расскажи, что у тебя на душе.

Волш рассказал.

А когда он закончил, психоаналитик откинулся в кресле и тихо присвистнул:

— Дон, это серьезное преступление. За такое тебя заморозят! Такие меры предусмотрены новой поправкой…

— Я знаю, — согласно кивнул Волш.

Он ничего не чувствовал. Вообще. В первый раз за много лет бесконечный вихрь эмоций и мыслей полностью отсутствовал в его голове. Он чувствовал себя немного усталым — вот и все.

Робот покачал головой:

— Вот видишь, Дон, ты все-таки определился. Ну хоть что-то, с другой-то стороны. Ты все-таки сумел принять решение.

И он задумчиво выдвинул ящик стола и вытащил оттуда блокнот.

— Полицейский автозак уже приехал?

— Я слышал сирены, когда входил в предбанник. Думаю, если не приехал, то уже едет.

Робот побарабанил железными пальцами по ореховой столешнице.

— Внезапный переход от невозможности принять решение к самым решительным действиям является доказательством твоей психологической интеграции в социум. Ты ведь решил, с кем ты, правда?

— Решил, — ответил Волш.

— Ну и отлично. Я знал, что рано или поздно это случится. Жаль, что это произошло при таких драматических обстоятельствах…

— А мне не жаль, — сказал Волш. — Это единственно возможное решение. Теперь мне это ясно как божий день. Нерешительность — не обязательно дефект. Оказалось, что, если я считаю бессмысленными лозунги, партии и героическую гибель ради всего этого, — это тоже убеждение. За которое можно отдать жизнь. Раньше я думал, что у меня нет символа веры. Теперь я знаю, что он у меня есть.

Робот не слушал его. Он что-то начеркал в блокноте, потом подписал и аккуратно, одним точным движением оторвал листок.

— Вот.

И он быстро протянул бумагу Волшу.

— Что это? — спросил тот.

— Я не хочу, чтобы кто-то вмешивался в наши отношения «доктор — пациент». В терапевтический процесс. Ты все-таки нащупал почву под ногами — и я полагаю, что мы вполне способны на прогресс.

И робот быстро встал на ноги.

— Удачи, Дон. Покажи это полиции. Если что-то пойдет не так, пусть они со мной свяжутся.

Листок оказался направлением на лечение от Федерального Психиатрического комитета. Волш ошеломленно перевернул его:

— Ты полагаешь, что это меня… убережет?

— Ты действовал под влиянием аффекта. И не можешь нести ответственность за свое поведение. Конечно, тебя осмотрят, но волноваться незачем. — И робот добродушно похлопал его по спине. — Это был поступок невротика — так ты разрешил внутренний конфликт. Теперь ты от него свободен. Это все сдерживаемые эмоции и вытесненные конфликты. Символическая, так сказать, демонстрация либидо — безо всяких политических поползновений.

— Понятно, — отозвался Волш.

Робот твердо взял его под локоть и провел к выходу.

— А теперь иди к ним и отдай бумагу.

Из металлической груди робота выехала крошечная бутылочка:

— И прими одну таблетку перед сном. Ничего серьезного — это просто легкое снотворное, чтобы нервы в порядок привести. Все будет хорошо, я уверен, что мы скоро увидимся. И учти: наконец-то я вижу результаты наших встреч.

Волш вышел и понял, что на улице окончательно стемнело. Полицейский микроавтобус стоял у самого входа в жилищный комплекс — большой зловещий черный силуэт, вырисовывающийся на фоне мертвого бессветного неба. Толпа зевак собралась на безопасном расстоянии от страшной машины — всем было интересно, что же случилось.

Волш машинально положил пузырек с таблетками в карман пальто. Постоял, вдыхая холодный ночной воздух. Чистый запах вечерней прохлады. Высоко над головой зажглись яркие звезды.

— Эй! — заорал полицейский. И посветил фонариком прямо в лицо Волшу, подозрительно щурясь. — А ну иди сюда.

— Похоже, это он и есть, — сказал другой. — Иди, иди сюда, парень. Шагай, мы тебя заждались.

Волш вытащил направление, которое ему выписал Чарли.

— Иду, — ответил он.

И, пока шел к полицейским, аккуратно порвал листок в мелкие клочки и выбросил. Их тут же утащил и разбросал ночной ветер.

— Какого черта? Ты чего там делаешь? — сердито спросил полицейский.

— Ничего такого, — ответил Волш. — Просто выкинул ненужную бумажку. Она мне больше не понадобится.

— Странный он какой-то, — пробормотал полицейский, деловито тыкая в Волша фризером. Второй тоже направил луч холода в замерзающее тело. — У меня от него аж мурашки по спине.

— Ну так радуйся, что таких, как он, мало, — сказал напарник. — Всего пара упертых встретилась, а так все путем.

Обездвиженного Волша закинули в микроавтобус и накрепко задраили двери. Мусороперерабатывающий механизм тут же принялся разлагать его тело на основные минералы. Через несколько мгновений полицейская машина тронулась с места — поступил еще один вызов.

1955

Нестыковка
(Misadjustment)

Возвращаясь домой, Ричардс предвкушал, как приступит к любимому делу — точнее, это была целая последовательность дел, приятная и не видимая остальному миру. И она доставляла Ричардсу гораздо больше удовольствия, чем десятичасовой рабочий день в Институте торговли. Он бросил чемоданчик в кресло, закатал рукава, подхватил опрыскиватель с жидким удобрением и пинком распахнул дверь на участок за домом. Вечер принес прохладу, садящееся солнце светило в глаза, пока он осторожно шел по влажной черной земле в середину сада.

Сердце громко стучало — Ричардсом владело нетерпение. Как там оно?

Отлично. Оно подрастало с каждым днем.

Он полил его, оторвал пару жухлых листьев, вскопал землю, выдрал сорняки и разбрызгал из шприца удобрение, а потом отступил, чтобы полюбоваться результатом своих трудов. Да уж, только творчество приносит человеку подобное удовлетворение. Кто он такой на рабочем месте? Высокооплачиваемая шестеренка в неплановой экономической системе. В офисе он работал с вербальными знаками, адресованными другим пользователям. А здесь Ричардс имел дело непосредственно с реальностью.

Он присел на корточки и осмотрел то, что получилось. Выглядело неплохо — почти все готово, почти выросло. Он наклонился, чтобы осторожно потыкать пальцем в твердые бока.

В убывающем свете дня скоростной транспортник матово поблескивал. Окна уже выросли и полностью оформились — четыре бледных квадрата в конусообразном металлическом корпусе. Пузырь над пультом управления только начал распускаться из середины шасси. Дюзы уже полностью отросли и приняли нужный вид. Входной люк и аварийные замки еще не показались, но это лишь вопрос времени.

Ричардс пришел в крайнюю степень возбуждения. Да, сомнений нет: транспортник почти созрел. Скоро его можно будет сорвать… и летать на нем.

В девять в комнате ожидания толпились люди и клубами плавал сигаретный дым, а сейчас, к половине четвертого, она почти опустела. Один за другим посетители сдавались и уходили. Брошенные ленты, переполненные пепельницы, пустые кресла окружали роботизированный секретарский стол, который в промышленных масштабах вымучивал из себя бумажки и занимался прочей рутинной работой. Однако в углу упрямо сидела девушка: очень прямо, сжимая в ручах дамскую сумочку — стол не сумел убедить ее покинуть приемную.

Но сделал еще одну попытку. Время близилось к четырем, Эггертон скоро уйдет. На чувствительные нервы стола действовала сама дурацкая, ни с чем не сообразная ситуация: вот сидит эта дамочка тут и ждет, что ее примет человек, который вот-вот наденет шляпу и плащ и пойдет домой! Какое безобразие! А девушка, кстати, сидела тут с девяти. Сидела, уставившись в пустоту большими пустыми глазами. Не курила, ленты не просматривала. Просто сидела и ждала.

— Слушайте, леди, — громко сообщил стол. — Вас не примут. Мистер Эггертон вообще никого сегодня не примет.

Девушка бледно улыбнулась:

— А я на минуточку.

Стол вздохнул:

— Какая вы настойчивая. А что вам нужно? Ваша компания наверняка процветает — с такими-то работниками. Но я же говорю — мистер Эггертон ничего ни у кого не покупает. Так он достиг своего нынешнего положения. Он просто не пускал на порог людей вроде вас. Сдается мне, что вы на свое личико надеетесь. Что мистер на вас посмотрит, растает и сделает большой заказ? — И стол сварливо добавил: — И как вам только не стыдно в таком платье по улице разгуливать. А еще приличная девушка.

— Он меня примет, — тихо отозвалась девушка.

Стол с жужжанием прогнал несколько бланков через сканер и глубоко задумался над скрытыми смыслами слова «принять».

— Да уж, в таком-то платье как не при… — начал было он, но тут дверь поднялась, и на пороге появился Джон Эггертон.

— Можешь выключиться, — приказал он столу. — Я иду домой. Поставь таймер на десять утра. А я приду попозже. У промобъединения завтра совещание в Питтсбурге по вопросам корпоративной стратегии, я в нем участвую.

Девушка текуче поднялась на ноги. Джон Эггертон оказался крупным, с сутулыми, как у обезьяны, плечами мужчиной. К тому же косматым и нечесаным. На распахнутом незастегнутом пиджаке красовались пятна от еды. Рукава он держал закатанными. Маленькие глазки смотрели хитро — настоящая акула бизнеса. На девушку он уставился с опаской.

А она подходила все ближе.

— Мистер Эггертон, — сказала она. — У вас есть минутка? Я бы хотела кое о чем с вами поговорить.

— Я ничего не покупаю и не нанимаю на работу, — хрипловатым от усталости голосом ответил Эггертон. — Девушка, милая, отправляйтесь-ка к своему начальнику и скажите ему, что в следующий раз, ежели он хочет мне что-то впарить, пусть пришлет опытного представителя, а не ребенка вроде вас…

Эггертон страдал близорукостью. Девушка уже успела подойти вплотную — и только тогда он разглядел карту между ее пальцами. Для мужчины такого роста и размера двигался он на диво проворно — в прыжке отшвырнул девушку в сторону, скользнул мимо робота-стола и выскочил из офиса через боковую дверь. Сумочка вылетела у девушки из рук, ее содержимое раскатилось по полу. Она посмотрела на пол, потом на дверь — и с отчаянным шипением рванула из офиса в коридор. Кнопка экспресс-лифта на крышу горела красным — Эггертон уже поднялся на пятидесятый этаж, на частную посадочную площадку здания.

— Ч-черт, — пробормотала девушка.

Развернулась и вернулась в офис, вся кипя от возмущения.

Стол тем временем уже пришел в чувство.

— Почему мне не сказала, что ты из Невосприимчивых? — сурово вопросил он. Стол не на шутку разозлился — его бюрократическая душа пылала гневом. — Я выдал тебе форму с045, и в пункте шестом там четко и ясно спрашивали про род занятий! И ты обманула меня!

Девушка даже не посмотрела в сторону стола и принялась собирать рассыпавшиеся из сумочки вещи. Пистолет, магнитный браслет, крохотную нашейную рацию, помаду, ключи, зеркальце, мелочь, платок, предписание на имя Джона Эггертона явиться в течение двадцати четырех часов… да уж, по возвращении в Агентство ее ждала нешуточная выволочка. Эггертон сумел даже уклониться от устного освидетельствования — из сумочки свисала размотанная катушка записывающей ленты, и лента эта был девственно чиста. И бесполезна.

— Умный человек ваш начальник, ничего не скажешь, — высказала она столу, не сумев сдержать ярость. — Весь день сидит здесь в вонючем офисе, пока куча агентов по продажам томится в приемной…

— А я-то думал, что это вы так настаиваете на встрече, — сказал стол. — Никогда не видел, чтобы женщина-агент так себя вела. Надо было сразу сообразить — что-то не так. А вы почти его сцапали.

— И сцапаем. Очень скоро, — сказала девушка — она уже выходила из офиса. — Скажите ему это завтра, когда он придет на работу.

— А он не придет, — ответил стол. — Ответил себе самому, потому что девушка уже ушла. — Он сюда больше вообще не придет. Во всяком случае, в ближайшее время. Незачем ему с Невосприимчивыми встречаться. Жизнь — она всяко дороже стоит, чем бизнес. Даже если это такой удачный бизнес.

Девушка зашла в будку уличного видеофона и набрала номер Агентства.

— Сбежал, — призналась она женщине с мрачным лицом. Женщина была ее непосредственной начальницей. — Он не притронулся к призыв-карте. Боюсь, неважный из меня подающий.

— Он успел увидеть карту?

— Конечно, успел. Потому и рванул прочь.

Мрачная женщина черкнула несколько строчек в блокноте.

— Фактически он уже в наших руках. Пусть адвокаты разбираются с его наследниками, а я буду действовать, как если бы предписание уже было вручено. Он осторожничал до этого случая, а теперь застать его врасплох и вовсе невозможно. Ближе нам уже не подобраться. Жаль, что ты оплошала с этим делом… — И женщина решилась: — Позвони ему домой и передай личному обслуживающему персоналу уведомление о виновности. А завтра утром мы поместим это во все новостные машины.

Дорис отключилась. Подержала ладонь на экране, ожидая, пока тот очистится. И набрала личный номер Эггертона. Помощнику она выдала формальное уведомление о том, что Эггертон теперь законная добыча для любого нипланского гражданина. Робот тут же принялся за дело и записал информацию — словно речь шла о покупке дюжины ярдов ткани. Машина говорила таким безучастным голосом, что Дорис стало совсем тошно. Она вышла из будки и отправилась на нижний этаж здания в коктейльный бар — надо же было чем-то занять себя, пока муж не приедет.

* * *

Джон Эггертон совершенно не походил на паракинетика. Дорис воображала себе стройных молодых людей с увядшими лицами и несчастным взглядом, выдающим душевные муки, и как они прячутся по захолустным городкам и фермам, не суются в города и ни с кем не общаются. А Эггертон занимал высокую должность, был у всех на виду… но, конечно, когда проводят выборочные проверки, любой может попасться. Дорис потягивала свой «Том Коллинз» и пыталась понять, почему Джон Эггертон проигнорировал изначальное уведомление, последовавшее после проверки, затем предупреждение, неследование которому каралось уже штрафом или тюремным заключением, а теперь и последнее предупреждение.

Да полноте, точно ли Эггертон паракинетик?

В темном зеркале за стойкой ее отражение вдруг задрожало и обвелось полутенями, подобно выступающему из облака тьмы суккубу — а почему бы и нет, надо всей ниплановой системой лежала плотная непрозрачная пелена тумана… Подобное отражение более приличествовало молодой женщине-паракинетику: под глазами темные круги, влажные ресницы, мокрые перепутанные волосы, спадающие на худенькие плечи, слишком тонкие, слишком заостренные пальцы. Но то был мираж, зеркальное отражение — женщин-паракинетиков не существовало. Во всяком случае, о них пока никто еще не слышал.

Муж подошел незаметно, со спины, и разом как-то оказался рядом: бросил пальто на высокий стул, потом сел.

— Ну как все прошло? — с сочувствием спросил он.

Дорис подскочила от неожиданности:

— Ты напугал меня!

Харви закурил и подозвал бармена:

— Бурбон и воду, пожалуйста. — А потом с мягкой улыбкой повернулся к жене: — Да ладно, не переживай так. Вокруг еще много мутантов, есть кого ловить. — И он бросил ей распечатки из вечерних новостных машин. — Ты, наверное, уже в курсе, но ваш офис в Сан-Франциско уже четверых засек. У каждого уникальный талант. Один милый гражданин любил подстегнуть метаболизм у ближних, к которым по какой-то причине не испытывал любви.

Дорис покивала с отсутствующим видом:

— Да, в Агентстве на них рассылали ориентировки. Еще один ходил сквозь стены, причем сквозь полы не падал. А третий камни оживлял.

— Эггертон сбежал?

— С дикой скоростью — не ожидала я от такого здоровяка молниеносных реакций. С другой стороны, возможно, мы имеем дело не с человеком. — И она покрутила в пальцах высокий холодный стакан. — Агентство озвучит предписание явиться в двадцать четыре часа. Я уже позвонила ему домой… что ж, у его домашнего персонала будет хорошая фора.

— Пусть будет. Они же, в конце концов, на него работают. Так пусть получат право впиться в добычу первыми.

Харви изо всех сил пытался развеселить жену, но та оставалась такой же мрачной.

Тогда он спросил:

— Ну если он такой здоровенный, то куда ему прятаться?

Дорис пожала плечами. С теми, кто скрывался от Агентства, трудностей не возникало: они выдавали себя сами — уж слишком их поведение отличалось от обычного. Совсем другое дело — паракинетики, которые не подозревали о том, что обладают врожденными способностями. Они прекрасно вписывались в социум, пока какой-нибудь случай не обнаруживал их особенностей. Таких называли бессознательными паракинетиками, и именно из-за них и возникли Агентство, которое укомплектовывали женщинами-Невосприимчивыми, а также система выборочных проверок. Дорис подумала: а не могло ли случиться так, что человек — вовсе не паракинетик — вдруг решал, что он мутант? Мысль странная, но почему бы и нет? В конце концов, невротический страх оказаться чужим, не вписаться — сколько ему тысяч лет? Да он заложен в человеческую природу! Человек может быть просто оригиналом, чудиком — но при этом вполне нормальным! И Эггертон — несмотря на влияние в промышленных кругах и размеры состояния — вполне мог оказаться обычным человеком, страдающим от мучительной фобии типа «а вдруг я психопат-паракинетик»? Такое случалось… а вот настоящие паракинетики продолжали преспокойно сосуществовать с людьми, не ведая, насколько они чужеродны для человеческого общества…

— Нам нужен тест — безошибочный, — сказала Дорис вслух. — Для самодиагностики. Чтобы человек мог знать наверняка, кто он.

— А разве у тебя его нет? Ты разве не знаешь наверняка, кто есть кто, когда они тебе в ходе проверки попадаются?

— Не когда, а если попадаются. Один из десяти тысяч. Слишком мало их обнаруживается… — И она резко оттолкнула коктейль и поднялась на ноги. — Ладно, поехали домой. Я есть хочу и устала, как собака. Поужинаем — и спать.

Харви взял пальто и расплатился.

— Извини, дорогая, но нас пригласили на ужин. Знакомый в Институте Торговли — Джей Ричардс, ты его должна помнить. Мы же как-то обедали вместе. И он нас пригласил — хочет что-то отметить.

— Что отметить? — сердито спросила Дорис. — Что тут отмечать-то?

— Он говорит — секрет, — ответил Харви, широко отворяя дверь и пропуская ее вперед. — Сюрприз, говорит. Увидите, мол, после ужина. Так что давай, не сердись — а вдруг оно того стоит?

Эггертон не полетел домой — во всяком случае, сразу. Он долго, бесцельно и на высокой скорости кружил над первым кольцом жилых кварталов вокруг Нью-Йорка. Сначала его переполнял страх. Потом — ярость. Первая мысль была — домой, в особняк, который стоит на принадлежащей ему земле. А если там его поджидают другие Агенты? Нет, туда нельзя. А пока он так кружил и не мог ни на что решиться, нашейный микрофон проговорил сообщение о звонке из Агентства.

Повезло ему. Девушка передала уведомление роботу, а машина не заинтересована в награде за выдачу преступника.

Он приземлился на одной из крыш-площадок в индустриальном районе Питтсбурга. Никто его не видел — снова повезло. Эггертона трясло, когда он входил в лифт. Потом он все-таки нажал кнопку и поехал вниз. С ним в кабину набились клерк с пустым, ничего не выражающим взглядом, две пожилые женщины, серьезный молодой человек и миловидная дочка какого-то мелкого чиновника. На первый взгляд безобидные люди, но Эггертон не обольщался надеждой: минуют двадцать четыре часа, и все они бросятся за ним в погоню. И их не в чем винить: десять миллионов долларов на дороге не валяются.

Теоретически у него оставался один день на раздумья и на то, чтобы сдаться. Но вести о последнем предупреждении расходятся быстро, так что большинство из его высокопоставленных друзей уже в курсе, сомневаться не приходится. Он обратится за помощью к старому другу: его радушно примут, накормят и напоят, выдадут кучу припасов и координаты охотничьего домика где-нибудь на Ганимеде — а через двадцать четыре часа пристрелят, как собаку.

Конечно, он мог укрыться где-нибудь на захолустной фабрике — в его синдикате такие были. Но их же все осмотрят, одну за другой. В холдинге масса компаний, в том числе подставных, — но Агентство и их проверит, было бы желание. И тут его осенило: а ведь ему зададут показательную трепку — чтобы все прониклись. Вся ниплановая система, которой Агентство вертит, как хочет. И это его взбесило окончательно. Эти женщины-Невосприимчивые с самого раннего детства будоражили его воображение и пробуждали какие-то полуосознанные комплексы. Самая мысль о матриархате представлялась ему отвратительной. И вот теперь они пытаются его, Эггертона, устранить — а ведь он ключевая фигура в промобъединении. Только сейчас до него дошло: а что если его номер для выборочной проверки выбрали совсем не случайно?

Ничего не скажешь, умно. Собрать серийные номера всех важных лиц и время от времени пробивать их — как бы случайно. А на самом деле с целью устранить — одного за другим.

Он вышел на нижнем этаже и застыл на месте, не зная, что делать дальше. Мимо ехали и гудели машины. А что если начальство сотрудничает с Агентством? И поставляет данные для проверок? В конце концов, первое предупреждение означает лишь согласие на обычный ментальный тест, который осуществляют члены легального сообщества мутантов. Этих «кастратов» терпят, ибо они полезны в борьбе с другими мутантами. Жертва, которую выбрали наугад или прицельно, всего-то должна позволить зондирование своего разума. Раскрыться полностью перед Агентством — и лежать смирно, пока бой-бабы разбирают ее по косточкам и залезают во все закоулки души. А потом вернуться к себе в офис — совершенно чистым перед законом гражданином, которому ничего не угрожает. Единственно, тут возникал один нюанс: тест еще нужно было пройти. Видное лицо в корпорации не должно было оказаться паракинетиком.

На массивном лбу Эггертона выступила испарина. Это что же, выходит, он себе обиняками сейчас говорит, что он — паракинетик?! Нет, дело не в этом. Дело в принципе. У Агентства нет никаких моральных прав вызывать на зондирование полдюжины человек, чье промышленое объединение составляло костяк ниплановой системы. Вот тут любой руководитель объединения с ним бы согласился. Да, атака на Эггертона — это все равно что атака на само объединение.

Он горячо взмолился о том, чтобы остальное руководство увидело ситуацию в этом свете. Остановил роботакси и приказал:

— В штаб-квартиру промышленного объединения. А если кто-то попытается остановить тебя, прислушайся к пятидесятидолларовой купюре — она приказывает ехать дальше.

Огромный темный зал встретил его эхом. Встреча должна была состояться только через пару дней, так что Эггертон бесцельно бродил в проходах, мимо рядов кресел, предназначенных для технического и конторского персонала, мимо скамей из стали и пластика, на которых сидело руководство. Наконец он дошел до трибуны докладчика. Он остановился перед мраморной кафедрой — на нее падал слабый свет. И его с головой накрыло осознание бесполезности сопротивления: вот он стоит посреди пустого зала — потому что он изгой. Это стало вдруг абсолютно понятно. Кричи не кричи — никто не появится. Никто ему не поможет, никто за него не вступится — потому что Агентство есть законное правительство ниплановой системы. Вступив с ним в схватку, он противопоставил себя социуму. Никакого личного могущества не хватит на то, чтобы победить самое общество.

Он быстро вышел из зала, отыскал дорогой ресторан и насладился роскошным ужином. С лихорадочной скоростью он поглощал импортные деликатесы в огромных количествах — по крайней мере, он мог провести свои последние двадцать четыре часа, наслаждаясь жизнью. Он ел и боязливо поглядывал на официантов и других посетителей. Спокойные, даже равнодушные лица — но очень скоро они увидят его номер и фото на экране каждой новостной машины. Откроется великая охота — сотни миллионов охотников бросятся в погоню за добычей. С такими мыслями он закончил ужинать. Потом Эггертон посмотрел на часы и вышел из ресторана. Шесть часов вечера.

Затем где-то с час он швырялся деньгами в элитном борделе — он переходил из комнаты в комнату и едва ли видел лица женщин. Когда он покинул заведение, за спиной бушевал хаос — щедро им оплаченный. Он вышел на улицу и вдохнул свежий воздух. До одиннадцати он бродил по темным, залитым звездным светом паркам, окружавшим жилые кварталы города. Тень среди других размытых теней — сгорбленный, руки жалко засунуты в карманы, на душе кошки скребут. Где-то далеко в городе башенные часы излучали временной аудиосигнал. Двадцать четыре часа проходили один за другим, истаивали — и никто не мог остановить бег времени.

В двенадцать тридцать он прекратил бесцельно бродить и попытался взять себя в руки: надо проанализировать ситуацию. Да, надо честно сказать себе: если искать спасения — то только в штаб-квартире. Технический и конторский персонал еще не вернулся домой, но вот большая часть начальства уже наверняка разъехалась по домам. Наручная карта показала, что он удалился от штаб-квартиры аж на десять миль. Ему вдруг стало страшно, и он решился.

И вылетел прямо к зданию. Приземлился на пустой площадке на крыше и спустился в лифте на этаж жилых помещений. Да, нельзя откладывать этот разговор. Сейчас или никогда.

— Заходи, Джон, — радушно пригласил его Таунсенд.

Однако всякая веселость изгладилась с его лица, когда Эггертон кратко описал, что произошло сегодня в офисе.

— Говоришь, они уже отправили тебе последнее предупреждение на домашний адрес? — быстро спросила Лаура Таунсенд. — Она вскочила с дивана и быстро подошла к двери. — Тогда уже поздно что-либо предпринимать!

Эггертон забросил пальто в шкаф и обессиленно рухнул в кресло.

— Слишком поздно? Возможно… возможно — слишком поздно для того, чтобы избежать уведомления. Но я не собираюсь сдаваться.

Таунсенд и остальные руководители объединения столпились вокруг Эггертона. На лицах читались любопытство, симпатия — или холодное веселье.

— Ну ты и влип, — сказал один. — Сказал бы раньше — мы бы сумели что-нибудь предпринять. Но сейчас…

Эггертон почувствовал, как задыхается — казалось, стены комнаты сближались и выдавливали воздух из легких.

— Подождите-подождите, — с трудом выдавил он. — Давайте говорить без обиняков. Мы все в одной лодке. Сегодня возьмут меня — завтра вас. Если меня уничтожат…

— Спокойно, спокойно, — забормотали вокруг. — Тут надо думать головой. А не орать…

Эггертон снова откинулся в кресле, и оно тут же приняло удобную для усталого тела форму.

Да, он бы очень хотел подумать, причем головой.

— С моей точки зрения, дело обстоит следующим образом, — спокойно проговорил Таунсенд, наклоняясь вперед и сплетя пальцы. — Неверно ставить вопрос так: можем ли мы нейтрализовать Агентство? Наше сообщество — экономический блок питания новой системы экономического планирования. Если мы выдернем из-под Агентства опоры — оно рухнет. Подлинный вопрос таков: а мы хотим уничтожить Агентство?

Эггертон свирепо раскашлялся, потом выдавил:

— Боже правый, ты что, не видишь? Тут так: либо они — либо мы! Ты что, не видишь, что они используют эти выборочные проверки, чтобы подкопаться под нас?

Таунсенд посмотрел на него, а потом продолжил, обращаясь к остальным:

— Возможно, мы кое-что упускаем из виду. В конце концов, это мы — а не кто-либо другой — способствовали созданию Агентства. То есть промышленное объединение, руководившие им люди, выработали сам принцип выборочной проверки, использования прирученных телепатов, все про последнее предупреждение и охоту на укрывающихся — все, все вещи, которыми мы сейчас руководствуемся. Агентство существует, чтобы защищать нас. В противном случае паракинетики размножатся, как сорняки, и задушат нас. Естественно, мы должны не отпускать дела в Агентстве на самотек. В конце концов, это они наш инструмент, а не наоборот.

— Да, — сказал другой руководитель. — Нельзя сажать их себе на шею. Эггертон здесь совершенно прав.

— Мы должны исходить из того, — продолжил Таунсенд, — что в любом случае должен существовать какой-то механизм, чтобы обнаруживать паракинетиков. Если Агентство исчезнет, какая-то другая структура обязана занять его место. А теперь слушай, Джон, что я тебе скажу. — И он обвел Эггертона задумчивым взглядом. — Если ты укажешь нам, на что их можно заменить, — мы тебя выслушаем. Возможно, даже заинтересуемся тем, что ты скажешь. Но если нет — без Агентства не обойтись. Первые паракинетики появились в 2045 году — и только женщины оказались невосприимчивы. Что бы мы ни выдумали — руководить этой организацией будут женщины. И здесь мы снова возвращаемся к концепции нынешнего Агентства.

В комнате повисло молчание.

Где-то в глубине души Эггертона еще теплилась призрачная надежда:

— Но вы же понимаете, что Агентство село нам на шею, правда? — сиплым голосом спросил он. — Мы не должны сдаваться, разве нет?

И он беспомощно обвел рукой комнату. Остальные руководители смотрели на него с каменными, непроницаемыми лицами, а Лаура Таунсенд тихонько разливала по наполовину полным чашкам кофе. Она посмотрела на него с молчаливым сочувствием, а потом вернулась на кухню. Вокруг Эггертона сомкнулось холодное молчание. Он с несчастным видом осел обратно в кресло, а Таунсенд продолжил свой монотонный монолог:

— Мне очень жаль. Но ты зря утаил, что выпал твой номер, — сказал Таунсенд. — Если бы пришло первое предупреждение, мы бы могли что-то предпринять, но не сейчас. Если, конечно, мы не хотим решать проблему с помощью силы — а я не думаю, что мы готовы к этому. — И он направил перст указующий на Эггертона: — Вот что, Джон. Ты, похоже, не очень хорошо представляешь себе, что такое эти паракинетики. Думаешь, что типа таких тихих сумасшедших, которые не в ладах с реальностью.

— Я знаю, что они из себя представляют, — сухо отозвался Эггертон. Но не смог удержаться и добавил: — А что, разве они не люди, которые не в ладах с реальностью?

— Они психи, которые способны свой бред претворять в жизнь. Прямо здесь и сейчас. Они искривляют пространственно-временной континуум вокруг себя, чтобы он соответствовал их безумным идеям. Ты хоть это понимаешь? Паракинетики делают свой бред реальным. Поэтому это не просто бред и галлюцинации… Нет, конечно, если сумеешь далеко отбежать и сравнить искривленное пространство с обычным миром — тогда да, поймешь, что тут что-то не так. Но паракинетик-то этого не знает. У него нет никаких объективных критериев обычности и нормальности. Он же от себя отбежать не может — а искривление перемещается вместе с ним. По-настоящему опасные паракинетики полагают, что все кто угодно могут оживлять камни, превращаться в животных или преобразовывать базовые минеральные элементы. Если мы позволим паракинетикам жить на свободе, позволим вырасти, размножиться, завести семью, жену, детей, если смиримся с тем, что подобные способности будут передаваться по наследству… что ж, это станет верой группы людей. А потом превратится в социально приемлемую практику.

Любой паракинетик способен создать вокруг себя и своей уникальной способности мини-социум таких же мутантов. Вот в чем опасность-то: со временем непаракинетики могут стать меньшинством! И наша рациональная картина мира будет считаться дурацкой и эксцентричной.

Эггертон облизал губы. От суховатого, медлительного голоса подташнивало — Таунсенд цедил слова, а Эггертона окутывал холод неминуемой смерти.

— Другими словами, — пробормотал он, — вы мне не станете помогать.

— Да, так и есть, — отозвался Таунсенд. — Но не потому что мы не хотим тебе помочь. Мы просто полагаем, что Агентство представляет меньшую опасность, чем ты думаешь. А вот паракинетики — вполне реальную. Предложи нам другой способ отыскивать и обезвреживать паракинетиков не задействуя Агентство, — и мы перейдем на твою сторону. А так — извини. — И он наклонился к Эггертону и постучал по плечу тонким костлявым пальцем. — У баб к этой штуке иммунитет, понимаешь? Без них мы как без рук. Так что всем еще повезло… а то не знаю, чтобы мы и делали…

Эггертон медленно поднялся на ноги.

— Всем спокойной ночи, господа.

Таунсенд тоже встал. В комнате повисло напряженное, неприятное молчание.

— Так или иначе, — проговорил Таунсенд, — мы можем приостановить преследование — например, отбить у всякой швали охоту за тобой гоняться. На некоторое время. Время еще есть. Тебя еще не объявили вне закона.

— Что же мне делать? — жалобно спросил Эггертон.

— У тебя есть письменная копия последнего предупреждения, которое тебе вручили?

— Нет! — с отчаянием, на грани истерики, выкрикнул Эггертон. — Я выбежал из офиса до того, как девчонка мне его передала!

Таунсенд задумался:

— А ты знаешь ее имя? Знаешь, где ее можно найти?

— Нет.

— Ну так поспрашивай. Найди ее, пусть она тебе все вручит честь по чести — а потом сдайся на милость Агентства.

Эггертон ошеломленно развел руками:

— Но это же значит, что я на всю жизнь в их ярмо впрягусь!

— Зато жив останешься, — мягко и совершенно бесстрастно проговорил Таунсенд.

Лаура Таунсенд принесла Эггертону дымящийся черный кофе.

— Сливки или сахар? — ласково спросила она, когда сумела встретиться с ним глазами, — или и то и другое? Джон, попей горячего, согрейся — дорога-то впереди долгая…

Девушку звали Дорис Соррел. Проживала она в квартире, записанной на мужа, Харви Соррела. В квартире он не нашел никого: Эггертон превратил дверной замок в кучку золы, пошел внутрь и обыскал четыре крохотные комнаты. Перерыл все выдвижные ящики, повыбрасывал из них одежду и личные вещи — один предмет за другим. Перекопал все в шкафах и сервантах. А в щели мусороприемника за письменным столом нашел то, что искал: не успевшую сгореть записку, смятую за ненадобностью. Небрежным почерком записанное имя Джея Ричардса, а также дата, время, адрес и слова: «Если Дорис не слишком устала». Эггертон положил записку в карман пальто и вышел из квартиры.

В три тридцать утра он их нашел. Приземлился на крыше квадратного здания Института торговли и спустился на жилые этажи. Из северного крыла доносились громкие голоса и шум — вечеринка была в самом разгаре. Помолившись про себя, Эггертон поднял руку и запустил встроенный в дверь анализатор.

Ему открыл красивый, седой, крепко сложенный мужчина под сорок. Легонько помахивая бокалом, он тупо смотрел на Эггертона — хозяин явно не понимал что к чему, потому что слишком много выпил и очень устал.

— Что-то я не помню, что приглашал вас… — начал он, но Эггертон просто отодвинул его в сторону и прошел в квартиру.

Там веселилась толпа народу. Люди сидели, стояли, переговаривались и смеялись. Кругом бутылки, мягкие кресла. В комнате висел тяжелый аромат духов. Переливались яркие ткани, меняли цвета стены, роботы разносили закуски, из спален доносилось женское хихиканье, сливающееся в нестройный шум с голосами гомонящих людей… Эггертон сбросил пальто и принялся бесцельно бродить вокруг. Она ведь где-то здесь, здесь. Он переводил взгляд с одного лица на другое, а видел лишь пустые лица, затуманенные алкоголем глаза, раззявленные рты. Потом развернулся, вышел из комнаты и зашел в спальню.

Дорис Соррел стояла у окна и молча смотрела на огни города внизу. Стояла спиной к Эггертону, опершись одной рукой на подоконник.

— О, — пробормотала она, приоборачиваясь. — Уже?

И тут она увидела, кто это.

— Я… хочу получить это, — сказал Эггертон. — Мое предписание о явке в двадцать четыре часа. Я готов его взять. Теперь.

— Вы меня напугали. — Дрожа, она отодвинулась от широкого оконного стекла. — Сколько… сколько вы так стоите и смотрите на меня?

— Я только что вошел.

— Но почему? Вы странный человек, мистер Эггертон. Ведете себя… непонятно. — И она нервно хихикнула. — Я совсем вас не понимаю.

Из темноты показалась мужская фигура, мгновенно обрисовавшаяся черным силуэтом в дверном проеме.

— Дорогая, я принес тебе мартини.

Тут он завидел Эггертона, и на лице проступило удивление, а потом злоба:

— Слышь, вали отсюда, парень. Дама тут не одна.

Вся дрожа, Дорис уцепилась за его руку:

— Харви, это человек, которого я сегодня обработала. Мистер Эггертон, это мой муж.

Они очень сдержанно пожали друг другу руки.

— Где оно? — жестко спросил Эггертон. — Оно у вас с собой?

— Ну… да. В сумочке. — И Дорис отодвинулась. — Я пойду принесу. Если хотите, пойдемте вместе. — Она уже взяла себя в руки. — Вот только я не помню, куда я сумочку дела. Харви, ты не помнишь, где она? Ч-черт… — В темноте она ощупью принялась искать сумочку и наконец нашла что-то маленькое и слабо поблескивающее. — Ф-фух, вот она. На кровати.

Она распрямилась и закурила. И смотрела, как Эггертон читает предписание.

— А почему вы вернулись? — спросила она.

Для вечеринки она переоделась в шелковую, едва доходящую до колен тунику и босоножки. На запястьях звенели медные браслеты, в волосах торчал яркий цветок. Правда, цветок уже почти увял, туника помялась и болталась полурасстегнутой, а сама Дорис выглядела до смерти усталой. Она прислонилась к стене спальни и затянулась — помада на губах размазалась, голос звучал равнодушно:

— А какая теперь разница? Вас объявят вне закона через полчаса. Мы ведь предупредили ваш домашний персонал. Господи, я просто без сил, что ж за день такой… — Она нетерпеливо заоглядывалась, ища глазами мужа: — Пошли отсюда, — сказала она, когда он подбрел поближе. — Мне завтра на работу.

— Но мы же еще ничего не видели? Забыла про обещанный сюрприз? — сердито отозвался Харви Соррел.

— Да к черту сюрприз! — Дорис вытащила свое пальто из шкафа. — Что за таинственность такая? Господи, мы тут уже пять часов торчим, а он и словом не обмолвился, зачем нас сюда пригласил! Пять часов! С меня хватит! Даже если он вычислил квадратуру круга и усовершенствовал машину времени. Все, уже поздно, и я устала.

Она принялась проталкиваться сквозь толпу в гостиной, Эггертон кинулся следом:

— Подождите, выслушайте меня, — выдохнул он. Ухватил ее за плечо и быстро проговорил: — Таунсенд сказал, что если я вернусь, то могу сдаться на милость Агентства! Он сказал…

Женщина стряхнула его ладонь с плеча:

— Да, конечно, можете. Это ваше законное право. — И она сердито обернулась к мужу, который пробирался следом: — Ну ты идешь или нет?

— Иду, иду! — ответил Харви и одарил супругу возмущенным взглядом. Глаза у него были красные и усталые. — Но я намерен попрощаться с Ричардсом. И ты ему уж пожалуйста скажи, что это твоя — а не моя! — идея уйти пораньше. Я не желаю, чтобы он думал, что это я виноват. А если у тебя такие представления о манерах, что тебе даже «до свидания» хозяину дома сказать лень…

Тут от кружка гостей отделился седоватый человек, который впустил Эггертона. Улыбаясь, он подошел к ним:

— Харви! Дорис! Уже уходите? Но вы же еще ничего не видели!

На широком лице отразилось неподдельное разочарование:

— Нет, вы не можете просто вот так взять и уйти!

Дорис уже открыла рот, намереваясь сообщить, что еще как может, но тут в беседу вмешался Харви:

— Слушай, — в полном отчаянии сказал он, — а может, ты нам сейчас покажешь эту свою штуку? Джей, сам-то посуди — разве мы мало прождали?

Ричардс нерешительно помолчал, а потом сдался:

— Ну хорошо, — ответил он.

И вправду, он и так продержал гостей в неведении слишком долго.

Усталые, всякого повидавшие в своей жизни гости оживленно зашушукались — им тоже стало интересно.

Ричардс театральным жестом поднял руки — он все еще намеревался выжать из мизансцены как можно больше:

— Ну что, господа хорошие, момент настал! Пойдемте за мной — оно снаружи!

— А я-то думал, где он держит свою непонятную штуку? — сказал Харви, идя вслед за хозяином. — Пойдем, Дорис.

И он ухватил жену за руку и потащил следом.

Остальные столпились и поплелись через столовую и кухню к задним дверям.

Снаружи их встретил ночной ледяной воздух. Вымораживающий тепло ветер хлестал дрожащих гостей, которые ежась, спускались по черной лестнице в гиперборейскую тьму. Дорис свирепо выдернула руку из руки мужа и налетела на Эггертона — тот шагал за ними. Она быстро продралась скозь толпу гостей к опоясывающей дворик ограде.

— Подождите, — запыхавшись, проговорил Эггертон. — Выслушайте же меня! И что же, тогда Агентство прекратит меня преследовать? — В голосе, несмотря на отчаянные усилия, прорезались жалобные нотки. — Я могу на это рассчитывать? Уведомление будет считаться недействительным?

Дорис устало вздохнула:

— Да, да. Ну ладно, если вы хотите, давайте поедем в Агентство. Я лично займусь вашими бумагами — а то они еще месяц пролежат, пока их в дело пустят. Но вы знаете, что это значит, правда? Вы будете связаны с Агентством пожизненным контрактом — за то, что вас помиловали. Вы знаете это, не правда ли?

— Да, знаю.

— И вы этого хотите? — В голосе послышалось любопытство. — Мужчина вроде вас… я ожидала другой реакции, если честно.

Эггертон жалобно скривился:

— Таунсенд сказал… — просительно начал он.

Дорис резко перебила:

— Единственно, я хочу знать вот что. Почему вы не откликнулись на первое предупреждение? Пришли бы, прошли тест — и ничего бы этого не случилось!

Эггертон открыл было рот, чтобы ответить. На самом деле он хотел произнести целую речь — о том, что у человека должны быть принципы, а также затронуть такие важные понятия, как свободное общество, права индивидуума, его свободы, надлежащая правовая процедура и вмешательство государства в частную жизниь. Но тут случилось долгожданное событие: Ричардс включил мощные прожектора — он их установил специального для особого случая. Ведь он в первый раз демонстрировал результат своих трудов публике.

На мгновение установилась потрясенная тишина. А затем все как по команде заорали и бросились прочь. Люди с искаженными ужасом, перекошенными лицами карабкались через ограду, ломились сквозь пластиковую стенку на соседний двор, вываливались туда — а потом на улицу.

Потрясенный реакцией гостей, Ричардс в замешательстве стоял рядом со своим шедевром и явно ничего не понимал. В искусственном белом свете прожекторов скоростной катер выглядел потрясающе — красивый, сверкающий. Он полностью созрел и принял окончательную форму. Буквально полчаса назад Ричардс выскользнул наружу с фонариком, осмотрел его, а потом, дрожа от возбуждения, срезал со стебля. Теперь корабль лежал отдельно от стебля, на котором вырос. Ричардс вывел его на двор, как на сцену, залил полный бак топлива, откинул крышку кабины — одним словом, полностью приготовил к полету.

А на стебле уже готовились раскрыться и только проклюнулись бутоны других катеров. Ричардс поливал растение и удобрял его со знанием дела: ближе к лету можно получить урожай из двенадцати транспортников, не меньше.

По бледным от усталости щекам Дорис текли слезы:

— Ты это видишь? — прошептала она Эггертону. Судя по голосу, ей было горько и очень плохо на душе. — Какой… красивый. Смотри, какой. Видишь — вон он стоит…

С искаженным горем лицом она отвернулась:

— Бедный Джей…. Он же сейчас все поймет…

Ричардс стоял, широко расставив ноги, и оглядывал опустевший, полный раздавленного мусора двор. Потом разглядел Эггертона и Дорис и нерешительно двинулся к ним:

— Дорис, — с трудом выдавил он, — что происходит? Что такого я сделал?

И вдруг выражение его лица поменялось. Изумление с него изгладилось, и сменилось животным, голым страхом — он все-таки понял, кто он. И почему разбежались гости. А потом лицо Ричардса стало хитрым-хитрым, а в глазах сверкнула безуминка. Он неуклюже развернулся и потрусил через двор к кораблю.

Эггертон убил его с первого выстрела — пуля вошла в основание черепа. Дорис пронзительно завизжала, а он хладнокровно принялся гасить выстрелами прожектора — один за другим. Двор, распростертое тело Ричардса, поблескивающий металлом катер — все растворилось в ледяном мраке. Он обхватил девушку, потянул вниз и ткнул лицом во влажный, холодный плющ, обвивавший стену садика.

Она сумела взять себя в руки. Не сразу, но сумела. Дрожа, прижалась лицом к смятой траве и плющу и обхватила себя руками. Дорис раскачивалась — взад-вперед, взад-вперед, бесцельно, словно убаюкивая себя. Долго-долго, пока и на это не осталось сил.

Эггертон помог ей подняться.

— Надо же, сколько лет прошло, а никто и не подозревал. Он просто хотел сделать всем… сюрприз.

— С вами все будет в порядке, — сказала Дорис — так тихо и таким слабым голосом, что он едва слышал ее. — Агентство прекратит преследование. Вы же его остановили.

Ее еще мотало из стороны в сторону. Дорис дрожащими руками принялась нащупывать в темноте сумочку и сигареты. Все разлетелось в стороны.

— А ведь он мог сбежать. И это… растение. Что нам с ним делать? — Она наконец-то нашарила сигареты и, трясясь с головы до ног, прикурила. — Что с ним делать-то?

Их глаза уже привыкли к наползающему ночному мраку. В слабом свете звезд растение едва проглядывало — размытый силуэт в темноте.

— Оно погибнет само собой, — сказал Эггертон. — Это же его галлюцинация. А теперь он мертв.

Напуганные и притихшие, гости принялись стекаться обратно во двор. Харви Соррел нетвердой пьяной походкой вылез из тени и виновато поплелся к жене. Где-то вдалеке завывала сирена. Кто-то уже вызвал робополицию.

— Хочешь составить нам компанию? — дрожащим голосом спросила Дорис Эггертона.

И показала на мужа.

— Мы вместе заедем в Агентство и все уладим. Все поправимо, все будет хорошо. Ну, конечно, пару лет на нас придется поработать — ну и все.

Эггертон отступил от нее:

— Нет, спасибо, — сказал он. — У меня есть еще дела. Может, позже заеду.

— Но…

— Думаю, я уже получил то, что хотел. — И Эггертон нащупал дверь, открыл ее и вернулся в покинутую квартиру Ричардса. — Вот ответ, который мы так долго искали.

Он немедленно набрал номер Таунсенда. Через тридцать секунд в квартире сослуживца уже звонил аппарат. Сонная Лаура растолкала супруга. Эггертон начал говорить, едва увидев лицо Таунсенда на экране.

— У нас есть объективный критерий, — сказал он. — И Агентство нам более не нужно. Мы можем выбить почву у них из-под ног — потому что за нами более нет необходимости присматривать.

— Что? — злобно рявкнул Таунсенд — он еще не совсем проснулся. — Ты о чем вообще?

Эггертон, сдерживаясь изо всех сил, повторил сказанное ранее.

— Тогда кто, черт побери, будет за нами присматривать? — взревел Таунсенд. — Что за чушь ты несешь?

— Мы будем присматривать друг за другом, — терпеливо принялся за разъяснения Эггертон. — Все, без исключения. Мы сами станем друг для друга критерием объективности. Ричардс, к примеру, не мог посмотреть на себя объективно — а я вот смог увидеть, что с ним что-то не так. Хотя я — заметь! — вовсе не из Невосприимчивых. Нам не нужна еще одна общественная надстройка, мы прекрасно справимся с этой задачей сами.

Таунсенд недовольно сморщился, но задумался. Потом зевнул, запахнул пижаму и сонно посмотрел на часы.

— Господи, поздно-то как. Не знаю. Может, ты и прав. А может, и нет. Расскажи мне об этом Ричардсе. Какие у него были паракинетические способности?

Эггертон рассказал.

— Вот видишь? Все эти годы он спокойно работал — и не знал, кто он такой. А мы сразу поняли. — Эггертон радостно возвысил голос: — Мы вернем себе этот мир! Мы станем хозяевами — снова! Всеобщее признание, comsensus gentium — вот он, наш объективный критерий! Как мы сразу не догадались? По отдельности каждый из нас может ошибаться, но если держаться вместе — ошибки исключены! Просто нужно сделать так, чтобы рано или поздно каждый член общества проходил проверку. Мы должны как-то ускорить процесс, проверять больше людей — и проверять их чаще. Нужно так все организовать, чтобы рано или поздно каждого бы освидетельствовали.

— Я понял, — кивнул Таунсенд.

— Конечно, мы продолжим использовать ручных телепатов — ну, чтобы отслеживать мысли и всякие движения подсознания. Но телепаты больше не будут экспертами — мы займемся этим сами.

Таунсенд покивал со скучным лицом:

— Хорошая идея, Джон.

— Я это понял, как только увидел растение, которое вырастил Ричардс. Я мгновенно понял, что что-то не так — мгновенно и на сто процентов. Так откуда здесь взяться ошибке? Основанный на галлюцинаторном бреде континуум попросту выпирает из реального мира. — Эггертон треснул кулаком по столу, и книга, принадлежавшая Джею Ричардсу, соскользнула и бесшумно приземлилась на толстое ковровое покрытие. — Ты понимаешь, да? Мир паракинетиков и наш мир абсолютно несовместимы! Просто нужно, чтобы продукты деятельности паракинетиков попадались на глаза — и тогда мы сможем сравнить их с нашей собственной реальностью.

Таунсенд подумал. Потом сказал:

— Ладно. Приезжай. Если сумеешь убедить остальных — начнем действовать. — Он явно принял окончательное решение. — Я пойду их будить и соберу у себя.

— Отлично.

И Эггертон быстро потянулся к кнопке отбоя.

— Я уже лечу, спасибо!

Он выскочил из замусоренной, заваленной бутылками квартиры — опустевшая, она смотрелась дико и неестественно. На заднем дворе уже ковырялась полиция — осматривала вянущее на глазах растение, вызванное на короткий срок к жизни безумным талантом Джея Ричардса.

На крыше Здания Торговли Эггертона встретила ночь, холодная и бодрящая. Он поднялся по лестнице и прислушался — снизу еще доносились голоса, но на самой взлетно-посадочной площадке не было ни души. Он застегнул теплое пальто, вытянул в стороны руки и поднялся с крыши. Он быстро набирал скорость и высоту — через несколько мгновений он уже летел к Питтсбургу.

Он бесшумно несся сквозь ночь, вдыхая полной грудью — вокруг плескался целый океан свежего, чистого воздуха. Эггертон чувствовал себя донельзя довольным. Внутри росло радостное возбуждение. Он и впрямь мгновенно раскусил Ричардса — да и как иначе? Какие тут могли быть сомнения? Человек, выращивающий воздушные катера на заднем дворе, — он кто? Конечно, псих.

Ведь летать гораздо проще так, как он, — взмахивая руками.

1957

Мир таланта
(A World of Talent)

I

Когда он вошел в квартиру, его сразу оглушили голоса людей. Их было много. И цвета были яркие, очень яркие. Неожиданно ворвавшаяся в уши какофония сбивала с толку. В потоке образов, звуков, запахов, перекошенных трехмерных пятен трудно ориентироваться, трудно увидеть то, что за потоком. Поэтому он остановился и замер на пороге. Услием воли он сумел отдалить от себя мелькание. Бесполезная и лихорадочная человеческая деятельность стала понемногу упорядочиваться.

— Что такое? — резко спросил отец.

— То, что мы предвидели полчаса назад, — сказала мать, когда они поняли, что их сын восьми лет от роду ответить не сможет. — Надо бы вызвать кого-нибудь из Корпуса. Пусть протестируют его.

— А я не верю Корпусу. И нам так или иначе придется еще двенадцать лет всем этим заниматься. А если мы и к этому времени не поймем…

— Поговорим об этом потом.

Она наклонилась и жестко выговорила:

— Тим, заходи. Поздоровайся с гостями.

— Пожалуйста, попытайся ориентироваться… исходя из объективных данных, — мягко добавил отец. — Хотя бы до конца вечера. Пока гости не разойдутся.

Тим молча прошел через толпу в гостиной, не обращая внимания на разнообразные перекошенные пятна. Он шел, наклонившись вперед, чуть склонив голову в сторону. Родители за ним не пошли — их перехватил хозяин дома, а потом окружили гости — среди них были и Нормы, и Пси.

В общем шуме и гаме о мальчике забыли. Он быстро обошел гостиную, с удовлетворением констатировал, что здесь ничего не существует, а потом свернул в боковой коридор. Механический помощник открыл ему дверь спальни, и он вошел.

В спальне пусто — вечеринка только что началась. Он усилием воли убрал звуковой фон и признаки движения из числа раздражителей. Все слилось в неразличимое мелькание и гул. Слабый запах духов плыл по шикарным апартаментам — его разносил повсюду теплый, похожий на терранский, искусственный воздух, нагнетаемый насосом из центральной городской воздуховодной системы. Мальчик приподнялся и вдохнул сладкие запахи — цветов, фруктов, специй… и чего-то еще.

Ему пришлось дойти до этой спальни, чтобы понять, чем пахнет. Но здесь обоняние четко выделило это — кисловатый, как у испортившегося молока, запах. Он рассчитывал на это предупреждение. И да, то, что он искал, действительно находилось в спальне.

Он осторожно заглянул в шкаф. Механический выбиратель тут же предложил ему одежду, но мальчик не обратил на него внимания. Из открытого шкафа пахло сильнее. Другой находился либо рядом со шкафом, либо непосредственно в нем.

Под кроватью?

Он присел и заглянул туда. Никого. Мальчик распластался на полу и заглянул под металлический рабочий стол Фэйрчайлда — типичный предмет мебели в квартирах Колониальных сотрудников. Здесь пахло сильнее. Он почувствовал одновременно страх и возбуждение. Вскочил на ноги и отодвинул стол от гладкой пластиковой стены.

Другой висел на стене в черной тени — там, где стоял стол.

Это был Правый Другой, конечно. Он всего один раз видел Левого — и это длилось не более секунды. Другой еще не сумел полностью синхронизироваться. Мальчик осторожно отступил, понимая, что без его сотрудничества существо так и останется здесь. Другой спокойно наблюдал за его действиями, понимая, что ему не помогут. Но поделать ничего не мог. Он даже в контакт вступить не пытался — потому что его никогда не удавалось установить.

Тиму ничего не угрожало. Он замер и долго рассматривал Другого. Вот она — возможность побольше узнать. Их разделяло пространство, а соединяли лишь зрительный образ и запах — крохотные испаряющиеся частицы.

Он не смог идентифицировать этого Другого — многие были настолько похожи, что они казались частями единого целого. А иногда Другой оказывался совершенно ни на что не похожим. Может, там, с другой стороны, специально пробовали разные их виды — в надежде, что хоть какой-то сумеет добраться?

И тут его осенило. Вот, к примеру, все эти люди в гостиной. Нормы, Пси-класс — и даже Немые, к которым принадлежал сам Тим. Они ведь со своими Другими пришли к напряженному, но рабочему равновесию. А ведь странно — так их Левые окажутся сильнее его собственного Левого… конечно, если не произойдет так, что количество Правых уменьшится, а Левых — вырастет.

А что если число Других конечно?

Он вернулся в кипящую лихорадочной активностью гостиную. Люди бормотали и кружились вокруг, со всех сторон к нему подступали непрозрачные яркие, веселых цветов тени, доносились теплые запахи, такие близкие, что дыхание останавливалось. Пожалуй, придется обратиться за дополнительными сведениями к матери и отцу. Он уже сопоставил показания исследований, которые содержались в учебных передачах Солнечной системы — но безрезультатно. Схема не работала.

— Ты куда ушел? — спросила мать, на мгновение отвлекаясь от оживленной беседы с компанией сотрудников-Нормов — их было так много, что они полкомнаты перегородили.

Потом она заметила, какое у него выражение лица.

— Ого, — сказала она. — Даже здесь?

Ну что за вопрос, в самом деле? Какая разница где. Разве она не знала? Мда, ничего не получается. Он собрался и сосредоточился, обдумывая ситуацию. Нужна помощь. Без содействия извне он ничего не поймет. Но вот что делать с полнейшей словесной непроходимостью? И в чем здесь загвоздка — в правильном выборе слов или в чем-то еще?

Он еще побродил по гостиной. Через тяжелую завесу человеческих запахов настойчиво проникал слабый запах плесени. Другой никуда не ушел — он так и сидел, затаившись в темноте, там, где раньше стоял стол, в полумраке пустой спальни. Он ждал, что Тим вернется. Вернется и сделает еще два шага навстречу.

* * *

Джули смотрела, как ее сын восьми лет от роду уходит прочь. Личико серьезное-пресерьезное. И озабоченное.

— Надо бы за ним присмотреть, — сказала она мужу. — Я предвижу, что его способности создадут напряженную ситуацию.

Кертис тоже это уловил, но продолжил разговор с Нормами, окружившими двоих Провидцев.

— Что вы будете делать, — сурово спросил он, — если они и впрямь атакуют? Вы знаете, что Большая Макаронина не в состоянии остановить град робоуправляемых реактивных снарядов. Ну, совсем немного разве что, в порядке эксперимента. И это если мы его с Джули за полчаса предупреждаем…

— Это правда, — согласился Фэйрчайлд, почесывая серый нос и поглаживая щетину под губой. — Но я не думаю, что они начнут открытые военные действия. Это равно признанию того, что мы близки к цели. В таком случае мы сразу выйдем из тени и начнем действовать легально. К примеру, соберем всех членов Пси-класса и… — тут он устало усмехнулся, — и попросим их мысленно перенести Солнечную систему куда-нибудь за Туманность Андромахи.

Кертис слушал и не возражал — ему часто такое высказывали. Пока они с Джули ехали на вечеринку, оба предвидели ее течение: бесполезные споры, странное поведение. Жена предвидела на большее, чем он, время. Так что сейчас она заглядывала в будущее дальше. Кертис задумался, по какой причине у нее сейчас такое обеспокоенное и расстроенное лицо.

— Боюсь, — процедила Джули, — что до того, как мы попадем домой сегодня вечером, мы поссоримся. Но несильно.

Ну, это он тоже видел.

— Дело в обстановке, — сказал он, отмахиваясь от разговора на эту тему. — Здесь все на грани нервного срыва. Сегодня не только мы с тобой поругаемся…

Фэйрчайлд сочувственно прислушивался к их беседе:

— Я смотрю, быть провидцем не так уж и здорово… Слушайте, а вы разве не можете изменить будущее? Ну, к примеру, вы же понимаете, что сейчас поскандалите, да?

— Конечно, можем, — ответил Кертис. — Точно так же, как с вами: мы поставляем вам пре-информацию, а вы ее используете, чтобы изменить ситуацию с Террой. Просто мы с Джули как-то не зацикливаемся на этом. Слишком много ментальных усилий требуется, чтобы предотвратить такое… а у нас банально не хватает сил.

— Я бы очень хотела, чтобы мне разрешили показать его людям из Корпуса, — тихо сказала Джули. — Не могу я смотреть на то, как он бродит, заглядывает под столы и в шкафы, выискивает там бог знает что!..

— Он ищет Других, — сказал Кертис.

— Да какая разница!

Фэйрчайлд, как прирожденный модератор, тут же вмешался:

— У вас двенадцать лет впереди, — сказал он. — Нет ничего стыдного в том, что Тим пока останется в классе Немых. Все Пси начинают с этого. Если у него есть способности псионика, они проявятся.

— Ты говоришь как Провидец с неограниченной дальностью, — насмешливо проговорила Джули. — Откуда ты знаешь, что они проявятся?

Добродушное лицо Фэйрчайлда скривилось от мысленных усилий. Бедняга, подумал Кертис. Слишком много ответственности, слишком много решений, которые мог принять только он один, слишком много вверено ему жизней. До Отделения от Терры он был сотрудником с четко сформулированными рабочими обязанностями, чиновником, который действовал в соответствии с прописанными служебными полномочиями. А теперь некому отстучать межсистемный меморандум с утреца в понедельник. Бедняге Фэйрчайлду приходится работать без инструкций.

— Давай сходим посмотрим на твою штуковину, — сказал Кертис. — Мне любопытно узнать, как она все-таки работает.

Фэйрчайлд едва рот не открыл от изумления:

— Но, черт побери, как… — И тут он вспомнил: — Ну да, ты же, наверное, это предвидел. И он принялся копаться в карманах пальто. — Я вообще-то хотел всем сюрприз сделать, но когда двое провидцев в гостях — какие сюрпризы…

Остальные сотрудники из Норм-класса столпились вокруг начальника, который развернул квадрат парчи и высоко поднял маленький блестящий камень. Все примолкли из любопытства, а Фэйрчайлд поднес камень к глазам и пристально осмотрел его — ни дать ни взять ювелир, изучающий драгоценный бриллиант.

— Какое хитроумное изобретение, — одобрительно заметил Кертис.

— Спасибо, — отозвался Фэйрчайлд. — Уже со дня на день их начнут забрасывать пачками. Камень блестящий, чтобы детям нравилось. Ну и людям из низших классов — они же падки на всякие безделицы. Думают, что разбогатеют и все такое. Ну и женщин блеск привлекает, конечно. И вообще всех, кто увидит сверкающую штучку, нагнется и решит, что это бриллиант. Ну кроме Ремонтников, конечно. Я вам сейчас покажу, как оно работает.

И он оглядел нарядно одетых гостей, затихших в выжидательном молчании. Рядом стоял Тим — чуть вывернув голову. Фэйрчайлд поколебался с мгновение, а потом взял и бросил камушек на пол — прямо у ног ребенка. Кристалл мягко стукнулся о ковровое покрытие, но мальчик даже глазом не повел. Он с отсутствующим видом смотрел куда-то сквозь толпу, а блестящий предмет его нисколько не интересовал.

Кертис выдвинулся вперед, пытаясь замять неловкость:

— Ох, тут должен быть камень величиной с космический корабль.

И он наклонился и поднял кристалл.

— Увы, Тима не интересуют такие приземленные вещи, как пятидесятикаратные бриллианты.

Фэйрчайлд ввиду такого провала упал было духом, а потом вдруг просиял:

— Ха, так на Терре больше нет Немых! Слушайте и скажите, что вы думаете о том, что мы туда наболтали. Между прочим, я тоже руку к этому приложил!

Камень холодил руку Кертиса. В ушах зазудело комаром — и послышалась выверенная, модулированная каденция звуков. Вокруг зашевелились и забормотали.

«Друзья, — забормотала запись, — причины конфликта между Террой и Центаврианскими колониями получили в прессе крайне необъективное освещение».

— На детей, говорите, рассчитано? Вы это серьезно? — поинтересовалась Джули.

— Может, он думает, что терранские дети — более продвинутые, чем наши, — ответил кто-то из Пси-класса.

Вокруг захихикали.

Тоненький писклявый голос продолжал вещать: камушек сыпал юридическими аргументами, идеалистическими лозунгами и жалкими мольбами. Кертиса бесило именно это — жалостливое скуление. Упрашивание. Зачем это Фэйрчайлду? С чего становиться на колени и умолять терранцев? Он слушал, а Фэйрчайлд стоял с крайне довольным видом, сложив руки на груди и попыхивая трубочкой. Похоже, Фэйрчайлд не понимал, что записанным словам не хватает… веса.

И тут Кертис понял: а ведь никто — даже он сам — не желает посмотреть в глаза правде. Не желает признать, что движение за Отделение слабо, если не сказать, бессильно. И нечего винить стыдный писк, доносящийся из псевдобриллианта. Любое добросовестное описание положения в колониях отразило бы истинное положение дел: все ворчат и боятся, и таковы господствующие настроения.

«Давно известно, — заявил камушек, — что свобода есть природное состояние человека. Рабство, угнетение одного человека другим или насилие одной группы людей над другой — это пережиток прошлого, порочный анахронизм. Люди имеют право на самоопределение».

— Очень странно слышать, как это говорит камень, — с невеселой улыбкой проговорила Джули. — Ведь это просто неодушевленный предмет.

«Вам рассказывали, что зародившееся в колониях движение, требующее выхода из федерации, подвергнет опасности ваши жизни и изменит их качество. Это неправда! Напротив, уровень жизни всех людей только поднимется, если планеты-колонии получат право на самоуправление и экономическую свободу. Нынешнее отношение терранского правительства к терранцам, проживающим вне Солнечной системы, — насквозь корыстное, эгоистическое…»

— А дети отнесут это домой, — сказал Фэйрчайлд. — И камень заберут родители.

Кристалл, между тем, продолжал нудеть:

«Колонии не могут оставаться сырьевыми придатками Терры и рассматриваться исключительно в качестве источника снабжения и дешевой рабочей силы. Колонисты не должны оставаться гражданами второго сорта. У колонистов есть право на создание собственного общества — как и у тех, кто остался жить в пределах Солнечной системы. Вот почему Колониальное правительство подало Терранскому петицию, в которой запросило разорвать прежние связи, дабы каждый из наших народов следовал собственному предназначению».

Кертис и Джули переглянулись. Сухой академический текст, словно бы выдернутый из учебника или диссертации, повис в воздухе мертвым грузом. Неужели этого человека колонии избрали главой движения сопротивления? Полноте, это ж педант, чиновник на зарплате, бюрократ и — да, Кертис все-таки так подумал — человек, не обладающий способностями псионика. Человек из… Нормальных.

Фэйрчайлда к разрыву с Террой, наверное, сподвигла какая-нибудь неправильная формулировка в директиве. И никто — возможно, за исключением телепатов Корпуса — не знал, почему он так поступил и как долго собирался следовать прежнему курсу.

— Ну, что скажете? — поинтересовался Фэйрчайлд.

Камень уже завершил монолог и принялся проигрывать его снова.

— Мы засыплем планеты Солнечной системы этими штуками! Вы же знаете, что про нас говорят в терранской прессе — там одна сплошная безобразная ложь! Что мы хотим захватить Сол, что мы отвратительные захватчики из дальнего космоса, чудовища, мутанты, уроды. Нам нужно что-то противопоставить их пропаганде.

— Ну, — сказала Джули, — треть из нас — мутанты. Почему бы не сказать себе правду? Вот мой сын, к примеру. Он же самый настоящий мутант.

Кертис взял ее за руку:

— Не называй так Тима, я не позволю!

— Но это же правда! — И она выдернула ладонь. — Были бы мы на планете Солнечной системы — в смысле, если бы не отделились вовремя, — мы бы с тобой оказались в лагере для интернированных! Сидели бы и ждали, когда нас… ну, ты понял.

И она яростно ткнула пальцем туда, где стоял сын.

— И никакого Тима у нас бы не было.

Из угла комнаты вдруг подал голос человек с острым лицом:

— Мы бы не оказались в Солнечной системе. Мы бы с ними порвали — сами! Без чьей-либо помощи! Фэйрчайлд к этому никакого отношения не имеет! Мы просто захватили его с собой. Пусть не забывают, кто есть кто!

Кертис мрачно оглядел говорившего. Рейнальдс, глава корпуса телепатов. Как всегда, пьян. Пьян и брызгает ядовитой слюной в адрес Нормов.

— Такое возможно, — решил не обострять Кертис. — Вот только сколько бы это заняло времени? Сдается мне, что прилично.

— И ты знаешь, и я знаю, почему Колонию еще не стерли с лица земли, — ответил Рейнольдс.

На раскрасневшемся от выпитого лице расплылась насмешливая и надменная улыбка:

— Сколько эти чинуши продержатся без Большой Макаронины и Салли, без вас двоих, без Корпуса и остальных? Не врите себе — не нужны нам эти юридические тонкости и бухгалтерские уловки. Мы победим не потому, что станем благочестиво кивать на какие-то там свободу, равенство и братство. Мы победим потому, что на Терре нет псиоников.

Обстановка в гостиной разом перестала быть сердечной и дружелюбной. Гости из числа Нормов сердито зароптали.

— Смотри, — сказал Фэйрчайлд Рейнольдсу. — Ты все еще человек. Да, ты умеешь читать мысли, но то, что у тебя есть такой талант, не значит…

— Не надо мне нотаций читать, — отрезал Рейнольдс. — Тупоголовые не будут мне указывать, понял?

— Ты забываешься, — тихо сказал ему Кертис. — Дождешься, что кто-нибудь тебе как следует врежет. Фэйрчайлд не сможет — глядишь, у меня получится.

— Ты достал меня — ты и твой Корпус, вечно суетесь, куда не просят, — прорычал Воскрешатель из числа псиоников и схватил Рейнольдса за ворот. — Ты что же думаешь, вы круче всех, потому что можете ментальные усилия объединять? Думаешь…

— Руки убери, — очень гадким голосом сказал Рейнольдс.

Упал на пол и разбился бокал, одна из женщин закричала и забилась в истерике. Мужчины дрались, к схватке присоединился третий, и в мгновение ока в середине комнаты закрутился целый вихрь обиды, злобы и возмущения.

Фэйрчайлд громко крикнул, призывая гостей к порядку:

— Бога ради, одумайтесь! Если мы будем драться друг с другом — нам точно конец! Неужели вы не понимаете — мы должны сообща делать дело!

Крик и шум улеглись не скоро. Бледный от злобы Рейнольдс протолкался мимо Кертиса, бормоча едва слышные оскорбления.

— С меня хватит, я ухожу!

За ним с непреклонным видом потянулись остальные Телепаты.

* * *

Машина быстро мчала их с Джули сквозь синеватую тьму. А в голове у Кертиса все вертелся и не желал забываться один пассаж из пафосного пропагандистского монолога Фэйрчайлда:

«Вам сказали, что победа Колоний будет означать победу псиоников над нормальными людьми. Но это не так! Отделение планировали и осуществляли не псионики и не мутанты! Мятеж представлял собой единовременную и спонтанную реакцию всех классов колонистов!»

— А вот интересно, — задумчиво проговорил Кертис. — А может, Фэйрчайлд ошибается. Может, псионики его контролируют, а он ничего и не подозревает. Но вообще, он мне нравится. Хотя он и дурак, каких мало.

— Да, он глупый, — согласилась Джули.

В салоне машины стояла густая темнота, и кончик сигареты вспыхивал в ней подобно яркому угольку разгорающегося гнева. На заднем сиденье спал Тим — его убаюкало тепло и урчание двигателя. За окном крохотной наземной машины проплывали бесплодные каменистые пустоши Проксимы III — бесконечные, туманные, чужие и враждебные. Изредка попадались возведенные человеком здания и проложенные им дороги, поля и элеваторы.

— Я не доверяю Рейнольдсу, — продолжил Кертис, прекрасно зная, к чему приведет этот предвиденный обоими диалог. Но он не хотел избегать разговора. — Рейнольдс умный, бессовестный и честолюбивый мерзавец. Его интересуют только престиж и статус — больше ничего. А вот Фэйрчайлд заботится о благе Колонии. И он и вправду верит в свободу и равенство и вообще все, что надиктовал в камни.

— Но это же чепуха! — презрительно бросила Джули. — Терранцы обхохочутся! Я еле выслушала все это — и каких усилий мне стоило не засмеяться, ты бы знал! А ведь — бог его знает, — но здесь на кону наши жизни!

— Ну, — осторожно сказал Кертис, понимая, во что ввязывается, — может, на свете есть Терранцы, наделенные чувством справедливости — в отличие от вас с Рейнольдсом.

И он развернулся к жене:

— Я знаю, что ты сделаешь, и ты тоже знаешь то же самое обо мне. Может, ты и права, и нам пора разойтись. Мы десять лет вместе — немаленький срок, когда чувства уже угасли. А кроме того, это не мы придумали.

— Нет, не мы, — согласилась Джули.

Она затушила сигарету и тут же прикурила другую.

— Если бы только… если бы здесь был еще один мужчина-провидец. Ну хотя бы один. И я никогда Рейнольдсу этого не прощу, никогда. Это же он все придумал… А мне не следовало соглашаться. Ради славы нашей расы! Все выше и выше и выше поднимем мы знамя Пси! Мистическая свадьба двух первых настоящих Провидцев в человеческой истории… И посмотри, каков плод этого брачного союза!

— Заткнись, — отрезал Кертис. — Он не спит и может услышать.

Джули горько отозвалась:

— О да, он может услышать. Услышать — но не понять. Мы хотели знать, каким будет второе поколение — ну вот, узнали. Провидец плюс провидец дает урода. Бесполезного мутанта. Нелюдя — давай не будем себя обманывать. «Н» на его карте означает «нелюдь».

Кертис сжал пальцы на руле:

— Это слово я не позволю употреблять ни тебе, ни кому бы то ни было еще.

— Нелюдь! — и она наклонилась ближе, зубы сверкнули в белом свете приборной доски, глаза вспыхнули. — Возможно, Терранцы правы — может быть, провидцев и впрямь нужно стерилизовать. Или уж сразу убивать. Уничтожать — чтобы духу их не осталось. Я думаю…

И она осеклась. Не захотела заканчивать фразу.

— Говори, — скажал Кертис. — Думаешь, когда мы победим и установим свою власть в колониях, мы должны поддерживать и оставлять в живых не всех. А Корпус, понятное дело, будет контролировать процесс.

— Мы должны отделить зерна от плевел, — сказала Джули. — Сначала отделить Колонии от Терры. Потом нас от остальных колонистов. И если выбор падет на него, то даже если это мой сын…

— Знаешь, чем ты сейчас занимаешься? — резко перебил ее Кертис. — Ты выносишь суждение о людях, исходя из их практической ценности для общества. Тим для социума бесполезен, поэтому незачем оставлять его в живых, правда?

Давление поднималось, но ему уже было не до того.

— Будем спаривать людей, как скотов. У человека нет права на жизнь. Жизнь — это привилегия, которой мы изредка позволяем ему пользоваться — если на то будет наша воля.

Кертис вел машину по пустому шоссе.

— Ты слышала, как Фэйрчайльд кудахчет насчет свободы и равенства. Так вот, он в это верит. И я верю. И я также верю в то, что Тим — и все остальные — имеют право существовать, вне зависимости от того, насколько полезен его талант. И даже вне зависимости от того, есть ли у него талант.

— У него есть право на жизнь, — согласилась Джули. — Но помни — он не такой, как мы. Он — диковина, выбракованная порода. У него нет наших способностей, наших… — и она помялась и вдруг торжествующе выдала: —…исключительных способностей!

Кертис притормозил у обочины. Остановил машину и открыл дверь. Давящий, сушащий легкие воздух тут же ворвался внутрь.

— Ты поезжай домой, — и он наклонился над задним сиденьем и растолкал Тима.

— Пойдем, малыш. Мы выходим.

Джули пересела за руль.

— Когда тебя ждать дома? Или у тебя все предусмотрено? А то смотри, мало ли что. Может, к ней очередь из таких, как ты, уже стоит…

Кертис вылез из машины и захлопнул за собой дверь. Он взял сына за руку и повел к эстакаде, которая черным монолитом вырисовывалась в темноте ночи. Они поднялись по ступенькам, и он услышал, как взревел двигатель машины, уносящейся по шоссе в направлении дома.

— Где мы? — спросил Тим.

— Ты знаешь это место. Я тебя туда каждую неделю привожу. Это Школа, в которой тренируют людей вроде тебя или меня. Место, где мы, псионики, учимся.

II

Вокруг них зажегся свет. От главного входа отходило множество коридоров, подобных металлическим стеблям лозы.

— Ты можешь здесь остаться на несколько дней, — сказал Кертис сыну. — Ты сможешь выдержать разлуку с матерью? На несколько дней?

Тим не ответил. Он опять погрузился в свое обычное молчание и просто шел вслед за отцом. Кертис подивился про себя: как мальчику удается так глубоко уйти в себя — это же видно — и в то же время оставаться начеку? Ответом служил каждый дюйм напряженного молодого тела. Тим ушел в себя, избегая контакта с людьми. Но он поддерживал практически принудительный контакт с другим миром — точнее, с одним из других миров. И в этом мире людей не было — хотя в нем тоже присутствовали вполне реальные вещи.

Как Кертис уже предвидел, сын вдруг развернулся и пошел в сторону. Побежал по боковому коридору. Он смотрел, как Тим с тревожным лицом дергает за ручку дверь в кладовку, пытаясь открыть.

— Ну ладно, — со вздохом сказал Кертис. Он подошел к сыну и открыл дверь своей карточкой. — Видишь? Здесь ничего и никого нет.

У мальчика талант провидца отсутствовал начисто — это было видно по лицу. Его затопило выражение невероятного облегчения. У Кертиса при виде этого сжалось сердце. У них с Джули такой ценный дар — и надо же, сын его не унаследовал. Кем бы он ни уродился, он уродился не провидцем, это сто процентов.

Время было далеко за полночь — начало третьего, но во внутренних отделениях Школы все еще кипела жизнь. Кертис мрачно поздоровался с парой телепатов из корпуса — те заседали в баре, обставленные бутылками пива и пепельницами.

— А где Салли? — резко спросил он. — Я хочу пройти внутрь и увидеться с Большой Макарониной.

Один из Телепатов лениво ткнул большим пальцем в сторону:

— Да где-то тут. Вот в ту сторону идти, к детским комнатам. Правда, она уж, наверное, спать легла. Время-то позднее… — и он оглядел Кертиса, все еще вспоминавшего свой разговор с Джули. — Тебе надо избавиться от такой жены, да поскорее. Она слишком старая и слишком худая. Тебе бы завести полненькую смазливую молодку…

Кертис мысленно хлестнул его злостью — и с удовлетворением наблюдал, как ухмылка сползает с молодой лощеной рожи и сменяется холодным и враждебным выражением.

Другой Телепат резко выпрямился и заорал вслед Кертису:

— А когда со своей бабой разберешься, пошли ее к нам, мы ее тут того! Займемся ею как надо!

— Я так понимаю, что тебе нужна девушка примерно двадцати лет от роду, — сказал другой Телепат, запуская Кертиса в тихий коридор погруженного в сон детского крыла. — Волосы темные — поправь меня, если я ошибаюсь, — глаза тоже темные. У тебя в голове очень отчетливый образ. Возможно, такая девушка даже существует. Давай-ка посмотрим… Так, она невысокая, очень симпатичная, и ее зовут…

Кертис выругался про себя: положение обязывало открывать разум членам Корпуса. Телепаты поддерживали связь друг с другом — по всем колониям и уж точно внутри Школы и в колониальном правительстве. Он сильнее сжал ладонь Тима и повел его к двери.

— Слушай, а мальчишка твой, — сказал телепат вслед Тиму, — странный какой-то. Проба странная выходит. А можно я глубже пролезу?

— Держись подальше от головы моего сына, — отрезал Кертис.

И захлопнул дверь за Тимом. Конечно, дверь ни от чего не закрывала, но ему стало полегче, когда огромное железное полотно двинулось и встало на место. Он подтолкнул Тима в узенький коридор и завел в крохотную комнату. Тим тут же принялся рваться — его внимание привлекла боковая дверь. Кертис яростно дернул его к себе:

— Там ничего нет! — грубо одернул он сына. — Там туалет! Вот и все!

Тим продолжил тянуть его в сторону. И все еще дергался, когда на пороге появилась Салли. Она как раз подвязывала пояс халата, лицо припухло со сна.

— Здравствуйте, мистер Перселл, — поприветствовала она Кертиса. — Здравствуй, Тим.

Зевнув, она включила торшер и плюхнулась в кресло.

— Чем могу быть полезна в столь позднее время?

Салли тринадцать, она высокая и нескладная, у нее желтые, цвета кукурузы волосы и веснушки на носу. Она сонно покусывала заусенец и зевала. Мальчик сел напротив. Чтобы развеселить его, она оживила пару перчаток, мирно лежавших на тумбочке. Тим радостно рассмеялся, глядя, как перчатки осторожно подползли к краю стола, слепо пошевелили пальцами и принялись осторожно спускаться на пол.

— Отлично, — проговорил Кертис. — Ты совершенствуешься. Надеюсь, занятия не прогуливаешь.

Салли пожала плечами.

— Систер Перселл, здесь, в Школе, меня не могут научить ничему. Вы же знаете, что я — самый мощный Пси по части оживления. Они просто дают мне работать самостоятельно. На самом деле я даю задания малышне, они еще совсем Немые. Но из них может выйти толк. Я думаю, что из пары может получиться что-то стоящее. Если будут тренироваться, конечно. А они… ну, они меня, конечно, подбадривают и все такое. Ну вы сами знаете: психологические консультации всякие, витамины, свежий воздух. Но учить им меня нечему.

— Они могу научить тебя, насколько ты важна сама по себе, — сказал Кертис.

Он предвидел эту беседу — естественно. Последние полчаса он обдумывал несколько разных стратегий ведения диалога, отверг их одну за другой и в конце концов остановился на этой.

— Я хочу увидеться с Большой Макарониной. А для этого пришлось разбудить тебя. Ты знаешь почему?

— Конечно, знаю, — ответила Салли. — Ты его боишься. А поскольку Макаронина боится меня, ты хочешь, чтобы я присутствовала при встрече. — Она отпустила мыслью перчатки, и они безвольно поникли. Поднялась на ноги и сказала: — Что ж, пошли.

Он много раз уже видел Макаронину, но так и не привык к его виду. Вот и сейчас Кертис пребывал в благоговейном ужасе — хотя предвидел эту сцену! Он стоял перед платформой. Смотрел, молча и потрясенно. Как всегда.

— Толстый он, — буднично сообщила Салли. — А если похудеет, долго не протянет.

Макаронина стекал с огромного кресла (его специально сконструировали для него в Департаменте Технологий), подобно серому, болезненно склизкому пудингу. Глаза он держал полузакрытыми, мясистые руки безвольно свисали вдоль боков. Тесто ползло и стекало и висело складками на подлокотниках кресла и по бокам. Яйцевидный череп окружала бахрома мокрых, тонких волосиков, спутанных, как мертвые водоросли. Ногтей не видно — слишком толстые пальцы. Не пальцы, а сосиски какие-то. Зубы все гнилые и черные. Маленькие бледно-голубые глазки тускло блеснули — он узнал Кертиса и Салли, но жирное тело даже не колыхнулось.

— Отдыхает, — пояснила Салли. — Недавно поел.

— Привет, — сказал Кертис.

Толстые, как два розовых мясных рулета, губы пошевелились, и из провала рта донеслось ответное сердитое ворчание.

— Не нравится ему, когда так поздно приходят, — сказала Салли и раззевалась. — Я его понимаю, ага.

И она принялась бродить по комнате, забавляясь с бра на стенах. Лампочки тщетно ворочались в термостойком пластике, пытаясь выдраться и улететь.

— А вообще, ну чушь же, мистер Перселл, извините меня, конечно. Вот телепаты — они не дают терранским агентам сюда проникнуть и посмотреть, что вы тут против них учиняете. Но вы же таким образом помогаете Терре, разве нет? Если бы у нас не было Корпуса, который за всем приглядывает…

— Я не даю Терранцам напасть, — промямлил Большая Макаронина. — У меня есть стена, я все отворачиваю.

— Ты можешь развернуть снаряды, — сказала Салли, — но ты не можешь воспрепятствовать проникновению агентов. Терранский агент, чтоб ты знал, в любую минуту здесь может оказаться. А ты и не поймешь. Ты просто большой тупой комок жира, вот ты кто.

А ведь точно сказано. Но эта гора колышущегося жира была краеугольным камнем защитной системы Колоний. И — заодно — самым талантливым Пси. Большая Макаронина — центр и средоточие движения за Отделение… и живой символ разъедающих его изнутри проблем.

Большая Макаронина обладает практически неограниченной паракинетической мощью — но она заключена в тело с разумом идиота-трехлетки. Точнее говоря, он был одаренным идиотом. Его легендарная мощь сожрала личность, поглотила ее, и личность усохла и деградировала. Он мог бы давным-давно уничтожить Колонии, вычеркнуть их из жизни — но в нем жили только страх и желания тела. И никакой хитрости. Большая Макаронина совершенно беспомощен и безволен и полностью зависит от приказов Колониального Правительства. Он сидит и мрачно и тупо боится Салли. До смерти.

— А я съел целую свинью!

И Макаронина попытался выпрямиться, рыгнул и попытался отереть рот — получилось плохо.

— Даже двух свиней я съел, вот. Прямо в этой комнате, совсем недавно. А захотел бы — мне бы еще принесли.

Колонисты в основном питались искусственно выращенными протеиновыми соединениями. Макаронина не отказывал себе ни в чем — но за это расплачивались остальные.

— Свинью, — с важным видом продолжил рассказ Макаронина, — аж с Терры привезли. А вчера вечером я целый выводок диких уток съел. А перед этим какое-то животное с Бетельгейзе IV. У него нет имени, оно просто бегает и ест.

— Прямо как ты, — сказала Салли. — Только ты не бегаешь никуда.

Макаронина захихикал. На мгновение гордость пересилила страх перед девочкой.

— А хотите конфеток? — предложил он.

И на них градом посыпались шоколадки. Кертис и Салли отступали — они все сыпались и сыпались неостановимым потоком. В потоке конфет попадались куски каких-то аппаратов, коробок, детали пульта управления, торчащий сколами кусок бетонного пола.

— Кондитерская фабрика на Терре, — радостно сообщил Большая Макаронина. — Я хорошо прицелился — вот!

Тим очнулся от своей созерцательной дремы. Нагнулся и зачерпнул целую горсть конфет.

— Давай, — подбодрил Кертис сына. — Ты их можешь также…

— Только мне положены шоколадки! — в ярости взревел Большая Макаронина.

Конфеты исчезли.

— Я их обратно отправил, — капризным голоском пояснил он. — Это все — мое! А вам не дам.

На самом деле Макаронина не был злым. Просто в нем говорил детский эгоизм. Природная сила позволяла ему физически овладеть любым предметом во вселенной. Он до всего — абсолютно всего — мог дотянуться своими раздутыми ручищами. Даже до Луны — он и ее мог снять с неба. К счастью, большая часть предметов его попросту не интересовала, поскольку находилась за гранью понимания.

— Ну хватит голову нам морочить, — сказал Кертис. — Лучше скажи, есть ли телепаты в радиусе для ментальной пробы?

Макаронина неохотно обыскал пространство. Он знал, где что находится. Где бы это «что» ни находилось. Его талант позволял ему находиться в физическом контакте во всеми предметами во Вселенной.

— Рядом никого из них нет, — заявил он через некоторое время. — Один в ста футах примерно. Но я его отодвину. Ненавижу, когда телепы ко мне лезут…

— Да их все ненавидят! — сказала Салли. — Мерзкий у них, грязный какой-то талант. Залезать в головы другим людям — это все равно что подглядывать за ними в душе. Или когда те одеваются. Или едят. Неестественно все это.

Кертис усмехнулся:

— А какая разница между ними и провидцами? Талант провидца тоже естественным не назовешь…

— Провидец события видит, не людей изнутри, — отрезала Салли. — Ну, знает он, что случится позже? Так знать, что уже случилось, ничуть не хуже. Так я считаю.

— Даже лучше! — заметил Кертис.

— Нет, — строго заявила Салли. — Вот из-за этого-то все и завертелось. Мне все время приходится следить за тем, что я думаю, из-за вас. И каждый раз когда мне Телеп на глаза попадается, у меня мурашки по коже, и я всеми силами пытаюсь не думать о ней — и что? Я все равно о ней думаю, хотя прекрасно знаю, что нельзя.

— Мой талант провидца к Пэт не имеет никакого отношения, — сказал Кертис. — Провидец не меняет судьбу и не формирует ее. Найти Пэт было очень, очень непросто. Нетривиальная это была задача. И это был мой свободный выбор.

— А тебе не жалко теперь? — строго спросила Салли.

— Нет.

— Если б не я, — перебил их Большая Макаронина, — вы б никогда до Пэт не добрались.

— А лучше б мы и не добирались до нее, — с жаром ответила Салли. — Если бы не Пэт, ничего бы этого и не случилось!

И она сердито посмотрела на Кертиса:

— И она вообще некрасивая.

— А ты бы что предложила, а? — терпение Кертиса давно истощилось, он едва сдерживался, задавая этот вопрос. К тому же он предвидел бесполезность диалога: ребенка и идиота бесполезно убеждать в чем бы то ни было. Они все равно не поймут насчет Пэт. — Ты же сама понимаешь: мы не можем делать вид, что не нашли ее.

— Я знаю, — согласилась Салли. — А телепы уже что-то вытащили из наших мозгов. Вот почему они тут поблизости постоянно крутятся. Хорошо, что мы не знаем, где она.

— Я знаю, где она, — заявил Макаронина. — Я точно знаю, где Пэт.

— Ничего подобного! — сказала Салли. — Ты просто знаешь, где она находится, а это не то же самое. Ты не можешь объяснить это. Можешь просто отправить нас туда и обратно.

— Это планета, — сердито проговорил Большая Макаронина. — Там растения такие странные и всякая зелень. А воздуха мало. Она живет в лагере. Люди выходят оттуда и целый день в поле работают. Народу мало. Зато всяких тупых скотов много. И холодно очень.

— А где это? — спросил Кертис.

Макаронина жалко залепетал:

— Ну это… — и замахал толстыми ручищами. — Ну это… близко отсюда, короче…

Потом сдался, злобно посопел в сторону Салли, и над ее головой — из ниоткуда — появился бак с грязной водой.

Вода было полилась на нее, но девочка сделала несколько резких движений руками.

Макаронина испуганно заверещал, и бак исчез. Он, дрожа и задыхаясь, откинулся в кресле. Салли промокнула мокрое пятно на халате. Она оживила пальцы его левой руки.

— Больше так не делай, пожалуйста, — сказал ей Кертис. — А то у него сердце не выдержит.

— Пузырь-грязнуля, — и Салли принялась рыться в шкафу. — В общем, если ты решился, давай уж тогда действовать. Только давай не будем там задерживаться, как в прошлый раз. А то знаю я вас — заговоритесь, потом куда-то деваетесь на несколько часов, а я там мерзни. А отопления у них нет, кстати.

И она вытащила из шкафа пальто.

— Вот что я с собой возьму!

— Мы никуда не отправляемся, — сказал ей Кертис. — В этот раз все будет по-другому.

Салли удивленно заморгала:

— В смысле, по-другому?

Даже Макаронина удивился:

— А я тут уже готовился вас перебрасывать, — пожаловался он.

— Я знаю, — твердо ответил Кертис. — Но сейчас я хочу, чтобы ты перенес Пэт сюда. Прямо в эту комнату, понимаешь? Настало время, о котором мы столько говорили. Час «икс».

Когда Кертис входил в кабинет Фэйрчайльда, с ним был только один человек. Салли уже легла спать у себя в школе. А Макаронина и вовсе не покидал своего зала. Тим все еще находился в Школе, под присмотром Пси-администрации, не Телепатов.

Пэт нерешительно потопталась, потом прошла вперед. Ее изрядно пугали и нервировали люди, которые сидели в кабинете и сердито смотрели на вошедших.

Ей было лет девятнадцать. Худенькая, меднокожая, с большими темными глазами. Одета более чем просто — парусиновые рубашка и брюки, тяжелые, облепленные грязью ботинки. Спутанные черные кудряшки прихвачены красной банданой и завязаны в хвостик. Привычные к тяжелой работе руки под закатанными рукавами загорели дочерна. На кожаном поясе висели нож, рация и НЗ еды и воды.

— Вот она, эта девушка, — сказал Кертис. — Посмотрите на нее внимательно.

— Ты откуда? — спросил Фэйрчайлд Пэт.

И отодвинул в сторону целую кипу директив и компьютерных лент с меморандумами, пытаясь отыскать свою трубку.

Пэт поколебалась и начала:

— Я…

Потом нерешительно повернулась к Кертису:

— Но ты же говорил мне никому не рассказывать, даже тебе.

— Сейчас можно, — мягко сказал тот. — Теперь ты можешь рассказать все. — И он объяснил Фэйрчайлду: — Я могу предвидеть то, что она скажет, но я предпочитал этого не делать. Не хотел, чтобы это из меня извлекли люди Корпуса.

— Я родилась на Проксиме VI, — тихо проговорила Пэт. — Я там выросла. И никогда до этого не покидала планету.

Фэйрчайлд удивленно раскрыл глаза:

— Но это же страшная глушь. Самый наш неразвитый регион.

Вокруг зашевелились консультанты как из Нормов, так из псиоников, некоторые подошли поближе, чтобы лучше видеть происходящее. Широкоплечий старик с выдубленным непогодой лицом и хитрыми и внимательными глазами поднял руку:

— Я правильно понял, что тебя сюда перенес Большая Макаронина?

Пэт кивнула.

— Но вообще-то я ни о чем таком не думала. В смысле, все это очень неожиданно случилось.

Она похлопала по поясу:

— Я работала, кусты вырубала. Мы хотим больше земли расчистить под распашку…

— Как тебя, говоришь, зовут?

— Патришия Энн Коннли.

— Класс?

Потрескавшиеся от солнца губы девушки пошевелились:

— Немой.

Чиновники принялись переглядываться.

— Ты Мутант, — уточнил старик, — не имеющий Пси-способностей? А в чем твое отличие от Норма?

Пэт взглянула на Кертиса, и тот ответил за нее:

— Через два года этой девушке исполнится двадцать один. Вы знаете, что это значит. Если она так и останется в классе Немых, ее стерилизуют и отправят в лагерь. Такова политика Колоний. А если Терранцы одержат вверх, ее стерилизуют в любом случае — и всех нас заодно с ней. И Пси, и Мутантов.

— Так ты что хочешь сказать, что у нее талант? — спросил Фэйрчайлд. — Хочешь, чтобы мы перевели ее из Немых в Пси? — И он принялся нервно перекладывать бумаги на столе. — У нас таких просьб поступает — тысячи. Каждый божий день. И ты приехал сюда в четыре часа утра ради такой ерунды? Для этого существует обычный бланк. В любом офисе можешь найти и заполнить. — Старик прокашлялся и резко спросил: — Эта девушка вам… близка?

— Очень, — отозвался Кертис. — Я лично заинтересован в ее судьбе.

— Как вы познакомились? — спросил старик. — Если она никогда не покидала Проксиму VI?

— Меня перемещал туда и обратно Макаронина, — ответил Кертис. — Я раз двадцать так путешествовал. Хотя, конечно, я не знал, что это Прокс VI. Я только знал, что это колониальная планета, дикая, практически не освоенная. Изначально я обратил внимание на личностный профиль и характеристики нервной системы, когда просматривал папки с делами Немых. А когда понял, что к чему, выдал Макаронине рисунок ее мозговой деятельности, и тот меня отправил на встречу с Пэт.

— А что за рисунок? — спросил Фэйрчайлд. — Чем отличается от других Немых?

— У Пэт талант, который никогда не считали талантом псионика, — ответил Кертис. — Точнее говоря, это действительно не Пси-талант в полном смысле слова, однако совсем скоро он станет для нас невероятно полезен. И нам следовало бы предусмотреть возможность его появления. Если эволюция дает жизнь какому-то организму, логично ожидать, что появится и его естественный враг.

— Ближе к делу, — проговорил Фэйрчайлд. И потер голубоватый от щетины подбородок. — Когда ты мне звонил, то сказал, что…

— Представьте, что Пси-таланты — это такие защитные свойства, позволяющие особи выжить, — сказал Кертис. — И представьте себе, что способность к телепатии эволюционирует как защитный механизм организма. Развив такую способность, Телепат получает нешуточное преимущество перед врагами. Разве такое в порядке вещей? В природе подобное уравновешивается.

Старик догадался первым:

— Я понял, — восхищенно сказал он, кривовато улыбаясь. — Эта девушка непрозрачна для телепатов. Они не могут взять ее ментальные пробы.

— Именно, — кивнул Кертис. — Она первая, но за ней появятся другие. Они будут защищены не только от телепатов. Нужно ожидать появления организмов, резистентных к паракинезу, к провидению, к воскрешению, к оживлению — одним словом, резистентных к действию любого известного Пси-таланта. Теперь у нас есть четвертый класс. Анти-Пси. Его появление было предрешено.

III

Кофе, конечно, в доме водился не натуральный, зато горячий и приятный на вкус. Как и яйца с беконом — его синтезировали из лабораторно выращенных протеинов и прочих пищевых соединений, с добавками волокна местных растений. Они завтракали, а за окном вставало солнце. Бесплодный пейзаж Проксимы III окрашивался бледно-алым.

— Красиво тут, — стеснительно пробормотала Пэт, любуясь рассветом из окна кухни. — А можно, я ваше оборудование посмотрю? У вас на ферме много всякого, больше, чем у нас.

— У нас просто времени было больше, — напомнил ей Кертис. — На эту планету высадились на век раньше. Но вы нас догоните. На Прокс VI больше природных богатств, да и земля плодороднее.

Джули за столом не сидела. Она стояла, прислонившись к холодильнику, с подчеркнуто холодным и отчужденным лицом.

— Это что же, она будет у нас жить? — спросила она тонким злобным голоском. — Вот в этом доме, с нами?

— Ага, — ответил Кертис.

— И долго это будет продолжаться?

— Пару дней. Или неделю. Пока я не заставлю Фэйрчайлда сделать все, что нужно.

Снаружи доносились звуки пробуждающегося жилого комплекса. Люди просыпались и собирались на работу. На кухне было тепло и уютно, за окном из прозрачного пластика расстилался скудный ландшафт — обломки скал, тоненькие деревья, редкая растительность. И так на многие сотни миль вокруг. Холодный утренний ветер хлестал и гонял мусор и отбросы, завалившие опустевшее межсистемное поле на краю жилого комплекса.

— Раньше это поле связывало нас системой Сола, — сказал Кертис. — Эдакая пуповина. А теперь ее нет. Ну, по крайней мере, пока.

— Красивое, — заметила Пэт.

— Поле-то?

Она показала на башни созданного по последнему слову техники горнодобывающего и плавильного комбината — их верхушки торчали над крышами домов.

— Я вот их имею в виду. Пейзаж тут такой же, как у нас. Не за что глазу зацепиться — жуть. А вот все эти сооружения… они очень важные. Они значат, что мы победили здешний пейзаж.

И ее передернуло.

— Всю свою жизнь мы корчевали деревья, очищали землю от камней, пытались расчистить землю под пахоту — одним словом, отвоевать себе место под солнцем. У нас на Прокс VI нет никакого особого оборудования — только всякие лопаты и мотыги и наши руки и спины. Да что я вам рассказываю, вы же видели наши деревни.

Кертис отхлебнул кофе:

— На Прокс VI много псиоников?

— Нет, не очень. Меньше, чем других. Так, пара Воскрешателей, совсем немного Оживляющих. Но они все Салли в подметки не годятся. — И она рассмеялась, показывая белые зубы. — Да куда нам, деревенским, до вас, городских. У вас тут целый мегаполис! А вы видели, как мы живем. Редкие деревни, фермы, пара пунктов снабжения, поле какое-нибудь жалкое. Вы видели мою семью, братьев, отца, дом — если эту бревенчатую хибару можно домом назвать. Да мы от Терры на три века отстали.

— Они рассказывали тебе о Терре?

— Да, конечно! Всякие записи привозили — прямо из системы Сола. Ну, еще до Отделения. Не то что бы мне жалко было, что отделились. И потом, мы же это все вместо работы смотрели — нет чтобы снаружи вкалывать. Но интересно все-таки было взглянуть на метрополию, на то, откуда пошли все наши колонии — на большие города, на толпы народа эти. И на самые первые колонии — на Венере и на Марсе. Красотища!

Ее голос дрожал от восхищения.

— Все эти колонии — они же раньше были как мы. Им пришлось поверхность Марса расчищать — прямо как нам на Прокс VI. Города строить, поля распахивать. И вот мы тоже теперь трудимся, каждый на своем месте…

Джули отлепилась от холодильника и принялась собирать грязную посуду со стола. На Пэт она даже не взглянула.

— Может, я, конечно, наивный вопрос сейчас задам, — сказала она Кертису. — Но где она будет спать?

— Ты знаешь, что я отвечу, — терпеливо отозвался Кертис. — Ты же предвидела это. Тим — в Школе, так что она может занять его комнату.

— А мне что делать? Кормить ее, убирать за ней, прислуживать? Я что вам здесь, горничная? А что я людям скажу, когда они ее увидят? — Джули повысила голос, в нем проскакивали визгливые нотки. — Что она моя сестра, да? Или что?

Пэт улыбнулась Кертису и принялась вертеть пуговицу рубашки. Злоба в голосе Джули ее никак не задевала и даже не затрагивала. Возможно, именно поэтому люди из Корпуса не могли залезть к ней в голову. Отрешенная, пожалуй, даже отчужденная девушка обладала неким иммунитетом против чужой злобы.

— За ней не надо присматривать, — сказал Кертис жене. — Оставь ее в покое.

Джули прикурила — быстро и дергано.

— Да я бы только рада. Но она же не может ходить в этой ужасной рабочей одежде! Она на беглого преступника в ней похожа!

— Подыщи ей что-нибудь из своего гардероба, — предложил Кертис.

Джули вся перекосилась от злости:

— Она не сможет носить мою одежду! Она слишком толстая!

А Пэт она спросила с тщательно рассчитанной жестокой издевкой:

— Какая у тебя там талия? Тридцать дюймов? Господи ты боже, чем ты там занималась? На тебе что, пахали? Ты посмотри на эту шею! На эти плечи! Ни дать ни взять тягловая лошадь!

Кертис резко поднялся на ноги и оттолкнул стул.

— Пойдем, — сказал он Пэт. — Нужно было срочно вывести ее отсюда, избавить от завуалированных оскорблений. — Я тебя повожу по комплексу.

Пэт подскочила, вся красная от смущения.

— Ой, я с удовольствием. Мне тут все интересно — все новое, непонятное…

И она поспешила вслед за Кертисом. Тот схватил пальто и быстро пошел к двери.

— А мы можем съездить в Школу, где вы тренируете псиоников? Я хочу посмотреть, как они развивают способности! А еще — мы можем посмотреть, как организовано Правительство Колоний? Я бы хотела увидеть, как Фэйрчайлд работает с псиониками.

Джули шла за ними до самого крыльца. Там их встретили порывы ледяного утреннего ветра. Они же доносили рев моторов машин — жители комплекса один за другим отправлялись на работу в город.

— Я положу в своей комнате юбки и блузки для тебя, — сказала она Пэт. — подыщешь там что-нибудь легкое, по погоде. У нас тут теплее, чем на Прокс VI.

— Спасибо! — отозвалась Пэт.

И побежала обратно в дом.

— Она симпатичная, — сказала Джули Кертису. — Если ее вымыть и приодеть — вообще будет девица хоть куда. И фигура ничего — такая… кровь с молоком. Но ведь… дело-то не в фигуре, правда? Дело в ее личности. И в мозгах, правда?

— Правда, — покивал Кертис.

Джули пожала плечами:

— Ну, она молода, это точно. Намного моложе меня. — Она бледно улыбнулась: — Помнишь, как мы познакомились? Десять лет назад, подумать только… Мне так хотелось увидеть тебя, поговорить… Ну как же, во всем мире только два провидца — я да он. О, у меня было столько надежд… Я о стольком мечтала… Думала, нас ждет общее будущее. А ведь я была ее возраста. Хотя нет, немного моложе.

— Ну кто же знал, как оно все сложится, — сказал Кертис. — Даже мы не знали. Предвидение на полчаса вперед в таких штуках не очень-то помогает.

— Вы давно с ней вместе? — спросила Джули.

— Нет.

— Другие девушки у тебя были?

— Нет. Только Пэт.

— Когда я поняла, что у тебя кто-то есть, то подумала — наверное, она его достойна. Но я не знаю: а что эта девушка может тебе предложить? Впрочем, наверное, это из-за отрешенности она производит впечатление пустышки. И вы с ней лучше друг друга понимаете. Наверное, ты не чувствуешь этой пустоты. Если это пустота, конечно. А может, это все из-за ее таланта. Непрозрачности.

Кертис застегнул рукава куртки.

— Я думаю, что это род невинности. Городская жизнь, индустриальное общество — ее ничего из этого не затронуло. Вот ты ей злословишь — а она даже не замечает.

Джули легонько дотронулась до его руки:

— Тогда позаботься о ней. Ей понадобится помощь, чтобы адаптироваться здесь. И я не знаю, как все это воспримет Рейнольдс.

— Ты что-нибудь предвидишь?

— По поводу нее — ровным счетом ничего. Ты уходишь… На следующий период времени я остаюсь одна, предвижу, как работаю по дому… На данный момент могу сказать, что поеду в город за покупками — нужно все-таки что-то из одежды прикупить. Может, и ей тоже что-то привезти?

— Мы скоро получим ее личные вещи, — сказал Кертис. — Первым делом она должна получить их.

Пэт появилась на пороге в кремовой блузке и длинной, до лодыжек желтой юбке — довольная, с блестящими глазами. Ее волосы тут же взъерошил утренний ветер:

— Я готова! Мы можем отправиться тотчас?

В ярком, бликующем солнечном свете они спускались к парковке.

— Сначала мы заедем в Школу и заберем моего сына.

* * *

Они, все трое, медленно шли по гравийной дорожке, опоясывающей бетонное здание Школы. С другой стороны слабо поблескивала влажная трава газона — его поддерживали изо всех сил, сопротивляясь натиску враждебной природы. Тим поскакал вперед, прислушиваясь и внимательно вглядываясь в какие-то тени между предметами — худенькое тельце напряженно подавалось вперед, выдавая крайнюю степень сосредоточенности.

— Он у вас неразговорчивый, — заметила Пэт.

— Он слишком занят — ему не до нас.

Тим замер, вглядываясь во что-то за кустом. Пэт осторожно подошла и заглянула тоже — ей стало любопытно.

— А что он высматривает? Милый какой мальчик… Волосы у него, как у Джули. У нее красивые волосы.

— А посмотри туда, — сказал сыну Кертис. — Вон, смотри, сколько детей играет — выбирай кого хочешь. Пойди к ним.

У входа в главное здание Школы толпились, толкались и тревожно перебегали от одной группки к другой дети и их родители. Сотрудники Школы — все в одинаковой форме — деловито ходили вокруг, кого-то отводили в сторону, проверяли, делили детей на более мелкие группы. Время от времени такую стайку детишек проводили через рамку безопасности и запускали в здание Школы. Напуганные, жалкие, цепляющиеся за последнюю надежду матери оставались ждать снаружи.

Пэт проговорила:

— Прямо как на Прокс VI. К нам тоже призжают из Школы — тесты проводят, инспектируют. Все спят и видят, как бы не занесенных в класс детей запихнуть в Пси. Отец годами пытался вытащить меня из Немых. Но потом сдался. Вы видели доклад — это один из его запросов, он их часто рассылал. И что?

Его пихнули куда-то подальше, положили в папочку, а папочку в пыльный ящик.

— Если то, что я задумал, сработает, — сказал Кертис, — много детей удастся выписать из Немых. Ты не будешь единственной. Ты станешь одной из многих. Я на это очень рассчитываю.

Пэт подняла с дорожки камушек:

— Я не чувствую себя обновленной — и совершенно иной, изменившейся, тоже не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Вы говорите, что я непрозрачна для телепатов и они не могут читать мои мысли, но меня всего два или три раза сканировали.

И она дотронулась до лба бронзовыми от загара пальцами и улыбнулась:

— Но, положим, людям из Корпуса не надо меня сканировать. И что? Чем я тогда отличаюсь от остальных людей?

— Твоя способность — это контрталант, — строго заметил Кертис. — Чтобы он проявился, нужен контакт с талантом, которому он противостоит. А так, в повседневной жизни никакой необходимости в нем нет.

— Контрталант, говорите… Но это же не столько талант, сколько его отрицание… Я ведь ничего такого особенного делать не умею. Ну вот как вы, к примеру. Предметы не двигаю. Камни в хлеб не превращаю. И не могу сделать так, чтобы женщина родила, не беременея. Мертвых тоже не воскрешаю. Я просто свожу на нет чьи-либо способности. Какая-то враждебная, отупляющая-оглупляющая у меня способность, не находите? Непроницаемость для телепатии и все такое.

— Она может стать полезной — настолько же полезной, как и телепатия. Особенно для тех, кто сам не телеп.

— Ну хорошо, Кертис, появится кто-нибудь, блокирующий вашу способность. — И она вдруг приняла жутко серьезный, горький и несчастный вид. — Войдут в нашу жизнь люди, блокирующие все Пси-таланты. Ну и что получится? Мы вернемся к тому, с чего все начиналось. Когда никаких псиоников еще и в помине не было.

— Я так не думаю, — ответил Кертис. — Антипсионический фактор — это как раз следствие восстановления природного баланса. Какое-то насекомое научится летать — значит, другое обучится плести сеть, чтобы летающего сородича поймать и съесть. Разве это то же самое, когда никто летать не умеет? Вот моллюски. Они отрастили себе раковины с целью защиты. Поэтому птицы поняли, что надо высоко взлететь и уронить моллюска на камни — тогда раковина разобьется. В этом смысле ты — это естественный враг, хищник, охотящийся на псиоников. А псионики — это хищник, поедающий Нормов. А ты, получается, друг и союзник Нормов. Вот так замыкается круг, так действует равновесие: хищник — добыча — хищник. Так обстоит дело с начала времен, и я не вижу, что и как тут можно усовершенствовать.

— Тебя могут посчитать предателем.

— Да, — согласился Кертис. — Наверное, многие так и сделают.

— А тебе разве не неприятно?

— Ну конечно, когда люди враждебно к тебе относятся, это неприятно. Но человек не может жить и не вызывать вражды. Вот, к примеру, Джули к тебе испытывает враждебные чувства. Рейнольдс уже и так враждебно ко мне относится. Мы не можем угодить всем — потому что все хотят разного. Угодишь одному — рассердишь другого. В этой жизни приходится выбирать, кому ты хочешь угодить, а кому нет. Я предпочитаю дружить с Фэйрчайлдом.

— Он, наверное, доволен.

— Если он вообще понимает, что происходит. Фэйрчайлд — всего лишь закопавшийся в бумажках чиновник. Он вполне может предположить, что я превышаю свои полномочия, удовлетворив просьбу твоего отца. Он может вообще решить, что дело нужно сдать в архив, а тебя отправить на Проксиму VI. Он даже взыскание может на меня наложить.

* * *

Они вышли из Школы и поехали по длинному пустому шоссе к океану. Тим кричал от полноты счастья и бегал по огромному, тянущемуся к горизонту безлюдному пляжу. Он унесся прочь, раскинув руки и вопя, но его голос перекрывал гул океанских волн. Над головами теплело ярко-красное небо. Они стояли совершенно одни между небом, землей и огромным кипящим котлом океана. Ни души — только стая местных птиц бродила по песку, выискивая крабиков.

— Потрясающе, — благоговейно проговорила Пэт. — наверное, океаны на Терре точно такие — огромные, блестящие и алые.

— На Терре они голубые, — поправил ее Кертис.

Он растянулся на теплом песке, попыхивал трубочкой и задумчиво смотрел, как волны все дальше захлестывают песок, оставляя после себя лужицы, пену и кучки дымящихся водорослей.

Тим примчался обратно с охапкой мокрой, капающей, склизкой морской травы. И сбросил вьющиеся, все еще живые и дрожащие извивающиеся стебли к ногам Пэт и Кертиса.

— Ему нравится океан, — заметила Пэт.

— В океане не могут спрятаться Другие, — ответил Кертис. — Океан просматривается на мили вокруг, так что Тим уверен, что к нему никто не подкрадется незаметным.

— Другие? — ей стало любопытно. — Он необычный мальчик. Постоянно беспокоится, постоянно занят. И очень серьезно относится к своей миссии. Я думаю, реальность, в которой он живет, не очень-то приятная. И у него там слишком много ответственности.

Небо разогрелось окончательно. Тим принялся строить какое-то сложное сооружение из мокрого песка — прямо у кромки воды.

Пэт скинула туфли и побежала к Тиму. Они долго работали сообща, достраивая все новые и новые стены и домики и башни. Под яростным солнцем, рядом с бликующей водой, обнаженные плечи и спина девушки покрылись каплями пота. Наконец, она присела, тяжело дыша от усилий, откинула с лица волосы и попыталась встать.

— Слишком жарко, — просипела она, обессиленно валясь на песок рядом с Кертисом. — Здесь все-таки совсем другой климат. Я прямо засыпаю.

Тим продолжил трудиться над песчаным замком. Они беспечно наблюдали за ним, перебирая комочки сухого песка.

— Думаю, — после некоторого молчания проговорила Пэт, — брак твой почитай что уже не существует. Из-за меня ваша совместная жизнь с Джули стала невозможной.

— Ты не виновата. Мы просто… никогда особо не были близки. Ну да, у нас одинаковый талант, но это же еще не вся личность. Индивидуальность — она шире предвидения.

Пэт сняла юбку и побрела к воде. Свернулась в завивающейся розовой пене и принялась мыть волосы. Ее захлестывали брызги, волны прибивали кучи бурых водорослей, и среди прибоя ее стройное, загорелое тело влажно блестело в лучах солнца. Здоровое, сильное тело.

— Иди сюда! — позвала она Кертиса. — Здесь так здорово!

Кертис выбил пепел из трубки в горячий песок.

— Нам пора! Мне надо вытрясти ответ из Фэйрчайлда. Он должен принять решение.

Закинув голову, Пэт вышла из воды, с нее капало, мокрые волосы облепили плечи. Тим поманил ее, и она остановилась, чтобы посмотреть на его песчаный замок.

— Ты прав, — крикнула она Кертису. — Нечего тут бродить по колено в прибое и дремать и песчаные замки строить! Фэйрчайлд старается на благо колоний, хочет, чтобы Отделение совершилось. А мы должны строить настоящие, а не песчаные здания в отсталых колониях.

И она принялась обтираться одеждой Кертиса — одновременно рассказывая о жизни на Проксиме VI.

— Там такое Средневековье. Ну, как раньше на Терре было. Люди думают, что псионики творят чудеса. Считают, что те — святые.

— Я думаю, что святые и были псиониками, — согласился Кертис. — Они воскрешали мертвых, превращали неорганическую материю в органическую и двигали предметы силой мысли. Думаю, что Пси-способности всегда были свойственны человеку. Люди, принадлежащие к Пси-классу, — это не что-то новое, недавно появившееся. Они всегда ходили среди нас, помогали, а иногда и наоборот — если решали направить свой талант во вред человечеству.

Пэт потянула к себе босоножки.

— Рядом с нашей деревней живет старушка. Воскрешатель первого уровня. Она не хочет улетать с планеты. Не желает работать с Правительственными Командами или сотрудничать со Школой. Она хочет жить, где живет. Там, где люди считают ее ведьмой и знахаркой. К ней приходят за помощью, а она лечит всякие хвори.

Пэт застегнула блузку и пошла к машине.

* * *

— Мне было семь, я сломала руку. Старушка наложила на нее свои морщинистые ладони, и перелом сросся сам собой. Видимо, ее ладони излучали что-то вроде регенеративного поля, которое оказывает влияние на рост клеток. Я помню, как однажды у нас мальчик утонул, а она его оживила.

— Ну вот, в деревне уже есть старушка-целительница, а если найдется еще и провидица — все вообще станет замечательно. Мы, псионики, помогали людям задолго до начала нашей эпохи.

— Тим, идем! — крикнула Пэт, приложив смуглые ладони к губам. — Нам пора!

Мальчик наклонился, чтобы в последний раз всмотреться в глубины коридоров построенного им замка — внутри там был целый лабиринт из песка.

И вдруг он пронзительно закричал, отпрыгнул и с бешеной скоростью помчался к машине.

Пэт перехватила его, и он судорожно вцепился в нее, ища защиты — личико перекосилось от ужаса.

— Что там? — испугалась Пэт. — Кертис, что там сидело?

Кертис подошел и сел на корточки рядом с мальчиком.

— Что там было? — мягко спросил. — Ты же сам замок построил.

Губы мальчика пошевелились:

— Левый, — почти неслышно прошептал он. — Там сидел Левый, точно говорю. Первый настоящий Левый. И он зацепился.

Пэт и Кертис обеспокоенно переглянулись:

— О чем это он? — спросила девушка.

Кертис сел за руль и открыл дверцы, чтобы они тоже залезли внутрь.

— Не знаю. Но я думаю, что нам пора обратно в город. Я поговорю с Фэйрчайлдом. Пусть это дело с Анти-Пси-классом наконец решится. А когда мы покончим с этим, мы сможем полностью посвятить себя Тиму и заниматься им всю оставшуюсь жизнь.

* * *

Фэйрчайлд выглядел бледным и уставшим. Он встретил их в своем кабинете, за столом. Сидел, опершись локтями о столешницу, вокруг стояли и внимательно прислушивались к беседе советники из Нормов. Под глазами у Фэйрчайлда выступили темные груги. Слушая Кертиса, он потягивал из стакана томатный сок.

— Другими словами, — пробормотал Фэйрчайлд, — ты хочешь сказать, что мы не можем полностью доверять твоим псионикам. Это парадокс, знаешь ли.

В голосе зазвучало неподдельное отчаяние:

— Смотри. Вот ко мне приходит Пси и говорит: «Все Псионики лгут». Ну и что, черт побери, мне теперь делать?

— Не все псионики врут.

Кертис предвидел их диалог, поэтому сохранял завидное спокойствие. Но только поэтому.

— Я хочу сказать, что терранцы в какой-то мере правы. Существование людей с суперталантами — проблема для людей, у которых суперталантов нет. Но способ, которым Терра решает эту проблему, для нас неприемлем. Стерилизация — порочный и бесполезный метод. Но и сотрудничество тоже дается нелегко, не надо себя обманывать. Вы зависите от наших талантов, поскольку от них зависит ваша жизнь. А это значит, что мы можем делать все, что хотим. Мы можем диктовать вам свои условия, поскольку без нашей помощи вы долго не продержитесь: сюда придут терранцы и всех отправят под военный трибунал…

— А вас — псиоников — перебьют. Всех до единого, — сказал старик. — Не забывай об этом.

Кертис оглядел его с головы до ног. Это был тот же широкоплечий седой человек, которого он видел во время прошлой встречи. Что-то в нем чувствовалось такое знакомое… Кертис пригляделся к старику и ахнул — несмотря на предвидение.

— Так вы — псионик! — пробормотал он.

Старик слегка поклонился:

— Ну естественно.

— Так, — сказал Фэйрчайлд. — Хорошо, мы видели девушку, и мы принимаем твою теорию Анти-Пси. Но что ты хочешь, чтобы мы сделали?

И он с жалким видом отер пот со лба.

— Я знаю, что Рейнольдс представляет собой угрозу. Но черт побери, без помощи Корпуса тут кругом будут одни терранские шпионы!

— Я хочу, чтобы вы законодательно закрепили существование Четвертого класса, — сказал Кертис. — Класса Анти-Пси. Я хочу, чтобы его члены были избавлены от стерилизации. И я хочу, чтобы об этом объявили официально и во всеуслышанье. Пусть женщины со всех колониальных планет приезжают сюда, привозят детей — и пытаются убедить нас, что их опрыски уродились Пси, а не Немыми. Я хочу, чтобы мы набирали детей с талантом Анти-Пси с тем, чтобы потом использовать их во благо Колоний.

Фэйрчайлд облизал пересохшие губы:

— Ты думаешь, их уже много?

— Думаю, это вполне возможно. Я обнаружил Пэт по чистой случайности. Но главное начать! Чтобы женщины всматривались в своих младенцев в колыбельках — а уж не Анти-Пси ли у меня родился? Нам понадобятся они все, все до единого.

Наступило молчание.

— А теперь подумайте, что на самом деле советует сделать мистер Перселл, — вдруг заговорил, обращаясь ко всем, старик. — Вот появляется Анти-провидец. Мы не можем предусмотреть его действия в будущем. Принцип неопределенности Гейзенберга в отношении частицы — что-то в этом роде. Человек, который совершенно непрозрачен для предвидения. И все равно — мистер Перселл пришел сюда и внес свое предложение. Он думает об Отделении, а не о личной выгоде.

Фэйрчайлд задергал пальцами:

— Рейнольдс будет в бешенстве.

— Он уже в бешенстве, — заверил его Кертис. — И — без сомнения — в курсе всего происходящего.

— Но он будет возражать!

Кертис расхохотался, некоторые присутствующие улыбнулись.

— Ну конечно, будет. Разве вы не понимаете? Вас хотят уничтожить. Думаете, Нормов еще долго будут терпеть? Как бы не так. В этой вселенной с благотворительностью, знаете ли, очень туго. Вы, Нормы, таращитесь на псиоников, как селяне на клоунов на ярмарке. Ух ты! Здорово! Фокусы-покусы! Вы сделали псиоников полноправными членами общества, построили для них Школу, дали нам шанс обжиться здесь, в колониях. Но через пятьдесят лет вас превратят в рабов. И вы будете выполнять всю самую грязную и тяжелую работу, которой брезгует уважающий себя Пси, — если не сообразите вовремя, что к чему, и не создадите Четвертый класс, класс Анти-Пси. Вам придется противостоять Рейнольдсу.

— Мне очень, очень не хотелось бы отмежевываться от него, — пробормотал Фэйрчайлд. — Почему, черт побери, мы просто не можем работать в команде? — И он обратился к другим присутствующим: — Почему мы не можем относиться друг к другу как к братьям?

— Потому что, — ответил Кертис, — мы не братья. Посмотрите правде в глаза. Братство — это все, конечно, прекрасно, но эта замечательная концепция претворится в реальность гораздо скорее, если мы приведем к балансу некоторые силы нашего общества.

— Возможно ли, — предложил старик, — что терранцы изменят свое отношение к стерилизации, когда новости об Анти-Пси дойдут до Земли? Ибо их наличие поможет излечить немутантов от животного страха перед псиониками. Они перестанут считать нас чудовищами, которые готовы наброситься на них и завоевать весь мир. Возможно, тогда они смогут принять нас? Чтобы мы сидели с ними в одних театрах. Женились на их сестрах.

— Ну хорошо, — согласился Фэйрчайлд. — Я тут подумаю над официальными формулировками. Дайте мне час на составление документов. Я хочу, чтобы в законе ни одной лазейки не осталось.

Кертис поднялся на ноги. Он сказал и сделал все, что хотел. Как он и предвидел, Фэйрчайлд согласился с его предложением.

— Мы должны начать собирать информацию — срочно, — сказал он. — Как только начнется обычная проверка личных дел.

Фэйрчайлд кивнул:

— Да, срочно.

— Я полагаю, вы будете держать меня в курсе?

И тут Кертису стало не по себе. Он ведь одержал победу… Ой ли? И он просканировал ближайшие полчаса. Вроде ничего отрицательного не предвиделось. Мелькнули сцены: он с Пэт. Он с Джули и Тимом. Но нехорошее предчувствие не оставляло. Что-то глубинное, более сильное, чем талант провидца, не давало ему покоя.

Вроде все хорошо, но… что-то не так. В его жизни случилось что-то леденяще ужасное.

IV

Он встретился с Пэт в маленьком не слишком многолюдном баре на окраине города. Вокруг их столика посверкивала тьма. В воздухе плавало густое и едкое ощущение человеческого присутствия. То и дело слышались приглушенные взрывы смеха, их перекрывали голоса разговаривающих.

— Ну и как все прошло? — спросила Пэт, широко раскрывая большие темные глаза. Он уселся напротив. — Фэйрчайлд согласился?

Кертис заказал «Том Коллинз» для нее и бурбон с водой для себя. Потом кратко описал, как было дело.

— Выходит, все прошло отлично. — И Пэт потянулась через стол и прикрыла его ладонь своей. — Правда ведь?

Кертис пригубил виски.

— Ну… да. Анти-Пси-класс будет существовать. Но как-то все прошло слишком гладко. Слишком легко все удалось.

— Ты же можешь предвидеть будущее. Что-нибудь случится?

Напротив, у другой стены темной комнаты музыкальный автомат выдавал обрывочные мелодии, перебирая гармонии и ритмы в расслабляющей слух последовательности. Звук расплывался по залу. Несколько пар неспешно танцевали под сбивчивый напев.

Кертис предложил девушке сигарету, и оба прикурили от свечки в середине стола.

— Теперь у тебя есть официальный статус.

Темные глаза Пэт сверкнули:

— Да, это так. Теперь я в новом Анти-Пси-классе. Мне не о чем волноваться. Все кончилось, и кончилось хорошо.

— Мы ждем, когда появятся другие. Если они не появятся, ты останешься уникальной. Единственным членом класса. Одной-единственной Анти-Пси во вселенной.

Пэт помолчала. Потом спросила:

— А что случится потом? Что ты видишь? — И она отпила из бокала. — В смысле, я ведь останусь здесь, правда? Или вернусь обратно?

— Ты останешься здесь.

— С тобой.

— Со мной. И с Тимом.

— А Джули?

— Мы подписали документы о взаином согласии на развод еще год назад. Они где-то лежат, но пока их не пустили в дело. Мы заключили соглашение — чтобы никто из нас не смог бы воспрепятствовать расставанию, если вдруг передумает.

— Мне кажется, я Тиму нравлюсь. Он же не будет против, правда?

— Нет, конечно, — отозвался Кертис.

— Здорово. Будем жить счастливо, правда? Вот мы втроем. Можем заниматься с Тимом, попытаться понять, какой у него талант. Кто он — и что он думает. Мне было бы очень приятно, если бы он… пошел со мной на контакт. Но у нас много времени. Мы никуда не спешим.

И она сжала его пальцы. В переливающейся тьме бара ее черты медленно подплывали ближе. Кертис наклонился вперед, поколебался с мгновение, а потом ее теплое дыхание коснулось его губ, и он ее поцеловал.

Пэт улыбнулась:

— Нам еще столько предстоит сделать. Здесь, а потом, возможно, и на Прокс VI. Я хочу как-нибудь туда вернуться. Мы ведь сможем, правда? Ненадолго, нам туда надолго и не надо. Просто я хотела бы убедиться, что там все идет своим чередом. Я ведь столько труда в эти поля вложила… Хочу еще раз посмотреть на мой мир.

— Конечно, — сказал Кертис. — Конечно, мы туда слетаем.

За столиком напротив маленький нервный человечек доел чесночные гренки и выпил вино. Вытер рот, посмотрел на часы и поднялся на ноги. Протискиваясь мимо Кретиса, он сунул ладонь в карман, побрякал мелочью и каким-то дерганым движением вытащил руку. В руке оказалась зажата тоненькая трубочка. Он развернулся, нагнулся к Пэт и сжал трубочку.

Оттуда вылетел шарик — всего один, — на мгновение прилип к ее блестящим волосам, а потом исчез. По залу, к ближайшим столам прокатилось глухое вибрирующее эхо. Нервный человечек пошел дальше.

Кертис подскочил. Он ничего не соображал, в голове помутилось. Он все еще смотрел вниз, не в силах двинуться с места, когда рядом оказался Рейнольдс и властно оттащил его в сторону.

— Она мертва, — говорил он. — Попытайся понять. Смерть была мгновенной и безболезненной. Поражается центральная нервная система — напрямую. Она даже ничего не почувствовала.

Никто в баре не двинулся с места. Все сидели за столами, с непроницаемыми лицами. Смотрели, как Рейнольдс махнул рукой — мол, зажгите свет. Тьма рассеялась, и окружающие предметы мгновенно обнаружили свои цвета и форму.

— Да выключите вы этот автомат, — резко приказал Рейнольдс.

Музыка мгновенно оборвалась на полуноте.

— Все эти люди — члены Корпуса, — объяснил он Кертису. — Мы считали информацию об этом месте у тебя в мыслях. Когда ты входил в кабинет Фэйрчайлда.

— Но я не предвидел этого, — пробормотал Кертис. — Никаких сигналов, ничего такого.

— Человек, который убил, — Анти-Пси, — сказал Рейнольдс. — Мы знаем про них уже давно. Долгие годы. Припомни, вы только после наших проб обнаружили защиту Патришии Коннли.

— Да, — согласился Кертис. — Вы брали ее ментальные пробы несколько лет назад. Телепат брал.

— Нам не нравится сама идея создания класса Анти-Пси. Мы не хотим, чтобы они стали классом, но нам любопытно. Мы обнаружили и нейтрализовали четырнадцать Анти-Пси — только за последние десять лет. И нас в этом поддерживает практически весь Пси-класс — за одним исключением. Только ты против. Однако проблема, видишь ли, в том, что талант Анти-Пси проявляется только в противостоянии Пси-таланту, который он сводит на нет.

Кертис все понял.

— Вам необходимо было испробовать способности этого человека в поединке с провидцем. Я провидец. А кроме меня, есть только один с таким талантом.

— Джули согласилась работать с нами. Мы рассказали ей о проблеме несколько месяцев назад. Представили ей неопровержимые доказательства того, что у вас с этой девушкой роман. Я не понимаю, ты что, и впрямь надеялся, что сможешь держать в тайне от телепатов свои планы? Так или иначе, но девушка мертва. И никакого Анти-Пси-класса не будет. Мы ждали, сколько могли, потому что не хотели уничтожать талантливых индивидуумов. Но Фэйрчайлд уже готовился подписать соответствующий пакет законов, поэтому нам пришлось начать действовать.

Кертис ударил — из чистого отчаяния, потому что уже в момент удара знал — не попадет. Рейнольдс скользнул назад, его нога зацепилась за стол, и он замешкался. Кертис прыгнул, разбил высокий холодный стакан с коктейлем Пэт и занес зазубренное стекло над лицом телепата.

Его оттащили.

Кертис вывернулся. Наклонился, сгреб в охапку тело Пэт. Она была еще теплой. Лицо оставалось спокойным, бесстрастным — пустая, выжженная изнутри оболочка, не отражающая ничего. Он вынес ее из бара на ледяную ночную улицу. Потом бережно опустил на сиденье машины и пролез за руль.

Он доехал до Школы, запарковался, внес ее в главное здание. Прокладывая себе дорогу в толпе ошеломленных сотрудников, добрался до детского крыла и плечом выбил дверь в комнаты Салли.

Она не спала. Она сидела полностью одетая. Сидела в кресле с очень прямой спиной. Завидев его, девочка вызывающе вскинула голову:

— Вот видишь? — злобно взвизгнула она. — Видишь, что ты наделал?

Он сначала даже не понял, что происходит. И потому не нашелся с ответом.

— Это ты во всем виноват! Из-за тебя Рейнольдс это сделал! Ему пришлось убить ее!

И она вскочила и побежала к нему, пронзительно вереща:

— Ты — враг! Ты пошел против нас! Ты хочешь, чтобы нам всем было плохо, плохо! А я все рассказала Рейнольдсу про тебя, и он…

Он вышел из комнаты, кричащая девочка осталась за захлопнувшейся дверью. Тяжелая ноша оттягивала руки. Он медленно шел по коридору, а истерящая Салли выскочила из комнаты и побежала за ним.

— Ты хочешь переместиться — и ты хочешь, чтобы я заставила Макаронину переместить тебя!

Она забежала вперед и заметалась по коридору, как рехнувшееся насекомое. По щекам текли слезы, лицо исказилось до неузнаваемости. Она бежала за ним до самой комнаты Макаронины.

— А я тебе не помогу и не надейся! Ты пошел против нас, против всех нас, и я никогда ни за что тебе больше помогать не буду! И я довольна — слышишь, ты! — я рада, что она умерла. И хочу, чтобы ты тоже умер! И ты умрешь, умрешь — потому что Рейнольдс тебя поймает! Он мне сам сказал! Сказал, что таких, как ты, больше не будет, и все теперь будет как положено, и никто, никто — ни ты, ни тупоголовые — не смогут нам помешать!

Он опустил тело Пэт на пол и вышел из комнаты. Салли помчалась за ним.

— Ты знаешь, что он сделал с Фэйрчайлдом? Он его парализовал! Теперь этот человечек вообще никогда ничего делать не будет, ха-ха-ха!

Кертис взломал закрытую дверь и вошел в комнату к сыну. Дверь закрылась за ним, и пронзительное верещание девочки разом стихло — только отдельные звуки доносились. Удивленный и заспанный Тим сел на кровати.

— Пойдем, — сказал Кертис.

Он вытащил мальчика из кровати. Одел его и быстро вывел в коридор.

Салли перегородила им дорогу, как только они вошли в комнату Большой Макаронины.

— Он вам не станет помогать! — завизжала она. — Он меня боится! А я ему запретила! Понял ты? Понял?!

* * *

Макаронина полулежал в своем массивном кресле. Когда Кертис подошел поближе, он поднял огромную пухлую руку:

— Чего ты хочешь? — пробормотал он. — А что с ней? — И он ткнул пальцем в неподвижное тело Пэт. — Она в обмороке или что?

— Рейнольдс убил ее! — восторженно заверещала Салли, нарезая круги вокруг Кертиса и его сына. — А потом он убьет мистера Перселла! Он всех убьет! Всех, кто пытается нам помешать!

Макаронина потемнел лицом. Щетинистые брыли налились кровью.

— Что происходит, Кертис? — тихо спросил он.

— Корпус захватил власть, — ответил Кертис.

— Они убили твою девушку?

— Да.

Макаронина с трудом принял сидячее положение и наклонился вперед:

— Рейнольдс правда хочет тебя убить?

— Да.

Макаронина заколебался и принялся облизывать толстые губы.

— А куда ты хочешь отправиться? — хрипло спросил он. — Я могу тебя переместить ну… на Терру, например. Или…

Салли делала отчаянные пассы руками. Детали кресла Макаронины вдруг пришли в движение и начали извиваться. Подлокотники хищно обхватили его, до боли врезаясь в трясущееся, как желе, брюхо. Бедняга рыгнул и прикрыл глаза.

— Я тебе покажу! — злым голоском пропела Салли. — Я знаешь, что с тобой сделаю? Смотри, пожалеешь!

— Я не хочу на Терру, — сказал Кертис.

И он поднял тело Пэт и кивнул сыну, чтобы тот встал рядом.

— Я хочу переместиться на Проксиму VI.

Макаронина отчаянно пытался принять решение. За дверью комнаты слышались осторожные шаги и тихие разговоры — члены Корпуса и сотрудники Школы тоже не знали, что предпринять. В коридорах топали и орали, бестолково метались туда-сюда.

Пронзительный голосок Салли перекрыл шум и гам за дверью — она снова принялась запугивать Макаронину:

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю! Знаешь, что с тобой будет, знаешь, знаешь!

Но Макаронина решился. Он повернулся к Кертису, но прежде нанес удар по Салли — видимо, хотел заткнуть ее. На девчонку с шипением обрушился поток расплавленного пластика, перенесенного с какой-то терранской фабрики. Тело Салли растворилось, осталась торчать лишь подергивающаяся рука. По комнате все еще гуляло эхо от ее пронзительных криков.

Макаронина выполнил просьбу Кертиса, но девочка перед смертью успела привести свою угрозу в исполнение. Кертис почувствовал, как воздух вокруг него пошел волнами — перемещение началось. Но он успел увидеть, какие страдания уготованы для Макаронины. Он ведь не знал, что Салли подвесила над головой бедного идиота. А теперь увидел и понял, почему тот колебался. Макаронина кричал — жалобно, тоненько, комната вокруг Кертиса уже уплывала вдаль. Потом Макаронина тоже расплылся и исчез — насланное Салли обрушилось на него.

Кертис только тогда понял, какое мужество на самом деле таилось под этим слоем жира. Макаронина знал, на что идет, осознавал — более или менее — последствия.

Огромное тело скрылось под шевелящимся слоем пауков. То, что раньше было Макарониной, стало кучей мохнатых, перебирающих ногами тварей — по нему ползали тысячи, несчетные тысячи пауков. Они падали, цеплялись, упорно лезли снова, скатывались в клубки, рассыпались и снова налезали друг на друга.

А затем комната исчезла. Кертис переместился.

* * *

Здесь его встретил ранний вечер. Он некоторое время просто лежал, не шевелясь — оказалось, он угодил в какие-то заросли, в самую гущу переплетенных стеблей. Над ним жужжали насекомые, присаживаясь на отвратительно пахнущие цветы. Неуклонно карабкающееся вверх солнце выжаривало крашенное алым небо. Вдалеке раздавались жалобные крики какого-то животного.

А рядом пошевелился Тим. Мальчик поднялся на ноги, бесцельно побродил вокруг и наконец подошел к отцу.

Кертис заставил себя приподняться. Одежда на нем висела клочьями. По щеке стекала кровь, оставляя солоноватый привкус во рту. Кертис потряс головой, по телу прокатилсь дрожь. Он осмотрелся.

Тело Пэт лежало в нескольких футах от него. Смятое и переломанное, совершенно безжизненное. Пустая скорлупа, покинутая и вылущенная.

Он подошел к ней. И некоторое время сидел на корточках, просто тупо глядя вниз, на тело. А потом наклонился, взял ее на руки и с трудом поднялся.

— Пойдем, — сказал он Тиму. — Пора за дело.

И они пошли и шли долго-долго. Макаронина выбросил их где-то между деревнями, в разбухшем от влаги хаосе местных джунглей. Они вышли на открытое пространство и остановились передохнуть. Над вершинами отекающих каплями деревьев стелился голубоватый дымок. Может, там обжиговая печь? Или кто-то кусты выкорчевывает. Он снова поднял Пэт на руки и пошел дальше.

Когда он выбрался из кустов на дорогу, местные жители насмерть перепугались. Кто-то убежал прочь, некоторые остались стоять и бессмысленно таращиться на человека и мертвое тело у него на руках.

— Вы кто? — спросил один и потянулся к тяжелому тесаку. — Что это у тебя?

Потом сразу отыскался грузовик, они разрешили положить Пэт в кузов — среди нарубленных дров — и отвезли их с сыном в ближайшую деревню. Недалеко — всего-то в сотне миль от того места. В местном магазинчике им выдали рабочую одежду. Потом накормили. Тима вымыли и тоже покормили, а потом созвали большой совет.

Кертис сидел за большим столом, сколоченным из грубо струганных досок, с которого еще не убрали остатки обеда. Он знал, что они скажут — точнее, без труда предвидел.

— Она не может воскресить ушедшего так далеко, — объяснил ему старейшина. — У девушки нет ни верхнего ганглия, ни мозга. И большая часть спинного тоже отсутствует.

Он молча их выслушал. А потом выпросил у них старую колымагу, погрузил туда Пэт с Тимом и поехал.

* * *

Ее деревню уже предупредили об их приезде — по коротковолновой рации. Кертиса выволокли из грузовика грубые, беспощадные руки. Вокруг бушевал ад — люди в ярости вопили, вокруг хороводились искаженные ужасом и горем лица. На него кричали, его пихали и толкали, спрашивали, к нему подбегали мужчины и женщины и тоже толкались, пока, наконец, ее братья не распихали всех в стороны и не отвели к себе домой.

— Бесполезно, — сказал ее отец. — К тому же старуха-то померла, мне кажется. Давно это было.

И он помахал рукой в сторону гор.

— Она там где-то жила, и сама сюда спускалась. А сейчас больше не приходит.

И он грубо схватил и тряхнул Кертиса:

— Слишком поздно, черт тебя дери! Она умерла! Ты не можешь вернуть ее!

Он слушал и молчал. Не проронил в ответ ни слова. Предсказания его не интересовали. Когда все сказали все, что хотели, он взял Пэт на руки, отнес ее обратно в грузовик, позвал сына и поехал дальше.

Вокруг смыкались холод и тишина, а грузовик, надсадно урча, полз вверх по горной дороге. Ледяной воздух пощипывал кожу, дорогу заволакивал туман, наползающий с известняковой почвы вокруг. В какой-то момент дорогу перегородило какое-то неспешно бредущее животное, и он сумел прорваться вперед, только бросая, в зверя каменья — тогда тот соизволил убраться. А потом кончился бензин и грузовик встал. Кертис вылез, постоял некоторое время, потом разбудил сына и пошел дальше — пешком.

Уже почти стемнело, когда он вышел к хижине, прилепившейся над обрывом. Смрад разлагающихся потрохов и сохнущих шкур ударил в ноздри. Он пробирался к дому через кучи мусора, отбросов, жестяных банок, коробок, гниющей ткани и кишащих жучками деревяшек.

Старуха поливала поникшие овощи на крохотном огородике. Он подошел, она опустила лейку и повернулась к нему. Поджала губы, на морщинистом лице не читалось ничего, кроме подозрительного удивления.

— Я не смогу помочь, — твердо сказала она, наклонившись над неподвижным телом Пэт.

Провела сухими, потемневшими от старости ладонями по мертвому лицу, расстегнула рубашку и растерла холодную кожу у основания шеи. Отвела в сторону прядь черных волос и повертела голову в сильных пальцах.

— Нет. Ничего тут не сделаешь.

Вокруг собирался ночной туман, голос старухи звучал хрипло и скрипуче.

— Она выжжена изнутри. Там нечего восстанавливать. Ткани нет.

Кертис с трудом разлепил спекшиеся губы:

— А еще есть? — просипел он. — Еще Воскрешатели есть в округе?

Старуха с трудом поднялась на ноги:

— Тебе никто не поможет. Ты что, не понял? Она умерла! Все!

Но он не ушел. Он остался и спрашивал — снова и снова. Наконец, ему неохотно пробурчали, что да, на другом конце света проживает кое-кто. Вроде как конкурент. Он отдал старухе сигареты, зажигалку и перьевую ручку, поднял холодное тело и пошел обратно. Тим плелся за ним, свесив голову. Он еле волочил ноги от усталости.

— Пойдем, — хрипло приказал Кертис.

Старуха молча смотрела им вслед, а они шли вниз по дороге в свете двух местных желтоватых неярких лун.

Он прошел только четверть мили. А потом, вдруг, без предупреждения ее тело исчезло. Он ее потерял. Уронил по дороге. Уронил где-то среди заваленных отбросами камней и травы, которые то и дело попадались под ноги прямо на дороге. Может, уронил в какое-то глубокое ущелье — их было много на этом обрывистом горном склоне.

Кертис сел на землю — надо отдохнуть. У него ничего не осталось. Фэйрчайлда тоже, почитай, не осталось — он стал куклой в руках людей из Корпуса. Большую Макаронину убила Салли — собственноручно. Салли тоже умерла. Колонии больше ничего не защищало от терранцев, их защита от ракет истаяла со смертью Макаронины. И Пэт.

За спиной что-то послышалось. Кертис еле дышал от усталости и отчаяния и с трудом повернул голову. Сначала ему показалось, что это Тим его догнал. Он всмотрелся — нет, фигура, которая вышла на него из полутьмы, выглядела слишком высокой. Человек шагал уверенно. Очень знакомая, кстати, фигура.

— Ты прав, — сказал старик.

Это был тот самый древний псионик, стоявший рядом с Фэйрчайлдом. Он подошел поближе, и сразу стало понятно, какой он широкоплечий и огромный — в желтоватом лунном свете его силуэт обрисовывался очень четко.

— Ты пытаешься вернуть ее, но это бесполезно. Это можно сделать — но очень сложно. А между прочим, на свете есть над чем подумать — и тебе, и мне.

Кертис встал на ноги. Шатаясь, поскальзываясь, падая на острые камни, он слепо плелся вниз по дороге. За ним поднималась пыль, скатывались комки грязи, он задыхался, но упрямо шел вниз.

Потом он снова остановился, и на этот раз его догнал Тим. Он даже подумал, что это галлюцинация, игра больного воображения. Старик исчез. Да его никогда здесь и не было.

Он не сразу понял, что происходит. А потом увидел, как фигура человека изменилась прямо у него на глазах. В этот раз все было по-другому — процесс пошел в другую сторону. И Кертис понял, что это Левый. Тоже знакомая фигура, но другая. Этот образ явился из прошлого.

Там, где только что стоял мальчик восьми лет, лежал и сучил ножками и ручками и горько плакал шестнадцатимесячный младенец. Теперь подмена произошла в другом направлении временной шкалы — и явившийся ему образ казался абсолютно реальным!

— Ну хорошо, — сказал он, когда восьмилетний Тим появился на дороге снова, а младенец исчез.

Но мальчик оставался мальчиком всего лишь мгновение. Он тут же исчез, и на этот раз перед ним возник новый силуэт. Человек чуть за тридцать, которого Кертис никогда еще не видел.

Но все равно знакомый.

— Ты мой сын, — проговорил Кертис.

— Да, — одобрительно покивал мужчина, оставаясь в полутьме-полусвете. — Ты же понимаешь — ее не вернуть? Правда? Мы должны договориться об этом, прежде чем перейти к собственно разговору.

Кертис устало кивнул:

— Да, понимаю.

— Отлично.

И Тим подошел к нему, приветственно вытягивая руку.

— Тогда давай вернемся. Нам предстоит много дел. Мы, средние и крайние Правые, уже давно пытаемся совершить переход. Но очень трудно вернуться обратно без разрешения Центрального. А в вашем случае Центральный слишком молод, чтобы понять.

— Так вот что он имел в виду, — пробормотал Кертис.

Они бок о бок шли вниз, к деревне.

— Другие — это он сам, только разнесенный по временной шкале.

— Левые — это предыдущие Другие, — ответил Тим. — Правый, конечно, — это будущее. Ты сказал, что Провидец и Провидица ничего путного не породили. Теперь ты знаешь. Они породили Суперпровидца, способного перемещаться во времени.

— Вы, Другие, хотите совершить переход. Он вас увидит и испугается.

— Это очень сложно, но мы знали, что он рано или поздно вырастет и все поймет. И он разработал сложный понятийный аппарат для всего этого. Точнее, мы разработали. А еще точнее — я.

Тим засмеялся.

— Понимаешь, у нас все еще нет адекватной терминологии. Для уникальных событий ее никогда нет, увы…

— Я мог изменять будущее, — проговорил Кертис, — потому что я его предвидел. Но я не мог изменить настоящее. Вы можете изменить настоящее — потому что способны отправиться в прошлое. Вот почему тот крайний Правый Другой, старик, все время находился рядом с Фэйрчайлдом.

— То был наш первый опыт удачного перехода. Наконец мы сумели уговорить Центрального сделать два шага Вправо. Это изменило обоих, но времени заняло немало.

— А что произойдет теперь? — спросил Кертис. — Что случится? Война? Отделение? Сумеет ли добиться своего Рейнольдс?

— Как ты уже понял, мы можем менять настоящее, отправляясь назад в прошлое. Это опасно. Элементарное изменение, внесенное в прошлое, может полностью изменить настоящее. Талант к путешествию во времени — самый важный. И в том подобный миссии Прометея. Любой другой талант может изменить только то, чему предстоит свершиться. А я могу стереть с лица земли все. Абсолютно все — и ничто не устоит передо мной. Я альфа и омега. Ничто не может противостоять мне. Я всегда оказываюсь на шаг впереди. Ибо я всегда был там.

Кертис молчал. Они прошли мимо брошенного старого грузовика. Наверное, машина принадлежала кому-то из деревенских. Наконец он решился на вопрос:

— А что такое Анти-Пси? Вы и к этому приложили руку?

— Не особенно, — ответил сын. — Ты можешь гордиться тем, что первым обнаружил их существование — ведь мы, строго говоря, начали действовать лишь несколько часов назад. Мы пришли вовремя, чтобы помочь — ты же видел нас вместе с Фэйрчайлдом. Мы — за Анти-Пси. Ты удивишься, увидев несколько альтернативных вариантов развития событий, в которых судьба Анти-Пси, увы, осталась неизменной. Твое предвидение оказалось верным — подобные варианты отнюдь не из приятных.

— Так значит, мне с недавнего времени помогали.

— Да, мы стоим у тебя за спиной. И с этого мгновения станем помогать еще больше. Мы за равновесие. Всегда. За патовые позиции, как у Пси с Анти-Пси. Прямо сейчас Рейнольдс немного нарушил равновесие, но это легко исправить. Мы уже приняли меры. Конечно, мы не обладаем неограниченной властью. Мы ограничены сроком жизни — нам отпущено что-то около семидесяти лет. Странное чувство испытываешь, находясь вне времени. Ты не подвержен переменам, и власть естественных законов на тебя не распространяется.

— Словно бы тебя вдруг подняли с шахматной доски и ты увидел, что все — это всего лишь шахматные фигурки. И вся вселенная — всего лишь игра на доске из черно-белых клеток, на каждой из которых застыл человек, намертво заключенный в свой пространственно-временной континуум. А мы — вне доски. Мы — рука, которая опускается сверху и переставляет фигуры. Мы изменяем их положение, улучшаем его, делаем ходы — меняем ход игры, а фигурки и не подозревают об этом! Мы — снаружи.

— Так вы не вернете ее? — Кертис решил снова попытать судьбу.

— Ты зря ждешь от меня сочувствия к девушке, — пожал плечами его сын. — Джули все-таки моя мать. И теперь я знаю, что они имели в виду, когда говорили, что «мельницы богов мелют медленно». И я бы искренне желал, чтобы мы мололи не в такую мелкую пыль — хотя бы некоторых из тех, кто попадает между жерновами. Но если бы ты увидел все нашими глазами, ты бы нас понял. Мы поддерживаем хрупкое равновесие во вселенной, и наша шахматная доска огромна.

— Настолько огромна, что судьба одного человека ничего не значит? — горько спросил Кертис.

Его сын задумчиво нахмурился. Кертис вспомнил, что выглядел точно так же, когда пытался объяснить мальчику что-то слишком сложное для его возраста. Он искренне надеялся, что у Тима получится лучше, чем у него в таких ситуациях.

— Дело не в этом, — наконец ответил Тим. — Для нас она не мертва. Она по-прежнему здесь, просто на другой клетке шахматной доски — клетке, которую ты не видишь. Она там всегда и была. И всегда будет. Фигуры никогда не убирают с доски. Даже самые незначительные.

— Для вас незначительные, — сказал Кертис.

— Да. Мы же не на доске, а над ней. А может так случиться, что наш талант будет присущ каждому человеку. Если это случится, никто не станет горевать и делать трагедию из смерти.

— А пока этого не произошло?

Сердце Кертиса заныло — он неимоверно сильно желал, чтобы Тим согласился. Он буквально заставлял его согласиться — чистой силой воли.

— У меня нет твоего таланта. Для меня она мертва. Клетка доски, на которой она стояла, пуста. Джули не может встать на ее место. Никто не может.

Тим молчал. Казалось, он погружен в размышления, но Кертис чувствовал, что его сын мечется в поиске альтернативных вариантов будущего, которые могли бы послужить опровержением его слов. Наконец, он снова посмотрел на отца и печально кивнул.

— Я не могу тебе показать, на какой клетке доски она сейчас находится, — сказал он. — А твоя жизнь пуста при любом варианте развития событий. Кроме одного.

И Кертис услышал, как кто-то идет через кусты. Обернулся — и Пэт бросилась в его объятия.

— Вот этого, — сказал Тим.

1954

Псионик, исцели мое дитя!
(Psi-Man Heal My Child)

Это был худой мужчина, среднего возраста, с жирными волосами и жирной кожей. Зажатая в зубах сигаретка дымила, левая рука вальяжно лежала на руле. Машина — выкупленный у фирмы наземный грузовик — гудела громко, но без перебоев и споро ползла вверх по съезду к будке, которая стояла на границе территории коммуны.

— Притормози, — сказала жена. — Вот там на ящиках охранник сидит.

Эд Гарби ударил по тормозам, и машина мрачно решила, что сейчас самое время для бокового заноса. Она так и съехала — постепенно, небыстро — и остановилась прямо перед охранником. На заднем сиденье волновались и дергались близнецы — их и так уже донимала влажная жара. Раскаленный воздух задувал через верх и через опущенные окна машины. По гладкой шее жены катились крупные капли пота. Младенец у нее на руках извивался и дергал ручками и ножками.

— Как она? — тихо спросил Эд жену, кивая головой на болезненно-серого цвета головку, более похожую на ватный муляж, которая торчала из грязного одеяла.

— Да жарко ей — прям как мне.

Охранник неспешно подошел к ним с совершенно равнодушным видом. Рукава по такой жаре он закатал, винтовка болталась за плечом.

— Ну чо? Куда едем? Наружу собрались, да? — И он расслабленно положил ручищи на опущенное окно и со скучным лицом оглядел кабину — мужа, жену, детишек и оборванную обшивку салона. — Пропуск покажи.

Эд вытащил мятую бумажку и вручил ее охраннику.

— У меня тут… это… ребенок больной.

Охранник внимательно изучил пропуск и отдал его.

— Давай, вези ее сразу на шестой уровень. У тебя есть право на получение медицинских услуг в лазарете. Ты ж в такой же дыре, как и все мы, живешь.

— Нет, — сказал Эд. — Я детку свою мясникам не отдам.

Охранник помотал головой, всем видом показывая, как не согласен:

— У них оборудование есть всякое. Ну, что с войны еще осталось — мощные штуки, скажу я тебе. Вези ее туда — и они помогут, помяни мое слово.

И он махнул рукой в сторону тянувшихся за будкой со шлагбаумом унылых холмов, поросших редкими деревьями.

— Ну и что вам там ловить, а? Вы что, выкинуть ее хотите? В овраг сбросить? Или в колодец? Дело не мое, конечно, но я бы туда собаку не выпустил, не то что ребенка взял.

Эд завел машину.

— Я еду за помощью. На шестом уровне из моей детки свинку лабораторную сделают. Поэкспериментируют, порежут ее на части, выкинут и скажут, что так и было. Извините пожалуйста, не смогли мы спасти вашего ребенка. В войну они небось так и делали — вот и по сю пору остановиться не могут.

— Ну дело ваше, я ж говорю, — сказал охранник, отступая от машины. — Я бы на вашем месте все-таки военврачу больше доверял — у них оборудование и все такое. А не психам всяким, которые в руинах живут. Они же дикие, к тому же язычники. Привяжут тебе к шее мешок с вонючим дерьмом, набормочут чуши и пойдут плясать и руками размахивать.

Машина тронулась, и он зло проорал вслед:

— Идиоты! Придурки! Назад в варварство возвращаемся, да?! Там на шестом доктора, между прочим! Рентген! Сыворотки всякие! Какого черта вы едете в руины?! У вас же цивилизация под боком! — И он мрачно поплелся обратно к ящикам. И тихо добавил: — Ну, то что от нее осталось…

Бесплодная земля, сухая и выжженная подобно мертвой коже, тянулась по обе стороны от колеи, которая здесь заменяла дорогу. Полуденный ветер скрипел ветками тощих деревьев, торчащих из растресканной, изнывающей от зноя почвы. Время от времени из густого кустарника вспархивали серо-коричневые птицы — крупная и упорная. Птицы с недовольным клекотом рылись в земле в поисках личинок.

Белые бетонные стены коммуны таяли в горячем воздухе — они отъезжали все дальше и дальше. Эд Гарби то и дело испуганно оглядывался. Когда за поворотом скрылись радарные башни, его руки судорожно сжались на руле.

— Черт, — выдавил он, — а может, он и прав… может, мы зря туда премся…

Его мучили сомнения. Путешествие — опасное дело. Даже на хорошо вооруженные отряды искателей нападали дикие хищные животные и стаи недолюдей, бродивших среди покинутых руин, оставшихся от прежних городов. А у него что есть? Только нож. Ну и как он защитит семью? Нет, конечно, он знал, как с тем ножом управляться. Зря, что ли, точил его на специальном станке — из древнего мусора, нарытого, между прочим! — каждый день семь дней в неделю? Но вот что делать, если грузовик заглохнет…

— Ну хватит тебе переживать, — тихо сказала Барбара. — Я туда часто ездила, и вот, живая вернулась и ничего со мной не случилось.

Он сразу почувствовал себя пристыженным. И виноватым: жена-то из коммуны сколько раз выбиралась, вместе с другими девушками и женами. Ну и с мужчинами тоже. Да что там, пролетариат бегал туда-сюда часто и безо всяких пропусков — лишь бы оказаться подальше от ненавистной рутины: бесконечно вкалываешь, а потом тебе еще и лекции читают, образовательные или как их там. Но тут же опять испугался. Дело было даже не в физической угрозе. И не в том, что он очень далеко отъехал от огромного подземного убежища из стали и бетона, в котором родился, вырос, провел всю жизнь, женился и работал. Он просто вдруг понял, что охранник-то был прав. Все дело в том, что он скатился обратно в невежество, к суеверному прошлому. И от этих мыслей Эд похолодел и покрылся испариной, несмотря на зной середины лета.

— Женщины всегда этим занимались, — сказал он вслух. — Мужчины конструировали машины, занимались научными исследованиями, города строили. А вы, женщины, зелья варили и всякие настои настаивали. Думаю, все, конец пришел времени главенства разума. Скоро ничего не останется от прежнего общества.

— А что такое город? — спросил один из близнецов.

— Вон мимо как раз проезжаем, — ответил Эд. — И ткнул пальцем в пейзаж за окном. — Присмотритесь.

Деревья тут больше не росли. Спекшаяся бурая почва отсвечивала металлом. Сколько хватало глаз, тянулась кочковатая равнина, бесплодная, выцветшая — сплошные торчащие обломками кучи и ямы. Там и сям рос темный бурьян. Время от времени попадалась еще не обвалившаяся стена. А вот ванна — лежит, опрокинутая набок, словно беззубая челюсть мертвеца, от которого ни лица, ни даже черепа не осталось.

Искатели здесь все перерыли бессчетное число раз. Все ценное сложили в грузовики и вывезли в ближайшие коммуны. Вдоль дороги лежали аккуратные кучи костей — их собрали, да так и не утилизировали. Применение нашли обломкам бетона, железным скрепам, проводам, пластиковым трубам, бумаге, ткани — но не костям.

— Ты что, хочешь сказать, что люди жили здесь? — одновременно возмутились близнецы.

Личики перекосились от изумления и испуга:

— Но это же жуть какая-то…

Дорога раздвоилась. Эд притормозил и стал ждать инструкций от жены — куда ехать?

— Это далеко? — хрипло поинтересовался он. — А то у меня здесь аж мурашки по коже. Мало ли что тут по здешним подвалам прячется. Мы, конечно, в девятом году тут все газом потравили, но, может, уже выветрилось.

— Направо, — сказала Барбара. — За тем холмом.

Эд переключился на первую скорость и аккуратно объехал яму. И свернул на боковую дорогу.

— А ты и вправду думаешь, что эта старуха что-то такое может? — беспомощно спросил он. — Я просто столько всего слышал — и черт ногу в этом сломит, непонятно, что правда, а что чушь собачья. То есть знаешь, во всех сказках же есть такая старуха, которая там мертвых воскрешает, будущее предсказывает и хворых излечивает. Люди о таком уже пять тысяч лет рассказывают байки.

— И в течение этих пяти тысяч лет подобное действительно происходит, — уверенным, мягким голосом отозвалась жена. — Они всегда рядом и готовы прийти на помощь. Мы просто должны сами прийти к ним. Я видела, как она исцелила сына Мэри Фулсам: у него была парализована нога и он ходить не мог. Врачи его чуть до смерти не залечили!

— Ну, это тебе Мэри Фулсам сказала, — свирепо пробормотал Эд.

Машина пробивалась, раздвигая капотом ветви древних деревьев. Руины остались позади, дорога вдруг нырнула в мрачные заросли плюща и кустарника, солнечный свет скрылся из виду. Эд слепо помигал, потом включил фары — слабенькие, как оказалось. Они метались по тропе, пока машина с трудом взбиралась на изрытый колеями холм, вписывалась в крутой поворот… а потом дорога вдруг кончилась. Совсем.

Они приехали. Дорогу перегораживали четыре ржавые машины. Другие стояли на склоне холма и между перекрученных деревьев. За машинами виднелась группа людей. Они молчали. Все, как один, в безликой форме рабочих коммуны. Мужчины с семьями. Эд нажал на тормоз и на ощупь принялся искать ключ зажигания, не в силах отвести взгляд от собравшихся. Да тут люди со всех коммун приехали! Из ближайших, из дальних — таких дальних, что он из них никогда и людей не видел… кто-то из этих молчащих и ждущих приехал за тысячи миль…

— Здесь всегда очередь, — сказала Барбара.

Она пинком открыла погнутую дверь и осторожно выскользнула из машины, бережно придерживая ребенка.

— Люди приезжают сюда за помощью — у кого какая нужда.

Толпа стояла перед грубо сколоченной деревянной хибарой, дряхлой и полуразвалившейся — видимо, наскоро построенным убежищем времен войны. Ждущих своей очереди людей приглашали подняться по шатким ступеням и пройти в здание, и Эд в первый раз за все время увидел, к кому люди обращаются за консультацией.

— Это та самая старушка? — спросил он, когда на крыльце мелькнул тоненький сгорбленный силуэт.

Старушка оглядела ждущих людей и кого-то подозвала. Поговорила с пухлым мужчиной, потом к разговору присоединился мускулистый гигант.

— О боже, — пробормотал Эд. — У них что, целая организация?

— Каждый из них занимается разными вещами, — невозмутимо ответила Барбара.

Крепко прижав к себе младенца, она аккуратно прокладывала себе дорогу в толпе.

— Извините, но нам к целителю, мы должны стоять вон с теми людьми, да, которые справа, да, у того дерева…

Портер сидел на кухне, покуривая и прихлебывая кофе, задрав ноги на подоконник. Он рассеянно смотрел, как шаркающая людская очередь втягивается в дом и растекается по комнатам.

— Что-то сегодня народу много, — сказал он Джеку. — Говорю же — надо плату за вход брать, выгоднее будет.

Джек сердито что-то проворчал и потряс роскошной блондинистой шевелюрой:

— А ты чего тут сидишь и кофе дуешь? Кто помогать будет?

— А будущее щас чего-то никого не интересует…

И Портер звучно рыгнул. Он был полный и рыхлый, голубоглазый, с вечно мокрыми прямыми волосами.

— А если кому невтерпеж будет узнать, сумеет ли он разбогатеть или получить в жены красавицу — я буду к его услугам в будочке предсказателя.

— Осталось только по картам на успех погадать, — пробормотал Джек.

Он сложил огромные руки на груди и мрачно поглядел в окно.

— Вот до чего мы опустились.

— Ну я же не виноват, что они об этом спрашивают. Один старикашка пожелал знать, когда умрет. Я и ответил: так, мол, и так, через тридцать один день. Так он покраснел, как свекла, и как пошел на меня орать! И кстати — я всегда говорю правду. Я говорю им все как есть. А не то, что они хотят услышать. — И Портер ухмыльнулся. — Так что я не шарлатан.

— А как давно тебя спрашивали о чем-нибудь по-настоящему важном?

— Ты хочешь сказать, о чем-нибудь… абстрактном таком? — И Портер лениво потянулся и задумался. — Ну, вот на прошлой неделе один парень спросил: а появятся ли опять межпланетные корабли? А я ответил, что ничего такого в будущем не вижу.

— А ты его не предупредил, что твое «не вижу» гроша ломаного не стоит? Ты ж на полгода вперед максимум предвидишь…

Жабье лицо Портера расцвело в довольной ухмылке:

— А он меня об этом не спрашивал!

Худая, сухонькая старушка быстро прошла в кухню:

— Господи ты боже, — пробормотала Тельма, плюхнулась в кресло и налила себе кофе. — Я так устала! А ведь снаружи еще пятьдесят человек, не меньше! — И она оглядела трясущиеся руки. — Два случая костного рака в один день — ф-фух, хуже не бывает. Думаю, младенец выживет. А вот второй… там все слишком далеко зашло. Даже для меня. А младенца пусть еще раз привезут… — Она еле говорила от усталости. — На следующей неделе…

— Завтра будет полегче, — предсказал Портер. — Из Канады придет буря, и все останутся сидеть по коммунам. А вот потом… — тут он примолк и с любопытством оглядел Джека. — А ты чего такой беспокойный? Чего-то вы все сегодня разворчались…

— Я только что от Баттерфорда, — мрачно ответил Джек. — Хочу еще раз сходить попробовать.

Тельму передернуло. Портер отвернулся — ему тоже стало не по себе. Он не любил, когда разговор заходил про беседы с человеком, чьи кости лежали кучей в подвале хибары. Провидца терзал смутный, почти суеверный страх — до дрожи в полном теле. Одно дело — заглядывать в будущее. Смотреть вперед — это нормально. Это годный, прогрессивный, позитивный талант. А вот возвращаться в прошлое, к уже умершим людям, стертым с лица земли городам, обратившимся в пепел и развалины, участвовать в давно забытых событиях — было в этом что-то невротическое, болезненное. Зачем ворошить ушедшее? Зачем копаться в костях — причем в прямом смысле этого слова — прошлого?

— Ну и что он сказал? — поинтересовалась Тельма.

— То же, что и всегда, — ответил Джек.

— И сколько раз он уже так отвечал?

Джек скривился:

— Одиннадцать. И он в курсе — я ему сказал.

Тельма пошла из кухни в коридор.

— Пора за работу.

Она задержалась на пороге:

— Одиннадцать раз — и ничего не меняется. Я сделала вычисления. Сколько тебе лет, Джек?

— А на сколько я выгляжу?

— Где-то на тридцать. Ты родился в 1946 году. Сейчас — 2017. Значит, тебе семьдесят один. Я бы сказала, что я разговариваю с третьей по счету сущностью — ну, за все время. Где находится твоя текущая сущность?

— Ты сама знаешь где. Там. В 1976 году.

— И что с ней?

Джек не ответил. Он прекрасно знал, что его текущая, 2017 года, сущность делала там, в прошлом. Старик, которому был семьдесят один год, лежал в больнице при одном из военных центров, и его лечили от прогрессирующего воспаления почки. Он быстро глянул на Портера — станет ли провидец раскрывать полученную из будущего информацию.

Портер сидел с расслабленным, ничего не выражающим лицом, но это ровным счетом ничего не значило. Надо попросить Стивена просканировать Портера — только тогда можно будет узнать что-то наверняка.

Подобно работягам, которые каждый день выстраивались в очередь, чтобы узнать, разбогатеют ли они или там удачно женяться, он страстно желал, чтобы ему назвали дату его собственной смерти. Он должен был знать — и дело было не только в любопытстве.

И он встал с Портером лицом к лицу:

— Так. Давай начистоту. Что ты видишь в моем будущем в ближайшие шесть месяцев?

Портер зевнул:

— Мне что, прямо все в деталях перечислить? Несколько часов займет, знаешь ли.

Джек разом расслабился. И облегченно вздохнул. Что ж, значит, он проживет еще шесть месяцев. По крайней мере. За этот срок он сумеет прийти к соглашению с генералом Эрнстом Баттерфордом — главнокомандующим Соединенных Штатов Америки. Он протолкнулся мимо Тельмы и вышел из кухни.

— Куда это ты? — спросила старушка.

— Обратно к Баттерфорду. Хочу попытаться снова.

— Только это от тебя и слышу! — сварливо пробурчала Тельма.

— А я всегда только это и говорю, — отрезал Джек.

И буду говорить, подумал он. Пока не умру. Горькая мысль. В нем говорила обида. Да, он будет жить, пока находящийся в полубессознательном состоянии старик в больнице Балтимора, штат Мэриленд, не умрет. Или его не умертвят и не выкинут, чтобы освободить койку для какого-нибудь раненого рядового, которого в товарном вагоне привезли с фронта, — обожженного советским напалмом, парализованного нервным газом, обезумевшего от металлической пыли. Когда дряхлое тело выбросят — а это случится уже совсем скоро, — уже не получится вести дискуссии с генералом Баттерфордом.

Сначала он спустился к кладовым в подвале хибары. Дорис спала на своей угловой кровати: темные волосы паутиной раскинулись по кофейно-смуглому лицу. Одну руку она закинула за голову, смятая одежда небрежной охапкой валялась на кресле. Она открыла глаза и заспанно потянулась. Потом присела:

— Который час?

Джек поглядел на часы:

— Полвторого.

И он принялся открывать хитроумный замок, запирающий их сокровища. Потом он выкатил металлический ящик по рельсам вниз на бетонный пол. Подтолкнул поближе лампочку на шнуре и включил ее.

Девушка с интересом наблюдала за ним.

— Что ты делаешь?

Она откинула покрывала и поднялась на ноги. Потянулась и босиком прошлепала к нему.

— Ты бы сказал — я бы сама его тебе выкатила.

Их обложенного изнутри свинцом ящика Джек вынул аккуратно рассортированные кости и остатки личных вещей: бумажник, документы, фотографии, перьевую ручку, обрывки военной формы, золотое обручальное кольцо, мелкие серебряные монеты.

— Он трудно умирал, — пробормотал Джек.

Проглядел ленту с данными, проверил, что она нигде не оборвана, а потом с грохотом захлопнул ящик.

— Я сказал ему, что принесу это. Конечно, он не вспомнит…

— Каждый новый раз стирает память о прошлом? — И Дорис убрела одеваться. — Это и вправду как переживать одно и то же мгновение, раз за разом?

— Один и тот же период времени, да, — согласился Джек. — Но материал не повторяется.

Дорис покосилась на него и полезла в узкие джинсы.

— Как же, не повторяется. Всегда ведь вылезает одно и то же — что бы ты ни делал. Баттерфорд идет и представляет свои рекомендации Президенту.

Джек ее не слушал. Он уже переместился в прошлое — пошел назад по временной шкале, шаг за шагом. Подвал, полуодетая Дорис заколебались и отдалились — словно бы он смотрел на них через донышко стакана, постепенно заполняемого непрозрачной жидкостью. Тьма — переливчатая, неоднородная — шла вокруг волнами, но он упрямо двигался вперед, прижимая к себе металлический ящик. На самом деле он, конечно, двигался назад, а не вперед. Он отступал вместе с потоком: переходил из места в место вместе в более молодым Джоном Тримейном, прыщавым шестнадцатилеткой, который не прогуливал старшую школу в году 1962 от Р.Х. в городе Чикаго, штат Иллинойс. Он так часто менялся личностями… На самом деле эта самая ранняя сущность уже, наверное, умерла. Но он тщетно надеялся, что Дорис закончит одеваться к тому времени, как в подвале на его месте окажется мальчишка.

Тьма, которая была не-временем, рассеялась, и он замигал под неожиданным ливнем желтого солнечного света. Все еще сжимая металлическую коробку, сделал последний шаг назад и обнаружил, что оказался в центре большой, наполненной эхом человеческих голосов комнате. Люди ходили туда-сюда, некоторые вытаращились на него, не в силах двинуться от изумления. С мгновение он стоял и не никак не мог сориентироваться — куда попал. А потом нахлынула память с горько-сладким привкусом ностальгии.

Он оказался в школьной библиотеке — в свое время он провел там много времени. Знакомое место — кругом книги, юноши с улыбчивыми счастливыми лицами, ярко одетые девушки хихикали, что-то читали и успевали при этом флиртовать… молодежь и думать не думала о надвигающейся войне. О том, что скоро от этого города не останется ничего, кроме гонимого ветром пепла.

Он торопливо вышел из библиотеки, прекрасно сознавая, как переполошил увидевших его людей. Было всегда не очень удобно совершать обмен сущностями, когда рядом толпились люди. Резкая трансформация шестнадцатилетки-школьника в здоровенного тридцатилетнего мужчину вызывала законное удивление — даже в обществе, в котором теоретически псионики не были чем-то из ряда вон выходящим.

Теоретически — потому что к этому времени рядовые американцы еще не выработали целостного отношения к проблеме. Люди пугались, не верили глазам своим — на псиоников еще не возлагали большие надежды. Пси-способности казались чем-то сродни чуду — но использовать эти способности во благо государства еще не начали, это случилось лишь через несколько лет.

Он вышел на шумную чикагскую улицу и подозвал такси. Рев автобусов, машин, металлические отблески на зданиях, толпы народу, яркие плакаты — все это кружило голову. Вокруг было очень людно и все куда-то спешили: рядовые граждане — по своим обычным безвредным делам, совершенно не связанным со старатегическими планами, которые разрабатывались в верхах. Людей, сновавших вокруг, совсем скоро предадут — и обрекут на гибель во имя химерической идеи международного престижа… да, жизнь в обмен на метафизические абстракции. Он назвал таксисту адрес гостиницы, в люксе которой остановился Баттерфорд, и приготовился к уже знакомой беседе.

Начиналась она всегда одинаково. Он предъявлял документы целой армии вооруженных охранников, их внимательно рассматривали, потом его обыскивали и вели в номер. Пятнадцать минут он сидел в роскошной прихожей, нервно курил и ждал. Все как всегда. Здесь он не мог ничего изменить: все возможные перемены должны были случиться потом.

— Вы знаете, кто я? — напрямик спросил он, когда из гостиной высунулась маленькая голова геренала Баттерфорда.

Генерал глядел очень подозрительно. А Джек мрачно надвигался на него с ящиком в руках.

— Я двенадцатый раз к вам прихожу. Очень хочется добиться наконец результатов.

Маленькие, глубоко посаженные глазки Баттерфорда забегали под толстыми стеклами очков.

— Так вы — один из этих суперменов, — пискнул он. — Псиоников, да?

И он загородил проход всем своим тщедушным, затянутым в военную форму телом:

— Ну? Что вам надо? У меня слишком мало времени, чтобы тратить его по пустякам!

Джек уселся в кресло напротив генеральского стола и выстроившихся за ним помощников.

— Перед вами — мое личное дело, в котором описаны особенности моего таланта и биографии. Вы знаете, что я могу делать.

Баттерфорд неприязненно оглядел папку:

— Вы умеете путешествовать во времени. И что? — Глаза его прищурились: — Что вы хотите этим сказать — двенадцатый раз мы встречаемся? — И он вцепился в пачку документов. — Я вас в первый раз вижу. Говорите, что хотели, — и до свиданья. Я занят.

— У меня для вас подарок, — мрачно сказал Джек.

Он поставил металлический ящик на стол, откинул крышку и продемонстрировал его содержимое.

— Все это ваше. Давайте, вытащите это. Потрогайте. Проведите по ним руками.

Баттерфорд с отвращением оглядел кости.

— Это что, экспонат с антивоенной выставки? С каких это пор псионики примкнули к Свидетелям Иеговы? — И он зло вскрикнул: — Вы с помощью этого намерены меня убеждать, да?!

— Это ваши кости, черт побери! — заорал Джек ему в лицо. И опрокинул ящик.

Его содержимое рассыпалось по столу и попадало на пол.

— Дотроньтесь до них! Вы погибнете в ходе этой войны! В этой войне все погибнут! А вы умрете ужасной, медленной, мучительной смертью — через год и шесть дней вы попадете под действие биологического оружия! Но вы проживете достаточно долго, чтобы увидеть полную гибель цивилизации — а потом последуете за всеми остальными!

Было бы проще, если бы Баттерфорд оказался трусом. Но он сидел и смотрел на собственные останки, обрывки одежды, на монеты и фотографии и на рассыпающиеся в прах личные вещи, бледный, как смерть, прямой и неподвижный.

— Я не знаю, верить вам или нет, — сказал он наконец. — Я никогда не верил во все эти пси-штучки…

— Но ведь это неправда! — горячо возразил Джек. — На планете не сыщешь правительства, которое бы ничего не знало о псиониках! Вы и Советы с пятьдесят восьмого года пытаетесь нас организовать и привлечь на свою сторону! С того самого момента, когда мы заявили о себе!

Тут дискуссия перешла к материям, которые были Баттерфорду вполне понятны. Он яростно сверкнул глазами:

— В этом-то все и дело! Если бы вы, псионики, с нами сотрудничали — вы бы не притащили сюда эти кости! Их бы не было! — И он свирепо потыкал пальцами в бледную костяную кучу на столе: — Вот вы приходите сюда и вините меня в том, что началась война! Так вините себя — за то, что не поддержали нас! Как мы можем победить, если вы отказываетесь выполнять свою миссию?! — И он сердито подался вперед: — Говорите, вы из будущего прибыли? Так скажите мне, какую роль псионики сыграют в этой войне. Расскажите мне, что вы сделаете для победы.

— Ничего.

Баттерфорд торжествующе выпрямился:

— Так значит, вы решите постоять в стороне?

— Именно так.

— И вы еще смеете сюда приходить и обвинять во всем меня?

— Если мы будем помогать, — осторожно подбирая слова, проговорил Джек, — то на уровне принятия решений. А не в качестве наемных слуг. А если нет, то мы предпочтем не вмешиваться и ждать. Мы здесь, к нам всегда можно обратиться. Победа, возможно, и зависит от нас — потому что мы сможем рассказать, как эту войну выиграть. Или вовсе ее предотвратить.

И он с грохотом захлопнул ящик.

— В противном случае мы можем испугаться, прямо как ученые в середине пятидесятых годов. И наш энтузиазм тоже может иссякнуть, и тогда… тогда мы превратимся в угрозу безопасности страны.

В голове Джека зазвучал тонкий и сердитый голосок — к нему обратился телепат из Гильдии, псионик из настоящего, прослушивавший беседу из офиса в Нью-Йорке:

«Отлично сказано. Но ты проиграл спор. У тебя не получилось направить его к нужным мыслям. Ты защищал нашу точку зрения — вот и все. Но ты даже не попытался изменить его мнение по проблеме».

А ведь и правда…

Джек в отчаянии проговорил:

— Я прибыл сюда не для того, чтобы озвучить позицию Гильдии — вы ее и так знаете! Я здесь для того, чтобы ознакомить вас с фактами. Я из 2017 года. Война завершилась. Выжила лишь крохотная часть населения. Таковы факты. Это действительно произошло. А вы порекомендуете Президенту, чтобы Соединенные Штаты посчитали ультиматум России по поводу Явы блефом. — Он очень четко выговаривал слова — холодным, безразличным голосом. — Только это никакой не блеф. Ваши действия вызовут мировую войну. Ваша рекомендация окажется ошибочной.

Баттерфорд вскипел:

— А что же нам, уступить им? Отдать им на растерзание весь свободный мир?

Двенадцать раз. Двенадцать раз подряд их разговор заходит в тупик. Он так ничего и не добился.

— Значит, вы готовы начать войну, даже зная, что победить в ней нельзя?

— Мы будем сражаться, — ответил Баттерфорд. — Лучше честный бой, чем бесчестный мир.

— Честных боев не бывает. Честь тут совершенно ни при чем. Война — это только смерть, варварство и массовая гибель людей.

— А мир бы вы как охарактеризовали?

— Мир — это процветание Гильдии. За пятьдесят лет мы сумеем изменить идеологию обоих блоков. Мы стоим над схваткой. И присутствуем в обоих мирах. Псионики живут и здесь, и в России, но мы сами по себе. Ученые могли занять такую же позицию. Но они решили сотрудничать с правительствами своих стран. А теперь настал наш час. Мы будем действовать иначе.

Баттерфорд покачал головой:

— Нет, — твердо ответил он. — Мы не поддадимся вашему влиянию. Это мы определяем политику государства. И вы будете действовать только согласно нашим указаниям. Или не будете действовать. Останетесь в стороне.

— Мы останемся в стороне.

Баттерфорд подскочил:

— Предатели! — заорал он вслед Джеку — тот развернулся и пошел из кабинета. — У вас нет выбора! Мы требуем, чтобы вы поставили свои способности на службу Родине! И мы перехватаем вас всех до единого! Вам придется сотрудничать с нами — как и всем остальным! Потому что на войне как на войне!

Дверь закрылась, и он вышел в прихожую.

«Нет, надежды нет. Никакой, — горько проговорил голос в его голове. — Я свидетельствую: ты двенадцать раз пытался сделать это. И при этом думаешь попытать счастья в тринадцатый. Хватит, достаточно. Приказ уже вышел — мы всех отзываем. Когда начнется война, мы встанем над схваткой».

— Мы должны помочь! — в отчаянии воскликнул Джек. — Не военным, а им — людям! Миллионы людей погибнут!

— Мы не можем им помочь. Мы не боги. Мы всего лишь смертные с паранормальными способностями. И мы поможем — если они примут нашу помощь, позволят нам помочь. Но мы не можем заставить их принять наши взгляды. Мы не можем ввести в правительства членов Гильдии — если сами правительства того не захотят.

Крепко держа металлический ящик, Джек на еле гнущихся ногах спускался вниз по лестнице. Потом он вышел на улицу. И направился обратно — в школьную библиотеку.

За ужином, когда за стенами хибарки уже сомкнулась темная ночь, он оглядел присутствующих — всех выживших членов Гильдии.

— Вот как обстоят дела. А общество вообще ничего не предпринимает. Не вредит нам — но и не помогает. Бесполезно! Все, что мы делаем здесь, бесполезно и никому не нужно!

И он изо всех сил треснул кулаком по источенной жучками столешнице.

— Мы сидим тут и гнием заживо, а в это время коммуны разваливаются и жалкие остатки цивилизации гибнут!

Тельма с бесстрастным видом наливала себе суп в тарелку:

— Мы исцеляем больных, предсказываем будущее, подаем мудрые советы и творим чудеса.

— Мы это тысячи лет уже делали, — горько ответил Джек. — Сивиллы, ведьмы исстари селились на безлюдных холмах и пустошах. Неужели мы не можем пойти и помочь? Почему мы всегда остаемся в стороне и не вмешиваемся — хотя единственные понимаем, что происходит?! Мы стоим и просто смотрим на то, как слепые идиоты ведут человечество к гибели! Мы что, не могли просто взять и предотвратить войну?! Заставить их заключить мир?!

Портер вяло возразил:

— Мы не хотим им ничего навязывать, Джек. И ты прекрасно это знаешь. Мы же им не хозяева. Мы хотим им помогать, а не контролировать.

Ужин продолжился в мрачной тишине. Потом Дорис заметила:

— Все проблемы — от правительств. Политики не хотят делиться с нами властью.

И она печально улыбнулась Джеку через стол:

— Они знают, если допустить нас к управлению, придет время, когда они сами станут не нужны.

Тельма с аппетитом набросилась на еду — сушеные бобы и жареный кролик со скудной подливой.

— Ну, положим, сейчас правительства никакого нет. Не то что перед войной. Не называть же мэров коммун правительством! Это слишком громкое для них название…

— Они принимают решения, — возразил Портер. — Они решают, как развиваться коммуне, как ей жить.

— Я знаю, что на севере есть коммуна, — сказал Стивен, — в которой рабочие перебили чиновников и захватили власть. Так вот, они влачат жалкое существование. Скоро все вымрут.

Джек оттолкнул свою тарелку и поднялся на ноги.

— Я пойду на крыльце посижу.

И он вышел из кухни, прошел через пустую гостиную и открыл мощную сейфовую наружную дверь. Вокруг него тут же завихрился холодный вечерний ветер, и он, ослепленный, на ощупь добрался до перил и там встал, засунув руки в карманы. Проморгался и принялся смотреть в поле, ничего на самом деле не видя.

Ржавый автопарк уже разъехался. Ни души, только усохшие деревья качают ветвями над дорогой и в мертвой листве шелестит ночной ветер. Какое безрадостное зрелище. Над головой прерывисто взблескивало несколько звездочек. Где-то вдалеке какой-то хищник с треском ломился через кусты, преследуя добычу — дикая собака или получеловеческое существо из тех, что обжились в подвалах разрушенного Чикаго.

Через некоторое время на крыльцо вышла Дорис. Она молча приблизилась и встала рядом — темный тонкий силуэт в ночном мраке. И зябко обхватила себя руками.

— Ты не попытаешься еще раз? — тихо спросила она.

— Двенадцать попыток — вполне достаточно. Я… я не могу изменить его. У меня нет этих способностей. Я не слишком владею искусством убеждения…

И Джек беспомощно развел ручищами:

— Он такой маленький, хитрый, суетливый. Прямо как Тельма — костлявый и невероятно болтливый. И вот я возвращаюсь туда раз за разом — и что? Ничего у меня не выходит…

Дорис задумчиво погладила его руку:

— А какой он, город? Я никогда не видела довоенных городов. Многолюдных, настоящих. Я же родилась в военном лагере, ты помнишь?

— Тебе бы понравилось. Люди смеются, спешат по своим делам. Кругом машины, плакаты — жизнь бьет ключом, короче. Я там каждый раз чуть с ума не схожу. И каждый раз жалею, что увидел. Жалею, что могу ходить туда-сюда.

И он махнул рукой в сторону перекрученных деревьев:

— Это в десяти шагах от тех деревьев. Но все — ничего больше нет. Даже для меня этого нет. А когда-нибудь и я не смогу туда снова шагнуть — как и вы все.

Дорис не понимала:

— Разве это не странно? — пробормотала она. — Я могу передвинуть любую вещь. А вот себя в прошлое, как ты, переместить не могу.

И она легко пошевелила пальцами — и в темноте что-то шлепнулось о перила, и она наклонилась, чтобы подобрать это.

— Видишь, какая красивая птичка? Я ее только оглушила, не убила.

И она подбросила птицу вверх. Та криво замахала крыльями и все-таки сумела долететь до кустов.

— У меня получается только оглушать.

Джек недовольно пробормотал:

— Ну вот как мы зарываем наши таланты в землю. Размениваемся на трюки и фокусы. И что дальше?

— Но это же не так! — возразила Дорис. — Сегодня, когда я проснулась, здесь собралась группа сомневающихся. Стивен перехватил их мысли и выслал меня наружу.

И голос ее зазвенел неподдельной гордостью:

— И я заставила здесь пробиться подземный ручей — вода растеклась, они все промокли. А потом я велела ручью течь как обычно. Вышло убедительно.

— А тебе никогда не приходило в голову, — сказал Джек, — что ты могла бы им помочь отстроить заново город?

— Но они не хотят их отстраивать.

— Они думают, что не смогут. Они сдались, они даже не думают об этом. Для них это — пустой звук.

И он мрачно задумался.

— Кругом, на миллионы миль вокруг — лишь пепел и руины. А людей мало. А они даже не пытаются объединить коммуны.

— У них радио есть, — заметила Дорис. — Они переговариваются друг с другом — по мере необходимости.

— Они боятся использовать технику — потому что боятся новой войны. Потому что еще остались фанатики, которые при любом удобном случае снова бросятся в бой. Поэтому они предпочитают варварство новым военным действиям.

И он сплюнул в кусты под крыльцом.

— И я их очень хорошо понимаю.

— Если бы мы контролировали коммуны, — задумчиво проговорила Дорис, — мы бы не стали начинать новую войну. Мы бы их объединили в мирное сообщество.

— Ты как-то никак не можешь выбрать, на чьей ты стороне, — сердито заметил Джек. — Еще минуту назад ты тут чудеса творила — так откуда такие мысли?

Дорис заколебалась.

— Ну, я просто их пересказала. Думаю, на самом деле это сказал или подумал Стивен. А я просто их озвучила.

— Тебе что, нравится быть для Стивена рупором?

Дорис боязливо поежилась:

— Господи, Джек, осторожнее — он же тебя может просканировать! Не говори о нем так!

Джек отошел от нее и спустился по ступенькам. Потом быстро пересек темное, пустынное поле — он шагал прочь от хибары. Девушка бежала за ним.

— Ну не уходи, — задыхаясь, пробормотала она. — Стивен же еще ребенок. Он не как ты. Ты взрослый. Зрелый. А он нет.

Джек поднял голов к черному небу и расхохотался.

— Дура ты дура! Ты хоть знаешь, сколько мне лет?!

— Нет, — отозвалась Дорис. — И можешь мне не говорить. Я знаю, что ты старше меня. Ты всегда был с нами, сколько себя помню. И ты всегда был такой — большой, сильный и светловолосый. — И она нервно хихикнула: — Ну конечно, все эти другие… другие личности… старые, молодые… Я не очень-то понимаю в этом, но мне все равно кажется, что они — часть тебя. Вроде как разные проекции твоего «я» на временной шкале.

— Точно, — с трудом выдавил Джек. — Все они — это я.

— А вот этот, который поменялся с тобой сегодня — ну, когда я спала… — Дорис ухватила его за руку и приобняла холодными пальцами за пояс.

— Еще совсем мальчишка с книгами под мышкой, в зеленом свитере и коричневых брюках.

— Шестнадцать ему, — пробормотал Джек.

— Он такой был… милый. Стеснялся, краснел. Он даже младше меня. Мы пошли наверх, он посмотрел на толпу. А потом Стивен позвал меня чудо делать. Он — в смысле, ты — стоял и смотрел, и ему было так интересно! Портер над ним подшучивал. Ну, так, беззлобно — просто ему нравится есть и спать. И все. Больше никаких интересов в жизни. Но он нормальный. Стивен тоже над ним подтрунивал. А вот Стивену, я думаю, он не понравился.

— Ты хочешь сказать, Стивену я не нравлюсь.

— Я… ну, ты, наверное, понимаешь, как мы себя чувствуем. Все мы в какой-то степени. Мы не можем понять, зачем ты снова и снова отправляешься в прошлое, чтобы исправить ту злосчастную ошибку. Потому что время ушло! Все! Прошлое — это прошлое! Ты не можешь его изменить. Была война, теперь вокруг все в развалинах, людей почти не осталось. Ты же сам это сказал: почему мы всегда в стороне? Мы же прекрасно можем участвовать в событиях! — Она совсем по-детски обрадовалась, крепко прижалась к нему и все говорила, говорила: — Забудь о прошлом! Давай жить настоящим! Вот, смотри сколько тут всего: люди, предметы! Давай все это двигать! Переставлять туда-сюда. Вверх-вниз дергать!

И она подняла в воздух целую рощу деревьев в миле от них. Вся длинная гряда деревьев на вершине холма выдралась из земли, взлетела высоко в воздух, а потом с грохотом разлетелась на тысячи кусков.

— Мы можем разбирать вещи, собирать их снова…

— Мне семьдесят один год, — сказал Джек. — Меня уже нельзя собрать заново. И с меня хватит этих манипуляций с прошлым. Все, больше не полезу туда. Так что можешь радоваться. Я закрыл эту главу в своей жизни.

Она резко дернула его:

— Тогда за работу! Все вместе!

Если бы только у него был талант Портера — тот ведь мог заглянуть в будущее за момент своей смерти. Портер еще увидит, в каком-нибудь отдаленном будущем, свое вытянутое окоченевшее тело, увидит собственные похороны — но будет жить, месяц за месяцем, пока его пухлый труп станет разлагаться под землей. Портер всегда тупо, как животное, доволен жизнью — возможно, именно потому, что предвидит будущее… Джек отчаянно заерзал: тревога и неуверенность лишали его покоя. Ну вот умрет старик в военном госпитале — в конце концов, его жизненный срок неизбежно подходит к концу. И что дальше? Что случится здесь? Как будут жить остальные члены Гильдии?

Девушка все еще говорила — о возможностях, которые он перед ними открыл. Вот он, настоящий материал для работы! Не трюки и фокусы! Она вдруг поняла, что возможность воздействовать на социум вполне реальна! Да они себе на самом деле все места не находят — ну, все, кроме Портера, конечно. Все устали от праздности. И никому, конечно, не по душе, что коммунами заправляют чиновники с устаревшими представлениями о жизни, совершенно не способные управлять людьми, что доказывается жалким состоянием вверенных им сообществ. Эти чиновники — реликты прошлого, некомпетентные, не умеющие отвечать на вызовы современности.

А вот если Гильдия возьмется за дело — разве будет хуже?

Или все-таки будет?.. Все-таки пока у руля стояли жадные до власти политики, профессиональные демагоги, получившие опыт манипулирования людьми в прокуренных мэриях и дешевых адвокатских конторах, — так вот, с такими политиками у руля выжило порядочное количество людей. А вот если псионики не сумеют удержать власть? Если возникнет что-нибудь типа гражданской войны? О, тогда никто и ничто не уцелеет… потому что коллективная мощь Гильдии позволяла контролировать все сферы жизни — и поэтому в первый раз за всю историю Америки она могла создать подлинно тоталитарное государство. В котором стали бы заправлять телепаты, провидцы, целители, обладающие силой оживлять неорганическую материю и умерщвлять органическую — ну как тут выжить обычному человеку…

Гильдии невозможно противостоять. Люди, которыми будут заправлять псионики, будут совершенно беззащитны против их произвола. Пройдет совсем немного времени, и псионики зададутся вопросом: а стоит ли непсионикам вообще доверять хоть какое-то самоуправление? Не имеет ли смысла упорядочить все ради большей эффективности? И тогда суперкомпетентные чиновники от Гильдии окажутся гораздо большим злом, чем обычные некомпетентные человеческие функционеры.

— Злом для кого? — В голове четко прозвучал дискант Стивена.

Холодный, уверенный голос ни в чем не сомневающегося человека.

— Ты же видишь — они вымирают. Речь идет не о том, чтобы их уничтожить. Речь о другом. Сколько нам еще искусственно поддерживать эту популяцию? Мы тут зоопарком заведуем, Джек. Сохраняем вымирающие виды и все такое. Правда, клетка великовата… на весь мир. Ну давай отведем им отдельное пространство. Хочешь, целый субконтинент выделим? Но мы заслуживаем того, чтобы жить в свое удовольствие и избавиться от этой обузы.

Портер активно доскребал остатки рисового пудинга с тарелки. Он продолжил есть даже после того, как Стивен пронзительно закричал. Но Портер невозмутимо подчищал пудинг — пока Тельма не вцепилась ему в руку и не выдрала ложку. Только тогда он оторвался от тарелки и посмотрел на то, что происходило.

Сюрпризов в его жизни не было. Шесть месяцев назад он внимательно просмотрел сцену, проанализировал ее — а потом переключился на последующие события. Поэтому он весьма неохотно отодвинул кресло и с трудом выпрямился — габариты мешали.

— Он меня убьет! — подвывал Стивен. — Почему ты не предупредил?

Это он провизжал Портеру.

— Ты же знаешь — он сейчас придет и убьет меня!

— Господи ты боже! — заверещала над ухом Тельма. — Неужели это правда? Что ты стоишь! Ну что ты стоишь, ты же мужчина! Останови его!

Пока Портер обдумывал ответ, в кухню вошел Джек. Стивен от страха перешел на ультразвук. От его визга закладывало уши. Дорис влетела вслед за Джеком — с широко раскрытыми глазами, как никогда возбужденная и воодушевленная. Тельма срочно обежала стол и встала между Джеком и мальчиком, выставив сухонькие руки. Костлявое лицо перекосило от ярости.

— Я это вижу! — визжал Стивен. — Вижу в его мыслях! Он хочет убить меня, потому что знает, что я хочу… — тут он осекся. — Он не хочет, чтобы мы начали действовать. Он хочет, что мы оставались здесь, в этой развалюхе — как жалкие фокусники!

И тут ярость пересилила ужас, и он заорал:

— Я не буду! Не буду больше в их дурацких головах читать! А теперь он хочет всех нас поубивать! Всех! Всех хочет убить!

Поттер плюхнулся обратно на стул и нашарил ложку. Подтянул тарелку к подбородку и, не сводя глаз со Стивена и Джека, продолжил не спеша есть.

— Извини, — сказал Джек. — Не стоило тебе открывать мне свои мысли. Я бы их не мог прочесть сам. Надо было при себе их держать.

И он пошел вперед.

Тельма вцепилась в него иссохшими пальцами — причем накрепко. Кругом истерили и подвывали, Портер недовольно поморщился и потеребил брылы на шее. Совершенно бесстрастно он наблюдал за схваткой старухи и Джека. За их спинами неподвижно стоял Стивен — мальчик, видно, оцепенел от ужаса: лицо приобрело восковой оттенок, а все тело болезненно вытянулось.

Дорис двинулась вперед, и Портер перестал есть. Ему стало как-то не по себе — но он перестал есть не потому, что сомневался или был не уверен, а потому, что его гипнотизировала предрешенность всех этих действий. Он знал, знал, что сейчас произойдет, однако это не избавляло от благоговейного страха перед грядущим событием. Его нельзя было ничем удивить… а вот отрезвить — можно.

— Не трогай его! — пискнула Дорис. — Он же еще ребенок! Иди сядь и веди себя прилично!

И она ухватила Джека за пояс. Женщины раскачивались взад и вперед, пытаясь задержать высоченного мускулистого мужчину.

— Прекрати! Не смей его трогать!

Джек высвободился из их рук. Зашатался, попытался выпрямиться. А женщины размахивали руками и когтили его, как две рассерженные птицы. Он вытянул руки — хотел их оттолкнуть.

— Не смотри, — резко сказал Портер.

Дорис повернулась к нему. И ничего не увидела — как он и ожидал. Тельма увидела — и резко перестала кричать. Стивен тоже поперхнулся визгом — от кромешного ужаса. А потом заверещал с новой силой.

Они всего один раз видели последнюю сущность Джека на временной шкале. Однажды вечером их глазам предстал высохший старик — ненадолго. Более молодая сущность в это время придирчиво осматривала военный госпиталь, прикидывая, насколько хорошее у них оборудование и как там с лечением. Молодой Джек быстро вернулся — довольный. У старика будут прекрасный уход и лучшая терапия. И в этот мемент они и увидели его худое, истончившееся от лихорадки лицо. Но в этот раз глаза не блестели от жара. На них смотрели тусклые мертвые глаза — безо всякого выражения. Некоторое время сгорбленная фигура еще оставалась в вертикальном положении.

Тельма безуспешно попыталась подхватить старика, когда тот резко упал вниз лицом. Не успела. Тело ударилось об стол с сочным мясным звуком, вокруг разлетелись и покатились чашки и столовые приборы. На старике был выцветший голубой балахон, подвязанный у пояса. Никакой обуви — из-под больничной робы торчали болезненно-белые ноги. От тела распространялся резкий запах больницы — пахло хлоркой, старостью, болезнью и смертью.

— Ну что, поздравляю, — сказал Портер. — Обеих. Особенно тебя, Дорис. Вы его прикончили. Впрочем, он бы и так и так через пару дней помер. — И он добавил: — Все, Джек умер. Нам нужно его похоронить. Если, конечно, вы не считаете, что способны оживить его.

Тельма принялась вытирать слезы. Они текли по впалым морщинистым щекам, по губам, заливались в рот.

— Это я во всем виновата-ааа… Я хотела его убить… Руки мои хотели-иии… — И она выставила скрюченные пальцы. — Он никогда мне не доверял! Никогда не разрешал лечить! И был прав, прав…

— Мы обе виноваты, — пробормотала потрясенная Дорис. — Портер правду говорит. Я хотела, чтобы он ушел. Хотела, чтобы его с нами больше не было… Правда, я никогда ничего раньше не перемещала во времени.

— И никогда больше не сможешь, — пообещал Портер. — У него не было детей. Он был первый и последний, кто мог путешествовать во времени. Уникальный талант.

Стивен постепенно приходил в себя. На лицо еще не возвратилась краска, его всего трясло. И он не отводил глаз от сухонькой фигуры в истрепанной голубой пижаме, растянувшейся на столе.

— Так или иначе, — пробормотал он, подводя неутешительный итог, — в прошлое нам отныне путь заказан.

— Я думаю, — с трудом выговорила Тельма, — что ты можешь прочитать мои мысли. Ты слышишь, что я сейчас думаю.

Стивен сморгнул:

— Да.

— Теперь слушай меня внимательно. Я проговорю все словами, чтобы все могли их четко расслышать.

Стивен молча кивнул. Он судорожно оглядывался, но не двигался с места.

— Осталось четыре члена Гильдии, — сказала Тельма — равнодушным, тихим голосом. Совершенно бесстрастно. — Некоторые хотят оставить это место и переехать в коммуны. Некоторые думают, что пора установить нашу власть в коммунах — и неважно, что об этом думают их жители. — Стивен кивнул. — Я бы сказала, — продолжила Тельма, разглядывая свои морщинистые иссхошие руки, — что, если кто-то из нас попытается уйти отсюда, я довершу то, что не успел сделать Джек. — Она ненадолго задумалась, потом добавила: — Но я не знаю, смогу ли. Возможно, я тоже не справлюсь.

— Да, — сказал Стивен.

Голос у него сначала дрожал, но потом окреп:

— Ты недостаточно сильна. А между прочим, среди нас есть кое-кто гораздо сильнее тебя. Она может поднять тебя в воздух — и поставить, где пожелает. На другом конце света — на Луне — или посередине океана.

Дорис слабо ахнула:

— Я…

— Это истинная правда, — согласилась Тельма. — Но вот ведь в чем дело. Я тут стою всего в трех футах от нее. Если я дотронусь до нее первой, то выпью ее до дна. — И она пристально посмотрела в гладкое, испуганное лицо девушки. — Но ты прав. Дальнейшее зависит не от тебя и не от меня, а от того, что захочет сделать Дорис.

Та быстро и хрипло дышала.

— Я… не знаю… — едва слышно отозвалась она. — Я не хочу оставаться здесь. Какой смысл сидеть в этой хибаре и целыми днями… фокусничать для толпы. Но Джек сказал, что мы не должны навязывать свою волю коммунам. — И тут она неуверенно примолкла. Потом сказала: — В общем, всю мою жизнь, сколько я себя помню, даже маленькой девочкой, Джек всегда говорил: нельзя их ни к чему принуждать. Если не хотят, чтобы мы…

— Она не захочет переезжать сразу, — пояснил Тельме Стивен. — Но со временем она решится на это. Рано или поздно она заберет вас отсюда — ночью, к примеру. Когда вы будете спать. Со временем. — И он сверкнул зубами в улыбке: — Помни, я могу говорить с ней — мыслями. Когда захочу.

— Это так? — спросила Тельма девушку.

Дорис жалко замялась, не зная, что ответить.

— Ну… я… я не знаю. Так это, не так… В общем, я что-то запуталась, вот.

Портер выпрямился на стуле, откинулся на спинку и громко рыгнул.

— Очень странно слушать, как вы тут стоите и строите предположения насчет того, что произойдет, — сказал он. — На самом деле ты Тельму и пальцем не тронешь.

А старухе он заявил:

— Так что ничего не бойся. Мы так и не сдвинемся с места. Никто не сможет выиграть эту схватку. Мы, четверо, уравновешиваем друг друга.

Тельма поникла головой:

— А может, Стивен и прав. Неужели мы обязаны жить как раньше? Ничего не делая, не предпринимая?

— Мы останемся здесь, — сказал Портер. — Но мы не будем жить так, как раньше.

— В смысле? — удивилась Тельма. — А как мы будем жить? Что должно произойти, Портер, рассказывай немедленно!

— А тебя трудно сканировать, — попрекнул Портера Стивен. — Ты видел это, а не подумал. А что, разве правительства коммун изменили свою позицию? Они намерены призвать нас на помощь?

— Правительствам до нас дела нет, — сказал Портер. — В Вашингтон и Москву нас не позовут, не надейтесь. Но нам нужно просто постоять и подождать. — И он посмотрел вверх и с загадочным видом проговорил: — Но ожидание не затянется долго.

Ранним утром Эд Гарби пристроился в хвост другим машинам на своем видавшем виды рыдване. Сегодня хотели выехать многие. Неяркое холодное солнце четко высвечивало бетонные блоки, перегораживающие дорогу. Сегодня опять ожидается пасмурная погода — впрочем, как и вчера. И все равно, на выезде скопилась целая очередь машин.

— Сколько народу — да как рано, — пробормотала жена. — Наверное, не хотят ждать, пока пепел ветром понесет.

Эд нервно ощупал пропуск, бережно хранимый в пропитанном потом кармане рубашки.

— На блокпосту затор, — сердито пробурчал он. — Чем они там занимаются? Машины, что ли, взялись обыскивать?

Сегодня на выезде стояло аж четыре охранника — а не один, как обычно. Вооруженный отряд переходил от машины к машине, заглядывая внутрь и что-то бормоча в рации на шее — видно, разговаривая с руководством, которое сидело под землей. Здоровенный грузовик с рабочими вдруг выехал из линии и свернул на боковую дорожку. Рыча и отрыгивая облачка отвратительного голубого газа, он сделал полный круг и медленно поехал обратно, в центр коммуны. Прочь от блокпоста. Эд проводил его обеспокоенным взглядом.

— Что это они делают? Возвращаются? — Его одолел страх. — Они людей заворачивают!

— Нет, — спокойно отозвалась Барбара. — Смотри — вон машина выехала.

Древний, еще времен войны кабриолет протиснулся между бетонными блоками и выехал на равнину за оградой коммуны. За ним последовал второй, и обе машины стали набирать скорость — они быстро взбирались по низкому склону холма, на котором топорщилась гряда деревьев.

Сзади забибикали, Эд судорожно подал машину вперед. На коленях у Барбары тревожно замяукал младенец. Она потуже обернула ребенка истершимся хлопковым одеяльцем и подняла окно.

— День-то какой ужасный. Если б не нужно было ехать… — И тут она осеклась. — Так, смотри, вот охранники идут. Доставай пропуск.

Эд испуганно поздоровался с охранниками:

— Доброго вам утра, джентльмены…

Один из солдат быстро дернул у него из руки пропуск, придирчиво осмотрел его, пробил и сложил между страниц блокнота в стальном переплете.

— Так, приготовили большие пальцы, будем брать отпечатки, — приказал он.

И выдал черную, истекающую чернилами подушечку.

— Ребенок тоже.

Эд ошеломленно спросил:

— Зачем? Что-то случилось?

Близнецы боялись так, что не решались шевельнуться. Словно во сне, они протянули пальцы и оставили отпечатки в положенном месте. Эд попытался возражать, когда его палец грубо притиснули к черной подушечке — прямо ухватили за запястье и дернули. Потом охранники обошли грузовик и проделали то же самое с Барбарой. А командир поставил ботинок на подножку и коротко бросил:

— Пятеро, значит. Все ваши?

Эд тупо покивал:

— Ага, мои. Семья моя.

— Вся целиком? Еще кто есть?

— Нет. Только мы пятеро.

Охранник впился в него цепким взглядом черных настороженных глаз.

— Когда вернуться намереваетесь?

— Сегодня вечером.

И Эд кивнул на металлический блокнот, в котором остался его пропуск.

— Там написано — до шести часов.

— Если выедете из коммуны, — сказал охранник, — обратного пути не будет. Мы всех выпускаем, но никого потом не впускаем.

— Это с каких пор? — прошептала Барбара, посерев от страха.

— С прошлой ночи. Так что выбор за вами. Хотите — вперед, поезжайте, делайте что решили, советуйтесь со своим прорицателем. Но обратно не возвращайтесь.

И охранник ткнул пальцем в сторону боковой дорожки:

— Хотите вернуться — поезжайте туда. Она ведет к съездам. Поезжайте за тем грузовиком — он возвращается.

Эд облизнул враз пересохшие губы.

— Я не могу. У дочки… у нее костный рак. Старуха уже начала ее лечить, но она еще не поправилась. Не до конца поправилась. Старуха сказала, надо еще раз показаться.

Охранник проглядел папку с загнутыми страничками:

— Так, вам в девятое отделение, на шестой уровень. Поезжай вниз, и они твою дочку поставят на ноги. У врачей там есть оборудование и все такое.

Он закрыл папку и отступил от машины — здоровенный такой, весь красный, с щетинистым мясистым лицом.

— Так что давай, давай. Решайся — туда или сюда. Дело за тобой.

Эд машинально завелся и тронулся с места.

— Они, наверно, решили, — ошеломленно пробормотал он, — что слишком много народу выезжает. И хотят нас напугать… Они ж знают, что нам там не выжить! Мы ж там помрем!

Барбара молча прижала к себе младенца.

— Мы и тут помрем.

— Но там же сплошные развалины!

— А как же они?

Эд поперхнулся и беспомощно промямлил:

— Ну а если охранник попутал чего? Что нельзя вернуться и все такое?

Грузовик перед ними повернул на боковую дорожку. Водитель неуверенно высунул руку из окна — мол, поворачиваю. А потом вдруг втянул ее обратно и резко рванул к блокпосту. Впереди случилось некоторое замешательство. Грузовик вдруг резко сбросил скорость, Эд тоже ударил по тормозам, выругался, переключился на первую передачу. Грузовик вдруг помчался вперед. Прорвался через блокпост и вылетел на бесплодную равнину. Эд без раздумий дал по газам и поехал следом. В кабину ворвался холодный, несущий пепел ветер. Эд прибавил ходу и поравнялся с грузовиком:

— Куда ты едешь? Они ж тебя обратно не пустят!

Водитель — маленький худенький человечек, лысый и с выпирающими костями — свирепо крикнул:

— Да пошли они куда подальше! Я не вернусь! Сам не вернусь! Я едой запасся, постель взял! Все, что у меня есть, все взял! Пусть только попробуют вернуть меня обратно!

И он дал по газам и умчался вперед.

— Ну вот, — тихо сказала Барбара. — Дело сделано. Мы прорвались.

— Ага, — дрожащим от волнения голосом подтвердил Эд. — Прорвались. Вот только куда прорвались?! Тут что ярд, что тысяча миль — кругом одно и то же!

И Эд в ужасе повернулся к жене:

— А если нас не примут? В смысле, вот если мы приедем — а они нам дадут от ворот поворот? У них там ничего нет! Хибара какая-то! Где ж там поместятся все? Ты назад посмотри!

Из ворот неуверенно, медленно выползала целая вереница грузовиков и машин. По выжженной солнцем равнине тянулся караван ржавых автомобилей. Некоторые развернулись и поехали обратно, некоторые приткнулись к обочине, пока пассажиры ссорились и ругались.

— Они нас примут, — твердо сказала Барбара. — Они хотят помочь — всегда хотели.

— А если они не смогут?!

— Смогут. Они почти все могут — надо только попросить. Они не могли приехать к нам — что ж, тогда мы приедем к ним. Нас и так слишком долго продержали вдали от них. Если правительство не согласно сотрудничать с ними — прекрасно, мы сделаем это сами, без правительства.

— А мы выживем? Снаружи-то? — хриплым от волнения голосом спросил Эд.

— Да.

За ними кто-то забибикал — радостно, возбужденно, а не сердито. Эд прибавил газу.

— Это исход, прям как в книжке. Смотри, сколько народу сзади едет. Кто ж там остался?

— Много кто остался, — ответила Барбара. — Все начальство, к примеру.

И она беззвучно рассмеялась.

— С них станется новую войну начать… В общем, они найдут, чем без нас заняться, не волнуйся.

1955

Вторая модель
(Second Variety)

1

Русский солдат с винтовкой наперевес быстро поднимался по изрытому воронками склону холма. Он нервно озирался, часто облизывал пересохшие губы. Время от времени он поднимал руку в перчатке, расстегивал ворот шинели и вытирал пот с шеи.

Эрик повернулся к капралу.

— Хотите попробовать? А может быть, лучше я? — Он отрегулировал прицел так, что лицо солдата заполнило все поле обзора. Оно было угрюмым, заросшим и изборождено морщинами.

— Подожди-ка, не стреляй! — капрал поднял руку. — Думаю, в этом пока нет нужды.

Солдат прибавил шагу, расшвыривая ногами золу и груды мусора. Он поднялся на вершину холма и остановился, тяжело дыша и озираясь. Небо было покрыто мрачными тучами, ниже туч по воздуху носился серый пепел. Голые стволы деревьев то там, то тут возвышались над ровной и голой землей, лишь местами устланной битым камнем. Чуть поодаль развалины домов, похожие на истлевшие черепа, глядели пустыми глазницами окон.

По всему было видно, что русскому не по себе. Он определенно чуял что-то неладное.

Солдат начал спускаться с вершины холма. Он был уже в нескольких десятках метров от бункера. Эрик засуетился, вертя в руке пистолет и нервно поглядывая на капрала Леона.

— Не беспокойся попусту, — буркнул тот, осуждающе посмотрев на молодого солдата. — Сюда он не доберется. Сейчас им займутся.

— Почему вы так уверены, капрал? Он забрался чертовски далеко от своих окопов.

— Успокойся. Сейчас ему будет крышка. Они ошиваются где-то поблизости и вот-вот примутся за него.

Спускаясь по холму, солдат заспешил. Его сапоги стали вязнуть в грудах серого пепла. На мгновение он остановился и поднес к глазам бинокль.

— Он смотрит прямо на нас! — воскликнул Эрик.

Русский двинулся дальше. Были видны его глаза — два голубых камешка. Рот его был слегка приоткрыт, на подбородке темнела многодневная щетина. На впалой щеке виднелся квадратик пластыря, из-под которого по краям пробивалось что-то синее.

«Лишай», — отметил про себя капрал.

Шинель солдата была грязной и рваной. Одной перчатки не было. Когда солдат бежал, счетчик радиации на ремне раскачивался и колотил его по ногам.

Леон прикоснулся к руке Эрика.

— Ну вот, один уже показался.

На поверхности земли возникло что-то небольшое, отбрасывающее металлический отблеск в тусклом полуденном свете — шар из металла. Он быстро поднимался по склону к бежавшему солдату. Его когти были выпущены, два острых лезвия бешено вращались в противоположные стороны. Солдат услышал их шум, мгновенно обернулся и выстрелил. Шар разлетелся на мелкие кусочки. Но тут же появился другой и последовал за первым. Солдат снова выстрелил.

Третий шар, свистя и щелкая, вцепился в ногу русского. Тот остановился и нагнулся. Четвертый шар прыгнул ему на плечи и вращающиеся лезвия исчезли в горле неприятеля.

— Да-а, от них и впрямь невозможно уйти! — облегченно вздохнул Эрик. — Боже! От этих чертовых штуковин оторопь берет! Я иногда думаю, что без них нам было бы лучше.

— Если бы не мы изобрели их, это сделали бы русские! — Леон нервно закурил сигарету. — Интересно, с чего это он полез к нам в расположение? Да к тому же в одиночку? Я не заметил, чтобы кто-нибудь его прикрывал.

Из хода сообщения, ведущего в бункер, выскользнул лейтенант Скотт.

— Что случилось? Что-то появилось на экране?

— Русский!

— Всего один?

Эрик повернул к офицеру экран, и Скотт стал внимательно смотреть, как металлические сферы ползают по распростертому телу. Лязгая и жужжа, они распиливали мертвеца на мелкие кусочки, чтобы потом растащить их в разные стороны.

— О боже! Какое множество «когтей»! — пробормотал офицер.

— Они налетели на него, как мухи на дохлятину, сэр. Похоже, они здорово соскучились без работы.

Скотт с отвращением отодвинулся от экрана.

— Мухи… Интересно, зачем он сюда шел? Они же отлично знают, что у нас здесь полным-полно «когтей»!

К небольшим шарам присоединился робот покрупнее. Он руководил действиями крошек при помощи глаз, расположенных на конце торчащей из него тупорылой трубы. От русского уже почти ничего не осталось. Сонм «когтей» тащил то, что недавно было человеческим телом, к подножию холма.

— Сэр, — произнес Леон, — если все в порядке, то надо бы вылезти наружу и взглянуть на останки.

— Зачем?

— Может быть, он шел к нам с каким-нибудь гостинцем.

Лейтенант на мгновенье задумался.

— Ладно, — сказал он наконец, пожав плечами. — Только будьте осторожны, капрал.

— У меня есть браслет. — Леон погладил металлический обруч, охватывающий запястье.

2

Капрал взял винтовку и, низко пригнувшись, осторожно поднялся к выходу из бункера, пробираясь между бетонными балками и стальными переборками. Воздух наверху был холодным. Капрал, шагая по мягкому пеплу, пересек участок земли, отделявший останки солдата от бункера. В лицо дул ветер, забрасывая его крохотными серыми частичками. Он отвел глаза и поспешил вперед.

«Когти» отступили, когда он подошел к ним. Некоторые неподвижно застыли. Он дотронулся до своего браслета. Сколько отдал бы русский за это сокровище! Слабая радиация, исходившая от этого устройства, нейтрализовывала «когти», лишая их возможности активно действовать. Даже большой робот с глазами на черенке с уважением отступил, когда Леон приблизился к нему.

Капрал склонился над останками русского. Рука в перчатке что-то крепко сжимала. Леон разжал мертвые пальцы. Запечатанный контейнер из алюминия. До сих пор еще блестящий.

Он сунул его в карман и пошел назад, в бункер. За спиной у него ожили «когти» и снова занялись своим делом. Процессия возобновилась, металлические шары двинулись со своей ношей по серому пеплу. Слышно было, как их гусеницы скребут по земле. Капрала бросило в дрожь.

Скотт пристально взглянул на блестящую металлическую трубку, которую подал ему капрал.

— Это было у него?

— В его руке, сэр. Может быть, вам следовало бы открыть его, сэр?

Лейтенант отвинтил крышку и вытряхнул содержимое себе на ладонь. Небольшой кусочек шелковистой бумаги, аккуратно сложенный. Он подсел к свету и развернул его.

— О чем там пишут, сэр? — нетерпеливо поинтересовался Эрик.

Лейтенант хотел было что-то ответить, но тут из туннеля вышли несколько офицеров во главе с майором Хендриксом.

— Сэр! — обратился лейтенант к начальнику. — Это было у убитого русского.

Хендрикс взял листочек и внимательно его прочел.

— Где вы это взяли?

— Солдат-одиночка, сэр. Только что.

— Где он? — резко спросил Хендрикс.

— Я уже докладывал, сэр. Мы ничего не могли сделать — «когти» порешили его слишком быстро.

Майор Хендрикс недовольно буркнул что-то и повернулся к своим спутникам.

— Вот. Я полагаю, что именно этого мы ждали. На этот раз они определенно будут сговорчивее.

— Значит, они все же решили начать переговоры? — спросил Скотт. — И что мы будем делать?

— Не нам это решать. — Хендрикс сел. — Где офицер связи? Мне срочно нужна Лунная База.

Пока Леон размышлял, офицер, ведавший связью, осторожно вывел наружу антенну и стал водить ею. прощупывая небо над бункером, чтобы удостовериться, что нет никаких признаков вражеских кораблей-наблюдателей.

— Сэр, — Скотт обратился к майору, — вам не показалось странным, что «когти» стали собираться в большие группы? Вот уже год, как мы используем это эффективное оружие, но такого до сих пор еще не наблюдалось.

— Может быть, они уже полностью опустошили вражеские траншеи и скоро примутся за нас, а? — майор невесело осклабился.

— Один робот, из тех, что с черенком, забрался на прошлой неделе к русским в бункер, — заметил капитан Веймар. — и порешил добрый взвод солдат, пока им удалось с ним разделаться.

— Откуда ты это знаешь? — повернулся к нему Хендрикс.

— Мне сказал об этом…

— Лунная База, сэр! — крикнул офицер связи.

На экране появилось изображение дежурного на Луне. Его отутюженная форма разительно отличалась от формы находившихся в бункере. И он был чисто выбрит.

— Лунная База слушает.

— Это командный пункт группы Эл-один. Земля. Соедините меня с генералом Томпсоном.

Лицо дежурного исчезло. Затем на экране возникли жесткие черты лица Томпсона.

— В чем дело, майор?

— Наши «когти» прихватили русского. Он нес послание. Мы не знаем, можно ли верить этому письму. Раньше, как вы знаете, уже бывали такие уловки.

— Что в письме?

— Русские предлагают, чтобы мы послали к ним в окопы офицера высокого ранга.

— Зачем? — нетерпеливо перебил майора генерал.

— Для участия в переговорах, сэр, — невозмутимо продолжал Хендрикс. — О предмете переговоров они ничего не пишут. Они говорят, что дело… — майор сверился с листком, — не терпит отлагательств. И в связи с этим они настоятельно просят нас начать переговоры.

— Ну-ка. ну-ка, дайте посмотреть.

Хендрикс поднес листок бумаги почти вплотную к экрану, чтобы генерал мог сам прочесть послание.

— Так что же нам предпринять, сэр? — спросил через мгновение Хендрикс.

— Пошлите какого-нибудь офицера.

— Вы уверены, что это не западня?

— Все может быть. Но расположение их командного пункта указано правильно. Мне кажется, что стоит попробовать. Вреда от этого не будет.

— Я пошлю офицера и о результатах немедленно доложу вам. как только он вернется.

— Хорошо, майор, — удовлетворенно кивнул Томпсон и отключил связь.

Экран погас. Высоко вверху антенна, тихо жужжа, начала медленно опускаться.

Хендрикс задумчиво свернул листок.

— Я пойду, — вызвался капитан Веймар.

— Они хотят, чтобы пошел кто-нибудь из старших офицеров, наделенных полномочиями принимать решения. — Хендрикс потер челюсть. — Вы, капитан, вполне подходите… но, понимаете… я не был снаружи вот уже несколько месяцев. Может быть, мне стоит немного подышать свежим воздухом?

— А это не слишком рискованно?

Хендрикс, не отвечая, прильнул к стереотрубе. Останков вражеского солдата уже не было. В поле зрения оставался всего лишь один «коготь», да и тот уже сворачивался и зарывался в пепел. Словно какой-то ужасный железный краб…

— Это единственное, что меня беспокоит, — наконец сказал Хендрикс, трогая браслет на запястье. — Я знаю, что, пока на мне эта штуковина, я в полной безопасности. Но вы не можете себе представить, как я боюсь потерять этот браслет. Что-то есть в этих механизмах такое, чего я боюсь до глубины души. Я ненавижу их, понимаете, по-настоящему ненавижу, хоть они и помогают нам против русских. О, как бы я хотел, чтобы мы никогда не изобретали их. От этих штуковин можно ожидать чего угодно… Что-то наши конструкторы недодумали. Неумолимые, безжалостные механизмы…

— Если бы мы их не изобрели, они непременно появились бы у русских! — покачал головой Веймар.

Хендрикс отошел от стереотрубы и сел на стул.

— В любом случае, похоже, что войну мы выиграем. И я полагаю, что это хорошо. — Мельком глянув на часы, он добавил: — Мне лучше отправиться прямо сейчас, если я хочу вернуться засветло.

3

Майор глубоко вздохнул и ступил на серую неровную почву. Через минуту он закурил сигарету и некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам. Все вокруг было мертво, ничего не шевелилось. На многие мили во все стороны были лишь бесконечные опаленные руины зданий да несколько деревьев без листьев и без ветвей, одни голые стволы. Над головой висели вечные серые тучи, закрывая землю от солнца.

Майор Хендрикс решительно двинулся вперед. Справа от него метнулось что-то круглое, металлическое: «коготь» гнался за чем-то, чем можно было поживиться. Возможно, за каким-нибудь мелким животным, скорее всего крысой. Да, они охотились и на крыс тоже. Для них это было чем-то вроде побочного промысла.

Он поднялся на вершину невысокого холма и поднес к глазам бинокль. В нескольких милях впереди лежали неприятельские окопы. Где-то здесь же находился их передовой командный пункт. Парламентер направлялся именно оттуда.

Мимо прошел приземистый робот, беспорядочно размахивая «руками», как бы приглашая идти за собой. Хендрикс внимательно наблюдал за ним, пока тот не исчез среди обломков. Механизмы такого типа ему еще видеть не доводилось. Было похоже на то, что новых типов роботов становилось все больше и больше, причем таких, каких он не видел прежде. А это еще раз подтверждало слухи, что с конвейеров подземных заводов сходили роботы новых типоразмеров и модификаций все в больших и больших количествах.

Хендрикс выбросил сигарету и двинулся дальше. Использование в войне искусственных солдат вызывало у него все больший интерес. С чего все это началось? С насущной необходимости. В начале войны русские добились выдающихся успехов, используя обычные средства вооружения. Большая часть Северной Америки была попросту стерта с лица земли. Однако вскоре, конечно же, наступило возмездие. Еще до того, как началась эта война, в небе было полно кружащихся дисков-бомбардировщиков. Они были запущены за много лет до начала войны, и уже через несколько часов после начала военных действий с них на русскую территорию посыпались бомбы.

Однако это не помогло Вашингтону. В первый же год войны американское правительство переправилось на Луну. Ему попросту не оставалось ничего другого. Европа была превращена в гигантскую груду золы, где могли расти только мутантные черные растения, питательные вещества они добывали из пепла и костей. Не лучше пришлось и Северной Америке. Здесь тоже не могло расти и жить ничего из прежде известного. Всего несколько миллионов жителей влачили жалкое существование в Канаде да кое-где в Южной Америке. Но на втором году войны с неба начали сыпаться русские парашютисты. Сначала их было совсем немного, потом все больше и больше. У них было — впервые в истории — по-настоящему эффективное антирадиационное обмундирование и снаряжение. То, что осталось от американской промышленности, было в спешном порядке эвакуировано на Луну вместе с правительством.

Все, кроме войск. Оставшиеся войска держали оборону там. где только можно было. Несколько тысяч в одном месте, в другом — всего один взвод, мужественно удерживали стратегически важные пункты. Никто толком не знал расположения этих опорных точек, одно было известно доподлинно: отчаянные защитники свободы и справедливости цеплялись за любое укрытие, передвигались по ночам, укрывались среди развалин, в канализационных коллекторах и в подвалах, кишащих крысами и змеями. Похоже было, что русские вот-вот одержат окончательную победу.

За исключением горстки ракет, ежедневно выпускаемых с Луны, против них уже не было никакого эффективного оружия. Захватчики уже контролировали почти всю территорию США. Они без опаски передвигались где угодно и когда угодно, поскольку военные действия фактически прекратились. Ничто не могло противостоять победителю.

4

И тогда появились «когти». Всего за одну ночь они повернули весь ход войны.

Поначалу эти механизмы были неуклюжими. Они были настолько медлительны, что русские сшибали их. едва только они выползали из своих подземных туннелей. Но затем появились более быстрые и ловкие модели. Выпускали их заводы, расположенные на Земле, вернее, глубоко под землей, гораздо глубже русских окопов, заводы, которые некогда делали атомные боеголовки и были теперь почти позабыты.

«Когти» становились со временем все быстрее и все крупнее в размерах. Появились новые типы с зачаточными органами чувств, иные могли даже летать. Было несколько типов прыгающих роботов. Лучшие конструкторы на Луне не покладая рук разрабатывали все новые и новые модели, делая их все сложнее, совершенствуя их поведение. И роботы стали для русских сущим кошмаром. Некоторые «когти» помельче научились даже искусно прятаться в пепел, залегая в засады.

И вскоре «когти» стали проскальзывать в неприятельские окопы, бункеры, стоило только русским поднять крышку люка и выглянуть наружу. Один «коготь» внутри бункера — убийственная сфера из металла и лезвий, — этого было вполне достаточно. Куда пробирался один, туда за ним тотчас следовали другие.

Когда изобретают оружие такого рода, война уже не может продолжаться.

Похоже, она уже кончалась.

Может быть, он и идет, чтобы услышать это известие. Может быть, русские решили выбросить полотенце на канаты. Плохо, что для этого им потребовалось столько времени. Шесть лет!!! Слишком долго для войны такого рода. Автоматические диски возмездия, вращающиеся повсюду над Европой и Азией, сотни тысяч дисков. Кристаллы, зараженные бактериями. Управляемые ракеты русских, с воем обрушивающиеся на города Америки. Бомбы… И вот теперь— «когти»!

«Когти» были совсем не похожи на другие виды оружия. Они были… живыми с любой точки зрения, независимо от того, хотело правительство признавать это или нет. Они не были машинами. Они были существами, вращающимися. ползающими, вылезающими из руин. Они стряхивали с себя пепел и стрелой неслись к человеку, взбирались на него, стараясь дотянуться до горла. Именно для этого они и были сконструированы. Это была их работа.

И они справлялись отлично! Особенно позже, когда стали появляться новые конструкции и модификации. Теперь они уже сами себя ремонтировали. С этого момента они стали существовать сами по себе. Изотопные браслеты защищали от них американские войска, по стоило человеку потерять браслет, как он тут же становился легкой добычей этих злобных тварей, независимо от того, в какую форму он был одет. А глубоко под землей автоматические заводы штамповали все новых существ. Люди старались держаться подальше от этого производства — это становилось слишком рискованным. Производство было предоставлено самому себе и, казалось, прекрасно функционировало. Новые модификации были более быстрыми, более сложными и более эффективными в бою. Да. именно более эффективными!

Благодаря им великий американский народ и выигрывал войну.

Хендрикс закурил вторую сигарету. Пейзаж действовал ему на нервы. Ничего, кроме пепла и развалин. Ему казалось, что он остался совершенно один на всей планете. Справа от него высились руины города — несколько чудом уцелевших стен и горы обломков. Он швырнул потухшую спичку и прибавил шагу. Вдруг Хендрикс остановился, вскинул винтовку и напрягся. Какое-то мгновение это напоминало…

Из-под остова разрушенного дома что-то выползло. Какая-то фигура направлялась к нему — нерешительно, короткими шагами…

Хендрикс прицелился.

— Стой!

Мальчик остановился. Хендрикс опустил винтовку. Малыш стоял молча и внимательно рассматривал взрослого. Он был маленький, ему было от силы лет восемь. Правда, сейчас возраст очень трудно определить. Большинство детей, которые остались в живых, остановились в своем росте. На мальчике был полинялый синий свитер, запачканный грязью, и короткие штанишки. У него были длинные спутанные волосы. Каштановые волосы. Они свисали ему на лицо, закрывали уши. В руках он что-то держал.

— Что это у тебя? — резко спросил Хендрикс.

Мальчик протянул руки. Это была игрушка — маленький плюшевый медвежонок. Мальчик смотрел прямо на взрослого, и выражение его больших глаз заставило сердце майора сжаться.

— Мне не нужна твоя игрушка, сынок. Оставь ее себе.

Мальчик снова крепко обнял свою драгоценность.

— Где ты живешь? — поинтересовался Хендрикс.

— Там.

— В развалинах?

— Да.

— Под землей?

— Да.

— Сколько вас там?

— Сколько нас… сколько?

— Я спрашиваю, сколько вас там живет? У вас там большой поселок?

Мальчик ничего не ответил. Хендрикс нахмурился.

— Но ты же здесь не один, сам по себе? Не так ли?

Мальчик кивнул.

— Чем же вы живете?

— Там есть еда.

— Какая еда?

— Всякая.

Хендрикс внимательно посмотрел на малыша.

— Сколько тебе лет, сынок?

— Тринадцать.

Это было невозможно. Хотя… кто знает? Мальчик был худым, да и в росте несколько поиздержался. И, вероятнее всего, он был стерилен из-за длительного воздействия радиации. Неудивительно, что он такой маленький. Его руки и ноги походили на палки для чистки труб — шишковатые и худые. Хендрикс тронул руку мальчика. Кожа была сухой и шершавой — вероятно, тоже результат радиации. Он нагнулся и посмотрел ребенку в лицо. На него смотрели пустые и темные глаза.

— Ты слепой? — с содроганием спросил Хендрикс.

— Нет. Кое-что я вижу.

— Но как тебе удается избегать «когтей»?

— Когтей?

— Ну, этих круглых металлических штуковин, которые повсюду бегают и зарываются в землю.

— Не понимаю.

Возможно, поблизости «когтей» вообще не было. Довольно большие пространства были свободны от них. Механизмы большей частью собирались вокруг бункеров, поближе к людям. Эти роботы были спроектированы так, чтобы чувствовать тепло — тепло живых существ.

— Тебе повезло, приятель, — сказал Хендрикс, выпрямившись. — А куда же ты идешь?

— Можно мне пойти с вами, сэр?

— Со мной? — Хендрикс сложил на груди руки. — Но мне предстоит очень долгий путь. Много миль. И мне нужно спешить. — Он взглянул на часы. — Я должен добраться засветло.

— Мне бы очень хотелось пойти с вами, сэр.

Хендрикс порылся в своем ранце.

— Не стоит тебе идти со мной, малыш. Вот, возьми… — С этими словами он протянул ребенку пару консервных банок. — Бери их и возвращайся к себе. О’кей?

Мальчик молчал.

— Я буду возвращаться этой же дорогой. Через день, а может быть, через два. Если ты подождешь, когда я буду возвращаться, вот тогда ты сможешь пойти со мной. Ну. договорились?

— Мне хотелось бы пойти с вами теперь.

— Дорога у меня трудная.

— Но я не боюсь ходить пешком.

Хендрикс неловко переступил с ноги на ногу. Двое людей — очень хорошая мишень. И к тому же с мальчишкой придется идти гораздо медленней. Но если он будет возвращаться к себе совершенно другим путем? Что тогда? И если этот мальчик на самом деле совершенно одинок…

— О’кей! Пойдем вместе, малыш.

5

Хендрикс шел широким шагом, но мальчишка не отставал от него. Он по-прежнему прижимал к груди медвежонка.

— Как тебя зовут? — спросил майор немного погодя.

— Дэвид. Дэвид Дерринг.

— Дэвид? Что… что же случилось с твоими матерью и отцом?

— Они умерли.

— Как?

— Во время взрыва.

— Когда это случилось?

— Шесть лет назад.

Хендрикс сбавил шаг.

— И ты все эти шесть лет был один?

— Нет. Я был с другими людьми, но они потом ушли.

— И с тех пор ты один?

— Да.

Хендрикс внимательно посмотрел на мальчика. Он был каким-то странным: говорил очень мало, как-то отрешенно. Но, возможно, такими они и были — дети, которые смогли выжить среди этого ужаса. Тихими. Стоическими. Какой-то странный фатализм владел ими. Для них не было ничего неожиданного. Они могли перенести что угодно. Таких, пожалуй, ничем не удивишь. Обычаи, привычки — все эти определяющие силы обучения исчезли. Остался один только грубый опыт.

— Я иду не слишком быстро для тебя, малыш? — участливо спросил Хендрикс.

— Нет.

— Как это тебе удалось увидеть меня?

— Я ждал.

— Ждал? — Хендрикс был озадачен. — Чего же ты ждал?

— Хотел поймать что-нибудь.

— Что именно?

— Что-нибудь, что можно было бы съесть.

— О!

Хендрикс скривил губы в печальной гримасе. Тринадцатилетний мальчик, основным пропитанием которого были крысы, суслики и протухшие консервы. В какой-нибудь дыре под развалинами города, полного очагов радиации и «когтей», с русскими пикирующими минами над головой…

— Куда мы идем? — вдруг спросил Дэвид.

— В русские окопы.

— К русским? — в голосе мальчика просквозил интерес.

— Да, к нашим врагам. К тем людям, которые начали эту войну и первыми применили радиационные бомбы. Помни: именно они заварили всю эту кашу.

Мальчик кивнул. На его лице опять не было никакого выражения.

— Я — американец. — гордо сказал Хендрикс.

Но мальчик промолчал.

Так они и шли: Хендрикс чуть впереди, мальчик — за ним, прижимая к груди своего плюшевого медвежонка.

Около четырех часов пополудни они сделали привал, чтобы пообедать. Хендрикс развел костер в углублении между бетонными глыбами. Он повыковыривал где можно сухую траву. насобирал кучку сухих веток. Русские окопы были уже недалеко. Вокруг простиралось то, что некогда было дивной долиной — сотни акров фруктовых деревьев и виноградников. Теперь здесь ничего не осталось, кроме нескольких голых пней, гор, которые маячили где-то вдали, на горизонте, да туч пепла, кружащегося на ветру и оседавшего на траву, на развалины домов и то, что когда-то было дорогой.

Хендрикс приготовил кофе и подогрел баранью тушенку.

— Держи! — Он протянул банку и кусок хлеба мальчику.

Дэвид сидел на корточках, его узловатые белые коленки выступали вперед. Он посмотрел на еду и сказал, мотнув головой:

— Нет.

— Нет? Разве тебе не хочется есть?

— Не хочется.

Хендрикс пожал плечами. Возможно, мальчик мутант и привык к особой пище. Впрочем, чепуха: когда он бывал голоден, он находил себе пищу прямо в развалинах! Да, мальчик этот, конечно, странный, но в этом мире многое изменилось… Жизнь стала не такой, как раньше. И никогда не станет прежней. Человечеству рано или поздно придется смириться с этим.

— Ну что ж, как хочешь, — проговорил Хендрикс.

Он сам съел весь хлеб и тушенку, затем выпил кофе. Ел он медленно, размеренно двигая челюстями. Покончив с едой, он встал и затоптал костер.

Дэвид медленно поднялся, следя за ним своими детскими и в то же время старческими глазами.

— Мы идем дальше, малыш, — сказал Хендрикс.

— Хорошо.

Хендрикс снова двинулся в путь, держа винтовку наперевес. Русские должны быть где-то рядом. Майор был внимателен и готов к любой случайности. Конечно, русские ждали ответа на свои предложения, но нельзя было забывать, что они горазды на всякие уловки. Подвох мог поджидать на каждом шагу. Хендрикс внимательно осмотрел окружающую местность. Ничего, кроме развалин и пепелищ; несколько холмов, обугленные деревья. Бетонные стены. Но где-то впереди должен был быть передовой бункер русской линии окопов — передовой командный пункт. Подземный, глубокий, только перископ торчит на поверхности да пара крупнокалиберных стволов. Может, еще и антенна.

— Мы скоро придем? — спросил Дэвид.

— Да. Ты устал?

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

Мальчик не ответил. Он по-прежнему шел чуть позади, внимательно выбирая дорогу среди куч камня и пепла. Его голые ноги и поношенные башмаки посерели от пыли, изможденное лицо было все в царапинах, на них тоже налип серый пепел. Такой же серый налет покрывал потрескавшиеся губы мальчика. На его бледном лице не было, казалось, никаких других красок, кроме серой. «Пожалуй, это типичное лицо нового поколения детей, выросших в погребах, канализационных коллекторах и подземных убежищах», — подумал офицер.

Хендрикс замедлил шаг, поднял бинокль и внимательно осмотрел местность. Может, они здесь, в каком-то укромном месте, поджидают его? Следят точно таким же образом, как его люди наблюдали за русским парламентером? По спине Хендрикса пробежали мурашки. Возможно, они уже изготовили свои винтовки и вот-вот выстрелят; ведь и его люди были готовы к убийству, едва только замечали врага!

Хендрикс отнял бинокль от глаз и вытер пот со лба. Он чувствовал себя преотвратно. Но ведь они должны его ждать! А это в корне меняло ситуацию.

Он снова пошел по пеплу, крепко сжимая винтовку обеими руками. Дэвид шел следом. Хендрикс, поджав губы, внимательно смотрел во все стороны. В любую минуту это могло произойти. Вспышка белого огня, взрыв, аккуратный выстрел снайпера из глубокого бетонного бункера.

Он поднял руку над головой и начал размахивать.

Ничто не шевелилось. Справа от него была длинная гряда холмов, на вершинах торчали мертвые стволы деревьев. Вокруг стволов были видны сухие плети дикого винограда, чуть поодаль — остов беседки. И неизменная черная трава. Хендрикс внимательно осмотрел гряду — прекрасное место для обзора и засады. Он медленно двинулся туда, Дэвид молча последовал за ним. Хендрикс, будь он здесь командиром, обязательно выставил бы наверху часового, чтобы пресечь возможные попытки янки прорваться к командному пункту. Конечно, будь он командиром, здесь для гарантии была бы еще и тьма «когтей».

Он остановился.

— Мы пришли? — спросил Дэвид.

— Почти.

— Почему же мы остановились?

— Я не хотел бы понапрасну рисковать.

Мальчик ничего не ответил.

Хендрикс медленно двинулся дальше. Теперь гребень был уже прямо перед ним. И конечно же, две фигуры были видны оттуда, словно на ладони. Что-то было не так. Будь здесь русские, они бы не упустили такого шанса. Хендрикс снова помахал рукой. Но они ведь должны ждать парламентера с ответом на свое послание? Если только это не западня… Но зачем разводить такой сыр-бор из-за одного человека?

— Держись поближе ко мне. малыш. — Хендрикс повернулся к Дэвиду. — Не отставай!

— Что?

— Иди со мной рядом. Мы, похоже, уже пришли. Сейчас нам ни в коем случае нельзя рисковать.

— Я постараюсь, — сказал Дэвид. Он по-прежнему шел позади майора, все так же сжимая в своих объятиях медвежонка.

— А ну тебя! — махнул в сердцах рукой Хендрикс. — Оставайся где хочешь.

Он вновь поднял бинокль и вдруг напрягся. Кажется, что-то шевельнулось? Он внимательно осмотрел весь гребень еще раз. Нет, все тихо. Мертвая тишина. Никаких признаков жизни — только голые стволы деревьев и серый пепел. Должно быть, крысы. Большие серые крысы, которым как-то удалось спастись от «когтей». Мутанты, строившие свои норы из пепла на слюне. Получалось что-то вроде гипса. В этом не было ничего удивительного— простая приспособляемость, присущая всему живому.

Он снова двинулся вперед.

На вершине холма возникла высокая фигура в развевающемся серо-зеленом плаще. Русский! За ним возник еще один! Оба подняли винтовки и прицелились.

Хендрикс остановился, открыл рот и начал кричать. Солдаты присели на колено, глядя на подножие холма. К ним присоединилась третья фигура. Маленькая… Очевидно, женщина! Она остановилась позади этих двоих.

— Стойте! Стойте, не стреляйте! Я…

Но русские открыли огонь. Позади офицера раздался слабый хлопок, и волны тепла обрушились на него, сбив с ног. Пепел колол лицо, лез в глаза и в нос. Кашляя, Хендрикс приподнялся на локтях. Да. это ловушка, с ним все кончено. Дьявольская азиатская хитрость. Он пришел сюда на убой, как молодой бычок.

Солдаты и женщина пошли вниз с холма, скользя по мягкому пеплу. Хендрикс был оглушен, в голове у него гудело. Он неуклюже поднял винтовку и прицелился. Ему показалось, что она весит сейчас тысячу тонн. Нос и щеки горели, глаза слезились. В воздухе разносился запах гари, смешиваясь с какой-то кислой гнусью.

— Не стреляй! — крикнул один из русских по-английски, но с сильным акцентом.

Все трое подошли к нему и окружили.

— Брось винтовку, янки, — сказал другой и рассмеялся.

Голова Хендрикса кружилась. Все произошло так быстро. Он схвачен. И они убили мальчишку! Он повернул голову и, конечно же, не увидел Дэвида. То, что от него осталось, было разбросано по земле. И в этом не было ничего удивительного — выстрел из атомной винтовки мог разнести на кусочки каменную стену в кирпич толщиной. Трое русских рассматривали его с явным любопытством. Хендрикс сел, утирая кровь под носом и смахивая пепел с мундира. Он долго тряс головой, стараясь побыстрее прийти в себя.

— Зачем вы это сделали? — прошептал он. — Ведь это же ребенок.

— Зачем? — Один из русских грубовато помог ему встать на ноги и, развернув его, крикнул: — Смотри!

Хендрикс зажмурил глаза.

— Смотри, сукин сын! — Русские с яростью подтолкнули его вперед. — Давай побыстрей! Не тяни время, янки!

Хендрикс взглянул на останки ребенка, и горло его сжал спазм.

— Ну. что? Понял теперь, в чем дело? — донесся до него сквозь мглу потрясения злорадный голос врага.

6

Из трупа Дэвида торчали проволочки. Невдалеке валялись несколько металлических шестеренок, какое-то реле. Один из русских перевернул останки ногой, и из нутра посыпались детали, покатились вниз по склону колесики. пружинки, стерженьки. Выпала наполовину обугленная пластмассовая панель. Хендрикс наклонился. Все лицо Дэвида снесло выстрелом. Был ясно виден сложный электронный мозг — проводники, реле, тонкие трубочки и переключатели, тысячи крошечных элементов…

— Робот! — произнес солдат, придерживающий Хендрикса за руку. — Мы внимательно следили за тем, как он преследовал тебя.

— Преследовал меня?

— У них такая тактика. Они идут за человеком прямо в бункер. Теперь ты понимаешь, каким образом они попадают в убежища?

Хендрикс ошеломленно моргал глазами.

— Но…

— Пошли…

Русские повели его к гребню, с трудом преодолевая сугробы пепла. Женщина выбралась наверх первой и стояла, дожидаясь остальных.

— Передовой отряд… — пробормотал Хендрикс. — Я пришел для переговоров с вашими лидерами…

— Нет больше передового отряда. Они уничтожили его. Сейчас мы все выясним. — Они наконец вскарабкались на вершину. — Мы трое — все, что от него осталось. Остальные погибли в бункере.

— Сюда. Сюда, вниз. — Женщина открыла крышку люка, серую крышку, присыпанную землей. — Забирайся, янки.

Хендрикс начал спускаться, русские — за ним. Женщина спускалась последней, очевидно. именно она следила за люком бункера.

— Хорошо, что мы увидели тебя, янки, — проворчал один из солдат. — Этот роб крепко прицепился к тебе.

— Дай мне сигарету, — попросила Хендрикса женщина. — Я давным-давно не курила американских сигарет.

— Возьми, — Хендрикс протянул ей пачку.

Она взяла одну и протянула пачку своим товарищам.

В углу небольшого помещения то вспыхивала, то пригасала лампа. Низкий потолок был усилен металлическими балками. Все четверо сидели вокруг маленького деревянного столика. На одном его краю стопкой стояли грязные миски. Драный полог отделял вторую комнату. Хендрикс увидел угол койки, несколько одеял, одежду на крюке и несколько пар сапог.

— Мы были здесь, — сказал солдат, сидевший рядом с ним. Он снял каску и откинул назад черные волосы. — Позвольте представиться. Меня зовут Руди Максер. Поляк. Призван на службу в Объединенную Армию два года назад.

Хендрикс заколебался на мгновение, но все же протянул руку.

— Майор Джозеф Хендрикс.

— Клаус Эпштейн, — второй солдат протянул руку. Это был невысокий смуглый человек, уже начинающий лысеть. — Австриец. Призван бог знает когда, сам не помню. Нас здесь было трое — Руди, я и Тассо, — он указал на женщину. — Вот поэтому-то нам и удалось спастись. Все остальные так и остались в бункере.

— Но как же… как же они забрались в бункер?

Эпштейн прикурил сигарету.

— Сначала забрался всего один. Мальчишка, вроде того, что был с тобой. Затем он впустил в бункер остальных.

Хендрикс насторожился.

— Такой? Их что, больше одной разновидности?

Австриец невесело рассмеялся.

— О, разновидностей вполне хватает, чтобы гробить нас. Модель номер три — маленький мальчик с медвежонком. Мальчика зовут Дэвид. Пожалуй, до недавнего времени эта модель была наиболее эффективна.

— А есть и другие модели?

Эпштейн засунул руку в карман шинели и вытащил пачку фотографий.

— Вот. смотри сам.

Хендрикс медленно взял пачку в руки.

— Теперь понимаешь, почему мы решились на переговоры? — проворчал Руди Максер. — Мы обнаружили это неделю назад. Обнаружили, что ваши «когти» начали самостоятельно разрабатывать смертоносных роботов. Новых роботов, послушных только им. И более эффективных. Вы можете спросить — где? Так я отвечу. Там, на ваших подземных заводах! Вы позволили им штамповать самих себя, самих себя ремонтировать. Делали их все более сложными — и вот вам результат! В том, что так получилось, виноваты вы сами.

Хендрикс просмотрел фотографии. Ясно, что их делали в спешке: они были нерезкими, экспозиция тоже подгуляла. На первых был… Дэвид. Дэвид, бредущий один по дороге. Дэвид и еще один… Дэвид. А вот сразу три Дэвида… и все абсолютно одинаковые. И у каждого лохматый плюшевый медвежонок.

— Посмотрите на другие, — сказала Тассо.

На остальных фотографиях, сделанных с большого расстояния, был раненый солдат с перевязанной рукой, сидящий на обочине дороги. Одноногий, с грубым костылем на колене… На других снимках были уже два солдата, совершенно одинаковые…

— Это Первая модель, мы ее назвали «Раненый солдат», — Эпштейн протянул руку и взял фотографию. — Видите ли, «когти» были сконструированы для охоты на людей. Каждая следующая модификация была лучше предыдущих. Они забирались на нашу территорию все глубже, минуя всевозможные заслоны. Но пока это были просто машины — металлические шары с когтями, клешнями и всевозможными датчиками, их можно было распознать с первого же взгляда. Стоило только увидеть, и…

— Но вот появилась Первая модель. Она уничтожила кучу солдат на нашем северном фланге, — вмешался Руди. — Прошло чертовски много времени, прежде чем нам удалось распознать врага. Но было уже слишком поздно. Раненые солдаты шли к нам, стучались в люки и просили впустить. Естественно, их пускали. И как только они оказывались внутри, все и начиналось. Мы же продолжали выслеживать машины…

— Поначалу думали, что это один-единственный тип, — сказал Эпштейн. — Никто и не подозревал, что существуют другие модели. Когда к вам был послан парламентер, нам была ведома только модель номер один — Раненый солдат. Мы думали, что это все…

— Ваши окопы пали перед…

— Дэвидом с медвежонком. Третьей моделью. Этот тип по эффективности превосходил первый, — горько усмехнулся Клаус. — Солдаты ведь всегда жалеют детей, пускают к себе в бункер, хотят накормить их и тут обнаруживают, насколько круты бывают эти маленькие Дэвиды со своими плюшевыми мишками.

— Нам троим просто повезло, — сказал Руди. — Мы с Клаусом были… в гостях у Тассо, когда это случилось. Это ее бункер. — Он провел рукой вокруг. — Мы закончили свое дело и подымались по лестнице, чтобы отправиться назад. С гребня мы увидели… Они были там, вокруг бункера, их было полным-полно. Борьба еще продолжалась. Но Дэвиды со своими медвежатами одерживали верх. Тогда-то Клаус и сфотографировал их.

Эпштейн кивнул, взял фотографии и снова сунул их в карман шинели.

7

— И такое же творится во всех ваших окопах? — спросил Хендрикс.

— Да.

— А как насчет нас? — Он машинально прикоснулся к браслету у себя на руке. — Могут ли «когти», или как их там, нападать…

— Ваши радиационные браслеты их не остановят. Они наверняка не будут обращать на них никакого внимания. Этим моделям все равно кого рвать на части, нас или вас. Для них все люди одинаковы. Они делают то, для чего они спроектированы. Они просто выполняют первоначальный замысел — найти жизнь, где бы она ни находилась, и уничтожить ее.

— Они идут на тепло. — заметил Клаус. — Разумеется, тех, которых вы сами проектировали, еще можно было удержать радиационными браслетами. Теперь же они обошли эти ограничения. Может быть, эти новые модели имеют свинцовую оболочку…

— Вы говорили о разных моделях, — перебил его Хендрикс. — Есть типа Дэвида с медвежонком. Есть Раненый солдат. Что еще?

— Вот этого-то мы и не знаем! — Эпштейн показал рукой на стену.

На ней висели две металлические таблички с рваными краями. Хендрикс встал и внимательно осмотрел их. Они были покорежены вмятинами.

— Та, что слева, — из Раненого солдата. Мы заполучили одного из них. Он шел, направляясь к нашему старому бункеру. Мы пристрелили его с гребня холма точно так же, как и вашего Дэвида.

На табличке было отштамповано «1-М». Хендрикс притронулся к другой табличке и спросил:

— А эта из робота типа Дэвида?

— Угадали.

На табличке было выбито «3-М».

Клаус мельком посмотрел на них поверх широкого плеча майора.

— Теперь вам ясно, что существует еще одна модель— «2-М»?! Возможно, от нее отказались. Возможно, она не получилась. Но она должна быть! Должна быть Вторая модель!!! Ведь существуют же Первая и Третья!

— Вам повезло, майор. — сказал Руди. — Дэвид вас не тронул. Наверное, он надеялся, что в конце концов вы приведете его в какой-нибудь бункер.

— Сперва забирается всего один — и все кончено, — заметил Эпштейн. — Они двигаются ужасно быстро. Залезет один, а через минуту их уже десяток. Они совершенно беспощадны. Но нельзя забывать, что это всего-навсего машины и сконструированы они для единственной цели… — Он вытер пот с верхней губы. — О, мы видели, как это у них получается.

Наступило молчание.

— Угости-ка меня еще сигареткой, янки, — сказала Тассо. — Хороши! Я уже почти позабыла, как они у вас хороши.

Наступила ночь. Небо было черным. Через клубы пепла не просвечивала ни одна звезда. Эпштейн осторожно приподнял крышку люка, чтобы Хендрикс смог выглянуть наружу. Руди ткнул пальцем в кромешную мглу.

— Бункеры, где мы отсиживались, находятся в той стороне. Не более чем в километре отсюда. Когда все это произошло, нас там не было по чистой случайности. Нас спасла наша же слабость, иными словами, наша похоть!

— Все остальные наверняка погибли, — тихо произнесла Тассо. — Все произошло так быстро.

— Да… — протянул Эпштейн. — Сегодня утром наше командование приняло решение и известило нас об этом. Мы выслали парламентера, ну а дальше вы знаете.

— Это был Алекс Радзиевский, — покачал головой Руди. — Мы очень хорошо знали его. Можно сказать, что он был нашим другом. Когда он отправился к вам, было шесть часов утра. Кстати, он был очень смелым парнем… Он знал, на что идет, и все-таки вызвался участвовать в этой затее. Около полудня мы с Клаусом получили увольнительные на час. Мы выползли и направились к… Никто не следил за нами, и мы спокойно пришли сюда. Когда-то здесь был городишко — несколько домов, улица. Этот подвал был частью большой фермы. Мы знали, что Тассо должна быть здесь. Мы и раньше приходили сюда, мы и наши друзья из бункера. Сегодня была наша очередь.

— Вот так мы и спаслись, — подхватил Эпштейн. — Случайность. Вместо нас запросто могли быть двое других. Мы… мы кончили свое дело, выбрались на поверхность и двинулись назад вдоль гребня. Вот тогда-то мы и увидели их… Дэвидов. Мы сразу поняли, в чем дело. Мы уже видели снимки Первой модели — Раненого солдата. Бели бы мы сделали еще хотя бы один шаг, они бы нас непременно заметили. Но прежде нам пришлось разнести на куски двух Дэвидов… Что? Да, прежде, чем мы вернулись назад. Вы не можете себе представить, майор, сколько их было. Сотни… тысячи. Они были повсюду. Словно муравьи. Мы сфотографировали их и нырнули сюда, туго завинтив за собою крышку люка. Слава богу, мы двигаемся значительно быстрее, чем они. Зато они не знают усталости, в отличие от живых существ. Эти двое наткнулись на нас, спеша на свой кровавый пир, и мы взорвали их.

Хендрикс облокотился о край крышки, вглядываясь в кромешную тьму.

— Разве не опасно так долго держать люк открытым?

— Надо быть очень осторожным. Но если мы не будем открывать люк, то как же вы сможете воспользоваться своим передатчиком?

Хендрикс медленно поднял пристегнутый к поясу радиопередатчик и прижал его к уху. Металл был холодным и влажным. Он подул в микрофон и вытащил антенну. В ушах слабо зажужжало.

— Так, пожалуй, правильно.

Но он все еще колебался.

— Мы сразу же затащим вас вовнутрь, если только что-нибудь случится, — успокоил его Эпштейн.

— Спасибо. — Хендрикс немного подождал, держа антенну на плече. — Интересно, не правда ли?

— Что?

— Все это. Эти новые разновидности «когтей». Мы теперь полностью в их власти, не так ли? Теперь они, наверное, пробрались и в наши окопы. Это заставляет меня думать, а не являемся ли мы свидетелями эволюции нового вида существ. Расы, которая, возможно, придет на смену человеку.

— После человека уже ничего не будет, — буркнул Руди.

— А почему бы и нет? Может, именно это и происходит сейчас у нас на глазах. Мы сейчас видим конец рода человеческого и присутствуем, нравится нам это или нет, при рождении нового общества.

— Разве их можно считать расой? Это просто механические убийцы. Вы сотворили их с одной-единственной целью — убивать людей! Это все, на что они способны. Они просто специализированные машины.

— Так это кажется сейчас. А что будет потом, когда закончится война? Может быть, если не останется людей, которых нужно уничтожать, начнут проявляться их настоящие, пока еще скрытые способности.

— Вы говорите о них так, как будто они живые!

— А разве это не так?

— Они — ма-ши-ны! — по слогам произнес Руди. — Да, внешне они неотличимы от людей, но от этого не перестают быть машинами!

— Попробуйте еще раз наладить связь, майор, — вмешался в разговор Эпштейн. — Мы ведь не можем торчать здесь вечно.

Крепко сжимая передатчик, Хендрикс произнес код командного бункера и стал внимательно слушать эфир. Никакого ответа. Папина. Он внимательно проверил настройку — все нормально.

— Скотт? — позвал Хендрикс в микрофон. — Вы меня слышите?

Тишина. Майор выдвинул антенну на всю длину и снова попробовал установить связь, но тщетно: из динамика доносился лишь треск атмосферных помех.

— Ничего не получается. Возможно, они слышат меня, но не хотят отвечать.

— Скажите им, что вы связываетесь с ними по крайней необходимости!

— Они подумают, что меня принудили, что я действую по вашему указанию!

Он еще раз попробовал, коротко пересказав все, что только что узнал. Однако связи по-прежнему не было.

— Очевидно, где-то опять взорвали атомную бомбу, — заметил Эпштейн. — Тогда понятно, почему нет связи.

Хендрикс пожал плечами и свернул передатчик.

— От всего этого никакого толку. Они не отвечают. Ионизация? Может быть. Или же они слышат меня, но по какой-то причине не хотят отвечать. По правде говоря, я бы и сам так поступил, если бы меня вызвали на связь из ваших окопов. У моих товарищей, там, на нашей стороне, нет никаких оснований верить в то, что я им сообщаю. Возможно, они слышат все, что я им говорю…

— Или уже слишком поздно!

Хендрикс нехотя кивнул головой.

— Давайте лучше закроемся. — нервно сказал Руди. — Зачем рисковать понапрасну…

8

Они медленно спустились в бункер. Эпштейн тщательно завинтил винты, которыми герметизировалась крышка. Вошли в кухню, воздух здесь был тяжелый, спертый.

— Неужели они смогли сработать так быстро? — с сомнением произнес Хендрикс. — Я вышел из бункера в полдень. Это было… десять часов назад. Разве они могут двигаться так быстро?

— Думаю, это для них не проблема. Стоит одному попасть в бункер, и начинается сплошное безумие. Вы знаете, что могут сделать маленькие «когти». Даже один может сотворить сущую бойню…

— Минутку! — воскликнул Хендрикс и нетерпеливо отошел в сторону, встав спиной к остальным.

— В чем дело? — спросил Руди.

— Лунная База! Боже, если они добрались и туда…

— Что Лунная База?

Хендрикс обернулся.

— Нет, это невозможно… абсолютно невозможно. Они никак не смогли бы проникнуть на Лунную Базу. Каким образом можно туда пробраться? Нет… невозможно!

— Что такое Лунная База? До нас доходили кое-какие слухи, но ничего определенного мы узнать так и не смогли. Вы, кажется, чем-то озабочены, майор? — подозрительно спросил Эпштейн.

— Мы получаем все свое снаряжение с Луны. Там же, под лунной поверхностью, находятся наше правительство, весь наш народ и промышленность. Только благодаря этому мы все еще держимся. Если же они найдут какой-нибудь способ перебраться с Земли на Луну…

— Ну-ну, не паникуйте, майор. Конечно, «коготь» может натворить там дел, но не забывайте, что там он будет один. Это не Земля, где они кишмя кишат. Убьет он пару тысяч ваших, а потом вы его спокойненько прихлопнете.

— О боже! Как вы не понимаете! Если бы только «коготь»! А что, если туда попала какая-нибудь из этих новых моделей, Дэвид или Раненый солдат? Даю голову на отсечение, что они перво-наперво захватят космодром и отправят на Землю сотни кораблей, и в конце концов уничтожат человечество на Луне, — простонал Хендрикс.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Эпштейн. — Как только один проберется туда, он тут же впустит остальных — сотни, тысячи абсолютно одинаковых чудовищ. Вам следует увидеть их во плоти… Они идентичны, как муравьи.

— Хватит! — закричал Хендрикс и принялся вышагивать взад и вперед по тесному бункеру. Все остальные внимательно наблюдали за ним. Вскоре Тассо прошла за занавеску.

— Я собираюсь немного вздремнуть, — послышался оттуда ее голос.

Руди и Клаус сели за стол, продолжая следить за Хендриксом.

— Ну что ж, теперь дело за вами, майор, — сказал Эпштейн после недолгого молчания. — Вы, наверное, лучше представляете себе, что там у вас происходит.

Хендрикс кивнул.

— Да-а, проблема… — Руди допил чай из треснутой глиняной пиалы и снова наполнил ее из ржавого чайника. — Некоторое время мы будем здесь в безопасности… Но оставаться здесь вечно мы не можем — тут нет ни пищи, ни снаряжения.

— Но если мы выйдем наружу…

— А если мы выйдем наружу, они нас сразу же прихлопнут! Или… чуть погодя. По крайней мере, далеко мы уйти не сможем. На каком расстоянии отсюда ваш командный пункт, майор?

— Думаю…

— А что, если они уже там? — Эпштейн нетерпеливо вскочил. — Что тогда?

— Ну, тогда нам придется вернуться назад. Дай бог, чтобы эта прогулка закончилась для нас благополучно, — невесело рассмеялся Руди.

Хендрикс прекратил ходить из угла в угол.

— Как вы думаете, велика ли вероятность, что они уже в американских окопах?

— Трудно сказать. Мне кажется, довольно велика. Нельзя забывать, что они превосходно организованы. Они точно знают, что следует делать. Стоит начать одному, как его примеру следуют остальные. Это напоминает нашествие саранчи: они тоже вынуждены двигаться не останавливаясь и как можно быстрее. Их успех зависит от быстроты и неожиданности. Они успевают ворваться в бункер еще до того, как у кого-то возникает хоть малейшее подозрение.

— Понятно… — пробормотал Хендрикс.

Во второй комнате зашевелилась Тассо.

— Майор?

Хендрикс отодвинул полог.

— Что?

— У тебя осталась еще хоть одна американская сигарета?

Хендрикс вошел в ее комнату и сел на деревянный стул, стоявший напротив кровати. Он тщательно ощупал свои карманы, но ничего не нашел. Виновато разведя руками, он сказал:

— К сожалению, все скурили. Если бы я знал, что такая женщина умирает без американских сигарет…

— Очень плохо, что кончились, — перебила его Тассо.

— Кто вы по национальности? — тут же поинтересовался Хендрикс.

— Француженка.

— Но как вы сюда попали? Пришли вместе с армией?

— К чему это вам?

— Просто из любопытства.

Он внимательно присмотрелся к ней. Она была без шинели, та валялась на койке у нее в ногах. Лет ей было от силы двадцать. Тонкая. Длинные волосы разметались по подушке. Она молча смотрела на него. Глаза ее были темными и большими.

— Что это у вас на уме, майор? — подозрительно спросила она.

— Ничего особенного. Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

Она продолжала внимательно следить за ним. На ней были русские армейские брюки и гимнастерка. Ужасного цвета форма — что-то вроде светло-зеленого. На поясе у нее висел счетчик Гейгера и подсумок для патронов. Медицинский пакет был пристегнут с другой стороны.

— Вы состоите на службе в армии? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему же вы носите эту форму?

Она пожала плечами.

— Мне ее дали. Надо же хоть что-то носить…

— Сколько… сколько вам было лет, когда вы очутились здесь?

— Шестнадцать.

— Такая молодая?

Глаза ее внезапно сузились.

— Что вы хотите этим сказать?

Хендрикс потер подбородок.

— Ванта жизнь была бы совсем иной, если бы не эта чертова война. Подумать только, вы попали сюда в шестнадцать лет! Неужели вы всю жизнь мечтали о таком?

— Но ведь нужно как-то жить!

— Только поймите меня правильно, Тассо. Я не собираюсь читать вам нравоучения.

— Ваша жизнь, майор, тоже была бы совсем иной, если бы не эта война, — пробормотала Тассо. Она нагнулась, развязала один из башмаков и сбросила его на пол. — Майор, вам не хотелось бы пройти в другую комнату? Я бы с удовольствием вздремнула.

— Похоже, что перед нами скоро возникнут проблемы. Ведь нас здесь четверо. В таком помещении чертовски трудно жить вчетвером. Здесь только две комнаты?

— Да.

— Какой величины был этот подвал сначала? Он был больше, чем сейчас? Есть ли здесь еще помещения, пусть даже заваленные обломками? Мы могли бы их расчистить.

— Может быть. Точно не знаю. — Тассо распустила пояс и, растянувшись поудобнее на койке, расстегнула гимнастерку.

— Вы точно уверены, что у вас больше нет сигарет?

— У меня была с собой только одна пачка.

— Очень плохо. Может, если добраться до вашего бункера, мы могли бы найти еще. — Второй ботинок упал на пол. Тассо потянулась к выключателю. — Спокойной ночи, майор.

— Вы собрались спать?

— Именно.

Комната погрузилась в темноту. Хендрикс встал, нашарил полог и прошел на кухню.

И застыл, сжавшись в комок.

Руди стоял у стены. Лицо его было бледным, рот то открывался, то закрывался в немом крике. Эпштейн стоял перед ним, скаля зубы и держа на изготовку атомный пистолет. Ни один из них не шевелился. Эпштейн с искаженным лицом крепко сжимал пистолет. Руди, бледный и онемевший, стоял у стены с поднятыми руками.

— Что?.. — прошептал Хендрикс, но Эпштейн оборвал его:

— Спокойнее, майор. Подойдите-ка сюда. Да вытащите-ка свой пистолет.

Хендрикс достал оружие.

— Что тут происходит?

Руди немного пошевелился, чуть опустив руки. Он повернулся к Хендриксу, кусая губы. Глаза его, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Пот со лба струйками стекал по грязным щекам. Он не сводил взгляда с майора.

— Майор, этот… он с ума сошел. Остановите его, ради бога!

Голос Руди был хриплым и едва слышным.

— Так что же здесь происходит? — еще раз спросил Хендрикс.

Эпштейн, не опуская пистолет, размеренно сказал:

— Вы помните наш разговор, майор? О трех моделях? Нам были известны только две из них — Первая и Третья. Но мы ничего не знали о Второй. Тогда не знали!

Пальцы его еще крепче сжали рукоять пистолета.

— Мы ничего не знали о ней раньше, но сейчас…

Он нажал на курок. Полыхнуло великолепное белое пламя и облизало фигуру Руди.

— Майор, это и есть Вторая модель!

9

Тассо отшвырнула полог.

— Клаус! Что ты сделал?!

Австриец отвернулся от обуглившегося тела, которое медленно съезжало на пол, и проговорил с радостью на лице:

— Это была Вторая модель, Тассо. Теперь мы уже точно знаем, что она собой представляет. Наконец-то мы распознали все три их разновидности, а это здорово уменьшает опасность. Я…

Тассо смотрела на останки Руди, на почерневшие, еще тлеющие обрывки его одежды.

— Так кого же ты убил, а? — воскликнула она.

— Не «кого», а «что»! Я уже давно следил за ним. У меня были кое-какие подозрения, но я не был уверен. Во всяком случае, не был уверен прежде. Но нынче вечером мои предположения переросли… — Эпштейн нервно тронул рукоять пистолета. — Считаю. что нам очень повезло. Еще какой-нибудь час. и эта штуковина могла бы…

— Ты так уверен? — Тассо оттолкнула его в сторону и склонилась над останками. Лицо ее внезапно посерело.

— Майор. Убедитесь сами. Кости и плоть!

Хендрикс склонился рядом с ней. Останки были человеческими: обожженная плоть, обуглившиеся обломки костей, часть черепа. Сухожилия, кишки, кровь. Целая лужа крови у самой стены.

— Так где же колесики? — спокойно спросила Тассо у Эпштейна. — Я не вижу ни колесиков, ни реле, ни прочих металлических деталюшек! Ни одной железки! Это не Вторая модель, Клаус. А ну-ка, объясни все по порядку, убийца!

Эпштейн сел за стол, вся краска сошла с его лица. Он уткнулся головой в ладони и стал раскачиваться вперед и назад.

— Приди в себя! — Тассо впилась пальцами в его плечо. — Скажи наконец, почему ты сделал это? Зачем ты убил своего друга?

— Похоже, я смогу объяснить этот поступок. — вмешался Хендрикс. — Просто Клаус очень испуган. Все, что творилось вокруг, здорово действует на психику.

— Может быть…

— Что же нам все-таки делать? Как вы думаете, Тассо?

— Я думаю, что у этого подлеца все же была какая-то причина убить Руди. И весьма веская.

— Какая причина?

— Возможно, Руди кое-что узнал!

Хендрикс внимательно посмотрел в бледное лицо женщины.

— Что он мог узнать? — недоуменно спросил он.

— Что-то о нем. О Клаусе!

Эпштейн быстро поднял глаза.

— Вы понимаете, что она пытается вам внушить, майор? — тихо проговорил он. — Она думает, что я — Вторая модель. Вы что, до сих пор этого не поняли? Она хочет вас убедить в том, будто я нарочно убил бедного Руди. Что я…

— Почему же ты тогда убил его? — крикнула Тассо.

— Я же уже сказал, — Эпштейн устало мотнул головой. — Я подумал, что он был «когтем». Я думал, что обнаружил Вторую модель.

— Почему ты так подумал?

— Я все время следил за ним… подозревал его.

— Почему?

— В его поведении было что-то подозрительное. А однажды мне показалось, будто я услышал… в общем, как у него что-то жужжало внутри.

Некоторое время все молчали.

— Вы верите этому, майор? — спросила Тассо.

— Пожалуй, этому можно поверить.

— А я — нет! Я думаю, что у этого негодяя были другие причины убить Руди! — Тассо притронулась к винтовке, стоявшей в углу.

— Майор…

— Нет! — Хендрикс решительно покачал головой. — Давайте прекратим это прямо сейчас. Одного убийства вполне достаточно. У нас у всех нервы на пределе. И если мы сейчас убьем его. значит, сделаем то же самое, что сделал он по отношению к Руди.

Эпштейн взглянул на него с благодарностью.

— Спасибо. Я был здорово напуган. Вы ведь можете это понять, правда? Теперь она напугана точно так же, как и я, и хочет меня убить.

— Больше никаких убийств! — приказал Хендрикс и направился к лестнице. — Я подымусь наверх и еще раз попробую связаться с Лунной Базой, а потом — с нашими окопами. Если мне это удастся, тогда мы завтра утром двинемся в наше расположение. Понятно?

Эпштейн быстро вскочил.

— Я пойду с вами и помогу вам, сэр.

Ночной воздух был холоден. Земля тоже остыла. Клаус глубоко вздохнул и тихо рассмеялся. Они с Хендриксом стояли и внимательно вглядывались в темноту. Эпштейн широко расставил ноги и, держа оружие на изготовку, начал что-то тихо насвистывать.

— Прекратите! — потребовал Хендрикс и стал настраивать свой крохотный передатчик.

— Ну что, получилось? — чуть погодя поинтересовался Клаус.

— Пока еще нет.

— Попробуйте еще раз, майор. Расскажите им обо всем, что с нами произошло.

Хендрикс продолжал возиться с передатчиком, но все было безуспешно. В конце концов он опустил антенну.

— Бесполезно. Они не слышат меня. Или слышат, но не хотят или не могут ответить. Или…

— Или их уже нет на этом грешном свете, — проговорила Тассо из темноты бункера.

— Я попробую еще раз, — сказал Хендрикс и вновь поднял антенну. — Скотт, вы меня слышите? Отзовитесь! Это я, майор Хендрикс.

В микрофоне раздавались только атмосферные помехи… Потом… очень-очень слабо…

— Это Скотт!!!

Хендрикс стиснул передатчик.

— Скотт, это вы?!!!

— Скотт на связи.

Эпштейн присел на корточки возле Хендрикса.

— Скотт, послушайте, — начал майор. — Вы принимали мои сообщения? Все, что я говорил о них, о «когтях»? Вы принимали эти передачи? Вы слышите меня?

— Да… — едва слышно донеслось из динамика. Было сказано еще что-то, но Хендрикс ничего не смог разобрать.

— Вы приняли мое донесение? В бункере все в порядке? Ни один из этих не забрался в него?

— Все… в полном… порядке, — донесся едва слышный шепот.

— Они пытались пробраться вовнутрь?

— Нет. — Голос стал еще тише.

Хендрикс повернулся к Эпштейну.

— У них все в порядке.

— На них нападали?

— Нет. — Хендрикс снова поднес ко рту микрофон. — Скотт! Я почти не слышу вас. Вы сообщили об этом на Лунную Базу? Они знают об опасности? Они готовы?

Ответа не было.

— Скотт!! Вы меня слышите?

Молчание.

— Связь пропала. — Хендрикс расслабился. — Мешает ионизация.

Эпштейн неопределенно хмыкнул, но не проронил ни слова. Спустя некоторое время он все же спросил:

— Вы уверены, что это был голос вашего офицера?

— Ну… связь была очень плохая.

— Значит, полной уверенности у вас нет?

— Пожалуй… нет.

— Значит, это вполне мог быть…

— Не знаю. Теперь я ни в чем не уверен. Давайте спустимся вниз и закроем покрепче люк.

Они медленно спустились по лестнице в духоту подвала. Эпштейн плотно завинтил крышку люка. Внизу их ждала Тассо, лицо ее было безразличным.

— Повезло вам, майор, как я догадываюсь, — сказала она и отвернулась.

Мужчины промолчали.

— Ну?! — почти крикнул Эпштейн. — Что вы, майор, обо всем этом думаете? Был это ваш офицер или один из них?

— Откуда мне знать! О боже!

— Значит, мы так никуда и не продвинулись, — уже спокойно констатировал Эпштейн.

Хендрикс упрямо сжал челюсти и кивнул.

— Чтобы узнать наверняка, нам придется тронуться в путь.

— Что ж, — согласился Эпштейн. — Жратвы здесь хватит дня на два, от силы на три. В любом случае нам придется отсюда убираться на поиски еды.

— Похоже, так.

— Я согласна, — тихо проговорила Тассо.

— Тогда давайте закругляться, — сказал Хендрикс и посмотрел на часы. — Нам нужно немного поспать. Завтра придется рано вставать.

— Зачем?

— Утром больше шансов прорваться, — горько усмехнулся Хендрикс.

10

Утро было свежим и ясным. Майор Хендрикс осматривал окрестности в бинокль.

— Что-нибудь заметили? — спросил Эпштейн.

— Нет.

— Наши бункеры можно различить?

— А куда надо смотреть?

— Вон туда. — Эпштейн взял бинокль. — Я знаю, куда смотреть.

Смотрел он долго, ничего не говоря.

Из люка вылезла Тассо.

— Ну что?

— Ничего. — Австриец вернул бинокль Хендриксу и махнул рукой.

— Их не видно. Пошли. Не стоит здесь задерживаться.

Все трое стали спускаться по склону холма, скользя по мягкому пеплу. По плоскому камню пробежала ящерица. Они мгновенно остановились и застыли.

— Что это? — прошептал Эпштейн.

— Фу ты черт, как напугала, — вытирая испарину, проговорил Хендрикс. — Это просто ящерица.

Они внимательно следили за тем, как это существо бежало по пеплу, торопливо семеня лапками. Она была почти такого же цвета, что и окружающий ландшафт.

— Идеальная приспособляемость, — отметил Эпштейн.

Они достигли подножия холма и снова внимательно осмотрели местность.

— Пошли! — сказал наконец Хендрикс. — Чем скорее мы двинемся в путь, тем быстрее придем к нашим окопам. Идти далеко.

Пройдя несколько шагов, он оглянулся. Чуть позади шагал Эпштейн. Тассо шла следом, держа наготове пистолет.

— Майор… — Эпштейн догнал Хендрикса. — Мне хотелось бы задать вам один вопрос. — Он вопросительно посмотрел на американца.

Хендрикс, не сбавляя шага, молча кивнул.

— Вопрос мой таков: при каких обстоятельствах вы повстречали Дэвида? Я имею в виду — Третью модель.

— Я встретил его на дороге, когда направлялся к вам. В каких-то развалинах.

— Что он говорил вам?

— Ну, не так уж и много. Сказал только, что один и живет сам по себе.

— Но вы не смогли определить, что это машина? Он разговаривал с вами, словно живой мальчик? Вы даже ни о чем не подозревали?

— Он говорил со мной очень мало. Я, помнится, подумал, что это от пережитых страданий. Ничего необычного я в нем не заметил.

— Как странно… Машины настолько похожи на людей, что становится невозможно различать, где механизм, а где человек. Так вы говорите, они словно живые? Интересно, чем же все это кончится?

— Они делают то, что им приказали делать янки! — сказала сзади Тассо. — Вы и вам подобные, майор, заложили в них способность выслеживать и убивать людей. Вы понимаете, майор? Выслеживать и убивать людей!

Хендрикс внимательно посмотрел на австрийца.

— Что у вас на уме? Почему это вы так возбуждены?

— Ничего, — буркнул Эпштейн и начал отставать.

— Клаус наверняка заподозрил, что вы и есть Вторая модель, — спокойно объяснила Тассо. — Теперь он уже с вас не спускает глаз. Так что берегитесь, майор. Можете очень легко оказаться на месте бедняжки Руди.

Эпштейн вспыхнул.

— А почему бы и нет? Мы послали к окопам янки своего парламентера, а пришел сюда он. Может, он подумал, что найдет здесь чем поживиться? К тому же нельзя отрицать, что он шел в сопровождении лже-Дэвида. Кстати, мне не дает сейчас покоя одна мысль… Почему убийца его не тронул, а?

Хендрикс хрипло рассмеялся.

— Я — человек! Понимаете вы это — человек! И там, — он махнул рукой в сторону американских позиций, — вокруг меня было полно настоящих людей.

— Может быть… но это ничего не доказывает. Может быть, вы…

— Ваши окопы были уже уничтожены, не так ли? Там не оставалось ничего живого, когда я покинул наш командный пункт. Не надо забывать об этом. И если бы я был «когтем», что бы я делал здесь, у вас, когда там, у американцев, меня ждет хорошая пожива!

Тассо поравнялась с ними.

— Это ничего не доказывает, майор.

— Как это?

— Возможно, что между различными моделями отсутствует взаимодействие. Каждая выпускается своим заводом. Непохоже, что они действуют сообща. Вы могли отправиться к нашим окопам, ничего не зная о том, что делают другие модели. Или даже не зная, что они собой представляют.

— Откуда вы столько знаете о «когтях»? — спросил Хендрикс.

— Я видела их, наблюдала за ними. Я видела, как они захватывали наши позиции.

— ТУ слишком много знаешь. — сказал Эпштейн. — На самом же деле ты почти ничего не видела. Странно, что ты вдруг оказалась такой наблюдательной.

Тассо засмеялась.

— Теперь ты принялся за меня?

— Забудем об этом, — примирительно проговорил Хендрикс.

Дальше они шли уже молча.

Через некоторое время Тассо заговорила вновь.

— Мы что, все время будем идти пешком? Я не привыкла так много ходить. — Она взглянула на усеянную пеплом равнину, простирающуюся, насколько хватало взора, во все стороны. — Какой унылый пейзаж.

— Похоже, таким он останется надолго, — заметил Эпштейн.

— Я начинаю жалеть, что тебя не было в бункере, когда напали «когти». Но богу почему-то было угодно, чтобы ты отдыхал у меня…

— Не я, так кто-нибудь другой был бы с тобой, — пробурчал Эпштейн.

Тассо засмеялась и засунула руки в карманы.

— О, в этом я нисколько не сомневаюсь.

Они продолжали идти, то и дело внимательно оглядывая необозримую пустыню, простирающуюся вокруг.

11

Солнце начало клониться к закату. Хендрикс махнул рукой Тассо и Эпштейну. Австриец присел на корточки, опершись на винтовку.

Тассо нашла бетонную плиту и села.

— Ух, — вздохнула она, — как приятно отдохнуть.

— Не шуми! — резко крикнул Клаус.

Женщина посмотрела на него и покрутила пальцем около виска.

Хендрикс взобрался на вершину холма по тому же склону, по которому днем раньше поднимался русский парламентер. Майор лег на землю и стал смотреть в бинокль.

Ничего особенно интересного не было, только пепел и обгоревшие стволы деревьев. Но здесь, не более чем в полусотне метров впереди, был вход в передовой командный бункер американских войск. Бункер, из которого он так недавно вышел. Хендрикс смотрел, затаив дыхание. Никакого движения. Ничто не шевелилось.

Эпштейн скользнул к нему.

— Где же он?

— Прямо внизу. — Хендрикс протянул ему бинокль. Клубы пепла, вихрясь, проплывали по вечернему небу. Мир медленно накрывала темнота. Осталось, самое большее, час-два светлого времени. Возможно, даже меньше.

— Я ничего не вижу. — прошептал Эпштейн. — Вон то обгоревшее дерево. Потом тот высокий пень. И груда кирпичей. Возле этих кирпичей вход, справа.

— Придется верить вам на слово, сэр.

— Вы с Тассо прикроете меня. Весь путь к бункеру хорошо просматривается, и поэтому я очень надеюсь на вас.

— Вы пойдете один?

— С браслетом на руке я буду в безопасности. Местность вокруг бункера нашпигована «когтями». Они прячутся в пепле, как крысы в песке. Без браслета невозможно пересечь это пространство.

— Понятно.

— Я буду идти медленно. Как только я буду со всей определенностью знать…

— Если они уже в бункере, то вы уже не сможете вернуться к нам. Они действуют очень быстро. Вы даже понять ничего не успеете.

— Что вы предлагаете?

Эпштейн задумался.

— Сам не знаю. Попробуйте-ка выманить их на поверхность, чтобы вы смогли их увидеть.

Хендрикс достал передатчик и выдвинул антенну.

— Что ж, попробую.

Эпштейн дал знак Тассо. Она ловко вползла вверх по склону и улеглась рядом с ними.

— Он собирается спуститься один, — пояснил Эпштейн женщине, — а мы будем отсюда прикрывать его. Как только увидишь, что он отходит назад, стреляй без промедления. Они вылезают очень быстро.

— Ты не слишком-то оптимистичен, — усмехнулась Тассо.

— Откуда ж взяться оптимизму?

Хендрикс открыл затвор своей винтовки и тщательно проверил его.

— Может быть, все обойдется. — буркнул он.

— Вы, майор, их еще не видели. Все одинаковые, как муравьи.

— Я постараюсь все выяснить, не спускаясь в бункер. — Хендрикс закрыл затвор. Взяв винтовку в одну руку, а в другую — передатчик, он внимательно посмотрел на своих недавних врагов и произнес: — Ну что ж, пожелайте мне удачи.

Эпштейн протянул руку.

— Не спускайтесь вниз, пока не будете уверены. Поговорите с ними с поверхности. Заставьте их показаться.

Хендрикс поднялся и стал медленно спускаться по склону. Еще через мгновение он шел уже к груде кирпичей и обломков, наваленной возле высокого обгорелого пня.

Ничто не двигалось. Майор выдвинул антенну и включил передатчик.

— Скотт? Вы меня слышите?

Тишина.

— Скотт! Это Хендрикс. Вы меня слышите? Я стою рядом с бункером. Вы должны видеть меня через амбразуру!

Ответа не было. Никаких звуков, только треск атмосферных разрядов.

Майор двинулся дальше. Из пепла вылез «коготь» и побежал за ним, словно бы принюхиваясь, но затем застыл у него за спиною и медленно, как бы с уважением, пополз в нескольких шагах позади него. Через мгновение к нему присоединился еще один «коготь», и, пока Хендрикс медленно продвигался к бункеру, они вдвоем сопровождали его, не смея приблизиться.

Хендрикс остановился, и «когти» позади него тоже остановились. Теперь он был совсем рядом, почти у самых ступенек, ведущих в бункер.

— Скотт? Вы слышите меня? Я стою точно над вами. Снаружи. На поверхности. Вы видите меня?

Он подождал немного, плотно прижав передатчик к уху и держа наготове винтовку.

Время шло. Он напряженно вслушивался в эфир, но тишину прорывали только слабые шорохи и треск.

Затем откуда-то издалека пробился металлический голос:

— Скотт на связи.

Голос был нейтральным, без какого-либо выражения. Спокойный. И майор не мог узнать его. Но ведь динамик был таким крохотным.

— Скотт, слушайте меня внимательно. Я стою точно над вами. Я на поверхности у входа в бункер.

— Да.

— Вы меня видите?

— Да.

— Через амбразуру? Камера направлена на меня?

— Да.

Хендрикс задумался. Кольцо из «когтей» тихо ворошилось в пепле.

— В бункере все в порядке? Не было ли чего-нибудь необычного?

— Все в порядке.

— Выйдите на поверхность. Я хочу взглянуть на вас. — Хендрикс затаил дыхание. — Подымитесь ко мне. Я хочу переговорить с вами по очень важному делу.

— Спускайтесь в бункер, сэр.

— Я приказываю вам подняться ко мне.

Молчание.

— Вы идете? — Хендрикс прислушался. Ответа не было. — Вы слышите меня, Скотт, я приказываю вам подняться ко мне на поверхность.

— Спускайтесь.

— Я хочу переговорить с капралом.

Наступила долгая пауза. Затем сквозь треск послышался твердый металлический голос, такой же, как и предыдущий.

— Это Леон.

— Говорит майор Хендрикс. Я на поверхности, у входа в бункер. Я приказываю вам подняться ко мне.

— Спускайтесь сами. сэр.

— Зачем спускаться? Вы что, не поняли меня? Я приказываю вам подняться ко мне наверх. Если вы не подчинитесь приказу, я отдам вас под суд. Ясно вам?!

Молчание. Хендрикс опустил передатчик и осторожно осмотрелся. Вход был прямо перед ним, почти у его ног. Он задвинул антенну и повесил передатчик на пояс. Крепко сжав винтовку обеими руками, он осторожно двинулся вперед, останавливаясь после каждого шага.

Бели они видят его, то поймут, что он направляется ко входу. На мгновение он закрыл глаза, затем поставил ногу на первую ступеньку лестницы.

Навстречу ему вышли два Дэвида, с одинаковыми, лишенными всякого выражения лицами. Он выстрелил и разнес их на куски. К нему молча начали подниматься еще несколько. Все они были абсолютно одинаковыми.

Хендрикс повернулся и помчался назад, подальше от бункера, к холму.

С его вершины Тассо и Эпштейн вели непрерывный огонь. Мелкие «когти» уже спешили к ним, ловко катясь по пеплу. Но у него не было времени думать о том, что там происходит. Он присел на одно колено и, прижав винтовку к щеке, прицелился в сторону бункера. Дэвиды выходили целой кучей, прижимая к груди своих мишек. Их голые узловатые ноги неуклюже ступали по ступенькам. Хендрикс выстрелил в самую гущу. Дэвиды разлетелись на куски, шестеренки и пружинки. Майор выстрелил еще раз сквозь завесу разлетавшихся металлических деталей, тщательно выцеливая вход в бункер.

Из бункера, раскачиваясь из стороны в сторону, вылезла огромная неуклюжая фигура. Хендрикс оторопел и прекратил огонь. Человек, солдат, раненый солдат. На одной ноге, опирается на костыль.

— Майор! — донесся сверху голос Тассо.

Выстрелы. Огромная фигура двинулась вперед, вокруг нее роились Дэвиды. Хендрикс сбросил оцепенение. Первая модель!!! Раненый солдат!!! Он прицелился и выстрелил. Солдата разорвало на мелкие кусочки — во все стороны полетели шестеренки и реле.

Теперь на голой плеши возле бункера было полным-полно Дэвидов. Хендрикс непрерывно стрелял, пятясь назад.

С вершины холма стрелял Эпштейн. Хендрикс отступал короткими перебежками, пригибаясь к земле. Тассо отошла от Эпштейна и переместилась вправо, в сторону от вершины холма.

Один Дэвид бросился к Хендриксу. Его маленькое бледное лицо было лишено выражения, каштановые волосы свисали на глаза. Вдруг он пригнулся и развел руки в сторону. Его медвежонок полетел на землю, оттолкнулся и с огромной скоростью устремился к человеку. Хендрикс выстрелил. И медвежонок и Дэвид мгновенно испарились. Хендрикс, прищурившись, улыбнулся. Все это было больше похоже на сон, чем на реальность.

— Сюда! Вверх! — крикнула Тассо.

Хендрикс поспешил к ней. Она взобралась на бетонную стену разрушенного здания и стреляла из пистолета, который дал ей Эпштейн.

— Спасибо… — Он упал рядом с ней, пытаясь отдышаться. Она столкнула его вниз, за бетонную глыбу и стала что-то отстегивать от пояса.

— Закрой глаза, майор! — крикнула она и, сняв с ремня какой-то шар, быстрым движением что-то ввинтила в него.

«Скорее всего, детонатор», — подумал Хендрикс.

— Закрой глаза и прижмись к стенке! — снова крикнула она и швырнула гранату. Та описала дугу и упала на землю. Подпрыгнув, она покатилась к самому входу в бункер.

У груды кирпичей в нерешительности стояли два Раненых солдата. За их спиной все прибавлялось Дэвидов. Они буквально наводнили гладкую плешь перед бункером. Один Раненый солдат бросился к гранате, неуклюже нагнулся, пытаясь схватить ее.

И тут взрывная волна перевернула Хендрикса и швырнула лицом вниз. Раскаленный воздух прокатился над ним. Он смутно увидел: Тассо спряталась за бетонной колонной и стреляла по Дэвидам, появляющимся из вихря белого огня.

Сзади на склоне Эпштейн сражался в кольце «когтей». Он отступал, поливая их огнем.

Хендрикс с трудом поднялся на ноги. Голова гудела, он едва видел. Ему казалось, что на него обрушился яростный смерч. Правая рука не слушалась.

Тассо подбежала к нему.

— Идем, майор. Надо поспешить.

— Эпштейн… он все еще там…

— Идем! — Тассо оторвала Хендрикса от спасительного бетона. Хендрикс вырвался и тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Тассо снова схватила его за руку и поволокла прочь. Глаза ее горели, она внимательно следила за «когтями», которым посчастливилось уцелеть после взрыва.

Один Дэвид вынырнул из огненного водоворота, и Тассо тут же разнесла его метким выстрелом. Больше Дэвидов не появлялось.

— Эпштейн… Что с ним? — Хендрикс остановился, едва держась на ногах. — Он…

— Идем, янки.

Они отступали, стараясь как можно дальше уйти от бункера. Несколько мелких «когтей» некоторое время катились за ними, но потом отстали.

Наконец Тассо остановилась.

— Вот здесь мы сможем отдохнуть и перевести дух.

Хендрикс уселся на груду каких-то обломков. Он тяжело дышал, пот заливал лицо.

— Мы бросили Клауса…

Тассо ничего не ответила. Она открыла магазин своего пистолета и вставила в него свежую обойму. Хендрикс с изумлением смотрел на нее.

— Ты нарочно оставила его?

Тассо защелкнула магазин и стала внимательно осматривать кучи мусора, словно ожидая чего-то.

— Что это? — потребовал Хендрикс. — Что ты хочешь увидеть? Кто-нибудь идет сюда?

Он помотал головой, словно это могло помочь ему разобраться. Что она ищет? Сам он ничего не мог различить. Вокруг повсюду были только пепел, развалины да несколько случайно уцелевших стволов деревьев без листьев и ветвей.

— Что…

— Не шуми!

Она прищурилась. Вдруг она подняла пистолет. и Хендрикс обернулся, стараясь следовать за ее взглядом.

Сзади, там, где они только что прошли, появился человек. Он нетвердой походкой направлялся к ним. Одежда на нем была изорвана. Он прихрамывал и двигался очень медленно, все время останавливаясь, чтобы передохнуть и набраться новых сил. Один раз он чуть не упал навзничь, но с трудом удержался и некоторое время стоял, сильно раскачиваясь, пытаясь вновь обрести равновесие. Затем он снова двинулся к ним.

Это был Эпштейн!

— Клаус! — Хендрикс вскочил и бросился к нему. — Что за чертовщина…

Тассо выстрелила. Хендрикс отпрянул. Она выстрелила еще раз. Мимо него пролетела огненная молния. Белый луч ударил Эпштейна в грудь. Он взорвался, но вместо внутренностей во все стороны полетели колесики и шестеренки. Еще какое-то мгновение оборотень продолжал шагать. Затем он начал раскачиваться из стороны в сторону, нелепо вскидывая вверх руки. Из него вылетело еще несколько деталей.

В оглушительной тишине Тассо обратилась к Хендриксу:

— Теперь ты понимаешь, почему он убил Руди?

Хендрикс медленно сел и снова потряс головой. Он оцепенел, голова отказывалась думать.

— видел? — не унималась Тассо. — Ты понял?

Хендрикс ничего не ответил. Все вокруг начало ускользать от него, быстрее и быстрее. На него навешивалась кромешная тьма.

12

Хендрикс медленно открыл глаза. Все тело страшно болело. Он попытался встать, но боль пронзила руку и плечо. От этой страшной боли перехватило дыхание.

— Не пытайся подняться, майор, — остановила его Тассо. Она склонилась к нему, погладила его лоб своей холодной рукой.

Была ночь. Вверху, между облаками пепла, мерцали редкие звезды. Хендрикс лежал на спине, сцепив зубы, чтобы не стонать. Тассо бесстрастно наблюдала за ним. Из хвороста и сухой травы она развела небольшой костер. Над огнем висел металлический котелок. Вокруг стояла тишина. Во тьме, простиравшейся вокруг костра, ничто не шевелилось.

— Значит, это и была Вторая модель? — пробормотал Хендрикс, когда боль немного отпустила его.

— Я все время подозревала его.

— Почему же вы не уничтожили его раньше? — Ему очень хотелось узнать это.

— Вы меня сдерживали. — Тассо нагнулась к костру и заглянула в котелок. — Сейчас попьем кофе, он вот-вот будет готов.

Она отодвинулась от огня, села возле Хендрикса и начала тщательно протирать затвор своего пистолета.

— Великолепное оружие, — сказала она чуть слышно. — Просто изумительное. Даже удивительно, что люди смогли додуматься до такого чуда.

— А как там они? «Когти»?

— Взрыв почти всех их вывел из строя. Конструкция у них очень хрупкая. Наверное. из-за неимоверной сложности.

— Дэвиды тоже?

— Да, они тоже.

— Откуда у вас граната?

Тассо пожала плечами.

— Это наша разработка. Вам не следует недооценивать нашу техническую мысль, майор. Без этой гранаты ни вы, ни я не уцелели бы.

— Да… Весьма полезное оружие. Но почему мы еще не сталкивались с ним?

— Это… это новинка, майор.

Тассо вытянула ноги.

— Меня удивило, что вы так ничего и не поняли, когда он убил Руди. Почему вы полагали, что он…

— Я уже говорил вам. Я думал, он просто запаниковал.

— В самом деле? Вы знаете, майор, поначалу я подозревала вас, потому что вы не позволяли мне убить его. Я было подумала, что вы впрямую выгораживаете его. — Она рассмеялась.

— А сейчас мы в безопасности? — спросил Хендрикс.

— Пока… Но вскоре к ним подойдет подкрепление из других районов.

Тассо принялась протирать пистолет. Затем она загнала затвор на место, закрыла механизм и провела пальцем по стволу.

— Нам повезло, — пробормотал Хендрикс.

— Да. Здорово повезло.

— Спасибо вам… Вы спасли меня.

Тассо ничего не ответила. Она смотрела на майора, и в глазах ее отражались огоньки костра. Хендрикс шевельнул рукой. И понял, что пальцы его уже не слушаются. Ему казалось, что одна сторона тела отнялась. Да и внутри была сплошная тупая боль.

— Как самочувствие, майор? — спросила Тассо, заметив движение Хендрикса.

— Хуже некуда. Кажется, у меня серьезно повреждена рука.

— И что-нибудь еще?

— Наверное, есть внутренние повреждения.

— Видно, вы. майор, промешкали, когда взорвалась граната.

Хендрикс промолчал. Он смотрел, как Тассо наливает кофе из котелка в плоскую алюминиевую миску.

Она протянула миску Хендриксу.

Он кое-как приподнялся и взял посудину.

— Спасибо, Тассо. Не знаю, что бы я без вас делал.

Особенно трудно было глотать. Казалось, внутренности вот-вот вывернутся наизнанку. Он отдал женщине миску.

— Больше не могу, — ответил он на немой вопрос своей спутницы.

Тассо допила остальное. Шло время. По темному небу плыли облака пепла… Хендрикс ни о чем не думал, давая отдых своему уму и телу Через некоторое время до него дошло. что Тассо стоит над ним и пристально смотрит.

— Что… — прошептал он.

— Вам лучше, майор?

— Чуть-чуть.

— Вы знаете, майор, если бы я не вытащила вас тогда, то они бы порешили вас на месте! Вы были бы сейчас трупом! Как Руди!

— Я знаю. Тассо.

— И вам, наверное, хочется узнать, почему это я вытащила вас? Ведь я могла и бросить вас там, верно? Я ведь могла с чистой совестью оставить вас на съедение «когтей».

— Почему же вы не бросили меня. Тассо?

— Потому что нам нужно как-то выбраться отсюда. — Тассо поворошила палкой угольки костра, пристально всматриваясь в огонь. — Людям больше нельзя жить в этом мире. Когда к «когтям» подойдут подкрепления, никто не уцелеет. У нас не осталось ни малейшего шанса. Я хорошенько обдумала все это, пока вы были без сознания. У нас в запасе часа три.

— И вы надеетесь с моей помощью убраться отсюда?

— Да. Я жду, что вы вызволите нас из этого ада.

— Нас? Что вы имеете в виду?

— То, что сказала, майор. Я имею в виду нас!

— Но почему вы думаете, что я в силах это сделать? Почему именно я?

— Потому что я не вижу никого другого, кто мог бы это сделать. — Глаза ее засияли ровным. ярким огнем. — Бели вы не выведете нас отсюда, то часа через три они убьют нас. Альтернативы просто нет. Так, майор? Что вы собираетесь предпринять? Ночь уже почти на исходе, и я все жду. Пока вы были без сознания, я сидела вот здесь, ожидая и прислушиваясь. Вот-вот наступит рассвет. И тогда…

Хендрикс покачал головой.

— Но что я могу?

— Думайте, майор!

Хендрикс задумался.

— Довольно любопытно… — вымолвил он наконец.

— Что здесь такого любопытного?

— То, что вы думаете, будто я в состоянии вызволить нас отсюда. Вы что, всемогущим меня считаете?

— Вы можете сделать так, чтобы мы переправились на Лунную Базу?

— Что? На Лунную Базу? Каким способом?

— У вас должен быть способ!

Хендрикс покачал головой.

— Нет… Нет ничего такого.

Тассо промолчала. На какое-то мгновение ее ровный взгляд вспыхнул. Она упрямо мотнула головой и отвернулась. Снова поднявшись на ноги, она наклонилась над майором.

— Еще кофе?

— Нет.

— Как хотите. А я выпью.

Тассо пила молча. Хендрикс не видел ее лица. Он лежал на спине и старался сосредоточиться. Думать было очень трудно, голова буквально горела. Он все еще не оправился от шока.

— Один способ все-таки есть. — неожиданно вымолвил он.

— Ну!

— Сколько еще до зари?

— Часа два.

— Где-то поблизости должен быть корабль. Мне никогда не доводилось его видеть. но по должности я знаю, что он есть.

— Что за корабль? — резко спросила женщина.

— Ракетный крейсер.

— Он сможет взять нас на борт? Мы сможем попасть на Лунную Базу?

— Для этого он и предназначен. На случай крайней необходимости… — Он потер лоб.

— В чем дело? — забеспокоилась Тассо.

— Голова. Очень трудно сосредоточиться. Я едва… едва могу думать. Эта граната…

— Корабль где-то недалеко? — Тассо вплотную придвинулась к нему. — Где он?

— Я пытаюсь вспомнить…

Она впилась пальцами в его плечо.

— Где-то рядом? — В ее голосе звучали металлические нотки. — Где же он? Может, он спрятан под землей?

— Да, точно. Я припоминаю. Он спрятан в специальной шахте.

— Но как же мы тогда его найдем? Это место как-нибудь обозначено?

Хендрикс изо всех сил пытался вспомнить.

— Нет… По-моему, никакого обозначения нет.

— Тогда что же?

— Есть кое-какие приметы.

— Какие?

Хендрикс не ответил.

Пальцы Тассо еще глубже вонзились в его плечо.

— Какие приметы? Какие?!

— Я… я никак не могу сосредоточиться. Мне нужно отдохнуть…

— Ладно. — Она отпустила его плечо и поднялась.

Хендрикс вытянулся на земле и закрыл глаза. Тассо отошла от него, засунув руки в карманы. Она отшвырнула ботинком камень, попавшийся ей под ноги, и стала смотреть на небо. Чернота ночи помалу сменялась серой мглой. Приближалось утро.

Тассо достала пистолет и несколько раз прошлась вокруг костра. Майор Хендрикс лежал и не шевелился.

Небо светлело, тьма отступала к западу. Местность вокруг стала проглядываться. Во все стороны простиралась безжизненная пустыня, пепелища и развалины зданий, кое-где — полуразрушенные стены, груды бетона и устремленные вверх обгорелые стволы деревьев.

13

Воздух был холодным и колючим. Где-то вдали какая-то неведомая птица издавала неясные звуки.

Хендрикс пошевелился и открыл глаза.

— Это заря? Уже?

— Да.

Он приподнялся на локтях.

— Вы хотели что-то узнать. Вы о чем-то спрашивали меня, Тассо?

— Вы уже вспомнили?

— Да.

— Что же это? — Она придвинулась к нему.

— Я…

— Да говорите же!

— Колодец. Разрушенный колодец. Шахта расположена как раз под ним.

— Колодец… — Она расслабилась. — Значит, нам надо отыскать колодец.

Женщина взглянула на часы.

— У нас осталось около часа, майор. Вы думаете, мы сможем найти его за час?

— Дайте мне руку, — попросил Хендрикс.

— Я поддержу вас. — Тассо отложила пистолет и помогла американцу подняться на ноги.

— Идти вам будет очень трудно, — заметила она.

— Да уж. — Хендрикс упрямо сжал губы. — Но не думаю, что нам придется идти очень далеко.

И они пошли. Утреннее солнце озаряло их первыми лучами. Местность была ровная и безнадежно мертвая. Повсюду, куда ни глянь, было серо и безжизненно. Высоко над ними кружили несколько птиц.

— Что-нибудь видно? — спросил Хендрикс. — «Когти» еще не появились?

— Нет. Слава богу, их пока еще нет.

Они прошли мимо каких-то развалин: крошево бетонных панелей, гнилые зубы кирпичных стен. Прямо из-под ног выскочила крыса. Тассо в испуге отпрянула и чуть не свалила Хендрикса.

— Когда-то здесь был городок. — заметил он хмуро, привалившись спиной к каменной колонне. — Довольно невзрачный городишко. Так, провинция. Но он был знаменит своими виноградниками.

Они шли по разрушенной улице, поросшей черной травой. Мостовая была в ямах и трещинах. Из развалин торчали кирпичные трубы.

— Идите осторожнее, — предупредил он Тассо.

Перед ними зияла воронка — развороченный взрывом дом. Рваные концы железных труб выступали над землей, скрученные и искореженные. Кое-что уцелело от огня — перевернутая ванна, поломанное кресло, несколько ложек, осколки фарфоровых тарелок. Посреди улицы зиял провал, наполненный обгоревшей соломой, битыми кирпичами и полуобгоревшими костями.

— Здесь… — прошептал Хендрикс.

— Прямо здесь?

— Правее.

Они прошли мимо останков тяжелого танка, подбитого ядерным фугасом, и счетчик на поясе Хендрикса зловеще затрещал. В двух метрах от танка распростерлось мумифицированное тело, рот был открыт в беззвучном вопле. С обеих сторон дороги шли ровные поля: камни, солома, битое стекло.

— Там! — сказал Хендрикс.

Перед ними торчал каменный колодец с выщербленными стенками. Поперек него лежало несколько досок. Он был чуть не доверху заполнен мусором. Хендрикс нерешительно подошел к нему. Тассо шла рядом.

— Вы уверены, что это то самое место? — спросила она. — Это мало похоже на то, что мы ищем.

— Уверен! — Хендрикс, стиснув зубы, сел на край колодца. Он тяжело дышал, сердце дьявольски болело. Он вытер пот с лица и объяснил: — Были приняты меры для эвакуации старших офицеров в случае крайней нужды. Например, если наш командный бункер будет захвачен.

— Значит, этот корабль предназначался именно для вашей эвакуации, майор? Я верно поняла?

— Да.

— Но где же он? Вы сказали, что он где-то здесь…

— Мы стоим прямо над ним. — Хендрикс провел ладонями по камням колодца. — Замок шахты открывается только моей ладонью. Это мой корабль! Точнее, предполагалось, что он будет моим.

Раздался резкий щелчок. Затем они услышали лязг, он шел из самой глубины колодца.

— Отойдите назад, — приказал Хендрикс и вместе с Тассо отступил на несколько шагов.

Земля разверзлась, и сквозь пепел, битые кирпичи и солому, лежавшие на его пути, стал медленно подниматься металлический снаряд. Движение прекратилось, когда на поверхности оказался весь корабль.

— Вот он! — гордо объявил Хендрикс.

— И всего-то?

Корабль и в самом деле был не очень впечатляющим. Сравнительно небольшой, он напоминал формой тупую иглу. Целая лавина пепла обрушилась в шахту, откуда только что поднялся этот «крейсер», и из-за пыли первое время было очень трудно различить элементы конструкции. Когда пыль рассеялась, Хендрикс подошел к своему кораблику, разблокировал люк и отодвинул его в сторону. Внутри виднелся пульт управления и гидрокресло для компенсации стартовой перегрузки.

Тассо подошла к Хендриксу и стала рядом, заглядывая в корабль.

— Я… не умею пилотировать эту штуковину, — нерешительно сказала она.

Хендрикс удивленно посмотрел на нее.

— Пилотировать буду я.

— Вы? Но там же всего одно место, майор. Насколько я поняла, он был предназначен для того, чтобы спасти лишь одного офицера!

У Хендрикса перехватило дыхание. Он внимательно осмотрел внутреннее пространство корабля. Тассо, пожалуй, была права: корабль был рассчитан на одного человека.

— Понимаю, — медленно произнес он. — И этим одним вы считаете себя!

Она кивнула.

— Разумеется.

— Почему?

— Вы не сможете взлететь, майор. Вы просто не сможете перенести старт. Не забывайте, что вас здорово контузило. И если вы все же полетите на этом корабле, для вас это будет полет на тот свет.

— Забавный подход, Тассо. Но ведь только я знаю, где расположена Лунная База. Вам же это неизвестно. Вы можете год летать вокруг Луны, но так и не обнаружите ее. Учтите, у нас хорошие специалисты по маскировке. Не зная, где ее следует искать…

— Я попытаюсь. Может быть, я и найду ее. Сама, конечно. Но вы сообщите мне всю нужную информацию. Учтите майор, от этого зависит ваша собственная жизнь.

— Каким образом?

— Бели я все же своевременно отыщу Лунную Базу, то смогу их убедить выслать за вами корабль. Если же мне это не удастся… У нас и так нет никаких шансов. Я уверена, что на корабле есть припасы. И на них можно продержаться достаточно долго, чтобы…

Хендрикс резко рванулся, но раненая рука подвела его. Тассо пригнулась, отскочила в сторону и подняла руку. Хендрикс увидел занесенную над собой рукоятку пистолета и попытался упредить удар, но она оказалась гораздо быстрее и ударила его по голове как раз над ухом. Ошеломляющая боль перехватила дыхание и пронзила все тело. Тьма помрачила его сознание, и он рухнул на землю.

14

До него смутно дошло, что Тассо стоит над ним, толкая его ногой.

— Майор! Очнись!

Он открыл глаза и застонал от боли.

— Слушай меня, янки. — Она присела возле него и направила пистолет прямо ему в лоб. — Я должна торопиться. Времени осталось совсем немного. Корабль готов, и я могу лететь. Но ты должен рассказать мне все, прежде чем помрешь.

Хендрикс помотал головой, пытаясь хоть немного прояснить сознание.

— Живее! — крикнула Тассо. Ее голос гулким эхом отдался в голове майора.

— Где Лунная База?! — взвизгнула женщина. — Как мне ее найти?! Что я должна искать?!

Хендрикс молчал.

— Отвечай, болван!!

— Извините, мисс, но я все забыл.

— Майор! Корабль гружен провизией, я уже проверила. Можно долго продержаться на лунной орбите. В конце концов я сама отыщу Базу. А ты будешь уже мертв всего через полчаса. Единственная доя тебя возможность спастись… — Она вдруг замолчала.

У развалин, в куче пепла что-то зашевелилось. Тассо быстро повернулась, прицелилась и выстрелила. В сторону руин метнулась белая молния. Что-то бросилось прочь, покатилось по пеплу. Она выстрелила снова. «Коготь» разлетелся на куски, испустив фонтан пружинок и колесиков.

— Видишь?! — закричала Тассо. — Это был всего лишь разведчик. И поверь мне: основные не заставят себя ждать.

— Но ты поможешь мне? Правда, Тассо? Ты скажешь, чтобы они немедленно выслали за мной корабль?

— Да. Как можно скорее!

Хендрикс поднял на нее воспаленные таза.

— Ты говоришь мне правду? Поклянись! — Странное выражение появилось на его лице: жажда выжить во что бы то ни стало. — Поклянись, что вернешься за мной и доставишь меня на Лунную Базу!

— Клянусь, я доставлю тебя на Лунную Базу, янки. Но скажи же наконец, где она? Времени совсем не осталось.

— Хорошо. — Хендрикс ухватился за камень, подтянулся, сел. — Смотри.

Он начал чертить прямо на пепле. Тассо присела рядом на корточки, внимательно следя за движением его руки. Хендрикс с трудом рисовал грубую карту лунной поверхности.

— Вот это Аппенины. Это — кратер Архимед. Лунная База находится в двухстах милях от оконечности Аппенинского хребта. Где точно — не знаю, и никто на Земле не знает. Но когда ты окажешься над этими горами, подай условный сигнал: одну красную вспышку и одну зеленую, потом две красные с минимальным интервалом между ними. Монитор Базы зафиксирует твои сигналы, и тогда ты спасена. База, конечно, находится глубоко под поверхностью Луны. Они проведут тебя вниз с помощью магнитных захватов и…

— А управление? Я ведь не сумею управлять этим кораблем, майор! — в нетерпении воскликнула женщина.

— Все управление автоматизировано. Тебе нужно лишь подать опознавательный сигнал в определенное время.

— Отлично!

— Кресло компенсирует стартовую перегрузку. Состав воздуха и температура регулируются автоматически. Корабль покинет Землю и перейдет в космическое пространство по определенной программе, и полетит в сторону Луны. На расстоянии ста миль от ее поверхности корабль перейдет на селеноцентрическую орбиту и останется там, пока ты не подашь сигнал и тебя не заметят. Не беспокойся, орбита, по которой ты будешь вращаться, такова, что ты обязательно будешь проходить над Лунной Базой. Поэтому не забудь: как только окажешься над Аппенинами, тотчас же включай сигнальные ракеты.

Тассо протиснулась в корабль и устроилась в кресле. Гидравлический бандаж автоматически защелкнулся. Она провела пальцем по пульту.

— Поверь, майор, мне очень жаль, что ты не в силах выдержать стартовое ускорение. Это так несправедливо — ведь все это было предназначено для тебя, а теперь ты не в состоянии воспользоваться этим!

— Оставь мне пистолет.

Она отстегнула пистолет от пояса и немного помедлила.

— Не уходи слишком далеко от этого места, майор. Тебя и без того будет довольно трудно отыскать с воздуха.

— Я останусь возле этого колодца.

Тассо на мгновение стиснула рукоять пистолета, потом отшвырнула оружие в сторону американца.

— Прекрасный корабль, майор, — весело сказала она, внимательно рассматривая надписи на пульте. — Отличная конструкция. Я восхищена вашим мастерством. Твой народ всегда славился хорошей работой. Вы строите просто отличные вещи. Ты должен этим гордиться!

— Почему ты не подала мне пистолет? — простонал Хендрикс. — Ведь я не смогу достать его. Ты же видишь, что я и так держусь из последних сил. А что, если «когти»…

— Прощай, майор! — Тассо задорно ухмыльнулась. Люк с лязгом закрылся.

Хендрикс из последних сил поднялся на колени, потом на ноги и побрел к пистолету. Схватив оружие, он через силу выпрямился и медленно поднял ствол.

15

Раздался оглушительный рев. Корабль задрожал, окутался клубами пепла. Хендрикс вздрогнул и отпрянул.

Корабль пробил низкие облака и исчез из виду.

Хендрикс еще долго стоял, беспокойно озираясь, но все вокруг было недвижимо. Утренний воздух был свеж и довольно прозрачен. Майор потащился по бывшей улице. «Лучше ходить не переставая. Немало пройдет времени, прежде чем придет помощь… если она вообще придет».

Он нашел в кармане пачку сигарет и с наслаждением закурил… Тассо просила у него сигарету, но он не забывал, что курево сейчас на вес золота.

Мимо прошмыгнула ящерица. Он остановился, хотел рассмотреть ее получше, но ящерица уже исчезла. Он двинулся дальше. Солнце поднималось все выше и выше. Несколько мух опустились на плоский камень, лежавший поблизости. Хендрикс замахнулся на них ногой и, вполне удовлетворенный их трусостью, поплелся дальше.

Становилось жарко. Пот струился по лицу, стекал за воротник. Во рту было сухо. Вскоре он прекратил свою бессмысленную прогулку, присел на какой-то обломок, открыл санитарный пакет и проглотил несколько наркотических пилюль. Впереди он заметил какой-то странный предмет.

Он насторожился и вытащил пистолет. Похоже, что это был человек. Но тут он все вспомнил. Это были останки Эпштейна. Вернее, не Эпштейна, а того, что осталось от Второй модели. Они валялись там, где Тассо взорвала робота. Хорошо были видны шестеренки, реле и прочие металлические детальки. Они весело сверкали и переливались в лучах солнца.

Хендрикс поднялся на ноги и подошел к «телу». Он слегка толкнул ногой застывшую фигуру, и она вдруг на удивление легко перевернулась. Стал виден металлический остов, алюминиевые ребра и тяжи. Выпали еще какие-то проволочки. Вывалились груды проводов, неприятно похожие на внутренности переключатели, транзисторы. За ними последовали бесчисленные моторчики и какие-то стерженьки.

Он нагнулся. Черепная коробка лже-Эпштейна треснула. Искусственный мозг был обнажен, и Хендрикс внимательно присмотрелся к нему. Да, тот же лабиринт электрических цепей. Транзисторы, проводки не толще человеческого волоса. Он прикоснулся к черепу, и тот легко повернулся. Показалась фирменная табличка. Хендрикс нагнулся поближе. стараясь разобрать надпись.

И побледнел.

«4-М»!!!

Он долго смотрел на металлическую пластинку. Значит, это Четвертая модель! А вовсе не Вторая! Они с Тассо ошиблись. Значит, модификаций было еще больше, чем они предполагали. Больше чем три. по крайней мере четыре. И «Эпштейн» не был Второй моделью!

Но если он не был Второй моделью, то…

Хендрикс насторожился: на холме что-то двигалось. Он напряг зрение. Какие-то фигуры. Они медленно приближались, прокладывая себе путь по пеплу.

Они шли к нему.

Хендрикс бросился на землю и приготовил оружие. Пот заливал ему глаза. Он старался успокоиться: паника была сейчас главным врагом. А фигуры все приближались.

Первым шел Дэвид. За ним еще один и еще. Три Дэвида. Все трое, абсолютно похожие друг на друга, безмолвно ступали, размеренно поднимая и опуская свои худые изможденные ножки, прижимая к груди своих плюшевых мишек.

Хендрикс прицелился и выстрелил, когда враг подошел близко. Первые два Дэвида разлетелись на части, но третий продолжал свое размеренное шествие. И тут Хендрикс заметил позади этого Дэвида какую-то большую фигуру. Что ж, он сможет справиться и с Раненым солдатом.

Но… И тут Хендрикс разглядел, что позади Раненого солдата идут две Тассо. Толстые ремни, светло-зеленые армейские брюки, гимнастерки, длинные волосы. Знакомая фигура, такую он видел совсем недавно в кресле космического корабля. И эти две походили на Тассо, как родные сестры.

Они были совсем близко. Вдруг Дэвид споткнулся и уронил медвежонка. Игрушка встала на задние лапки и быстро побежала к майору. Палец Хендрикса автоматически нажал на курок пистолета, и медвежонок превратился в пыль. Но две Тассо продолжали идти бок о бок, их лица были по-прежнему лишены всякого выражения.

Хендрикс снова выстрелил.

«Женщины» исчезли, но их сменила новая группа: пять или шесть Тассо, все одинаковые, целая шеренга.

А он уступил ей свой корабль и выдал опознавательный сигнал. С его благословения она теперь направляется на Лунную Базу. Да, уж он постарался.

Он оказался прав насчет гранаты. В конце концов, на уме у него всегда вертелась эта модель. Это оружие было основано на доскональном знании других моделей. Типа Дэвида и Раненого солдата. Равно как и типа Эпштейна. Такое оружие люди не могли создать. Оно было разработано на одном из автоматизированных подземных заводов, без малейшего участия людей.

Шеренга Тассо подходила к нему. Он хладнокровно смотрел на них, скрестив руки на груди. Такое знакомое лицо, ремень, грубая гимнастерка, на том же месте аккуратно пристегнута граната.

Граната…

Когда Тассо добрались до него, ироническая мысль промелькнула в его сознании и скрасила последние минуты последней радостью:

«ГРАНАТА!!!

Вторые модели сконструировали ее для уничтожения остальных моделей. Только для этого!

Значит, они уже воюют друг с другом!»

1953

Перевод Ю.Баринов, 2004

Комментарии

Все комментарии принадлежат Филипу К. Дику. Год, когда был написан комментарий, указан в скобках. Большая часть комментариев была написана для сборника «THE BEST OF PHILIP К. DICK», опубликованного в 1977 г., и сборника «ХНЕ GOLDEN MAN» (1980). Некоторые написаны по просьбе редакторов, публикующих рассказы ФКД в книгах или журналах.

Если за названием рассказа следует дата, она указывает на день, когда рукопись этого рассказа попала к агенту Дика, в соответствии с записями агентства «Scott Meredith Literary Agency». Отсутствие даты указывает на отсутствие соответствующей записи. Название журнала с месяцем и годом указывает на появление первой публикации рассказа. Второе название — это название, первоначально данное Диком, согласно записям агентства.

Эти пять томов включают все рассказы Филипа К. Дика, за исключением повестей, которые были опубликованы позже или включены в состав романов, детских набросков и неопубликованных рукописей, у которых отсутствовали рукописные черновики. Рассказы по возможности расположены в хронологическом порядке согласно материалам исследования Грега Рикмана и Пола Уильямса.

«Fair Game» 21.04.53. «If», сентябрь 1959 года.

«The Hanging Stranger» 4.05. 53. «Science Fiction Adventures», декабрь 1953 года.

«The Eyes Have It» 13.05.53. «Science Fiction Stories», № 1,1953 год.

«The Golden Man» («The God Who Runs») 24.06.53. «If», апрель 1954 года.

В начале пятидесятых американские фантасты весьма увлекались темой суперменов: людей-мутантов с невероятными способностями. Был также очень популярен сюжет, что-де супермены сумеют вывести человечество на новый, более высокий этап существования — в некую Страну Обетованную. Джон У.Кэмпбелл Дж., главный редактор «Analog», требовал, чтобы в историях для его журнала фигурировали потрясающие воображение мутанты, и он категорически настаивал на соблюдении следующих требований: мутанты должны быть показаны как: 1) положительные герои и хорошие парни; 2) хорошие парни, полностью контролирующие ситуацию. Когда я писал «The Golden Man», я хотел показать мутанта, который: 1) не слишком хороший парень — во всяком случае для нас, обычных людей; 2) совсем не начальство, а исподтишка вредящий персонаж, стоящий вне закона, дикарь, от которого человечеству больше вреда, нежели пользы. Кэмпбелл терпеть не мог, когда псиоников изображали таким образом, и рассказы с таким сюжетом он наотрез отказывался публиковать. Вот почему эта вещь вышла в «If».

Авторам НФ пятидесятых годов «If» импонировал: прекрасная полиграфия, замечательные иллюстрации — одним словом, стильный качественный журнал. А самое главное, они публиковали дебютантов. «If» опубликовал множество моих ранних рассказов — для меня это был серьезный рынок сбыта. В самом начале «If» заведовал Пол. У.Фэйрман. Он мог взять у тебя ужасно написанный рассказ и переработать до приемлемого состояния — и я ему очень признателен за это. А потом хозяин издания Джеймс Л.Квинн сам стал главным редактором. А затем его сменил на этом посту Фредерик Пол. Меня публиковали все трое.

В следующем после выхода «The Golden Мал» номере «If» появилась редакционная статья на целый разворот: журнал опубликовал письмо от учительницы средней школы, которая жаловалась на неподобающую трактовку темы мутантов в рассказе. Ее жалобы в точности повторяли жалобы Джона У.Кэмпбелла: она упрекала меня в том, что я представил мутантов в отрицательном свете, и призывала писать иначе, ведь мутанты абсолютно точно должны быть: 1) хорошие ребята; 2) хорошие ребята, полностью контролирующие ситуацию. Таким образом, я оказался там, откуда пришел.

Я объясняю себе популярность этой точки зрения таким образом: все эти люди тайно воображали себя этими добрыми, мудрыми и гениальными Сверхчеловеками, которые вели бы глупцов и простаков — то есть всех остальных — в Страну Обетованную. Здесь, по моему мнению, мы имеем дело с фантазийной сублимацией собственных комплексов. Сюжет с псиоником, который, преодолевая трудности, в конечном счете побеждал, изначально проявился в «Odd John» у Стэплдона и у Ван Вогта в «SLAN». «Нас сейчас гонят, презирают и отвергают, но потом — о, потом еще посмотрим, чья возьмет! Мы еще всем покажем!» — такова их основная идея.

А я всегда полагал, что отдать власть псионикам-мутантам — все равно что назначить лису главным сторожем в курятнике. И я отреагировал этим рассказом на то, что считал довольно опасным невротическим комплексом, весьма патологической жаждой власти, и на то, что Джон У.Кэмпбелл, по моему мнению, с этими настроениями заигрывал. В то же время «If» не имел столько внятной идейной направленности — это был журнал, открытый для новых идей и для их непредвзятого обсуждения. И уж чего у всех трех редакторов не отнять, так это ясного понимания задачи научной фантастики; рассматривать проблему со всех точек зрения, даже с неприятных.

Поэтому здесь я также высказываю мысль, что мутанты представляют опасность для обычных людей — такие воззрения пришлись крайне не по вкусу Джону У.Кэмпбеллу. По их мнению, мы должны были бы смотреть на псиоников как на прирожденных лидеров. Но меня беспокоил такой поворот темы: а как они будут смотреть на нас? Захотят ли они вести нас? А может, эти находящиеся на более высокой ступени эволюции высокомерные граждане посчитают, что мы недостойны их водительства? Так или иначе, даже если бы они согласились вести нас, оставался неприятный вопрос: а туда ли они нас заведут? Не кончится ли это тем, что нас всех отправят в некие здания, на которых будет написано «ДУШ» — но душем это совсем не будет…

«The Turning Wheel» 8.07.53. «Science Fiction Stories», № 2,1954 год.

«The Last of the Masters» («Protection Agency») 15.07.53. «Orbit Science Fiction», ноябрь-декабрь 1954 года.

Здесь я показываю, что роботу можно доверять, причем можно доверять как лидеру. Этот робот показан как страдающий индивидуум «в рабском образе» — то есть как своего рода Христос. Лидер как слуга человека. Лидер, без которого можно обойтись — наверное. Мораль этого рассказа не так уж очевидна. Должен ли у нас быть лидер или мы должны думать сами? В принципе, очевиден второй ответ. Но иногда между теорией и практикой пролегает огромная дистанция, особенно в моральной сфере. С другой стороны, любопытно, что я более доверяю роботу — а не андроиду. Возможно, потому, что робот не пытается ввести вас в заблуждение, притворяясь человеком. (1978)

«The Father-Thing» 21.07.53. «Fantasy @ Scince Fiction», декабрь 1954 года.

Когда я был совсем маленьким, мне часто казалось, что у меня на самом деле не один, а два отца: один хороший, другой плохой. Хороший уходит, и его место занимает плохой. Думаю, у многих детей схожие впечатления о родителе. А что если это действительно так? Этот рассказ — пример того, как впечатление, которому обычно не доверяют, вдруг оказывается верным… а дополнительная сложность еще и в том, что этот секрет невозможно никому поведать. К счастью, есть другие дети — они поймут. Дети мудрее взрослых — хм, я едва не написал — «мудрее людей». (1976)

«Strange Eden» («Immolation») 4.08.53. «Imagination», декабрь 1954 года.

«Топу and the Beetles» 31.08,53. «Orbit Science Fiction», № 2,1953 год.

«Null-О» («Loony Lemuel») 31.08.53. «If», декабрь 1958 года.

«ТоServe the Master» («Be as Gods») 21.10.53. «Imagination», февраль 1956 года.

«Exhibit Piece» 21.10.53. «If», август 1954 года.

«The Crawlers» («Founding Home») 29.10.53. «Imaginarium», июль 1954 года.

«Sales Pitch» 19.11.53. «Future», июнь 1954 года.

Когда рассказ впервые опубликовали, мои поклонники его просто возненавидели. Я его перечитал — надо же было понять, почему люди восприняли вещь в штыки, — и все оказалось вполне очевидно: это же ужасно депрессивная вещь, причем какая-то беспощадно депрессивная. Я мог бы ее переписать — и переписать прежде всего конец, так, чтобы человек и робот, то есть фасрад, в финале бы стали друзьями и партнерами. В этом рассказе правит бал паранойя, но ее можно деконструировать и перекомпоновать фабулу так: Y, то есть тема «человек против робота», должна обнулиться в тему «человек и робот против всей вселенной». Мне действительно очень жаль, что у рассказа именно такой финал. Так что когда читаете историю, просто представьте себе, что ее можно было бы написать иначе. Вот так, к примеру: фасрад говорит: «Сэр, я хочу вам помочь. К черту продажи, давайте дружить». Да, но тогда бы меня критиковали за фальшивый, излишне оптимистичный финал. И все равно, нынешний финал ужасен. Так что поклонники были правы. (1978)

«Shell Game» 22.12.53. «Galaxy», сентябрь 1954 года.

«Upon the Dull Earth» 30.12.53. «Beyond Fantesy Fiction», ноябрь 1954 года.

«Foster, you are Dead» 31.12.53. «Star Sceince Fiction Stories» № 3, составитель Фредерик Пол, Нью-Йорк, 1955 год.

Однажды я увидел газету с заголовком в том духе, что президент полагает — если американцам придется строить бомбоубежища за свой счет, а не получать их в качестве госпомощи, они за ними будут лучше приглядывать. Меня это высказывание привело в ярость. Ну естественно, согласно этой логике, у каждого должна быть подводная лодка, истребитель — ну и так далее. Ну а здесь я хотел показать, какой жестокой может быть власть по отношению к человеку, насколько она не ценит жизнь — поскольку в правительстве не о людях думают, а деньги во главу угла ставят. (1976)

«Рау for the Printer» («Printer’s Pay») 28.01.54. «Satellite Science Fiction», октябрь 1956 года.

«War Veteran» 17.02.54. «If», март 1955 года.

«The Chromium Fence» 9.04.54. «Imagination», июль 1955 года.

«Misadjustment» 14.05.54. «Science Fiction Quarterly», февраль 1957 года.

«А World of Talent» («Two Steps Right») 4.06.54. «Galaxy», октябрь 1954 года.　

«Psi-Мап heal my Child!» («Outside Consultant») 8.06.54. «Imaginative Tales», ноябрь 1955 года. (Также публиковался в сборнике рассказов под названием «Psi-Мап».)

Филип. К. Дик.
Особое мнение

Мне всегда казалось, что вселенная в принципе мне враждебна. Что я какой-то не такой и все время оказываюсь не на своем месте… словно меня изготовили в другом мире, а по ошибке поместили сюда. Как-то так. Я поворачивал — а она заворачивала. А я вечно болтался, как неприкаянный, потому что было во мне что-то не то. В общем, плохо мы со вселенной сочетались, плохо.

Еще я постоянно боялся, что вселенная возьмет и поймет, что я в ней чужой. А когда поймет, отреагирует вполне ожидаемо — прихлопнет, как муху. То есть с ее-то стороны — ничего личного, просто реакция на раздражитель такая. А когда ты не такой, как все, плюс вселенная чужих не любит, жить становится крайне неуютно.

Но в этом году я вдруг понял, что все совсем не так. Да, вселенная чувствует не таких, как все, но на самом деле она хочет с тобой подружиться. И теперь я не ощущаю себя чужаком.

Из интервью с Филипом К. Диком, 1974 год (цит. по «Only Apparently Real»)

Джеймс Типтри-младший
Откуда вы знаете, что читаете именно Филипа К.Дика?
(How Do You Know You're Reading Philip K. Dick?)

Ну, прежде всего, наверное, из-за того, что у него очень странные вещи. Они всегда у него были странными — и остались странными, И из-за этого я тщательно проглядывал все каталоги научной фантастики — не вышло ли у Дика чего нового? Есть такое выражение: «Такой-то думает не как все». Вот это прямо про Дика сказано. Ты читаешь рассказ и абсолютно не можешь предугадать, что будет дальше.　

А ведь герои у него вполне обычные люди: разве что попадется типичная для его вещей безумная вопящая во весь голос дама (причем автор неизменно хорошо относится к подобным героиням). Обычные люди в диких, ни с чем не сообразных ситуациях: если уж начальник полиции — то в помощниках у него бормочущие чепуху провидцы-олигофрены, а если фабрика показана — то такая, что сама себя воспроизводит и мир захватывает. На эффект странности работает и тщательность, с которой Дик вписывает своих персонажей в мир, — обычно авторы не уделяют внимания подобной детализации.

Сами подумайте: сколько вы читали фантастических рассказов, в которых описывается, кем работает герой? Просто так описывается, пока сюжет не пошел? Максимум вам скажут, что герой — член экипажа космического корабля. Или ученый. Ну или Молодой Вертер. А вот Дик все расскажет прямо на первой странице. Хотя это и не совсем так в отношении рассказов, собранных в этом сборнике, — я специально перечитал и проверил, — но ощущение, что герои только и делают, что думают о своих делах и работе, пронизывает все романы. Персонажи Дика — люди весьма приземленные. Например, нам показывают героя, который торгует антиквариатом. Вот к нему попадает очередная диковина — и он тут же начинает размышлять, как ее ловчее продать. Мертвые заявляются в сюжет, чтобы дать парочку ценных советов по ведению бизнеса. Дик весьма озабочен такими деталями и никогда не упускает возможности продемонстрировать читателю, чем и как его герои зарабатывают на хлеб насущный. Вот такая фирменная «зернистость» изображения его реальности — отличительная черта стиля.

Другая примета стиля — дерганые диалоги. Я так и не смог для себя решить, реалистичный у Дика диалог или абсолютно нереалистичный. К тому же — люди у него не столько разговаривают, сколько обмениваются монологами, которые продвигают сюжет или проясняют для читателя какие-то Детали ситуации.

Кстати, о ситуациях: да, у Дика они такие, что ни с кем другим не перепутаешь. Его «сюжеты» ни на что не похожи. Если Дик пишет рассказ о путешествии во времени, будьте покойны, что сюжет вывернется так, что вы забудете собственно о путешествии во времени. Скажем, главное фанттехническое диво окажется совсем не главным, и его упомянут, рассказывая, к примеру, о перипетиях избирательной кампании.

Всякая связь между Диком и помешанным на технических детальках автором-фантастом представляется мне более чем случайной. Конечно, я не чужд оптимизма и допускаю, что, наверное, Дик в курсе, что происходит, когда шнур от лампы втыкают в розетку, а потом ее включают. Но не более: технология, наука Дика особо не интересуют. Точнее, его интересует наука, занимающаяся другими технологиями — тем, как устроена и работает человеческая душа. Иными словами, психология, замешанная на толике сверхъестественного — я имею в виду всех этих псиоников и мутантов.

Из других красот бестрепетно назову умение изображать тотальную гибель и вымирание человечества. Дик рисует совершенно уникальные по силе воздействия картины гибели цивилизации. Одну такую вы увидите в этом сборнике. А среди апокалиптических ужасов вы часто можете встретить других представителей типично диковской фауны — зверьков.

Зверьки — это мутанты. Или ожившие маленькие роботы. Как они возникли — непонятно. Просто их время от времени замечают герои. И чем же зверьки занимаются? Выживают, как и все остальные. Воробушек мерзнет и поплотнее закутывается в какую-то тряпку. Из норы высовывается крыса-мутант — она вынашивает планы кое-что построить и присматривает место. И вот это ощущение, что жизнь непрерывна, что она всегда заставит тебя что-нибудь предпринять, над чем-то работать внутри ландшафта, где каждая деталь значима и живет своей жизнью, — это очень по-диковски. Чувствуется в этом что-то вроде сочувствия, эмпатии, которую тянет заподозрить в авторе безжалостных рассказов и беспощадных сюжетов, хотя Дик никогда не выказывает этого сочувствия прямо. Но отблеск любви — пусть краткий, почти сразу гаснущий и едва заметный, — он явен, и именно за него мы любим и помним мрачные пейзажи, которые рисует Филип К. Дик.

Джеймс Типтри Дж.

1987

Автофабрика
(Autofac)

I

На обочине дороги стояли трое мужчин. Они ждали. Нервничали. Курили, принимались бродить туда-сюда, сердито вороша траву. Над бурыми от зноя полями ярилось полуденное солнце, блестели ровные ряды пластиковых домов, на западе дымкой заплывали горы.

— Пора уже, — проговорил Эрл Перин, нервно сплетая пальцы. — Время от загрузки зависит — плюс на каждый дополнительный фунт полсекунды.

Моррисон желчно пробурчал:

— Ты еще график начерти… Сил моих нет уже… Расслабься и жди.

Третий мужчина молчал. О’Нил приехал из другого поселка, Перина и Моррисона знал не то чтобы очень хорошо, и ему не хотелось вступать в дискуссию. Он просто нагнулся и принялся перебирать бумаги, приколотые к алюминиевому планшету. Под лучами беспощадного солнца на его смуглых волосатых руках выступили бисеринки пота. О’Нил поправил на носу очки в роговой оправе. Худой, жилистый, с растрепанными седыми волосами, он выглядел старше своих спутников, несмотря на спортивную одежду — слаксы, рубашку-поло и ботинки на толстой каучуковой подошве. Ручка резво бежала по бумаге, металлически отблескивая в солнечном свете.

— Что это ты пишешь? — проворчал Перин.

— Регламент работ расписываю, — мягко ответил О’Нил. — Лучше сейчас все систематизировать, чем потом тыкаться наугад. Надо четко представлять себе, что сработало, а что нет. В противном случае так и будем ходить кругами. А главная проблема — это обратная связь. Во всяком случае, так я это вижу.

— Обратная связь — проблема, точно, — низким, глубоким голосом отозвался Моррисон. — Мы с этой штукой никак не можем наладить контакт. Появляется, забирает груз — и до свидания. А что оно там делает, что про это думает — неизвестно.

— Это же машина, — встрепенулся Перин. — Она же мертвая. В смысле, слепая и глухая!

— Но она же как-то контактирует с миром, — заметил О'Нил. — Значит, обратная связь возможна. Наверняка она отвечает на какие-то семантические стимулы. Мы просто должны их вычислить, вот и все. На самом деле заново открыть. Отыскать нужные десять слов из миллиарда.

И тут послышалось низкое гудение. Все трое разом замолчали и поглядели вверх — настороженно и тревожно. Оно вернулось с готовой работой.

— Явилась не запылилась, — пробормотал Перин. — Ну давай, покажи себя, умник. Попробуй изменить алгоритм ее действий, давай…

На них надвигался огромный, до верху загруженный грузовик. Он очень походил на обычную машину. И отличался лишь одной деталью — в этом грузовике отсутствовала кабина водителя. Вместо капота — погрузочная платформа, на месте фар и решетки радиатора топорщились какие-то губкообразные волокна — рецепторы, с помощью которых вспомогательный мобильный модуль общался с окружающим миром.

Заметив троих мужчин, грузовик затормозил, переключил передачи и встал на ручник. Через мгновение защелкали реле, кузов чуть поднялся — и на дорогу дождем посыпались тяжелые картонные коробки. Следом на них спикировала накладная.

— Ну, чего молчишь? — быстро сказал О’Нил. — Быстрее, а то уедет!

Мрачно и быстро трое мужчин схватили по коробке и содрали с них обертку. В солнечном свете ярко засверкали извлеченные из упаковки изделия: бинокулярный микроскоп, радиоприемник, стопка пластиковых тарелок, лекарства, бритвы, одежда, продукты питания. В основном в коробках были продукты — как обычно. Трое мужчин принялись методично швырять наземь и бить вдребезги полученные предметы. Через несколько минут от груза ничего осталось — только ошметки и осколки.

— Ну вот, — задыхаясь от усилий, пробормотал О'Нил, отступая назад.

И снова взялся за планшетку.

— Посмотрим, как оно поступит теперь.

Грузовик тем временем уже тронулся с места и поехал. А потом резко остановился и сдал назад, к ним: рецепторы уловили, что трое людей уничтожили доставленный груз. Натужно скрипя, грузовик развернулся к ним рецепторной панелью. Выдвинулась антенна — машина общалась с фабрикой. Похоже, фабрика передавала инструкции.

Кузов снова наклонился, и на землю ссыпался точно такой же груз.

— Ну и что нам это дало?.. — расстроился Перин, глядя на точно такую же накладную, вывалившуюся вслед за коробками. — И зачем мы все это разнесли вдребезги?

— Теперь что делать? — спросил Моррисон О’Нила. — Какой следующий ход предложишь?

— Ну-ка помоги!

О’Нил схватил коробку и запихнул ее обратно в кузов. Потом цапнул следующую. Остальные неуклюже, но быстро побросали ящики в грузовик. Машина пришла в движение, как раз когда в кузов шлепнулась последняя коробка.

Грузовик явно не знал, что делать. Рецепторы отфиксировали возвращение груза. Изнутри механизма послышалось сердитое жужжание.

— Он так рехнется, бедняга… — обильно потея, пробормотал О’Нил. — Он же вроде все правильно сделал — а произошел сбой. Груз не доставлен.

Грузовик дернулся было вперед. Потом сосредоточенно развернулся снова и быстро-быстро сбросил груз на землю.

— Хватай их! — заорал О'Нил.

Все трое бросились к коробкам и мгновенно перебросили их обратно в кузов. Но тот мгновенно накренился, и ящики съехали обратно на землю.

— Бесполезно, — сказал Моррисон, тяжело дыша. — Как воду решетом черпать.

— Один ноль в пользу поганого робота, — горько покивал Перин. — Все как всегда. Вечно мы, люди, им проигрываем, да что ж такое…

А грузовик стоял и бестрепетно взирал на них — рецепторы на передней панели оставались неподвижными. Машина просто выполняла свою работу. Всепланетная автофабричная сеть бесперебойно выполняла заказы — все пять долгих лет, с тех пор как начался Всемирный Глобальный Конфликт.

— Но вот и все, — вздохнул Моррисон.

Грузовик втянул антенну, переключился на нижнюю передачу и снялся с ручого тормоза.

— Последняя попытка, — сказал О'Нил.

И он метнулся к коробке и разодрал ее. Вытащил десятигаллоновую бутыль молока и отвинтил крышку.

— Со стороны, конечно, глупо выглядит…

— Нет, это бред какой-то! — рассердился Перин.

И неохотно поплелся искать среди осколков и обломков чашку. Нашел и зачерпнул молока.

— Детский лепет…

Грузовик выжидательно остановился.

— Ну! — жестко скомандовал О’Нил. — Давайте! Как репетировали!

И все трое отпили из бутыли — специально обливая молоком подбородки. Машина должна уяснить себе, что они делают.

Как и договаривались, О'Нил начал первым. Скривившись от отвращения, он отшвырнул чашку и принялся с руганью сплевывать молоко на дорогу.

— Б-боже правый!.. — задыхаясь, стонал он.

Остальные последовали его примеру. Топая и громко ругаясь, они сердито попинали бутыль и свирепо уставились на грузовик.

— Так дело не пойдет! — проревел Моррисон.

Грузовик с любопытным видом сдал назад. Внутри его что-то щелкало и жужжало, антенна выстрелила вверх, как флагшток.

— Похоже, сработало, — весь дрожа, пробормотал О’Нил.

Грузовик выжидающе смотрел на них, а О’Нил вытащил следующую бутыль, открыл и попробовал молоко.

— Такая же дрянь! — заорал он на машину.

Изнутри грузовика выехал металлический цилиндр. И выпал прямо под ноги Моррисону. Тот быстро вскрыл его.

«Укажите, в чем проблема»

Далее шли на нескольких листах списки возможных недостатков продукта — напротив каждой строчки выставлены клеточки в ожидании дырочки. К бумагам прилагалась острая палочка для продырявливания.

— Ну и что мне отметить? — спросил Моррисон. — Посторонние примеси? Микробы? Кислый вкус? Продукт стух? Неправильно маркирован? Сломан? Разбит на части? Имеет трещины на поверхности? Погнут? Загрязнен?

О’Нил задумался на мгновение и ответил:

— Не отмечай ни одну из указанных позиций. Фабрика вполне готова провести экспертизу и заменить продукт на другой. Они проверят молоко — и ничего нам не ответят…

И тут его лицо вспыхнуло радостью:

— Эврика! Напиши вот здесь, внизу. Да, на этом бланке. Видишь, тут есть место с графой «Дополнительная информация».

— И что писать?

И О'Нил сказал:

— Пиши: «Молоко полностью закуздрячено».

— Чего? — изумился Перин.

— Пиши, кому говорю! Это грамматически правильно, но бессмысленно с точки зрения семантики. Фабрика не сумеет понять эту фразу. Возможно, это остановит конвейер.

Позаимствовав у О'Нила ручку, Моррисон аккуратно записал, что молоко закуздрячено. Покачав головой, сунул бумаги обратно в цилиндр, завинтил крышку и пихнул его обратно. Грузовик быстро втащил наверх бутыли с молоком и аккуратно прикрыл борт. И с визгом шин по асфальту сорвался с места. Из щели вылетел последний на сегодня цилиндр — а грузовик уже мчался прочь. Металлическая туба осталась лежать в пыли.

О’Нил открыл ее и вытащил бумажку:

«С вами свяжется

Представитель фабрики.

Подготовьте полные сведения

Об обнаруженном браке».

Где-то с мгновение они просто стояли и молчали. Затем Перин принялся нервно хихикать:

— У нас получилось! Получилось! Мы вышли с ней на контакт! Вызвали ее на разговор!

— Именно, — согласно покивал О’Нил. — Ручаюсь, она никогда не слышала о закуздряченном молоке.

Вдали, у подножия гор виднелся огромный металлический куб Канзасской автофабрики. Ржавый, источенный радиацией, с трещинами и заваренными швами — фабрике досталось за пять лет войны. Здание уходило под землю на много этажей, на поверхности располагались лишь въезд и приемные отделения. Грузовик — крохотная точка на бурой равнине — мчался к черной громадине. В гладкой стене вдруг раскрылось отверстие, грузовик влетел в дырку и исчез внутри. И отверстие тут же захлопнулось.

— А теперь нам предстоит главное, — тихо сказал О’Нил. — Надо убедить ее завершить работу. Закрыться. Навсегда.

II

Джудит О’Нил разливала горячий кофе — в гостиной собралось прилично народу. Слово взял ее муж — он говорил, остальные слушали. О’Нил, пожалуй, был главным специалистом по автофабрикам. Во всяком случае, по нынешним временам трудно было сыскать более сведущего человека.

В своих родных краях, в Чикаго, он сумел закоротить защитную ограду местной фабрики — причем надолго. Ему хватило времени, чтобы вынести катушки с данными, что хранились в заднем мозгу машины. Конечно, автофабрика мгновенно обзавелась новой, еще более совершенной защитой. Но О’Нил показал, что фабрики — уязвимы.

— Институт Прикладной кибернетики, — объяснял он присутствующим, — полностью контролировал их сеть. А потом началась война. И в результате каналы связи были заблокированы и нужные нам знания утеряны. Так или иначе, но Институт не сумел передать нам полезную информацию, и мы не можем, в свою очередь, выдать ее фабрикам. А им нужно сказать, что война окончена, и мы готовы взять в собственные руки управление производством.

— А между тем, — мрачно добавил Моррисон, — их пакостная сеть растет и жрет наши природные ресурсы.

— Вот-вот! — воскликнула Джудит. — Такое впечатление — топнешь ногой посильнее, тут же провалишься в какой-нибудь фабричный туннель. Они под землей все изрыли, как грызуны!

— Неужели у них нет никаких ограничительных директив? — нервно поинтересовался Перин. — Они что, на безграничное расширение запрограммированы?

— У каждой фабрики есть определенная зона действия, — сказал О’Нил. — Но ограничений на расширение сети как таковой у них нет. Поэтому они будут налегать на наши ресурсы, пока те не кончатся. Институт выставил такие настройки, что фабрикам у нас — всегда приоритет. А простые смертные, то есть мы, можем подождать, если что.

— Интересно… А они нам-то что-нибудь оставят? — сердито вопросил Моррисон.

— Нет. Мы можем лишь прекратить процесс производства. Они уже наполовину исчерпали запасы природных ископаемых. И продолжают высылать разведпартии, каждая фабрика. Они ищут, хватают и утаскивают к себе все, что смогут отыскать. Буквально каждую крупинку.

— А что случится, если пересекутся туннели двух разных фабрик?

О’Нил пожал плечами:

— В принципе это невозможно. Каждой фабрике выделен определенный участок планеты — что-то вроде личного куска пирога, которым фабрика распоряжается по своему усмотрению.

— Ну а если все-таки произойдет?

— Фабрики сырьетропичны. В смысле, пока ресурс наличествует, они будут им пользоваться, пока не исчерпают.

О’Нил задумался — было видно, что такой поворот мысли показался ему интересным.

— А над этим стоит подумать… Наверное, если полезных ископаемых будет все меньше…

И тут он осекся. В комнату вошло… нечто. Вошло и остановилось в дверях. И молча оглядело собравшихся.

В тусклом полусвете вошедшего можно было по ошибке принять за человека. На какое-то мгновение О’Нил даже подумал: наверное, кто-то припозднился на собрание. А потом, когда смутный силуэт двинулся вперед, понял — нет, это нечто человекообразное, но не человек. Конструировали аппарат, исходя из функционала: шасси о двух ногах, сверху отвечающие за восприятие органы чувств, эффекторы и проприоцепторы на шнеке, внизу — устойчивые конечности. Сходство с человеком свидетельствовало об эффективности процессов естественного отбора — никаких сентиментальных целей создатели аппарата не преследовали.

Итак, перед ними стоял представитель фабрики.

Он не стал тратить слов попусту:

— Перед вами — автоматический сборщик данных, способный к устному общению. Встроенная аппаратура позволяет принимать и отправлять голосовые сообщения, имеющие отношение к проводимому опросу.

Приятный голос уверенного в себе человека — наверняка проигрывалась запись, сообщение записал какой-то сотрудник Института еще до войны. Поскольку голос издавало человекоподобное существо, а не человек, выглядело это гротескно. О’Нил живо представил себе давно умершего юношу, чей жизнерадостный голос доносился из механического рта прямоходящей конструкции из проводков и стали.

— Позволю себе сделать важное предуведомление, — продолжил приятный голос. — Не стоит относиться к данному сборщику данных как к человеку и пытаться вовлечь его в дискуссии, поскольку он не оснащен соответствующим оборудованием. Машина способна к целеполаганию, но не может мыслить связно. Она лишь группирует данные, которые ей предоставляются в ходе беседы.

Оптимистичный голос отзвучал, и запись щелкнула, и послышался новый — похожий на первый, но совершенно ровный, без интонаций и существенных примет. Машина использовала речевые обороты давно умершего человека для построения собственных высказываний.

— Анализ продукта, на который была получена рекламация, — монотонно говорил аппарат, — показал, что в молоке не обнаружены посторонние примеси. Существенное ухудшение качества также не зафиксировано. Если рекламация основывается на верифицируемых при анализе критериях, задействованы не применяемые в ходе внутренней экспертизы стандарты.

— Это точно, — согласился с машиной О'Нил. Осторожно взвешивая каждое слово, он продолжил: — Поставляемое молоко не соответствует нашим стандартам. Мы в таком молоке не нуждаемся. Мы настаиваем на более качественном продукте.

Машина не заставила ждать с ответом:

— Значение слова «закуздрячено» не встречается в задействованных словарях. В хранящихся внутри сети данных оно отсутствует. Могли бы вы предоставить нам анализ молока, сформулированный в терминах присутствия и отсутствия определенных элементов?

— Нет, — осторожно ответил О'Нил. Он вел опасную и изощренную игру, в которой мог дорого обойтись каждый промах. — «Закуздрячено» — наиболее общий термин, характеризующий ситуацию. Его нельзя свести к химическому анализу компонентов молока.

— Каково значение термина «закуздрячено»? — спросила машина. — Могли бы вы дать альтернативное определение, базирующееся на других семантических элементах?

О’Нил задумался. Представитель должен получить информацию, которая бы перенаправила его от частной проблемы к общей — к проблеме закрытия всей сети фабрик. Ах, только бы получилось загнать робота в область теоретических рассуждений…

— Слово «закуздрячено», — сообщил он, — обозначает такое состояние изготовленного продукта, когда в нем более не нуждаются. Слово указывает на отказ от изделия на том основании, что существует необходимость в прекращении его поставки.

Представитель фабрики ответил:

— Наш анализ убедительно демонстрирует, что в данном регионе сохраняется необходимость поставок высококачественного пастеризованного заменителя молока. Других источников поступления продукта не имеется, фабрика владеет всем оборудованием для производства содержащих молокоподобные элементы изделий. — И добавил: — Прописанные в коде инструкции называют молоко основой диеты человеческих особей.

О’Нил понял, что его переиграли — машина бестрепетно перевела разговор к обсуждению не общего, а конкретного.

— Мы решили, — с отчаянием в голосе проговорил он, — что мы не хотим больше вашего молока. Мы предпочтем обходиться без него — во всяком случае, пока не отыщем коров для дойки!

— Подобные положения противоречат прописанным в коде инструкциям, — возразил представитель. — Коров не существует. Все молоко производится фабриками.

— Тогда мы сами будем его производить! — нетерпеливо выкрикнул Моррисон. — Мы вполне можем сами управлять обородуванием! Господи ты боже мой, мы же не дети! Сами за собой присмотреть можем!

Представитель фабрики решительно направился к двери:

— Пока вы не найдете альтернативные источники поставок молока, фабрика продолжит поставлять продукт в полном объеме. Роботизированные анализаторы и оценщики вкуса продолжат работу в данном регионе с целью забора проб и мониторинга ситуации.

Перин в бессильной ярости заорал:

— Да как, как нам отыскать эти самые альтернативные источники поставок молока?! Вы же все оборудование заграбастали! Вы ж все под себя подгребли!

И он кинулся вслед за роботом и проревел:

— Вот вы говорите, что мы не готовы сами заниматься производством! Говорите, что мы не способны! А вы откуда знаете?! Вы ж нас от всего отпихиваете! Ни одного шанса нам не даете!

О’Нил стоял и не знал, что делать. Робот уходил — его ограниченный умишко полностью и безоговорочно восторожествовал над человеческим разумом. Человек вскочил и загородил машине дорогу:

— Эй! — Голос осип от волнения. — Мы хотим, чтобы вы прекратили производство. Закрылись. Понятно, нет? Мы хотим сами все контролировать. Забрать оборудование. Война окончилась! Черт, вы что, еще не поняли? Вы нам больше не нужны!

Представитель фабрики задержался у дверей.

— Цикл непроизводства начинается в случае, если производственная деятельность фабрики дублирует производственную деятельность региона. Согласно данным анализаторов, производственная деятельность в регионе отсутствует. Поэтому производственный цикл будет продолжен.

И тут Моррисон — совершенно неожиданно для всех! — взял и размахнулся здоровенным отрезком стальной трубы. Сталь разнесла плечо машины и вдребезги разбила сложный сенсорный аппарат внутри грудной клетки. Резервуар с рецепторами треснул и разлетелся на множество стеклянных осколков — кругом брызнули винтики, шестереночки и обрывки проводов.

— Парадокс, правда? — зло выкрикнул Моррисон. — Семантика, говоришь? Это они нас словами пугают! Это все кибернетики! Они намудрили!

И он снова размахнулся и с размаху треснул по покорно застывшей машине.

— Они нам кислород перекрыли, сволочи! И что теперь делать?..

В комнате поднялся невероятный гвалт.

— Да! Только так! — прохрипел Перин, проталкиваясь мимо застывшего в неподвижности О’Нила. — Их надо уничтожить! Либо мы, либо фабрика!

Он схватил лампу и запустил ей в «лицо» представителя. И лампа, и замысловато отделанная пластиковая поверхность разлетелись вдребезги, Перин слепо двинулся вперед и вцепился в робота. А следом на прямостоящий цилиндр наброслись все присутствующие — люди вымещали на аппарате бессильную ярость. Робот рухнул на пол и исчез под грудой тел — его свирепо колошматили.

Дрожа всем телом, О’Нил отвернулся. Жена взяла его под локоть и осторожно отвела в сторону.

— Идиоты, — с презрением пробормотал он. — Они не смогут уничтожить фабрику! Она же обучаемая! И сумеет защитить себя! Они только усугубляют ситуацию…

В гостиную вкатилась команда роботов-ремонтников. Быстро и уверенно механические агрегаты отделились от робота-матки и кинулись к шевелящейся груде тел. Они протиснулись между людьми и, не теряя времени, забурились внутрь. Через несколько минут они извлекли из общей кучи неподвижные останки представителя фабрики и загрузили в специальное отверстие матки-вездехода. Оторванные части и разбросанные детали тоже собрали. Пластиковую распорку и шестеренки отыскали и аккуратно положили туда же. А потом роботы резво вспрыгнули обратно на вездеход и выкатились прочь.

В открытую дверь прошагал второй представитель фабрики — брат-близнец первого. А снаружи, в коридоре, стояли и ждали еще две прямоходящие машины. Похоже, они ходили по домам целыми отрядами. Точнее, муравьиными полчищами. Они прочесывали дом за домом, пока один из роботов случайно не натолкнулся на О’Нила.

— Уничтожение собирающего данные оборудования противоречит интересам человеческих особей, — бесстрастно сообщил вытаращившимся на него людям представитель фабрики. — Добыча полезных ископаемых упала до критически низкого уровня, природные ресурсы необходимо использовать исключительно для изготовления полезной человеческим особям продукции.

О’Нил и робот стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга.

— Вот, значит, как… — тихо сказал человек. — А вот это интересно, интересно… Чего же вам особенно не хватает?.. И за что вы будете готовы драться не на жизнь а на смерть?..

Над головой тоненько выли вертолетные винты. О’Нил исключил шум из числа раздражителей и принялся внимательно разглядывать участок земли, над которой завис летательный аппарат.

Внизу тянулись сплошные развалины. Куда ни глянь — выгоревший шлак, из-под него изредка пробивались робкие чахлые ростки. Между ними сновали насекомые. Тут и там попадались крысиные колонии — лабиринты халуп из костей и мусора. Крысы мутировали — радиация, ничего не попишешь. Вместе с крысами мутировали животные и насекомые. Чуть дальше О’Нил приметил отряд птиц, целенаправленно преследовавших белку-бегуна. Та нырнула в специально прорытую щель-убежище в шлаке и была такова. Птицы повернули обратно не солоно хлебавши.

— Думаешь, у нас получится все это отстроить? — спросил Моррисон. — Я прям видеть это все не могу…

— Со временем получится, — отозвался О’Нил. — Если, конечно, мы сможем отобрать у роботов производственные мощности. И если тут что-нибудь останется. И даже при самом оптимистичном раскладе это работа на долгие годы. Нам придется отвоевывать эту землю дюйм за дюймом.

Справа виднелась человеческая колония: оборванные, исхудавшие и истощенные люди поселились среди руин родного города. А вот и поле — им удалось расчистить несколько акров неплодной выгоревшей земли. На солнце усыхали и никли овощи, там и сям тупо бродили куры. В тени наскоро сколоченного навеса лежала и тяжело дышала лошадь, с трудом отмахиваясь хвостом от мух.

— Скваттеры, — мрачно проговорил О’Нил. — Жители руин. Поселились слишком далеко от фабрики — и не попали в зону диструбуции продуктов.

— Сами виноваты! — сердито отозвался Моррисон. — Могли бы к нам переехать! В любое поселение пришли бы — и дело в шляпе!

— Но это их родной город. Был… И они пытаются сделать то же, что и мы, — отстроиться. Жить собственной жизнью. Но у них нет ни инструментов, ни машин — только свои руки. Посмотрите на их жилища, они наскоро сколочены из отбросов и мусора. Нет, у них ничего не выйдет. И у нас ничего не выйдет — без машин. Мы не сможем отстроить разрушенные города, нам нужно вернуть себе орудия производства.

Впереди лежала цепь оплывших холмов, перемежающихся скальными обломками — все, что осталось от горной гряды. А за ними прекрасно просматривался колоссальных размеров кратер от падения водородной бомбы, отвратительный, как незакрытая рана. Его до половины заполняли стоячая вода и слизь — в воронке теперь умирало и гнило что-то вроде внутреннего моря.

А за ним — о, за ним что-то блестело и деловито двигалось.

— Вон они, — выпрямляясь, проговорил О’Нил.

И быстро пошел на снижение.

— Сможешь опознать, с какой они фабрики?

— Да они все одинаковые, как тут опознаешь, — пробормотал Моррисон, вглядываясь в мельтешение внизу. — Нужно подождать. И проследить их до пункта назначения. Когда все они погрузят.

— Если погрузят, — мрачно поправил О’Нил. — Если будет что грузить…

Разведкоманда автофабрики не обратила никакого внимания на рев кружащего над ними вертолета — они сосредоточенно занимались делом. Перед главным грузовиком споро катились два трактора — они пробирались среди куч мусора и обломков, щупы колыхались, как диковинное оперение. Они съехали с дальнего склона и зарылись в слой пепла над шлаком — до самых антенн. Потом выдрались из месива на поверхность и помчались вперед, щелкая и лязгая гусеницами.

— Что они ищут, интересно знать… — протянул Моррисон.

— А бог его знает. — О’Нил сосредоточенно перебирал бумаги на своем планшете. Нам нужно просмотреть все квитанции по просроченным заказам…

Разведкоманда отстала и скрылась из виду. Вертолет летел над выжженной и оплавленной землей. А потом они увидели заросли кустов и далеко справа показалась вереница крохотных точек.

По серому шлаку быстро катился длинный поезд из рудничных тележек. О’Нил полетел к ним, и через несколько минут вертолет завис над самой шахтой.

В нее втягивались целые вереницы здоровенных агрегатов, буры неутомимо вгрызались в землю. Пустые тележки выстроились в терпеливую очередь. А к горизонту тянулся нескончаемый караван груженых вагонеток — они резво катили вперед, рассыпая куски руды. К небу поднимался лязг и грохот роющих землю машин. Поистине странно было видеть этот неожиданно выросший промышленный центр среди унылых шлаковых пустошей.

— А вот и наши разведчики, — глянув назад, проговорил Моррисон. — Думаешь, сцепятся из-за добычи?

И он мечтательно улыбнулся, а потом пробормотал:

— Ох, нет, даже не хочу вперед загадывать…

— А тут и нечего загадывать, — заметил О’Нил. — Возможно, они вообще разные ископаемые ищут. И вообще они запрограммированы на то, чтобы не обращать друг на друга внимания.

Передний вездеход-матка подъехал к веренице рудничных тележек. А потом развернулся и покатил дальше. А тележки продолжили свой путь как ни в чем не бывало.

Моррисон разочарованно вздохнул и отвернулся. И выругался:

— Бесполезно… Они, похоже, друг для друга вообще не существуют.

Разведкоманда постепенно удалялась от ждущих погрузки тележек, степенно минуя и саму шахту. Вскоре она перевалила через невысокую гряду холмов. Разведчики никуда не спешили. И совершенно не отреагировали на опередивших их конкурентов.

— А может, они с одной и той же фабрики? — с надеждой спросил Моррисон.

О’Нил ткнул в антенны, торчавшие над тяжелым рудничным оборудованием:

— Смотри, куда локаторы развернуты. В другую сторону. Нет, это другая фабрика. Нам придется нелегко. Нужно отыскать точный ответ — иначе они никак не отреагируют.

И он включил рацию и поймал передатчик поселения:

— Ну что, проанализировали квитанции с просроченными заказами? Есть результаты?

Оператор соединил его с администрацией.

— Они работают над этим, — заверил его Перин. — Как только соберем нужную массу данных, поймем, в каком сырье наиболее остро нуждается каждая фабрика. Дело рискованное, конечно, — столько данных. Изделия-то все не из одного материала изготовлены, а из нескольких. Но мы сможем вычислить, какие полезные ископаемые необходимы для изготовления определенной продуктовой линейки.

— А что будет, когда мы вычислим недостающий элемент? — поинтересовался Моррисон у О’Нила. — Что произойдет, когда мы обнаружим две смежные фабрики, у которых проблема с одним и тем же полезным ископаемым?

— Тогда, — мрачно отозвался О’Нил, — мы сами начнем искать и добывать этот материал. Даже если в поселениях придется пустить на переплавку абсолютно все.

III

В ночной темноте шуршали крылышками ночные бабочки — сотни, сотни бабочек. Дохнул затхлый ветерок. Холодный, слабенький. Ветки кустов металлически защелкали друг о друга. Вот пробежал какой-то ночной зверек — настороженный, глазки блестят. Голодный, деловито ищущий, чем бы поживиться, маленький грызун.

Кругом лежала нетронутая пустошь. Ни одного человеческого поселения на мили вокруг. Землю вокруг выжгло вчистую — все сровняли с землей неоднократные водородные бомбардировки. Где-то далеко в тусклой темноте слышалось ленивое треньканье воды — она просачивалась среди сорных трав и шлаковых отложений и по капле стекала в раскуроченный лабиринт подземных коммуникаций — похоже, что канализационных. Вокруг валялись и торчали, утыкиваясь в густую тьму, изломанные трубы. Их упрямо оплетали ползучие растения. Порыв ветра взметнул облака черного пепла, они взвихрились и полетели над травой. Неподалеку дремал огромный крапивник-мутант. Птица сонно пошевелилась и поплотнее запахнулась в лохмотья — ночью изрядно холодало.

Потом все стихло. Небо прояснилось, в темноте проглянули звезды, словно светлый мазок на темном, и неярко замерцали в невообразимой высоте. Эрл Перин знобко поежился, глянул вверх и плотнее подобрался к обогревателю — его красный свет пульсировал на земле. Все трое умостились рядом и грелись.

— Ну? И чего мы сидим? Чего ждем? — сердито вопросил Моррисон.

Он дрожал от холода так, что зубы стучали.

О’Нил не ответил. Он докурил сигарету, затушил ее о горку разлагающегося шлака, вытащил зажигалку и прикурил новую. В сотне ярдов от них высилась целая куча вольфрама — приманка.

В последние несколько дней стало известно, что и детройтская, и питтсбургская фабрики испытывали острую нехватку вольфрама. Ну хоть в чем-то их интересы пересекались. В этой собранной с миру по нитке куче чего только не лежало: детали прецизионных приборов, режущие части всяких механизмов, что-то с мясом выдранное из электропереключателей, высокоточные хирургические инструменты, фрагменты постоянных магнитов, измерительные приборы — словом, все, что могло содержать в себе хоть немного вольфрама. Собирали эти штуки буквально по всем поселениям.

Холм из вольфрамового лома накрыл темный туман. Время от времени на него слетал ночной мотылек — бабочек влек отраженный блеск металлических деталей. Насекомое на мгновение зависло, трепеща удлиненными крылышками, бессильно поколотилось о намертво сцепившиеся инструменты — и улетело прочь, к тонувшим в глубокой тени зарослям плюща. Лозы туго оплетали обрубки торчавших канализационных труб.

— Да уж, не сильно красивый пейзаж, — сварливо проворчал Перин.

— Ничего подобного, — немедленно отреагировал О’Нил. — Это самое красивое место на Земле, чтоб ты знал. Красивей просто не бывает. Потому что оно станет могилой автоматического фабричного произоводства. Люди сюда со всего мира будут съезжаться. И памятник нам поставят — в милю высотой. Вот так!

— Давай, утешай себя дальше, — насмешливо фыркнул Моррисон. — Ты что, и вправду веришь, что они друг друга над этой кучей поубивают? Что сцепятся над грудой хирургических инструментов и над нитками накаливания из лампочек? Да, конечно. У них небось есть спецмашина, которая прямо из породы вольфрам вытягивает.

— Такое возможно, — проговорил О’Нил и попытался прихлопнуть комара.

Тот ловко увернулся и с сердитым зудением полетел к Перину. Перин с убийственной точностью шлепнул его ладонью, а потом с мрачным видом уселся на корточки среди влажной травы.

И тут появилось то, что они так долго ждали.

О’Нил вдруг понял, на что смотрит вот уже несколько минут. Смотрит — и не узнает. Поисковая машина сохраняла совершенную неподвижность. Она застыла над гребнем шлакового холмика, чуть приподняв нос и настороженно выпустив рецепторы. Казалось, что это брошенный вылущенный корпус — робот не подавал признаков жизни и ничем не обнаруживал свое присутствие. Поисковая машина совершенно сливалась с опаленным давним пламенем пейзажем — грубо сваренный из металлических листов бочонок на гусеничном ходу замер в ожидании. Он ждал и… наблюдал за происходящим.

Точнее, он рассматривал кучу вольфрамового лома. Итак, приманка сработала — подтянулся первый хищник.

— Рыбка клюнула, — хриплым от волнения голосом выговорил Перин. — Поплавок ушел под воду…

— Ты о чем, задери тебя черти? — прорычал Моррисон.

И тут же разглядел поисковую машину.

— Г-господи ты боже… — прошептал он.

И даже приподнялся, перегнувшись вперед всем своим массивным телом.

— Слушайте, это ж они! Точно они! Ну что? Ждем робота с другой фабрики? С какой, интересно?

О’Нил высмотрел на корпусе робота антенну и пригляделся, куда она направлена.

— Этот из Питтсбурга. Молитесь, чтобы конкуренты прибыли из Детройта. Молитесь горячо-горячо, как никогда в жизни…

Обрадовавшись увиденному, поисковый робот пришел в движение и покатился вперед. Он осторожно приблизился к куче и принялся совершать сложные маневры, подбираясь к металлу то с одной, то с другой стороны. А люди, все трое, стояли и завороженно наблюдали — а потом заметили, как колышутся над землей отростки-щупы других поисковых машин.

— Быстро они друг с другом связываются, — тихо проговорил О’Нил. — Прямо как пчелы…

К куче вольфрамового лома спешили аж пять питтсбургских роботов. Их рецепторы радостно подергивались, и они с разгона — и от избытка энтузиазма — заехали на самую вершину холмика из металла. Одна из машин нырнула в кучу и исчезла в ней. Холмик задрожал от основания до вершины — робот вгрызался в его нутро, исследуя находку и замеряя количество металла.

Через десять минут появились первые рудничные тележки из Питтсбурга. И тут же принялись грузиться и отъезжать.

— Черт! — зло крикнул О’Нил. — Да так все подгребут! Вчистую! Детройтцы опоздают!

— А мы можем как-то им помешать? Замедлить ход работ? — беспомощно глядя на происходящее, спросил Перин.

Он вскочил на ноги, подхватил камень и запустил им в ближашую тележку. Камень отскочил, а механизм продолжил работу как ни в чем не бывало.

О’Нил принялся бегать кругами — его трясло от бессильной ярости. Где, где роботы из Детройта? Автофабрики ничем не отличались друг от друга, а кучу они навалили в месте, находящемся на строго одинаковом расстоянии от обеих! Теоретически разведчики должны были оказаться на месте одновременно. Но от Детройта никто не приехал — а последние куски вольфрама уже грузили в тележки.

И тут что-то стрельнуло мимо.

Он не понял, что это, — оно двигалось слишком быстро. Промчалось, как пуля, разодрав плющ, взлетело на гребень холма, на мгновение там застыло, нацеливаясь на добычу, — и рвануло вниз по склону. И с разгону влетело в рудничную тележку. И атакующий, и бедная жертва разлетелись на тысячу осколков со страшным грохотом.

Моррисон вскочил:

— Что за?..

— Ура! — заорал Перин и пустился в пляс, размахивая худыми ручищами. — Детройт! Детройт!

Тут появилась вторая детройтская поисковая машина. Она тоже на мгновение застыла, оценивая положение, а затем яростно набросилась на удаляющуюся цепочку тележек Питтсбургской фабрики. Вольфрам и проводки, битые диски, детали, шестеренки, гайки, скрепы — словом, все части сцепившихся противников полетели в разные стороны. Оставшиеся на ходу тележки со скрипом катились дальше. Одна вдруг опрокинула груз и с грохотом умчалась прочь. За ней запрыгала по земле другая — все еще груженная доверху. Поисковая машина из Детройта догнала ее, быстро перегородила дорогу и одним четким движением опрокинула. Сцепившись, машина и тележка съехали в глубокую канаву со стоячей водой. С них лилась вода, бока блестели, как от пота. Роботы сражались, даже наполовину погрузившись в зловонную жижу.

— Так, — нетвердым голосом выговорил О’Нил. — Похоже, у нас получилось. Можно возвращаться домой.

Ноги плохо его слушались.

— Где там наша машина?

Он уже заводил грузовик, когда вдалеке что-то мелькнуло — большое, блестящее и металлическое. И это что-то быстро мчалось по мертвому пеплу и шлаку. Оказалось, это целая стая машин, плотно идущих друг за другом — к месту конфликта мчались тяжелые рудопогрузчики. Интересно, какой фабрики?

Впрочем, вопрос тут же потерял актуальность. Через завесу спутанных черных лоз прорвалась вторая такая же колонна и неумолимо поползла навстречу противнику. Обе фабрики мобилизовали роботов. Отовсюду подползали, подбирались и подкатывались машины, сбиваясь в тесное кольцо вокруг того, что осталось от кучи вольфрама. Похоже, ни одна фабрика не собиралась уступать конкуренту бесценное сырье. И расставаться с добычей тоже не спешила. Повинуясь слепой механической логике и неотменимым директивам, оба противника собирались с силами — ожидая численного перевеса со своей стороны.

— Уматываем отсюда, — быстро проговорил Моррисон. — Сейчас здесь станет жарко…

О’Нил развернул грузовик в сторону поселения. И они, трясясь на ухабах, поехали прочь — в темноту. Время от времени мимо них проносилась какая-то поблескивающая металлом тень — роботы мчались на помощь к своим.

— Ты видел, что везла последняя тележка? — обеспокоенно поинтересовался Перин. — Она не пустая ехала…

И те, что торопились вслед за ней, тоже оказались совсем не порожними. Мимо них двигалась целая процессия доверху нагруженных платформ в сопровождении специализированного и сложноустроенного отряда охранных механизмов.

— Оружие, — пробормотал Моррисон, широко раскрывая глаза от страха. — Они оружие туда везут! А кто ж стрелять будет?

— Они и будут, — ответил О’Нил.

И ткнул куда-то вправо — там тоже что-то двигалось и катилось.

— Вот туда посмотрите. Вот этого мы точно не ожидали.

Предствители фабрик сжимали в похожих на руки конечностях автоматы.

Они въехали в Канзасское поселение. Навстречу, задыхаясь от волнения, выскочила Джудит. В ее руке трепалась на ветру полоска фольги.

— Это что такое? — схватил блестящий обрывок О’Нил.

— Вот, только что доставили, — проговорила жена, все еще тяжело дыша. — Приехала машинка, выбросила это — и была такова. У них там суматоха! Боже правый, вся фабрика горит огнями, ты сам посмотри! Ее за несколько миль теперь видать!

О’Нил внимательно оглядел бумагу. Это был выданный фабрикой сертификат со списком всех заказов для поселения, с детальным перечислением предметов и заключениями фабричных аналитиков о необходимости поставок той или иной вещи. А поперек листа мрачно чернели шесть набранных крупным шрифтом слов:

Все поставки прекращены до особого уведомления.

Со свистом выпустив воздух сквозь зубы, О’Нил передал бумагу Перину.

— Да уж, молочка больше не подвезут, — насмешливо сказал он и криво улыбнулся — губа нервно подергивалась. — Похоже, фабрика готовится к серьезным боевым действиям.

— Ну так что? Можно сказать, что мы победили? — осторожно, запинаясь, проговорил Моррисон.

— Угу, — кивнул О’Нил. Конфликт, похоже, обещал быть нешуточным, и ему вдруг стало очень, очень страшно. — Питтсбург с Детройтом вцепились друг в друга и будут сражаться до победного. И мы уже ничего не можем изменить — они принялись вербовать союзников.

IV

Холодный утренний свет затоплял черную выгоревшую равнину. Пепел отливал металлом — и красным. Нездоровым, тусклым красным — почва еще не остыла.

— Осторожнее, не упади, — предупредил О’Нил, подхватывая жену под локоть.

И повел ее от ржавого, проседающего под собственым весом грузовика к нагромождению бетонных плит — руинам уничтоженной огневой точки. Эрл Перин пошел следом, хотя и не без колебаний.

За их спинами раскинулось поселение — точнее, то, что от него осталось: развороченная шахматная доска прямых улиц, зданий и домиков. Автофабрики закрылись, продуктов более не поставляли — и люди сразу одичали и опростились. Предметы, унаследованные от эры промышленного процветания, быстро пришли в негодность или использовались не слишком активно. Уже год как не появлялись на улицах грузовики фабрики — те самые, что привозили еду, инструменты, одежду и запчасти. Громадная бетонно-металлическая структура у подножия гор прекратила с ними всякое общение.

Ну что ж, мечты сбылись. Фабрика перестала их обслуживать.

Люди оказались предоставлены сами себе.

И вокруг поселения тут же появились поля со скудными всходами — пшеница, овощи, чахлые и иссушенные безжалостным солнцем. Люди изготавливали и распределяли грубые, вручную произведенные инструменты — очень примитивные, но изготовленные с большим старанием. Их привозили даже издалека. Теперь поселения почти не сообщались между собой — разве что время от времени отправлялись к соседям конные повозки или неуверенно отстукивались телеграммы.

И тем не менее у них получилось остаться единым целым, не утерять связь окончательно. Товарами и услугами они все же обменивались — да, медленно. Но зато постоянно, без перебоев. Базовые продукты тоже производили. И даже развозили и распределяли. Сейчас на О’Ниле, его жене и Эрле красовалась отнюдь не изящная одежда прежних времен — нет, ткань была грубой, не отбеленной. Зато ноской. А еще у них получилось с грузовыми машинами: пару двигателей все-таки удалось перевести с бензина на дрова.

— Ну что, мы на месте, — сказал О’Нил. — Отсюда все видно.

— А оно того стоит? — спросила измученная Джудит.

Она нагнулась и принялась выковыривать из мягкой подошвы некстати вонзившийся камушек.

— Идти далеко. А чего мы там не видели? Тринадцать месяцев прошло, ничего нового не слышно…

— Именно, — согласился О’Нил.

И положил руку на обессиленно опущенное плечо жены. Потом быстро убрал ладонь.

— Но вполне возможно, что это — последний. И хорошо бы посмотреть на последствия своими глазами.

В сером небе медленно, круговыми движениями, парила… птица? Черная точка. Высоко, далеко она летала, кружила и металась из стороны в сторону — осторожничала. Но постепенно приближалась к горам и к разбомбленному гигантскому зданию, развалины которого прекрасно просматривались вдалеке.

— Сан-Франциско, — пояснил О’Нил. — Снаряды, дальнего действия, система «ястреб». Летит себе и летит — с самого Западного побережья.

— Думаешь, это последний? — спросил Перин.

— Единственный за месяц, — отозвался О’Нил, уселся и принялся ссыпать сухие крошки табака в канавку грубой бурой обертки. — А раньше сколько летало? Сотни!

— А может, они чего получше изобрели? — заметила Джудит. Она присмотрела камушек поровнее и тоже уселась. — А почему бы и нет?

Ее супруг изобразил ироническую улыбку:

— Нет. Ничего получше они изобрести не могут.

И все трое застыли в напряженном ожидании. Над ними кружила и кружила черная точка. От развороченного бомбардировками месива бетона и железных конструкций не доносилось ни звука. Все оставалось неподвижным, тихим, бестревожным. Канзасская фабрика ни на что не реагировала. В развалинах ветер крутил смерчи тепловатого пепла. Одно крыло здания плавно уходило в строительный мусор — немудрено, фабрику часто бомбили, и снаряды попадали в цель. Равнину удары с воздуха тоже разворотили, подземные туннели превратились в лабиринт глубоких борозд в неплодородной почве. Их постепенно затягивали темные, жадные до воды побеги плюща.

— Плющ, везде этот поганый плющ, не продохнуть от него, — пробормотал Перин, расковыривая старую царапину на небритом подбородке. — Скоро все им зарастет, помяните мое слово…

Тут и там вокруг фабрики стояли машины — они тихо ржавели и разлагались от перепадов температур: днем палящее солнце, утром холодная роса. Тележки, грузовики, поисковые машины, представители фабрики, оружейные платформы, пулеметы, снабженческие поезда, надземные ракетные установки и вообще непонятно что. Все это стояло и лежало кучами. Некоторые роботы погибли на обратном пути к фабрике, других уничтожили на выезде, с грузом оружия и боеприпасов. А сама фабрика — точнее, то, что от нее осталось, казалось, еще глубже ушла в землю. Верхние этажи практически скрылись из виду под грудами мусора, среди обломков гуляли пылевые смерчи.

Прошло четыре дня — и никакого движения. Вообще ничего.

— Все, конец ей, — сказал Перин. — Ну видно же — все, конец.

О’Нил ничего не ответил. Он уселся на корточки и приготовился ждать. Сам-то он не сомневался, что какая-то часть механизмов фабрики еще не вышла из строя. Время покажет какая. Он посмотрел на часы — восемь тридцать. В старые времена фабрика открывалась именно в это время. На поверхность выбирались вереницы грузовиков и прочих машин — они трудолюбиво тащили на себе груз для человеческих поселений.

Справа что-то зашевелилось. Он встрепенулся и пригляделся — что бы это могло быть?

К фабрике через заваленную обломками равнину неуклюже пробиралась покрытая вмятинами одинокая рудничная тележка. Последний исправный механизм пытался исполнить свою миссию. Тележка была почти пуста — в ней бултыхалась всего-то пара железок. Видимо, робот-стервятник… Он попытался собрать, что мог, среди разбитых машин. Еле-еле, словно слепое металлическое насекомое, тележка ползла к фабрике. Она постоянно сбивалась с маршрута, замирала на месте, пятилась, дрожала и уезжала с дороги — а потом неуверенно на нее возвращалась.

— Видимо, с пультом управления проблемы, — горько проговорила Джудит. — Похоже, фабрика никак не может завести ее обратно в ворота.

Да, такое случалось. В окрестностях Нью-Йорка, к примеру. Местная фабрика полностью лишилась высокочастотного передатчика. Ее машины разбрелись по округе, нарезая бесполезные круги, тупо вертясь вокруг своей оси, налетая на камни и деревья. Роботы падали в овраги, переворачивались, а потом неохотно застывали в неподвижности и теряли сознание.

Тем временем тележка выехала на открытую местность и остановилась. Над ней все еще кружила черная точка. «Ястреб». Тележка застыла.

— Фабрика пытается принять решение, — сказал Перин. — Металл ей нужен, но она боится «ястреба» в небе.

Пока фабрика вела спор сама с собой, на равнине ничего не двигалось. А потом тележка неуверенно тронулась вперед. Выкатилась из зарослей плюща и поехала по выжженной земле. С болезненной осторожностью она пробиралась к темной полосе бетона и железа у подножия гор.

«Ястреб» замедлил свое кружение.

— Ложись! — крикнул О’Нил. — Это может быть бомба нового поколения!

Его жена и Перин послушно пригнулись. И стали внимательно наблюдать за равниной и ползущим по ней трудолюбивым металлическим насекомым. «Ястреб» уже летел строго по прямой, прямо над тележкой. А потом вдруг, ни с того ни с сего, спикировал на нее. Джудит закрыла лицо ладонями и пискнула:

— Не могу на это смотреть! Они как животные! Дикие!

— Он охотится не на тележку… — пробормотал О’Нил.

«Ястреб» упал вниз, тележка в отчаянии прибавила скорости. Она с грохотом неслась к фабрике, звякая и лязгая, — отчаянное, последнее усилие. Робот пытался добраться до укрытия. Забыв о налетающей сверху опасности, впавшая в пищевую лихорадку фабрика неосторожно открыла двери, и тележка поехала внутрь. Этого «ястреб» и добивался.

Он снизился и полетел прямо над землей. Тележка шмыгнула в ворота, «ястреб» метнулся следом — над звякающей и раскачивающейся машинкой со свистом пронеслась молниеносная железная тень. Фабрика опомнилась и попыталась захлопнуть двери. Тележка по-дурацки застряла, створки колотились, отчаянно пытаясь закрыться.

Однако судьба тележки уже никого не интересовала. Из-под под земли донесся глухой тяжелый гул. Почва вздрогнула, взметнулась пыль — а потом осела. Под ногами трех человек, настороженно наблюдающих из укрытия, прокатилась ударная волна, землю тряхнуло. Из здания фабрики взметнулся в небо темный столб дыма. Бетонная поверхность треснула, как высохшая скорлупа, пошла складками и развалилась на части. Бетонные осколки посыпались мелким дождем. Над зияющим провалом склубился дым, а потом улетучился с утренним ветром.

От фабрики остались распотрошенные, вылущенные руины. В нее проникли и уничтожили изнутри.

О’Нил с трудом поднялся на ноги.

— Вот и все. С фабрикой покончено. Мы добились того, чего хотели.

И он посмотрел на Перина:

— Только вот в чем вопрос. Мы именно этого хотели?

И они оглянулись на поселение. От прежних аккуратных улиц, застроенных аккуратными домиками, мало что осталось. Оставленный на произвол судьбы городок быстро пришел в упадок. Некогда чистенький и процветающий, сейчас он выглядел неприбранным, нищим и грязным.

— Н-ну да, — запинаясь, ответил Перин. — Мы же залезем внутрь фабрики и сами наладим сборочные конвейеры…

— А от них что-нибудь осталось? — жестко спросила Джудит.

— Ну что-нибудь да осталось! Да там подземные этажи на несколько миль в землю уходят!

— Они там ближе к концу таких бомб наизобретали, что мама дорогая… — протянула Джудит. — Получше тех, что в нашу войну падали…

— А ты помнишь те халупы? Где скваттеры жили?

— Меня тогда с вами не было, — отозвался Перин.

— Они как животные. Корешки всякие выкапывали, личинок ели. Каменные топоры, дубленые шкуры — ну ты понял. Дикари. Варвары.

— Они же сами этого хотели! — сердито возразил Перин.

— Да? А ты уверен? А мы, мы — мы хотели этого? — И О’Нил ткнул пальцем в жалкое поселение за своей спиной. — Мы этого добивались? Ну, когда собирали вольфрам? Или когда сообщили фабрике, что молоко…

И он задумался, но не сумел вспомнить слово.

— Закуздрячено, — подсказала Джудит.

— Ладно, пошли, — махнул рукой О’Нил. — Посмотрим, что осталось от фабрики. Посмотрим, что нам досталось.

Они добрались до развалин ближе к вечеру. Четыре грузовика неуверенно подъехали к воронке и застыли. От капотов все еще поднимался пар, капал конденсат из труб. Осторожно, настороженно рабочие принялись спускаться вниз — пепел обжигал ноги.

— Может, подождем? — предложил один.

Но О’Нил и слышать о таком не хотел.

— Пошли, — коротко приказал он.

И с фонариком в руке полез в воронку.

И пошел прямо к вылущенным стенам Канзасской фабрики. В выбитом зеве так и повисла придавленная тележка — но она уже не трепыхалась. А за воротами сгущался негостеприимный мрак. О’Нил посветил фонариком — в темноте проступили очертания перевитых и искореженных опор.

— Нам бы поглубже залезть, — сказал он Мориссону. Тот осторожно подобрался следом. — Если что и осталось, то на нижних этажах.

Моррисон проворчал:

— Эти кроты из Атланты добурились и до них…

— Буриться-то они бурились, но потом их шахты тоже обрушили, — пробормотал О’Нил и осторожно вошел под изломанную арку входа.

Потом перелез через кучу мусора, наваленную прямо перед щелью — и оказался внутри фабрики. Его глазам открылся заваленный обломками обширный зал. Понять, что есть что и куда идти, пока не получалось.

— Энтропия, ага, — с горечью выдохнул Моррисон. — А ведь фабрика как раз против нее боролась. Ее для этого и построили… И что? Бесполезно — кругом одни блуждающие частицы…

— Там, внизу, — упрямо возразил О’Нил, — наверняка что-то уцелело. Какие-то участки они точно успели загерметизировать. Я знаю, что фабрика в таких обстоятельствах делит себя на автономные сектора — чтобы сохранить производство запчастей. Чтобы потом воспроизвести поврежденные участки.

— Да их кроты небось тоже повыбивали, — отмахнулся Моррисон, но все-таки пошел за О’Нилом.

А за ними потянулись рабочие. В куче обломков что-то сдвинулось, угрожающе зашелестела осыпь.

— Вы бы, ребята, шли к грузовикам, — заметил О’Нил. — Не надо за нами идти, это слишком опасно. Если не вернемся — считайте нас погибшими. Поисковый отряд не высылайте, не надо рисковать.

Рабочие послушно развернулись и вышли, а он показал Моррисону на не разбомбленный съезд:

— Пошли туда. Надо спуститься.

В полном молчании они уходили все глубже и глубже. Их встречали лишь мрак и мертвая тишина. Бессветные развалины тянулись на мили вокруг — тьма, тишь, полная неподвижность. Свет фонаря время от времени выхватывал смутные очертания застывших механизмов, остановившихся лент и конвейеров. На некоторых все еще лежали покореженные последним взрывом железные корпуса бомб и снарядов.

— Может, что получится починить? — пробормотал О’Нил.

Правда, он сам в это не верил: ни одного целого механизма. Все оплавлено и переломано. Во внутренностях фабрики все слиплось в один бесформенный комок шлака…

— Ну, если на поверхность вытащим…

— А мы не сможем, — зло проговорил Моррисон. — У нас ни лебедок, ни домкратов нет.

И он отвесил пинок куче спекшихся боеприпасов — конвейер сломался, они расплавились и стекли на землю, залив спуск, по которому шли они с О’Нилом.

— А ведь казалось, что мы все продумали, — проборомотал О’Нил.

Они продолжили спуск через вымершие уровни.

— А теперь я думаю: может, мы чего не учли?

Они уже далеко забрались внутрь фабрики. И вот перед ними открылись бесконечные переходы и залы самого нижнего этажа. О’Нил посветил фонариком, луч перебегал с предмета на предмет — они все еще не оставляли надежды отыскать что-то не разрушенное. Хоть какую-то линию сборки.

И тем не менее Моррисон первым услышал это. Ни с того ни с сего он упал на четвереньки, а потом и вовсе прижался к полу. И так и залег ухом к земле, напряженно вслушиваясь. Глаза его широко распахнулись от изумления:

— Б-боже… неужели?..

— Что там? — вскрикнул О’Нил.

И тут он тоже — услышал. Под ногами, под плитами пола что-то гудело. Вибрировало. Там, внизу, явно что-то происходило. Получается, они ошиблись? «Ястреб» не сумел уничтожить все-все-все? Где-то глубоко под землей работала, все еще работала фабрика. Какой-то производственный цикл не оборвался. Продолжился. Там, внизу, что-то еще изготавливали.

— Автономное производство, — пробормотал О’Нил, лихорадочно оглядываясь в поисках лифта вниз. — Специальный отсек, работает, когда все остальное уничтожено. А как нам туда попасть?

Лифт они нашли, но попасть туда не вышло — его перекрыла завалившаяся железная конструкция. Все, их отрезало от рабочего отсека. Как же спуститься вниз?

Они помчались обратно по собственным следам. О’Нил выскочил наружу и бросился к ближайшему грузовику.

— Где, черт вас дери, лампа? Давайте ее сюда!

Драгоценную паяльную лампу бережно передали, и он, отдуваясь, помчался обратно. Там, в глубинах разрушенной фабрики, его ждал Моррисон. А потом они на пару с товарищем принялись судорожно кромсать искореженный железный пол, плавя слой за слоем защитную сетку.

— Ничего, прорвемся, — выдохнул Моррисон, щурясь на нестерпимо яркое пламя.

Вырезанная плита упала вниз, в темноту, с громким лязгом. Вокруг полыхнуло ярко-белым пламенем, и они отскочили.

Во вскрытом паяльником зале кипела лихорадочная активность: там грохало, стучало, отзывалось громким эхом. Жужжали ленты транспортеров, гудели станки, сновали туда-сюда роботы-надзиратели. С одной стороны беспрестанно поступало сырье, в другом конце зала конвейер сплевывал готовые изделия. Их осматривали и тут же пихали в выводную трубу.

Все это они видели в течение каких-то долей секунды — а потом их засекли. Роботы тут же метнулись исправлять повреждение. Свет мигнул и погас. Поточная линия мгновенно замерла, все механизмы застыли без движения.

Станки отключились, все смолкло.

В этой безжизненной тишине двигались только спецроботы. Они быстро подскочили к стене, в которой Моррисон с О’Нилом проделали отверстие, быстро прихлопнули дырку железной плитой и мгновенно приварили ее на место. Подземный цех исчез из поля зрения. А через несколько секунд там опять загудело и забахало.

Маррисон побледнел и обернулся к О’Нилу. Он весь дрожал:

— Что это они делают? Что производят?

— Точно не оружие, — пробормотал тот.

— Но ведь все это… оно ж на поверхность отправляется… — с трудом выговорил Моррисон и отчаянно затыкал пальцем вверх.

О’Нила тоже колотило с головы до ног. Он с трудом поднялся на ноги.

— Попробуем найти куда?

— Н-ну… давай.

— Надо. Надо найти.

И О’Нил решительно подхватил фонарик и побежал к выезду на поверхность.

— Надо посмотреть, что за железные шарики они туда выстреливают…

Они нашли выходное отверстие конвейера — в четверти мили от фабрики, среди оплетенных плющом развалин. Из горной породы торчало что-то вроде сопла. За десять шагов и не углядеть. Они подошли вплотную, прежде чем разглядели, что там к чему.

Из сопла каждые несколько сеунд выстреливал в небо похожий на дробину шарик. Оно ходило ходуном и поворачивалось под разными углами — дробины летели каждая по своей траектории.

— И докуда же они долетают, интересно спросить? — подивился Моррисон.

— А по-всякому, наверное. Они же наугад пуляют…

О’Нил осторожно подобрался поближе, но механизм никак не среагировал. Присмотревшись к отвесной скальной стене, он вдруг заметил, что об нее в лепешку разбился один такой шарик — видимо, сопло кривовато извернулось и пульнуло его не туда. О’Нил вскарабкался вверх, схватил шарик и спрыгнул вниз.

Внутри сплющенного контейнера лежали какие-то детальки, такие маленькие, что без микроскопа не разглядишь.

— Нет, это точно не оружие, — заметил О’Нил.

И тут цилиндр треснул. Сначала человек даже не понял — это внутри что-то заработало или что? Потом из щелки заструились какие-то мелкие металлические штучки. О’Нил присел на корточки и присмотрелся.

Штучки тут же пришли в движение. Оказлось, это какие-то микроскопические — меньше булавки и даже муравья — механизмы. И они что-то делали — быстро и явно со знанием дела. Что-то они строили — хотя почему что-то. Они возводили крохотный стальной прямоугольник.

— Они… строят… — ахнул О’Нил, глядя на происходящее с благоговейным ужасом.

Он встал и пошел вперед — на поиски. С другой стороны оврага он обнаружил половинки другого контейнера — его обитатели уже успели возвести вполне узнаваемую конструкцию. Похоже, эта дробина вылетела из сопла некоторое время назад.

Так что здешние микророботы успели сделать многое — и это многое уже приобрело узнаваемые очертания. Они строили миниатюрного двойника разбомбленной фабрики.

— Так, — задумчиво протянул О’Нил. — Ну что ж, мы пришли к тому, с чего начали. К добру ли, к худу… Не знаю.

— А ведь они теперь кругом. Наверняка по всей земле уже, — пробормотал Моррисон. — Их отовсюду выстреливают, и они… работают.

Тут О’Нила осенило:

— А может, они скорость света обучены преодолевать… Здорово, да? Автофабрики — на всех планетах вселенной. А?

За их спинами из сопла вылетали все новые и новые металлические семена.

1955

Мастера вызывали?
(Service Call)

По-хорошему, надо бы рассказать, чем таким занимался Кортленд до того, как в дверь позвонили.

А позвонили ему в не какую-нибудь дверь, а в дверь роскошной квартиры на Левенворт-стрит — это где район Рашен-Хиллз переходит в Норт-Бич, у самого подножия холмов над великолепным заливом Сан-Франциско, давших название престижному кварталу. Кортленд сидел в своей квартире и внимательно изучал присланные материалы — обычные отчеты, точнее, накопившиеся за неделю аналитические выкладки с результатами тестов на Маунт-Дьябло. Кортленд занимал важную должность директора по фундаментальным исследованиям в «Песко-Пэйнтс» и потому придавал важное значение сравнительной стойкости отделочных материалов, которые выпускала компания. Специально обработанный кровельный гонт жарился на калифорнийском солнце и покрывался холодной росой ледяными калифорнийскими утрами — в течение пятисот шестидесяти четырех дней. Теперь настало время решить, какая шпатлевка наилучшим образом предохраняет от ржавчины — и сориентировать производственников на выпуск оптимального материала.

Кортленд так увлекся сопоставлением данных, что не услышал звонка. Хайфайный усилитель «Боджен», колонка и проигрыватель наполняли гостиную божественными звуками симфонии Шумана. Жена, Фэй, перемывала на кухне посуду — они только что отужинали. Дети, Бобби и Ральф, уже легли спать. Кортленд потянулся за трубкой, отодвинулся от стола, провел ладонью по редеющим волосам… и расслышал наконец, что в дверь звонят.

— Ч-черт, — пробормотал он.

На самом деле ему даже стало интересно: и долго они вот так звонят? Стоят и методично жмут на кнопку, ожидая, что им откроют? Что-то он такое припоминал, на уровне подсознания: вроде как эти звуки уже давно доносились до его ушей, тщетно претендуя на внимание. Кипа отчетов сдвинулась и поплыла, двоясь и затуманиваясь — глаза устали. Да кого ж это черт несет, а? Хотя на часах только половина десятого, все вроде в рамках приличия.

— Мне пойти открыть? — жизнерадостно спросила Фэй, грохоча тарелками.

— Да нет, я сам.

Устало вздохнув, Кортленд поднялся, запихнул ноги в ботинки и поплелся через всю комнату — мимо дивана, торшера, стойки с журналами, проигрывателя. Шлепая к двери, он подумал, что это, в конце концов, невежливо — отрывать технолога от работы. Он уже не юноша, да и сложения плотного — не набегаешься туда-сюда.

В коридоре стоял совершенно незнакомый человек.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо поздоровался незваный гость и вгляделся в пришпиленный к планшету листок. — Извините за беспокойство.

Кортленд мрачно оглядел непонятного молодого человека. Коммивояжер, не иначе. Худой, блодинистый, рубашка белая, галстук-бабочка, однобортный синий костюм. Молодой человек крепко сжимал в одной руке планшет, а в другой — чем-то до отказа набитый черный чемоданчик. Худощавое лицо выглядело невероятно сосредоточенным. И деланно смущенным: лоб сморщен, губы плотно сжаты, щеки нервно подергиваются от волнения. Он коротко взглянул на Кортленда и спросил:

— Левенворт, 1846, квартира 3А? Это ваш адрес?

— Ну да, — ответил Кортленд, изготовившись к бесконечно скучному разговору с молодым ослом.

Сжатые в куриную гузку губки молодого человека чуть распустились, и он с облегчением вздохнул. И выдал высоким, требовательным голоском:

— Итак, сэр. — И заглянул через плечо Кортленда в квартиру. — Вы уж простите, что так поздно, да еще и от работы отрываю, но у нас, знаете ли, последние дни очень, очень много вызовов. Так что до вашего вот буквально только что добрались.

— Моего… вызова? — потерянно отозвался Кортленд.

Он почувствовал, что лицо и шею заливает краской — воротник-то он так и не расстегнул… Так, это все Фэй, не иначе. Что-то она такое купила. Или решила купить — с его, вестимо, одобрения. Какую-то штуку, без которой современному человеку ну никак не обойтись.

— Какого черта? Что за вызов? Ничего не понимаю!

Молодой человек густо покраснел, шумно сглотнул, попытался улыбнуться, а потом торопливо пробормотал:

— Сэр, я… я вообще-то мастер. Мастер-ремонтник. Вы же вызывали, правда? У вас же замещатель барахлит. А я замещатели настраиваю.

Кортленд хотело было отшутиться, но передумал. Потом, правда, пожалел, но было уж поздно.

А хотел он сказать вот что:

«А может, я не хочу, чтобы мне замещатель настраивали. Может, он меня и в таком виде устраивает».

Но так и не сказал. Потому что растерянно заморгал и выдавил:

— Ч-что? Что-что вы настраиваете?

— Да, сэр, именно что настраиваю, — настойчиво повторил молодой человек. — Конечно, когда вы установили замещатель, нам сразу уведомление пришло. Обычно мы звоним сами, так уж у нас заведено, сразу звоним и спрашиваем, не надо ли настройки выставить, но вы, как бы это сказать, нас опередили — и вот, я к вашим услугам. У меня с собой все нужные приборы. Что же до конкретного содержания вашей претензии… — И юноша принялся яростно листать бумажки на планшете. — Так, заказ-наряд что-то не вижу, но не важно, вы мне устно все расскажете. Вы, сэр, наверно, в курсе, что мы с технической точки зрения к компании-продавцу отношения не имеем… Мы… ну, скажем так, занимаемся проблемами гарантийного ремонта и страхового покрытия — после покупки же нужно прибор обслуживать, правда? Конечно, вы всегда можете отказаться от нашего обслуживания. — И он попытался жалко пошутить: — К конкурентам перейти, и все такое. Слышал, у нас есть пара. — А потом резко посерьезнел, выпрямился и отчеканил: — Но вообще-то, сэр, наша компания занимается гарантийным обслуживанием замещателей с самого начала. С того самого года, как старина Р. Дж. Райт внедрил первую экспериментальную модель на органическом приводе.

Ошеломленный Кортленд не нашел, что сказать в ответ. И некоторое время просто молчал. В голове кружились в фантасмагорическом танце обрывки мыслей: технические замечания, дурацкие наблюдения и рефлекторные умозаключения. Выходит, замещатели часто ломаются после покупки, да? Значит, обслуживать их — дело выгодное, сеть мастерских прибыльная. Покупка оплачена — все, можно мастера высылать. На рынке ведут себя агрессивно, конкурентов душат в зародыше. Учредителям наверняка откаты выплачивают. Ну и бухгалтерия у них наверняка совместная.

Однако все эти мысли не имели никакого отношения к проблеме в виде молодого человека, который нервно переминался с ноги на ногу в коридоре — с черным чемоданчиком в одной руке и планшетом в другой. Отчаянным усилием воли Кортленд вернулся к мыслям о деле.

— Юноша, — строго и внушительно выговорил Кортленд. — У вас адрес неправильный.

— Как же так, сэр? — вежливо заволновался мастер. На лице проступило выражение горестного изумления. — Как так — неправильный адрес? Господи ты боже, неужели в рассылке опять напутали, ох уж эти новомодные…

— Вы, пожалуйста, еще раз с бумагами справьтесь, — мрачно проговорил Кортленд, неумолимо закрывая дверь перед носом несчастного ремонтника. — Никакого замещателя у меня нет, и я вообще не знаю, что это такое. И я вас не вызывал. Вот.

И захлопнул дверь. Стоявший за порогом бедняга пронаблюдал за этим действием с выражением ошеломленного ужаса на лице. Он даже с места не двинулся. Когда ярко окрашенная деревянная поверхность отделила Кортленда от незадачливого ремонтника, он устало вздохнул и поплелся обратно к столу.

Замещатель, надо же. Что за штука такая? Он плюхнулся в кресло и стал мрачно рыться в бумагах. Так, на чем он остановился?… Но нет, этот дурацкий визит совершенно выбил его из колеи.

Замещатель, замещатель… Да нет никаких замещателей, нет и не было! А уж он-то был в курсе всех промышленных новостей… плюс читал «Ю.С. ньюс энд Уолл-стрит джорнал». О чем-нибудь существенном он бы наверняка прослышал… хотя… а вдруг замещатель — это какая-нибудь мелочевка, которую впаривают домохозяйкам? Да, наверняка что-то вроде этого…

— Эй! — заорал он, и Фэй мгновенно появилась в дверях кухни, с тарелкой голубого фарфора в одной руке и губкой в другой. — Что за ерунда? Ты когда-нибудь слышала про замещатели?

Фэй покачала головой:

— Нет, я такого не покупала.

— Точно? Ты уверена? А может, все-таки заказала в «Мэйсис» какой-нибудь такой замещатель с хромированной панелью, который работает как от батарейки, так и от постоянного источника тока?

— Да нет, что ты. Не покупала, говорю тебе.

А может, это дети заказали? Какую-нибудь финтифлюшку, на которую сейчас в школе повальная мода? Боло какое-нибудь, ну или там хитро вырезанная открытка со вкладышем? Или руководство по игре в шарады? Но девятилетние мальчишки не станут покупать штуку, ради которой придет ремонтник с полным чемоданом инструментов. У них карманных-то денег всего пятьдесят центов в неделю — нет, на замещатель не хватит…

Любопытство пересилило отвращение, и Кортленд понял, что просто обязан узнать, что такое этот чертов замещатель. Он вскочил, побежал обратно к двери и распахнул ее.

Конечно, в коридоре уже никого не было. Несчастный молодой человек ушел. В воздухе все еще стоял запах его одеколона — и пота. Бедняга так нервничал, что весь покрылся испариной.

Все, парень ушел. Ага! На полу валялся смятый листок бумаги — наверное, упал с планшета. Кортленд поднял его и развернул — так, ксерокопия бланка заказ-наряда, с номером запроса, названием компании и адресом клиента.

Левенворт-стрит, 1846, Сан-Франциско.

Оператор Эд Фуллер, звонок принят в 9.20 28.05

Замещатель модель 30s15H (люкс). Проверить на наличие побочных эффектов, снять показания неврального центра. ААw3-6.

Какой-то набор слов и цифр. Кортленд закрыл дверь и медленно вернулся к столу. Разгладил смятую бумажку и перечитал скупые строчки на официальном бланке в тщетной надежде разгадать этот странный ребус. Потом посмотрел на отпечатенное сверху название компании:

«Центр обслуживания электроприборов»

Монгомери-стрит, 455, Сан-Франциско 14. Рег. номер 8-4456n

Осн. в 1963 г.

Так. Вот оно что. Вот он, все объясняющий мелкий шрифт: «Компания основана в 1963 году». Дрожащими руками Кортленд потянулся к трубке. Понятно, почему он и слыхом не слыхивал о замещателях. И уж тем более понятно, почему у него в доме нет такого прибора. И почему юноша мог хоть в каждую дверь здесь постучаться — и не обнаружить ни единого замещателя.

Потому что их еще не изобрели.

Кортленд сидел и думал. Долго. Упорно. Взвешивал каждое слово. А потом набрал домашний номер своего сотрудника из лаборатории.

— Слушай меня внимательно, — тщательно выговаривая каждое слово, сказал он. — Мне плевать, какие у тебя планы на этот вечер. Я сейчас выдам тебе инструкции, списком, и ты — пункт за пунктом — их выполнишь.

На другом конце провода Джек Херли в ярости подобрался и сообщил:

— Прямо сегодня вечером? Дейв, я, конечно, все понимаю, но мне есть чем заняться в свободное от работы время. Да, оно у меня есть и должно быть. Я что, должен сейчас все бросить и метнуться…

— Я же сказал — слушай меня внимательно. К «Песко» это никакого отношения не имеет. Мне нужен магнитофон. Камера — с инфракрасным объективом. Плюс найди мне стенографистку, из судейских. И еще нам понадобится электрик — из наших, сам выбери. Только смотри — выбирай лучшего. А еще мне нужен Андерсон из инженерного отдела. Андерсона не найдешь — давай сюда дизайнера. А еще мне нужен кто-то не из сборочного цеха, а постарше. Из механиков, которые руками умеют работать. И соображают, что к чему в ремонте оборудования.

Поколебавшись с мгновение, Херли ответил:

— Слушай… Ну ладно, конечно, ты начальство, тебе виднее. Ты у нас фундаменталкой руководишь, тебе и карты в руки… единственно… Это ведь все руководство компании должно одобрить. Ну так что мне делать? Обратиться непосредственно к Песброуку? Так это ж через твою голову получится… Ничего, если я с ним свяжусь?

— Давай, — решился Кортленд. — На самом деле нет, не надо. Я ему сам позвоню. Мне, видимо, придется объяснить, что к чему.

— А что у нас к чему? — В голосе Херли звучало любопытство. — Что-то ты засуетился, а? Неужели кто-то автопульверизатор изобрел?

Кортленд молча бросил трубку на рычаг, посидел несколько минут в мучительном ожидании, а потом набрал номер начальства. Хозяина «Песко-Пэйнтс».

— Вы можете сейчас разговаривать? — официальным голосом осведомился он, когда седой старик подошел к телефону — жене пришлось разбудить его, Песброук задремал после ужина. — У меня тут одно дело… важное такое… наклевывается, я бы хотел переговорить о нем лично с вами.

— Речь о краске? — поинтересовался Песброук — то ли в шутку, то ли всерьез. — Потому что если нет, то…

Кортленд бесцеремонно перебил его. И очень медленно и подробно рассказал о том, как пообщался с мастером, ремонтирующим замещатели.

Начальство выслушало его молча. А потом надолго замолчало.

— Ну что ж, — наконец-то заговорил Песброук. — Полагаю, что мне понадобится более детальная проработка, но в целом — ты меня заинтересовал. Хорошо. Я согласен. Но… — спокойным голосом добавил он, — если все это окажется сложносочиненным пшиком — не обессудь, я взыщу с тебя стоимость работ и оборудования.

— Под пшиком имеется в виду отсутствие прибыли?

— Нет, — ответил Песброук. — Пшик — это если ты все выдумал. Если сознательно разыгрываешь меня. У меня и так голова раскалывается — розыгрыша я не прощу. Но если все действительно серьезно и ты и впрямь полагаешь, что дело стоящее, — что ж, я запишу все расходы на счет компании.

— Я более чем серьезен, — сказал Кортленд. — Мы с вами не в том возрасте уже, чтобы шутки шутить.

— Хм, — задумчиво протянул Песброук. — Чем старше становишься, тем больше тебя тянет в авантюры… А это выглядит как авантюра, сто процентов.

Кортленд буквально слышал, как на том конце провода скрипят у начальства мозги.

— Хорошо. Я позвоню Херли. Дам разрешение на проведение работ. Бери что хочешь и кого хочешь. Я так понимаю, что ты попытаешься отыскать этого ремонтника и хорошенько расспросить.

— Именно.

— Отлично. Предположим, он честный парень и выложит тебе все как на духу. Дальше что?

— Ну… — осторожно проговорил Кортленд, — дальше я хочу узнать, что такое этот замещатель. Так, для начала. А потом…

— Думаешь, он придет снова?

— А почему бы и нет? Он же не найдет нужный адрес. Я это точно знаю. Никто и никогда не вызывал мастера по починке замещателя — во всяком случае, в нашем районе.

— А зачем тебе этот замещатель? Как он попал из своего времени в наше — вот что интересно…

— Я просто думаю, что он знает, что такое замещатель, но не знает, как сюда попал. Более того, я думаю, что парень даже не подозревает, что переместился во времени.

Песброук задумчиво согласился:

— Да, да, похоже на то. А давай я тоже подъеду? Разрешишь присутствовать? А то мне любопытно, как разговор пойдет…

— Ну конечно, — ответил Кортленд.

Он обильно потел и не отрывал глаз от входной двери.

— Единственно, я попросил бы вас не выходить из соседней комнаты. Второго шанса не будет, это точно. Надо принять все возможные меры предосторожности.

Сварливо ворча, специалисты компании по очереди заходили в квартиру Кортленда — ни дать ни взять, присяжные в совещательной комнате. Все ждали дальнейших указаний. Джек Херли, облаченный в гавайскую рубашку, слаксы и туфли на резиновом ходу, подскочил к Кортленду и принялся сердито размахивать сигарой перед его носом:

— Ну вот, мы приехали! Уж не знаю, что ты там напел в ухо Песброуку, но старик клюнул.

Оглядевшись, он спросил:

— Инструктаж будет, нет? А то, знаешь, трудновато работать, если не знаешь, что надо делать…

На пороге спальни показались оба сынишки Кортленда — совершенно сонные, с полузакрытыми глазами. Фэй быстренько увела их обратно в детскую. А по гостиной разбрелись новоприбывшие «гости». Все чувствовали себя крайне неловко и не знали, куда себя девать. И смотрели — кто волком, кто с нехорошим любопытством, а кто и со скучающе-равнодушным видом. Андерсон, инженер-проектировщик, расхаживал с видом пресыщенного полубога. Суровый токарь МакДауэлл — сутулый и толстобрюхий — с пролетарским презрением оглядел дорогущую меблировку, а потом сообразил, как среди всего этого великолепия смотрятся его грязные ботинки и промасленный рабочий комбинезон, и смущенно забился в угол. Спец по аудиозаписям сосредоточенно тянул провода от микрофонов к магнитофону в кухне. Стройная молодая стенографистка пыталась удобно устроиться в кресле. А на диване заседал Паркинсон, отвечавший за аварийные ситуации на фабрике, и с отсутствующим видом листал журнал.

— А где оператор с камерой? — требовательно вопросил Кортленд.

— Сейчас приедет, — отозвался Херли. И насмешливо проговорил: — Я не понял, тебе сейчас пираты карту острова сокровищ передавать будут? Ты это хочешь задокументировать?

— На острове сокровищ инженер с электриком без надобности, — отрезал Кортленд.

И принялся нетерпеливо мерить шагами гостиную.

— А вдруг он не появится? А вдруг он уже в свое время переместился или забрел куда-то не туда, все же может случиться…

— Кто? — изумленно воскликнул Херли, выпуская изо рта дымное облачко и потрясая сигарой. — Да что тут вообще происходит?

— К нам в дверь позвонил человек, — ввел его в курс дела Кортленд. — Он говорил, что пришел какое-то оборудование отлаживать. Прибор, о котором я и слыхом не слыхивал. Он называл эту штуку замещателем.

Люди вокруг обменялись непонимающими взглядами.

— Хм, что бы это могло быть? Замещатель? Предлагаю подумать, — мрачно сказал Кортленд. — Андерсон, тебе первому слово. Что такое замещатель, как ты считаешь?

Андерсон ухмыльнулся:

— Ну… деталь, которая меняет облик по собственному усмотрению.

Паркинсон тоже отличился:

— Английская машина на одном колесе.

Весьма неохотно подал голос Херли:

— Думаю, это что-то дурацкое. Типа отсасыватель грязи за домашними животными.

— Лифчик из пластика! — фыркнула стенографистка.

— Да не знаю я, — сердито выдал МакДауэлл. — В жизни о такой штуке не слышал.

— Понятно, — кивнул Кортленд, потом снова посмотрел на часы.

Его основательно потряхивало: уже час прошел, а ремонтник так и не объявился.

— Мы не знаем. Даже представить себе не можем, что это такое. Но скоро, точнее, через девять лет, некий человек по фамилии Райт избретет этот самый замещатель. И производство, дистрибуция и обслуживание замещателей станет крайне выгодным делом. Их будут собирать на заводах, люди будут их покупать, повсюду откроются сервис-центры.

Тут дверь открылась и на пороге показался Песброук — плащ он снял и повесил на руку, но на голове красовалась помятая ковбойская шляпа.

— Ну что? Парень приходил? — И старик быстро обвел комнату умными хитрыми глазами. — А то я смотрю, ребята, вы тут с ноги на ногу переминаетесь.

— Нет. Не приходил, — коротко ответил Кортленд. — Черт побери, я ведь сказал — нет у меня никакого замещателя. Я его выгнал, по сути дела. И не понял, что к чему, пока…

И он протянул Песброуку смятый бланк.

— Понятно, — отозвался тот и отдал бумагу. — Но если он заявится снова, вы запишете на пленку каждое его слово. И сфотографируете каждый инструмент, который он притащит с собой.

И он ткнул пальцем в Андерсона и МакДауэлла.

— Ну а остальные тебе зачем понадобились?

— Мне нужны люди, которые умеют задавать правильные вопросы, — объяснил Кортленд. — Иначе мы не получим правильные ответы. Этот парень — допустим, он придет, — не будет же он торчать здесь вечно. Но за время его визита мы должны выяснить…

Тут он осекся — сзади подошла жена.

— Что случилось?

— Мальчики, — пояснила Фэй. — Они хотят посмотреть на то, что произойдет. Обещают, что шуметь не будут. Ну и я… — с жаром добавила она, — тоже была бы не против посмотреть, если честно…

— Ну так смотри, — мрачно пожал плечами Кортленд. — Было бы на что смотреть…

Фэй разносила кружки с кофе, а Кортленд продолжил инструктаж.

— Прежде всего нам нужно понять, не врет ли он. Так что нужно попытаться расколоть его — с самых первых вопросов. Поэтому мне нужны специалисты вроде вас. Если он прикидывается, вы его раскусите.

— А если не прикидывается? — спросил Андерсон — судя по выражению лица, ему было очень интересно. — Если он и вправду, как ты говоришь…

— Как я говорю, если он не прикидывается, то он из будущего. Из следующего десятилетия, если быть точным. Но… — Тут Кортленд на мгновение задумался. — Что-то мне подсказывает, что этот парень не слишком много знает… ну, про то, как оно все устроено. Ему до соображений его руководства — как раком до Луны. Так что максимум, что мы выжмем, — это конкретная информация по его работе. Вот исходя из нее мы и будем думать и действовать.

— То есть ты полагаешь, что парнишка расскажет, чем занимается, — хитро прижмурился Песброук. — И это неплохая идея, скажу я тебе…

— Да нам нужно бога благодарить, если он сюда снова завернет, — пробормотал Кортленд. — Он уселся на диван и принялся методично выбивать трубку в пепельницу. — Остается только ждать. И думать. Обдумывайте свои вопросы. Придумайте что-нибудь позаковыристее. Что бы вы спросили человека из будущего, который не знает, что оказался в прошлом, и пришел чинить оборудование, которого еще в природе не существует?..

— Ой, я боюсь, — пискнула стенографистка, и чашка с кофе задрожала у нее в руке.

— А с меня, пожалуй, хватит, — пробормотал Херли, угрюмо изучая ковер под ногами. — Хитровыдуманная чушь какая-то…

И тут, прямо в это мгновение, в дверь робко позвонил он. Мастер по починке замещателей.

Весь красный, взъерошенный и растерянный.

— Я прошу прощения, сэр, — без предисловий начал он, — я вижу, у вас гости, и все такое, но я вот сейчас перечитал заказ-наряд и — извините, конечно, еще раз — но это правильный адрес. Правильный-правильный.

И жалобно проканючил:

— Сэр, я же и по другим квартирам прошелся, но никто меня даже не понял…

— П-проходите, пожалуйста, — с трудом выдавил Кортленд.

И отступил в сторону, настойчиво приглашая ремонтника в гостиную.

— Это он и есть? — с сомнением в голосе проворчал Песброук.

И подозрительно прищурился.

Кортленд не обратил на эти слова ровно никакого внимания.

— Присядьте, — махнул он в сторону дивана.

И краем глаза приметил, как Андерсон, Херли и МакДауэлл придвинулись друг к другу, освобождая место для гостя, а Паркинсон отложил журнал и быстро встал. С кухни доносилось шуршание пленки в магнитофоне. Люди мгновенно сориентировались и взялись за дело.

— Я в принципе могу и в другой день прийти, если вам сейчас неудобно, — испуганно проговорил мастер, затравленно обводя глазами собравшуюся вокруг компанию незнакомцев. — Я бы не хотел мешать, сэр, у вас гости…

Кортленд с мрачным видом умостился на ручке кресла и проговорил:

— Да что вы, какое беспокойство. На самом деле лучше времени для починки замещателя и не найдешь.

На самом деле он едва сдержал вздох облегчения — вот он, шанс. Они его не упустили.

— Не знаю, что на меня нашло, — предупредительно затараторил он, — я, наверное, что-то перепутал. Конечно, у меня есть замещатель. В столовой стоит.

Лицо мастера вдруг перекосило — и парень захохотал в голос:

— В столовой? — Он даже закашлялся. — Ох, сэр, и горазды же вы шутить!

Кортленд коротко взглянул на Песброука. А что такого смешного он, черт побери, сказал? У него аж мурашки по коже побежали, а на лбу и ладонях выступила испарина. Замещатель, замещатель… что же это такое, а? А вдруг… а вдруг это штуковина из тех, про которые лучше не знать. Никогда. Чтобы жить спокойнее… А может — и вот эта мысль его не на шутку встревожила — лучше было вообще не лезть в это странное дело?..

— Вы извините, я же сказал — не знаю, что со мной сегодня, — быстро проговорил он. — Да и запутался я в ваших терминах. Я эту штуку не называю… как это… замещателем, вот.

И осторожно добавил:

— Я, конечно, понимаю, слово в народ пошло, и все такое, но вещь-то дорогая, поэтому надо ее точным термином называть.

Тут мастер смешался окончательно, и Кортленд понял, что совершил еще одну ошибку. Похоже, проклятый прибор действительно звался замещателем и никак иначе.

И тут подал голос Песброук:

— А вы давно замещатели чините, мистер… — Тут он примолк, но худенький молодой человек не изменился в лице. — А как вас зовут, юноша? — Песброук решился на прямой вопрос.

— Как меня… что? — отшатнулся к спинке дивана мастер. — Что-то я не пойму, о чем вы толкуете, сэр.

Вот тебе и раз, подумал Кортленд. Дело принимало серьезный оборот — гораздо серьезнее, чем предполагалось.

Песброук начал злиться:

— Но как-то ведь вас называют, правда? У всех есть имена, фамилии, разве нет?

Тут молодой мастер густо покраснел, сглотнул и уставился в пол:

— Я все еще в четвертой ремонтной бригаде, сэр. Мне еще не присвоено имя, сэр.

— Не важно, — отмахнулся Кортленд.

Что за будущее, интересно, за такое? Что за общество, в котором имя еще нужно заслужить?!

— Просто хотелось бы увериться, что вы справитесь. Что сумеете починить его, — пояснил он мастеру. — Так как долго вы ремонтом замещателей занимаетесь?

— Шесть лет и три месяца, — четко отрапортовал мастер. И смущение на лице мгновенно сменилось гордостью. — Еще в самом начале обучения в старшей школе у меня по замещателям одни пятерки были. — И он выпятил впалую грудь. — Я прирожденный мастер.

— Отлично…

Кортленду стало как-то не по себе. Ничего себе бизнес — даже в школы пролезли… Они что там, тесты уже проводят? Получается, способности к починке замещателя — это что-то вроде природного таланта? Ну, к языкам, например? Или там к ручному труду… неужели обслуживание замещателя стало чем-то вроде музыкального слуха или способности к ориентации в пространстве?

— Итак, — вдруг резко проговорил мастер и подхватил свой толстый черный чемоданчик. — Я готов приступить к работе. Мне еще в цех надо вернуться. А то вызовов много, знаете ли…

Тут Песброук шагнул вперед и встал у юноши на пути.

— Что такое замещатель? — строго спросил он. — Надоело мне ходить вокруг да около! Вот вы, молодой человек, говорите, что их чините, да? А что это такое, а?! Простой вопрос, правда? Так дайте на него простой ответ!

— Н-ну… — заколебался мастер. — В смысле… Ну как вам объяснить-то… Ну… вы же не спрашиваете, что такое собака или там кошка, правда? А если спросить, вы же сами не вдруг ответите, правда?

— Так, давайте перейдем к делу, — подал голос Андерсон. — Эти замещатели… их же как-то производят, правда? Значит, у них есть чертежи, схемы, и все такое. Давайте их сюда.

Мастер отчаянным жестом прижал к груди чемоданчик:

— Да что с вами такое, сэр? Что за шутки?

И он повернулся к Кортленду:

— Я бы хотел приступить к работе, сэр, у меня и вправду не так уж много времени.

И тут из угла послышался голос МакДауэлла. Старый токарь стоял, глубоко засунув руки в карманы.

— Слышь, парень? Я вот тут подумал, не купить ли и нам замещатель. Супружница настаивает, сам понимаешь.

— Ах, ну да, конечно, — обрадовался мастер.

На его лицо уже возвращался цвет. Юноша торопливо проговорил:

— А все-таки странно, что у вас еще нет замещателя. Странные вы люди, по правде говоря. И ведете себя… необычно. Извините, что спрашиваю, а вы откуда будете? Почему… гм… почему не знаете? В смысле, я хотел сказать, что вроде как это очевидные вещи, и все такое…

— Они приехали, — пояснил Кортленд, — из дальних краев. Там еще не пользуются замещателями.

— Вот как… — резко посерьезнел мастер. Подозрительно прищурился и тихо сказал: — Интересно, интересно. И что это за края такие, позвольте вас спросить?

Кортленд понял — опять он попал впросак. И как назло, подходящий ответ не приходил в голову, он мямлил, мялся — и тут пришло спасение: МакДауэлл откашлялся и непреклонно продолжил беседу.

— Так или иначе, — сообщил он, — я ж и хочу замещатель купить, вот. У вас с собой материалы есть? Буклеты там всякие? Фотографии разных моделей?

Мастер охотно отозвался:

— Увы, сэр, нет. Но я могу сообщить ваш адрес в отдел продаж, и они тут же вышлют всю необходимую информацию. А если пожелаете, специалист свяжется с вами в любое удобное время и расскажет о преимуществах замещателя.

— Значит, первый замещатель выпустили в 1963 году? — спросил Херли.

— О да! — Вопрос моментально усыпил в мастере всякую подозрительность. — И как вовремя, надо сказать! Я вам вот что скажу, сэр: если бы не старина Райт со своей моделью-прототипом, на Земле, почитай, никого в живых бы и не осталось! Вот у вас замещателя нет, и я так понимаю, что вы об этом и не подозреваете — опять же, прощу прощения, никого не хочу обидеть, но, похоже, вы совсем не в курсе, что к чему, — так вот, вы, господа, жизнью своей обязаны старине Р.Дж. Райту. Без него, скажу я вам, не установился бы, как говорится, мир во всем мире.

И мастер быстренько открыл свой толстый черный чемоданчик и извлек оттуда какую-то сложную конструкцию из оплетенных проводками трубок. Залил в цилиндр прозрачную жидкость, завинтил крышку, попробовал, легко ли ходит поршень, и встал.

— Я ему для начала дуплекс впрысну — обычно этого достаточно, замещатель сразу возобновляет работу.

— А что за дуплекс? — быстро спросил Андерсон.

Вопрос немало подивил мастера:

— Ну как же! Концентрированный протеиновый коктейль. Мы провели исследования и обнаружили, что девяносто процентов вызовов в первые недели после приобретения замещателя связано с неправильным прикормом. Люди просто не умеют ухаживать за своим новым замещателем.

— Кошмар какой, — слабым голосом пробормотал Андерсон. — Оно, оказывается, живое…

У Кортленда голова пошла кругом. Как он ошибся… Как он мог так ошибиться! Выходит, к нему наведался вовсе не мастер-ремонтник, который чинит и настраивает приборы. Да, конечно, парень пришел отладить замещатель, вот только функции у него оказались совсем другие. Он не ремонтник. Он ветеринар, этот юноша с черным чемоданчиком.

А тот извлекал и раскладывал на столе какие-то инструменты и счетчики и охотно разъяснял:

— Новые замещатели — они же устроены гораздо сложнее, чем те, первые. Мне все эти штуки понадобятся — прямо с самого начала. Но что поделаешь, мы не виноваты, это все Война…

— Война? — с испугом переспросила Фэй Кортленд.

— Ну да, Война. Я не первую имею в виду, а настоящую, которая в семьдесят пятом случилась. В шестьдесят первом, согласитесь, — разве то война была? Так, легкая заварушка. Ну, вы, наверное, в курсе, что Райт изначально служил в инженерных войсках. Его часть была расквартирована… мгм… как же это место раньше называлось… а, вот, Европа, да! В общем, он в Европе служил, и когда через границу беженцы прямо потоком пошли, его и осенило! Да, я думаю, так оно и было. В шестьдесят первом, во время той войнушки, они прямо миллионами границу переходили. А другие — наоборот, уходили за границу. Представляете, люди туда-сюда между двумя лагерями бегали — фу, мерзость!

— Что-то неважно это все помню, — с трудом выдавил Кортленд. — На уроках истории плохо слушал, не иначе… Шестьдесят первый, говорите? Это когда случилась война между Россией и Америкой?

— Ха! — с энтузиазмом отозвался мастер. — Да там все со всеми воевали! Россия во главе Восточного блока, Америка — во главе Западного. В общем, никто в стороне не остался. Но в шестьдесят первом ничего такого особенного не случилось, я ж говорю. Разве это война была?

— Ничего особенного?.. — эхом отозвалась Фэй — ей явно стало не по себе.

— Ну, — пожал плечами мастер. — Наверное, по тем временам впечатляло, конечно. Но ведь там же всякие здания остались стоять — не то что потом. Да и длилась она всего-то несколько месяцев.

— А кто… победил? — прохрипел Андерсон.

Ремонтник хихикнул:

— Странный вопрос, сэр. Ну, в странах Восточного блока больше населения уцелело, если вы это имеете в виду. Но главное значение войны шестьдесят первого года — и я, сэр, положительно уверен, что уж это-то ваши учителя истории до вас донесли, — что появились первые замещатели. Р.Дж. Райт посмотрел-посмотрел на всех этих перебежчиков — и изобрел замещатель. На что к семьдесят пятому году, когда началась настоящая война, у нас их было много-много. — Подумав, он добавил: — На самом деле и война-то случилась из-за них. В смысле, это была последняя война в истории человечества, да. Война между теми, кто был за замещатели, и теми, кто был против. — И он самодовольно покивал: — Ну и, понятное дело, мы победили!

В комнате повисло молчание. Потом Кортленд все-таки решился на вопрос:

— А что случилось с остальными? Ну, с теми, кто… был против замещателей?

— Ну как, — ласково проговорил мастер, — замещатели с ними разобрались.

Кортленд с трудом раскурил трубку — руки тряслись.

— Я про это… не знал.

— Что вы имеете в виду? — хриплым от волнения голосом спросил Песброук. — В каком смысле — разобрались? Что они с ними сделали?

Мастер ошеломленно покачал головой:

— Ох… Я и представить не мог, что миряне не знают таких простых вещей…

Ему явно нравилась роль мудреца и ученого мужа. Он выпятил костлявую грудь и приступил к рассказу, намереваясь просветить всех этих напряженно глядящих на него людей.

— Конечно, первые райтовские модели на органическом приводе были весьма несовершенны. Но результат они выдавали. Изначально они служили для того, чтобы отделить среди перебежчиков агнцев от козлищ — тех, кто пришел к свету, от лицемеров. От тех, кто при удобном случае перебежал бы к врагу. Тех, кто не был по-настоящему предан нашему делу. Власти хотели знать, кто из беженцев и впрямь честно перешел на сторону Запада, а кто нет. Хотели выявить шпионов, вражеских агентов. Вот для этих-то целей замещатель и предназначался — ну, в самом начале. Сейчас-то все гораздо сложнее, да!

— Это точно, — с трудом разлепив губы, подтвердил Кортленд. — Вообще никакого сравнения.

— Да! Теперь, — вкрадчиво проговорил мастер, — мы такой ерундой не занимаемся. В самом деле, глупо ждать, пока человек станет нам идеологически чужд, — а потом надеяться, что он возьмет и передумает. К тому же после войны шестьдесят первого года осталось только одно идеологическое размежевание — с теми, кто был против замещателей.

И он радостно рассмеялся:

— Так и вышло, что замещатели выявляли тех, кто не желал, чтобы их выявляли. Да уж, вот то была война так война. Но, знаете, не такая, как раньше — со всеми этими бомбами, напалмом и разрушениями. Нет, ту войну вели и выиграли ученые, да. Там никого с воздуха не жгли и химикатами не посыпали. Все делалось с помощью замещателей! Вот благодаря им-то мы и выволокли из подвалов, развалин и схронов всех этих Праволичностников! Да! Одного за другим мы их выявили и вывели на чистую воду! Так что, — завершил он рассказ, собирая инструменты, — теперь никаких военных конфликтов не предвидится. Никаких войн больше не будет — а все почему? Потому что не существуют вражеские идеологии! Райт убедительно доказал, что абсолютно неважно, какого рода идеологией мы руководствуемся. Неважно, верим ли мы в коммунизм или там в свободное предпринимательство, социализм, фашизм или рабовладельческий строй. Самое главное — это всеобщее согласие с главной идеей. И полная ей преданность, конечно. А поскольку теперь у нас есть наши замещатели… — и он заговорщически подмигнул Кортленду, — вот, к примеру, у вас уже есть, правда? Ну что, заметили, как сразу стало легче жить? Правда, здорово? Теперь вы знаете, что такое настоящая уверенность в завтрашнем дне! Чувство глубокого удовлетворения! Теперь вы абсолютно уверены: вы идейный друг, а не враг! На сто процентов! Опять же, отклониться от генеральной линии никак не можете — а раз не можете, патрульные замещатели вам не страшны!

Все ошеломленно молчали. Первым пришел в себя старик МакДауэлл.

— Ух ты! — с заметной ноткой сарказма в голосе проговорил он. — Лучше и не придумаешь! Супружница будет просто в восторге…

— Именно! Обязательно, обязательно приобретите собственный замещатель! — настаивал мастер. — Смотрите сами: ваш собственный замещатель контролирует все ваши настройки автоматически. Вы думаете, как положено и что положено, — безо всяких усилий со своей стороны! И твердо знаете: никакими идейными уклонениями вы не страдаете! Помните, что у нас на всех рекламных буклетах написано: «Не будь уклонистом, люби Родину крепче!» Так что ваш собственный замещатель скорректирует ваш образ мыслей потихоньку, вы сами не заметите как! А то знаете, как бывает: люди просто надеются, что у них с идейностью все в порядке, а потом как придут в гости, к примеру, а замещатель хозяев — как вцепится в них! Кончается это все взломанными и выпитыми мозгами, как вы понимаете. Конечно, — задумчиво протянул он, — в таких случаях вся надежда на патрульный замещатель — чтоб вовремя отследил и настройки-то выправил. Но обычно бывает слишком поздно. Обычно… — тут он улыбнулся, — обычно, ежели люди начинают по-своему думать, их потом уже не спасти, нет.

— А вы, значит, — пробормотал Песброук, — в рабочем состоянии замещатели поддерживаете?

— Да, сэр. Если их предоставить самим себе, они настройки сбрасывают.

— Парадокс, правда? — не отставал Песброук. — Замещатели нас настраивают, а мы, в свою очередь, настраиваем их. Замкнутый круг какой-то получается…

Мастера это наблюдение заинтересовало до чрезвычайности:

— Да, да, любопытно… конечно, замещатели нуждаются в некотором контроле с нашей стороны. Чтобы они не умерли. — Тут он поежился: — Ну или что похуже с ними не приключилось…

— Умерли? — переспросил Херли — похоже, до него так и не дошло. — Но если их производят…

Страдальчески наморщив лоб, он задал прямой вопрос:

— Так я не понял, они машины? Или они живые?

Мастер вздохнул и терпеливо принялся разъяснять профанам абсолютно очевидные вещи:

— Замещатель представляет собой культуру, точнее, организм с определенным фенотипом, который развивается в протеиновой среде в заданных условиях. Таким образом, очевидно, что мозговая ткань в основе замещателя — живой организм, в том смысле, что он растет, думает, питается и выделяет естественные отходы. Да, ее с полным правом можно назвать живой. Однако замещатель как единое целое, безусловно, является изделием. Мозговую ткань помещают в закрытый контейнер. И я не имею к ней доступа — еще чего не хватало! Я просто ее подкармливаю, следя за балансом питательных веществ в организме замещателя, и слежу, чтобы туда не проникали всякие паразитарные микроорганизмы. В общем, я слежу за настройками и здоровьем замещателя. А его здоровье, как вы понимаете, контролируется механическими средствами.

— Так что же получается, этот замещатель мысли читает? — ахнул Андерсон.

— Ну да. Это искусственно выведенное многоклеточное животное, обладающее телепатическими способностями. С его помощью Райту удалось решить ключевую проблему современной цивилизации: устранить противоборство идеологий и искоренить диссидентство и двуличие в гражданах. Помните это знаменитое высказывание генерала Штайнера: война есть прямое следствие разногласий на выборах. И во введении к Уставу всемирной службы: войну можно предотвратить, лишь приведя умы людей к согласию, ибо всякая война питается несогласием и раздором. До шестьдесят третьего года мы до умов-то добраться и не могли. До шестьдесят третьего проблема оставалась нерешенной.

— И слава богу, — четко произнесла Фэй.

Но мастер ее не расслышал — слишком увлекся чтением лекции:

— А с помощью замещателя мы сумели перевести проблему верности и преданности из социологической плоскости в чисто техническую. Точнее, в плоскость техподдержки и ремонта. То есть наше дело теперь — просто поддерживать замещатели в рабочем состоянии. А уж дальше они все сделают сами.

— Другими словами, — очень тихо проговорил Кортленд, — мастера, подобные вам, — единственные, кто может повлиять на замещатель. Вы — своеобразная человеческая надстройка над этими механизмами.

Мастер задумался. Потом скромно кивнул:

— Думаю, вы правы. Да. Так и есть.

— То есть они властны над всеми людьми — кроме вас.

Молодого человека так и раздувало от гордости и самодовольства:

— Именно, сэр.

— Теперь смотрите, — выдохнул Кортленд. И схватил мастера за руку: — А как вы можете быть уверены, что на самом деле вы контролируете их, а не они — вас?

В нем зародилась безумная надежда: люди не беспомощны. Они контролируют эти чертовы замещатели, а значит, есть еще надежда все отыграть обратно. Замещатели можно разобрать. На запчасти, на детали. Их же люди обслуживают, правда? Значит, все не так безнадежно…

— Да что вы такое говорите, сэр, — удивился мастер. — Конечно, мы их контролируем. Вы, главное, не волнуйтесь.

И он решительно убрал пальцы Кортленда со своего рукава.

— Итак, сэр, где же ваш замещатель?

И он оглядел комнату:

— Мне пора, времени не так уж много осталось.

— Нет у меня никакого замещателя, — сказал Кортленд.

Мастер, казалось, не понял, в чем дело. А потом на его лице появилось странное, хитроватое выражение:

— Нет замещателя? Но вы же мне сами только что…

— У вас накладочка вышла, — хрипло проговорил Кортленд. — Нет еще никаких замещателей. Слишком рано вы появились — их еще не изобрели. Понимаете? Слишком рано!

Молодой человек выпучил глаза от изумления. Вцепившись в инструменты, он судорожно прижал их к круди, отскочил на два шага, раскрыл рот и с трудом выдавил:

— С-слишком… рано?..

И тут он все понял. И даже внешне изменился — теперь он выглядел много, много старше.

— Ах вот оно что… А я-то думал — почему здания как новенькие, ни одно не разрушено. И мебель старинная… Видимо, в передаточном механизме возникли неполадки!

Тут он не на шутку разозлился:

— Ох уж эта мне мгновенная служба доставки! А я говорил, говорил — надо держаться старой, механической системы! Я им говорил, что нужно провести дополнительные испытания! Г-господи, во сколько же нам все это встанет?.. Как они сумеют устранить эту путаницу — ума не приложу!

Он наклонился и свирепо покидал инструменты в чемоданчик. Защелкнул его на замок, выпрямился, цеременно кивнул Кортленду и холодно процедил:

— Всего хорошего.

И исчез.

Они сидели кружком и смотрели туда, где только что стоял мастер. Туда, где уже никого не было. Мастер по ремонту замещателей отправился назад, в будущее.

Через некоторое время Песброук вышел из оцепенения и махнул людям на кухне.

— Выключайте магнитофон, — бесцветным голосом проговорил он. — Нечего больше записывать.

— Господи ты боже, — пробормотал потрясенный до глубины души Херли. — Выходит, в будущем машины людьми заправляют?

Фэй поежилась:

— Я даже поверить не могла, что этот малый обладает такой властью… Думала, он какая-то мелкая сошка в компании…

— О нет. Этот малый заправляет всем процессом, — очень злым голосом проговорил Кортленд.

В комнате повисло молчание.

Один из мальчиков шумно зевнул. Фэй резко обернулась к ним и умело затолкала в детскую, приговаривая с деланым весельем:

— А ну, кому тут пора в кроватку, ну-ка, детки, пора спать, вот так, вот так!

Мальчики повиновались с недовольным бурчанием, потом за ними закрылась дверь. Постепенно собравшиеся в гостиной люди зашевелились. Отвечавший за запись специалист поставил бобину на перемотку. Стенографистка дрожащими руками собрала в стопку исписанные листки и отложила карандаши в сторону. Херли закурил и долго стоял, пуская изо рта дым, с очень мрачным и суровым видом.

— Итак, джентльмены, — подвел итог Кортленд, — я так понимаю, всем уже ясно — это не фальшивка. Он настоящий.

— Угу, — кивнул Песброук. — Он же исчез. По мне — так достаточное доказательство его настоящести. А вы разглядели, что за дребедень он из чемоданчика вытаскивал?

— Всего-то девять лет пройдет, — задумчиво проговорил Паркинсон, электрик. — Этот самый Райт наверняка жив и здравствует. Надо бы его отыскать. И перо в бок сунуть.

— Точно, — кивнул МакДауэлл. — Он военный инженер. Р.Дж. Райт. Наверняка его можно отыскать. Возможно, все еще можно предотвратить.

— Как вы думаете, сколько люди продержатся? В смысле, как долго у них получится контролировать замещатели?

Кортленд устало пожал плечами:

— Неизвестно. Может, годы. А может, и несколько сотен лет. Но рано или поздно что-нибудь да случится, и эти машины получат над человечеством полную власть. И начнут охоту на людей.

Фэй передернуло:

— Какой ужас! Ну хоть сколько-то лет нам осталось для спокойной жизни… и то хорошо…

— Ты прямо как тот мастер, — горько попрекнул ее Кортленд. — Ни тебе, ни ему это даже в голову не…

Тут Фэй не выдержала и резко одернула его:

— Мы это обсудим позже, дорогой.

И улыбнулась Песброуку — хотя улыбка вышла какой-то дерганой:

— Еще кофе? Я заварю.

И, развернувшись на каблуках, быстро выбежала в кухню.

А пока она наливала в кофеварку воду, в дверь позвонили.

Все оцепенели. Потом в немом ужасе переглянулись.

— Он вернулся, — выдавил Херли.

— А может, это не он, — тихонько возразил Андерсон. — Может, это люди с камерой. Наконец-то.

Открывать, тем не менее, никто не пошел. В дверь снова позвонили — настойчиво.

— Надо пойти открыть дверь, — ровным голосом приказал Песброук.

— Ой, только не я! — пискнула стенографистка.

— Я тут в гостях, ничего не знаю, — быстро сообщил МакДауэлл.

Кортленд на негнущихся ногах пошел к двери. Он еще не взялся за ручку, но уже понял, кто это. Мгновенная доставка. Новомодное изобретение, позволяющее рабочим и мастерам отправляться прямо по нужному адресу. Так они хотели добиться полного котроля над ремонтом и обслуживанием замещателей. И исключить даже возможность ошибки или сбоя.

И все-таки — ошиблись. Что-то испортилось в безупречно отлаженном механизме перемещений — он заработал в обратную сторону. Абсолютное совершенство обернулось тотальной непригодностью. Кортленд взялся за ручку и дернул дверь на себя.

В коридоре стояло четверо рабочих в серых комбинезонах и таких же кепках. Один быстро стянул головной убор, посмотрел на бумажки в руке, вежливо кивнул Кортленду и бодро поздоровался:

— Добрый вечер, сэр!

Здоровенный такой, широкоплечий, мокрая от пота челка прилипла ко лбу.

— Мы тут… мгм… малешко заблудились. Извините, что так долго ехали.

И, заглянув в квартиру, поправил ремень толстой кожи, запихнул заказ-наряд в нагрудный карман и радостно потер широкие мозолистые ладони.

— Он внизу, в багажнике, — сообщил он Кортленду и вытаращившемуся на него собранию в гостиной. — Скажите, куда его поставить? И мы его тут же занесем. Чтобы попросторней было — вон там, у окна, кстати, пойдет.

И он развернулся и пошел вместе с остальными к грузовому лифту.

— Эти нынешние замещатели здоровенные, много места занимают, да…

1955

Прибыльное дельце
(Captive Market)

С коробками и пакетами в руках из задней двери своего магазинчика вышла Эдна Бетесон. Близоруко щурясь, она остановилась на навысоком крыльце.

Утро выдалось безветренным, ясным.

В магазинчике громко играло радио, и из-за неприкрытой двери неслась популярная в этом году мелодия. Через Моунт Диабло Беулевард, громыхая на рытвинах, прокатила легковушка. За ней — потрепанный грузовичок. У пивной лавки на ящиках расположились сезонные рабочие. Поминутно сплевывая в желтую пыль табачную жвачку, заросшие босяки потягивали пиво и играли в кости. По Лэйфайетт-авеню чинно прогуливались местные дамы в цветастых ситцевых платьях, сандалиях на босу ногу и безвкусных шляпках с лентами. Мимо магазинчика под ручку шли фермер в наглухо застегнутом воскресном костюме и его жена. У крыльца они приостановились, раскланялись с хозяйкой.

Эдна сухо кивнула в ответ, проворно спустилась по скрипучим деревянным ступенькам, подошла к старенькому ржавому грузовичку. Лежащая под крыльцом овца высунула голову и проводила ее сонным взглядом. Отпихнув ногой копошащуюся у колеса пеструю курицу, Эдна принялась складывать пакеты и коробки в кузов.

Рядом, как по мановению волшебной палочки, появился Джекки.

— Бабушка, ты куда?

Он отлично знал, что бабушка отправляется в Четырехчасовое Субботнее Путешествие, но спрашивал каждую неделю и каждую неделю получал один и тот же ответ.

Столь прибыльные сделки, как субботние, — голубая мечта каждого предпринимателя. Кто-кто, а миссис Бетесон знает в этом толк, в торговом деле она без малого пятьдесят три года. Детство не в счет, ведь в ту пору она за свой труд не получала ни гроша, и, как говаривал прежний владелец магазинчика — ее отец, — она набиралась опыта. Именно тогда, протирая пыльные карандаши и ручки, подвешивая к потолку липкие бумажные мухоловки, просеивая сухой горох и выгоняя из-под ободранного прилавка задремавшего кота, она постигала премудрости торговли.

Магазинчик с тех пор постарел, постарела и она. Тучный чернобородый мужчина — ее отец — давно умер. Ее дети и внуки выросли и разъехались, кто куда. Изредка, как правило, засушливым солнечным летом, то один, то другой из них появлялся в Валнут-Крике, проводил здесь месяц-другой и вновь исчезал из ее жизни на годы…

— Бабушка, я спросил, куда ты? — От избытка чувств Джекки даже топнул ногой.

Миссис Бетесон сунула в кузов последнюю коробку и не охотно повернулась к внуку.

— Что?.. — Она наморщила желтый пергаментный лоб. — Тебе же известно — куда. Так зачем попусту спрашиваешь?

Большую часть груза накануне ночью упаковал в кузов Арни-швед — толстый седовласый старик, выполнявший в магазинчике всю тяжелую работу. Надо свериться с бухгалтерской книгой, не напутал ли старый дуралей чего.

Эдна поднялась на крыльцо и вошла в крохотную конторку. За ней увязался Джекки.

— Бабуля! Можно мне с тобой?

— Конечно, нет.

— Но мне ужасно хочется.

Низенькая, высушенная солнцем старушка оторвала глаза от записей и лукаво поглядела ка внука — точь-в-точь старая, знаюшая все на свете птица.

— Каждый в округе только и мечтает отправиться со мной, но езжу я всегда одна.

Ответ Джекки пришелся не по вкусу. Он угрюмо сунул руки в карманы джинсов и уставился в пол.

Не обращая больше на внука внимания, Эдна натянула застиранный свитер, нацепила темные очки, вышла из магазинчика и залезла в кабину.

Завести грузовичок было делом непростым. На сей раз мотор зарокотал минут через пять. Эдна поспешно отпустила ручной тормоз, включила первую передачу и вырулила на проселочную дорогу.

Джекки воровато огляделся. Арни-швед с минуту назад зашел в магазинчик, должно быть, решил хлебнуть холодного пивка. Матери тоже не видно. Поблизости только полусонная овца да ковыряющиеся в сухой грязи цыплята. Но эти не считаются, они не выдадут. Джекки выскользнул из тени дома и припустился за грузовичком. Ухватился за невысокий задний борт, набрал в легкие побольше воздуха, подпрыгнул и оказался лежащим на груде коробок и свертков в крытом брезентом кузове.

Коробки подпрыгивали на многочисленных ухабах, норовили вытолкнуть его наружу. Джекки вцепился в какую-то веревку, судорожно задергал ногами, ища опору.

Вскоре грузовичок выехал на ровную дорогу, и тряска прекратилась. Джекки облегченно вздохнул, нашел самый большой ящик и уселся на него.

Подходящего случая он выжидал не первую неделю, и вот, наконец, его план сработал. Он на пути к секретному месту, где, как говорят, бабушка совершает фантастически прибыльные сделки!

Только бы она не остановилась посреди дороги и не проверила груз!

Теллман решил приготовить себе чашечку «кофе». Он растер между ладонями шляпку высушенного гриба, что росли теперь повсюду, высыпал получившуюся черную труху в пустую консервную банку, добавил пригоршню жареных ячменных зерен и цикория. Из помятого ржавого чайника без ручки наполнил банку на две трети водой, поставил ее на металлическую решетку. Сел на корточки, раздул угли. Проклятый пепел запорошил глаза. Теллман протер их перепачканной трясущейся от нетерпения рукой, огляделся в поисках ложки.

— А сегодня что ты здесь позабыл? — раздался за спиной голос жены.

— Я?.. — Теллман обернулся и прикрыл «кастрюльку» своим телом. — Да так, ничего. — В его голосе послышались жалобные нотки. — Имеет человек право перекусить? Как, по-твоему?

— Почему ты не со всеми?

— Я все утро работал, как вол, но у меня чертовски разболелась поясница. — Подняв глаза на жену, он вскочил и засеменил к выходу. — Черт, уж и отдохнуть нельзя!

— Отдохнем, когда взлетим. — Глэдис подняла руку и провела растопыренной пятерней по длинным сальным волосам. — Представь, что бы было, если бы все, как ты, отсиживались в теньке!

На лбу Теллмана выступила испарина.

— Это я-то отсиживаюсь в теньке?! А кто, по-твоему, вычислил траекторию? На чьи плечи ляжет вся навигаторская работа в полете?

— Чего стоят твои расчеты, еще посмотрим. — Глэдис презрительно скривила губы. — А пока, иди работай.

Под негодующим взглядом жены Теллман сгорбился, откинул висящую над входом изодранную тряпку и шагнул в ослепительный солнечный день. Над его головой сразу же повисло темное жужжащее облачко — мухи, комары, мошки.

Господи, до чего же солнце жарит! Да еще от проклятых тварей житья нет!

Отгоняя насекомых, Теллман помахал рукой у лица.

Может, их от того такая прорва, что вот уже два года, как сдохли все птицы? А может, поганым мухам пошли на пользу радиация и жесткое излучение солнца?

Лачуга Теллмана была выстроена на отшибе. Отсюда, как и из любой другой точки лагеря, был отлично виден стоящий в центре космический корабль. На его покрытом пылью носу красовалась нанесенная по трафарету надпись:

«СОБСТВЕННОСТЬ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ США

МОДЕЛЬ СЕРИИ А-3в»

Когда-то этот космический корабль был межконтинентальной ракетой с ядерными боеголовками. Когда наступил «час-ноль», ракета не взлетела — некому было нажать на большую красную кнопку. Но это уже не имело значения, поскольку война закончилась быстро.

Никому не нужная ракета торчала посреди безжизеннного черного пепелища — пустыни, в которую человек превратил планету Земля. Однообразный пейзаж нарушало лишь нагромождение камней на юге.

Шли месяцы, и из разрушенного в сорока милях к западу Сан-Франциско сюда потянулись беженцы. Они притащили с собой детей, скудный скарб. Из досок, кусков жести, картонных коробок, камней, обломков кирпичей и бетонных плит, проводов и промасленной бумаги наспех соорудили лагерь.

Теллман помнил, что люди дохли тогда, как мухи. Их убивали радиоактивная пыль, токсичные вещества, насекомые, заразные болезни… Но хуже всего было солнце!

Солнце!

Большой взрыв выжег в атмсофере весь озон, и для выживших солнце стало символом смерти. От жажды, солнечных ожогов, слепоты и безумия в те дни погибло больше народу, чем от лучевой болезни.

Солнце! Будь оно неладно! Даже сейчас, когда у них есть навесы, его безжизненное белое сияние слепит, сводит с ума!

Из нагрудного кармана Теллман достал драгоценную пачку сигарет, закурил. Его худые руки-клешни дрожали то ли от усталости, то ли от гнева.

Господи, кто бы знал, до чего он ненавидит лагерь! Ненавидит всех его обитателей, включая жену!

Большинство из них уже одичали. Так имеет ли значение, поднимется корабль или нет? Стоит ли, спасая их никчемные жизни, надрываться ЕМУ?

Да пошли они к чертям собачьим!

Но от них пока зависит его собственная жизнь. Ничего, терпеть осталось недолго.

На негнущихся ногах Теллман добрался до ближайшего навеса. В его тени за столом сидела Патриция Шелби и в последний раз перед стартом проверяла платы автоматической системы, которая будет поддерживать постоянными температуру, влажность и состав воздуха на корабле. Почувствовав присутствие Теллмана, она подняла голову и улыбнулась.

— Отлично смотрится. Как, по-твоему? — Патриция кивнула на ракету. — Ни дать, ни взять — первый космический корабль Земля-Марс, что я видела на всемирной выставке в Нью-Йорке!

— Господи! — вырвалось у Теллмана. — Ты помнишь всемирную выставку в Нью-Йорке?

— Мне тогда было только восемь, но сколько буду жива — не забуду. Если хочешь, назови это озарением, но когда я увидела тот корабль, сразу поняла, что придет время, и он станет для меня последней надеждой.

— Не только для тебя, но и для меня… Вообще, для всех нас, двадцати выживших. — Неожиданно для себя Теллман протянул ей недокуренную сигарету. — На, возьми.

— Спасибо. — Жадно затянувшись, она подняла одну из плат. — Вот, посмотри, от какой крохотули будет зависеть наша жизнь там. — Она подняла глаза к небу, в них блестели слезы. — Жизнь всего человеческого рода!

— Жизнь всего-о-о человеческого рода! — Теллман хохотнул. — Вечно ты мелешь вздор. Вся в муженька, Фланнери.

Теллман зашагал дальше.

Из дощатой хибары, служившей административным центром, медпунктом и еще Бог весть чем, доносились голоса. Теллман откинул тряпку над входом, сунул голову внутрь. В единственной комнате были Джон Кроули, Фланнери, Мастерсон и десятилетний мальчуган. Теллман зашел в хибару, присел на свободный ящик.

Мальчик снял рубашку. Его правая рука от локтя до ладони была усеяна гноящимися нарывами.

— Радиация, — определил Фланнери. — Ветер каждый день пригоняет сюда тучи радиоактивной пыли. Еще год, а то и меньше, и все мы покойники.

— На радиацию не похоже, — не согласился Кроули, некогда профессор, декан исторического факультета Стенферского университета, а ныне — номинальный лидер колонии. — Скорее — воздействие химического оружия. Случается, дети забираются за холмы, а там токсичных кристаллов по колено.

— Ты в самом деле играл за холмами? — обратился к мальчику Мастерсон. Тот потупил взгляд, кивнул. — Да, Кроули, ты, как всегда, прав.

— От радиации или от токсичных кристаллов, не так уж важно, — сказал Фланнери. — Лечить мальчугана все равно нечем — анальгин, и тот на исходе.

— Смажем пока руку настоем из грибов, перевяжем, а там, Бог даст, он поправится. — Кроули взглянул на часы. — Хорошо бы, она привезла пенициллин.

— Если не привезет сегодня, не привезет никогда, — заявил Мастерсон. — Это — последняя партия. Завтра на рассвете взлетаем.

— Тогда — долой деньги. — Фланнери покопался в стальном ящике у ног, извлек пригоршню банкнот, развернул их веером и помахал перед носом Теллмана. — Выбирай любую бумажку. Или, если хочешь, забирай всю пачку.

Теллман облизнул губы.

— Сорить деньгами не стоит. Вдруг она снова повысит цены?

— Того, что осталось, с избытком хватит. — Фланнери вытащил из ящика банкноты и рассовал их по карманам. — Деньги теперь ничего не стоят, валяются повсюду вместе с мусором. Нам они сейчас ни к чему, а на Венере и подавно. Так что, пусть сегодня забирает все, Глядишь, подавится!

— Что она привезла в прошлый раз? — спросил Теллман.

— Комиксы. «Супермена», «Человека-атома», «Флеша Гордана», «Конона»… — Фланнери украдкой подмигнул Мастерсону. — И еще — губные гармошки.

— Гавайские гитары у нас уже есть, — подхватил Мастерсон. — Как только взлетим, залезем в гамаки и днями напролет будем…

— А еще она привезла трубочки для коктейлей, — не унимался Фланнери. — Сможем в невесомости сосать шампанское урожая тридцать восьмого года.

— Вы… Вы… Дегенераты, вот вы кто! — взорвался Теллман.

Мастерсон и Фланнери так и покатились от хохота. Гордо подняв голову, Теллман вышел.

Какие же они все-таки недоумки! Шутить в такое время! А туда же, на Венеру собрались!

В ожидании потрепанного красного грузовичка — их единственной связующей нити с невозвратно ушедшим прошлым — Теллман уселся в тени ракеты и погрузился в свои мысли.

На Венере все пойдет совсем по-другому.

Взять, к примеру, того же Фланнери. До Войны замарашка-ирландец вкалывал грузчиком. А сейчас… Сейчас он руководит самой ответственной работой — погрузкой корабля. Как же, он теперь начальник, босс!

Теллман вспомнил Мастерсона, поморщился.

От толстяка так и несет потом. Конечно, следить за собой стало труднее, но не уподобляться же свинье!

Приходится терпеть. Мастерсон — отличный механик, неплохо разбирается в ракетных двигателях. Он полезен. Пока…

А Кроули тоже хорош — вконец распустил людей!

Ну ничего, пусть только корабль приземлится, и колонисты вместе разгрузят трюм. Тогда… Тогда все встанет на свои места!

На Венере понадобится настоящий руководитель, сильный лидер, вроде него — Теллмана. Уж он-то наведет порядок, будьте спокойны! Дисциплина будет железной, как в банке, который он когда-то возглавлял.

По лицу задремавшего Теллмана блуждала мечтательная улыбка.

Вдоль дороги тянулись зеленые рощи абрикосовых деревьев, над гниющими на жирной земле плодами жужжали мухи, пчелы. Изредка у дороги попадались киоски, в которых полусонные дети торговали горячими сосисками, гамбургерами и кока-колой. Однажды грузовичок проехал мимо ярко раскрашенной таверны. Несмотря на полуденное солнце, над входом горела неоновая реклама.

Эдна Бетесон окинула враждебным взглядом таверну и забитую «бьюиками» и «фордами» стоянку перед ней.

Горожане повыезжали на природу. У них уикэнд; видишь ли!

Пронзительно гудя, ее обогнал черный «крайслер».

Спидометр грузовичка показывал сорок пять миль в час. С какой скоростью гнал этот лихач?

Одно слово — горожане. Вечно они спешат, вечно им некогда. Если бы и она носилась так, очертя голову, то нипочем бы не обнаружила, что может заглядывать «вперед», не нашла бы свою золотую жилу — дыру во времени!

Джекки наслаждался поездкой.

Равномерно гудел мотор, крыло грузовика позвякивало, в стекло бокового окошка билась большая зеленая муха.

Мимо проносились абрикосовые деревья и автомобили. Справа черной громадой вздымалась Моунт Диабло, а над ее вершиной клубился белый туман.

Ремонтник телефонной компании разматывал с катушки кабель. Джекки помахал ему рукой. Чуть позже они проехали мимо замершей у обочины собаки. Она ждала, чтобы перейти дорогу. Ей Джекки скорчил рожу.

Внезапно грузовичок свернул на грунтовую дорогу и покатил к подножию Моунт Диабло. Автомобилей больше не попадалось, на смену садам пришли однообразные поля. Грузовичок обогнул старую, по виду заброшенную ферму.

Джекки удивился, с чего это бабушка направилась в такую глухомань? Здесь же никто не живет!

Возделанные поля кончились, в траве среди кустов прыгали непуганые кролики.

Прекрасное место дли пикника, но с кем здесь торговать?

Показались полуразрушенная пожарная вышка, проржавевшие цистерны.

Джекки ощутил смутное беспокойство. Он предполагал, что бабушка прямиком направится в Сан-Франциско, или в Окленд, или в какой-нибудь другой крупный город. Там бы он выпрыгнул из грузовичка, побродил по незнакомым улицам, увидел столько интересного…

Несмотря на жару, Джекки поежился и вдруг пожалел, что ввязался в эту авантюру.

Остался бы дома и играл бы сейчас с соседскими ребятами.

Дорога совсем испортилась и теперь петляла среди огромных гранитных валунов. Мотор уже не рокотал, а надрывно выл, и грузовичок тащился едва-едва.

Невдалеке пронзительно вскрикнула птица.

От резкого звука Джекки вздрогнул и стал соображать, как бы привлечь внимание бабушки. Сидеть в мягком кожаном кресле куда приятнее, чем на деревянном ящике, да и видно из кабины…

Додумать он не успел. Брезентовый верх грузовичка начал медленно исчезать, как бы растворяясь в воздухе. Ржавые борта посерели и вскоре вовсе потеряли цвет. Пол стал прозрачным, и под ногами Джекки увидел коричневую дорогу.

Он вскочил, схватился за ближайшую коробку, но ощутил лишь пустоту. Не найдя опоры, он повалился лицом вниз. Закричал:

— Помогите!

С удивлением понял, что его голос звучит в абсолютной тишине — рокот мотора и позвякивание крыла смолкли.

Он упал на дорогу, от удара откатился в сухую траву у обочины. Замер, вслушиваясь в безмолвие.

Через минуту-другую поднял голову. Он был совершенно один, грузовичок с бабушкой бесследно исчезли.

Джекки закрыл глаза, опустил голову на руки.

Вскоре рядом остановился оранжевый грузовичок муниципальной службы ремонта дорог, из кузова выпрыгнули двое мужчин почему-то в военной одежде цвета хаки.

— Что случилось, парень? Что с тобой?

Они подняли его, поставили на ноги. Их лица были серьезны, встревожены.

— Выпал… Из грузовика.

— Какого грузовика? Когда? Куда вы направлялись?

Джекки не ответил. Внезапно ему в голову пришло, что бабушка, в который раз, отправилась в субботнее путешествие одна и теперь он уже нипочем не узнает, где она бывает и кто ее покупатели.

Валуны, зеленые поля и кусты исчезли, вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась унылая равнина, лишь к югу громоздились каменные глыбы — Моунт Диабло.

Миссис Бетесон крепче сжала руль.

Все, как в первый день, когда она наткнулась на своих покупателей. Все, да не совсем: теперь они утоптали пепел, чтобы лысые шины ее грузовичка не пробуксовывали.

Эдна улыбнулась.

Еще бы, ведь им без нее не обойтись! Вот и сейчас: стоят у своего дурацкого космического корабля, ждут.

Ракету они, конечно, украли у военных, но пока платят хорошие деньги, на мелочи можно закрыть глаза.

Эдна проехала мимо скопища безобразных хижин, лачуг и навесов к ракете, заглушила мотор, дернула на себя ручной тормоз. К грузовичку подбежали люди, подобно маленьким детям, начали заглядывать под брезент, кто-то даже полез в кузов.

— Назад! — закричала Эдна.

Толпа вздрогнула, точно от удара бича, попятилась.

Эдне эти люди не нравились, от них воняло потом и страхом. Но ничего не поделаешь — бизнес есть бизнес.

Эдна вылезла из кабины, вплотную подошла к Кроули.

— Спешить некуда, — заявила она. — Сначала проверю, все ли на месте.

Как учил отец, она, набивая цену, тянула время. Да и куда спешить, если лекарств, пищи, одежды, что лежат в кузове ее машины, в этом мире нет?

Связь между мирами ее мало интересовала. Достаточно, что оба существуют и что она — единственный человек, способный перемещаться от одного к другому. С немалой для себя выгодой.

Поковырявшись для вида в кузове, Эдна махнула рукой, мол, действуйте. Встала так, чтобы видеть всех разом, раскрыла список на первой странице.

«Держи глаза открытыми», — говорил отец, и она всю жизнь следовала его наставлениям и ни разу не прогадала.

Поселенцы сноровисто разгружали товары. Тут же со списком в руках крутилась старуха. У грузовичка было тесновато, поэтому Фланнери и Патриция Шелби пока стояли в стороне.

— Как расплачусь, посоветую ей отправиться прямиком к ближайшему пруду и утопиться. — Фланнери достал из кармана деньги, скомкал их в кулаке.

— Ты уверен, что нам больше не придется иметь с ней дело?

— На все сто. От ящиков, ящичков, коробок корабль трещит по швам. Даже сегрдняшнюю добычу пристроить будет непросто. — Мимо пронесли коробку с продуктами. — Бекон, яйца, натуральный кофе, — прочитал вслух Фланнери. — То, что нам нужно. Устроим сегодня прощальный ужин.

— Заманчиво звучит. — Патриция чмокнула губами. — Давненько мы не пировали.

Тяжело ступая, к ним подошел Мастерсон.

— Давайте прибьем старую каргу и сварим в большом котле. Она хоть и суховата на вид, но, если хорошенько проварить, бульончик получится отменный.

— Лучше запечем ее в духовке, — предложил Фланнери. — В горчичном соусе.

— Как у вас языки поворачиваются говорить такое о живом человеке? — Патриция поморщилась. — Согласна, приятной особой ее не назовешь, но в конце концов она спасла нас.

— Спасла! — Мастерсон презрительно хмыкнул, — Да ей плевать на нас.

— Думаешь, она не понимает, что случилось с Землей, с нами?

— Она-то? У таких, как она, на уме только прибыль, бизнес.

— Но глаза-то у нее есть, — возразила Патриция. — Неужели она не видит пепел, руины…

— Похоже, старуха считает, что перед ней чужая страна, где можно с выгодой торговать, — заявил Фланнери. — Готов поклясться, она не задумывается над увиденным, не понимает, что еще год-полтора, и в ее маленьком благополучном мирке начнется война. Она так и умрет в неведении.

— Старуха слепа, как крот, — подтвердил Мастерсон. — Но талантище у нее, скажу я вам!..

— Господи, все бы отдала, лишь бы вернуться с ней в прошлое, — прошептала Патриция.

— Пробовали уже, и не раз, — напомнил Мастерсон. — А безмозглый Теллман пытался раз, наверное, двадцать. Помните, на прошлой неделе опять вернулся пешком, в пепле с головы до пят, злой, как собака? Говорит, грузовичок опять растворился в воздухе, исчез.

— Конечно, исчез, — подтвердил Фланнери. — Вернулся в Валнут-Крик 1965 года и исчез для нас.

Поселенцы сложили ящики, коробки, свертки прямо на пепел, выстроились цепочкой к люку космического корабля и передавали их из рук в руки.

В сопровождении профессора Кроули к Фланнери подошла миссис Бетесон.

— Вот список. Галочками я отметила то, что привезла сегодня. Остального в моем магазине не оказалось.

— Ясное дело, — холодно заметил Фланнери.

Еще бы, откуда в магазинчике заштатного городка возьмутся бинокулярный микроскоп, токарно-револьверный станок, замороженные антибиотики, новейшие книги по всем отраслям знаний?

— Что касается остальных товаров, — невозмутимо продолжала старуха, — на них я послала заявки. — Она поднесла листы к самым глазам, долго всматривалась в неровные строчки. — Вот, например, эти слитки. — Она ткнула костлявым пальцем в середину листа. — Запрос на них, как вы и просили, я направила в маленькую лабораторию какого-то там университета. Товар уже в пути, прибудет со дня на день. — Она оценивающе оглядела Кроули. — Но это вам обойдется недешево.

— Не имеет значения. — Фланнери протянул ей деньги. — Можете отозвать все заявки.

Она непонимающе уставилась на него.

— Сегодняшняя сделка — последняя, — объяснил Кроули.

— На рассвете мы улетаем, — Фланнери широко улыбнулся.

Напряжение последних месяцев оставило его. Торговле конец, бояться старухи больше нет необходимости.

— Но я же заказала эти вещи для вас. — Голос Эдны звучал на удивление спокойно. — За них мне придется выложить свои деньги.

— Не беда, не обнищаете, — пробурчал сквозь зубы Фланнери. — На нас вы заработали куда больше.

Кроули предостерегающе взглянул на него.

— Извините, что так получилось, — обратился он к старухе. — Но ждать мы не можем.

— Вы заказывали эти вещи! Вот же, вот! — Она потрясла списком перед лицом Кроули. — Вы их получите!

— Миссис Бетесон, — успокаивающе начала Патриция Шелби. — Поверьте, мы крайне признательны вам. Без вас мы бы никогда не достали всего необходимого для полета. Теперь мы улетаем. — Она положила руку на плечо старухи, но та в ярости отпрыгнула. — Видите черный пепел? — продолжала Патриция, потупив глаза. — Он радиоактивен. Если мы останемся, то скоро умрем.

Эдна стояла, задумчиво крутя в руках список на десяти листах. Гнев на ее лице сменился отчужденностью, почти безразличием: щеки утратили синюшный оттенок, лоб разгладился, только вот глаза под прищуренными веками — точно две льдинки.

— Что мне делать с вашим барахлом?

— Вот плата за ваши услуги. — Фланнери почти насильно сунул деньги старухе в руку. — Здесь более чем достаточно. А вещи… Как вернетесь, то, что помельче, спустите в унитаз, остальное — на помойку.

— Уймись! — рявкнул Кроули и повернулся к старухе. — Мой помощник груб, но, в принципе, я с ним согласен: торговля закончена, мы с вами в расчете. Теперь прощайте.

Бетесон повернулась и молча заковыляла к грузовику.

Мастерсон и Кроули обменялись беспокойными взглядами.

— Она от жадности совсем свихнулась, — заключил Мастерсон.

Увидев, что старуха забралась в кабину, Теллман подбежал к куче коробок, раскрыл верхнюю.

— Кофе! — заорал он во всю глотку. — Целых пятнадцать фунтов! Давайте откроем хотя бы банку. Сегодня ведь праздник?

— Делай, что хочешь, — не поворачивая головы, бросил Кроули.

Порычав минуты три, грузовичок развернулся, проехал сотню метров по черному пеплу и исчез.

— Кофе! — Теллман высоко подбросил яркую банку, поймал ее на лету. — Сегодня — настоящий праздник! Последняя ночь на Земле, последний ужин!

Под колесми грузовичка мягко шуршал асфальт, за стеклом проносились апельсиновые рощи, но миссис Бетесон было не до красот природы.

На складе ее магазинчика под мешками с зерном припрятан запертый ящик. В нем — почти двести пятьдесят тысяч долларов, доход от еженедельных поездок.

Ей, конечно, не истратить и десятой части этих денег, но есть же наследники — дети, внуки, им деньги пригодятся.

Дельце-то у нее. в самом деле, выгодное — ни тебе конкурентов, ни налогов! Торговала бы так да торговала, набила бы деньгами не один ящик, чтобы и детям внуков хватило, но проклятые оборванцы отказались иметь с ней дело.

Эдна заглянула «вперед».

Оборванцы говорили правду, на рассвете они, действительно, улетают на своей безобразной ракете.

Где теперь найдешь таких покупателей?

Эдна поджала тонкие губы.

Она сама во всем виновата, она позволила оборванцам улететь. Без ее товаров они были бы беспомощны!

Выходит, все, конец выгодным сделкам?

Будущее представлялось Эдне бусами: одно — событие бусинка влечет за собой другое, то — следующее и так до бесконечности. Войдя однажды в мир, где горстка уцелевших людей строила космический корабль, она материализовала всю предшествующую цепочку событий. Сделанного не вернешь, отправиться к началу постройки корабля или в более раннее время и начать торговлю заново не в ее силах.

Но не все потеряно! Будущее после ее последнего визита не определено, ответвлений во времени — великое множество. Выбирай подходящую развилку, сворачивай туда, и нужный мир станет реальностью!

Эдна на водительском кресле напряглась, перед ее внутренним взором, один за другим, поплыли миры возможного будущего.

Во всех них огромный космический корабль был построен, придирчиво проверен перед стартом.

Во многих из них на рассвете заревут ракетные двигатели, корабль на струе пламени взлетит, превратится в яркую звездочку и скроется из глаз.

В некоторых — небо озарит ослепительная вспышка, и на землю упадут исковерканные обломки. В живых не остается никого.

Все эти миры ей не подходят. Какой прок от безжизненного черного пепла без покупателей?

Есть миры, где ракета вовремя не взлетает. Проходят дни, изредка недели, колонисты обнаруживают течь в системе подачи топлива, дефект в резиновом уплотнении шлюза или что-нибудь в том же роде. Затем они чинят неисправность и улетают.

Эти миры тоже не подходят.

До дома рукой подать, а подходящего будущего еще не видно.

Но вот, вроде бы, то, что ее интересует.

Каждый элемент, каждая деталь корабля досконально осмотрены, неисправностей не обнаружено. Корабль стартует в точно назначенное время, благополучно поднимается на три мили. Неожиданно отказывает один из четырех главных двигателей. Корабль заваливается на бок, падает. Включается запасной, предназначенный для посадки на Венере двигатель. Корабль выправляется, плавно приближается к земле. На высоте двадцати футов глохнет и запасной двигатель. Корабль камнем падает на груды щебня и черного пепла, где некогда стоял цветущий городок Валнут-Крик.

Из-под дымящихся обломков вылезают люди, перевязывают раны и принимаются восстанавливать ракету.

Им вновь понадобятся продукты, инструменты, материалы… Без продавца им не обойтись!

Миссис Бетесон победно улыбнулась.

Вот он, нужный мир! Теперь все пойдет по-прежнему, достаточно в следующую субботу свернуть по тропинке времени сюда.

Кроули был завален барахлом. Во рту стоял солоноватый привкус крови. Он выплюнул обломки зуба, провел рукой по лицу, поднес ладонь к глазам. Кровь. Попытался встать. Левую ногу пронзила нестерпимая боль. Похоже, сломана в лодыжке.

Рядом кто-то зашевелился. Кроули повернул голову. Фланнери.

Едва слышно застонала погребенная под обломками женщина.

Справа поднялся человек. Сделал с полдюжины неуклюжих шагов. У Теллмана лицо было залито кровью, от лба до подбородка тянулась рваная рана, разбитые очки висели на одном ухе. Теллман склонился над Кроули, два-три раза беззвучно открыл рот, но вдруг ткнулся лицом в пепел и замер.

Кроули приподнялся на локтях. Рядом на корточках сидел Мастерсон и что-то, как заведенный, повторял.

— Жив я, жив, — выдавил Кроули.

— Мы упали. Ракета изуродована.

— Знаю.

— Ты думаешь, это… — Лицо Мастерсона задергалось.

— Нет, — пробормотал Кроули. — Исключено.

Мастерсон истерично захихикал. Оставляя светлую полосу, по его измазанной щеке прокатилась слеза, из носа на воротник закапала кровь.

— Это она. Я знаю, это она, ведьма. Она оставила нас здесь.

— Нет, — повторил Кроули. — Она тут ни при чем. Нам просто не повезло.

— Она вернется. — Голос Мастерсона дрожал. — Мы ее покупатели, и живыми она нас не выпустит. Все кончено.

— Нет. — Кроули сам не верил своим словам. — Мы еще улетим. Соберем ракету заново и улетим из этого проклятого Богом места!

1955

Перевод А.Жаворонков

По образу и подобию Янси
(The Mold of Yancy)

Леон Зиплинг тяжело вздохнул и отодвинул от себя бумаги. Только он один из тысяч и тысяч сотрудников не выкладывался до конца. Все янсеры Каллисто работали изо всех сил — кроме него. Страх и краткие вспышки отчаяния заставили его позвонить Бэбсону.

— Алло, Бэбсон, — сказал Зиплинг хрипло, — я, кажется, завяз. Давайте прогоним весь гештальт до моего куска. Может, я попаду в ритм (тут Зиплинг через силу улыбнулся), в согласное гудение умов, так сказать.

Управляющий Бэбсон ненадолго задумался, потом с явной неохотой потянулся к переключателю.

— Зип, ты всех нас держишь. Твой ломтик должен быть интегрирован с дневной порцией к шести вечера, чтобы выйти на вещание по расписанию.

На экране во всю стену начала прокручиваться визуальная часть гештальта; Зиплинг уставился на него, избегая пронизывающего взгляда Бэбсона.

Как обычно, Джон Эдвард Янси появился перед экраном в трёхмерном изображении по пояс, повернувшись к зрителям вполоборота. Лет под шестьдесят, в выгоревшей рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые волосатые руки. Лицо и шея, судя по всему, тоже редко бывают в тени. Открытая улыбка, лёгкий прищур от бьющего в глаза солнца. За спиной Янси — дворик с гаражом, лужайкой и цветочной клумбой, и белая пластиковая задняя стена его домика. Улыбается Зиплингу, словно вспотевший от жары и усталости сосед, решивший немного отдохнуть от газонокосилки и поболтать с ним о погоде, политике, общих друзьях…

— Вот что случилось, — сказал голос Янси из громкоговорителей на столе Зиплинга, — прошлым утром с моим внуком Ральфом. Вы уж, наверно, все знаете, что Ральф вечно приходит в школу за полчаса до звонка… любит, значит, сесть за парту раньше всех.

— Невтерпёж ему, — присвистнул за соседним столом Джо Пайнз.

— Ну так вот, — голос Янси звучал уверенно, невозмутимо, дружелюбно. Увидел Ральф белку на дорожке и остановился посмотреть.

Выражение лица Янси было столь правдоподобным, что Зиплинг готов был поверить в то, что он рассказывал. Казалось, он видел перед собой и белку, и светловолосого Ральфа, самого младшего члена семьи Янси, всем известного отпрыска всем известного сына самого известного — и любимого — человека на планете.

— Белка, — пояснил Янси, — собирала орехи. Ей-богу, вчера, в разгар лета, в середине июня, эта крохотная белочка, — он свёл руки вместе, как бы показывая размер, — собирала орехи к зиме.

Выражение его лица переменилось: радостное изумление уступило место серьёзной задумчивости. Голубые глаза потемнели (отличная работа с цветом), огрубели и стали внушительнее черты лица (аккуратная подмена трёхмерной модели), Янси как бы стал старше, серьёзнее, ответственнее. Дворик на заднем плане сменился грандиозным пейзажем, Янси теперь стоял, неколебимо, в окружении гор, ветров и густых лесов.

— И я подумал, — произнёс Янси, и голос его приобрёл глубину и неторопливость, — вот эта белка, откуда она знает, что придёт зима? Она трудится, собирает орехи, готовится к холодам, которых никогда не видела.

Зиплинг напрягся и постарался вжиться в роль; Джо Пайнз ухмыльнулся и дурашливо заорал: «Готовсь!»

— У белки есть вера, — голос Янси звучал торжественно. — Она ни разу в своей жизни не видела зиму. Но она знает, что зима наступит.

Губы его дёрнулись, рука пошла вверх… Но изображение остановилось, замерло, ни слова, ни звука; проповедь неожиданно оборвалась на середине.

— Ну вот и всё, — защёлкал по кнопкам Бэбсон. — Помогло?

Зиплинг пошуршал бумагами на столе.

— Нет, на самом деле не помогло, — признал он. — Но я… я что-нибудь придумаю.

— Надеюсь! — Бэбсон нахмурился, его прищуренные глазки, казалось, ещё уменьшились в размерах. — Что с тобой? Дома что-то не так?

— Всё в порядке, — Зиплинга прошиб пот. — Спасибо, всё в порядке.

Полупрозрачный призрак Янси висел перед экраном, силясь произнести следующее слово. Продолжение гештальта существовало только в воображении Зиплинга; надо было продумать слова и жесты Янси, приладить их к общему творению — он не доделал свою работу, и гештальт подвис, замороженный.

— Слушай, Зиплинг, — участливо сказал Джо Пайнз, — хочешь, доделаю за тебя сегодняшний ломтик? Отключись от гештальта, а я врублюсь вместо тебя.

— Спасибо, — выдавил из себя Зиплинг, — но никто кроме меня этого не сделает. Центральный ломоть, самый важный.

— Тебе б отдохнуть, отвлечься… Работаешь день и ночь…

— Да уж, — согласился Зиплинг, — что-то мне паршиво.

Это было видно с первого взгляда. Но только Зиплинг знал истинную причину. И едва сдерживался, чтобы не заорать о ней во всю глотку.

* * *

Основной анализ политической обстановки на Каллисто проводился компьютерами в вычислительном центре Союза Девяти Планет в Вашингтоне, окончательные же оценки могли дать только люди. Вашингтонские компьютеры выявили, что политическая система Каллисто постепенно сдвигалась в сторону тоталитаризма, но не могли прояснить, что означал этот сдвиг.

— Это невозможно, — возразил Тавернер. — У Каллисто налаженные торговые связи со всеми, кроме Ганимедского синдиката, большой объём экспорта, непрерывный товарообмен с Девятипланом. Если б там началось что-нибудь подозрительное, мы бы уже знали.

— Каким образом? — спросил Келлман.

Тавернер обвёл помещение широким жестом, демонстрируя начальнику полиции распечатки, таблицы и графики, развешенные по стенам полицейского управления Девятиплана.

— Это стало бы заметно по сотням известных признаков. Террор, политические заключённые, концлагеря, волна публичных покаяний, отречений от прежних взглядов, государственных измен… Неизменные спутники диктатуры.

— Не путайте тоталитарное общество с диктатурой, — сухо возразил Келлман. — Тоталитарное государство проникает во все сферы жизни своих граждан, формирует их мнение по каждому вопросу, без исключения. Это может быть диктатура, парламент, президентская республика, совет жрецов… Форма правления особой роли не играет.

— Ладно, — сказал Тавернер, внезапно успокоившись. — Я полечу туда сам. Возьму с собой команду и посмотрю, чем они там занимаются.

— Сможете сойти за каллистян?

— А как они выглядят?

— Не уверен, — задумчиво признал Келлман, разглядывая распечатки. — Но как бы то ни было, они всё более походят друг на друга.

* * *

Коммерческий межпланетный лайнер доставил Питера Тавернера с женой и двумя детьми на Каллисто. Тавернер озабоченно вглядывался в силуэты местных представителей власти, ожидающих у выходного люка. Сразу после того, как спустили трап, группа чиновников поднялась им навстречу; все пассажиры проходили тщательную проверку.

Тавернер поднялся с сиденья и направился с семьёй к выходу.

— Не обращай на них внимания, — сказал он жене. — Документы у нас чистые.

Согласно тщательно изготовленным бумагам, Тавернер был брокером, специализирующимся на торговле рудами цветных металлов, прилетевшим на Каллисто в поисках связей с оптовыми фирмами. Здесь, в одном из узловых торговых пунктов Солнечной системы, непрерывный поток предпринимателей в погоне за прибылью изливался сквозь ворота космопорта туда и обратно, вывозя руду с экономически недоразвитых лун в обмен на горнодобывающее оборудование с внутренних планет.

Тавернер аккуратно перекинул пальто через согнутую руку. Крупного сложения, лет тридцати пяти, он был похож на удачливого бизнесмена: двубортный дорогой пиджак консервативного стиля, ботинки, вычищенные до блеска… Должно сработать. Прекрасная имитация межпланетного бизнес-класса.

— Цель прибытия? — спросил чиновник в зелёной униформе, занося карандаш. Тщательно проверили документы, сфотографировали, зарегистрировали, сверили энцефалограмму. Обычная процедура проверки.

— Руды цветных металлов, — начал было Тавернер, но второй чиновник неожиданно перебил его.

— Вы за сегодня уже третий полицейский. Какая муха вас там всех укусила, на Земле? — чиновник внимательно разглядывал Тавернера. — К нам теперь прилетает больше копов, чем священников.

— Я здесь неофициально, на отдыхе, — ответил Тавернер, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Лечиться от острого алкоголизма, только и всего.

— Ага, остальные тоже так говорили, — ухмыльнулся чиновник. — Ладно, в конце концов, одним земным копом больше, одним меньше — не всё ли равно?

Он открыл турникет и жестом пригласил Тавернера с семьёй проходить.

— Добро пожаловать на Каллисто. Гуляйте, развлекайтесь, всё для вас. Самая быстроразвивающаяся луна в Солнечной системе.

— Практически планета, — отозвался Тавернер с иронией.

— Будем и планетой, — чиновник пролистал бумаги. — Наши друзья из вашей небольшой конторы сообщают, что вы там развешиваете по стенам таблицы и графики, и всё про нас. Мы что, уже такие важные?

— Чисто академический интерес, — буркнул Тавернер.

Если чиновник говорил правду, то обнаружены все три группы. Местные власти, очевидно, были предупреждены о планах проникновения; от этой мысли у него холодок прошёл по спине. Однако его пропустили. Отчего они столь самоуверенны?

* * *

Оглядываясь в поисках такси, Тавернер внутренне готовился к своей работе. Ему предстояло собрать отдельных членов команды в единое, слаженно функционирующее целое.

Вечером, в баре «Стэй-Лит» на центральной улице города, Тавернер встретился с ещё двумя землянами. Склонившись над стаканами с виски, они делились наблюдениями.

— Я тут уже почти двенадцать часов, — заметил Экмунд, невозмутимо разглядывая ряды бутылок в тёмной глубине бара. Табачный дым слоился в воздухе, музыкальный автомат в углу неутомимо трудился, наполняя бар металлическими призвуками. — Бродил по городу, присматривался, что тут да как.

— Был в лентотеке, — сказал Дорсер. — Изучал официальную мифологию, сравнивал с реальностью Каллисто. Удалось поговорить с несколькими образованными людьми из местных — студенты, учёные, которые ведут там свои исследования.

Тавернер пригубил виски.

— Нашли что-нибудь заслуживающее внимания?

— Попробовал применить старый добрый тест, — сказал Экмунд с кривой ухмылкой. — Поболтался в бедном районе, заговорил с людьми на остановке, стал винить во всём власти: плохо ходят автобусы, непомерные налоги, грязь кругом. Меня поддержали не задумываясь. От всего сердца. Они не боятся властей.

— Правительство устроено по старому доброму принципу, прокомментировал Дорсер. — Квази-двухпартийная система, одна партия чуть консервативнее другой; разумеется, без существенных различий. Обе партии выдвигают кандидатов на открытых первичных выборах, голосовать за них могут все зарегистрированные избиратели.

Он нервно усмехнулся.

— Идеальная демократия. Прямо по учебнику. Словесный идеализм: свобода слова, свобода собраний, свобода совести. Ничего криминального.

Они немного помолчали.

— У них должны быть тюрьмы, — сказал Тавернер. — В любом обществе есть нарушители закона.

— Был я в одной, — Экмунд рыгнул. — Мелкое воровство, убийства, незаконный захват земельных участков — всё как обычно.

— Политические заключённые?

— Ни одного, — Экмунд повысил голос. — Можем кричать об этом на всю улицу — всем плевать. Власти это не заботит.

— После нашего отлёта они могут засадить несколько тысяч в кутузку, пробормотал Дорсер. — Всех, кто с нами общался.

— Да глупости всё это, — взорвался Экмунд. — С Каллисто можно улететь в любой момент. Полицейское государство должно держать свои границы закрытыми. А тут всё открыто: летай — не хочу, хоть сюда, хоть отсюда.

— Может, психоактивные средства в питьевой воде? — предположил Дорсер.

— Как тоталитарное государство может существовать без террора? — вопрос Экмунда был риторическим. — Могу поклясться — здесь нет тайной полиции, нет контроля за мыслями. Население не обнаруживает никакого страха перед властями.

Тавернер был настойчив:

— Но каким-то же образом они давят на людей!

— Уж точно не полицейскими методами. Не силой, и не зверствами, и не заключением в концлагеря.

— Если это полицейское государство, — Экмунд размышлял вслух, — то должно быть хоть какое-нибудь движение сопротивления, подполье, оппозиция, готовящая переворот. Но в этом обществе оппозиция может с лёгкостью публично возразить властям, купить время на радио и ТВ, купить место в любых СМИ. Как в таких условиях может существовать подпольное движение? Это просто глупо.

— Однако же, — сказал Тавернер, — эти люди живут в фактически однопартийном государстве, с чётко выраженной линией партии, с официальной идеологией. Статистика недвусмысленно обнаруживает признаки контролируемого тоталитарного общества. Они подопытные кролики, независимо от того, понимают они это или нет.

— Неужели никто из них этого не замечает?

Тавернер недоверчиво покачал головой.

— Должны бы. Здесь явно работает ещё какой-то механизм, которого мы не понимаем.

— Всё у нас перед глазами, и всё-таки мы чего-то не видим.

— Возможно, мы просто не знаем, что искать.

Тавернер взглянул на телеэкран над баром. Полуобнажённые формы певички сменило доброжелательное лицо шестидесятилетнего мужчины; его голубые глаза бесхитростно глядели на зрителей, каштановые волосы прикрывали чуть выступающие уши, на губах играла улыбка… улыбка прямо из детства.

— Друзья мои, — произнёс он, — мне приятно снова оказаться среди вас. Сегодня я хотел бы немного с вами поболтать.

— Реклама, — сказал Дорсер, повторяя автобармену свой заказ.

— Кто это? — заинтересовался Тавернер.

Экмунд пролистал свои заметки.

— Популярный здесь комментатор. Зовут его, кажется, Янси.

— Имеет какое-нибудь отношение к властям?

— Вроде бы нет. Эдакий доморощенный философ. Вот его биография, купил сегодня в газетном киоске.

Экмунд передал начальнику красочную брошюру.

— Совершенно обычный человек, насколько я понимаю. Воевал, начинал солдатом, в войне Марса с Юпитером отличился в боевых действиях и получил первый чин, потом дослужился до майора.

Он пожал плечами.

— Ходячий сборник афоризмов. Говорит на любую тему. Мудрые советы: как лечить запущенную простуду. Что не так в политике Земли по отношению к другим планетам.

Тавернер разглядывал буклет.

— Да, я кажется видел здесь его фотографии…

— Очень, очень популярная личность. Народ его любит. Человек от корней — говорит от лица их всех. Когда я покупал сигареты, то обратил внимание, что он предпочитает одну конкретную марку — теперь они очень популярны, практически вытеснили всех остальных производителей с рынка. С пивом то же самое. Могу спорить, что виски в этом стакане — любимый сорт Янси. И с теннисными мячами. Хотя он не играет в теннис, он играет в крокет. Каждые выходные он играет в крокет.

Экмунд покрутил в руках свежую порцию виски и закончил:

— Так что теперь все здесь играют в крокет.

— Как, чёрт побери, крокет может стать всепланетным видом спорта? осведомился Тавернер.

— Каллисто — не планета, — заметил Дорсер. — Спутник, лунишка мелкая.

— Янси считает, что мы должны думать о Каллисто, как о планете, сказал Экмунд.

— Как это?

— В возвышенном, духовном плане это планета. Янси предпочитает возвышенный взгляд на вещи. Господь наш, и честное правительство, и работа на благо общества. Прописные истины, облачённые в подобие глубокомыслия.

Тавернер нахмурил брови.

— Интересно, — сказал он тихо. — Я бы хотел встретиться и поговорить с ним.

— Зачем? Более нудную посредственность трудно себе представить!

— Возможно, — ответил Тавернер, — он меня интересует именно поэтому.

* * *

Бэбсон встретил Тавернера у дверей Дома Янси.

— Разумеется, мы можем организовать вам встречу с мистером Янси. Правда, он — очень занятой человек, и вам придётся подождать. Видите ли, все хотят видеть мистера Янси.

— И сколько мне придётся ждать?

По пути от холла до лифтов Бэбсон прикинул что-то в уме.

— Ну, скажем, четыре месяца.

— Четыре месяца?!

— Джон Янси — самый популярный человек из ныне живущих.

— Возможно, у вас на Каллисто он и популярен, однако раньше я ничего о нём не слышал, — Тавернер начал выходить из себя. — Если он такой умный, отчего его передачи не транслируют на весь Девятиплан?

Бэбсон перешёл на шёпот.

— Видите ли, я и сам не очень понимаю, что они все в нём находят. По-моему, он просто пустышка. Но людям нравится! Каллисто — провинциальное захолустье, и многие здесь любят, когда им объясняют всё просто и доходчиво. Я боюсь, что земляне сочтут его простаком.

— Вы проводили пробные трансляции для земной аудитории?

— Пока нет.

Бэбсон задумался и ещё раз добавил:

— Пока нет.

Лифт остановился, прервав размышления Тавернера о том, что он только что услышал. Тавернер с Бэбсоном вышли в роскошный, устеленный коврами, холл, ярко освещённый невидимыми светильниками. Бэбсон открыл дверь, и они оказались в большом оживлённом офисе.

Группа янсеров просматривала последний гештальт, сосредоточенно глядя на экран. Янси сидел в своём кабинете, за старомодным дубовым столом. На столе были разложены книги и бумаги; несомненно, он работал над какими-то философскими проблемами. Лицо его выражало глубокую задумчивость, рука у лба подчёркивала концентрацию мысли.

— Для воскресной утренней передачи, — пояснил Бэбсон.

Гештальт пришёл в движение и Янси заговорил.

— Друзья мои, — произнёс он своим глубоким, хорошо поставленным голосом; казалось, что он говорит один на один с каждым из своих слушателей. — Я сидел за своим столом — как вы сейчас сидите в своих квартирах…

Камера переключилась и на экране появилась открытая дверь кабинета Янси. В гостиной жена Янси, милая домохозяйка средних лет, что-то шила, сидя на удобном диване. На полу их внук Ральф собирал домик из конструктора. В углу спала собака.

Один из янсеров что-то быстро записал себе в блокнот. Тавернер посмотрел на него с удивлением.

— Конечно же, я был с ними, в гостиной. Я читал Ральфу смешные истории, он сидел у меня на коленях.

Изображение на мгновение потускнело и сменилось сценой, изображавшей Янси с внуком на коленях, потом кабинет и уставленные книгами полки вернулись обратно.

— Я бесконечно благодарен своей семье, — голос Янси звучал, как откровение. — В наше сложное время, когда каждому из нас приходится нелегко, именно семья помогает мне вынести всё это, именно к ней я обращаюсь за поддержкой и опорой.

Янсер-наблюдатель снова черкнул в блокноте.

— Здесь, в своём кабинете, в это прекрасное воскресное утро, я осознал, как нам повезло, что мы живы, что у нас есть эта прекрасная планета, эти города и дома, и всё, окружающее нас, всё, что дал нам Господь для радости нашей. Но нам следует быть осмотрительными. Мы не должны потерять всё это.

Лицо Янси переменилось; Тавернеру показалось, что изображение немного меняется. На экране был другой человек, добродушие его куда-то делось, он словно постарел и навис над слушателями. Строгий отец, наставляющий детей.

— Но, друзья мои, — произнёс Янси, — есть и такие, кто хотел бы ослабить нашу планету. Всё, что мы построили здесь для себя, для наших любимых, для наших детей, можно отнять в один миг. Мы должны научиться бдительности. Мы должны защитить свою свободу, свою собственность, свой образ жизни. Разобщённых, пререкающихся между собой, нас легко будет победить. Чтобы этого не произошло, друзья мои, мы должны сплотиться, мы должны работать вместе. Именно об этом я думал сегодня утром. Взаимодействие. Сотрудничество. Мы должны защищаться, и лучшая защита — в нашем единстве.

Повернувшись к окну, и указывая на что-то в саду, Янси продолжил:

— Вот…

Голос затих, изображение замерло, вспыхнул верхний свет. Янсеры принялись вполголоса обсуждать увиденное.

— Прекрасно, — сказал один из них. — Досюда неплохо. А что дальше?

— Опять проблемы с Зиплингом. Его ломтик не прошёл. Что с ним творится последнее время?

Бэбсон нахмурился и, извинившись, отошёл.

— Простите, технические проблемы, требующие моего внимания. Можете походить, посмотреть, если вам интересно, любые ленты из нашей лентотеки.

— Спасибо, — неуверенно пробормотал Тавернер. Всё это казалось абсолютно безобидным, даже тривиальным. Но что-то было не так. Что-то в самой основе вещей.

Тавернер начал поиски.

* * *

Джон Янси, казалось, выступал по любому поводу, известному человечеству. Любая хоть сколько нибудь существенная тема удостаивалась его внимания. Он высказывал своё мнение о современном искусстве, использовании чеснока в кулинарии, употреблении алкогольных напитков, вегетарианстве, социализме, войне, образовании, женских декольте, высоких налогах, атеизме, разводе, патриотизме… обо всём на свете.

Тавернер пробежался по объёмистому каталогу лент, заполнявших бесконечные шкафы вдоль стен. Миллиарды футов плёнки, многие и многие часы выступлений — может ли один человек составить мнение обо всём этом?

Он выбрал ленту наугад и обнаружил, что крохотный Янси рассказывает ему с портативного экрана о правилах поведения за столом.

— Прошлым вечером за ужином я обратил внимание на то, как мой внук Ральф режет свой бифштекс.

Янси слегка улыбнулся, на экране промелькнул шестилетний мальчик, угрюмо распиливающий что-то на тарелке, и снова исчез.

— И я подумал — Ральф пытается разрезать бифштекс, и у него это не очень-то выходит. Вот так и…

Тавернер выключил проигрыватель, вернул ленту в шкаф, и задумался. У Янси было чёткое, определённое мнение по любому поводу… но такое ли чёткое, такое ли определённое, как кажется с первого взгляда?

По некоторым поводам — да. Мелкие проблемы Янси разрешал чётко и ясно, черпая правила и сентенции из богатого фольклорного наследства человечества. А вот серьёзные философские и политические вопросы…

* * *

Тавернер выбрал одну из многих лент под рубрикой «война», и включил её, не перематывая, с середины.

— … Я против войны, — гневно воскликнул Янси, — и кому, как не мне, знать, что такое война!

На экране появились фрагменты батальных сцен: война Марса и Юпитера, в которой Янси отличился храбростью в бою, его забота о боевых товарищах, его ненависть к врагу, его патриотизм.

— Но нельзя забывать, — продолжал он убеждённо, — что планета должна быть сильной. Мы не должны смиренно капитулировать… слабость провоцирует нападение и затаённую агрессию. Своей слабостью мы способствуем войне. Мы должны собраться с духом и защитить наших близких, тех, кого мы любим. Всей душой и всем сердцем я против бесполезных войн, однако повторю, как и множество раз до этого — каждый из нас должен встать в ряды защитников и бороться за справедливое дело. Нельзя избегать ответственности. Война ужасна, но иногда мы должны…

Тавернер поставил ленту обратно в шкаф и попытался понять, что же только что сказал Янси. Что он хотел сказать о войне? Каково было его мнение? Его выступления на военную тему занимали сотни катушек; Янси был готов вечно разглагольствовать на животрепещущие темы: Война, Планета, Бог, Налоги. Но сказал ли он хоть что-нибудь существенное?

Тавернер почувствовал озноб. По отдельным, узким, и абсолютно тривиальным поводам Янси высказывал безусловные суждения: собаки лучше кошек, грейпфрут слишком кислый, если не добавить немного сахара, утром полезно вставать пораньше, слишком много выпивать плохо для здоровья. Однако действительно серьёзные темы вызывали к жизни лишь вакуум, заполненный пустыми раскатами высокопарных фраз. Те, кто соглашался со взглядами Янси на войну, налоги, Бога, планету — соглашались с абсолютным ничем. Соглашались, фактически, со всем, чем угодно.

По действительно важным вопросам у них не было абсолютно никакого мнения. Им только казалось, что оно у них есть.

В спешке, Тавернер пробежал ленты, посвящённые другим серьёзным темам. Все они оказались устроены одинаково: в одном предложении Янси подтверждал нечто, в следующем — опровергал, достигая в итоге полного исчезновения мысли, искусного отрицания. У слушателя, однако, создавалось впечатление, что он только что приобщился к богатой и разнообразной интеллектуальной трапезе.

Это было поразительно. Это было сделано поразительно профессионально. Джон Эдвард Янси был самым безобидным и бессодержательным человеческим существом на свете. Таких просто не бывает.

Тавернер вышел из лентотеки в холодном поту, и прошёлся по окружающим офисам. Повсюду за столами и монтажными экранами работали янсеры, у всех такие же добродушные, безобидные, почти скучающие лица, та же дружелюбность и банальность во взгляде, что и у самого Янси.

Безобидные — и дьявольские в этой своей безобидности. И он ничего не мог с этим поделать. Что может сделать полиция Девятиплана, если люди хотят слушать Джона Эдварда Янси, если люди хотят строить свою жизнь по его примеру? Что здесь преступного?

Неудивительно, что Бэбсону было наплевать на полицейское расследование. Неудивительно, что власти с лёгкостью их впустили. На Каллисто не было политических тюрем или концентрационных лагерей. Им нечего здесь делать.

Камеры пыток и лагеря смерти нужны тоталитарному государству, если методы убеждения оказываются не слишком убедительными. Полицейское государство, машина террора, вышло на сцену, когда тоталитарный аппарат убеждения перестал справляться со своими задачами. Ранние тоталитарные общества не были абсолютными; власть не могла проникнуть во все без исключения области жизни. Но средства массовой коммуникации с тех пор прошли большой путь развития.

Первое действительно абсолютное тоталитарное государство создавало себя прямо у него на глазах, притворяясь безобидным и банальным. Последняя стадия — кошмарная, но совершенно логичная — наступит, когда всех новорождённых мальчиков родители радостно и добровольно назовут Джонами Эдвардами.

Почему бы и нет? Они и так уже живут, думают и действуют в точности, как Джон Эдвард Янси. У женщин — свой предмет для подражания, миссис Маргарет Эллен Янси — полный набор мнений по любому поводу, кухня, предпочтения в одежде, рецепты, полезные советы… А дети и подростки могут подражать младшему поколению семейства Янси; ничто не ускользнуло от внимания властей.

— Ну, как тут у нас? — Бэбсон подошёл, и, коротко хохотнув, попытался положить руку на плечо Тавернеру.

— Прекрасно, — выдавил из себя Тавернер, уворачиваясь.

— Нравится наша конторка? — В голосе Бэбсона звучала неприкрытая гордость. — Мы хорошо делаем своё дело. Только превосходная продукция!

Трясясь от гнева и беспомощности, Тавернер выскочил из офиса и помчался к лифтам. Лифт всё не шёл, и он в ярости бросился к лестнице. Только бы выбраться из Дома Янси; он не мог здесь больше находиться.

Человек вышел из-за колонны в холле, лицо его было бледно и взвинченно.

— Постойте… Могу я поговорить с вами?

Тавернер почти прошёл мимо него.

— Что вам?

— Вы с Земли, из полиции Девятиплана? Я… — его кадык заходил вверх-вниз, — я работаю здесь. Меня зовут Зиплинг, Леон Зиплинг. Я должен что-нибудь с этим сделать. Я больше не могу.

— С этим ничего нельзя сделать, — сказал Тавернер. — Если они хотят быть похожими на Янси…

— Никакого Янси нет, — перебил его Зиплинг. — Мы придумали его… мы его создали.

Тавернер остановился, как вкопанный.

— Придумали?..

— Я решился, — голос Зиплинга дрожал от возбуждения. — Я знаю, что и как надо сделать. Во всех деталях.

Он поймал Тавернера за рукав.

— Вы должны мне помочь. Я могу остановить это безумие… но мне нужна ваша помощь.

* * *

Они пили кофе в прекрасно обставленной гостиной Леона Зиплинга, и смотрели на детей, играющих на полу. Жена Зиплинга и Рут Тавернер вытирали тарелки на кухне.

— Янси представляет из себя результат синтеза, составную личность, так сказать, — начал объяснять Зиплинг. — На самом деле, такого человека не существует. За основу мы взяли базовые психотипы социологической статистики Каллисто и несколько достаточно типичных реальных личностей, так что Янси достаточно реалистичен. Однако мы убрали из него те черты, которые нас не устраивали, и усилили несколько других.

— Янси вполне мог бы существовать, — задумчиво добавил он. — Множество людей похожи на Янси… в этом-то и проблема.

— Вы сознательно работали над переделкой людей по образу и подобию Янси? — спросил Тавернер.

— Честно говоря, я не знаю, с чего всё началось там, наверху. Я работал копирайтером в компании, производившей полоскания для рта. Меня наняли местные власти, и кратко обрисовали, чего от меня ждут. Догадываться о целях проекта мне пришлось самому.

— «Местные власти» — это Управляющий Совет Каллисто?

Зиплинг рассмеялся.

— Местные власти — это синдикаты, которые здесь хозяйничают. Они владеют этой луной до последнего винтика. Впрочем, мы должны называть Каллисто планетой.

Он скривил губы в усмешке.

— Похоже, власти готовят что-то крупное. Они хотят подмять под себя Ганимед — единственного серьёзного конкурента. После этого Каллисто сможет диктовать свою волю Девятиплану.

— Но они не смогут захватить контроль над Ганимедом без открытого объявления войны! — возразил Тавернер. — За компаниями Ганимеда стоит его население…

И тут до него дошло.

— Они ведь развяжут войну, — сказал он тихо. — Для них война стоит того.

— Вот именно. А для того, чтобы начать войну, им надо заручиться поддержкой населения. Ведь если задуматься, местные не получат от войны ничего хорошего. Война сметёт с лица Каллисто мелких торговцев и добытчиков, власть ещё больше сосредоточится в руках крупных тузов. Чтобы получить поддержку восмидесяти миллионов человек, их нужно низвести до состояния овец, которых ничего не интересует. Собственно, это сейчас и происходит когда программа Янси будет завершена, каллистяне будут соглашаться с любыми доводами. Он думает за них. Он заботится об их причёсках, говорит им, в какие игры играть, рассказывает анекдоты, которые потом повторяют по всей планете. Его жена готовит обед для всей Каллисто. Миллионы и миллионы копий Янси делают то же, что и он, верят в то же, что и он. Мы обрабатываем местную публику уже одиннадцать лет, и самое важное тут — ни на секунду не прерывающееся однообразие Янси. Растёт целое поколение, считающее, что только он может дать ответ на любой возникший вопрос.

— Чертовски большой, должно быть, проект — создать Янси.

— Тысячи людей заняты только написанием материалов. Вы видели первый этап, который транслируется на всю поверхность Каллисто. Потом — ленты, фильмы, книги, журналы, постеры, брошюры, радио- и видео-постановки, заметки в газетах, комиксы для детей, слухи и сплетни, тщательно продуманная реклама… Непрерывный поток Янси в массы.

Зиплинг взял со столика журнал и показал Тавернеру заглавную статью.

— «Что у Джона Янси с сердцем?» Поднимает вопрос о том, как бы мы жили без Янси. На следующей неделе — статья о желудке Янси… Мы знаем миллионы подходов, мы пролезем в любую дырочку. Нас называют янсерами. Янси, как новый вид искусства! — ядовито закончил он.

— А что ваши коллеги думают о Янси?

— Надутый индюк, пустышка.

— И что, никого из ваших не убеждают его речи?

— Даже Бэбсон только посмеивается, Бэбсон — на самом верху пирамиды. Выше него только те, кто заказывает шоу и платит деньги. Не дай бог, не дай бог, если мы вдруг начнём верить в Янси… если мы вдруг решим, что эта пустота имеет смысл… Я не вынесу этого.

— Но почему? — спросил Тавернер с интересом. Скрытый микрофон передавал весь разговор в штаб-квартиру в Вашингтоне. — Почему вы решили порвать со всем этим?

Зиплинг подозвал своего сына:

— Майк, оторвись на минутку от игры, подойди сюда.

Тавернеру он объяснил:

— Майку девять лет. Он видит и слышит Янси с самого рождения.

Майк нехотя подошёл.

— Что, папа?

— Какие отметки ты получаешь в школе?

Мальчик гордо выпятил грудь; он был маленькой копией Зиплинга-старшего.

— Пятёрки и немножко четвёрок!

— Он весьма умён и сообразителен, — сказал Зиплинг Тавернеру. Прекрасно считает, отлично усваивает географию, историю…

Он снова обратился к Майку:

— Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы наш гость послушал, как ты на них ответишь. Понял?

— Хорошо, пап.

Зиплинг мрачно задал первый вопрос:

— Мне хочется услышать, что ты думаешь о войне. Вам рассказывали о войне в школе, вы проходили основные войны в нашей истории, так ведь?

— Да, мы проходили про Американскую Революцию, и про Первую Глобальную Войну, и про Вторую Глобальную Войну, потом про Первую Ядерную… и ещё про Войну между колониями Марса и Юпитера.

— Мы распространяем уроки Янси в школах в рамках программы государственных субсидий, — пояснил Зиплинг. — Янси рассказывает школьникам об истории, раскрывает смысл исторических событий. Янси объясняет им естественные науки. Янси рассказывает об основах этикета, и об астрономии, и о миллионах прочих вещей. Но я никогда не думал, что мой собственный сын…

Голос его предательски задрожал.

— Итак, ты знаешь, что такое война. Расскажи мне теперь, что ты думаешь о войне.

— Война — это плохо, — бодро ответил Майк. — Война — это самая ужасная вещь на свете. Войны чуть не уничтожили человечество.

Пристально глядя на сына, Зиплинг спросил:

— Кто-нибудь сказал тебе, чтобы ты так отвечал? Заставлял тебя это сказать?

Мальчик неуверенно проговорил:

— Нет, папа.

— Ты действительно в это веришь?

— Да, папа. Ведь это правда? Война — это очень плохо?

— Война — это плохо, — Зиплинг кивнул. — А что ты можешь сказать о справедливой войне?

Майк не медлил с ответом ни секунды.

— Конечно же, мы должны вести справедливые войны.

— Почему?

— Ну, мы же должны защищать свой образ жизни!

— Почему?

— Потому что мы не можем позволить им просто раздавить себя. Это только раздразнило бы агрессора, и власть захватили бы те, кто обладает грубой силой. Мы не можем этого допустить. Нам нужен мир, управляемый законом.

Зиплинг устало прокомментировал:

— Я написал эти бессмысленные, противоречивые слова восемь лет назад…

Он внутренне собрался, и продолжил:

— Итак, война — это плохо, но мы должны вести справедливые войны. Представь себе, что наша планета, Каллисто, вступает в войну… с кем бы… ну, скажем, с Ганимедом.

Зиплинг не мог скрыть иронии в голосе.

— Просто наугад, пальцем в небо. Итак, мы воюем с Ганимедом — это справедливая война? Или просто война? Хорошо это или плохо?

На этот раз мальчик задумался, насупившись, размышляя о чём-то.

— Каков же твой ответ? — холодно спросил Зиплинг.

— Ну, это… Я не знаю… Но ведь когда война начнётся, кто-нибудь нам это скажет? То есть, справедливая она или нет.

— Конечно, — Зиплинг чуть не подавился. — Кто-нибудь непременно скажет. Возможно даже, сам мистер Янси.

— Правда, пап, мистер Янси нам всё объяснит, — с облегчением выдал Майк. — Я могу ещё поиграть?

Наблюдая за отошедшим в угол Майком, Зиплинг повернулся к Тавернеру.

— Знаете, во что они играют? Это Гиппо-Гоппо, любимая игра внука сами-знаете-кого. Угадайте с трёх раз, кто её придумал.

Тавернер помолчал.

— И что вы предлагаете? Вы сказали, что с этим что-то можно сделать.

— Я знаю проект в деталях, — на лице Зиплинга промелькнуло хитрое выражение, потом оно снова похолодело. — Я знаю, как в его работу можно вмешаться. Но для этого кто-нибудь должен держать власти под прицелом. За девять лет я нашёл ключ к личности Янси, ключ к новому типу людей, которых мы здесь выращиваем. Он очень прост. Именно он делает личность достаточно податливой для манипуляции.

— И в чём же он? — спросил Тавернер терпеливо. Он надеялся, что в Вашингтоне всё слышат ясно и отчётливо.

— Всё, во что Янси верит — пресно, вяло, безжизненно. Его идеология на девяносто процентов состоит из воды. Мы приблизились, насколько это возможно, к полному отсутствию убеждений… вы обратили на это внимание. Там, где это было возможно, мы уравновесили или устранили личное отношение, сделав его максимально аполитичным. У него нет своей точки зрения.

— Конечно, — согласился Тавернер, — зато кажется, что она у него есть.

— Разумеется, мы должны контролировать все личностные аспекты; мы хотим получить полноценную личность. Поэтому по каждому конкретному вопросу Янси должен иметь своё конкретное мнение. Основным правилом было то, что Янси всегда выбирает самую простую для восприятия альтернативу, избегая сложностей; взгляд на вещи, который лишь скользит по поверхности, избегая глубоких размышлений.

— Старый добрый убаюкивающий взгляд на жизнь, — подхватил Тавернер, начиная понимать. — Но если вдруг у него появится настоящая точка зрения, которая потребует серьёзных усилий, для того, чтобы её понять…

— Янси играет в крокет, поэтому все вокруг носятся с крокетными молотками, — глаза Зиплинга, казалось, вспыхнули, — Однако предположим на секундочку, что Янси предпочитает играть в кригшпиль…

— Во что?

— Шахматы на двух досках. У каждого игрока — своя доска с полным набором своих фигур. Ни один из них не видит доску другого. Судья видит обе доски, и объявляет игроку, когда тот берёт фигуру, теряет фигуру, пытается ходить на занятое поле или сделать запрещённый правилами ход, а также даёт или получает шах.

— Понятно, — сказал Тавернер, — каждый из игроков пытается восстановить для себя положение фигур на доске противника, фактически играя вслепую. Боже, это должно быть требует напряжения всех умственных сил!

— В Пруссии таким образом обучали офицеров военной стратегии. Это больше чем игра — это всепоглощающая борьба умов. Представьте себе, как Янси вечерком сидит дома с женой и внуком, и играет интересную, живую шестичасовую партию в кригшпиль. Представьте, что его любимые книги — не вестерны, а греческие трагедии, что он слушает баховские фуги, а не «Кентукки — дом родной»!..

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Тавернер, пытаясь не выдать своё возбуждение. — Я думаю, мы можем вам помочь.

* * *

— Но это… незаконно! — воскликнул Бэбсон.

— Абсолютно незаконно, — подтвердил Тавернер. — Именно поэтому мы и здесь.

Он разослал бойцов секретной службы Девятиплана по офисам Дома Янси, не обращая внимания на ошеломлённых сотрудников, неподвижно сидевших за столами, и осведомился через ларингофон:

— Как там у нас всё прошло с шишками?

— Неплохо, — голос Келлмана звучал тихо, как будто бы приглушённый расстоянием от Земли до Каллисто. — Кое-кто успел сбежать и спрятаться в своих усадьбах, но основная часть даже предположить не могла, что мы будем действовать.

— Вы не можете этого сделать! — лицо Бэбсона казалось куском непропечённого теста. — Что мы такого сделали? Закон…

— Мы можем прекратить вашу деятельность, — прервал его Тавернер, — на чисто коммерческих основаниях. Вы использовали имя Янси для рекламы различных товаров. Такого человека не существует. Я расцениваю это, как нарушение установлений об этике рекламной деятельности.

Бэбсон захлопнул рот со стуком.

— Не… существует?.. Но все вокруг знают Джона Янси! Он… — Бэбсон замешкался, — он повсюду!

Внезапно в его пухлой руке появился маленький пистолетик. Он нелепо взмахнул им, но Дорсет неуловимым движением выбил его из руки и пистолет отлетел в угол. Бэбсон зашёлся в истерике.

— Веди себя как мужчина, — сказал Дорсет, застёгивая наручники, но тщетно: Бэбсон слишком ушёл в собственный мир.

Тавернер удовлетворённо направился во внутренние офисы, мимо кучек ошарашенных янсеров, шёпотом обсуждающих происходящее, и обслуживающего персонала. Он кивнул сидящему за столом Зиплингу и глянул на экран. Первый модифицированный гештальт как раз проходил через сканер.

— Итак, — спросил Тавернер, когда гештальт закончился, — как оно, на ваш взгляд?

— Мне кажется, пойдёт, — Зиплинг заметно нервничал. — Надеюсь, мы не слишком резко меняем картинку… в конце концов мы потратили одиннадцать лет, чтобы построить всё это. Разрушать придётся так же постепенно.

— Стоит появиться первой трещине, как всё зашатается, — Тавернер направился к двери. — Дальше справитесь сами?

Зиплинг глянул на остальных янсеров, которые не очень уютно себя чувствовали под неусыпным наблюдением Экмунда.

— Да, думаю, справлюсь. А вы куда?

— Хочу посмотреть, как это будет выглядеть на экране. Как это воспримут люди с улицы.

В дверях Тавернер задержался.

— Делать гештальт в одиночку — работа немалая. Особой помощи вам пока не предвидится…

Зиплинг обвёл рукой комнату; его коллеги уже начали втягиваться обратно в процесс.

— Они продолжат работу. Пока им будут платить зарплату, разумеется.

Тавернер прошёл через холл к лифтам и спустился на улицу.

На углу люди уже собирались у большого экрана, ожидая послеобеденного выступления Джона Эдварда Янси.

Гештальт начался как обычно. Зиплинг, несомненно, был способен сделать прекрасный ломтик гештальта — было бы желание. На этот раз он создал практически весь пирог.

Закатав рукава, в грязных рабочих штанах, Янси склонился над клумбой в своём садике — садовый совок в руке, соломенная шляпа надвинута на глаза улыбаясь тёплому сиянию солнца. Он был настолько реален, что Тавернер никогда бы не поверил, что на самом деле такого человека не существует на самом деле — если бы не видел, как подразделения янсеров под руководством Зиплинга тщательно и умело создавали его образ с нуля.

— День добрый, — проговорил Янси, вытирая пот с раскрасневшегося лица, и поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. — Ну и денёк сегодня, жарче не придумаешь.

Он показал рукой в направлении кучки примул.

— Высаживал их в почву. Неплохая работёнка.

Пока всё шло хорошо. Толпа бесстрастно внимала ему, поглощая их идеологическую подпитку без особого сопротивления. По всей Каллисто, в каждом доме, школьном классе, офисе, на каждом оживлённом углу люди смотрели один и тот же гештальт. Потом будут ещё повторы.

— Да уж, — повторил Янси, — жарища. Слишком жарко для примул — они любят тень.

Камера, чуть отъехав, продемонстрировала, что Янси заботливо высадил примулы в тени гаража.

— А вот мои георгины, — продолжил он своим мягким, добродушным голосом, каким разговаривают с соседом, — любят побольше солнышка.

Вторая камера показала георгины на солнечном участке, в полном цвету.

Янси плюхнулся в полосатый шезлонг, снял шляпу и вытер лоб платком.

— И если бы кто спросил меня, — сказал он, — что же лучше — солнце или тень, я бы ответил ему: смотря кто ты — примула или георгин.

Он улыбнулся в камеру своей знаменитой улыбкой, совсем по-детски.

— Я-то, наверное, примула. Хочется уже отдохнуть в тенёчке.

Зрители впитывали в себя каждое слово. Это только начало, подумал Тавернер, но сейчас Янси начнёт развивать тему. Его улыбка потускнела и совсем пропала с лица, на смену ей пришёл серьёзный, чуть нахмуренный взгляд, означавший, что сейчас будет высказана глубокая мысль.

— И это, знаете ли, наводит меня на разные мысли, — сказал Янси медленно и задумчиво; рука его потянулась к стакану джина с тоником стакану, в котором ещё несколько часов назад было бы пиво. И рядом со стаканом на столике лежали не «Ежемесячные охотничьи байки», а «Журнал прикладной психологии». Смена реквизита западёт в подсознание зрителей, всё их внимание сейчас приковано к тому, что говорит Янси.

— Я знаю, — говорил Янси, — что кое-кто может сказать, дескать, солнце — это хорошо, а тень — это плохо. Глупости! Солнце подходит для роз и георгинов, но мои фуксии не перенесут жары.

Знаменитые призовые фуксии Янси на мгновение появились на экране.

— Возможно, вы знаете таких людей. Они не понимают одной простой вещи, — Янси, по своему обычаю, запустил руку в копилку фольклора. — Что землянину здорово, то марсианину — смерть. Я вот люблю на завтрак хорошо прожаренную яишенку из пары яиц, чашку сливового компота и слабо зажаренный тост. Маргарет предпочитает хрустящие кукурузные хлопья с молоком. А Ральфу не по вкусу ни то, ни другое, он обожает оладьи. А Фред из соседнего дома, того, что с большой лужайкой, обожает пирог с почками и бутылочку пивка.

Тавернер вздрогнул. Придётся нащупывать дальнейший путь по миллиметру, как в темноте. Но зрители смотрели не отрываясь, ловя каждое слово. Первые тоненькие ростки радикальной идеи: у каждого есть своя собственная система ценностей, свой собственный стиль жизни. У каждого человека есть свои убеждения, свои радости, свой собственный круг вещей, которые он принимает или не принимает.

Конечно, Зиплинг прав, всё это потребует времени. Огромную лентотеку надо будет постепенно заменить, разрушив накопившиеся предписания по всем областям жизни. Начавшись с невинных примул, привьётся новый способ мышления, и когда девятилетний мальчик захочет узнать, справедлива или несправедлива война, он спросит прежде всего собственный разум. Готовых ответов от Янси больше не будет; Зиплинг уже готовит гештальт на эту тему, гештальт, который показывает, что любую войну одни считали справедливой, другие — захватнической.

Тавернер хотел бы сейчас посмотреть этот гештальт, но подготовка его, несомненно, займёт много времени. Это будёт позже, а сейчас Янси мало-помалу меняет свои пристрастия в искусстве. На днях все узнают, что его больше не восхищают пасторальные сценки с трубадурами и пастушками.

Что отныне любимый художник Янси — великий голландец пятнадцатого века, непревзойдённый мастер смерти и дьявольского ужаса — Иероним Босх.

1955

Перевод hotgiraffe

Особое мнение
(The Minority Report)

1

«Я лысею… — вдруг подумалось Андертону. — Лысею, толстею и старею». Эта мысль пришла ему в голову сразу, как только он взглянул на молодого человека, входящего в его кабинет. Но вслух комиссар, конечно, ничего подобного не сказал. Просто отодвинул кресло, решительно поднялся и вышел из-за стола с дежурной улыбкой, протягивая руку.

— Уитвер? — как можно более приветливо осведомился он, энергично пожимая руку молодому блондину и улыбаясь еще шире с напускным дружелюбием.

— Так точно! — откликнулся тот с ответной улыбкой. — Но для вас, комиссар, я попросту Эд. То есть если мы оба не в восторге от пустых формальностей, как я надеюсь?

Выражение юного самоуверенного лица не оставляло сомнений, что вопрос уже исчерпан раз и навсегда: отныне здесь пребудут только Джон и Эд, добрые друзья и коллеги с самого начала. Андертон поспешил сменить тему, игнорируя чрезмерно дружелюбную увертюру.

— Как добрались, без хлопот? Некоторые слишком долго нас ищут.

«Боже праведный, а ведь он наверняка что-то задумал…» — пронеслось у комиссара в голове. Страх прикоснулся к его сердцу холодными пальцами, и Андертон тут же начал обильно потеть. Уитвер непринужденно сунул руки в карманы и с любопытством прошелся по кабинету, разглядывая всю обстановку так, словно примерял ее на себя. Не мог, что ли, переждать хотя бы пару деньков ради простого приличия?!

— Без проблем, — с беспечной рассеянностью ответил Уитвер. Он остановился перед стеллажами, забитыми массивными папками, и жадно впился глазами в досье. — Кстати, я пришел к вам не с пустыми руками, комиссар… У меня есть собственные соображения насчет того, как работает концепция допреступности.

Руки Андертона немного дрожали, когда он принялся раскуривать трубку.

— Да? И как же, любопытно узнать?

— В принципе, неплохо, — сказал Уитвер. — То есть даже очень хорошо.

Андертон пробуравил его пристальным взглядом, но юноша выдержал этот взгляд достойно.

— Это ваше личное мнение, надо понимать?

— Не только, — сказал Уитвер. — Сенаторы весьма довольны вашей работой, я бы даже сказал, полны энтузиазма… То есть насколько это вообще возможно для стариков, — подумав, добавил он.

Внутренне Андертон передернулся, но сохранил внешнее спокойствие, хотя далось ему это нелегко. Интересно, что этот Уитвер думает на самом деле? Какие потаенные мысли копошатся в его аккуратно подстриженной ежиком голове? Глаза у него ясные, пронзительно голубые, в них светится ум, что ничего хорошего не сулит. Уитвер отнюдь не дурак и, вполне понятно, преисполнен амбиций.

— Насколько я понял, — начал Андертон осторожно, — вы мой ассистент, пока я не выйду в отставку. А после вы замените меня на посту комиссара.

— Я тоже так понял, — ответил Уитвер, не задумываясь. — Это может случиться в нынешнем году или в следующем, а может, и через десять лет.

Трубка едва не выпала из непослушных пальцев комиссара.

— Я пока еще не собираюсь на пенсию, — сухо вымолвил он. — Допреступность — это мое собственное детище, и я буду заниматься своим делом столько, сколько захочу. Все зависит исключительно от моего желания.

Уитвер спокойно кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме полной безмятежности.

— Само собой разумеется, комиссар.

Андертон, слегка расслабившись, изобразил свою дежурную улыбку:

— Лучше сразу расставить все точки над «i», не так ли?

— Да, и с глазу на глаз, — согласился Уитвер. — Вы — мой начальник, ваше слово — закон! Вот мой единственный ответ. Но не могли бы вы, — сказал он с видимой искренностью, — лично ввести меня в курс здешних дел? Мне бы хотелось освоиться как можно скорее.

Когда они вышли в освещенный желтым светом коридор со множеством дверей, Андертон сказал Уитверу:

— Полагаю, с теорией допреступности вы уже знакомы. Стоит ли говорить о ней сейчас?

— Я знаю лишь то, что известно всему свету, — ответил его новоиспеченный ассистент. — Используя мутантов-ясновидцев, вы просто и эффективно покончили с традиционной пенитенциарной системой, когда преступника подвергали наказанию после его криминального деяния, а не до такового. Однако наказание post factum, как свидетельствует многовековая практика, никогда не являлось надежным средством профилактики преступлений. И уж тем более не воскрешало убитых и не утешало их родственников и друзей.

Они вошли в лифт. Андертон нажал кнопку самого нижнего этажа и начал свою вводную лекцию, пока они ехали:

— Да, тут вы совершенно правы. Но вам следовало отметить также и основной недостаток нашей новой системы. Как оценить тот факт, что мы привлекаем к ответственности человека, который ничего еще реально не совершил?

— Но непременно совершит! — с горячей убежденностью возразил Уитвер.

— К счастью, это не так. Теперь мы находим преступников раньше, чем они успеют нарушить закон. Само понятие преступления, таким образом, перемещается в область метафизики. Мы заявляем, что они виновны, они всегда твердят, что невиновны… И в некотором смысле на них действительно нет вины.

Лифт остановился и выпустил пассажиров в совершенно такой же коридор, залитый желтым светом.

— В нашем обществе больше нет серьезных преступлений, — сообщил Уитверу Андертон. — Но зато теперь у нас есть лагерь передержки, забитый потенциальными преступниками.

Двери открылись и закрылись. Они вступили в святая святых владений аналитического отдела, занимающего в здании участка целое крыло. В помещении, представшем перед их глазами, возвышались впечатляющие горы оборудования: это были приемники данных, анализаторы, компараторы и прочие компьютерные механизмы, которые сохраняли, изучали и обрабатывали поступающую информацию. И где-то там, посреди всей этой машинерии, сидели три провидца, почти невидимые в клубках обвивающих их проводов.

— Вот они, — сухо произнес Андертон. — Как вам это понравится?

В мрачной полутьме сидели три бормочущих, пускающих слюни идиота. Любое невнятное слово, слетающее с их мокрых губ, каждое невнятное словосочетание, даже случайный слог или бессмысленный звук — все это скрупулезно записывалось, анализировалось, подвергалось сравнению, разбиралось на отдельные морфемы, фонемы, дистинктивные признаки и снова собиралось воедино в форме визуальных символов, которые записывались на информационные карты, автоматически распределяемые по разным маркированным лоткам на основе различных ключевых слов и выражений.

Эти слюнявые идиоты бормотали изо дня в день, из года в год, прикованные металлическими скобами к специальным креслам с высокой спинкой, подсоединенные металлическими клеммами к разноцветным перепутанным проводам. Все их физиологические нужды удовлетворялись автоматами, а других у них попросту не было. Они бормотали или дремали, они не жили, а вели растительное существование, их разум был пуст и потерян, постоянно блуждая в тенях.

Но были это тени не сегодняшнего дня… Трое бормочущих уродцев с огромными головами и атрофированными телами интуитивно созерцали Будущее, и вся техника аналитического отдела была нацелена на то, чтобы расшифровать их невнятные предсказания. Пока умственно отсталые провидцы сумбурно лепетали, заикались и стонали, машины с невероятной чуткостью улавливали и записывали каждое словечко.

С лица Уитвера впервые сползло выражение беззаботной самоуверенности и проступило болезненное смятение. Это была гремучая смесь стыда и морального шока.

— Не слишком-то приятное зрелище, — медленно проговорил он.

— Я даже представить не мог, что они настолько… — тут Уитвер запнулся, подбирая подходящее выражение, — ну, что они такие ужасные уроды.

— О да, они уродливы и убоги, — согласился Андертон. — И в особенности женщина… вон та, Донна. Ей сорок пять, но с виду она не старше десяти. Талант провидца целиком поглощает все остальное, так как участки мозга, ответственные за эспер-восприятие, нарушают баланс фронтальной части коры. Но нам-то что до этого? Мы нуждаемся в пророчествах и получаем от них то, что нам необходимо. Они сами не знают, что говорят, зато мы их понимаем.

Подавленный Уитвер пересек комнату, подошел к одному из лотков и взял из него стопку инфокарт.

— Эти имена только что поступили?

— Очевидно. Я еще не просматривал, — раздраженно сказал Андертон, быстро отбирая у него всю пачку. Уитвер продолжал стоять перед лотком, наблюдая за машинами, как завороженный. Наконец в пустом лотке появилась новая карта. Затем еще одна и еще. Потом из отверстия посыпался целый поток, одна карточка за другой.

— Как далеко они способны заглянуть?

— Видение у них достаточно ограниченное, — продолжил свои объяснения Андертон. — Всего на неделю или две вперед. При том, что большая часть информации не относится к нашему участку. Мы передаем ее по назначению, а другие отделы, в свою очередь, передают информацию нам. В каждом уважающем себя управлении есть свой подвал с обезьянками.

— Обезьянками? — Уитвер взглянул на него почти с испугом. — А, я понял… Ничего не вижу, ничего не слышу и так далее? Очень смешно.

— Серьезнее некуда. — Андертон автоматически подхватил очередную пачку инфокарт, накопившихся за время их разговора. — Теперь насчет поступивших сюда имен… Часть из них просто отсеется за полной ненадобностью. Из оставшихся карточек подавляющее большинство указывает на мелкие преступления: воровство, уклонение от налогов, вымогательство и грабеж. С помощью методики до-преступности мы сократили общее количество преступлений на 99,8 процента! Тяжкие, вроде убийства или государственно^ измены, всплывают крайне редко… Мало кто способен на такое решиться, если всем известно, что преступник будет арестован за неделю до того, как осуществит свое намерение.

— А когда зарегистрировано последнее реальное убийство?

— Пять лет назад, — не без гордости ответил Андертон.

— Как это произошло?

— Преступнику удалось ускользнуть от группы захвата. Кстати, у нас была вся необходимая информация: имена убийцы и жертвы, точные детали преступления, включая даже место, где это случится. И тем не менее, невзирая на все наши усилия, преступник выполнил то, что задумал… — Комиссар пожал плечами. — Ну что же, всех негодяев мы все-таки поймать не можем, но успешно обезвреживаем подавляющее большинство.

— Всего одно убийство за пять лет? — К Уитверу вернулась вся его самоуверенность. — Впечатляющее достижение! Вы должны этим гордиться, комиссар.

Помолчав, Андертон негромко сказал:

— Я и горжусь. Теорию допреступности я разработал еще тридцать лет назад. В те времена каждый честолюбец только и думал о том, как бы поскорее и поплотней набить свой карман. Но я мечтал совершить нечто стоящее, что могло бы навсегда изменить наше общество и принести реальную пользу… — Вздохнув, он небрежно передал пачку инфоркарт Уолл и Пейджу, своему заместителю по «обезьяннику». — Взгляни, Уолли, есть ли тут наши дела.

Когда Пейдж ушел с инфокартами, Уитвер задумчиво произнес:

— Это очень большая ответственность.

— Конечно, — согласился Андертон. — Если мы упустим хотя бы одного преступника, как это произошло пять лет назад, на нашей совести окажется еще одна человеческая жизнь. Вся ответственность возложена на нас, и если мы ошибаемся, кто-то умирает. — Он подобрал три новых инфокарты, выброшенных в лоток машиной. — Общество оказало нам доверие, и мы обязаны его оправдать.

— У вас когда-нибудь возникало искушение… — Уитвер запнулся и слегка покраснел. — Я просто хотел сказать, что некоторые из тех, кто попадается на ваш крючок, готовы, вероятно, предложить вам любые деньги…

— Это совершенно бесполезно, — усмехнулся Андертон. — Дубликаты всех инфокарт автоматически поступают в армейскую штаб-квартиру. Как говорится, доверяй, но проверяй! Это называется системой сдержек и противовесов. Армейцы присматривают за нами постоянно, и если бы полицейским захотелось нажиться… — Он бросил беглый взгляд на верхнюю карточку и внезапно замолчал, крепко стиснув зубы.

— Что случилось? — с любопытством поинтересовался Уитвер.

— Ничего. — Комиссар аккуратно сложил верхнюю карточку и быстро сунул в нагрудный карман. — Абсолютно ничего, — резко повторил он, не глядя на собеседника.

Опешивший Уитвер внезапно густо побагровел, как это случается с блондинами.

— Я понял. Я вам очень не нравлюсь, не так ли?

— Это правда, — честно признался Андертон. — Вы мне не нравитесь, однако…

Однако не до такой же степени, в самом деле?! Он сам никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что он настолько ненавидит молодого Уитвера. Нет, это совершенно невозможно, и тем не менее… В карточке значилась его фамилия, причем в самой первой строке: это обвинение в будущем убийстве! Согласно кодированному сообщению, комиссар полиции допреступности Джон Э. Андертон намеревался убить человека в течение ближайшей недели.

Нет, в это Андертон поверить никак не мог. Он был абсолютно убежден, что на такое просто не способен.

2

Во внешнем офисе его молоденькая и хорошенькая жена Лиза горячо обсуждала с Пейджем какие-то дела управления. Она так увлеклась этой дискуссией, что даже не взглянула на мужа, когда тот появился вместе со своим новым помощником.

— Привет, дорогая, — сказал Лизе Андертон.

Уитвер промолчал, но его голубые глаза заметно оживились при виде темноволосой красотки в щегольской полицейской форме. Лиза отвечала за связи с общественностью, но Уитверу было известно, что прежде она работала у Андертона секретаршей.

Заметив явный интерес будущего преемника к своей жене, Андертон поспешно прокрутил в голове одну из возможных версий. Чтобы подкинуть в машину поддельную инфокарту, нужно обзавестись сообщником внутри организации, имеющим доступ к компьютерам аналитиков. Участие Лизы в заговоре против мужа казалось невероятным, однако такая возможность все-таки существовала.

В принципе, заговор мог оказаться гораздо шире и включать в себя нечто большее, чем фальшивая карточка, подсунутая в машину где-то на пути к конечному лотку. Возможно, что изменены также оригиналы записей! На самом деле даже определить невозможно, насколько далеко могло бы зайти заинтересованное лицо… Холодный страх снова коснулся сердца Андертона, когда он начал обдумывать разнообразные возможности. Его первое побуждение — взломать все машины и уничтожить все записанные в них данные! — было, разумеется, примитивным и бессмысленным. Вполне вероятно, что записи соответствуют информации на карточке, и тем самым комиссар окончательно похоронил бы себя.

У него было чуть меньше двадцати четырех часов, после чего армейцы сравнят полицейские инфокарты со своими дубликатами и обнаружат расхождение. И тогда они найдут в своих файлах дубликат той карточки, которую он стащил. Правда, он украл только одну из двух копий, а значит, с таким же успехом мог бы выложить ее прямо на стол Пейджа для всеобщего обозрения…

Из окна послышался рев моторов, это полицейские патрули отправлялись в очередной объезд. Сколько времени пройдет, прежде чем одна из таких машин остановится перед крыльцом его собственного дома?

— Что-то случилось, дорогой? — заботливо спросила его Лиза. — На тебе лица нет, словно ты встретился с привидением.

— Все в порядке, — заверил жену Андертон.

Тут Лиза наконец заметила Эда Уитвера:

— Дорогой, это тот самый новичок, о котором ты говорил?

Комиссар устало представил ей нового коллегу. Лиза очаровательно улыбнулась Уитверу. Обменялись ли они при этом понимающими взглядами? Андертон не заметил. Господи, он уже начал подозревать всех и каждого! Не только молодую жену и нового сослуживца, но и с десяток старых приятелей.

— Вы родом из Нью-Йорка? — спросила Лиза.

— Нет, я родился и провел большую часть жизни в Чикаго, — ответил Уитвер. — А здесь я пока живу в отеле, в самом центре города… Подождите, у меня тут где-то есть карточка с названием!

Пока Уитвер торопливо рылся в карманах, Лиза предложила:

— Не хотите ли присоединиться к нам за ужином? Раз уж нам придется работать вместе, почему бы не познакомиться поближе?

Андертону стало совсем плохо. Случайно ли его жена так дружелюбна по отношению к новичку или совсем не случайно? В любом случае Уитвер примет приглашение на вечер, и это будет весьма удобным предлогом, чтобы тщательно осмотреть их дом. Не на шутку встревоженный, он импульсивно повернулся и направился к двери.

— Ты куда, дорогой? — удивилась Лиза.

— Обратно в свой «обезьянник», — буркнул он. — Надо бы проверить кое-какую информацию, прежде чем она попадется армейцам на глаза.

Он выскочил в коридор прежде, чем жена успела придумать вескую причину, чтобы его удержать. Очень быстро прошел к внешней лестнице и уже начал спускаться, когда Лиза вдруг догнала его, задыхаясь.

— Что на тебя нашло? — сердито спросила она, крепко ухватив его за локоть и преграждая дорогу. — Ты просто взял и сбежал! Сегодня ты ведешь себя довольно странно, так все говорят.

Толпа обтекала их со всех сторон, обычная послеобеденная толпа. Не обращая внимания на прохожих, Андертон резко выдернул локоть.

— Я должен бежать, пока еще не поздно.

— О чем ты говоришь? Почему?

— Потому что меня подставили. Очень хитро и ловко. Эта тварь Уитвер желает заполучить мое место, а через него ко мне подбирается Сенат.

В глазах Лизы мелькнул настоящий ужас.

— Твой ассистент?! Но с виду он такой приятный, милый молодой человек…

— Ага, очень милый и приятный. Как мокасиновая[10] змея.

Теперь в ее глазах проступило недоверие.

— Извини, но мне как-то не верится, дорогой. Боюсь, ты слишком переутомился… — Лиза неуверенно улыбнулась. — Какой резон Эду Уитверу тебя подставлять, сам посуди? И как бы ему удалось, даже если он захочет? Но я уверена, что Эд никогда…

— Эд?

— Так его зовут, разве я ошибаюсь?

Тут до Лизы дошло, и она опять рассердилась. Ее карие глаза вспыхнули гневным, протестующим огнем.

— Значит, ты уже всех подозреваешь, в том числе и меня? Ты веришь, что я каким-то боком замешана в этом деле?

Андертон задумался и сказал:

— Пока — нет.

— Это неправда! Именно так ты и думаешь. — Лиза придвинулась ближе, пристально глядя ему в глаза. — Может, тебе действительно нужно уехать на пару недель, отдохнуть? Ты ведешь себя как настоящий параноик. Подумать только, вокруг тебя плетется заговор! А доказательства у тебя хоть какие-нибудь есть?

Андертон вынул из бумажника украденную карточку и протянул жене.

— Вот, посмотри.

Лиза взглянула на карточку, судорожно сглотнула, и все краски разом сбежали с ее лица.

— Расклад совершенно очевиден, — сказал он Лизе по возможности спокойно. — Это обвинение дает Уитверу законную возможность сместить меня с поста комиссара, не дожидаясь моей отставки. Они прекрасно знают, что я собирался поработать еще несколько лет!

— Но, дорогой…

— Когда меня уберут, настанет конец пресловутой системе сдержек и противовесов. Агентство допреступности потеряет свою независимость. Нас и всю полицию станет контролировать Сенат… А потом сенаторы приберут к рукам и армию. Все логично до безобразия! И конечно, я ненавижу Эда Уитвера… И разумеется, у меня есть мотив для убийства. Кому понравится, если его выбросят на свалку, а на его место сядет молодой карьерист?.. Да, все это вполне вероятно и логично, но только у меня нет никакого желания покончить с Эдом Уитвером. Однако доказать я ничего не могу, и что же теперь делать?

Бледная Лиза покачала головой.

— Я не знаю, дорогой, но только…

— Сейчас я иду домой, — мрачно сказал Андертон. — Упакую вещички и… дальнейшие планы придется строить на ходу.

— Ты и вправду хочешь сбежать?

— Конечно. Лучше всего в одну из центаврианских колоний, кое-кому это удалось. Сейчас у меня в запасе почти полные сутки форы. А ты пока вернись на работу, тебе ведь ничего не грозит.

— Ты что, вообразил, что я пожелаю удрать, с тобой? — спросила Лиза насмешливо.

Андертон в изумлении уставился на жену.

— А разве нет?.. Да, я вижу, что ты мне не веришь. По-твоему, я все это выдумал? — Он грубо выхватил у нее из рук измятую карточку. — И даже эта улика тебя не убедила?

— Нет, — быстро сказала жена, — совсем не убедила. Ты плохо изучил свою улику, дорогой! Взгляни еще раз, и ты увидишь, что фамилия Уитвера там не значится.

Комиссар с недоверием взглянул на инфокарту.

— Никто не утверждает, что ты хочешь убить Эда Уитвера, — торопливо продолжала Лиза тонким, захлебывающимся голосом. — Эта карточка настоящая, разве ты не понял? Посмотри на нее внимательно, Эд тут совершенно ни при чем! И никто никаких заговоров против тебя не плетет!

Андертон в замешательстве смотрел на карточку. Его жертвой был совсем не Эд Уитвер. В пятой строке инфокарты стояло имя: ЛЕОПОЛЬД КАПЛАН.

Леопольд Каплан!

Он не знал этого человека.

3

Дома было прохладно и пустынно. Андертон сразу начал собирать вещи для путешествия, и пока он этим занимался, его обуревали самые разные мысли.

Возможно, что насчет Уитвера он ошибался, но кто может быть в этом уверен? В любом случае заговор оказался намного шире и сложнее, чем он прежде предполагал. Эд Уитвер в этой новой перспективе гляделся всего лишь второстепенной фигурой, марионеткой, которую дергает за ниточки кто-то еще. Совсем другая, почти невидимая на мрачном заднем плане личность.

Он совершил большую ошибку, показав карточку Лизе. Нет никаких сомнений, что Лиза опишет ее Уитверу во всех подробностях. И тогда у него почти не останется шансов убраться с Земли и узнать наконец, какова жизнь на дальних планетах.

Когда он сортировал вещи, наваленные на супружеской кровати, за спиной у него скрипнула половица. Андертон обернулся со старой теплой охотничей курткой в руках и увидел перед собой убедительное рыло A-пистолета. Пистолет держала рука в кожаной перчатке, которая принадлежала крупному неизвестному мужчине в коричневом плаще.

— Быстро же вы, однако, — с горечью проговорил комиссар. — Она даже не взяла тайм-аут на раздумье, верно?

Лицо незнакомца не изменило своего профессионального выражения.

— Не знаю, о чем ты. А ну давай, пошли!

Андертон уронил куртку на пол и запротестовал:

— Вы не из моего агентства! И по-моему, вообще не из полиции!

Но протестовать было бесполезно. Он был выведен из дома и направлен к поджидающему у обочины лимузину. Неожиданно возникли еще три здоровяка и впихнули его в машину. Дверцы захлопнулись, и лимузин, быстро набирая скорость, рванул по автостраде прочь из города. На лицах сопровождающих застыло безразличное выражение. За окнами мелькали какие-то пустые поля, темные и печальные.

Пока Андертон пытался сообразить, что происходит, автомобиль свернул с автострады и вскоре въехал в темный подземный гараж. Кто-то прокричал приказание. Тяжелые металлические створки позади машины захлопнулись, и сразу загорелся верхний свет. Водитель выключил мотор.

— Вы еще об этом пожалеете, — хрипло пригрозил Андертон, когда его вытащили из лимузина. — Вам хотя бы известно, кто я такой?

— А как же, — сказал здоровяк в коричневом плаще.

Под дулом пистолета его заставили подняться вверх по лестнице, ведущей из подземного гаража в просторный, застеленный пушистыми коврами холл. Совершенно очевидно, это была роскошная частная резиденция, расположенная в одном из редких загородных уголков, не затронутых войной. В дальнем конце холла Андертон заметил открытую дверь, за дверью виднелись книжные полки.

Кабинет был обставлен аскетично, но с большим вкусом. На столе горела лампа, рядом с ней сидел человек, чье лицо было наполовину в тени, и дожидался гостя. Этого человека Андертон прежде никогда не видел.

Когда процессия остановилась у стола, ожидающий вынул из футляра хрупкие очки без оправы, нервно нацепил их на нос, захлопнул футляр и быстро облизнул сухие губы. Ему было около семидесяти, а может, и больше. Под мышку ему упиралась тонкая серебряная трость. Тело у него было худое, жилистое, осанка странно закостенелая. То немногое, что сохранилось от его шевелюры, имело пепельно-коричневый цвет и было аккуратно распределено тонким слоем по бледному черепу. Только юркие глаза за стеклышками очков казались совершенно живыми, цепкими и всегда настороже.

— Это и есть Андертон? — спросил он у коричневого плаща резким, капризным голосом. — Где вы его откопали?

— Дома, он паковал чемоданы. Как мы и думали.

— Паковал чемоданы… — Хозяин кабинета снял очки и аккуратно уложил их в футляр. — Послушайте, — грубовато бросил он Андертону, — что это вам в голову взбрело? Вы спятили, должно быть?

Как можно захотеть убить человека, которого ни разу в жизни не видел?

Этот старик, как наконец догадался комиссар, и был загадочный Леопольд Каплан.

— Нет, сначала я вас спрошу, — быстро сказал он Каплану. — Вы хотя бы понимаете, что сотворили? Я комиссар полиции и могу упрятать вас лет на двадцать за похищение человека!

Он мог бы еще многое добавить, чтобы усугубить впечатление, но тут в голове Андертона промелькнула догадка.

— Как вы узнали? — резко спросил он, невольно прикоснувшись к карману, где лежала сложенная инфокарта. — До армейской проверки осталось еще…

— Успокойтесь, ваши сотрудники тут ни при чем, — раздраженно перебил его Каплан. — А то, что вы обо мне никогда не слыхали, меня нисколько не удивляет. Леопольд Каплан, генерал Объединенной армии Западного Альянса, вышел в отставку сразу после окончания англо-китайской войны в связи с упразднением ОАЗА.

Теперь события обрели определенный смысл. Андертон вообще-то и раньше подозревал, что армейцы немедленно обрабатывают поступающие к ним дубликаты инфокарт. Знание всегда предпочтительней незнания, поэтому он почувствовал себя более уверенно и сказал:

— Ладно, вы меня заполучили. И что теперь?

— Уничтожать я вас не собираюсь, — сказал Каплан, — что очевидно. Иначе вы узнали бы об этом из ваших жалких карточек. Но я хочу удовлетворить свое любопытство. Мне кажется невероятным, чтобы человек вашего положения вдруг задумал убить совершенно незнакомого человека… Нет, тут должно быть что-то еще, но, честно говоря, я пребываю в замешательстве. Какая-то новая полицейская стратегия? — Старик пожал плечами. — Но тогда бы полиция позаботилась, чтобы этот дубликат до нас не дошел.

— Если только его не подбросили специально, — заметил один из охранников.

Каплан поднял юркие птичьи глаза на комиссара.

— А вы что думаете?

— Именно что подбросили, — ответил Андертон, посчитав, что лучше честно поделиться своими догадками по этому поводу. — Полагало, что это «предсказание» сфабриковала клика заговорщиков в полицейском управлении, чтобы меня подставить. Дальше все просто: я арестован, комиссаром становится мой новый ассистент и заявляет, что предотвратил убийство в лучших традициях допреступности. Настоящего убийства никто не планировал.

— Никакого убийства не будет, тут я согласен, — мрачно заявил Каплан. — Я передам вас в руки правосудия.

— Как вы можете! — в ужасе запротестовал комиссар. — Меня посадят, и я никогда не сумею доказать…

— А мне плевать, что вы там докажете или не докажете, — грубо прервал его Каплан. — Я должен убрать вас с дороги ради собственной безопасности.

— Вообще-то он собирался уехать, — сказал охранник в коричневом плаще.

— Вот именно, и как можно дальше! — от волнения Андертон даже вспотел. — Если меня схватят, то сразу посадят, а новым комиссаром станет Уитвер. Заберет у меня все — и работу, и жену… — Его лицо исказилось. — Они с Лизой наверняка заодно.

Каплан, казалось, засомневался. Но затем нахмурился и покачал головой.

— Нет, рисковать я не могу и не стану. Если это действительно заговор против вас… Мне очень жаль, но это ваша проблема, не моя. Впрочем, — он бледно улыбнулся, — могу пожелать удачи. — Потом он повернулся к охранникам. — Доставьте его в полицию, парни, и сдайте высшему руководству.

Каплан назвал своим людям имя исполняющего обязанности комиссара и с удовольствием проследил за реакцией пленника.

— Уитвер! — убитым голосом пролепетал Андертон.

— Да, ваш Уитвер уже захватил власть, — сообщил ему Каплан. — Видимо, торопится раздуть свой авторитет за ваш счет… — Он включил радио, покрутил ручку настройки и поймал волну.

Профессиональный голос диктора читал объявление: «…не оказывать помощь беглому преступнику. Все граждане должны помнить о своей ответственности в случае отказа содействовать группе захвата. Управление полиции принимает чрезвычайные меры по обнаружению и поимке Джона Эллисона Андертона. Повторяем! Полицейское управление принимает меры по обнаружению и обезвреживанию бывшего комиссара Джона Эллисона Андертона, который объявлен потенциальным убийцей и как таковой лишен всех прав на свободу и привилегий…»

Каплан выключил радиоприемник, и голос умолк.

— Шустрый мальчик, — пробормотал Андертон апатично. — Лиза, должно быть, сразу побежала к нему.

— А какой смысл ему ждать? — усмехнулся Каплан и кивнул своим людям. — Отвезите его в город! Что-то мне не по себе, когда поблизости бывший комиссар полиции. Хочу посодействовать новому комиссару Уитверу в поимке опасного преступника.

4

Холодный нудный дождь стучал по мостовой, когда лимузин Каплана въехал в Нью-Йорк и покатил по направлению к полицейскому участку Андертона.

— Хозяина тоже можно понять, — сказал ему один из конвоиров.

— Будь ты сам на его месте, то поступил бы точно так же.

Андертон отмалчивался, мрачно глядя в окно.

— В конце концов, ты не один такой. Один из многих, и там у тебя будет своя компания, — продолжал охранник. — Тысячи людей живут в этом лагере. Может, тебе там понравится. Возможно, ты даже не захочешь его покидать.

Андертон смотрел, как пешеходы за окном спешили по своим делам или старались поскорее убраться с мокрого тротуара под какой-нибудь навес. Он не испытывал никаких эмоций, ощущая лишь огромную усталость. Безразлично следя за нумерацией домов, он понимал, что машина приближается к хорошо знакомому зданию.

— Этот Уитвер, похоже, крепко взял быка за рога, — продолжал гнуть свое охранник. — Ты с ним знаком?

— Всего полчаса, — хмуро ответил Андертон.

— И он так сильно хотел стать начальником, что тут же тебя подставил? Ты уверен?

— Какая теперь разница.

— Просто интересно, — сказал человек Каплана. — Значит, ты бывший комиссар полиции… В лагере будут рады тебя увидеть. Такого большого человека люди наверняка не забыли.

— Не сомневаюсь, — согласился Андертон.

— Уитвер времени зря не теряет. Думаю, Каплан с ним прекрасно сработается, — заключил охранник. И тут же взглянул на комиссара почти умоляюще. — А ты уверен, что тебя и впрямь подставили?

— Абсолютно, — скучным голосом сказал Андертон.

— И ты не собирался убивать Каплана? Выходит, эта твоя методика впервые дала осечку, так? Ты ни в чем не виноват, но осужден согласно одной из твоих же карточек. А может, до тебя осуждали и других невиновных?

— Все может быть, — безучастно сказал Андертон.

— А если твоя система вообще неправильная? Ты ведь не собираешься никого убивать. Может быть, осужденные тоже не собирались. Ты поэтому сказал Каплану, что хотел бы остаться на свободе? Чтобы доказать, что система ошибается? Если хочешь, давай это обсудим.

Еще один охранник включился в разговор.

— Только между нами… Это и вправду заговор? Почему ты считаешь, что тебя подставили?

Андертон тяжело вздохнул. Теперь он уже ни в чем не был уверен. Возможно, он каким-то образом очутился в замкнутом, бессмысленном кольце времени, где нет ни причин, ни следствий, ни начала, ни конца. Или он был готов признать, что пал жертвой собственных невротических фантазий, порожденных неуверенностью в завтрашнем дне, и покорно сдаться без борьбы. На него с новой силой навалилась адская усталость. Нет смысла сражаться за недостижимое, когда все инфокарты мира против тебя.

Отчаянно завизжали тормоза. Водитель тщетно пытался восстановить контроль над лимузином, судорожно ухватившись за руль и впечатав в днище тормозную педаль. Огромный фургон выехал на перекресток, вынырнув из тумана, и перегородил дорогу. Нажми водитель сразу на газ вместо тормоза, и они бы проскочили, но теперь уже было поздно исправлять ошибку. Лимузин обреченно завилял, накренился, на секунду промедлил и врезался наконец в хлебный фургон, сминаясь в гармошку.

Сиденье под Андертоном подпрыгнуло и припечатало его лицом к задней дверце. Боль, неожиданная и невыносимая, взорвалась в его мозгу, когда он попробовал приподняться и встать на дрожащие коленки. Где-то рядом, в тумане, с треском вспыхнул яркий огонек, и шипящая пламенная струйка, извиваясь, поползла к разбитому каркасу лимузина.

Откуда-то взялись чьи-то руки и потащили его наружу из машины. Тяжелая подушка сиденья сдвинулась в сторону, и Андертон сам не понял, как оказался на ногах, опираясь на темную фигуру своего спасителя. Почти повиснув на незнакомце, он позволил ему увести себя в темную аллею неподалеку.

Вдали истошно взвыли сирены полицейских машин.

— Будешь жить, — сказал ему прямо в ухо низкий хрипловатый голос. Этого голоса Андертон прежде никогда не слышал, он был такой же холодный и настойчивый, как проливной дождь, бьющий ему прямо в лицо. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Да, — выдавил из себя Андертон, бесцельно теребя изодранный в лохмотья рукав рубашки. Глубокий порез на его щеке начал больно пульсировать и саднить. Полуоглушенный и контуженный, он не мог сориентироваться в обстановке.

— Как?.. Вы не…

— Молчи и слушай меня, — быстро сказал Андертону его спаситель.

Это был очень большой и крепкий, даже толстый мужчина. Его огромные руки надежно поддерживали Андертона, который прислонился к какой-то мокрой кирпичной стене в надежде скрыться от назойливого дождя и дрожащего зарева пылающих машин.

— Нам пришлось это сделать, — сказал неизвестный. — Другого выхода не было, осталось слишком мало времени. Мы думали, Каплан продержит тебя гораздо дольше.

— Кто вы? — умудрился выговорить Андертон.

Мокрое, все в блестящих дождевых каплях лицо скривилось в невеселой усмешке.

— Моя фамилия Флеминг. Мы еще встретимся. А сейчас у нас примерно минута до того, как сюда нагрянут полицейские. — Он сунул в руки Андертона небольшой плоский пакет. — Здесь достаточно денег на первое время, чтобы продержаться. И все необходимые документы. Мы будем связываться с тобой… Иногда. — Его ухмылка стала шире и закончилась нервным смешком. — Пока ты не докажешь свою невиновность!

Андертон озадаченно моргнул.

— Значит, все-таки заговор?

— А что же еще? — Флеминг смачно выругался. — Я вижу, тебе уже задурили мозги?

— Ну, я думал… — пробормотал комиссар. Говорить ему было трудно, похоже, он лишился переднего зуба или двух. — Моя должность… моя жена с этим Уитвером… естественно…

— Не обманывай себя, ты сам все знаешь. Они поработали очень аккуратно, все рассчитали до минуты. Карточка должна была появиться через час после прихода Уитвера… В общем, первый этап они уже завершили: Уитвер — комиссар, а ты — беглый преступник.

— И кто за этим стоит?

— Твоя драгоценная жена.

У Андертона пошла кругом голова.

— Как… Не может быть, вы уверены?

— Могу поклясться твоей собственной жизнью, — рассмеялся великан и вдруг оглянулся. — Полиция! Вперед по аллее, садись на автобус, сойдешь в районе трущоб. Сними там комнату, купи себе новую одежду и какого-нибудь чтива, чтобы не было скучно. Не дурак, сам сообразишь, что к чему. Но даже не пробуй улететь с Земли, весь внешний транспорт сканируется. Если продержишься там неделю… то больше, возможно, и не потребуется.

— Кто вы такой? — требовательно спросил Андертон.

Флеминг молча отпустил его, дошел до угла и осторожно выглянул на улицу. Первая полицейская машина уже стояла неподалеку от дымящихся останков лимузина. Вокруг места аварии толпились люди в ярких комбинезонах, кто-то уже резал металл и вытаскивал куски наружу, под дождь.

— Считай нас тайным обществом защиты и спасения, — сказал наконец Флеминг. — Что-то вроде полиции, которая присматривает за полицией, чтобы все происходило в самом наилучшем виде.

Его мокрое лицо было серьезно. Мощная рука Флеминга резко подтолкнула Андертона, и тот едва не упал, наступив на кучку мокрого мусора.

— Уходи! Только пакет не потеряй. Может быть, выживешь.

И Андертон, спотыкаясь, побрел по темной аллее к ее дальнему концу.

5

Идентификационная карта была выписана на имя Эрнеста Темпла, безработного электрика, живущего на ежемесячное государственное пособие. У этого Эрнеста где-то в Буффало были жена и четверо детей, а на счету едва ли захудалая сотня баксов. Засаленная гринкарта позволяла ему свободно передвигаться по всей стране, не имея постоянного местожительства. Конечно, человеку в поисках работы приходится много разъезжать, и эти поиски могут завести его далеко от родного дома.

Андертон изучил стандартное описание Эрнеста Темпла, пока ехал через пол города в полупустом автобусе. Очевидно, обе карты были изготовлены специально для него, так как описание вполне соответствовало. Он задумался, насколько совпадают отпечатки пальцев и рисунок мозговой активности… они, конечно, не могут быть идентичны. Да, с виду документы недурны, но сработают лишь при самом поверхностном осмотре, хотя и это лучше, чем ничего.

К документам прилагались десять тысяч наличными. Андертон сунул деньги и карточки в карман и только теперь обратил внимание, что на листке бумаги, в который были завернуты доллары, аккуратно напечатано некое послание. На первый взгляд, это послание показалось ему совершенно бессмысленным, так что Андертон в замешательстве перечел его несколько раз: «Наличие БОЛЬШИНСТВА логически предполагает существование МЕНЬШИНСТВА».

Наконец автобус доехал до обширного района трущоб, растянувшихся на многие мили. Дешевые гостиницы, забегаловки, полуразвалившееся жилье, так и не восстановленное после воздушных налетов. Андертон встал, чтобы выйти на первой же автобусной остановке.

Несколько оставшихся сидеть пассажиров с ленивым любопытством разглядывали его изодранную одежду и кровоточащий порез на щеке, но ему было уже все равно.

Зато портье захудалой гостиницы не интересовался ничем, кроме чаевых. Андертон без лишних вопросов получил ключ, поднялся на второй этаж и отпер узкий, темноватый, припахивающий плесенью одноместный номер. С невероятным облегчением он сразу запер дверь и опустил занавески. Комнатка была крошечная, но оказалась чистой. Кровать, платяной шкаф, настенный календарь, стул, лампа, радиоприемник с прорезью для четвертака.

Он сунул в эту прорезь двадцать пять центов и тяжело плюхнулся на кровать. Все основные станции, разумеется, передавали полицейскую сводку. Беглый преступник — невероятная сенсация, нечто совершенно экзотическое. Нынешнее поколение о подобном даже не слыхало. Публика и журналисты вопили.

«…Этот человек использовал свое высокое служебное положение, чтобы скрыться, прежде чем обвиняющая его информация попадет в руки полиции. — Профессионально поставленный голос диктора выражал благородное негодование. — Обладая должностным приоритетом, он первым просматривал поступившие инфокарты и использовал доверие, оказанное ему народом, чтобы нарушить обычную процедуру обнаружения и ареста. За все время, пока преступник находился на посту комиссара полиции, он арестовал и сослал множество потенциально виновных личностей, сохранив тем самым жизни многих невинных людей. Этот человек, по имени Джон Эллисон Андертон, создал теорию, а затем и систему допреступности. Профилактика преступлений базируется на досрочном обнаружении и аресте потенциальных преступников. Система Андертона работает на основе так называемых рапортов, которые получают от мутантов, способных предвидеть грядущие события. Эти три провидца, чья основная функция…»

Голос диктора прервался, когда Андертон зашел в миниатюрный санузел и закрыл за собою дверь. Он разделся, напустил в умывальник воды и начал осторожно смывать с раненой щеки подсохшую кровь. Вату, бинты, медицинский спирт и все остальное, что могло понадобиться, он уже приобрел в аптечном ларьке на углу. А завтра утром купит себе целую и чистую, но обязательно поношенную одежду. Ведь теперь он безработный электрик, а не попавший в аварию полицейский комиссар.

Радио в комнате продолжало вещать, но Андертон воспринимал его бормотание лишь на подсознательном уровне. Стоя перед тусклым надтреснутым зеркальцем, он озабоченно разглядывал и трогал пальцем сломанный передний зуб.

«Система из трех провидцев своими корнями уходит в компьютерную практику середины нашего века. Как в то время проверяли результаты компьютерных расчетов? С помощью второго, совершенно идентичного компьютера, в который вводились те же исходные данные. Но двух компьютеров не всегда достаточно. Если полученные от них результаты не сходятся, невозможно определить априори, какой из двух ответов верный. Решение этой проблемы базируется на статистическом методе и состоит в том, что для проверки результатов первых двух компьютеров используется третий. Таким способом получают так называемый рапорт большинства, или РБ. Если результаты двух из этой тройки компьютеров совпадают, именно этот ответ и считается верным, а второй — неверным. Согласно статистическим данным, крайне маловероятно, что два компьютера выдадут один и тот же неверный результат…»

Андертон вздрогнул и метнулся назад в комнату, уронив на пол полотенце. Дрожа от возбуждения, он наклонился над хрипящим радиоприемником, чтобы не пропустить мимо ушей ни единого слова.

«…Поэтому обычно используют трех мутантов. Единодушие всех трех провидцев — желательный, но редко достижимый феномен, как объясняет исполняющий обязанности комиссара полиции Эдвард Уитвер. Гораздо чаще аналитики получают совместный РБ от двух провидцев плюс так называемый рапорт меньшинства, или РМ, от третьего мутанта. РМ, который часто именуют „особым мнением“, отклоняется от РБ по некоторым параметрам, чаще всего это время и место преступления, а также кое-какие второстепенные детали. Такое явление хорошо объясняется теорией „мультивариантного будущего“. Если бы существовала только одна дорога, по которой время ведет нас в будущее, мы не могли бы это будущее изменить, даже владея информацией, полученной от провидцев. Однако успешная работа Агентства допреступности доказывает…»

Взбудораженный, он не мог устоять на месте и забегал по крошечной комнате. РБ! Значит, только две обезьянки выдали ту информацию, что записана на карточке, обвиняющей комиссара Андертона. В этом и состоит смысл послания, которое он обнаружил в пакете с документами и деньгами.

Но как насчет РМ? Что случилось с информацией, поступившей от третьего мутанта? Его «особое мнение» явно не было учтено…

Он взглянул на часы и увидел, что уже больше полуночи. Пейдж давно ушел со службы и не вернется в «обезьянник» до завтрашнего полудня. Шанс был очень невелик, но попробовать стоило. Возможно, Пейдж согласится прикрыть бывшего начальника… Если он откажется, то все будет кончено.

Только рапорт третьего мутанта мог обелить бывшего комиссара полиции Андертона.

6

Между двенадцатью и часом на улицах Нью-Йорка всегда полно народу. Самое суетливое и бестолковое время, поэтому Андертон и выбрал его для звонка в полицейское управление. Он набрал номер из телефонной будки в забитом покупателями супердрагсторе, специально воспользовавшись аудио-, а не видеолинией. Невзирая на мешковатую поношенную одежду и двухдневную щетину, бывшего комиссара все-таки могли опознать.

Голос девушки на коммутаторе был ему незнаком. Андертон поспешил назвать, ей внутренний номер Пейджа. Если Уитвер уже начал заменять персонал своими прихлебателями, то вполне вероятно, ему ответит какой-то незнакомец.

— Слушаю, — после паузы раздался в трубке недовольный голос Пейджа. Быстро оглянувшись, Андертон увидел, что никто не обращает на него внимания. Покупатели разглядывали стеллажи с товарами, продавцы делали свое дело.

— Ты можешь поговорить со мной, Уолли? Не слишком занят?

Молчание на другом конце линии затянулось. Андертон отчетливо

представил себе мягкое, слабовольное лицо Пейджа, вынужденного решать, стоит ему разговаривать с преступником или нет. Наконец Пейдж с запинкой произнес:

— Ты… зачем сюда звонишь?

— На коммутаторе новенькая? Я не узнал голоса, — поинтересовался Андертон, не ответив на вопрос.

— Совсем новенькая, аж блестит. Тут у нас большие перемены…

— Да, я слышал об этом. А как, гм… как твои дела, Уолли?

— Подожди-ка…

В трубке послышались приглушенные шаги, затем звук закрывающейся двери. Потом Пейдж вернулся и сказал:

— Теперь можно говорить спокойнее.

— Насколько спокойнее?

— Ненамного. Ты где?

— Да вот, прогуливаюсь в Центральном парке, — ответил Андертон. — Загораю.

Насколько он мог судить, Пейдж ходил удостовериться, что система отслеживания входящих звонков включена. Возможно, группа захвата уже вылетает. Но у Андертона все равно не было выбора.

— У меня теперь новая профессия, — сообщил он Пейджу. — Я электрик!

— О-о… Э-э… — только и смог промямлить ошарашенный Пейдж.

— И вот я подумал, может, у тебя найдется для меня работенка? Если это нетрудно устроить, я бы с удовольствием заскочил, чтобы проверить ваше базовое компьютерное оборудование. И в особенности банки данных и аналитические блоки «обезьянника». Что скажешь, Уолли?

После паузы Пейдж произнес:

— Вообще-то… да, это можно устроить. Если это действительно так важно.

— Очень важно, — заверил его Андертон. — Когда тебе будет удобно?

— Ну… Я вызвал на сегодня монтеров для проверки внутренней связи… новый комиссар желает, чтобы эта связь работала, как часы… Ладно, ты можешь прийти вслед за монтерами.

— Отлично, я так и сделаю. Когда?

— Скажем, в четыре часа. Вход Б, шестой уровень, а там… там я тебя встречу.

— Это замечательно, — с чувством сказал Андертон и через секунду добавил, прежде чем повесить трубку: — От души надеюсь, Уолли, что до четырех ты продержишься на службе.

Он мигом покинул телефонную будку и уже через несколько секунд затесался в толпу любителей ланча, наводнившую ближайший кафетерий. Тут его точно никто не найдет. Впереди было три с половиной часа ожидания. И это оказались самые долгие часы в его жизни, они тянулись целую вечность, пока Андертон не встретился наконец с Уолли Пейджем в условленном месте.

— Ты совсем спятил? — зашипел на него бледный до синевы Пейдж. — Какого дьявола ты решил вернуться?

— Успокойся, я ненадолго.

В блоке «обезьянника» Андертон внимательно осмотрел каждый закоулок, методично открывая одну дверь за другой.

— Не впускай сюда никого, — сказал он Пейджу. — Другого случая у меня не будет.

— Тебе следовало подать в отставку, пока ты был еще «на коне»!

— Уолли таскался за ним по пятам, сраженный тяжким приступом сочувствия. — А теперь этот Уитвер поднял такую шумиху… Он такую кампанию развел… Все жаждут твоей крови, все и каждый!

Не слушая его, Андертон открыл главный контрольный банк данных аналитической секции и указал на мутантов.

— Который из них выдал «особое мнение»?

— Не спрашивай меня! Я ухожу.

Дойдя до двери, Пейдж все-таки обернулся, молча указал на среднего в ряду мутанта и исчез, беззвучно затворив за собою дверь и оставив Андертона заниматься своим делом в одиночестве.

Значит, средний? Он хорошо знал этого ясновидящего. Маленькая скрюченная фигурка, погребенная под проводами и реле, сидела здесь уже пятнадцать лет. Его звали Джерри, ему было 24 года, и он даже не поднял головы, когда Андертон подошел к нему. Пустые мутные глаза были слепы к физической реальности этого мира, но видели миры, которые еще не существуют, а может, и никогда не будут существовать.

Изначально младенец был диагностирован, как идиот гидроцефалического типа, но когда ему исполнилось шесть лет, психологи, проводящие обязательные тесты, обнаружили у Джерри талант провидца, погребенный в глубине искалеченного мозга. Мальчика направили в специальную правительственную школу, и к тому времени, когда ему исполнилось девять, его латентный талант путем настойчивых тренировок развился до полезного обществу уровня. Но Джерри так и остался идиотом, поскольку сверхразвитый дар целиком поглотил и растворил в себе его зачаточную личность.

Присев на корточки, Андертон начал разбирать щитки, которые защищали бобины с пленкой, хранящиеся в аналитической машинерии. Прозвонив схемы в обратном порядке, от финальных интегрирующих компьютеров до индивидуального оборудования, подключенного к мутанту, он определил, где находится личный банк данных Джерри.

Еще через несколько минут он вынул оттуда дрожащими руками две получасовых катушки с пленкой: это были записи недавно отвергнутой информации, полученной от Джерри и не совпадающей с РБ. Консультируясь с перечнем линейных кодов, Андертон в конце концов отыскал сегмент звукозаписи, имеющий непосредственное отношение к его проклятой инфокарте.

Затаив дыхание, он вставил пленку в ближайший считывающий сканер, запрограммировал его на нужный сегмент, нажал кнопку воспроизведения и начал слушать. Андертону хватило нескольких секунд: с первого же пункта рапорта ему стало ясно, что случилось… Он получил то, что искал, больше ему ничего не было нужно.

Видение Джерри оказалось не в фазе. Дар предвидения от природы неустойчив, поэтому Джерри исследовал немного другую версию будущего, отличную от версии двух других мутантов. Для него информация о том, что комиссар должен совершить убийство, изначально являлась частью исходных данных. Это утверждение и реакция на него Андертона составляли ядро «особого мнения».

Очевидно, что рапорт Джерри полностью отменял рапорт большинства: узнав о том, что ему предстоит совершить убийство, Андертон сделал все, чтобы этого не произошло. Знание о будущем убийстве предотвратило само убийство! Профилактика состояла просто в предупреждении потенциального преступника, и этого было достаточно, чтобы создать новую версию будущего. Однако рапорт Джерри, при перевесе двух голосов над одним, был автоматически признан неверным…

Дрожа от нетерпения, Андертон перемотал пленку назад, сделал для себя моментальную копию рапорта и вернул оригинал на место. Теперь он держал в руках несомненное доказательство своей невиновности. Надо срочно показать эту копию Уитверу, чтобы тот официально объявил обвинительную инфокарту недействительной…

И тут Андертон поразился своей собственной наивности. Уитвер, конечно же, видел эту пленку, что не помешало ему присвоить должность комиссара полиции и пустить по следам Андертона группы захвата. Уитвер не собирался отступать, а виновен Андертон или не виновен, его ничуть не заботило.

Что теперь делать? К кому обратиться за помощью?

— Боже, какой ты все-таки кретин! — раздался позади него взволнованный женский голос.

Он быстро обернулся: у двери в своей безупречной полицейской форме стояла его жена и смотрела на него в ужасном смятении.

— Не беспокойся, — сказал он кратко, показывая ей катушку с пленкой, — я уже ухожу.

Губы ее дрогнули, лицо исказилось, и Лиза отчаянно бросилась к нему.

— Пейдж сказал, что ты здесь, но я не поверила! Он не должен был пускать тебя сюда. Он просто не понимает, кто ты такой!

— Кто я такой? — саркастически переспросил Андертон. — А ты послушай эту запись и тогда узнаешь.

— Не желаю я слушать твою запись! Я просто хочу, чтобы ты убрался отсюда! Эд Уитвер знает, что в «обезьяннике» кто-то есть. Пейдж старается его задержать, но… — Лиза замолчала и прислушалась к звукам за дверью. — Он уже здесь! И запертые двери его не остановят.

— Разве ты не способна повлиять на Уитвера? Попробуй с ним пофлиртовать, может, он и позабудет обо мне.

Лиза взглянула на мужа с горьким упреком.

— На крыше стоит полицейская «лодка». Если пожелаешь удрать… — Ее голос жалко дрогнул, и Лиза замолчала. А потом сказала сухим тоном: — Я вылетаю через минуту. Если хочешь, возьму тебя с собой.

— Хочу, — кивнул Андертон. В конце концов, у него не было выбора.

Доказательство своей невиновности он получил, это правда, но не составил никакого плана для срочной ретирады в случае необходимости. Поэтому Андертон с готовностью последовал за стройной фигуркой своей жены, которая вывела его из «обезьянника» через запасный выход и плохо освещенный коридор, предназначенный для доставки грузов. Ее каблучки гулко постукивали в полутемном безлюдном помещении.

— Это очень быстрая «лодка», — сказала Лиза, обернувшись к нему на ходу. — Она заправлена по полной программе и готова к полету. Я как раз собиралась проинспектировать группу захвата.

7

Сидя за рулем высокоскоростной крейсерской «лодки» полицейского управления, Андертон вкратце обрисовал жене суть рапорта Джерри, записанного на пленке, которую он скопировал. Лиза выслушала его молча, с напряженным лицом. Руки ее праздно лежали на коленях, она то сжимала, то разжимала нервно сцепленные пальцы.

Под ними, как рельефная карта, проплывала скудная сельская местность, израненная войной. Безлюдные регионы, протянувшиеся между городами, испещряли дырочки кратеров, оставшихся от авиационных бомб, и холмики руин, оставшихся от крупных ферм и мелких промышленных предприятий.

— Хотелось бы знать, — сказала Лиза, когда Андертон замолчал, — сколько раз такое уже происходило.

— «Особое мнение»? Очень много раз.

— Нет, я имею в виду, когда один из мутантов не в фазе. Когда третий мутант, использует рапорты остальных, чтобы опровергнуть их предыдущие предсказания. — Глаза ее не мигая смотрели вперед, очень темные и серьезные. — Возможно, половина людей, которых мы отправили в лагеря, невиновны?

— Нет, — уверенно сказал Андертон, хотя уже сам начал сомневаться. — Только я имел возможность увидеть свою инфокарту до того, как делу дали ход. Вот почему мое будущее изменилось.

— Но, — его жена сделала нетерпеливый жест, — если бы мы заранее предупреждали подозреваемых… Возможно, эти люди тоже могли бы передумать.

— Нельзя, слишком большой риск, — возразил Андертон.

Лиза резко, насмешливо расхохоталась.

— Риск или шанс? Тебя пугает неизвестность? А для чего у нас кругом сидят провидцы?

Андертон нахмурился и сделал вид, что очень занят, управляя полетом.

— И все-таки мой случай уникален, — упрямо сказал он через несколько минут. — Однако у нас есть более важная проблема, чем теоретические аспекты допреступности, которые мы обсудим позже. Мне надо кому-то передать эту пленку, прежде чем твой умненький скороспелый приятель догадается уничтожить оригинал.

— Ты хочешь отдать ее Каплану?

— А кому же еще? — Андертон любовно похлопал по катушке, лежавшей на сиденье между ним и женой. — Полагаю, старика заинтересует доказательство того, что его драгоценная жизнь в полной безопасности.

Лиза беспокойно пошарила в сумочке и вынула портсигар.

— И ты рассчитываешь, что Каплан тебе поможет?

— Кто знает. Но я хочу получить хотя бы шанс.

— Кстати, как тебе удалось так быстро уйти в подполье? Радикальное изменение личности — непростая процедура.

— Деньги могут все, — уклончиво ответил Андертон.

— Вероятно, Каплан сможет тебя защитить, — заметила Лиза, зажигая сигарету. — Он очень влиятельная особа.

— Я думал, он всего лишь отставной генерал.

— С официальной точки зрения, ты прав, но Уитвер имеет на Каплана подробное досье. Известно ли тебе, что наш престарелый отставник является главой довольно необычной организации ветеранов? Фактически это нечто вроде закрытого клуба с ограниченным членством. Только старшие офицеры, международная элита фронтовиков и с той, и с другой стороны. Здесь, в Нью-Йорке, этот элитный клуб содержит роскошный дворец, издает три шикарных глянцевых журнала, и довольно часто его члены выступают по телевидению… По самым скромным подсчетам, за год это влетает Каплану и его ветеранам в приличное состояние.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я только хочу, чтобы ты немного задумался. Меня ты убедил в своей невиновности… То есть в том, что ты не собираешься никого убивать. Но теперь тебе следует понять, что твоя карточка, основанная на рапорте большинства, вовсе не была фальшивкой. Никто ее не подделал. Эд Уитвер тут абсолютно ни при чем. Нет никакого заговора и никогда не было. Если ты принимаешь «особое мнение», ты должен смириться и с мнением большинства.

— Похоже, ты права, — неохотно признал Андертон.

— Эд Уитвер, — сказала ему Лиза, — действует согласно своим твердым убеждениям. Он действительно верит, что ты потенциальный преступник, а почему бы и нет? У него на столе лежит РБ на тебя, но где же копия инфокарты? В твоем кармане!

— Я от нее уже избавился, — заметил Андертон.

Лиза придвинулась ближе, глядя ему в лицо.

— Пойми наконец, что побудило Уитвера к действию. Вовсе не желание отобрать твою должность, как ты думаешь. На самом деле им движут те же стимулы, что и тобой. Эд свято верит в допреступность и хочет, чтобы система продолжала успешно работать. Я поговорила с ним с глазу на глаз и уверена, что он мне не солгал.

— По-твоему, мне надо передать эту запись Уитверу? Если я так поступлю, он ее уничтожит.

— Глупости, — горячо сказала Лиза. — Ведь оригинал был у него в руках с самого начала. Уитвер мог уничтожить его в любой момент, если бы захотел.

— Это правда. Но может быть, он просто не счел нужным прослушать рапорт Джерри?

— Может, и не счел. Но лучше взгляни на ситуацию с другой стороны. Если Каплан получит твою копию и выйдет с ней в эфир, полиция будет дискредитирована, неужели неясно? Эд Уитвер совершенно прав: мы должны тебя арестовать, чтобы спасти допреступность… Ты эгоист, ты думаешь только о себе, но задумайся хотя бы на минуточку о нашей системе! — Лиза нервно затушила сигарету и сразу полезла в сумочку за другой. — Что для тебя важнее? — патетически вопросила она. — Твоя личная безопасность или дело всей твоей жизни?

— Моя безопасность, разумеется, — немедленно ответил Андертон.

— А как же система допреступности? Ведь всему придет конец!

— Если система способна выжить, отправляя за решетку невиновных, то и черт с ней!

Лиза наконец вынула руку из сумочки. Вместо сигареты у нее в руке оказал неправдоподобно маленький пистолетик.

— Полагаю, что держу палец на спусковом крючке, — сообщила она севшим голосом. — Мне не приходилось иметь дело с огнестрельным оружием, но я хочу попробовать.

— Что я должей сделать? Развернуть твою лодку назад? — спросил Андертон после паузы.

— Да, и посади ее назад на крышу участка. Мне очень жаль, дорогой, но если бы ты сумел поставить благо нашей системы выше своих эгоистических интересов…

— Только избавь меня от проповеди! Я подчиняюсь, но вовсе не обязан слушать, как ты излагаешь мне кодекс корпоративного поведения, под которым не подпишется ни один разумный человек.

Губы Лизы стянулись в тонкую бесцветную полоску. Крепко сжимая пистолет, она смотрела на мужа в упор, когда он, повинуясь ее приказанию, бросил в крутой вираж их воздушный кораблик. Какие-то мелкие предметы со стуком вывалились из «бардачка», когда правое крыло «лодки» стало быстро задираться, чтобы занять в итоге строго вертикальное положение.

И Андертона, и его жену удерживали на сиденьях принудительно защелкнутые металлические скобы, но к третьему человеку, который был в грузовом отделении, это никоим образом не относилось.

Краем глаза Андертон уловил движение у себя за спиной и услышал звук тяжелого падения. Какой-то очень крупный человек приподнялся, снова потерял равновесие и врезался в армированную стенку пассажирской кабины.

Все дальнейшее произошло еще быстрее. Флеминг резво вскочил на ноги и протянул огромную руку в сторону крошечного пистолетика Лизы. Андертон был так ошарашен, что не издал ни звука, но его жена испустила душераздирающий вопль, когда обернулась и увидела гиганта. Через мгновение он уже выбил из ее руки смертоносную игрушку, которая с дребезгом отлетела в другой конец кабины. Недовольно хрюкнув, Флеминг отпихнул Лизу в сторону и поспешно завладел ее оружием.

— Прошу прощения, — сказал он Андертону, распрямляясь насколько возможно. — Я думал, она еще что-нибудь расскажет, поэтому не вмешался сразу.

— Как вы здесь… — начал было Андертон и замолк. Было очевидно, что Флеминг и его люди постоянно держали бывшего комиссара под наблюдением. Скоростную «лодку» на крыше полицейского участка они должным образом приняли в расчет, и пока Лиза колебалась: стоит ли ей спасать своего мужа, Флеминг уже был наверху и забирался в грузовой отсек.

— Может быть, — сказал Флеминг, — будет лучше, если ты отдашь мне эту пленку? — Его толстые пальцы потянулись к лежащей на сиденье катушке. — Насчет Уитвера ты прав, он не знал, что там в оригинале. А если бы знал, то сразу уничтожил бы запись.

— А что Каплан? — вяло спросил Андертон, который все еще не мог прийти в себя.

— Каплан? Он заодно с Уитвером. Вот почему его имя появилось в твоей карточке. Но кто из них босс, мы не знаем. — Флеминг небрежно швырнул пистолетик Лизы в грузовой отсек и достал тяжелое армейское оружие. — А ты дал маху, улетев с этой женщиной. Я ведь тебе говорил, что она за всем стоит.

— Нет, в это я не могу поверить, — запротестовал Андертон, — Лиза не…

— У тебя все мозги отшибло, что ли? — перебил его Флеминг. — Эту «лодку» подготовили и заправили по приказу Уитвера. Как ты думаешь, для чего? Чтобы вывезти тебя из здания куда-нибудь подальше, где мы не сможем тебя отыскать. А без нашей помощи у тебя нет ни единого шанса.

На испуганном лице Лизы появилось странное выражение.

— Это неправда, — вполголоса сказала она мужу. — Уитвер даже не видел этой «лодки». Я действительно собиралась проверить, что делает группа захвата…

— И тебе это почти удалось, милашка, — ухмыльнулся Флеминг.

— Считай, повезло, если у нас на хвосте не висит какой-нибудь воздушный, патруль. Проверять у меня не было времени.

Он присел на корточки позади кресла Лизы.

— Сперва нам нужно избавиться от этой женщины, а потом мы уберемся отсюда. Тебе больше нельзя оставаться в Нью-Йорке. Пейдж доложил Уитверу о твоей новой личине, и можешь быть уверен, что об этом болтают все телеканалы и эфирные станции.

Не вставая, он передал тяжелый армейский пистолет Андертону и схватил Лизу. Одной рукой Флеминг резко поднял вверх ее подбородок, другой дернул назад на себя, одновременно запрокидывая и прижимая к спинке кресла голову женщины. Лиза смертельно побледнела, в ее горле заклокотал сдавленный крик. Она пыталась расцарапать руки гиганта, но Флеминг, не обращая на это внимания, спокойно обхватил огромными ладонями ее тоненькую шейку и начал душить.

— Никаких пуль, — объяснил он, — она у нас выпадет из кабины. Несчастный случай, сплошь и рядом бывает. Но сначала мы все-таки сломаем ей шею.

Странно, но позже Андертон и сам не мог понять, почему он медлил столь долго. Просто уж так получилось. Когда толстые пальцы стали погружаться в бледную плоть, он вдруг встрепенулся и с размаху врезал тяжелым армейским пистолетом в основание черепа Флеминга. Пальцы разжались, гигант мешком повалился на пол кабины. Но тут же зашевелился, пытаясь подняться. И тогда Андертон врезал снова, теперь уже в лицо толстяка, чуть выше его левого глаза. На сей раз Флеминг рухнул плашмя и больше не шевелился.

Лиза хрипела, хватая ртом воздух, тело ее конвульсивно содрогалось. Но она быстро пришла в себя и даже постаралась улыбнуться мужу. Ее губы и щеки слегка порозовели.

— Ты способна ненадолго сесть за руль? — озабоченно спросил Андертон, похлопывая жену по щекам.

— Думаю, да, — сказала Лиза сиплым голосом и почти механически перебралась в кресло пилота. — Не беспокойся за меня, я уже в порядке.

— Посмотри, — он показал ей оружие Флеминга. — Этот пистолет состоит на вооружении нашей армии, но не с военных времен. Ты видишь одну из новейших и самых удачных разработок. Я, конечно, могу ошибаться, но… надо срочно кое-что проверить.

Он переполз через сиденье туда, где лежало распростертое тело. Стараясь не смотреть на разбитую голову Флеминга и не запачкаться кровью, Андертон аккуратно расстегнул его пальто и проворно обшарил все карманы. И через несколько секунд уже держал в руках пухлый, кожаный, пропахший потом бумажник.

Согласно идентификационной карте, Тод Флеминг был армейский майор на действительной службе, приписанный к Международному департаменту военной разведки и информации. Среди разных бумаг обнаружился документ, подписанный генералом Капланом, где говорилось, что предъявитель сего находится под особой защитой его группы — Интернациональной лиги ветеранов.

Значит, Флеминг и его товарищи действовали по указке Каплана. Хлебный фургон, ужасная авария, чудесное спасение Андертона — все было специально подстроено… Из этого следует, что Каплан почему-то не желает, чтобы бывшего комиссара арестовали. Он вспомнил, как люди Каплана заявились к нему домой, когда он собирал вещи для побега. Уже тогда они нашли его раньше, чем на след Андертона напала полиция. С самого начала все происходило так, как хотелось Каплану! Он сделал все, чтобы Уитверу не удалось арестовать беглого преступника.

— Ты сказала мне правду, — объявил жене Андертон, снова перебираясь на свое сиденье. — Мы можем отсюда связаться с Уитвером?

Лиза молча кивнула, включила на панели управления сектор коммуникации и спросила у мужа:

— Что ты там нашел?

— Это потом. А сейчас срочно свяжись с Уитвером, это очень важно! Мне надо поговорить с ним как можно скорее.

На мониторе бурно замелькали иконки каких-то мелких чинов из нью-йоркской штаб-квартиры, пока не появилась крохотная физиономия Эда Уитвера.

— Ты меня еще помнишь? — ухмыльнувшись, спросил Андертон.

— Господи, помилуй… — Уитвер побледнел. — Что случилось? Лиза, ты везешь его сюда?.. — Он с недоверием уставился на беглого преступника и обнаружил, что тот держит здоровенный пистолет. — Эй, ты! Не смей ее трогать! — прошипел он. — Что бы ты ни воображал, Лиза перед тобой ни в чем не виновата!

— Я уже знаю, — кротко кивнул Андертон. — Послушай, Уитвер, ты можешь нас прикрыть? Видит Бог, на обратном пути нам не помешает защита.

— На обратном пути? — не веря собственным ушам, пролепетал Эд Уитвер. — Ты хочешь сказать… что сдаешься?

— Сдаюсь, — кивнул Андертон и быстро добавил: — Эд, ты должен кое-что сделать! Немедленно закрой «обезьянник», слышишь? Не пускай туда абсолютно никого, даже Пейджа. И особенно никого из военных!

— Каплан… — произнесло крошечное изображение Уитвера.

— Что — Каплан?

— Он был в «обезьяннике» и… Он только что ушел.

Андертону почудилось, что сердце у него вот-вот остановится.

— Что он там делал?!

— Собирал информацию. Копировал данные на тебя от каждого из провидцев. Каплан настаивал, что это нужно для его собственной безопасности.

— Тогда уже поздно. Он все получил, что хотел.

Встревоженный Уитвер почти закричал:

— О чем ты говоришь? Что вообще происходит?

— Я объясню тебе все, когда вернусь в свой кабинет.

8

Эд Уитвер дожидался его на крыше здания. Как только маленький кораблик опустился на прежнее место, боевые корабли эскорта синхронно вильнули плавниками, быстро развернулись и улетели прочь. Андертон сразу вышел из лодки навстречу молодому человеку.

— Ты получил, что хотел, — сказал он Уитверу. — Теперь ты можешь арестовать меня и отправить в лагерь, но боюсь, этого будет недостаточно.

Казалось, у нового комиссара побледнели даже его вызывающе голубые глаза.

— Я не вполне понимаю…

— Это целиком моя вина. Мне вообще не следовало покидать это здание. Где Уолли Пейдж?

— Мы его уже обезвредили, — поспешил ответить Уитвер. — Пейдж нам больше не помешает.

Андертон нахмурился.

— Вы арестовали Уолли? Наверняка не по той причине, что следует. Нет ничего преступного в том, что Пейдж впустил меня в «обезьянник». А вот снабжать нашей секретной информацией посторонних — совсем другое дело. Парень, тут у тебя под боком процветал армейский шпион! Ладно, если честно, то у меня.

— Я уже отозвал ордер на твой арест. Теперь все наши группы захвата ищут Каплана.

— И каковы успехи?

— Каплан уехал отсюда на армейском грузовике. Мы проследили его путь до военного городка, но взять Каплана не получилось… Вояки сразу вывели за ворота сверхтяжелый R-3 и заблокировали единственный въезд на базу. Чтобы сдвинуть с места этот танк, потребуется, самое малое, гражданская война! А Каплан спокойно отсиживается в казармах.

Медленно, неуверенно Лиза наконец выбралась из «лодки». Она все еще была слишком бледна, на горле наливался огромный безобразный синяк.

— Что случилось? — встревожился Уитвер, и тут его глаза наткнулись на неподвижные ноги Флеминга, без сознания валявшегося в кабине. — Надеюсь, ты больше не думаешь, что все это дело моих рук? — криво усмехнувшись, сказал он Андертону.

— Нет, не думаю.

— И больше не считаешь, что я… — Уитвер брезгливо поморщился, — хочу занять место комиссара?

— Конечно, хочешь! А я вот хочу сохранить свое место за собой. Но заговором тут не пахнет.

— Почему ты думаешь, что сдался слишком поздно? Мы сейчас же отправим тебя в лагерь на недельку, и за это время с Капланом ничего не произойдет.

— Разумеется, с ним ничего не случится, проблема не в этом. Теперь он может доказать, что был бы жив и здоров, даже разгуливай я по улицам. Каплан заполучил информацию, опровергающую РБ, и теперь возмерился разрушить всю систему допреступности. Он уже победил! А воспользуется его победой, понятно, армия.

— Но зачем это нужно военным?

— Они утратили свое влияние после англо-китайской войны. Не то что в старые добрые денечки ОАЗА, когда они правили бал повсюду: в политике, экономике, гражданском обществе! Они заседали в правительстве и занимались тайным полицейским сыском…

— Как Флеминг, — слабым голоском вставила Лиза.

— Вот именно. После окончания войны Западный блок был демилитаризован, и Каплана с его коллегами скопом отправили в отставку. Я ему даже сочувствую, но дальше так не могло продолжаться.

— Ты считаешь, Каплан победил? — нахмурился Уитвер. — Разве мы не можем хоть что-нибудь сделать?

— Мы знаем, что я не собираюсь его убивать. И Каплан это знает. Судя по всему, он вскоре объявится и предложит нам сомнительного рода сделку. Скажем, мы формально продолжаем работать как ни в чем не бывало, но право реальных решений фактически отходит к Сенату. Как тебе такое понравится?

— Совсем не понравится, — горячо сказал Уитвер. — В конце концов, в один прекрасный день я возглавлю это агентство. — Внезапно он покраснел и торопливо добавил: — Не сейчас, конечно, когда-нибудь потом…

Андертон пасмурно вздохнул.

— Очень плохо, что ты широко распубликовал рапорт большинства. Крупная ошибка. Если бы ты так не суетился, мы бы осторожненько замяли дело, но теперь слишком поздно. Когда РБ уже прочитала каждая собака, мы не можем публично его дезавуировать.

— Полагаю, что не можем, — сокрушенно согласился Уитвер. — Боюсь, что… гм, я не так уж ловко провернул эту операцию, как воображал.

— Опыт приходит с практикой. Со временем из тебя получится отличный полицейский офицер, потому что ты веришь в систему. Но только учись не принимать все слишком близко к сердцу, — улыбнулся Андертон. — Ладно, пойду-ка прослушаю записи, которые легли в основу рапорта большинства. Мне надо совершенно точно выяснить, каким образом я собирался прикончить Каплана… Возможно, — какие-нибудь мыслишки и появятся в голове.

Пленки каждого мутанта содержались отдельно. Андертон вскрыл хранилище Донны и нашел там примерно то, что и ожидал. Именно этот материал использовал Джерри для своего «особого мнения».

В данном варианте будущего его похитили люди Каплана, когда он возвращался домой с работы. На загородной вилле Каплана заседал Организационный комитет Интернациональной лиги ветеранов, который поставил Андертону ультиматум: либо комиссар добровольно откажется от системы допреступности, либо столкнется с открытой конфронтацией со стороны армии.

Андертон обратился за помощью к Сенату, но ее не последовало. Напротив, во избежание гражданской войны сенаторы одобрили уничтожение полицейской системы и ввели так называемые временные военные законы. Вместе с группой преданных ему фанатиков-полицейских Андертон выследил Каплана и пристрелил. Он расстрелял также и других функционеров Лиги ветеранов, которые были вместе с Капланом, но умер только Леопольд Каплан. Переворот увенчался успехом.

Это был вариант Донны. Теперь Андертон взял пленку Майка. Его информация должна быть идентичной, поскольку предсказания этих двух мутантов составили рапорт большинства.

У Майка все начиналось так же, как у Донны: в будущем Андертон узнал о заговоре Каплана и так далее. Но что-то насторожило сегодняшнего Андертона, что-то было не так. Озадаченный, он перемотал пленку на начало и очень внимательно прослушал. Это было совершенно невероятно, но… он прослушал пленку еще раз. Да, информация Майка не совпадала с тем, что видела Донна.

Через час Андертон в глубокой задумчивости покинул подвал, поднялся на лифте и вернулся в свой офис. Увидев выражение его лица, Уитвер взволнованно спросил:

— Что стряслось?

— Да нет, ничего особенного, — рассеянно ответил Андертон, все еще размышляя. — Ничего плохого, скорее, наоборот… — Шум за окном наконец вывел его из задумчивости, и он подошел взглянуть, что происходит.

На тротуарах было полно народу, а по проезжей части улицы, колонной по четыре в ряд, маршировали солдаты в полной походной амуниции времен последней войны. Винтовки, шлемы, камуфляж, крепкие тяжелые ботинки… Над колонной гордо реяли вымпелы с буквами ОАЗА, развеваясь на холодном осеннем ветру.

— Солдаты… — упавшим голосом пробормотал Уитвер. — Выходит, мы ошиблись. Они вовсе не собирались предлагать нам сделку!

Да и с какой стати? Каплану выгодней все совершить прилюдно, на глазах у толпы.

Андертон отчего-то совсем не удивился.

— Он собирается зачитать «особое мнение» Джерри, — констатировал он.

— Наверняка. А после Сенат нас уничтожит… За то, что сажали невиновных, за полицейские облавы, террор и все такое прочее.

— Думаешь, Сенат на это пойдет?

— Что-то мне не хочется, знаешь ли, отвечать на этот вопрос, — пожал плечами Уитвер.

— Знаю, — спокойно кивнул Андертон. — Пойдет, куда он денется. Как миленький! Все, что я вижу сейчас, Эд Уитвер, просто до боли соответствует тем данным, которые я только что нарыл в «обезьяннике»… Мы сами, собственноручно, загнали себя в угол. А из него только один выход, нравится он нам или нет.

Андертон улыбнулся Уитверу, и в глазах его загорелся металлический блеск.

— Что ты задумал?! — спросил молодой человек с содроганием.

— Ты сам удивишься, как мы раньше до этого не додумались. Совершенно очевидно, что я должен выполнить то, что записано в моей официальной инфокарте. Я убью Каплана. Это единственный способ помешать воякам опозорить нас и уничтожить.

— Но ведь официальная информация неверна? — изумился Уитвер. — Это будущее уже изменилось!

— И тем не менее… Я все еще могу это сделать, — сказал ему Андертон. — Ты помнишь, чем карается убийство первой степени?

— Пожизненным заключением?

— Самое малое. Но если ты ловко подергаешь за ниточки, пожизненное заключение можно заменить пожизненной ссылкой. На одну из самых дальних планет-колоний, на старый добрый фронтир!

— Ты действительно хочешь улететь с Земли?

— Не особенно, но это меньшее из двух зол, — усмехнулся Андертон. — И ты должен постараться, Эд Уитвер.

— Я не понимаю, каким образом ты сможешь убить Каплана.

Андертон сунул руку в карман и не без шика предъявил своему преемнику устрашающее армейское оружие Флеминга.

— А вот этим и воспользуюсь.

— И тебя не остановят?

— Конечно, нет. Им такое и голову не придет. Ведь у Каплана есть веское доказательство того, что я изменил свое смертоубийственное намерение.

— Но тогда получается, что рапорт Джерри неверен?

— Ничего подобного! Он абсолютно верен, но это не помешает мне убить Каплана.

9

Андертон еще никого никогда не убивал. И даже никогда не видел, как убивают. Последние тридцать лет он был комиссаром полиции, но убийство как реальное преступление уже не существовало. Просто такого не случалось, вот и все. Теперь Андертон сидел в полицейской машине, припаркованной в полуквартале от митинга, и внимательно осматривал мощный армейский пистолет, доставшийся ему от Флеминга. Пистолет, насколько он мог судить, был в полном порядке.

Он не испытывал ни сомнений, ни колебаний. Он твердо знал, что произойдет в ближайшие полчаса. Взяв пистолет, Андертон отворил дверцу автомобиля и устало вышел из машины на улицу.

Никто не обратил на него внимания. Множество людей пыталось протолкнуться вперед, поближе к сборищу, чтобы хоть что-нибудь услышать. По периметру площади, очищенной от толпы, стояли люди в полевой армейской форме в сопровождении нескольких танков и бронетранспортеров.

Солдаты соорудили для выступлений металлическую эстраду с узкой лесенкой. За эстрадой на шесте развевалось огромное знамя с эмблемой ОАЗА — символом объединенных сил, которые выиграли войну. Благодаря странной коррозии исторической памяти, Лига ветеранов ОАЗА объединяла офицеров обеих враждовавших сторон. Но генерал — он всегда и везде генерал.

В первых рядах временных трибун, сколоченных из струганых досок, восседал высший цвет командования ОАЗА; за ними сидели отставные офицеры рангом пониже, и так далее. Весело реяли разноцветные полковые знамена, украшенные золотыми и серебряными эмблемами и значками, и все это ужасно напоминало костюмированный фестиваль.

На металлической эстраде, приподнятой над простыми трибунами, расположились почетные представители Лиги ветеранов; их суровые лица и каменные позы выдавали напряженное ожидание. По углам площади ютились почти незаметные полицейские патрули, долженствующие поддерживать порядок. В действительности это были опытные наблюдатели, поднаторевшие в сборе обрывочной информации. Если порядок на площади и нуждался в какой-либо поддержке, то армия сама справлялась с этим делом.

Вокруг шеренги оцепления скопилась плотная, глухо жужжащая толпа, которая поглотила Андертона, когда он начал протискиваться к армейским трибунам. Над толпой витало чувство напряженного предвкушения, словно бы она ощущала коллективным нутром, что здесь непременно произойдет нечто неожиданное. Наконец он прорвался к деревянным рядам, обошел их по краю и приблизился к кучке высокопоставленных военных, горделиво стоящих на краю металлической эстрады.

Среди них был Каплан.

Но только это был генерал Каплан.

Очки без оправы, золотые часы луковицей, серебряная трость, консервативный деловой костюм с жилетом — ничего этого больше не осталось. Для такого торжественного случая генерал стряхнул нафталин с формы старого образца. Прямой и статный, с неистребимой военной выправкой, он стоял в окружении своих прежних соратников из Генерального штаба. Он надел все свои ордена и медали, свои парадные лакированные ботинки, свой декоративный раззолоченный кортик, свою щегольскую генеральскую фуражку с золотой кокардой и целлулоидным козырьком. Просто удивительно, как преображается лысый пожилой мужчина, надев мундир с золочеными генеральскими погонами и фуражку с кокардой и надвинутым на лоб козырьком.

Заметив Андертона, Каплан вышел из своей группы, спустился по лесенке и подошел к нему. На его подвижном сухом лице появилась улыбка, свидетельствующая, что генерал Каплан необычайно рад увидеть комиссара полиции.

— Какой сюрприз, — сказал он Андертону, энергично пожимая ему руку. — У меня создалось впечатление, что вас уже арестовал новый комиссар.

— Нет, я по-прежнему на свободе, — просветил его Андертон, отвечая на генеральское рукопожатие. — Комиссар Уитвер в конце концов познакомился с нужной записью. — Он указал на пакет, который Каплан держал в левой руке, и честно посмотрел в глаза генералу.

Несмотря на некоторую нервозность, в целом Каплан пребывал в прекрасном расположении духа.

— Это великое событие для армии, — объявил он. — Думаю, вас порадует, что я намерен оповестить общественность о несправедливости обвинения, выдвинутого против вас.

— Я рад, — спокойно сказал Андертон.

— Вас обвинили незаконно, и это факт. — Каплан испытующе взглянул на Андертона, пытаясь понять, что он знает и чего не знает.

— Флеминг должен был поближе познакомить вас с ситуацией. Это ему удалось?

— До некоторой степени — да, — кивнул Андертон. — Вы собираетесь обнародовать рапорт меньшинства, не так ли? Это все, что у вас с собой?

— Я собираюсь также сравнить его с рапортом большинства. — Каплан подал знак своему адъютанту, и через секунду у него в руках появился кожаный кейс. — Все здесь, все доказательства, которые нам потребуются! Вы не против того, чтобы послужить в качестве прецедента? Ваше дело станет символом множества несправедливых арестов невинных людей. — Генерал взглянул на свой наручный хронометр. — Пора начинать. Не хотите ли присоединиться ко мне на сцене?

— Зачем? — пожал плечами Андертон.

Холодно, но с какой-то подавленной страстностью, генерал Каплан объяснил:

— Затем, чтобы люди увидели живое доказательство. Вы и я, обвиненный убийца и его жертва. И мы спокойно стоим рядом, плечом к плечу. Разве можно наглядней разоблачить ужасный обман и бесстыдные подтасовки, которые практикует наша полиция?

— Я согласен, — кивнул Андертон. — Чего же мы ждем?

Похоже было, что Каплан на это не рассчитывал. Он двинулся к платформе, подозрительно оглянувшись на Андертона и явно задаваясь вопросом, зачем он все-таки появился здесь и что ему на самом деле известно. Его неуверенность возросла, когда Андертон охотно поднялся вслед за ним по ступенькам и отыскал свободный стул поближе к микрофону.

— Вы полностью отдаете себе отчет, о чем я сейчас расскажу? — сказал он вполголоса, наклонившись к Андертону. — Это вызовет всеобщее недовольство системой допреступности. Сенат, скорее всего, ее полностью уничтожит.

— Я все понимаю, — подтвердил Андертон и скрестил руки на груди. — Валяйте.

Толпа сразу притихла, когда генерал Каплан достал бумаги из кейса и начал раскладывать их на столе рядом с микрофоном.

— Взгляните на человека, который сидит рядом со мной, — начал он ясным, хорошо поставленным голосом. — Вы все его знаете. Наверное, вы удивлены, увидев его здесь, так как недавно полиция объявила его потенциальным убийцей.

Глаза толпы сфокусировались на Андертоне. Все жадно таращились на единственного потенциального убийцу, который дал народу возможность поглазеть на себя с близкого расстояния.

— Несколько часов назад, однако, полиция отозвала ордер на его арест. Может быть, он сдался добровольно? Нет, он не сдался, его не поймали, однако полиция им больше не интересуется. Потому что Джон Эллисон Андертон не виновен в преступлении, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Он был обвинен системой допреступности, которая исходила из ложных посылок… Эта машина так называемого правосудия обрекла многих наших граждан на незаслуженные страдания!

Толпа завороженно переводила глаза с Андертона на генерала Каплана и обратно. Все хорошо знали, как работает допреступность.

— Чело. век арестован и посажен за решетку под предлогом профилактической меры. — Голос Каплана постепенно набирал силу.

— Его обвиняют не в преступлении, которое он совершил, а в том, что он якобы собирается совершить! Полиция утверждает, что если этот человек останется на свободе, то в ближайшее время неотвратимо нарушит закон… Однако истинного знания о будущем нет ни у кого.

В самом деле, как только мы получаем данные от провидцев, они сами тут же их опровергают. Утверждение, что человек нарушит закон в будущем, не более чем парадокс! Сам факт извлечения из будущего информации о том, что еще не произошло, делает ее более чем сомнительной. В каждом случае рапорты трех полицейских мутантов взаимно обесценивают друг друга. И если бы несчастного, обвиненного в будущем преступлении, не арестовали, он все равно бы ничего не совершил…

Андертон слушал Каплана вполуха, но толпа буквально впитывала его слова, затаив дыхание. Генерал огласил рапорт меньшинства и объяснил, что он в действительности означает и как появился.

Андертон достал пистолет Флеминга из кармана пальто и положил вооруженную руку на правую коленку. Генерал Каплан закончил разбирать «особое мнение» Джерри и перешел к материалам, полученным от Донны и Майка.

— На них была построена официальная версия, — объяснил толпе Каплан, — поскольку эти два мутанта посчитали, что Андертон должен совершить убийство. Теперь эти материалы автоматически обесценились, но мы прочитаем их вместе.

Каплан вынул из кармана футляр, достал свои очки без оправы, аккуратно водрузил на нос и начал медленно читать. Внезапно на лице его появилось странное выражение. Он запнулся раз, потом другой и совсем замолчал. Бумаги посыпались из рук генерала и разлетелись по металлической платформе. Словно загнанное животное, он с ужасом огляделся, низко присел и засеменил прочь от микрофона на полусогнутых.

Его искаженное лицо мелькнуло перед Андертоном, который сам не заметил, как очутился на ногах с вытянутой вперед рукой, вооруженной пистолетом Флеминга. Он просто сделал шаг вперед и выстрелил. Генерал Каплан издал жалобный заячий крик. Взвизгнув от боли и страха, он забился, как подстреленная птица, и скатился с возвышения на землю. Андертон подбежал к краю сцены, чтобы спрыгнуть вслед за ним, но в этом уже не было никакой необходимости.

Как и напророчил рапорт большинства, генерал Каплан был мертв. Его старое тело еще подергивалось, а в тощей груди дымилась черная полость.

Андертону стало нехорошо. Он резко повернулся к остолбеневшим офицерам, все еще сжимая в руке армейский пистолет. Никто даже не попытался его остановить, когда он пробежал между застывшими фигурами и спрыгнул на землю с противоположной стороны платформы. Он сразу исчез в хаотической массе людей, которые ее окружили. Шокированные, напуганные, они рвались вперед, чтобы им кто-нибудь объяснил, что же тут произошло. То, что они видели собственными глазами, казалось им совершенно невероятным.

Андертон наконец выбрался из толпы и тут же попал в руки полиции. Его впихнули в полицейскую машину, шофер рванул с места и вырулил на забитый пешеходами проспект.

— Ну и повезло же вам, господин комиссар! — с восторгом сказал ему один из полицейских. — А ведь могло быть намного хуже.

— Это точно, — отсутствующим тоном согласился Андертон. Он старался взять себя в руки, но никак не мог. Он дрожал, у него стучали зубы, его мутило. Потом он резко наклонился вперед, и его вырвало.

— Бедняга, — сочувственно произнес другой полицейский.

Андертону было очень худо. Поэтому он так и не понял, кого на самом деле пожалел этот коп, комиссара полиции или генерала Каплана.

10

Четверо полицейских помогли Андертонам упаковать вещи и погрузить их в фургоны. За свои пятьдесят лет бывший комиссар полиции собрал большую коллекцию всякого добра. Он печально глядел на череду коробок, проплывающих мимо него и исчезающих в фургонах. Все вещи и Андертонов отвезут прямо в космопорт, а оттуда они отправятся в систему Центавра. Долгое путешествие для уже немолодого человека, но обратно он все равно не вернется.

Лиза в простом свитере и старых брюках бегала по дому, стараясь ничего не забыть.

— Думаю, нам не стоит брать с собой бытовую технику. Там, на десятой Центавра, все это будет в новинку.

— Надеюсь, ты не сильно расстроилась по этому поводу, дорогая, — машинально сказал Андертон.

— Ничего, придется привыкнуть, — улыбнулась в ответ его жена.

— А ты не пожалеешь? Ты могла бы остаться на Земле.

— Я ни о чем не жалею, — уверила его жена. — Помоги мне с этой коробкой, пожалуйста.

Лишь только они уселись в первый грузовик, к дому подлетела полицейская патрульная машина. Из нее поспешно выскочил Уитвер, на лице которого была написана тяжелая озабоченность.

— Прежде чем ты уедешь, объясни, что там с нашими мутантами! У меня на столе лежит запрос Сената, эти старые хрычи жёлают знать, ошибся Джерри или нет. Лично я не могу им ничего объяснить! Это была ошибка или нет? Рапорт меньшинства?

— Какого меньшинства? — спросил Андертон с улыбкой.

Он достал трубку и не спеша набил ее табаком. Лиза подала ему зажигалку и снова убежала в дом что-то проверить.

— Было три уникальных рапорта, — начал он эпическим тоном, с удовольствием наблюдая за выражением лица Эда Уитвера. Когда-нибудь этот парень научится не влезать в проблемы, в которых ни черта не понимает. Но сейчас Андертон имел полное право немного развлечься. Пусть он старый, лысый и усталый, но он единственный человек, кто понял все до конца, и это доставляло ему глубокое удовлетворение.

— Все три материала были получены последовательно. Донна была первой. В ее видении будущего Каплан предложил мне на выбор два варианта, оба меня не удовлетворили, и я его убил.

Теперь Джерри. Он видел дальше Донны и использовал ее материал как отправную точку. В его видении будущего я, узнав о карточке, хотел лишь одного: сохранить свое место. Я совсем не собирался убивать Каплана, меня волновало мое служебное положение и личное благополучие.

— А Майк? Его отчет был последним?

— Да, Майк видел дальше всех. А теперь запоминай! Зная первый вариант будущего, я решил не убивать Каплана. И это стало причиной появления второго варианта. Но узнав второй вариант будущего, я снова изменил свое мнение… Почему? Потому что Каплану на руку была ситуация номер два, он и хотел ее создать. Но к тому времени я разгадал его планы и решил спасти систему допреступности.

Таким образом, третий рапорт аннулировал второй, точно так же как второй аннулировал первый. И это возвращает нас к той точке, откуда мы начали…

Лиза выбежала из дома, задыхаясь.

— Ладно, поехали, мы уже все взяли!

С этими словами она запрыгнула в грузовик и села рядом с мужем. Андертон покорно включил зажигание.

— Каждое предвидение было индивидуальным и уникальным, — сказал он Уитверу. — Но два из них сходились в одной детали: если я буду на свободе, то убью Каплана! Это и создало иллюзию единой информации большинства… Но, как я и сказал, это была всего лишь иллюзия. Донна и Майк видели разные варианты будущего. Отчеты Донны и Джерри — то есть рапорт меньшинства и половина рапорта большинства — были одинаково неверны. Из всех троих только Майк оказался прав… Поскольку у нас не было ничего, что могло бы доказать обратное!

Обалдевший Уитвер сдвинулся с места вместе с грузовиком. Его лицо теперь выглядело гораздо мрачнее.

— Может, нам разбить нашу тройку? Чтобы этого больше не повторилось!

Андертон притормозил и сказал:

— Это может повториться только в одном случае. Не забывай, что моя ситуация была уникальной! Только у меня из всех подозреваемых был полный доступ к информации. Да, это может случиться снова, но только со следующим комиссаром нашего агентства. Так что гляди в оба, не зевай!

Андертон лихо подмигнул Уитверу. Он был страшно доволен, поскольку эту проблему придется решать уже не ему. Лиза загадочно улыбнулась и прислонилась к плечу мужа.

— Гляди в оба! — с удовольствием повторил Андертон. — Это может случиться с тобой в любую минуту, Уитвер.

1956

Перевод Л.Васильева, Н.Маркалова

Репереживание
(Recall Mechanism)

Психоаналитик представился:

— Хэмфрис, к вашим услугам. Вы назначили со мной встречу.

Судя по выражению лица пациента, тот предстоящей встрече отнюдь не радовался. Поэтому Хэмфрис добавил:

— Хотите, анекдот про психоаналитиков расскажу? Или напомню, что мои услуги оплачивает Национальная трастовая ассоциация медицины и здоровья, а вам консультация не будет стоить ни цента. Еще могу рассказать, что некий психоаналитик в прошлом году совершил самоубийство на почве излишней тревожности, возникшей из-за неправильно заполненной налоговой декларации и прочего мухлежа.

Пациент с трудом изобразил улыбку.

— Я слышал об этом деле. Выходит, даже психологи могут ошибаться.

Потом встал и протянул руку:

— Меня зовут Пол Шарп. О встрече договаривалась моя секретарша. У меня тут проблемка возникла — так, ничего серьезного, но я хотел бы с ней разобраться.

А вот на лице у него совершенно ясно читалось, что проблемка на самом деле совсем не маленькая, и, если с ней не разобраться, кончится все очень и очень плохо.

— Так заходите, — радушно пригласил его внутрь Хэмфрис и приглашающе распахнул дверь в кабинет. — Давайте присядем.

Шарп обрадованно плюхнулся в удобное мягкое кресло и с облегчением вытянул ноги.

— А что ж кушетки нет? — полюбопытствовал он.

— О, кушеток уже с восьмидесятых годов нет, — отозвался Хэмфрис. — После войны аналитики взяли за правило встречаться с пациентом лицом к лицу — сейчас в нашей среде нет места неуверенности.

И он предложил Шарпу сигарету и закурил сам.

— Ваша секретарь не вдавалась в детали, просто сказала, что вам нужна консультация.

Шарп глубоко вздохнул:

— Я могу быть с вами откровенен?

— Я связан клятвой, — гордо ответил Хэмфрис. — Если полученная от вас информация просочится к безопасникам — хоть какой-то их структуре! — я выплачу штраф размером около десяти тысяч долларов серебром по курсу Западного блока. Заметьте — в звонкой монете выплачу, не бумажками какими!

— Отлично, я вам верю, — кивнул Шарп и приступил к рассказу. — Я экономист, работаю в Департаменте сельского хозяйства, в отделе реабилитации территорий. Вот я и наведываюсь то к одной воронке от водородной бомбы, то к другой и смотрю, нельзя ли чего отстроить или по-новой использовать.

Тут он примолк и поправился:

— Точнее, я аналитик. Я анализирую данные отчетов о состоянии воронок и выдаю рекомендации. Кстати, это я рекомендовал вернуться к культивации земли вокруг Сакраменто и восстановить Лос-Анджелесскую промышленную зону.

Хэмфрис не показал виду, но сказанное весьма впечатляло. Ничего себе! Перед ним сидел человек из правительства, человек, принимающий решения на самом высоком уровне! И надо же, Шарпа, оказывается, тоже мучает тревожность прямо как самого обычного гражданина. Даже чиновникам такого уровня приходится прибегать к помощи специалистов Психиатрического фронта.

— Хм, моей невестке очень повезло, когда под Сакраменто все расчистили, — покивал Хэмфрис. — До войны она там грецкие орехи выращивала. Так Правительство пепел вывезло, дом и ферму отстроило, даже деревья заново высадили. Так что теперь она прямо как до войны живет — единственно, ранение в ногу, конечно, никуда не делось.

— Да, тот проект оказался весьма удачным, — согласился Шарп. Он вдруг вспотел. На бледном гладком лбу выступила испарина, он курил, а руки дрожали, и сигарета тряслась вместе с ними. — Конечно, я принимаю интересы Северной Калифорнии близко к сердцу. Я же родился под Петалумой, там еще птицефермы были сплошные, яйца поставлялись в огромном количестве по всей Америке.

И тут он осекся. И с трудом выдавил:

— Хэмфрис, все плохо. Что мне делать?..

— Для начала, — отозвался психоаналитик, — расскажите о своей проблеме.

— У меня… — Тут Шарп глупо, беспомощно заулыбался. — В общем, у меня галлюцинации. Они и раньше у меня были, но в последнее время… Одним словом, я боролся, всегда боролся, но… — тут он неопределенно взмахнул рукой, — но в последнее время они преследуют меня постоянно. Яркие такие. Частые. Все как наяву.

Рядом со столом Хэмфриса аудио— и видеозаписыватели неприметно фиксировали происходящее.

— Расскажите мне, что вы видите, — попросил он. — И возможно, я смогу объяснить причину возникновения галлюцинаций.

Он устал. Сидел на диване в своей уютной гостиной и устало просматривал отчет за отчетом — морковь мутировала. Вывелся какой-то новый вид — внешне совершенно не отличимый от нормального, — из-за которого люди в Орегоне и Миссисипи попадали в больницу. С судорогами, температурой и частичной слепотой. И почему именно в Орегоне и Миссисипи? Шарп снова посмотрел на приложенные к отчету фотографии — морковка как морковка. А поди ж ты, какая смертоносная мутация… Отчет содержал исчерпывающую информацию о токсинах и рекомендации по составлению противоядия.

Он устало отбросил папку и принялся за следующую.

Второй отчет сообщал, что в Сент-Луисе и Чикаго объявилась детройтская крыса — приметная зверюга, чего уж там. Твари расселились в городках, выросших на месте разрушенных мегаполисов — и в сельской местности, и в городской полосе. Детройтскую крысу он видел собственными глазами — один раз, но хватило на всю жизнь. Три года назад он вернулся домой поздно ночью, отпер дверь и в темноте увидел, как что-то метнулось прочь, под кресло. Он вооружился молотком и двигал мебель до тех пор, пока не нашел — ее. Крысу. Здоровенную, серую. Она как раз плела паутину, — от стены до стены. Крыса бросилась, он прибил ее молотком. Крыса, плетущая паутину, — бррр…

Он вызвал дератизаторов и сообщил куда надо о том, что видел крысу-мутанта.

Правительство в свое время основало Агентство «ОО» — оно вело дела Особо Одаренных. Людей, которые в послевоенное время выказали паранормальные способности. В местностях с высокими показателями радиоактивного заражения таких было особенно много. Но Агентство занималось лишь людьми — телепатами, провидцами, паракинетиками. Надо бы завести нечто подобное для овощей и грызунов — чем не идея?

За спиной послышался шорох. Шарп быстро обернулся и оказался лицом к лицу с высоким худым человеком в истрепанном плаще. Незаметно подкравшийся визитер невозмутимо пожевывал сигару.

— Испугался? — хихикнул Джиллер. — Смотри, в обморок не упади.

— Я вообще-то работаю, — сердито заметил Шарп, постепенно приходя в себя.

Джиллер и впрямь застал его врасплох.

— Оно и видно, — фыркнул Джиллер.

— Я думал, опять крыса, — вздохнул Шарп и отодвинул кипу отчетов. — Ты как сюда попал?

— Дверь была не заперта. — Джиллер бросил плащ на диван. — Да, точно, ты ж детройтскую как-то молотком пристукнул. Прямо в этой комнате. — И он обвел глазами чистенькую, скромно обставленную гостиную. — У них укус смертельный?

— Смотря куда цапнет.

Шарп сходил на кухню, выцепил из холодильника две бутылки пива. Наливая в стаканы, заметил:

— Вообще-то зря они пшеницу на это дело переводят… но если уж пиво варят, пиво надо пить. Не смотреть же на него, правда?

Джиллер отхлебнул и завистливо пробормотал:

— Ты у нас большая шишка, роскошествуешь тут, понимаешь… — И он застрелял глазками по кухне. — Гляди-ка, у тебя плита есть, холодильник… — Причмокнув, добавил: — Даже пиво! Между прочим, я последний раз его пил в августе.

— Ничего, небось не помрешь, — безжалостно отрезал Шарп. — Ты по делу? Если по делу, давай к делу. У меня полно работы.

Джиллер пожал плечами:

— Да так, зашел проведать земляка.

Шарп поморщился:

— Что-то ты издалека начал. Вечный двигатель изобрел, что ли, и не знаешь, кому впарить?

Но Джиллер сохранял абсолютную серьезность:

— Неужели ты стыдишься своего происхождения? А ведь, между прочим…

— Я знаю, знаю. Центр мировой яйцеторговли и птицеводства. Интересно, когда туда водородная бомба упала, сколько перьев в воздухе летало?

— Миллиарды, — мрачно проговорил Джиллер. — Мои перья там тоже летали. В смысле, моих куриц. Твоя семья ведь тоже держала ферму, разве нет?

— Нет, — угрюмо уперся Шарп — он вовсе не хотел быть как Джиллер, даже в прошлом. — У нас аптека была, на 101-м шоссе. Недалеко от парка, рядом со спортивным магазином. — И он тихо-тихо добавил: — Пошел ты к черту, Джиллер. Мы уже все это сто раз обсуждали. Можешь хоть поселиться у меня перед домом — я не передумаю. Нет никакого проку в возрождении Петалумы. К тому же, кому она нужна без куриц…

— А в Сакраменто как дела идут? — поинтересовался Джиллер.

— Отлично.

— Грецкие орехи колосятся, люди собирают невиданный урожай?

— Ага. Шагу ступить нельзя, кругом орехи кучами.

— Мыши жируют, перебрасываясь скорлупками?

— Жонглируют скорлупой, как в цирке.

И Шарп невозмутимо отхлебнул пива — хорошее, хорошее пиво, прямо как довоенное. Впрочем, откуда ему знать вкус довоенного пива, ведь в 1961-м, когда война началась, ему только-только исполнилось шесть лет. Но у пива был роскошный вкус. Приятный, навевающий мысли о беззаботном отдыхе и счастье.

— Мы тут прикинули, — хрипло выговорил Джиллер — в черных глазках тут же появился жадный голодный блеск, — что округи Петалума и Сонома можно восстановить. Цена вопроса — семь миллиардов в валюте Западного блока. Не сравнить с твоими подачками.

— А Петалуму и Соному не сравнить с округами, которые мы восстанавливаем! — сварливо отозвался Шарп. — Думаешь, мы не сможем обойтись без яиц и вина? Нам нужна промышленность! Приоритет — у Чикаго, Питтсбурга, Лос-Аджелеса и Сент-Луиса!

— А ты не забыл, — затянул свою всегдашнюю песню Джиллер, — что ты из Петалумы? Нехорошо о земляках-то забывать, нехорошо. Твой долг — заботиться о тех, с кем вырос!

— Долг? Ты что же думаешь, я в правительстве сижу для того, чтобы лоббировать интересы каких-то богом забытых аграрных областей? — Шарп даже покраснел от злости. — Да я…

— Мы земляки. Мы вместе выросли, — твердо сказал Джиллер. — Свои люди, не чужие. Ты должен нам помочь.

Ему удалось кое-как избавиться от надоедливого гостя. Потом он долго стоял и смотрел, как тонут в темноте огоньки фар удаляющейся Джиллеровой машины. «Вот так, — подумал он, — весь мир вертится: блюди личную выгоду и плюй на остальных».

Вздохнув, он повернулся и побрел к крыльцу. Окна дома приветливо светились. Задрожав, он вытянул руку и принялся на ощупь искать перила.

А потом, когда он неуклюже полез на крыльцо, случилось страшное.

Вдруг ни с того ни с сего свет в доме погас. Перила растворились под его рукой.

Уши наполнил визгливый тонкий вой — оглушающий, отвратительный. Он падал! Падал, молотя руками по воздуху, пытался уцепиться — хоть за что-то, но кругом была лишь темная пустота, не ухватишься, бессветная, ни предмета, ни образа, только бездна под ногами, и он летел в нее, отчаянно вереща:

— Помоги-иииите! — Так он орал и глох от собственных беспомощных воплей. Никто его не слушал и не слышал — некому. — Я падаю!

А потом он судорожно вздохнул и обнаружил, что лежит, растянувшись на мокрой от росы лужайке, сжимая в горсти грязь и выдранную траву. Лежит в каких-то двух футах от порога — в темноте поставил ногу мимо ступеньки, оступился, оскользнулся. Обычное дело — перила ведь загораживают свет из окон. Все произошло буквально за долю секунды, он упал и растянулся во весь рост. По лбу текла кровь — рассек, когда рухнул наземь.

Как глупо! Детский сад какой-то! Зла не хватает…

Дрожа всем телом, он поднялся на ноги и полез вверх по лестнице. Уже зайдя внутрь, долго стоял и трясся, прислонившись к стене. Все никак не мог отдышаться. А потом страх понемногу отпустил, вернулась ясность мысли.

А вот странно: почему он так испугался падения?

Нет, с этим надо что-то делать. Ему становится все хуже и хуже. В прошлый раз он просто споткнулся, выходя из лифта на своем этаже, — и заорал от страха на весь вестибюль. На него еще долго потом оборачивались.

А что ж случится, если он действительно упадет? Например, если оскользнется и свалится с мостков, соединяющих офисные здания в Лос-Анджелесе? Понятно, что ничего страшного не случится, его тут же поймает и удержит от падения защитный экран, да и что тут необычного — люди регулярно падают. Но в его случае проблема — в шоке, который он испытает. Этот шок его убьет как пить дать. «Не умру, так рехнусь», — подумал Шарп.

И мысленно поставил галочку напротив строчки: «Никаких прогулок по мосткам». Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Он, конечно, и так старался держаться от них подальше, но после сегодняшнего инцидента — все, абсолютный запрет. Как на самолеты. С 1982 года он ни разу не отрывался от поверхности земли. И не собирается. А в последние десять лет не забирался выше десятого этажа.

Но если не ходить по мосткам, то как же в документохранилище ходить? Там же все отчеты и материалы лежат, а добраться можно только по мосткам — узкой металлической дорожке, уходящей круто вверх.

Пот заливал глаза, он еле дышал от ужаса. Потом Шарп долго сидел, скрючившись и обхватив себя руками. С такими проблемами его вытурят с работы…

И хорошо, если он только работу потеряет. А если — жизнь?..

Хэмфрис еще немного подождал, но пациент, похоже, выговорился и умолк.

— А если я скажу, что боязнь падения — довольно распространенная фобия? — спросил психоаналитик. — Вам полегчает?

— Нет, — коротко ответил Шарп.

— Ну и правильно. Говорите, с вами такое уже не первый раз случается? А когда случилось в первый?

— Мне было восемь. Война шла уже два года. А я задержался на поверхности — огород осматривал.

Шарп бледно улыбнулся:

— Мне нравилось ковыряться в земле. Выращивать что-то. И тут система ПВО — мы жили под Сан-Франциско — засекла выхлопной след советской ракеты, и сигнальные башни вспыхнули, как бенгальские огни. Я стоял прямо над укрытием. Подбежал ко входу, поднял люк и пошел вниз по лестнице. Мать с отцом уже ждали внизу. И кричали — быстрей, быстрей! И я побежал вниз по ступеням.

— И вы упали? — выжидательно спросил Хэмфрис.

— Нет, не упал. Мне вдруг стало страшно. Ноги приросли к полу, я не мог сдвинуться с места, а они орали — давай, давай вниз! Нужно было задвинуть нижнюю плиту — а они не могли, ждали, пока я спущусь.

Хэмфрис поежился и заметил:

— Как же, помню-помню эти двухкамерные бомбоубежища. Полно народу так и захлопнуло — между внешним люком и нижней плитой.

И он внимательно оглядел пациента.

— Вам в детстве приходилось слышать подобные истории? Рассказы о людях, которые остались на лестнице, как в ловушке — ни назад не выбраться, ни вниз пройти?

— Да я не боялся, что на лестнице останусь! Я боялся упасть! Боялся, что рухну головой вниз…

Шарп облизнул разом пересохшие губы.

— В общем, я развернулся… — По его телу прокатилась видимая дрожь. — И пошел обратно. Наружу.

— Во время налета?

— Они сбили ракету. Но пока не сбили, я полол грядки. Потом, конечно, мне всыпали по первое число.

Хэмфрис мысленно сделал отметку: «зарождение чувства вины».

— В следующий раз, — продолжил рассказывать Шарп, — это случилось, когда мне уже было четырнадцать. Война несколько месяцев как закончилась. И мы решили вернуться, посмотреть, что осталось от городка. Ничего не осталось — только воронка. Здоровенная воронка с радиоактивным шлаком на дне, несколько сот футов глубиной. В нее осторожно спускались спецкоманды, а я стоял и смотрел, как они работают. И вдруг… испугался.

Он затушил сигарету. Подождал, пока психоаналитик выдаст ему следующую.

— В общем, я после этого уехал. Мне каждую ночь та воронка снилась — страшная, как мертвый раскрытый рот. Я поймал попутку, военный грузовик, и уехал в Сан-Франциско.

— А следующий эпизод когда случился? — спросил Хэмфрис.

Шарп сердито ответил:

— Да с тех пор меня, по сути, и не отпускает! Мне страшно, когда я забираюсь слишком высоко, страшно, когда надо идти вверх или вниз по лестнице — да постоянно страшно! В любом месте, с которого можно упасть. Но тут уж что-то совсем из ряда вон выходящее случилось — я на крыльцо собственного дома подняться не смог.

И он осекся и некоторое время молчал.

— Там три ступеньки, — наконец горько сказал он. — Всего-то три ступеньки.

— Ну а помимо этого припоминаете какие-нибудь неприятные эпизоды?

— Я как-то влюбился — в очень красивую шатеночку. Она жила на самом верхнем этаже в «Апартаментах Атчисон». Наверное, до сих пор там и живет. Не знаю. В общем, я добрался до пятого или шестого — уже не помню — этажа, а потом… потом пожелал ей спокойной ночи и спустился вниз.

И насмешливо добавил:

— Она, наверное, решила, что я псих.

— Еще что-нибудь? — спросил Хэмфрис, мысленно отмечая, что в рассказе пациента всплыла тема секса.

— Однажды мне пришлось отказаться от работы — нужно было летать. Самолетом. Инспектировать всякие аграрные зоны.

Хэмфрис проговорил:

— В прежние времена психоаналитики пытались докопаться до причин возникновения фобии. Теперь мы задаемся вопросом: «А каков механизм ее действия?» Обычно фобия проявляется в ситуациях, к которым пациент испытывает подсознательную неприязнь. Фобия позволяет ему выходить из них с наименьшими потерями.

Лицо Шарпа медленно залила краска гнева:

— А что-нибудь полезное вы мне можете сказать?

Хэмфрис растерянно пробормотал:

— Ну, я же не говорю, что полностью разделяю подобное мнение. И это совсем не обязательно ваш случай. Тем не менее, я могу сказать вот что: вы боитесь не падения. На самом деле вы боитесь связанных с ним воспоминаний. Если повезет, мы докопаемся до воспоминания-прототипа — того, что раньше называли изначальным травмирующим событием.

Он поднялся и подтянул поближе конструкцию из насаженных на стержень зеркал, оплетенных электрическими проводами.

— Это моя лампа, — пояснил он. — Она снимает барьеры памяти.

Шарп испуганно оглядел аппарат:

— Слушайте, — занервничал он, — не надо реконструировать мне разум. Может, я и невротик, но мне моя собственная личность вполне по душе. Я ею горжусь и менять не собираюсь.

— Лампа вашу личность никак не изменит. — Хэмфрис нагнулся и включил аппарат. — Зато выведет на поверхность воспоминания, к которым сознание пока не имеет доступа. Я хотел бы проследить ваш жизненный путь до точки, в которой вам нанесли травму. Я хочу узнать, чего вы на самом деле боитесь.

Вокруг плавали черные тени. Шарп заорал и забился, пытаясь сбросить с рук и ног цепкие пальцы. Его тут же ударили — прямо в лицо. Он закашлялся и перекинулся вперед, сплевывая кровь, слюну и осколки зубов. На мгновение по глазам ударил слепящий свет. Его рассматривали.

— Сдох? — жестко спросил чей-то голос.

— Нет пока.

Шарпа чувствительно пнули в бок. Сознание то уходило, то возвращалось, в глазах двоилось, но он почувствовал, как хрустнули ребра.

— Но уже недолго осталось.

— Слышишь меня, Шарп? — просипел кто-то в ухо.

Он не ответил. Он лежал и пытался не умереть. Главное, отделить себя от растоптанного, искалеченного тела. Оно — не я.

— Ты, верно, думаешь, — проговорил голос — знакомый, вкрадчивый, мягкий, — что я сейчас скажу: вот, Шарп, это последний твой шанс, не упусти его. Так вот, нет у тебя шанса, Шарп. Ты его упустил. А сейчас я тебе скажу, что мы с тобой будем делать.

Он задыхался, не хотел слушать. Не хотел чувствовать того, что они делали с ним — долго, беспощадно. Но все равно слышал и чувствовал.

— Ну и отлично, — наконец сказал знакомый голос.

Они уже закончили. Сделали все, что хотели.

— Теперь выкидывайте.

То, что осталось от Пола Шарпа, подволокли к круглому люку. Вокруг распахнулась холодная тьма, полная тумана, — а потом его мерзко, пинком, вышвырнули в черноту. Он падал вниз, но не кричал.

Нечем было кричать. Нечем.

Лампа щелкнула, выключаясь, Хэмфрис наклонился и потряс скрючившегося в кресле человека за плечи.

— Шарп! — громко приказал он. — Проснитесь! Выйдите из сна, Шарп!

Человек застонал. Заморгал. Зашевелился. На лице застыло выражение беспримесной, страшной муки.

— Г-господи, — прошептал он.

Глаза оставались пустыми, тело беспомощно обвисло, еще не оправившись от перенесенной боли.

— Они…

— Вы очнулись, — сказал Хэмфрис — его еще потряхивало после увиденного. — Не волнуйтесь, вы в полной безопасности. Все прошло, закончилось, осталось в прошлом. В далеком прошлом.

— Кончилось? — жалко пробормотал Шарп.

— Вы вернулись из прошлого в настоящее. Вы слышите меня?

— Д-да, — еле выговорил Шарп. — Но — что это было? Они меня выкинули. Откуда-то. Куда-то. И я стал падать, падать… — Тут он задрожал всем телом. — Я упал. Я упал!

— Вы выпали из люка, — спокойно объяснил Хэмфрис. — Вас избили и жестоко изранили — похоже, эти люди решили, что вы мертвы. Но вы выжили. Вы живы. Вы сумели выкарабкаться.

— Но зачем? Почему они это сделали? — запинаясь, проговорил Шарп. — Его лицо осунулось и посерело, черты исказили страх и отчаяние: — Хэмфрис, помогите мне, прошу вас…

— Вы действительно не помните о произошедшем? Никаких воспомниний, даже смутных?

— Да нет же!

— И даже где это могло произойти, не помните?

— Нет! — У Шарпа задергалась щека. — Они пытались убить меня — и они меня убили! Убили с концами!

Он попытался приподняться и застонал:

— Да нет же, ничего похожего со мной не случалось! Я бы помнил! Это чужое, фальшивое воспоминание — мне взломали мозги!

— Оно не фальшивое. Оно вытесненное, — твердо ответил Хэмфрис. — Оно было вытеснено в глубины подсознания, поскольку причиняло боль. Это вид амнезии — только такие подавленные воспоминания просачиваются в сознание опосредованно — в виде вот таких фобий. Но как только вы все это вспомните…

— А что, мне нужно снова это пережить? — взвизгнул Шарп. — Вы что, опять меня под эту чертову лампу посадите?

— Этот опыт нуждается в осознании, — строго сказал Хэмфрис. — Но не весь и не сразу. На сегодня, пожалуй, хватит.

Шарп облегченно вздохнул и устало поник в кресле.

— Спасибо, — слабым голосом выговорил он.

Потом ощупал лицо, руки и тихо сказал:

— Подумать только, я столько лет носил это в себе. А оно меня пожирало изнутри…

— Фобия должна ослабеть, — утешил его психоаналитик, — как только вы сумеете справиться с воспоминаниями об этом инциденте. Мы уже многого достигли, теперь мы знаем ваш истинный страх в лицо. Итак, речь идет об избиении, о нападении профессиональных убийц. Видимо, бывших солдат — в послевоенные годы они сбивались в банды. Я помню это время.

Судя по выражению лица, Шарпу полегчало.

— Ну теперь-то понятно, почему я так боюсь упасть. Учитывая, что со мной сделали.

И он, все еще дрожа, попытался встать.

И тут же издал пронзительный жалобный крик.

— Что случилось? — Хэмфрис подскочил и схватил его за руку.

Шарп отпрыгнул, зашатался — и безвольно упал в кресло.

— Что с вами?

На лице Шарпа изобразилась мученическая гримаса:

— Я не могу встать!

— Что?

— Я не могу подняться на ноги.

И он жалобно уставился на аналитика с болезненным ужасом во взгляде.

— Я… я боюсь, что упаду. Доктор, я теперь даже на ногах стоять не могу!

Некоторое время они оба молчали. Потом, уткнувшись глазами в землю, Шарп прошептал:

— Я, собственно, поэтому к вам и пришел. Потому что у вас кабинет на первом этаже. Забраться повыше меня просто не достало…

— Нам придется снова прибегнуть к лампе, — сказал Хэмфрис.

— Я понимаю. Но мне страшно. — Вцепившись в подлокотники кресла, он продолжил: — Но вы делайте все, что нужно. Другого выхода нет, я понимаю. Я все равно выйти из кабинета не сумею. Хэмфрис, оно убьет меня, я умру!

— Нет. Не умрете.

И Хэмфрис снова подкатил к нему лампу.

— Мы вас вылечим. Постарайтесь расслабиться. Старайтесь ни о чем не думать.

Щелкнув выключателем, он тихо добавил:

— В этот раз мы не станем возвращаться к травмирующему событию. Мне нужны воспоминания до и после него — контекст. Более обширный участок вашего прошлого.

Пол Шарп спокойно шел по снегу. Дыхание вырывалось блестящими клубочками пара. Слева тянулись выщербленные руины — некогда они были зданиями. Под снегом они казались симпатичными, даже красивыми. На мгновение он остановился, чтобы полюбоваться пейзажем.

— Интересно, да? — сказал один из сопровождавших его исследователей. — Там может оказаться все, что угодно. В буквальном смысле.

— А ведь красиво, правда? — заметил Шарп.

— Видите тот шпиль?

И молодой человек поднял руку в толстой перчатке — полевые исследователи ходили в спецкостюмах с защитными свинцовыми пластинами. Они с товарищами только что вылезли из воронки, в которой сохранялся высокий радиационный фон. Буры аккуратно лежали на земле.

— Это церковь. Была, — сообщил он Шарпу. — Очень даже милая, судя по развалинам. А вон там… — и ткнул в бесформенную кучу обломков, — раньше была мэрия.

— Прямого попадания город избежал? — спросил Шарп.

— Одна бомба упала справа, другая слева. Хотите, спуститесь с нами, осмотрите находки. В воронке справа…

— Нет, спасибо. — Шарп даже отшатнулся. — Сами там ползайте…

Молодой эксперт с любопытством взглянул на Шарпа, но тут же сменил тему разговора:

— Если обойдемся без неожиданностей, к очистке почвы можно приступить прямо со следующей недели. Сначала, конечно, нужно бы шлак вывезти. Он уже растрескался — видите, тут трава проросла, плюс он сам собой разлагался. На выходе получилось много полуорганического пепла.

— Отлично, — с удовлетворением заметил Шарп. — Приятно, что здесь снова отстроят город. Не вечно же ему стоять в развалинах.

Эксперт поинтересовался:

— А как оно было, ну, до войны? Я ведь не застал те времена — родился уже после того, как пошли бомбить все подряд.

— Ну, — сказал Шарп, оглядывая занесенные снегом поля, — здесь раньше было много плодородной земли. Активно развивалось сельское хозяйство. Выращивали грейпфруты, к примеру. Аризонские грейпфруты. А вон там стояла плотина Рузвельта.

— Да, — кивнул эксперт. — Мы нашли ее развалины.

— Здесь выращивали хлопок. Плюс — салат, люцерну, виноград, оливки, абрикосы. Мы как-то с родителями проезжали через Финикс, и больше всего мне запомнились эвкалипты.

— Да уж, прошлого не вернуть, — со вздохом отозвался эксперт. — И что это за штука — эвкалипты? Я о таком даже не слышал…

— В Соединенных Штатах они больше не растут, — сказал Шарп. — В Австралию надо ехать, чтоб на такое посмотреть.

Хэмфрис слушал и быстро черкал в блокноте — конспектировал.

— Так, — наконец сообщил он, громко и отчетливо. И со щелчком выключил лампу. — Шарп, очнитесь.

Тот помигал и с недовольным ворчанием открыл глаза.

— Да что такое…

И попытался приподняться. Потом зевнул, потянулся и невидяще огляделся вокруг.

— Что-то такое про восстановление. Я руководил командой экспертов. Говорил с каким-то парнишкой.

— А когда начались восстановительные работы в районе Финикса? — спросил Хэмфрис. — Похоже, это жизненно важная информация для этого отрезка времени и пространства.

Шарп непонимающе нахмурился:

— Мы еще не занимались Финиксом. Это все еще на уровне проекта остается. Возможно, следующим летом начнем работу, а что?

— Вы уверены?

— Ну да. Уж в чем-чем, а в рабочей информации я не путаюсь.

— Мне придется снова отправить вас назад, — проговорил Хэмфрис и потянулся к лампе.

— А что, случилось что-то?

Лампа ярко вспыхнула.

— Расслабьтесь, — резко приказал Хэмфрис — пожалуй, даже резковато для специалиста-психолога.

Спохватившись, он, тщательно выговаривая слова, сказал:

— Мне нужна более широкая перспектива. Поэтому мы посмотрим, что случилось незадолго перед тем, как в Финиксе начались восстановительные работы.

Дешевая кафешка в деловом районе города. Двое мужчин сидят за столом друг напротив друга.

— Извини, — нетерпеливо выговорил Пол Шарп, — но мне пора. Работа ждет.

И он одним глотком осушил остатки эрзац-кофе в чашке.

Высокий худой мужчина напротив аккуратно отодвинул пустые тарелки и, откинувшись на стуле, неспешно раскурил сигару.

— Вот уже два года, — не скрывая раздражения, проговорил Джиллер, — ты увиливаешь от ответа. Мне надоели твои отговорки.

— Отговорки? — Шарп пожал плечами и встал из-за стола. — Что-то я не совсем понимаю, о чем ты.

— А то я не знаю, что вы примериваетесь к местности, перспективной с точки зрения сельского хозяйства. К Финиксу. Так что не надо мне рассказывать, что вы чисто промышленные районы восстанавливаете. Ты вообще представляешь, как живется всем этим людям? На что они живут? Ты что, не можешь им вернуть фермы и землю?

— Что за люди? Ты о чем?

Джиллер зло выговорил:

— Какие люди? Из Петалумы люди, вот какие. Так вокруг воронок и живут. Во времянках.

Шарп удивился. Но не сильно. И пробормотал:

— А я и не знал, что там кто-то остался. Думал, все переехали в восстановленные районы. В Сан-Франциско. Или в Сакраменто.

— Ну конечно. Тебе ведь не до подаваемых прошений. Ты их даже не читаешь, — тихо сказал Джиллер.

Шарп густо покраснел:

— Нет! Не читаю! А что, должен? Какая разница, живут там люди среди шлаковых завалов или нет? Пусть уезжают! Нечего там делать. Забудьте об этой земле.

И он добавил:

— Я вот уехал — и забыл.

Джиллер ответил — спокойно-спокойно:

— А если бы работал на той земле — не уехал бы. Если бы поколения твоих предков на той земле работали. Видишь ли, в земле ковыряться — не то же самое, что аптеку держать. Аптеки — они по всему миру одинаковые.

— Фермы тоже.

— Нет, — бесстрастно отозвался Джиллер. — Твоя собственная земля, земля, которой владеет твоя семья, — она всегда уникальна. И мы останемся жить на своей земле — до тех пор, пока не помрем. Или пока ты не решишь, что пора начать в Петалуме восстановительные работы.

Машинально перебирая счета, он добавил:

— Мне жаль тебя, Пол. У тебя корней нет, вот что. А у нас — есть. И мне очень жаль, что не получилось тебя убедить.

И он полез в карман пальто за бумажником. Потом вдруг спросил:

— Ты когда сможешь туда вылететь?

— Вылететь? — вздрогнув, переспросил Шарп. — Никуда я не полечу, с чего ты взял?..

— Ты должен вернуться и увидеть город. Как ты можешь поставить на нем крест, если не посмотрел людям в лицо? Не увидел, как они живут?

— Нет, — жестко ответил Шарп. — Никуда я не полечу. А чтобы принять решение, мне вполне достаточно отчетов.

Джиллер подумал и заявил:

— Ты все равно полетишь.

— Только через мой труп!

Джиллер медленно покивал:

— Возможно, что и так. Но полетишь. Мы хотим посмотреть тебе в глаза. А ты посмотришь в наши. И тогда посмотрим, хватит ли тебе мужества делать то, что ты с нами делаешь.

Он вытащил из кармана карманный календарик и процарапал галочку напротив даты. Бросил его на стол перед Шарпом и сообщил:

— Я отметил число. В этот день мы заедем за тобой — прямо на работу. У нас есть самолет — мы на нем часто туда-сюда летаем. Судно принадлежит мне. Хорошее, не бойся. Скоростное.

Весь дрожа, Шарп вгляделся в календарик. А через плечо бормочущего, расплывшегося в кресле пациента, на дату посмотрел Хэмфрис.

Так и есть. Травматическое, вытесненное переживание Шарпа не относилось к его прошлому опыту.

Причиной одолевавшей Шарпа фобии послужило не прошлое, а будущее событие. Прослушанный разговор должен был состояться лишь через шесть месяцев.

— Можете встать на ноги? — спросил Хэмфрис.

Пол Шарп слабо пошевелился в кресле.

— Я… — начал было он.

А потом осекся и замолчал.

— На сегодня хватит, — успокаивающе покивал Хэмфрис. — Тяжелый опыт, согласен. Но я хотел вскрыть воспоминания, отстоящие от момента травмы. Должно было помочь.

— Я чувствую себя получше.

— Попытайтесь встать.

Хэмфрис подошел к креслу и замер в ожидании. Пациент, пошатываясь, поднялся.

— Ух ты, — выдохнул Шарп. — Отпустило. А что там было? В последний раз? Я с кем-то в кафе сидел. Да, точно, с Джиллером.

Хэмфрис подхватил со стола рецептурный бланк.

— Я вам кое-что полезненькое пропишу. Легенькое такое. Ма-ахонькие такие, кругленькие белые таблеточки. Будете принимать по одной каждые несколько часов — и ваша жизнь станет гораздо приятнее, уверяю.

Он быстро нацарапал рецепт и протянул бумажку пациенту:

— Отдохнете, расслабитесь. Опять же, напряжение как рукой снимет.

— Спасибо, — тихо-тихо, почти неслышно выдохнул Шарп. А потом вдруг спросил: — А много я навспоминал, док?

— Прилично, — строго ответил психиатр.

Чем он мог помочь Полу Шарпу? Ничем… Бедняге оставалось жить от силы полгода — а уж потом Джиллер за него возьмется. И ведь жалко, сил нет: Шарп ведь хороший парень, честный, совестливый, трудолюбивый чинуша. Он просто выполняет свой долг — так, как его понимает.

— Так что вы думаете по… моему поводу? — жалко спросил Шарп. — Это… излечимо?

— Я… попытаюсь вам помочь, — ответил Хэмфрис, отводя взгляд. — Но… у этой травмы очень глубокие… корни.

— Да, инцидент же остался далеко в прошлом, проблема застарелая, — скромно пробормотал Шарп.

Он стоял рядом с креслом — казалось, он убавил в росте. Выглядел он покинутым и несчастным — куда девался важный начальник? На его месте дрожал оставшийся наедине с личными страхами индивидуум. Беспомощный и жалкий.

— Я бы… я был бы вам очень признателен. За помощь. Если фобия станет развиваться… кто знает, чем это все может закончиться!

Хэмфрис вдруг спросил:

— А вы не думали над тем, чтобы пойти Джиллеру навстречу?

— Я не могу! — ответил Шарп. — Это будет неправильно. Нельзя идти навстречу частным просьбам. Это мое твердое убеждение.

— Нельзя идти навстречу даже просьбам земляков? Друзей? Соседей, пусть и бывших?

— Я просто делаю свою работу, — пожал плечами Шарп. — И я должен быть объективен, при чем тут мои предпочтения и прошлое…

— Вы… хороший человек, — вдруг ни с того ни с сего сказал Хэмфрис. — Мне очень жаль…

Тут он вовремя спохватился и замолк.

— Жаль? Почему жаль? — Шарп, механически переставляя ноги, уже двигался к двери. — Вы мне уделили очень много времени. А я ведь понимаю — у психоаналитиков график плотный. Но… а когда мне снова прийти? В смысле… мне же нужна еще одна консультация, правда?

— Приходите завтра, — сказал Хэмфрис и повел пациента из кабинета в коридор. — В это же время, если вам удобно.

— Ох, большое спасибо, — с облегчением вздохнул Шарп. — Я вам так признателен, доктор.

Вернувшись в кабинет, Хэмфрис плотно притворил дверь и направился к письменному столу. Снял трубку и дрожащими пальцами набрал номер.

А когда его соединили с Агентством по делам граждан с особыми способностями, коротко приказал:

— Соедините меня с кем-нибудь из врачей.

— Здравствуйте, я — Керби, — вскоре послышался в трубке деловой, уверенный голос. — Из отдела медицинских исследований.

Хэмфрис быстро представился и перешел к делу:

— У меня тут есть один пациент, — сказал он. — Похоже, он провидец. Но талант не проявлен, находится в латентной стадии.

Кирби, судя по интонации, очень заинтересовался информацией:

— А откуда он?

— Из Петалумы. Графство Сонома, к северу от залива Сан-Франциско. К востоку от…

— Спасибо, мы в курсе, название и впрямь знакомое. Несколько наших провидцев родом оттуда. Золотая жила эта Сонома — в смысле, для нас.

— Значит, я по адресу обратился, — с облегчением ответил Хэмфрис.

— Когда ваш пациент родился?

— Когда война началась, ему было шесть.

— Эх, — разочарованно протянул Керби. — Нет, такой дозы недостаточно. Его талант провидца не разовьется в полной мере. А мы только с полностью раскрывшимися способностями работаем.

— Вы хотите сказать, что не сможете помочь в этом случае?

— Латентных — в смысле, людей, у которых есть лишь намек на талант, — гораздо больше, чем реальных носителей. И у нас нет времени заниматься ими. Поищите хорошенько — и таких, как ваш пациент, с дюжину найдется. Несовершенный, слабый талант нам не нужен. К тому же для самого человека от него никакой пользы, одни неприятности.

— Да уж, неприятностей у моего пациента выше крыши, — язвительным тоном отозвался Хэмфрис. — Его ждет смерть от рук убийц — все это случится буквально через несколько месяцев. И у него с детства страшные предчувствия по этому поводу. И чем ближе событие, тем сильнее проявляются фобийные реакции.

— Так он не знает, что проблема локализована в будущем?

— Нет, речь идет о сугубо подсознательных реакциях.

— Ну, в подобных обстоятельствах, — задумчиво проговорил Керби, — возможно, так даже лучше. Дело в том, что подобных событий практически невозможно избежать. Даже если он узнает — все равно ничего изменить не сможет.

Доктор Чарльз Бамберг, психиатр, уже собирался уходить, когда увидел в приемной человека.

«Как странно, — подумал Бамберг. — Ко мне вроде больше никто не записывался».

Открыв дверь полностью, он вышел в приемную.

— Вы ко мне?

Человек, сидевший в кресле, выглядел очень худым. Худым и высоким. Завидев Бамберга, он принялся торопливо тушить сигару. Его рыжеватый плащ явно повидал лучшие времена.

— Д-да, я к вам, доктор.

И он неуклюже поднялся.

— Вы записывались на прием?

— Увы, нет. — И он с мольбой во взгляде поглядел на психиатра. — Но я выбрал вас… — тут человек смущенно улыбнулся, — ну… потому что у вас кабинет на верхнем этаже.

— На верхнем этаже? — заинтересованно переспросил Бамберг. — А при чем тут моя приемная?

— Ну… дело в том, док, что я себя наверху намного спокойнее чувствую.

— Вот оно что… — отозвался Бамберг.

«Навязчивые желания, — сделал про себя вывод доктор. — Замечательно».

— Ну-с, — сказал он вслух. — И когда вы подымаетесь повыше, как вы себя чувствуете? Лучше?

— Не лучше, — покачал головой человек. — Могу я зайти? У вас найдется минутка?

Бамберг посмотрел на часы.

— Ну хорошо, — согласился он и пропустил пациента в кабинет. — Присядьте и расскажите, что вы чувствуете.

Джиллер с благодарным вздохом опустился в кресло.

— Это мешает мне жить, сильно мешает, — торопливо, дергая щекой, выговорил он. — Лестницу вижу — и сразу невыносимо хочется подняться. На самолетах тоже полетать безмерно тянет — я и летаю. Постоянно. У меня даже собственный есть. Позволить себе не могу, но вынужден.

— Вот как, — проговорил Бамберг. — Ну, — с теплой улыбкой продолжил он, — все не так уж плохо, правда. Желание навязчивое, да, но не смертельное, согласитесь.

Джиллер беспомощно пробормотал:

— А когда я забираюсь наверх… — Тут он жалобно сглотнул, но темные глаза нехорошо вспыхнули. — Доктор, стоит мне оказаться наверху — ну, в офисном здании или там на моем самолете, — как я сразу испытываю другое навязчивое желание.

— Какое же?

— Я… — Джиллера передернуло. — Мне невыносимо хочется толкаться. Подталкивать.

— Толкать… людей?

— Да. К окнам. Чтобы выбросить.

И Джиллер показал, как и куда выбросить.

— Что мне делать, доктор? Я боюсь. А вдруг кого-нибудь убью? Человечка какого-то мелкого я как-то толкнул. А однажды — девушку. Она стояла впереди меня на эскалаторе. А я ее… пихнул в спину. Она упала и поранилась.

— Вот как, — покивал Бамберг.

Наверняка подавленная агрессия, подумал он. Причем на сексуальной почве. Обычный случай.

И он потянулся к лампе.

1959

Неперестроенная М
(The Unreconstructed M)

I

По бетонной стене здания полз аппарат — с фут шириной и где-то два длиной, ни дать ни взять переросшая нормальные размеры коробка из-под печенья. Полз молча и очень осторожно. Потом он выпустил два прорезиненных валика и приступил к первой части задания.

Из задней части аппарата выпала чешуйка синей эмали. Машина крепко прижала ее к неровной бетонной поверхности и продолжила движение. Сосредоточенно взбираясь наверх, она с вертикальной бетонной переползла на вертикальную стальную поверхность — окно. Она добралась до окна. Тут она замерла и выбросила наружу микроскопический лоскуток ткани. Очень аккуратно она затолкала материю за стальную оконную раму.

В холодной вечерней темноте аппарат оставался практически невидим. Внизу гудели завязавшиеся в вечную пробку автомобили, отсвет фар скользнул по полированному корпусу — и потух. Машина снова принялась за работу.

Она выпустила пластиковую ложконожку — и оконное стекло мгновенно сгорело. В темных недрах квартиры ничего не шевельнулось — ее обитатели отсутствовали. Блестящий гладкий корпус покрылся копотью. Аппарат перелез через стальную раму и поднял антенну — прислушивался и присматривался.

А пока прислушивался, надавил со строго определенной силой (двести фунтов) на стальную оконную раму. Та послушно прогнулась. Удовлетворенная результатом, машина спустилась по стене на весьма мягкий ковер. И там приступила к выполнению второй части задания.

Рядом с торшером она выложила на деревянный пол ровно один человеческий волос — с фолликулой и крохотным кусочком кожи. Недалеко от пианино с церемонной точностью она расположила две крупинки табака. Потом подождала десять секунд — ровно столько, чтобы перемотать на нужное место магнитную ленту, — и вдруг произнесла:

— Экхем! Черт подери!..

Как ни странно, голос был мужской и хрипловатый.

Машина проследовала к запертой двери в гардеробную. Забравшись вверх по деревянной поверхности, аппарат долез до замка, засунул в него тончайший усик и нежно отщелкнул его. За вешалками со смирно висевшими пальто обнаружилась кучка батареек и проводков — автоматическая камера. Машина тщательно уничтожила пленку — это было жизненно важно, а потом, выпячиваясь из шкафа, уронила капельку крови на мешанину перекрученной проводки и битого стекла — расколоченный объектив. Кровь — тоже жизненно важно, даже важнее, чем пленка.

А потом она состредоточенно выдавила на грязном ковролине внутри шкафа отпечаток каблука — и за этим занятием ее застал резкий звук. Звук доносился из коридора. Машина прекратила всякую активность и замерла в неподвижности. Через мгновение низенький человек средних лет вошел в квартиру. С руки у него свисал плащ, в руке покачивался чемоданчик.

— Боже ты мой! — ахнул он, завидев аппарат. — Ты… что ты такое?

В ответ машина задрала сопло и выстрелила в лысеющую голову мужчины разрывной пулькой. Пулька пролетела по безукоризненной траектории до черепа и сдетонировала. Человек рухнул на ковер с изумленным лицом — все так же сжимая плащ и чемоданчик. Разбитые очки повисли на одном ухе. Тело дернулось, дрыгнулось — а потом затихло. Отличная работа.

Что ж, основная часть задания выполнена. Остаются два последних этапа. Машина оставила в безукоризненно чистой пепельнице на абсолютно чистой скатерти обгоревшую спичку, а потом поехала на кухню. Предстояло отыскать стакан воды. Аппарат начал осмотр поверхностей с правой стороны мойки, и тут до него донеслись человеческие голоса.

— Вот эта квартира, — говорили близко, слышимость — лучше не придумаешь.

— Заходим на раз-два, осторожно, он может быть внутри, — сказал другой голос — тоже мужской.

И очень похожий на первый.

Дверь выбили, и в квартиру влетели два гражданина в длинных плащах. Завидев их, аппарат тут же хлопнулся о пол кухни — ему стало не до стакана. Что-то пошло не так. Прямоугольные очертания поплыли и изменились — машина встала на попа и приняла безобидный облик обычного телевизора.

Под этой маской ее и увидел один из мужчин — высокий, рыжеволосый. Он быстро сунулся на кухню.

— Никого! — бодро доложился он и пошел дальше.

— Окно, — выдохнул его напарник.

В квартиру вошли еще двое — видно, собралась вся команда.

— Стекла нет. Он через окно выбрался!

— Но его нет в квартире…

Рыжеволосый снова остановился на пороге кухни. Потом включил свет и вошел. В руке хорошо различался пистолет.

— Странно… Мы вломились сюда сразу, как только услышали сигнал «Грома».

И он подозрительно поглядел на часы.

— Розенберг всего несколько секунд как мертв. Как он мог выбраться из квартиры так быстро?

Эдвард Эккерс стоял у подъезда и прислушивался к голосу. Последние полчаса он звучал по-другому — противно, навязчиво и очень недовольно. Шум улицы то и дело заглушал его, но голос не сдавался, снова и снова механически повторяя свою жалобу.

— Ты устал, — сказал Эккерс. — Шел бы ты домой. Горячая ванна — что еще нужно после тяжелого дня?

— Нет! — ответил голос, прерывая очередную тираду.

Он доносился из большого стеклянного пузыря, ярко светившегося на фоне темного тротуара в нескольких ярдах справа. По пузырю крутилась яркая неоновая надпись:

Изгоним изгонятелей!

Эккерс даже подсчитал: за последние несколько минут знак привлек внимание тридцати прохожих! Приметив залипшего ротозея, человек в будке тут же пускался в разглагольствования. Рядом располагались несколько театров и ресторанов — удачное место, много народу туда-сюда ходит.

Однако будку здесь установили не ради прохожих. Нет, тирады сидящего внутри человека метили в Департамент внутренних дел и предназначались для ушей Эккерса и сотрудников близлежащих контор. Надоедливое бухтение продолжалось так давно, что Эккерс его практически не замечал. Как шум дождя и гудение машин. Он зевнул, сложил руки на груди и стал терпеливо ждать.

— Изго-оооним изгонятелей! — издевательски пискнул голос. — Ну же, Эккерс. Давай, скажи что-нибудь. Или даже сделай — ну хоть что-нибудь.

— Нет уж, я лучше так постою, — довольно отозвался тот.

Мимо будки прошла стайка людей, по виду — все добропорядочные граждане из среднего класса. Им тут же раздали листовки. Граждане тут же их выкинули. Эккерс расхохотался.

— Ну и ничего смешного, — пробурчали из будки. — Между прочим, они не из воздуха берутся, мы их за деньги печатаем.

— На свои собственные? — поинтересовался Эккерс.

— Частично да.

Гарту этим вечером явно было одиноко.

— Ну а ты чего здесь? Что случилось-то? Я видел, как полицейские с крыши спускались.

— Возможно, арестуем преступника, — отозвался Эккерс. — Убийцу.

Внутри дурацкого пузыря зашевелилась тень.

— Ух ты! — Харви Гарт явно заинтересовался.

Он наклонился вперед, и теперь они уставились друг на друга: Гарт видел Эккерса — ухоженного, не жалующегося на рацион мужчину в приличном плаще, а Эккерс — Гарта. Худого, молоденького и, судя по обтянутым скулам, голодного. Лицо пропагандиста, казалось, состояло из одних носа и лба.

— Вот видишь, — сказал ему Эккерс. — Мы нуждаемся в системе. А ты тут со своими, понимаешь, утопиями…

— Конечно! Безусловно! Допустим, человека убили. И что, моральное равновесие можно восстановить, убив убийцу? — с энтузиазмом заверещал Гарт. — Запретим это! Запретим систему, обрекающую человеков на частичное вымирание!

— Подходите за листовками! — насмешливо передразнил его Эккерс. — Мы выдадим вам бумажки с готовыми лозунгами! А чем, по-твоему, стоит заменить систему?

Гарт гордо ответил, и в голосе его слышалась твердая убежденность в своей правоте:

— Просвещением!

Эккерсу стало смешно, и он спросил:

— И это все? Думаешь, твое хваленое просвещение удержит людей от антисоциальной деятельности? Или ты полагаешь, что преступники просто, хе-хе, заблуждаются, несчастные невежественные бедняжки?

— А психотерапия на что?

Взволнованный Гарт высунул из будки костистое настороженное лицо — ни дать ни взять возбужденная черепаха.

— Они же больны… вот почему они совершают преступления! Здоровые люди не совершают преступлений! А вы способствуете дальнейшему развитию их болезни, вы поддерживаете социум, придерживающийся патологически жестоких идей! — И он обвиняюще погрозил пальцем: — Вы и есть настоящие преступники! Ты — и твой Департамент внутренних дел! И вообще вся Система изгнания!

Снова и снова вспыхивала на будке надпись: «Изгоним изгонятелей!» Под изгонятелями, конечно, понималась вся система принудительного остракизма преступников, то есть аппаратура, отправляющая приговоренного в случайно выбранную богом забытую звездную систему, в какой-нибудь пыльный и отдаленный уголок вселенной, где преступнику уже не удалось бы причинить вреда.

— Во всяком случае, нам причинить, — вслух договорил Эккерс.

Гарт тут же выдал ожидаемый аргумент:

— А о местных жителях вы подумали?

Да уж, местным обитетелям в такой ситуации определенно не везло. С другой стороны, изгнанная жертва системы тратила свою энергию и время на то, чтобы всеми правдами и неправдами вернуться в Солнечную систему. Если он возвращался, не успев состариться, общество вновь принимало его. Да уж, серьезное испытание… особенно для какого-нибудь изнеженного космополита, который всю жизнь прожил в Большом Нью-Йорке… А ведь там, куда выпихивали преступников, наверняка еще серпами пшеницу жали. И хорошо, если только пшеницу и серпами, а вдруг там росло чего похуже… В дальних углах вселенной все планеты как на подбор были дикими, аграрными и неразвитыми: отдельные поселения практически не поддерживали между собой связи, разве что натуральный обмен практиковали: меняли фрукты на овощи или и то и другое на грубые ремесленные поделки.

— А ты знал, — заметил Эккерс, — что в Эпоху Монархий карманников вешали?

— Изгоо-ооним изгонятелей, — монотонно прокричал Гарт, улезая обратно в будку.

Надпись крутанулась, пропагандист рассовывал по рукам новую порцию листовок. А Эккерс стоял и с нетерпением ждал, когда же наконец подъедет «Скорая». На улицу опускалась вечерняя темень.

Он знал Хайми Розенберга. Миленький такой, приятный… по виду и не скажешь, что Хайми работал на один из самых влиятельных работорговых синдикатов с филиалами по всей вселенной. Эти ребята нелегально перевозили поселенцев на плодородные планеты в других системах. Работая не покладая рук, два самых крупных синдиката заселили практически всю систему Сириуса. Четверо из шести эмигрантов улетели туда на транстпортниках, зарегистрированных как грузовые суда. Хайми Розенберг совсем не походил на агента-посредника «Тайрол Энтерпрайзиз», но, поди ж ты, работал именно на них.

Эккерс стоял на темнеющей улице и ждал, а чтобы не терять время, обдумывал версии убийства. Возможно, Хайми пал жертвой бесконечной подпольной войны между синдикатами Пола Тайрола и его главного соперника. Дэвид Лантано успел себя зарекомендовать как энергичный и умный делец — неплохо для новичка, совсем неплохо… Однако предстояло выяснить личность не столько заказчика, сколько исполнителя… Здесь важны приметы стиля убийцы: коммерческая ли это поделка — или произведение искусства.

— А к тебе кто-то едет, — до внутреннего уха донесся голос Гарта — хорошие в будочке колонки-трансформеры. — Похоже на рефрижератор.

Точно, «Скорая». Эккерс пошел к машине. Та остановилась, задние дверцы распахнулись.

— Вы быстро приехали? — спросил он полицейского.

Тот тяжело спрыгнул на мостовую.

— Прям сразу, — ответил тот. — Но убийцы и след простыл. Не думаю, что получится Хайми вернуть к жизни. Они его мастерски пристрелили, пулю влепили прямо в мозжечок. Работал профессионал, не дилетант какой.

Эккерс разочарованно вздохнул и полез внутрь посмотреть лично.

Хайми Розенберг лежал на полу, очень тихий и маленький. С вытянутыми вдоль тела руками. Незрячие глаза смотрели в полоток. На лице застало выражение крайнего изумления. Кто-то — наверное, полицейский — вложил сломанные очки в сжатую ладонь. Падая, он поранил щеку. Снесенную выстрелом часть черепа прикрывала влажная полиэтиленовая сетка.

— А кто в квартире остался? — быстро спросил Эккерс.

— Остальные люди из моей бригады, — коротко ответил полицейский. — И независимый эксперт. Лерой Бим.

— Вот кого нелегкая принесла… — с отвращением пробормотал Эккерс. — Как он туда попал?

— Сигнал, наверное, расслышал. Шел мимо с прибором, не иначе. У бедняги Розенберга на «Громе» стоял нереально мощный усилитель. Странно, что его в главном офисе не услышали…

— Говорят, Хайми страдал от приступов тревожности, — заметил Эккерс. — Жучков по всей квартире наустанавливал, и все такое. Вы улики собираете?

— Эксперты работают, — сказал полицейский. — Через полчаса начнут поступать первые данные. Убийца вырубил видеокамеру в шкафу. Но… — тут он радостно осклабился, — поранился, когда проводки перерезал. На осколках — капля крови. Выглядит многообещающе.

Тем временем Лерой Бим наблюдал за тем, как люди из Департамента обследуют квартиру. Работали они тщательно и аккуратно, но Биму что-то не нравилось.

Он прислушивался к интуиции — первое впечатление не отпускало. Что-то было не так. Человек не мог сбежать так быстро с места преступления. Хайми умер, и его смерть — прекращение нейронной активности — привела в действие автоматическую систему оповещения. «Гром» не слишком-то помогал хозяину, зато весьма способствовал поимке преступника. Так почему в случае Хайми сигнал не сработал?

Мрачно обходя квартиру, Лерой снова заглянул на кухню. На полу рядом с раковиной стоял маленький переносной телевизор — обычно такие в спортзал брали: веселенькой расцветки, с блестящими кнопочками и разноцветными линзами.

— А почему эта штука здесь стоит? — спросил Лерой, когда мимо прошел полицейский. — Вот этот телевизор, на полу в кухне. Зачем? Странно как-то.

Полицейский не обратил на его слова ровно никакого внимания. В гостиной роботы методично зачищали поверхность за поверхностью. Прошло полчаса с момента смерти Хайми, а уже нашли несколько улик. Во-первых, каплю крови на разрезанных проводах. Во-вторых, отпечаток каблука убийцы. В-третьих, обгоревшую спичку в пепельнице. Похоже, найдут и еще — осмотр только начался.

Обычно для определения возможного подозреваемого требовалось девять следов его присутствия на месте преступления.

Лерой Бим внимательно огляделся. Полицейские занимались своими делами, в его сторону никто не смотрел. Он быстро наклонился и подхватил телевизорчик — на вид совсем обычный. Щелкнул кнопкой «вкл». Ничего не произошло. Изображение так и не появилось. Странно…

Он перевернул аппарат вверх ногами, пытаясь понять, что там с шасси, но тут вошел Эдвард Эккерс из Департамента внутренних дел. Бим поспешно запихал телевизорчик в обширный карман своего плаща.

— А ты что здесь делаешь? — резко спросил Эккерс.

— Ищу улики, — ответил Бим, а сам испугался: не заметил ли Эккерс оттопыренного кармана?

И добавил:

— Меня тоже на расследование поставили.

— Ты Хайми знал?

— Кто ж про него не знал, — увильнул от прямого ответа Бим. — Я слышал, он на синдикат Тайрола работал. Переговорщик или что-то в этом роде. У него офис на Пятой авеню был.

— Шикарное местечко. Там все такие, на этой Пятой авеню. Л-лодыри-бездельники, прожигатели денег… — пробормотал Эккерс и удалился в гостиную — понаблюдать за детекторами, рыскавшими в поисках улик.

Весьма крупный и неповоротливый «глазок» полз через пол, тщательно ощупывая ковер. Машина изучала поверхность на микроскопическом уровне, ее запускали на строго ограниченных участках. Получив материал, тут же отправляли в Департамент, который инициировал процесс поиска по базе данных: сведения о всех гражданах там были представлены в виде перфокарт с массой перекрестных ссылок.

Эккерс поднял трубку и набрал домашний номер.

— Сегодня не жди, — сказал он жене. — Дела.

Трубка ответила молчанием. Долгим. Потом Эллен все-таки ответила:

— Вот как? — Голос звучал очень холодно. — Ну что ж, спасибо, что предупредил.

За углом двое полицейских восторженно рассматривали находку — похоже, нашли что-то, тянувшее на личностный след.

— Я позвоню, — быстро сказал он, — когда буду выезжать. Счастливо.

— До свиданья, — бросила Эллен и успела швырнуть трубку до того, как он положил свою на рычаг.

Оказалось, нашли совершенно неповрежденный аудио-жучок под торшером. Магнитная лента все еще неторопливо крутилась, фиксируя каждый звук, и приглашающе поблескивала. Естественно, момент убийства записался четко, ясно и без помех.

— Тут все, — радостно осклабившись, доложился полицейский. — Пленка запустилась до того, как Хайми вернулся.

— Вы отмотали назад?

— Не сильно. Но убийца произнес несколько слов — этого достаточно, полагаю.

Эккерс связался с Департаментом.

— Улики по делу об убийстве Розенберга уже ввели в систему?

— Только первую, — ответил помощник. — Результат поиска — обычный. Под критерий попадает что-то около шести миллиардов граждан.

Через десять минут поисковые машины получили еще один критерий для поиска: люди с первой группой крови, с размером ноги 11 с половиной. Это сузило массив данных до миллиарда. Третий критерий позволил отдифференцировать курящих от некурящих — круг подозреваемых сузился, но не слишком. Большая часть взрослого населения курила.

— Запустим идентификацию по аудиопленке — тогда получим нормальную выборку, — заметил Лерой Бим.

Он встал у Эккерса за спиной. Руки сложил на груди — чтобы карман не так оттопыривался.

— Часть людей по возрасту отсеется.

Анализ пленки показал: возраст подозреваемого — от тридцати до сорока. И — судя по тембру, подозреваемый — мужчина весом около двухсот фунтов. Потом осмотрели погнувшуюся стальную раму — и оценили глубину изгиба. Это вполне соответствовало данным анализа пленки. Теперь в распоряжении следствия было уже шесть личностных примет — стало ясно, что это мужчина. Круг подозреваемых стремительно сужался.

— Скоро получим ориентировку, — обрадовался Эккерс. — А если он еще и ведерко с краской на фасаде здания задел, у нас и соскоб краски будет.

Бим вздохнул:

— Ну, я пошел. Удачи вам.

— Что так? Оставайся.

— Извини, не могу.

Бим уже шел к выходу.

— Это по твоей части, не по моей. К тому же у меня самого дел невпроворот — невозможно влиятельный концерн по добыче цветных металлов подкинул заказец на исследование.

Эккерс оглядел его плащ:

— Ты что, беременный?

— Да вроде нет, — ответил Бим, заливаясь краской. — Я веду скучную жизнь добропорядочного гражданина, мда.

И он жалобно похлопал по раздувшемуся на животе плащу:

— Ты про это?

От окна послышался торжествующий возглас — обнаружили две крошки трубочного табака. Вот вам и уточняющая информация по третьей примете.

— Отлично, — пробормотал Эккерс, отвернулся от Бима и тут же забыл о нем.

И Бим ушел.

Через некоторое время он уже мчал по городу в лабораторию. Он держал небольшой исследовательский комплекс, не зависимый от правительственных грантов. А на пассажирском сиденье спокойненько лежал переносной телевизор. Лежал и молчал. Пока.

— Прежде всего, — заявил Биму облаченный в белый халат мастер, — у него батарейка в семьдесят раз превосходит стандартную для телевизоров этой серии. И мы засекли гамма-излучение.

Он продемонстрировал показания прибора.

— Так что вы правы, это не телевизор.

Бим очень осторожно взял аппаратик с лабораторного стола. Надо же, пять часов прошло, а он так ничего о нем и не узнал. Ухватившись за заднюю панель, дернул изо всех сил. Та и не думала поддаваться. Причем панель отнюдь не застряла в пазах и не заржавела — просто корпус аппарата был цельным, без единого шва. И задняя панель оказалась вовсе не задней панелью — она просто маскировалась под таковую.

— Так что же это? — озадаченно спросил он.

— Да что угодно, — уклончиво ответил мастер.

Его вытащили из постели срочным звонком в половине третьего ночи — не слишком-то приятно.

— Может, что-то типа сканера? Ну или бомба. Оружие какое-нибудь. Одним словом, что-то из электроники.

Бим тщательно, дюйм за дюймом, ощупал поверхность аппарата. Должны же у него где-то быть швы? Отверстия? Крепежи?

— Абсолютно гладкий, — пробормотал он. — Ни единой щелки.

— Еще бы. Все эти швы фальшивые. Корпус цельнолитой. И, — добавил мастер, — прочный, как не знаю что. Я попытался отколоть кусочек для анализа материала, но… — тут он красноречиво развел руками, — безрезультатно.

— Фирма-производитель гарантирует, что при ударе об пол изделие не сломается, — с отсутствующим видом пробормотал Бим. — Новый сверхпрочный пластик.

И он свирепо потряс аппарат. Изнутри донеслось приглушенное бряканье.

— Да там, похоже, пропасть деталек понапихана.

— Мы его обязательно вскроем, — оптимистично пообещал мастер. — Но не сегодня.

Бим снова поставил непонятный аппарат на стол. К сожалению, над штукой можно биться несколько дней — чтобы в финале узнать, что она не имеет никакого отношения к убийству Хайми Розенберга. С другой стороны…

— А ты просверли в ней дырку, — велел он. — И посмотрим, что у него внутри.

Техник запротестовал:

— Да я пытался! Так сверло сломалось! Я уже послал запрос на новое, рассчитанное на особо прочные поверхости. Материал — внеземного происхожения. Видно, контрабандой доставили из системы белого карлика. Такие вещи только под нешуточным давлением получаются.

— Не заговаривай мне зубы! — сердито сказал Бим. — Треплешься, как рекламный агент…

Техник только пожал плечами:

— Да думайте что хотите, только оно очень твердое. Либо это природный элемент, либо искусственно полученный в лаборатории. Но у кого хватит финансирования, чтобы сгенерировать такой металл?

— У работоргового синдиката точно хватит, — отозвался Бим. — Там и не такие деньги крутятся. И они летают от звезды к звезде и все знают про редкие металлы. С особыми свойствами.

— А можно, я домой поеду? — мрачно спросил мастер. — Ночь уже. Неужели это так важно?

— Да, это так важно. Этот аппарат либо убил, либо содейстововал убийству Хайми Розенберга. Поэтому никто никуда не едет. Мы с тобой будем сидеть здесь, ты и я, пока не вскроем этот чертов коробок.

И Бим уселся и принялся изучать таблицу с результатами испытаний непонятного аппарата.

— Рано или поздно эта штука раскроется, как раковина моллюска. Если ты, конечно, помнишь, что такое моллюск, старина.

За спиной звякнул сигнал тревоги.

— Кто-то вошел в вестибюль, — тихо и очень испуганно проговорил Бим. — Это в полтретьего-то ночи?..

Он встал и пошел по темному коридору ко входу в здание. Может, это Эккерс? Бим тут же почувствовал угрызения совести: не иначе, кто-то отрапортовал, что вот телик был — а потом исчез.

Но его ждал не Эккерс.

В холодном, пустом вестибюле смирно стояли Пол Тайрол и красивая молодая незнакомка. Тайрол радостно заулыбался, и морщинки на его лице пришли в движение. Делец протянул руку, намереваясь дружески поприветствовать Бима.

— Здравствуй.

Они пожали друг другу руки.

— Входная дверь сообщила, что ты еще в здании. Что, работы много?

Бим ответил очень сдержанно — в конце концов, женщину ему не представили, а Тайрол так и не сказал, зачем пришел.

— Да вот, техники нахалтурили. Теперь разоримся, не иначе.

Тайрол захихикал:

— Ну ты шутник…

Глубоко посаженные глазки дельца забегали. Он прямо-таки нависал над Бимом — широкоплечий, уже в годах, с суровым, изборожденным морщинами лицом.

— Не возьмешь пару заказов? А то я это, думал работенку тебе подкинуть. Если, конечно, ты не возражаешь.

— Когда это я возражал? — вежливо отозвался Бим, пятясь и закрывая собой стеклянную дверь в лабораторию. Дверь, кстати, автоматически задвинулась. Хайми работал на Тайрола… естественно, теперь он жаждал любой доступной информации по поводу убийства и следствия. Кто убил? Когда? Как? Почему? Но все это совершенно не объясняло, почему он оказался в лаборатории Бима в глухой час ночи.

— Жуткое дело, — без обиняков начал Тайрол.

Женщину он, похоже, совершенно не собирался представлять. Она отошла к диванчику и закурила. Симпатичная какая. Стройная, волосы каштановые, голубой костюм по моде, голова повязана белым платком.

— Да, — кивнул Бим. — Жуткое.

— Ты там был, насколько я знаю.

Ах вот оно что.

— Ну, — промямлил Бим. — Скажем, я туда заходил.

— Но ты не видел, как это произошло?

— Нет, — покачал головой Бим. — Этого никто не видел, если уж на то пошло. Сейчас люди из Департамента внутренних дел выделяют приметы убийцы. Думаю, к завтрашнему утру у них на руках будет перфокарта с именем.

Тайрол испустил вздох облегчения:

— Ну и замечательно. Нельзя допустить, чтобы такое зверское убийство осталось безнаказанным. Я б убийц вообще в газовые камеры отправлял.

— Газовые камеры, — сухо отозвался Бим, — это примета прежних варварских времен.

Тайрол заглянул ему через плечо:

— И ты, как я понимаю, сейчас работаешь над…

Ну точно, пришел выспрашивать и выглядывать.

— Ладно, Лерой, кончай ходить вокруг да около. Хайми Розенберга — да упокоит Господь его душу — сегодня пристрелили, и вот надо же какое совпадение — я приезжаю сюда и вижу Лероя Бима по уши в работе, уж дым из ушей идет. Давай начистоту. Ты ведь каким-то матерьяльцем с места преступления разжился, правда?

— Ты меня с Эккерсом случайно не перепутал?

Тайрол захихикал:

— Дай взлянуть-то…

— Сначала деньги, потом экскурсии в лабораторию. Дашь бухгалтерии отмашку — милости просим.

И тут Тайрол жалобным, сдавленным голосом проблеял:

— Отдайте мне это!

Бим искренне изумился:

— Что именно?

По туше дельца пробежала неестественно сильная дрожь, он отпихнул Бима, рванул вперед, налетел на дверь, та распахнулась, а Тайрол, топоча ножищами, помчался по темному коридору — инстинкт безошибочно вел его к лаборатории.

— Эй! — в ярости заорал Бим.

Он рванул за стариком, подскочил к двери и приготовился выбить ее — если Тайрол успел запереться. Бим дрожал с головы до ног: такой выходки он не ожидал, и она его не на шутку взбесила.

— Какого черта? — задыхаясь, крикнул он. — Ты мне не платишь!

И привалился спиной к двери. Та почему-то подалась, и он чуть не упал навзничь и смешно затоптался, пытаясь обрести равновесие. А потом увидел, что творится в лаборатории. У стола столбом стоял парализованный ужасом техник. А по полу катилось что-то маленькое и металлическое. Оно походило на жестянку-переросток — и во весь опор неслось к Тайролу. Блестящая металлическая штучка резво вспрыгнула дельцу на руки, тот развернулся и побрел обратно в коридор.

— Что это было? — тихо спросил оживший техник.

Бим не ответил — он уже бежал вслед за Тайролом.

— Он забрал машинку! — орал Лерой.

Естетственно, на его крики никто и не думал обращать внимания.

А оставшийся в лаборатории техник ошалело пробормотал:

— Б-боже ты мой… От меня телевизор сбежал! Чего только на свете не бывает…

II

В компьютерном отделении Департамента машины активно обрабатывали информацию.

Процесс сужения группы подозреваемых до одного-единственного имени занимал много времени и не вызывал ничего, кроме скулораздирающей зевоты. Большая часть служащих Департамента внутренних дел уже разошлась по домам и мирно почивала в своих постелях. Часы показывали без чего-то три ночи, кабинеты и коридоры пустовали. Время от времени по ним неслышно скользили роботы-чистильщики. Жизнь кипела лишь в машинном отделении баз данных. Эдвард Эккерс сидел и терпеливо ждал результатов. Точнее, он ждал, когда поступят описания примет, а потом ждал результатов компьютерной обработки данных.

Справа пара полицейских развлекалась, играя в беспроигрышную лотерею. Люди стоически ждали, когда их отправят арестовывать преступника. Из квартиры Хайми Розенберга то и дело звонили. А внизу на улице Харви Гарт все так же сидел в своей будочке с крутящимся огненным знаком «Изгоним изгонятелей!» и нашептывал людям в уши свои лозунги. Точнее, людей-то как раз и не было, но Гарт не двигался с места. Он не ведал усталости и никогда не сдавался.

— Псих, — брезгливо пробормотал Эккерс.

Даже здесь, на шестом этаже, до среднего уха доносился въедливый, тоненький, сверлящий голосок.

— А давайте его арестуем? — предложил один из игроков.

Кстати, игра была довольно сложной и требовала максимального сосредоточения — как все версии лотереи с Центавра III.

— И отберем у него лицензию уличного торговца…

Чтобы хоть чем-то занять себя, Эккерс принялся придумывать обвинительное заключение для Гарта — оно основывалось на тщательном анализе психических отклонений бедняги. Эккерсу всегда нравилось играть в психиатра — это давало ощущение власти над человеком.

Гарт, Харви

Выраженный синдром навязчивых состояний. Ролевая модель — анархист, противопоставляющий себя судебной системе и социуму. Рациональная программа отсутствует, расстройство проявляется в частом повторении ключевых слов и фраз. Идея-фикс: «Запретим систему, подразумевающую изгнание». Образ жизни определяется психотической идеей необходимости нести эту программу в массы. Фанатик, возможно, маниакального типа, поскольку…

Тут Эккерсу пришлось прерваться — на самом деле он не знал, по каким признакам выделяется маниакальный тип поведения. Тем не менее анализ вышел хоть куда, когда-нибудь он запустит его по официальным каналам — надо же переходить от мыслей к действиям. И тогда раздражающий надоедливый голос смолкнет. Навсегда.

— Переполох, сумятица… — нудел Гарт. — Изгонятели не находят себе места, система сбоит, ах какое несчастье… вот он, кризис системы, которого мы так долго ждали…

— Кризис? С чего это? — оказалось, Эккерс задал этот вопрос вслух.

А Гарт ответил из своей будки:

— Машины гудят! Все возбуждены! Еще до рассвета чья-то голова упадет в корзину, хе-хе…

Голос вдруг потускнел и резко убавил в громкости.

— Интриги, убийства, трупы… полицейские бегают туда-сюда, роковая красавица еще не вышла на сцену…

К медицинскому заключению Эккерс немедленно прибавил следующий абзац:

…Таланты Гарта поставлены на службу патологической мессианской идее. Он изобрел революционное по своим возможностям устройство связи, однако упрямо использует его лишь в целях пропаганды. А ведь коммуникатор Гарта, непосредственно связывающий голос и среднее ухо адресата, мог бы сослужить великую службу Всему Человечеству.

Отлично получилось. Эккерс встал и подошел к сотруднику, обслуживающему вычислительную машину.

— Как у нас дела? — спросил он.

— Дела вот такие, — отозвался парень — глаза у него уже были стеклянные от усталости, на подбородке пробивалась щетина. — Мы их сравниваем попарно одну за другой.

Эккерс отошел и снова сел. А как хорошо жилось, когда балом правил всесильный Отпечаток Пальца! Но вот уже сколько месяцев не удавалось получить ни одного нормального отпечатка — и немудрено. Сейчас люди насобачились стирать их тысячью разных способов. Стирать, а то и изменять на чужие. Получилось, ни одна примета не могла сразу же указать на конкретного человека. Полиция нуждалась в комплексном подходе, поэтому машины обрабатывали большие массивы данных.

— группа крови (I) 6 139 481 601

— размер обуви (11 с половиной) 1 268 303 431

— курящий 791 992 386

3а) курящий (трубку) 52 774 853

— пол (мужской) 26 449 094

— возраст (30–40 лет) 9 221 397

— вес (200 фунтов) 488 290

— ткань одежды 17 459

— тип волос 866

— собственник использованного оружия 40

Данные отрисовывали вполне очевидный портрет преступника. Эккерс практически видел его, наяву, напротив стола. Достаточно молодой, плотного телосложения, курит трубку и носит невероятно дорогой твидовый костюм. Портрет основывался на девяти приметах. Десятая никак не отыскивалась — остальные данные никак не желали соответствовать нужному уровню конкретики.

Однако Эккерсу доложили, что квартиру осмотрели, дюйм за дюймом. Поисковые роботы продолжили работу в здании и на улице.

— Еще одна примета, и дело в шляпе, — пробормотал Эккерс, возвращая отчет сотруднику.

Интересно, найдут ли они ее, эту десятую зацепку? И как долго будут искать, если все-таки найдут?

Чтобы убить время, он позвонил жене. Однако ответила не Эллен, в трубке послышался механический голос автоответчика:

— Доброй ночи, сэр. Миссис Эккерс уже легла спать. Вы можете оставить тридцать первое сообщение, все они будут представлены ее вниманию завтра утром. Большое спасибо.

Эккерс в бессильной злобе выругался и повесил трубку. Впрочем, машина ни в чем не виновата. Интересно, где Эллен? Правда ли спит? Или, как это с ней часто бывало в последнее время, потихоньку выбралась из квартиры? С другой стороны, на часах три утра. Все нормальные люди давно спят. Только вот они с Гартом сидят каждый на своем месте. И руководствуются непреложным чувством долга.

Кстати, а что Гарт имел в виду, когда сказал — «роковая красавица»?

— Мистер Эккерс, — послышался голос сотрудника из вычислительного зала. — Тут нам десятую примету передали.

Эккерс подхватился и оглядел базу данных. Точнее, он ничего не увидел и видеть не мог: вычислительная машина занимала все подземные этажи здания, а здесь стояли только машины для загрузки и выдачи данных. Однако сам вид сложных механизмов внушал уверенность. Прямо в данную секунду в банк данных подгружается десятая строчка. А еще через секунду он узнает, сколько граждан соответствуют этим десяти критериям. Во всяком случае, он будет знать, есть ли уже достаточно узкая выборка.

— А вот и результат, — сказал сотрудник и подвинул к нему распечатку.

— Тип использованного транспорта (цвет) 7

— Слава тебе господи, — тихо проговорил Эккерс. — Это же совсем ничего. Семь человек — да мы их мигом проверим…

— Хотите получить все семь перфокарт?

— Хочу, — кивнул Эккерс.

Через секунду из щели на поднос вылетели семь беленьких чистеньких карт. Малодой человек отдал их Эккерсу. Тот быстро перебрал карты. Следующий шаг в расследовании: выявление мотива преступления и близость к жертве. Все это требовалось выяснить непосредственно у подозреваемых.

Из семи имен шесть не говорили ему ничего. Двое жили на Венере, один в системе Центавра, другой где-то на Сириусе, один лежал в больнице, а шестой проживал и вовсе в Советском Союзе. А вот седьмой… седьмой жил поблизости. В пригороде Нью-Йорка.

— Лантано, Дэвид

Ну что ж, прямое попадание. Картинка в голове Эккерса окончательно сложилась, абстрактный образ обрел реальные черты. Он ждал, что выпадет это имя. Он даже молился — господи, пусть выпадет карта Лантано.

— Ну вот и тот, кто нам нужен, — дрожащим голосом сообщил он игравшим в лотерею полицейским. — Давайте собирайте людей. Этот так просто не сдастся. — И тут же добавил: — Мда, я тоже поеду, мало ли что.

Бим выбежал в вестибюль — и увидел, как старик выходит на улицу и сливается с ночной тенью. Женщина выбежала первой, впрыгнула в машину, быстро завелась и подъехала ко входу. В свете фар четко очертился силуэт Тайрола, он нырнул в авто — и их след простыл.

Тяжело дыша, Бим стоял на тротуаре и безуспешно пытался привести в порядок смятенные чувства. Прикидывавшийся телевизором аппарат выскользнул из его рук. Что у него теперь есть? Ничего. Он побежал вниз по улице — без смысла и цели. В холодной тишине ночи гулко отдавался стук ботинок. Никого. Ни беглецов не видно, ни прохожих. Пусто вокруг.

— Да разрази меня гром, — пробормотал он.

Теперь его переполнял благоговейный ужас, сродни тому, что верующие испытывают перед Вседержителем. Этот… аппарат — на самом деле, конечно, робот невероятного уровня сложности — совершенно точно принадлежал Полу Тайролу. Машинка опознала его и радостно бросилась навстречу. Чтобы Тайрол ее… защитил?

Однако факт оставался фактом. Эта штука убила Хайми. И она принадлежала Тайролу. Выходит, Тайрол таким изощренным и еще никем не опробованным способом убил собственного сотрудника. Причем не просто какого-то шестерку, а переговорщика, который сидел в офисе на Пятой авеню. По самым грубым прикидкам, робот такой сложности мог стоить где-то сто тысяч долларов.

Огромная сумма… А ведь, казалось бы, что проще убийства?.. Нанял бы залетного киллера, тот бы Хайми отоварил по башке фомкой…

Бим развернулся и поплелся в лабораторию. А потом вдруг передумал и пошел в сторону делового квартала. Показалось свободное такси, он поднял руку и сел в него.

— Куда едем, шеф? — донесся из динамика голос диспетчера.

Городские такси управлялись из единого центра.

Он назвал бар. А потом откинулся на сиденье и глубоко задумался. Нет, тут что-то не так. Убийство — дело плевое. Зачем для этого морочиться и покупать дорогую и сложную машину?

Нет, эта штука явно предназначалась для чего-то другого. А убийство Хайми Розенберга было ее случайным заданием.

Огромный каменный особняк четко вырисовывался на фоне ночного неба. Эккерс внимательно оглядел дом. Ни одного светящегося окна, все двери заперты. Перед зданием — лужайка, площадью примерно в акр. Дэвид Лантано совершенно точно был последним землянином, который бы решился заиметь лужайку площадью в акр. Дешевле было бы купить планету в какой-нибудь близлежащей звездной системе.

— Пошли, — скомандовал Эккерс.

Показная роскошь его раздражала, поэтому он специально протопал через клумбу с розами. Потом поднялся по ступенькам — широким, под стать особняку. За ним подтянулись спецназовцы.

— Исусе… — ахнул Лантано, когда его подняли с кровати.

Выглядел он совсем не как убийца — молодой, добродушный симпатяга в роскошном шелковом халате. Такие обычно заведуют летними лагерями скаутов. И выражение лица — мягкого, чуть обвислого, — было такое добродушное-добродушное, словно мистер Лантано готовился отпустить очень смешную шутку.

— В чем дело, офицер?

А вот Эккерсу очень не нравилось, когда его так называли.

— Вы арестованы, — четко выговорил он.

— Я? — пискнул Лантано. — Эй, офицер, вы, часом, не запамятовали, что у меня адвокаты есть?

И зверски зевнул.

— Кофе хотите?

И Лантано принялся бестолково шариться по гостиной в поисках джезвы.

Да уж, кофе. Эккерс уже несколько лет не позволял себе транжирить деньги — кофе, скажете тоже. На Терре все застроили заводами и жилищными комплексами, так что места для посадок не осталось. А кофе не принялся ни на одной из других планет. Так Лантано, скорее всего, выращивал зерна на какой-нибудь подпольной плантации в Латинской Америке, а сборщики пребывали в святой уверенности, что их перевезли куда-то в далекую-далекую колонию на далекой планете.

— Нет, спасибо, — сказал Эккерс. — Собирайтесь.

Лантано, похоже, все еще не проснулся. Он плюхнулся в кресло и одарил Эккерса тревожным взглядом:

— Я смотрю, тут все серьезно, ребята.

Черты лица неожиданно обмякли — неужели он собрался уснуть?

— Кто? — тихо-тихо пробормотал он.

— Хайми Розенберг.

— Шутите… — И Лантано безо всякого энтузиазма потряс головой — ему явно не хотелось просыпаться. — Хотел я его переманить, да. Хайми умеет с людьми разговаривать. Мгм… умел, я хотел сказать.

И вдруг Эккерсу стало не по себе в этом огромном роскошном особняке. Кофе закипал, и аромат его дразнил обоняние. А на столе — о господи! Спаси и сохрани! — абрикосы! На столе стояло блюдо с абрикосами!

— Персики, — поправил его Лантано, проследив жадный взгляд. — Угощайтесь.

— Вы… где вы их взяли?

Лантано пожал плечами:

— Оранжерею построили. Они гидропонные, естетственно. Я забыл, где это все выращивают… Я, увы, не технарь.

— А вы знаете, какой штраф положен за обладание естественно выращенными фруктами?

— Слушайте, — сказал Лантано и энергично сцепил свои дряблые руки, — расскажите мне все в подробностях, и я вам немедленно представлю доказательства, что я к этому делу не имею ровно никакого отношения. Давайте, офицер, не тяните.

— Эккерс, — поправил его Эккерс.

— Хорошо, пусть будет Эккерс. Я вас, конечно, узнал, но не был до конца уверен. Назову по фамилии, а это не вы — зачем такой конфуз? Итак. Когда убили Хайми?

Эккерс с большой неохотой ввел его в курс дела.

Некоторое время Лантано молчал. Потом очень медленно и очень мрачно проговориил:

— А вы бы внимательнее изучили эти семь карт. Один из этих ребят… он не в системе Сириуса сейчас. Он здесь, в Нью-Йорке.

Эккерс глубоко задумался. Какие у них шансы изгнать человека, подобного Дэвиду Лантано? Его компания — «Интерплэй-экспорт» — пустила щупальца едва ли не по всей галактике. Они повсюду рассылали поисковые экспедиции — аж воздух гудел. Но ни один из этих экипажей еще не добрался до планет, куда выкидывали ссыльных преступников. Приговоренных временно ионизировали, вводили в состояние заряженных энергочастиц — и вышвыривали прочь со скоростью света. Техника экспериментальная, от ее использования отказались в других случаях. Одним словом, преступникам выдавали билет в один конец.

— Сами подумайте, — хмурясь, проговорил Лантано. — Если бы я и впрямь захотел убить Хайми — пошел бы я на дело сам? Эккерс, это по меньшей мере нелогично. Конечно, вы прекрасно понимаете, что я бы послал на дело кого-то другого.

И он уставил на него толстый палец.

— Вы что ж думаете, я ради какого-то Розенберга жизнью рискну? Хотя я знаю, что вы тут беспристрастны, чья карта выпадет — к тому и приходите. И у вас достаточно примет для идентификации.

— На вас — десять из десяти, — четко выговорил Эккерс.

— Вы что ж, изгнать меня собрались?

— Если вы будете признаны виновным — изгоним. Ваше влияние в обществе в данном случае никого не интересует. — Эккерса все это очень рассердило, поэтому он добавил: — Конечно, вас оправдают. Времени, чтобы доказать свою невиновность, будет предостаточно. Вы имеете право оспорить каждую из десяти примет.

И он было принялся в подробностях описывать судебную процедуру, применяемую в двадцать первом веке, но вдруг осекся. Ему казалось, или Дэвид Лантано и его кресло прямо на глазах уходили в пол? Иллюзия это, что ли? Сморгнув, Эккерс протер глаза и всмотрелся внимательнее. В ту же секунду встревоженно заорал полицейский — да, сомнений не было, Дэвид Лантано собрался с ними попрощаться!

— А ну вернись! — рявкнул Эккерс.

Вскочил и ухватился за кресло. Один из полицейских метнулся к рубильнику и быстренько отключил электропитание во всем доме. Кресло натужно заскрипело и замерло. Над полом виднелась лишь голова Лантано. Он почти полностью погрузился в потайной ход.

— Что за жалкое, убогое… — начал было Эккерс.

— Да знаю я, знаю, — прервал его излияния Лантано.

Он даже не пытался вылезти — просто покорно сидел и ждал. Похоже, Дэвид опять погрузился в созерцание неких невидимых другим реалий.

— Надеюсь, вы во всем разберетесь. Меня подставили. Это ясно как божий день. Тайрол подыскал двойника, и этот человек зашел в квартиру и убил Хайми.

Эккерс с полицейскими вытащили его из ушедшего под пол кресла. Он не сопротивлялся и казался полностью погруженным в размышления.

Лерой Бим вышел из такси прямо напротив бара. Справа, буквально через улицу, высилось здание Департамента внутренних дел. А на тротуаре матово поблескивала будка Харви Гарта, неутомимого пропагандиста.

В баре Лерой уселся за столик у стены. Оттуда он хорошо различал тихое, прерывистое бульканье Гартовых мыслей. Пропагандист бормотал про себя, ни к кому особо не обращаясь — Бима он еще не засек. Слова текли, мысли расплывались.

— Изгоним изгонятелей, — говорил Гарт. — Всех, всех изгоним. Они жулики, воры, банда, банда…

Из будки истекали почти видимые глазу миазмы желчи, Гарт захлебывался злобой.

— Ну и как дела? — спросил Бим. — Есть новости?

Гарт резко оборвал свой безумный монолог и сосредоточился на Биме.

— А ты где? В баре?

— Я хочу разузнать о смерти Хайми.

— Ну да, — отозвался Гарт. — Он умер, твой Хайми, теперь они роются в базе, выдают карты с именами, да.

— Когда я выходил из квартиры Хайми, — сказал Бим, — у них было шесть примет.

Он нажал кнопку электронного меню и бросил жетон в щелку.

— Это когда было, — заметил Гарт. — Теперь у них больше улик.

— Сколько?

— Десять.

Десять. Этого обычно хватало для идентификации. И все десять улик подбросил робот. Тщательно выложил аккуратную дорожку из намеков — от бетонной стены дома до мертвого тела Хайми Розенберга.

— Надо же, какая удача Эккерсу привалила, — задумчиво проговорил он.

— Ты мне платишь, — сказал Гарт, — поэтому я тебе раскажу все как есть. Они уже поехали на задержание. Эккерс тоже поехал.

Значит, робот успешно справился с заданием. По крайней мере, с одной его частью. Потому что аппарат должен был покинуть квартиру. Тайрол ничего не знал о «Громе» в жилище Хайми, тот не стал афишировать установку прибора.

Если бы «Гром» не вызвал наряд полиции, робот преспокойно выкатился бы из квартиры и вернулся к Тайролу. А потом Тайрол, без сомнения, взорвал бы его — чтобы замести следы. Нельзя оставлять на виду машину, способную выложить целую цепочку синтезированных улик: кровь определенной группы, нитки ткани, крупинки трубочного табака, волосы… ну и все остальные фальшивки.

— А за кем поехали? — спросил Бим.

— За Дэвидом Лантано.

Бима передернуло:

— Ну конечно. Как я раньше не догадался… вот ради кого все это затеяли! Они подставили Лантано!

Гарт равнодушно промолчал — в конце концов он был всего лишь нанятым независимыми экспертами шпионом. Ему платили, а он вытягивал информацию из служащих Департамента. Политикой Гарт не интересовался: шоу «Изгоним изгонятелей!» он устраивал ради отвода глаз.

— Я знаю, что это подстава, — проговорил Бим. — И Лантано знает. Но никто из нас не в состоянии это доказать. Если только у Лантано нет железного алиби, конечно.

— Изгоним изгонятелей, — снова забормотал Гарт, поддерживая маскировку.

Мимо будки шла стайка ночных гуляк, и он не хотел рисковать: направленный разговор с одним человеком нельзя подслушать, но иногда сигнал фонил в непосредственной близости от будки.

Лерой Бим неспешно отпил из бокала и задумался. Что делать? В принципе можно попробовать следующее…

Во-первых, можно известить о случившемся работавших на Лантано людей — их пока никто не тронул. Но это выльется в полномасштабную гражданскую войну… А кроме того, ему, в сущности, плевать было, подставили Лантано или нет. И вообще на Лантано плевать. Рано или поздно одна работорговая мегакорпорация поглотила бы другую. Картель — естественный финал эволюции большого бизнеса. Лантано уйдет со сцены, Тайрол безболезненно поглотит его организацию, и все пойдет по-прежнему.

С другой стороны, в недалеком будущем может появиться робот — возможно, уже наполовину собранный в подпольной лаборатории в подвале тайроловского особняка, — который выложит безукоризненную цепочку улик, обличающих Лероя Бима. А что? Один раз получилось, получится и другой, и неизвестно, когда и на ком остановится удачливый изобретатель.

— А ведь чертова штука была у меня в руках! — с бессильной злобой пробормотал он. — Пять часов над ней бились, все вскрыть хотели. Выглядело как телевизор, а на самом деле эта штука убила Хайми.

— А ты уверен, что ее забрали?

— Более того, я уверен, что ее уничтожили. Если, конечно, она не попала в аварию по дороге к Тайролу домой.

— Кто это — она? — поитересовался Гарт.

— Женщина, — задумчиво проговорил Бим. — Она все видела. И знала, что это за робот. Она была с Тайролом.

К несчастью, незнакомка так и осталась незнакомкой — ни единой зацепки.

— А как она выглядела? — спросил Гарт.

— Высокая, волосы каштановые. Очень нервный рот.

— Хм, подумать только. А я думал, она в открытую на него не работает… Видно, им до смерти занадобился аппаратик… — И Гарт добавил: — А ты не узнал ее? Хотя откуда тебе ее знать, она ж в тени держалась…

— Так кто это?

— Ну как кто. Эллен Эккерс, кто.

Бим ахнул и расхохотался:

— Подумать только, миссис Эккерс немножко возит Пола Тайрола по городу!

— Ну да. Она… мгм… да, немножко возит Пола Тайрола по городу. Можно и так это назвать, ага.

— И как долго?

— Да я думал, ты в курсе. Они с Эккерсом на ножах — еще с прошлого года. Но он не дает ей развода. Не дает уйти. Боится, что на репутации плохо скажется. Им же нужно поддерживать видимость респектабельности… Сверкать незапятнанной белизной одежд, и все такое.

— Так он знает, что его жена спит с Тайролом?

— Нет, конечно. То есть он знает, что у нее есть привязанности на стороне. Но ему не мешает — пока она не выставляет свои амурные дела напоказ. Его больше собственные дела и репутация беспокоят.

— А вот если Эккерс все узнает, — пробормотал Бим. — Если поймет, что его супруга работает — мгм, во всех смыслах — на Тайрола… О, ему станет не до улик, и не до субординации, и не до указиков начальства… Ох как ему захочется заарканить Тайрола! Эккерс пошлет к черту улики — ими он озаботится впоследствии.

И Бим отпихнул пустой стакан.

— А где Эккерс?

— Я же тебе сказал. Поехал Лантано арестовывать.

— А он сюда вернется? Домой не поедет?

— Естественно, он вернется сюда.

Тут Гарт на мгновение примолк.

— Так, на подземную стоянку Департамента пара мини-вэнов заворачивает. Видно, вернулась бригада.

Бим напряженно прислушивался.

— Ну? Эккерс с ними?

— Да. С ними. Изгоо-оним изгонятелей! — громогласно заверещал Гарт. — Изничтожим систему, изгоняющую граждан! Покончим с жуликами и пиратами!

Бим легко поднялся на ноги и быстро вышел из бара.

Последнее по счету окно Эккерсовой квартиры тускло светилось: возможно, в кухне свет горел. Входная дверь оказалась заперта. Бим топтался на покрытом ковролином полу коридора и умело работал с замком. Такие замки отзывались на специфические нейроновые реакции: их программировали открывать хозяевам и узкому кругу их друзей. На Лероя замок не реагировал.

Бим опустился на колени, включил карманный осциллятор, тот принялся испускать синусоидальные волны. Лерой постепенно увеличивал частоту. На 150 000 гц/с замок виновато щелкнул — то, что нужно. Выключив осциллятор, Бим стал перебирать заготовки, имитирующие нейронную деятельность. Нашел самую подходящую, сунул цилиндр с ней в суппорт осциллятора, и цилиндр тут же выдал синтезированный сигнал, очень похожий на реальный.

Дверь распахнулась. Бим вошел в квартиру.

Погруженная в полутьму гостиная выглядела очень симпатично — обстановка подобрана со вкусом, ничего не скажешь. Хорошая домашняя хозяйка вышла из Эллен Эккерс. Бим прислушался. Она дома или нет? А если дома, то в какой комнате? Она спит? Или нет?

Он осторожно заглянул в спальню. В спальне, как и ожидалось, стояла кровать. Пустая.

А если ее нет дома, значит, она у Тайрола. Но Бим не собирался ехать туда — слишком рискованно.

Он осмотрел столовую. Тоже пусто. И в кухне никого. Далее шла звукоизолированная комнатка для приема гостей — у одной стены переливался веселенькими цветами бар, с другой стоял длиннющий диван. На нем валялись плащ, сумочка, перчатки. Очень знакомые — Эллен Эккерс именно в них приходила в лабораторию. Видимо, сняла по возвращении и здесь бросила.

Что еще не осмотрено? Ну да, ванная. Он пошевелил ручку — заперто изнутри. Оттуда не доносилаось ни звука, но за дверью точно кто-то стоял. Он чувствовал, что женщина — там, внутри.

— Эллен, — сказал он, прислонившись к двери. — Миссис Эллен Эккерс, вы там?

Тишина. Он чувствовал, как напряженно, испуганно она молчит, боясь выдать себя малейшим шорохом.

Он встал на колени и стал перебирать магнитные отмычки. И тут в дверь выстрелили. Пуля продырявила дерево на уровне глаз и разнесла штукатурку в стене напротив.

Дверь тут же распахнулась, на пороге стояла Эллен Эккерс с перекошенным от ужаса лицом. В худенькой костлявой ручке она сжимала мужнин служебный пистолет. Их разделяло не более фута. Бим, оставаясь на коленях, схватил ее за запястье, она снова выстрелила — поверх его головы, а потом оба вступили в молчаливую схватку. И он, и она загнанно дышали, но не сдавались.

— Ну же, — выдавил наконец Бим.

Дуло пистолета буквально упелось ему в макушку. Если она дернет оружие на себя — ему конец. Но нет, Лерой так просто не сдается! И он сжимал ее запястье до тех пор, пока женщина не выдержала и не выронила пистолет. Оружие шумно брякнулось об пол, и Лерой, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Так вы на коленях стояли, — в ее горьком шепоте прозвучали обвиняющие нотки.

— Ну да, стоял на коленях. Пытался вскрыть замок. Очень удачно получилось, что вы целились в голову.

И он поднял пистолет и даже сумел запихнуть его в карман плаща — руки дрожали.

Эллен Эккерс не двинулась с места — просто смотрела на него расширенными от страха глазами, очень темными на болезненно бледном лице. Выглядела она отвратительно: кожа мертвенно-белая, словно искусственная, пересохшая, засыпанная тальком. Казалось, женщина вот-вот сорвется в истерический припадок, ее трясло, а она не давала дрожи стать криком, и в конце концов сдавленно, хрипло выдохнула. Попыталсь заговорить — но из горла вырвалось лишь сипение.

— Ну-ну, милочка, — пробормотал Бим, разом почувствовав себя по-дурацки. — Пойдемте-ка на кухне присядем.

Она вытаращилась на него, словно он сказал что-то невозможное. Или дико неприличное. Или невозможно замечательное. Не понять было по выражению лица.

— Ну же.

Он попытался потянуть ее за руку, но она отшатнулась. Простенький зеленый костюм очень ей шел: худовата, напряжена — но все равно красавица. В ушах посверкивали очень дорогие серьги из привозных драгоценных камней, которые, казалось, жили собственной жизнью. Ну а кроме них — ни единой намекающей на роскошь детали в костюме.

— Вы… вы тот человек… из лаборатории, — наконец сумела выговорить она — ломким, грудным голосом.

— Меня зовут Лерой, Лерой Бим. Независимый эксперт.

Он неуклюже подхватил ее под руку и повел на кухню. Усадил за стол. Она положила руки перед собой и принялась рассматривать его. Румянец на щеки так и не вернулся, казалось, женщина еще больше побледнела и спала с лица. Ему стало как-то не по себе.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил он.

Она лишь кивнула.

— Может, кофе?

И он принялся открывать шкафчики в поисках бутылки с венерианским эрцаз-кофе. Он шарил по кухне, а Эллен вдруг выговорила — мрачным и жестким голосом:

— А вы бы сходили туда. В ванную. Вряд ли он умер. Хотя кто знает…

Бим кинулся в ванную. За непрозрачной клеенкой занавески явственно различалось что-то темное. Оказалось, это Пол Тайрол собственной персоной — полностью одетый, неловко скорчившийся в маленькой ванной. Живой. Но след от удара за левым ухом сочился тоненькой красной струйкой крови. Бим пощупал пульс, прислушался к дыханию и встал на ноги.

В дверном проеме возникла Эллен Эккерс, все такая же бледная и испуганная.

— Он мертв? Я его убила?

— Нет. Жив.

Ей заметно полегчало.

— Слава богу. Все случилось так быстро… Он пошел вперед. Хотел забрать «М» к себе домой. А я… ударила. Старалась бить несильно. Он был поглощен… ей. А обо мне и не думал.

Она словно сплевывала короткие, неуклюжие фразы, а руки нервно дрожали.

— Я затащила его в машину и приехала сюда. Мне показалось, так будет лучше.

— Какова ваша роль во всем этом?

Тело женщины сотрясали истерические спазмы, она дергалась и дрожала.

— Все шло по плану… Я все, все предусмотрела! Хотела найти эту штуку и… — Тут она осеклась.

— Шантажировать Тайрола? — спросил он, не веря своим ушам.

Она слабо улыбнулась:

— Нет, не Пола, что вы. Пол мне как раз подал идею… Он сразу об этом подумал — как только ученые показали ему эту штуку. Ну… неперестроенная М, так он ее называет. «М» — значит машина. А неперестроенная — что ее нельзя воспитать. И как-то повлиять на нее.

Бим неверяще протянул:

— Выходит… вы своего мужа хотели шантажировать?

Эллен Эккерс кивнула:

— Я хотела, чтобы он наконец дал мне развод.

И вдруг Бим почувствовал к ней искреннее уважение:

— О боже… «Гром»… Хайми его не устанавливал. Это сделали вы. Чтобы аппарат застукали за работой.

— Да, — кивнула она. — Я бы его потом забрала. Но у Пола появились на него другие планы…

— Так почему все пошло наперекосяк? Робот ведь у вас, не правда ли?

Она молча показала на шкафчик с полотенцами:

— Я его туда запихнула, когда услышала, что кто-то вошел.

Бим открыл дверцу. Так и есть. На аккуратно свернутых полотенцах стоял маленький безобидный и такой знакомый телевизорчик.

— Он замаскировался, — сказала Эллен из-за спины.

В голосе слышалось усталое отчаяние.

— Я ударила Пола по голове, и он изменил облик. Я полчаса пыталась вернуть его к прежнему виду. Но он не хочет слушаться. Уперся и ни в какую. Теперь уж все, таким и останется.

III

Бим позвонил и вызвал доктора. В ванне застонал и попытался пошевелиться Тайрол. Похоже, он уже приходил в сознание.

— Зачем вы это сделали? — сердито спросила Эллен Эккерс. — Зачем вы вызвали доктора, неужели нельзя обойтись без него?

Бим не обратил на нее ровно никакого внимания. Нагнувшись, он поднял переносной телевизор. Тот наливался свинцовой медленной тяжестью у него в руках. Идеальный противник, подумал он. Такой тупой, что не переиграешь. Хуже, чем животное. Это камень, твердый, плотный, лишенный свойств. Хотя нет, одно есть. Решимость. Аппарат решительно сопротивлялся судьбе, он хотел выжить любой ценой. Камень, наделенный силой воли. Лерою вдруг стало не по себе — между ладонями зависла целая вселенная, чужая и непонятная. И он поставил неперестроенную М на место.

За спиной Эллен проговорила:

— Страшная штука. Она меня бесит.

Голос ее окреп. Эллен прикурила сигарету от изящной серебряной зажигалки и сунула руки в карманы костюма.

— Да, — задумчиво отозвался он.

— Но вы тут беспомощны, не правда ли? Вы же пытались ее вскрыть — и что? Пола заштопают, он опять примется за свое, Лантано изгонят… — Тут она глубоко вздохнула и поежилась. — А Департамент продолжит работать как работал.

— Да, — снова сказал он.

Лерой так и стоял на коленях и внимательно смотрел на М. Теперь он знал, с чем имеет дело, и даже не пытался применить силу. Он осматривал ее совершенно бесстрастно. Даже не притрагивался — зачем?

В ванной Пол Тайрол попытался выползти из ванны. Съехал обратно, выругался и застонал. Потом упрямо полез снова.

— Эллен? — жалобно позвал он.

Тихий приглушенный голос доносился словно бы издалека, через шум сухих трущихся проводов.

— Ты, главное, ни о чем не беспокойся, — процедила Эллен.

Она не двинулась с места. Стояла и курила — быстро, делая затяжку за затяжкой.

— Помоги мне, Эллен, — пролепетал Тайрол. — Что-то со мной случилось… Не помню что. Я… ударился, похоже.

— Но он же вспомнит, правда? — тихо сказала Эллен.

Бим ответил:

— Я могу рассказать Эккерсу все как есть. Вы можете объяснить, что это за аппарат — и что он сделал. Этого будет вполне достаточно, чтобы закрыть следствие по делу Лантано.

Но он сам в это не верил. Эккерсу придется признать, что он совершил ошибку — и какую! И если Лантано арестован по ложному обвинению, карьере Эккерса конец. Системе опознавания по приметам — тоже конец. Ее можно обмануть, ее уже обманули — значит, она не нужна. Эккерс упрется и пойдет напролом. Ему плевать, виновен Лантано или не виновен. И на абстрактную справедливость — тоже плевать. Главное — это культурная преемственность. Не надо раскачивать лодку, социуму не нужны потрясения.

— Оборудование, — проговорил Бим. — Вы знаете, где оно?

Она изумленно пожала плечами:

— Оборудование? Вы о чем?

— Эту штуку… — и он ткнул пальцем в М, — где-то сделали. Где?

— Точно не здесь. Тайрол к ее изготовлению непричастен.

— Ну ладно, — не стал спорить он.

В конце концов до приезда доктора и прибытия скоропомощного летательного аппарата оставалось чуть меньше шести минут.

— А кто его изготовил?

— На Беллатрикс разработали… сплав, — резко, отрывисто выговаривая слова, стала рассказывать Эллен. — Внешняя поверхность… она как кожа. Как пузырь, который втягивается и выдувается из емкости. Кожа — облик телевизора. Она втягивается внутрь, проявляется настоящая М. Готовая к действию.

— Кто производитель? — повторил он вопрос.

— Машиностроительный синдикат на Беллатрикс. Филиал Тайроловой компании. Разрабатывались как сторожевые роботы. Их на больших плантациях на дальних планетах используют. Для патрулирования. Они с браконьерами разбираются.

Бим проговорил:

— Значит, изначально их не программировали на задание убить конкретного человека?

— Нет.

— Тогда кто же его натравил на Хайми? Не машиностроительный завод ведь, правда?

— Это уже здесь сделали.

Он выпрямился и поднял телевизорчик.

— Поехали. Туда, где Тайрол перепрограммировал робота.

Она не ответила — просто застыла на месте. Он ухватил ее за руку и твердо повел к двери. Она ахнула и молча уставилась на него.

— Пошли, пошли, — сказал он, выталкивая ее в коридор.

Телевизор треснулся об захлопывающуюся дверь. Лерой ухватил его покрепче и вышел вслед за Эллен.

Городишко выглядел не ахти — грязный, неопрятный. Пара магазинчиков, заправка, несколько баров и дискотек — вот и все достопримечательности. От Большого Нью-Йорка два часа лету. А назывался городок Олам.

— Направо, — рассеянно проговорила Эллен.

Она разглядывала проплывающие внизу неоновые вывески, облокотившись на подоконник иллюминатора.

Они летели над складами и безлюдными улицами. Редко где горели фонари. На одном из перекрестков Эллен кивнула, и они приземлились на крыше.

Катер сел на проседающее деревянное здание. Облупившаяся вывеска в засиженном мухами окне гласила: «Слесарные работы. Братья Фултон». Рядом с вывеской в убогой витрине лежали дверные ручки, замки, ключи, пилы и будильники с ручным заводом. Где-то в глубине здания, как ни странно, горела желтоватая лампочка ночного света.

— Сюда, — сказала Эллен.

Она выбралась из катера и пошла вниз по скрипучей и хлипкой деревянной лестнице. Бим положил телевизор на пол, задраил двери катера, потом пошел вслед за женщиной, держась за перила, — мало ли что. Так они вышли на заднее крыльцо, заставленное мусорными баками. Там же лежала перетянутая бечевкой кипа промокших газет. Эллен отперла дверь и на ощупь пошла внутрь.

Лерой зашел следом и оказался в пахнущей плесенью, забитой хламом кладовой. Кругом валялись обрезки труб, мотки проволоки и металлические листы — ни дать ни взять свалка металлолома. Потом они выбрались в узкий коридор, который вывел их в собственно мастерскую. Эллен дернула за шнур, зажегся свет. Справа стоял длинный и заваленный мусором верстак с ручным точилом, тисками и ножовкой. Перед верстаком — два высоких деревянных табурета. По полу разбросаны какие-то полусобранные (или полуразобранные?) аппараты. Кругом беспорядок, пыль — и ни следа высоких технологий. С гвоздя на стене свисал поношенный синий халат слесаря.

— Вот здесь все и произошло, — горько проговорила Эллен. — Сюда Пол привез М. Мастерская принадлежит синдикату Тайрола, а трущобы вокруг — тоже их собственность.

Бим подошел к верстаку.

— Чтобы перепрограммировать аппарат, — заметил он, — нужна плата с образцом нейронных реакций Хайми.

Он толкнул кучу стеклянных бутылок, на выщербленный верстак посыпались пробки и шайбочки.

— У них была плата. Они покопались в замке на двери квартиры Хайми, — сказала Эллен. — Тайрол снял с тумблеров механизма образец, на который замок реагировал.

— И он сумел вскрыть М?

— Есть тут старый механик, — сказала Эллен. — Низенький такой, сухонький человечек. Он заведует мастерской. Патрик Фултон его зовут. Он и перепрограммировал М определенным образом.

— Определенным, значит, — покивал сам себе Бим.

— Чтобы она людей не убивала. Хайми — исключение, а перед всеми остальными она перекидывалась в защитный облик. Ну, в дикой местности они бы ей другую личину придумали, не телевизор. — И она вдруг расхохоталась — резко, на грани истерики. — Да уж, странно было бы: идешь по лесу, глядь — а перед тобой телевизор. Они бы ее замаскировали под камень. Или сучок.

— Камень, — пробормотал Бим.

А что? Почему бы и нет. Лежит себе такая М неподвижно и ждет. Покрывается мхом, ржавеет помаленьку, дождик ее поливает. Так идут месяцы, годы. И вдруг — раз, человек показался. И М тут же оживает, она уж не камень, а металлическая штучка в фут шириной и два длиной, и мчится так быстро, что в глазах рябит. Лерой такое уже видел — по полу лаборатории на него бежала жестянка из под печенья, переросшая свой нормальный размер…

Однако что-то он упустил. Что-то еще нужно выяснить…

— А подложные улики? — спросил он. — Все эти кусочки краски, волосинки и крупинки табака. Как это вам пришло в голову?

Эллен ответила тонким ломким голосом:

— Один землевладелец убил браконьера — не по закону. Так что М оставила нужные приметы. Следы когтей, звериную кровь, клочки шерсти.

— Бог ты мой, — содрогнувшись от отвращения, пробормотал он. — Они сымитировали смерть от нападения дикого животного…

— Медведя, дикой кошки — тут все зависит, какая живность на планете водится. Чтобы все выглядело как естественная смерть от когтей и зубов местного хищника.

Она потыкала носком туфли в картонную коробку под верстаком.

— Все лежит здесь. Во всяком случае, лежало. Плата, передатчик, непонадобившиеся части М, микросхемы.

Судя по надписям, это была коробка из-под блоков питания. Теперь вместо блоков питания там лежала еще одна коробка. Тщательно обернутая в водонепроницаемую фольгу — такую и влажность не возьмет, и муравьи не объедят. Бим отодрал ее и понял, что нашел то, что искал. Он быстро вытряхнул из коробки содержимое и разложил все на верстаке прямо среди запаек и сверл.

— Все здесь, — бесстрастно проговорила Эллен.

— Возможно, — сказал он, — не стану я тебя во все это впутывать. Просто заберу это — ну и телевизор — и отдам Эккерсу. Как-нибудь обойдемся без тебя как свидетеля.

— Отлично, — устало отозвалась она.

— А что ты будешь делать?

— Ну, — пожала она плечами. — К Полу точно не вернусь. Так что выбор у меня ограниченный.

— А вот шантажом ты зря занялась, — мрачно сказал он.

Ее глаза вспыхнули:

— Конечно.

— Если он отпустит Лантано, — проговорил Бим, — ему придется уйти в отставку. Тогда он скорее всего даст тебе развод. Потому что игра уже не будет стоить свеч.

— Я… — начала было она.

И тут же осеклась. Лицо начало стремительно бледнеть, словно истаивая, будто цвета и самую плоть высасывали изнутри. Эллен подняла руку и попыталась развернуться, но так и не договорила, рот оставался беспомощно открытым.

Бим резко дернул за шнурок выключателя, и мастерская тут же погрузилась в темноту. Он тоже это услышал — одновременно с Эллен Эккерс. Хлипкое крыльцо заскрипело под чьей-то тяжкой поступью. И теперь этот кто-то медленно, но верно продвигался через склад. Потом шаги послышались в коридоре.

Крепкий мужчина, не иначе. Идет неторопливо, словно спит на ходу. Шаг за шагом, глаза полуоткрыты, плечи обвисли под дорогим костюмом. Дорогим, твидовым. В темноте сгустился силуэт незнакомца. Бим его не видел, но чувствовал — он здесь, на пороге, и тень пришельца занимает весь дверной проем. Доски скрипели под его весом. В голове пронеслась дикая мысль: а вдруг Эккерс уже в курсе, вдруг он уже отозвал ордер на арест? Или он выбрался сам благодаря богатству и связям?

Мужчина двинулся вперед, а потом послышался его низкий, хрипловатый голос:

— Экхем…

Точно. Это Лантано.

— Черт подери!..

Эллен завизжала. Бим сначала не понял, что это. Он безуспешно цапал в темноте в поисках шнурка выключателя, дергал и тупо удивлялся, почему это свет не зажигается. А потом понял, что буквально минутой раньше разбил лампочку. Он чиркнул спичкой. Та мгновенно потухла, и он кинулся за зажигалкой Эллен. Зажигалка лежала в сумочке, и еще одна мучительная, страшная секунда ушла на поиски. Наконец, он сумел осветить помещение.

К ним медленно приближалась нереконструированная М, наставив антенну. Затихла, потом развернулась влево, к верстаку. Она сменила облик телевизора на настоящий — жестянки-переростка.

— Плата, — прошептала Эллен. — Ее привлек сигнал нейронов.

М пришла к Хайми Розенбергу. Но Бим все еще чувствовал присутствие Дэвида Лантано. Здоровяк все еще был здесь, в мастерской: тяжелый шаг, скрип досок под немалым весом, — все это машина сумела прекрасно воспроизвести. Полный эффект присутствия Лантано.

Лерой пристально наблюдал за роботом. Вот он выплюнул крошечный лоскуток ткани и сунул его в свернутый рулон металлической сетки. Потом М выложила каплю крови, табачные крупинки и волосы — но где, он уже не видел из-за их малого размера. Следующий шаг — машина аккуратно выдавила в пыли отпечаток каблука. А потом сзади из панциря выдвинулось сопло.

Эллен залепила лицо ладонями и кинулась прочь. Но машина не обратила на нее ровно никакого внимания. Она развернулась к верстаку, приподнялась и выстрелила. Разрывная пуля вылетела из сопла, перелетела через верстак и ударила в наваленную там кучу мусора. И взорвалась. Кругом полетели гвозди и обрывки проволоки.

«Хайми убит», — подумал Бим. Он не мог оторвать глаза от аппарата. А тот сосредоточенно искал плату — он хотел уничтожить нейронный сигнал. Покрутился, подвигал соплом — и выстрелил снова. Стена за верстаком взорвалась и развалилась.

Бим, высоко держа зажигалку, подошел к М. Приемная антенна развернулась к нему, машинка попятилась. Ее облик потек, замерцал — аппарат явно сомневался в том, что делает. После нескольких секунд мучительной борьбы с самой собой М снова стала натягивать на себя облик телевизора. И тут же жалобно, тревожно запищала — ее крохотные мозги разрывались под воздействием конфликтующих стимулов, и бедняга никак не могла принять решение.

Машина явно страдала от ситуативного невроза, попытка совершить две взаимоисключающие вещи уничтожала ее изнутри. Ее страдание казалось вполне человеческим, однако Лерой не мог найти в себе сил для сочувствия. Эта хитроумная штука пыталась одновременно замаскироваться и атаковать, но в ней не страдал живой мозг, просто сбоили реле. А первая выпущенная ею пуля как раз угодила в мозг живого человека. Хайми Розенберг погиб, и он был единственным в своем роде, уникальным организмом. Его нельзя пересобрать заново. Лерой подошел к машине и наступил ей на спину.

Та зашипела, как змея, вывернулась и отъехала. И вдруг выдала: «Экхем, черт побери!» М катилась по полу и рассыпала табачные крошки, из нее веером летели капельки крови и чешуйки голубой краски. Потом машина исчезла в темноте коридора. Бим слышал, как она продвигается вперед, то и дело врезаясь в стены — ни дать ни взять слепое раненое животное. Поколебавшись с мгновение, он пошел за ней.

В коридоре он увидел, что машина медленно описывает круг за кругом, выстраивая вокруг себя стену из мельчайших частиц: обрывков ткани, волосинок, обгоревших спичек и табачных крошек — и скрепляет все это кровью.

— Экхем, черт побери! — снова раздался низкий мужской голос.

И аппарат возобновил свое кружение.

Бим вернулся в мастерскую.

— А где здесь телефон? — спросил он Эллен.

Та уставилась на него непонимающими, пустыми глазами.

— Она тебя не тронет, — сказал он. На Лероя вдруг навалилась страшная усталость. Он чувствовал себя опустошенным. — Ее замкнуло на циклическое действие. Так и будет теперь кружить, пока зарядка не кончится.

— М рехнулась, — проговорила Эллен, и ее передернуло.

— Нет, — ответил Лерой. — Это поведенческая регрессия. Она пытается спрятаться.

Из коридора донесся голос аппарата: «Экхем. Черт побери!» Бим наконец-то нашел телефонный аппарат и набрал номер Эдварда Эккерса.

Процесс изгнания для Пола Тайрола выглядел как полет через сгустки тьмы — а потом невыносимо длинный, выбешивающий пустотой период времени, в течение которого материя хаотически перемещалась вокруг него, сцепляясь то в один узор, то в другой.

Он не очень хорошо помнил, что произошло между моментом, когда Эллен на него напала, и моментом, когда зачитали приговор. Воспоминания отказывались соединяться во внятные образы — прямо как материя вокруг.

Он очнулся в квартире Эллен — во всяком случае, ему так показалось. Да, конечно, там он и очнулся. Еще он запомнил Лероя Бима. Некий трансцендентальный Лерой нависал над ним с угрожающей определенностью, и реальность послушно принимала выбранные им формы. А потом пришел доктор. И Эдвард Эккерс — он тоже явился. Чтобы окончательно разобраться с супругой и сложившейся ситуацией.

Его, перевязанного и еле держащегося на ногах, конвоировали в здание Департамента. И он заметил, как какой-то человек выходит из здания. Крупный объемистый силуэт Дэвида Лантано сложно перепутать с другим. Конкурент направлялся домой — к привычной роскоши огромного особняка, на зеленую лужайку площадью в целый акр.

Увидев его, Тайрол почувствовал укол ужаса. Лантано его даже не заметил — он выглядел полностью погруженным в собственные мысли. Залез в ожидавшую его машину — и уехал.

— У вас есть тысяча долларов, — устало выговаривал Эдвард Эккерс формальные слова, предшествующие изгнанию.

Лицо Эккерса то всплывало, то тонуло в окутывающих Тайрола тенях. Он видит Эккерса последний раз и запомнит его именно таким. Эккерса тоже не ждало ничего хорошего, правда, его судьба будет иной.

— Согласно закону, вы имеете право распоряжаться суммой в одну тысячу долларов, которая должна покрыть неотложные расходы. Кроме того, вам предоставят карманный словарь диалекта соответствующей звездной системы.

Ионизация сама по себе оказалась совершенно безболезненной. Он не запомнил ее, только вокруг все стемнело — а до того просто смутные тени скользили.

— Вы меня ненавидите, — обвиняюще указал он Эккерсу в последнем слове. — Я разрушил вашу карьеру. Но… я метил не в вас. — Он почувствовал, что запутался. — А в Лантано. Я его… а он нет. Как так?..

Но Лантано не имел к этому ровно никакого отношения. Лантано укатил к себе домой и всю дорогу исполнял роль безучастного зрителя. К черту Лантано. К черту Эккерса и Лероя Бима и — увы — миссис Эллен Эккерс.

— Ух ты… — пробормотал Тайрол, когда его плывущее через пространство тело наконец-то сгустилось в физическое. — А ведь нам было хорошо вместе… разве нет, Эллен?

А потом на него обрушилась волна яростного солнечного жара. Настолько неожиданно, что Тайрол споткнулся и упал, безвольно растянувшись на земле. Вокруг не осталось ничего, кроме пляшущего зноя, слепящего, пригибающего голову, требующего безоговорочного подчинения.

Он растянулся посреди желтой глинистой дороги. Справа умирало под отвесными солнечными лучами кукурузное поле. В небе кружила пара здоровенных и очень неприятно выглядящих птиц. Вдалеке протянулась линия пологих холмов: оскаленные пики и глубокие котловины отсюда казались горками пыли. А у их подножия жалко лепились здания, построенные руками человека.

Ну, по крайней мере он надеялся, что их именно люди построили.

Он с трудом поднялся на ноги, и до слуха донесся слабый шум. По раскаленной дороге ехало что-то вроде машины. Тайролу стало страшно, но он осторожно и медленно пошел навстречу агрегату.

За рулем сидел человек — худой, истощенного вида юноша, рябой и чернокожий. Ярко-зеленые волосы пышно курчавились. Парусиновую рубашку украшало множество пятен, комбинезон тоже не отличался чистотой. С нижней губы свисала так и не зажженная сигарета. Машина явно выкатилась из двадцатого века — двигатели внутреннего сгорания использовались именно в это время и остались далеко в прошлом. Авто выглядело непрезентабельно: помятое, побитое, дребезжащее. Машина со скрежетом остановилась, водитель одарил Тайрола весьма циничным взглядом. Из машины лилась разухабистая и ритмичная танцевальная музыка.

— Ты сборщик налогов? — спросил водитель.

— Нет, конечно, — сказал Тайрол — деревенские очень не любят сборщиков налогов.

Но… тут он задумался. Не говорить же, что он — изгнанный с Земли преступник. Его тут же убьют, причем весьма затейливым способом.

— Но я инспектор, — заявил он. — Только из Департамента здравоохранения.

Водитель удовлетворенно кивнул.

— У нас тут злорадский жук активничает. Вы бы, ребята, спрыснули его чем, а? А то ведь урожай за урожаем теряем.

Тайрол радостно залез в машину.

— А солнце-то припекает, я даже не ожидал, — пробормотал он.

— Выговор у тебя странный, — сказал парень, заводя машину. — Ты откуда?

— У меня это… логопедические проблемы с детства, — уклончиво ответил Тайрол. — Далеко до города?

— Где-то с час, — ответил паренек, и машина неспешно тронулась.

Тайрол очень хотел, но не решался спросить, как называется эта планета. Это бы его выдало, без сомнения. Но его снедало желание узнать — наверняка. Его могло выбросить через две звездные системы — или через миллион. Это значило, что до Земли лететь два месяца — или семьдесят лет. Естественно, он хотел вернуться. Понятно, что Тайрол не испытывал никакого желания превратиться в фермера на забытой богом аграрной планете.

— А-фи-генно! — вдруг заметил паренек, тыкая пальцем в радио — оттуда так и лилось что-то джазообразное. — Это Фредди Каламин лабает, с «Креольским оркестром» в аккомпанементе. Офигенная импровизация, правда?

— Ой, я что-то мелодию не узнаю, — пробормотал Тайрол.

Сухо. И жарко. Голова шла кругом. «Где я, черт побери?»

Город оказался городком, притом донельзя жалким. Не дома, а развалюхи, грязные улицы. В пыли копались и поклевывали всякую дрянь какие-то пернатые, напоминающие куриц. Под крыльцом дремала голубоватого оттенка тварь, похожая на собаку. Пол Тайрол вспотел и чувствовал себя очень, очень несчастным. Он вошел в здание автобусного терминала и посмотрел на расписание. Там друг за другом перечислялись какие-то дикие слова — видимо, названия городков. А названия планеты, конечно, не было и в помине.

— А сколько стоит билет до ближайшего порта? — спросил он развалившегося в кресле кассира.

Тот глубоко задумался:

— Ну… а что за порт нужен-то? Куда собрались ехать?

— Как куда. В Центр, — твердо выговорил Тайрол.

«Центром» стабильно называли Солнечную систему на других планетах.

Кассир безучастно покачал головой:

— Нет, межсистемного космопорта тут поблизости нет.

Вот так вот. Похоже, он находился вдалеке от транспортных узлов.

— Ну, — пробормотал он, — тогда скажите, сколько до ближайшего межпланетника.

Кассир долго листал каталог.

— А вы на планету какой системы желаете попасть?

— На такую планету, на которой есть межсистемный космопорт, — бесконечно терпеливо ответил Тайрол.

Он улетит отсюда. Чего бы это ни стоило.

— Тогда вам нужен билет до Венеры.

Вот это да! Тайрол подумал и сказал:

— Тогда это система…

А потом запнулся и понял, что жестоко ошибся. Ну что за местечковое обыкновение называть планетки в честь изначальных девяти… Эту тоже наверняка назвали Марсом. Или Юпитером. Или даже Землей — в зависимости от орбиты.

— Отлично, — пробормотал Тайрол. — Билет в один конец. До… Венеры.

Венера, или как там ее, оказалась мелкой планеткой размером чуть больше астероида.

Над ней висело бледное, металлизированное облако. Местное солнце полностью скрывали блескучие тучи. На планете добывали и плавили руду. Все. Пустыня, в пустыне стоят убогие бараки. Над ними дул беспощадный ветер, ветер гнал мусор и отбросы.

Но межсистемный космопорт там был: пустое поле, соединяющее планету с ближайшей звездой. И в конечном счете с остальной вселенной. В данный момент там как раз загружался рудой гигантских размеров транспортник.

Тайрол вошел в кассу. Разложив перед собой купюры — жалкие остатки прежнего запаса, — он сказал:

— Мне нужен билет в один конец до Центра. Как далеко я могу улететь?

Клерк задумался.

— Каким классом вы хотели бы лететь?

— Мне все равно, — ответил он, промакивая лоб.

— Скорость перемещения?

— Тоже не интересует.

Клерк ответил:

— На эти деньги вы сможете купить билет до Бетельгейзе.

— Отлично, — пробормотал Тайрол.

А потом подумал: а не переплатил ли? С другой стороны, с планеты системы Бетельгейзе он бы смог связаться с представителями своего синдиката. В конце концов, Бетельгейзе — это уже обитаемый мир, а не его задворки. Правда, деньги подходят к концу. И, несмотря на адскую жару, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Планета, на которой находился межсистемный космопорт, называлась Плантегенет III. Оттуда то и дело вылетали транспортники, набитые желающими заселить дикие необитаемые планеты. Корабль сел, и Тайрол тут же направился к стоянке такси.

— Отвезите меня в офис «Тайрол Интерпрайзис», — приказал он.

Только бы здесь было представительство, только бы… Но нет, обязательно должно быть, правда, название могли поменять. Он уже много лет назад потерял счет множащимся филиалам огромной корпорации.

— «Тайрол Интерпрайзис», — задумчиво повторил таксист. — Хм, а нет таких, мистер.

В холодном ужасе Тайрол спросил:

— А кто работорговлей-то в округе занимается?

Таксист сурово оглядел его. Он походил на черепаху: сухонький, очкастый, с умненькими глазками.

— Ну, — наконец сообщил он, — мне как-то говорили, что есть возможность вылететь с планеты без надлежащих бумаг. Есть тут один… перевозчик… как его…

Тут он красноречиво замолк. Весь дрожа, Тайрол передал ему последнюю оставшуююся банкноту.

— Вспомнил! Называется «Ваш надежный партнер»! — обрадовался таксист.

«Партнер» принадлежал Лантано. Цепенея от страха, Тайрол выдавил:

— И все?

Таксист важно кивнул в ответ — да, мол.

Ошалевший Тайрол вылез из такси. Вокруг все плыло, ему пришлось присесть, чтобы перевести дыхание. Сердце бешено колотилось. Он пытался дышать ровно, но каждый вздох застревал в горле. Синяк за ухом — подарок от Эллен Эккерс — начал саднить. А ведь это правда. Просто он только что понял, что ему не врали. Он не вернется обратно на Землю. Он на всю оставшуюся жизнь застрянет в этом аграрном отсталом мирке, отрезанный от собственной корпорации. И вообще от всего, что создавал своими руками в течение долгих лет.

И тут же осознал — а дыхание все не восстанавливалось, — что «вся оставшаяся жизнь» вряд ли продлится долго.

И он подумал о Хайми Розенберге.

— Ты меня предал, — отчаянно закашлялся он. — Предал меня. Слышишь, сволочь? Это из-за тебя я здесь оказался. Ты, ты во всем виноват. Зря я тебя на работу взял, ох зря.

И тут же его мысли обратились к Эллен.

— И ты, — заперхал он, с трудом переводя дыхание, — и ты, Эллен.

Он сидел на скамейке, кашлял, шумно дышал и думал о людях, которые его предали. Их уже набралось несколько сотен.

Гостиную в особняке Дэвида Лантано обставили с исключительным вкусом. Бесценные тарелки фарфора девятнадцатого века («Голубая ива», между прочим), выставленные на полочках кованого металла, украшали стены. За антикварным желтым столом из пластика и хрома сидел сам Лантано и с аппетитом поедал ужин. Продукты и блюда изумили Бима даже больше, чем обстановка дома.

Лантано пребывал в хорошем настроении и ел с аппетитом. За ворот он заткнул полотняную салфетку, и кофе капал прямо на нее, пятная белизну. Лантано довольно отдувался и сыто икал. Его выпустили из тюрьмы после непродолжительного заточения, и теперь бедняга гурманствовал, дабы компенсировать жуткие переживания.

Ему уже доложили — сначала собственные служащие, а теперь и Бим, — что Тайрола выбросило далеко за точкой невозврата. Тайрол никогда не вернется — и за это Лантано был искренне благодарен. Он хотел щедро одарить Бима — ну, к примеру, угостить чем-нибудь со стола.

Тот очень мрачно заметил:

— Симпатично у вас тут.

— Хочешь, такой же дом тебе построю? — радостно предложил Лантано.

На стене висел забранный в рамку лист старинной газеты — конечно, защищенный наполненным гелием стеклом. То была первая публикация стихотворения Огдена Нэша — коллекционный экземпляр, заслуживающий места в музее. Бим смотрел на недосягаемое сокровище и испытывал смешанные чувства тоски по несбыточному и отвращения.

— Да, — проговорил он. — Почему бы нет.

А что? Такой особняк. Эллен Эккерс. Ну и работа в Департаменте. Или все сразу. Почему бы и нет? Эдвард Эккерс ушел на пенсию. Дал жене — наконец-то — развод. Лантано ничего более не угрожало. Тайрола изгнали. И Бим подумал: а что, в самом деле, ему нужно?

— Давай, не стесняйся. Проси чего хошь! — сонно пробурчал Лантано.

— Тайрол бы желал оказаться на моем месте, правда?

Лантано хихикнул и зевнул.

— Интересно, а он был женат? — проговорил Бим. — Дети у него были, а?

На самом деле он думал о Хайми.

Лантано потянулся через стол к вазе с фруктами. Выбрал персик и осторожно обтер его о рукав халата.

— Попробуй. Это персик, ага.

— Нет уж, спасибо, — сердито отозвался Бим.

Лантано оглядел фрукт, но есть не стал. На самом деле персик был сделан из воска. Как и остальные фрукты в вазе. На самом-то деле он вовсе не мог похвастаться гигантским состоянием, и большая часть предметов роскоши в гостиной были подделками. Каждый раз, предлагая фрукт гостю, он рисковал — но знал, на что идет. Положив персик в вазу, он откинулся обратно в кресле и отхлебнул кофе.

Что ж, у Бима нет далеко идущих планов. А вот у него, Дэвида Лантано, есть, и премного. Теперь Тайрол не сможет помешать их осуществлению. Он чувствовал себя довольным и умиротворенным. Когда-нибудь — нет, не когда-нибудь, а очень скоро — восковые фрукты в вазе заменят настоящими. Вот так.

1957

Исследователи
(Explorers We)

— Господи всемогущий! — Лицо Пархурста пылало от возбуждения. — Ребята, быстрее сюда! Вы только взгляните.

Перед экраном переднего обзора столпились шестеро бородатых, одетых в лохмотья мужчин.

— Это она! — Сердце Бартона, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Глаз не оторвать, до чего хороша!

— А с чего бы ей, черт возьми, выглядеть иначе?! — Голос Леона дрожал. — Ты, наверное, думал, что пока мы… Ребята, вон Нью-Йорк!

— Где ты, голова садовая, Нью-Йорк углядел?

— Да вон же, вон, у кромки воды.

— Не мели чепухи. Мы сейчас вообще над другим полушарием. А то, во что ты тычешь пальцем, — огни Бангкока на берегу Сиамского залива.

Зелено-голубой с белыми пятнами облаков шар заполнил уже почти треть экрана и увеличивался с каждой секундой.

Они примолкли, очарованные красотой родной планеты.

— Даже не верится, что вижу ее снова, — нарушил молчание Мерривитер. — Думал, так там и загнемся. — Его лицо перекосила гримаса презрения. — Марс! Проклятая помойная яма! Тускленькое пятнышко солнца, бесконечные пыльные бури, рыжий песок, мохнатые мухи и руины, руины, руины… Как мы только там не рехнулись за год с лишним!

— Спасибо Бартону. — Капитан Стоун кивнул на механика. — Второго такого спеца по ремонту ракетных двигателей вряд ли сыщешь во всей Солнечной системе!

— Знаете, куда я первым делом подамся, когда вернусь?

— Пархурст мечтательно закатил глаза.

— Куда?

— В Кони Айленд, вот куда.

— Почему именно туда?

— Люди! Ребята, вы только представьте: толпы людей, и все разговаривают, кричат, напевают, жуют. А в ларьках торгуют мороженым, и газировкой, и пивом и молоком, и бумажными носовыми платками, и… А рядом плещется океан.

— А чайки? Ты забыл о чайках! — Глаза Векши блестели. — Давненько я не видел чаек. Подумать страшно, какая прорва времени, целых восемнадцать месяцев. Пархурст, я с тобой. Сядем на песок поближе к воде, чтобы бриз с океана бросал соленые брызги нам в лица, а над нашими головами будут кружить и кружить чайки.

— Интересно, какие купальники носят в этом сезоне дамы?

— Не удивлюсь, если они и вовсе загорают нагишом!

— До чего обидно, ребята, что меня с вами не будет! — воскликнул Мерривитер. — Сами понимаете — жена. Как приземлимся, сразу начнутся супружеские объятья, поцелуи и все такое. — Он уставился в пустоту, его голос упал до шепота. — Я целых полтора года не видел свою женушку. Как-то она там без меня?

— Скоро я увижу дом, жену… — С лица Стоуна не сходила улыбка. — Скажу — не поверите, сколько лет я уже женат.

— А сколько ты уже женат?

— Иногда кажется, будто целую вечность. — Стоун мысленно перенесся к Рату и Джин, в горле сразу возник комок. — Они, наверное, выросли за это время, сразу и не узнаешь.

— Кто вырос, капитан?

— Мои дети.

Астронавты переглянулись. В глазах каждого читалось нетерпение.

— Когда же, наконец? — прошептал Векши.

— Через час, — ответил Стоун. — Еще час, и мы дома!

Тормозные дюзы пронзительно взвыли. Корабль подпрыгнул, завалился на бок, пропахал по земле добрую сотню футов и, наконец, зарывшись носом в холм, замер.

В наступившей тишине гулко капала вода.

Первым, держась за спинку пилотского кресла, на ноги поднялся Пархурст.

— Приехали, — сообщил он, вытирая ладонью кровь с левой щеки.

Бартон застонал, пошевелился и, опираясь о руку Пархурста, встал на колени.

— Спасибо. Мы…

— Мы приземлились. Мы дома.

В рубке был полный кавардак — в измятом, покореженном корпусе зияли три широченные трещины, внутренняя мягкая обшивка местами отвалилась и теперь свисала лохматыми клочьями, повсюду валялись обрывки бумаг и куски искалеченной аппаратуры.

Один за другим, пошатываясь, поднялись Векши и Стоун.

— Все живы? — ощупывая ушибленное плечо, поинтересовался Стоун.

— Дайте руку, — попросил Леон. — У-у-у, проклятье! До чего коленка болит.

Векши помог ему встать. Мерривитер был без сознания. Его усадили в кресло и шлепками по щекам привели в чувство.

— Мы сели, сели… — будто не веря, снова и снова повторял Пархурст. — Сели… Мы на старушке Земле! И мы живы!

— Надеюсь, образцы не пострадали, — забеспокоился Леон.

— Плевать на образцы! Главное — мы живы и здоровы! — Во все горло закричал Векши. Разыскав в ящике с инструментами гаечный ключ, он начал лихорадочно отворачивать болты наружнего люка. — Вот сейчас выберемся на солнышко и разомнем ноги.

— Где мы? — спросил Бартон у Стоуна.

— К югу от Сан-Франциско.

— Сан-Франциско! Грандиозно! — Пархурст схватил второй гаечный ключ, подскочил к Векши и тоже принялся откручивать болты. — Сан-Франциско! Подумать только! Я прежде бывал в этих краях. Во Фриско отличный парк. Парк Золотых Ворот называется. Тенистые аллеи, фонтаны, зеленая травка… В общем, все как полагается! Да, там еще лучшая на всем западном побережье комната смеха. Завернем туда и повеселимся от души.

Упал последний болт, люк с жалобным скрипом распахнулся. Разговоры разом оборвались. Щурясь от полуденного солнца, астронавты выглянули наружу.

Вокруг среди зеленых холмов простирались возделанные поля. Слабый ветерок шевелил травинки, от цветка к цветку порхали бабочки. Вдалеке виднелась скоростная автострада, по ней ползли крошечные букашки-автомобили.

— Слышите? — спросил Леон. — Что это?

— Поезд.

Постукивая на стыках рельсов, к городу приближался поезд.

Город!

Дома и деревья. Цирк «шапито» на окраине. Рядом — бензоколонка. За ней — автостоянка. Напротив — мотель.

— Как думаете, кто-нибудь видел нашу славную посадку?

— Наверняка.

— А уж слышали-то непременно, — заявил Пархурст. — Когда мы свалились, громыхнуло почище, чем в грозу.

Векши шагнул в открытый люк, пролетел около фута до земли, упал на колени. Поднялся, широко расставив руки. Его пошатывало.

— Ноги, точно чугунные, того и гляди, упаду.

Стоун улыбнулся.

— Немудрено. Уж больно долго мы болтались в космосе. — Он спрыгнул на землю рядом с Векши. — За мной, ребята! Прогуляемся малость.

Рядом мешком свалился Пархурст.

— Пойдем к городу. Наверняка нас бесплатно накормят по случаю прибытия… Черт возьми, все бы, кажется, отдал за глоток шампанского! — Придерживаясь за корпус корабля, он поднялся на ноги и гордо выпятил грудь. — Возвращение героев космоса. Нам вручат ключи от города. Затем парад. Военный оркестр играет марш, тум-турум-турум… А вокруг море прелестных девичьих лиц, и цветы, цветы…

— Гм, — хмыкнул Леон. — И девицы, непременно, берут тебя в плен?

— А то как же! — Пархурст зашагал через поле к городу. — Поторапливайтесь, а то пропустите самое интересное. Потом локти себе кусать будете.

Остальные последовали за ним.

— Смотрите! — воскликнул Стоун. — Вон с того холма за нами наблюдают.

— Ребятишки. Да их целая орава. — Бартон засмеялся. — Пойдем, поздороваемся с ними.

Они побрели по высокой, мокрой от утренней росы траве к стайке детей.

— Похоже, сейчас весна. Чувствуете, какая свежесть в воздухе? — Леон вздохнул полной грудью. — Весной пахнет. И трава, молодая зеленая трева. Ее еще не высушило летнее солнце.

Стоун посчитал в уме.

— Сегодня — девятое апреля.

Они заспешили дальше. Дети стояли и молча разглядывали их.

— Эй, ребятки! — Пархурст замахал рукой. — Мы вернулись!

Дети во все глаза таращились на них.

— Что-то не так, — пробормотал Леон.

— Ну, конечно! Как мы сразу не догадались? Наши бороды! — Стоун сложил ладони рупором у рта. — Не бойтесь! Мы вернулись из космоса! Мы — астронавты!

Дети переглянулись и во все лопатки припустили к городу.

Шесть астронавтов озадаченно уставились на опустевшую вершину холма.

— Какого черта?! — вырвалось у Пархурста. — Что это с ними?

— Наши бороды! — повторил Стоун. — Их напугали наши бороды.

— Что-то здесь не так, — хрипло заявил Бартон. — Случилось что-то непоправимое, нутром чую!

— Еще бы им нас не бояться! Посмотрите на себя! — Леон оторвал рукав рубашки. — Заросшие, грязные! Одно слово — бродяги! — Он направился за детьми к городу. — Пойдем. Чего встали? На полпути нас наверняка встретит специальная машина.

Стоун и Бартон посмотрели друг другу в глаза и зашагали следом. За ними молча побрели остальные.

Кативший им навстречу паренек развернул велосипед и что было сил налег на педали. Дорожные рабочие, завидев их, побросали лопаты и с криками разбежались.

Астронавты в недоумении смотрели им вслед.

— Хотел бы я знать, в чем тут дело? — обронил Пархурст.

Стоун в ответ лишь пожал плечами.

Астронавты перешли через железнодорожные пути и оказались в рощице эвкалиптов. За деревьями начинался город.

— Барлиндейм, — прочитал Леон вслух надпись на дорожном указателе.

Астронавты оглядели окраину городка. Отель, кафе, заправочная станция, магазинчики, едва ползущие автомобили, немногочисленные прохожие — заштатный городишко, каких в Америке сотни.

Они, не торопясь, вышли из-за деревьев.

Служащий заправочной станции поднял на них глаза и замер, разинув рот. Через минуту он опомнился, бросил шланг и понесся по главной улице, вопя во всю глотку.

Остановились автомобили, из них повыскакивали водители и побежали прочь. Из магазинов и кафе высыпали домохозяйки, бизнесмены, дети и бросились со всех ног в разные стороны.

Через полторы-две минуты улица опустела.

— Господи! — пробормотал Стоун., — Что творится на белом свете?

Шесть астронавтов понуро зашагали к центру городка. Вокруг городка — ни души. Вдалеке жалобно завыла сирена, из боковой улочки выехал автомобиль с мигалкой на крыше, увидев их, полицейский за рулем дал задний ход.

В окне ближайшего дома Бартон приметил бледное от страха лицо. Секунда, и лицо скрылось за занавеской.

— Уму непостижимо! Что происходит?

— Они здесь, что, рехнулись все разом? — обратился Мерривитер к Стоуну.

Стоун молча сел на бордюр. Остальные столпились вокруг.

— Моя коленка. — Леон застонал и привалился спиной к телеграфному столбу. — Болит ужасно. — Он закусил губу.

— Капитан, — бросил Бартон. — Ты понимаешь, в чем тут дело?

— Нет.

Стоун покопался в карманах, достал сигарету. Закурив, посмотрел на кафе напротив. Посетители в панике разбежались оттуда, оставив все как есть: тарелки с едой на буфетной стойке, стаканы с недопитой кока-колой, возле самого входа — потрепанный портфель. Гамбургеры в духовке чадили; кофейник натужно пыхтел.

На тротуаре перед кафе валялись разноцветные пакетики, выпавшие из чьей-то сумки. Автомобиль с открытой дверцей тарахтел незаглушенным двигателем.

— Ну, а дальше что? — спросил Леон.

— Не знаю.

— Нельзя же просто сидеть и…

— Не знаю.

Стоун поднялся, пересек улицу, вошел в покинутое кафе и уселся на табурет перед стойкой.

— Что он делает?

— Кто его знает. — Пархурст тоже вошел в кафе и сел рядом со Стоуном. — Что ты делаешь?

— Разве не ясно? Жду, когда меня, наконец, обслужат.

Из-под стола выползла пятнистая собака, втянула носом воздух, опасливо косясь на них, прошмыгнула вдоль стены к выходу и припустилась по улице.

— Да ты что, капитан? — Пархурст положил руку Стоуну на плечо. — Все же разбежались.

Стоун молча изучал поверхность буфетной стойки.

Так и не дождавшись ответа, Пархурст вышел на улицу.

— Какого черта они все разбежались? — обратился он к Бартону. — Что с ними стряслось?

— Глаза, — воскликнул Бартон.

— Какие еще глаза?

— Люди смотрят на нас. — Бартон махнул рукой на окна соседнего дома. — Спрятались. Но почему? Почему они прячутся от нас?

Мерривитер внезапно напрягся.

— Сюда кто-то едет.

Астронавты, как по команде, повернули головы на звук.

Из-за поворота появились два черных лимузина и покатили в их сторону.

— Слава Богу! — Леон отошел от столба. — Наконец-то за нами приехали!

Автомобили замерли возле кафе. Хлопнули дверцы, и астронавтов окружили мужчины в одинаковых серых плащах до пят, дорогих галстуках и шляпах.

— Я — Сканлен, — представился один из них — высокий, седовласый. — Офицер ФБР. — Он оглядел с ног до головы каждого астронавта. — Вас только пятеро. Где еще один?

— Капитан Стоун? Он там. — Бартон махнул рукой на кафе.

— Приведите его.

Бартон вошел в кафе.

— Капитан, за нами приехали.

Стоун поднялся, и они вместе вышли на улицу.

— Шесть. Все на месте. — Сканлен махнул своим людям. — Действуйте.

Одетые в длиннополые плащи мужчины оттеснили астронавтов к витрине кафе.

— Эй! — крикнул Бартон. — Что происходит?

— В чем дело? — По щекам Пархурста катились слезы. — Ради Бога, объясните…

В руках у людей в серых плащах появилось оружие — крошечные огнеметы.

— Ради Бога!.. — взмолился Векши, отступая на шаг и поднимая руки. — Мы же не совершили ничего противозаконного!

В глазах Леона блеснула надежда.

— Они не знают, кто мы такие. Наверное, приняли нас за русских шпионов. — Он обратился к Сканлену. — Мы — астронавты. Я — Леон. Помните? Мы улетели на Марс полтора года назад. Теперь вернулись. — Голос Леона звучал все тише и тише. — Мы…

Люди в серых плащах прицелились.

— Мы вернулись, — прохрипел Мерривитер. — Мы были на Марсе…

Лицо Сканлена оставалось безучастным.

— Красиво звучит, — сказал он. — Вот только одна неувязочка: при посадке на Марс корабль потерял управление, врезался в скалу и взорвался. Погибли все члены экипажа. Посланный нами через полгода автоматический корабль доставил на Землю трупы — изуродованные до неузнаваемости, обугленные тела шестерых астронавтов. — Он повернулся к своим подчиненным. — Действуйте по инструкции.

Люди в серых плащах открыли огонь. Шесть бородатых астронавтов попытались бежать, но, облитые напалмом, вспыхнули. Через секунду клубы зловонного дыма скрыли из глаз агентов ФБР корчащиеся на асфальте фигуры, но стоны и вопли раздавались еще долго.

Сканлен поддел ногой кусок обугленной плоти.

— Трудно сказать с уверенностью, — пробормотал он. — Вроде бы только пять, но… я не заметил, чтобы кто-нибудь сбежал.

Молодой сотрудник Вилкс отрешенно уставился себе под ноги. Ему не хотелось видеть, во что напалм превратил живые тела.

— Я… Я посижу в машине, — промямлил он.

— Дело еще не закончено, — буркнул Сканлен, но, увидев белое, как полотно, лицо юноши, добавил: — Ладно уж, отдохни.

В оках и дверных проемах показались люди, из домов, опасливо косясь по сторонам, выходили самые смелые из них.

— Они прикончили их! — закричал мальчонка лет семи. — Они прикончили шпионов из космоса!

Обыватели окружили пятачок перед кафе. Замерцали фотовспышки, зажужжали кинокамеры. Куда ни глянь — бледные лица, округлившиеся глаза, перекошенные злобой рты.

Вилкс, морщась, залез на переднее сиденье, хлопнул дверцей. Про себя отметил, что руки дрожат. Истошно вопило радио, и он поспешно щелкнул выключателем, желая только одного — покоя.

Его коллеги из бюро что-то вполголоса обсуждали со Сканленом перед кафе, затем разделились на две группы — трое обогнули здание, четверо направились по главной улице к аллее. Вилкс тупо смотрел им в спину. Происходящее казалось кошмаром.

В машину заглянул Сканлен.

— Как, отдышался малость?

— Да, спасибо… Какой это уже раз, двадцать второй?

— Двадцать первый. Прилетают каждые два месяца, и всякий раз те же имена, те же лица.

— Они такие же, как мы… Совершенно никакой разницы. — Вилксс трудом ворочал языком. — Это все равно, что… все равно, что сжечь шестерых безоружных людей.

— Вовсе нет. — Сканлен открыл дверцу и сел на заднее сиденье. — Они только выглядят, как люди. Кто-то хочет, чтобы мы приняли их за своих. Но они не люди. А ведь я их знал: Бартона, Стоуна, Леона…

— Понимаю. Кто-то там в глубинах космоса видел, как взорвался корабль, видел, как они погибли. Пока наш автоматический корабль добрался туда, они успели изучить останки и… — Вилкс махнул рукой. — Неужели их обязательно убивать?

— Эти твари из космоса вновь и вновь засылают к нам имитации, а мы почти ничего не знаем о них. — На лице Сканлена вздулись желваки. — Похоже, они настолько отличаются от нас, что ни о каком взаимопонимании не может быть и речи. Они, вероятно, думают, что все мы зовемся Леонами, Мерривитерами, Пархурстами и Стоунами. От их логики свихнуться можно… Наверно, нам крупно повезло, что судьба свела нас с такими непонятливыми существами. Хотя… победу праздновать пока рано. Не исключено, что в один прекрасный день они зашлют к нам вместо кучки несчастных астронавтов с Марса настоящую подделку, которую мы не сумеем вовремя распознать…

— Для этого им не обойтись без модели, образца. Сейчас, когда свернуты все космические программы с участием человека, нам беспокоиться не о чем.

— Гм… Мне бы твою уверенность. По-моему, с их техническими возможностями добраться до Земли — плевое дело. И тогда… Тогда следующим образцом для их творчества может оказаться любой из нас. Так что, не зевай, сынок.

Один из сотрудников ФБР махнул рукой, и Сканлен вылез из автомобиля. Спустя две-три минуты он вернулся.

— Трупов в самом деле только пять, — обратился он к Вилксу. — Один чужак сбежал, кто-то из местных его уже видел. Он ранен и едва передвигается, так что далеко ему не уйти. Мы прочешем округу, а ты оставайся здесь, да держи нос по ветру.

Сканлен размашисто зашагал вместе с другими сотрудниками ФБР к аллее.

Вилкс достал сигарету, откинувшись на спинку кресла, закурил.

«Мимикрия… Черт бы их побрал! Но зачем…»

Появились двое полицейских и оттеснили зевак от кафе. Подкатил еще один черный автомобиль, из него выбрались мужчины спортивного сложения в одинаковых серых плащах.

Один из них подошел к автомобилю, в котором сидел Вилкс.

— У тебя рация включена?

— Нет. — Вилкс поспешно повернул выключатель, и в салон ворвались атмосферные шумы.

— Если увидишь его, знаешь, что делать?

— Разумеется.

Агент ФБР отошел от автомобиля.

«Если бы мне решать, — думал Вилкс, — как бы я поступил? Попытался бы выяснить, чего они добиваются? Существа, которые выглядят людьми… Но будут ли они людьми всегда? Не превратятся ли они в один прекрасный день в чудовищ, космических захватчиков, которых полным-полно в фильмах ужасов? Кто их знает, может, они оборотни?»

От толпы отделился человек. Сделал несколько шагов в сторону Вилкса, остановился в нерешительности, помотал головой. Костюм на незнакомце был странного покроя, пуговицы на сорочке застегнуты на левую сторону, на ногах — только носки, да и сами ноги при ходьбе не сгибались в коленях.

«Захватчик из космоса!»

Похоже, ему крепко досталось.

Вилкс достал из кобуры под мышкой пистолет, тщательно, как в тире, прицелился незнакомцу в живот и плавно нажал на спуск. Всему этому его учили последние месяцы.

Пришельца швырнуло назад, но он устоял на ногах, замер, даже не пытаясь бежать, удивление на его лице сменилось гримасой боли. Вилкс вдруг заметил, что одежда существа во многих местах прожжена, сквозь дыры проглядывает вздувшееся пузырями, ярко красное тело, с пальцев свисают лоскуты кожи.

«Скорее всего, он бы и так загнулся. Но я сделал то, что должен был сделать».

Взгляды убийцы и жертвы встретились, в широко раскрытых глазах пришельца застыл страх, рот судорожно открывался и закрывался, будто существо силилось что-то вымолвить.

Вилкс выстрелил еще раз.

Пришелец замертво свалился в двух шагах от автомобиля, так и не издав ни звука.

Вилкс вышел на тротуар и склонился над телом.

«Не надо было его убивать. Я выстрелил, потому что испугался… Но, убив его, я выполнил свой долг. Он явился на Землю под чужой личиной, хотел затеряться среди людей… Наверняка его создатели настроены против нас. Возможно, даже хотят покорить Землю. А тот, кого я прикончил, был их разведчиком, соглядатаем.

Но, слава Богу, с ним и его дружками покончено раз и навсегда!»

И тут Вилкс вспомнил, что это не так…

Был жаркий июньский день.

Корабль с грохотом опустился на Землю, завалился на бок, подмяв под себя изгородь, и замер.

Тишина.

Опираясь на спинку пилотского кресла, Пархурст поднялся на ноги. Нестерпимо болело плечо, перед глазами висела пелена. Пархурст потряс головой, стараясь привести мысли в порядок.

— Мы сели. — От переполнявших его чувств Пархурст никак не мог совладать со своим голосом. — Мы приземлились!

— Помоги, — едва слышно попросил капитан Стоун.

Бартон подал ему руку и помог подняться.

Леон сидел на полу, вытирая с шеи кровь.

В рубке царил разгром: покореженные приборы валялись в углу, обшивка полопалась.

— Да, — подтвердил Бартон, — мы вернулись.

Поднялся Векши, нетвердым шагом направился к люку, трясущимися пальцами принялся отворачивать крепежные болты.

— В голове не укладывается, — пробормотал с пола Мерривитер, — мы снова на Земле!

Со стуком отвалился последний болт, Векши и Пархурст уперлись ногами в пол, и тяжелая крышка люка со скрипом открылась.

— Эй, там, на посудине! — крикнул, спрыгнув на землю, Леон. — Кто из вас хвастал своей кинокамерой?

— Векши, камера ведь твоя, — сказал Стоун. — Прихвати ее с собой.

— Конечно. Снимемся рядом с кораблем, как задумали. Эти кадры войдут в историю, будут напечатаны во всех учебниках!

Векши покопался среди обломков аппаратуры.

— Вот она, голубушка! Крепко же ей досталось при посадке, но вроде еще работает.

— Как бы нам попасть в кадр всем шестерым? — сказал Пархурст и спрыгнул вниз. — Кто-то ведь должен нажать на спуск.

— В камере есть автоспуск. — Стоун взял из рук Векши камеру, прикрепил к изуродованному стабилизатору и навел на резкость. — Становитесь в ряд, — скомандовал он, нажал на кнопку и присоединился к остальным.

Пока жужжала камера, шесть бородатых оборванных астронавтов неподвижно стояли у изувеченного корабля, устремив взгляды на безбрежные поля. Щелкнув напоследок, моторчик в камере замолк. Астронавты переглянулись, широко улыбаясь.

— Мы вернулись! — во все горло закричал Стоун. — Земля, твои дети снова с тобой!

1959

Перевод А.Жаворонков

Военная игра
(War Game)

В одном из кабинетов Земного Бюро Сертификации Импорта высокий мужчина взял из корзины для входящих утреннюю почту, сел за стол и аккуратно разложил бумаги. Потом он надел контактные линзы и закурил.

— Доброе утро, — сказало первое письмо, когда Уайзман провел пальцем по приклеенной к бланку ленте.

С тоской глядя в открытое окно, словно школьник на скучном уроке, он вполуха слушал жестяной, дребезжащий голосок.

— Вы что там, ребята, совсем уснули? Мы послали вам эту самую партию… — Голос смолк; судя по всему, кипящий негодованием коммерческий директор какой-то там нью-йоркской розничной сети копался в своих бумагах. — Этих самых ганимедских игрушек. Нам же нужно включить их в план закупок, купить, распространить по магазинам — и все к Рождеству. А вы там тянете с разрешением. В этом году, — ворчливо добавил голос, — военные игрушки снова будут хорошим товаром. Мы хотим сделать большие закупки. Уайзман перевел палец на ленточку с фамилией и должностью корреспондента.

— Джо Хок, — продребезжало письмо. — Детские магазины Аппели.

«А-а», — сказал про себя Уайзман. Отложив письмо, он взял служебный бланк и приготовился отвечать. А затем задумчиво пробормотал:

— И верно, что же там такое с этими ганимедскими цацками? Ведь их давно передали в испытательную лабораторию. Недели две, не меньше.

Ясно, ко всем ганимедским товарам сейчас приглядываются с большим подозрением; в экономических вопросах Спутники[11] всегда отличались жадностью и агрессивностью, но за последний год они — по разведданным — поднялись в этом деле на новую ступеньку и начали замышлять прямые военные действия против конкурентов.

А кто их главные конкуренты? Три Внутренние Планеты[12]. Однако пока все было тихо. Качество товаров вполне пристойное, никаких хитрых фокусов, никакой там ядовитой краски или капсул с бациллами.

И все-таки…

Ганимедцы — народец до крайности ушлый; они просто обязаны блеснуть своей изобретательностью в любом деле, за которое возьмутся. К подрывной работе они подойдут ровно так же, как и к любому деловому предприятию, — изобретательно и осторожно.

Уайзман поднялся, вышел из кабинета и направился в лабораторный корпус.

Окруженный грудами каких-то полуразобранных устройств, Пинарио поднял глаза и увидел, что в лабораторию вошел не кто иной, как его непосредственный начальник Леон Уайзман.

— Очень рад, что ты заглянул, — соврал Пинарио; он знал, что отстает от графика по крайней мере на пять дней и ничего хорошего от предстоящей беседы ждать не приходится. — Только надень защитный костюм — чего не бывает…

Показное радушие не сработало, лицо начальника сохраняло недоброе выражение.

— Я насчет этих ударных отрядов, штурмующих крепость, по шесть долларов за пучок, — сказал Уайзман, осторожно пробираясь среди сложенных штабелями нераспечатанных коробок, дожидавшихся своей очереди на проверку.

— А, — облегченно вздохнул Пинарио, — эти ганимедские игрушечные солдатики.

Тут его совесть была чиста. Каждый испытатель знал специальную инструкцию Шайенского[13] правительства «Об Опасностях Загрязнения Мирного Городского Населения Вкраплениями Враждебной Культуры» — абсолютно неудобоваримый бюрократический «указ», как выражаются русские «товарищи». Теперь при задержках в работе всегда можно было сослаться на номер этого бюрократического шедевра.

— С ними работают особо, — пояснил он. — В связи с особой опасностью.

— Давай взглянем, — предложил Уайзман. — Кстати, ты как считаешь, есть что-нибудь во всех этих предосторожностях или просто очередной психоз насчет «враждебной среды»?

— Думаю, лучше уж перестраховаться, — пожал плечами Пинарио. — Особенно когда дело касается детей.

Несколько движений рукой — и массивный блок стены, отгораживавшей соседнее помещение, отъехал в сторону.

От зрелища, открывшегося их глазам, Уайзман немного опешил. Посреди комнаты в окружении игрушек сидел пластиковый манекен ребенка лет пяти в самой обычной детской одежде.

— Мне надоело, — проговорил манекен. — Сделайте что-нибудь еще.

По всей видимости, игрушки, разложенные на полу, управлялись голосом; бросив прежние свои занятия, они начали все заново.

— Экономим лабораторные расходы, — объяснил Пинарио. — Тут у нас — хлам самой новейшей модели, покупатель получает за свои денежки целый репертуар различных представлений. Если бы мы приводили их в действие сами, пришлось бы торчать здесь днем и ночью. Прямо перед говорящим пупсом располагалась группа ганимедских солдатиков и предмет их воинственного пыла — крепость. Солдатики подбирались к ней — осторожно, какими-то хитрыми путями; произнесенная капризным голосом команда прервала намечавшийся штурм, теперь они перегруппировывались.

— А вы снимаете все это? — спросил Уайзман.

— Само собой.

Изготовленные из практически неразрушимых термопластиков — гордости ганимедской индустрии — солдатики имели рост дюймов шесть или около того. Их чисто вымышленная форма представляла собой дикую мешанину военного обмундирования Спутников и внутренних планет. Сама крепость, мрачное угловатое сооружение из чего-то вроде металла, напоминала форт — древнее, известное из книжек военное укрепление; по верхнему краю стен — многочисленные смотровые щели, подъемный мост убран, на верхней башенке — яркий, аляповатый флажок.

Резкий хлопок и свист, это крепость выстрелила в своих противников; снаряд громко, но безвредно взорвался посреди группы солдатиков, взметнулся клуб дыма.

— Сопротивляется, — заметил Уайзман.

Но все равно в конце концов сдается, — сказал Пинарио. — Так надо. Психологически она символизирует внешний мир. Ну а солдатики, само собой должны олицетворять старания ребенка совладать с этим самым миром. Участвуя в штурме, ребенок начинает чувствовать, что способен вступать во взаимоотношения с грубой действительностью. В конце концов он побеждает, но лишь ценой долгих, терпеливых усилий. Во всяком случае, так говорится в инструкции, — добавил он, передавая Уайзману яркий буклет.

— Так что же, схема атаки каждый раз меняется? — спросил Уайзман, бегло пролистав брошюрку.

— Они у нас воюют уже восемь дней подряд, и схема ни разу не повторилась. В общем-то неудивительно, в этой игре очень много элементов.

Теперь солдатики двигались по комнате перебежками, постепенно приближаясь к крепости. Какие-то устройства, появившиеся на темных, мрачных стенах, начали выслеживать противников, однако те ловко прятались за другими игрушками, в изобилии разбросанными по полу.

— Эти заразы умеют использовать случайные детали рельефа местности, — объяснил Пинарио. — И их притягивают некоторые предметы; увидев, к примеру, испытываемый здесь кукольный домик, они залезают в него, прямо как мыши. Ни один не пройдет мимо.

Для доказательства своих слов он поднял с полу большой космический корабль, изготовленный на Уране, и встряхнул его; на пол вывалились две пластиковые фигурки.

— А как часто им удается взять крепость? — поинтересовался Уайзман. — В процентах.

— Пока что они брали ее в одной из каждых девяти попыток. На задней стенке крепости есть регулировка, можно поставить, чтобы им везло почаще. Пинарио начал осторожно пробираться через боевые порядки атакующих войск, Уайзман последовал за ним. Они склонились над крепостью.

— Там же сидит и источник питания, — сказал испытатель. — Оригинально придумано. Солдатики получают от нее и энергию, и управляющие сигналы. Формируются сигналы в дробовой ячейке, а передаются по радио на УКВ.

Сняв заднюю стену крепости, он показал своему начальнику коробочку с дробью; каждая из дробинок содержала какой-то элемент управляющей инструкции. Для создания плана атаки дробь встряхивалась и укладывалась каждый раз в новой последовательности, таким образом вводился фактор случайности. Однако так как число дробинок в коробке конечно, конечным оказывалось и число тактических планов.

— Хотим проверить все варианты, — сказал Пинарио.

— Поскорее никак нельзя?

— Нет, надо просто запастись терпением. Как знать, может, тысячу раз все будет хорошо, а потом…

— А потом, — закончил Уайзман, — они развернутся и бросятся на ближайшего человека.

— Или даже хуже того, — мрачно добавил Пинарио. — В этом источнике уйма энергии. Он рассчитан на пять лет работы, но если вся энергия выделится мгновенно…

— Проверяйте дальше, — пожал плечами Уайзман. Они посмотрели друг на друга, а затем снова на крепость. Солдатики подобрались к ней почти вплотную. Неожиданно одна из стен крепости откинулась, в отверстии появился орудийный ствол, на чем сражение и закончилось — вскоре все отважные воины валялись на полу.

— А вот такое я в первый раз вижу, — удивленно пробормотал Пинарио.

Несколько секунд в комнате царила полная тишина, а затем прозвучал капризный голос пластикового пупса:

— Мне надоело. Сделайте что-нибудь еще.

Сейчас картина того, как игрушечные солдатики поднимаются с полу и строятся заново, вызывала какое-то странное, жутковатое чувство.

Через два дня в кабинете Уайзмана появился его начальник.

Фаулер — человек невысокий, коренастый и несколько лупоглазый.

— Послушайте, — сказал он с плохо скрываемой яростью. — Сколько можно возиться с этими проклятыми игрушками? Чтобы к завтрашнему дню все было кончено.

Считая, по-видимому, предмет разговора исчерпанным, он повернулся и направился к двери.

— Тут все не так просто, — остановил его Уайзман. — Пойдемте в лабораторию, я покажу.

По пути Фаулер не утихал ни на секунду.

— Да вы хоть представляете себе, — говорил он, входя в лабораторию, — сколько денег угрохали некоторые фирмы на эту дребедень? Ведь за каждой из этих игрушек, с которыми вы тут возитесь, — набитый под завязку склад на Луне, а то и корабль, болтающийся в космосе, и все они ждут вашего милостивого разрешения на ввоз!

Пинарио куда-то запропастился, так что Фаулеру пришлось обойтись без сигналов рукой, открывавших вход соседнего помещения, и воспользоваться вместо этого своим ключом.

Неутомимый ребенок сидел на прежнем месте, многочисленные игрушки, окружавшие его, все так же занимались своими делами. Шум, стоявший в комнате, заставил Фаулера болезненно сморщиться.

— Я имел в виду вот эту модель. — Уайзман склонился над крепостью; одна из пластиковых фигурок подползала к ней на животе. — Как вы видите, всего солдатиков двенадцать. Если принять во внимание их количество, значительный запас энергии и сложность инструкции…

— А я вижу только одиннадцать, — прервал его Фаулер.

— Наверное, один куда-нибудь спрятался, — отмахнулся Уайзман.

— Нет, он прав. — Откуда-то сзади появился Пинарио, на его лице застыла тревога. — Я только что все обыскал. Один куда-то делся.

Никому не хотелось говорить. Первым нарушил молчание Уайзман.

— А может, его уничтожила крепость?

— Но ведь есть еще законы сохранения, — возразил Пинарио. — Пусть «уничтожила», но что она сделала с останками?

— Ну, может, преобразовала в энергию, — не очень уверенно предположил Фаулер, разглядывая крепость и уцелевших солдатиков.

— Заметив, что один исчез, — сказал Пинарио, — мы кое-что придумали. Взвесили оставшихся и крепость. Их общий вес в точности совпадает с начальным весом набора — двенадцати солдатиков и крепости. Так что искать надо где-то здесь. — Он указал на крепость, как раз в этот момент сумевшую точным огнем накрыть группу атакующих.

Изучавший тем временем крепость Уайзман не мог избавиться от ощущения — что-то здесь не так. Она изменилась. Какая-то она не такая.

— Прогоните пленки, — сказал он.

— Что? — недоуменно повернулся Пинарио и тут же покраснел. — Конечно.

Подойдя к манекену, он выключил его и открыл какую-то дверку. Когда Пинарио нес видеокассету к проектору, было видно, как дрожат его ноги.

На экране мелькали ускоренные воспроизведения записей, Фаулер, Уайзман и Пинарио сидели и смотрели одну атаку за другой, смотрели, пока у всех троих не покраснели от усталости глаза. Солдаты наступали, отступали, падали, прижатые к земле огнем, поднимались, снова шли в атаку.

— Останови-ка, — неожиданно сказал Уайзман. Последний эпизод прогнали наново.

Один из атакующих медленно, неуклонно подбирался к основанию крепости. Близкий разрыв снаряда на какое-то время скрыл его из виду; тем временем остальные одиннадцать бросились вперед, отчаянно пытаясь взобраться на стены. Облако дыма рассеялось, солдатик двинулся дальше. Он подобрался к стене. Перед ним открылся проход.

Почти неразличимый на тусклом фоне стены солдатик отвинтил свою голову, затем одну из рук, затем обе ноги; в качестве отвертки он использовал приклад винтовки. Все снятые части передавались в крепость. Когда от недавнего бесстрашного воина осталась только одна рука с винтовкой, эта рука тоже заползла, слепо извиваясь, внутрь и исчезла.

Проход закрылся, будто его и не было. Наступило долгое молчание.

— Родители, — хрипло сказал наконец Фаулер, — решат, конечно же, что это ребенок потерял либо поломал игрушку. Потихоньку набор будет уменьшаться — и виноват будет исключительно ребенок.

— Ну и что же вы рекомендуете? — спросил Пинарио.

— Гоняйте их дальше, — ответил Фаулер; Уайзман выразил свое согласие кивком. — Пусть отработают весь цикл. Но ни на секунду не оставляйте их без присмотра.

— Посажу здесь кого-нибудь, — согласился Пинарио.

— А лучше — посидите с этими игрушками сами, — посоветовал Фаулер.

«А еще бы лучше, — подумал Уайзман, — посидеть нам тут всем. Или хотя бы двоим — мне и Пинарио. И что она сделала с этими кусками? — думал он. — Что она из них такое смастерила?»

К концу недели крепость поглотила еще четверых солдатиков. Наблюдая ее на экране, Уайзман не замечал никаких видимых изменений. Мало удивительного. Все изменения должны быть сугубо внутренними, укрытыми от глаз.

Раз за разом все те же вечные штурмы; солдаты рвутся вперед, крепость отстреливается. А тем временем на него свалились новые партии ганимедских товаров. Новые игрушки, тоже нуждавшиеся в проверке.

«Ну и что там еще?» — спросил он себя.

Первой шла относительно простая модель — ковбойский костюм в стиле древнего Американского Запада. Во всяком случае, так он назывался; но теперь Уайзман уделял очень мало внимания инструкции — написать можно что угодно.

Открыв коробку, он разложил костюм на столе. Ткань серая, рыхлая, очень скверная. Вот уж барахло так барахло. На ковбойский костюм эта тряпка походила слабо; линии покроя какие-то вялые, неопределенные. К тому же ткань растягивалась при малейшем прикосновении. Один из боков костюма, за который неосторожно взялся Уайзман, свисал теперь длинной неопрятной кишкой.

— Что-то я не понимаю, — повернулся он к Пинарио. — Кто же такое купит?

— А ты надень, — посоветовал испытатель. — Вот тогда посмотришь.

После некоторых усилий Уайзман сумел-таки втиснуться в детский костюмчик.

— А он ничего со мной не сделает?

— Не укусит, не бойся, — успокоил его Пинарио. — Я уже надевал. Тут подход не такой грубый. Но при соответствующих обстоятельствах тоже вполне эффективный. Чтобы запустить эту штуку, надо что-нибудь себе представить.

— Что представить?

— А что угодно.

Костюм напоминал о ковбоях, так что Уайзман оказался мыслями в детстве, на ранчо. Он шел не спеша по проселку, мимо поля. В поле паслись овцы, белые с черным; они делали эти свои быстрые характерные движения нижней челюстью, словно не жевали траву, а перетирали ее на терке. Он остановился у забора — колючая проволока, натянутая на редкие столбики, — и начал смотреть на овец. Затем без всякого предупреждения овцы выстроились в неровную шеренгу и двинулись прочь, к далеким туманным холмам.

Где-то у горизонта на фоне неба четко рисовались деревья, кипарисы. Высоко над ними мощными, глубокими движениями крыльев взбивает воздух ястреб. «Словно, — думал Уайзман, — накачивает себя воздухом, чтобы взлететь повыше». Широко расправив крылья, ястреб быстро скользнул вниз, а затем полетел дальше медленно, неторопливо. Уайзман попытался увидеть, на что он там охотится. Ничего, кроме выжженного солнцем, дочиста объеденного овцами поля. Уйма кузнечиков. А рядом на дороге — жаба. Жаба глубоко закопалась в рыхлую, сыпучую землю, наверху осталась одна голова.

Нагнувшись, он осторожно протянул руку, чтобы потрогать усеянную бородавками лупоглазую голову, но не мог набраться смелости.

— Ну и как впечатления? Голос был мужской и звучал где-то совсем рядом.

— Здорово, — сказал Уайзман. Он глубоко вдохнул воздух, напитанный запахами жухлой травы. — Слышь, а как отличить жабу от жаба? По пятнам или как?

— А что?

Мужчина стоял где-то сзади, чуть-чуть не попадая в поле зрения Уайзмана.

— А тут вот жаба.

— Кстати, — сказал мужчина, — можно задать тебе пару вопросов?

— Конечно.

— Сколько тебе лет?

«Мог бы придумать что потруднее».

— Десять лет и четыре месяца, — гордо сообщил Уайзман.

— Где ты находишься, вот сейчас, в этот момент?

— В деревне, на ранчо мистера Гэйлорда. Папа возит нас с мамой сюда каждые выходные, ну, если ничто не мешает.

— Повернись и посмотри на меня, — сказал мужчина. — И скажи, знаешь ли ты меня.

С крайней неохотой он оставил полупогребенную жабу и посмотрел на мужчину. Взрослый, с узким лицом и чуть кривоватым носом.

— Вы — тот человек, который развозит газ в баллонах, — сказал Уайзман. — Из газовой компании.

Он оглянулся — ну конечно же, так и есть. У ворот, где всегда сгружают газовые баллоны, стоял грузовик.

— Папа говорит, готовить на газе очень дорого, но все равно приходится, потому что…

— А просто вот так, из любопытства, — прервал его мужчина, — как называется газовая компания?

— Да вон же, на грузовике написано, — сказал Уайзман и указал на большие, изображенные по трафарету буквы. — Пинарио, доставка газа. Петалума, Калифорния. А вы — мистер Пинарио.

— Ты мог бы поклясться, что тебе десять лет и что стоишь ты сейчас в поле, в окрестностях Петалумы? — не унимался мистер Пинарио.

— Конечно.

Вдалеке, за полем, виднелись вершины поросших деревьями холмов. Ему хотелось посмотреть на них поближе, да и вообще надоело так вот торчать на одном месте и чесать зазря языком.

— До свидания, — сказал он и двинулся прочь. — Мне тут надо в одно место.

Он бросился бежать по дороге, подальше от надоедливого мистера Пинарио. Из-под ног во все стороны разлетались кузнечики. Задыхаясь, он бежал все быстрее и быстрее.

— Леон, — крикнул вслед ему мистер Пинарио. — Пора это кончать! Перестань бегать!

— Мне надо вон на ту гору, — крикнул Уайзман, не останавливаясь. И тут вдруг что-то ударило его спереди и бросило на землю. Оказавшись на четвереньках, Уайзман попытался встать, но сквозь сухой полуденный воздух смутно проглядывало нечто непонятное, и он испуганно отшатнулся. Непонятный предмет оказался плоской поверхностью стены.

— Не добраться тебе до той горы, — произнес сзади голос мистера Пинарио. — Стой лучше на месте. А то ты на все натыкаешься.

Руки Уайзмана оказались почему-то мокрыми. Поглядев на них, он с удивлением обнаружил кровь, текущую из глубоких ссадин.

— Самая кошмарная игрушка, какую только можно придумать, — говорил Пинарио, помогая ему выбраться из серого неопрятного костюма. — Несколько минут в нем — и ребенок потеряет всякое представление о реальности. Посмотрел бы ты сейчас на себя.

С трудом держась на ногах, Уайзман рассматривал костюм; Пинарио силой отнял у своего начальника опасную игрушку.

— Неплохо, — выдавил он дрожащим голосом. — По всей видимости, он усиливает уже имевшиеся тенденции к уходу от действительности. Я всегда знал за собой склонность к фантазиям, связанным с детством, и даже конкретнее — с тем периодом детства, когда мы жили в деревне.

— Обрати внимание, как легко в иллюзию вплетались элементы действительности — для того чтобы продлить эту иллюзию как можно дольше, — сказал Пинарио. — Будь у тебя время, ты и стену лаборатории сделал бы частью своего воображаемого мира — ну, скажем, стенкой амбара.

— Да, — признал Уайзман, — я и вправду начал уже видеть здание старого молочного заводика, куда фермеры свозили свое молоко.

— Еще немного, и тебя было бы просто не вытащить из этого милого костюмчика.

— «Если он так действует на взрослого, — думал Уайзман, — даже подумать страшно, что может случиться с ребенком». А последняя штука, которая осталась, — сказал Пинарио, — какая-то там настольная игра, это просто чушь. Сейчас посмотришь или как? Если устал, можно отложить.

— Я уже вполне очухался.

Уайзман взял коробку и начал ее открывать.

— Очень похоже на старинную «Монополию», — продолжал Пинарио. — Только называется «Синдром».

В коробке оказались: складное поле, игрушечные деньги, фишки, игральные кости и акции.

— Нужно набрать побольше акций, — объяснил Пинарио, даже не заглядывая в инструкцию. — То же самое, что и во всех подобных играх. Позовем сюда Фаулера и сыграем партию, меньше трех нельзя.

Вскоре все они, включая начальника отдела, сидели вокруг стола, изучая новую игру.

— Все как всегда, — объяснил Пинарио. — Сперва участники игры находятся в равном положении, но в ходе игры они приобретают акции различных экономических синдромов[14]; в соответствии со стоимостью этих акций меняется и статус играющих.

«Синдромы» представлялись маленькими яркими пластиковыми фишками, на манер «домов» и «гостиниц» древней «Монополии».

Игра началась; они с азартом бросали кости, двигали по доске фишки, торговались и получали акции, платили штрафы, получали вознаграждение, отправлялись в «карантин», а тем временем за их спинами семеро солдатиков все с той же мрачной решимостью раз за разом штурмовали вражескую цитадель.

— Мне надоело, — сказал неутомимый пластиковый ребенок. — Сделайте что-нибудь еще.

Солдатики перестроились и снова бросились в атаку, подбираясь все ближе и ближе к желанной цели. Уайзман чувствовал раздражение; он буквально не находил себе места.

— Интересно, — спросил он, — скоро мы наконец поймем, в чем фокус этой хреновины? Долго нам еще на нее любоваться?

— Кто его знает, — не оборачиваясь, ответил Пинарио. Его глаза приковывала только что полученная Фаулером пурпурно-золотая акция. — А вот это мне пригодилось бы. Это же урановая шахта на Плутоне. Сколько вы за нее хотите?

— Ценная акция, очень ценная, — пробормотал Фаулер, любовно перебирая свои сокровища. — Продавать не буду, а вот поменять могу.

«Ну как тут сосредоточишься на игре, — думал Уайзман, — когда эта штука все приближается и приближается… к чему? А черт его знает к чему. К тому, к чему она должна приближаться. К некоей критической массе…»

— Минуточку, — сказал он негромко и положил свои карточки на стол. — А может, это сборка?

— Чего еще сборка? — рассеянно спросил Фаулер, с головой ушедший в изучение своего финансового положения.

— Послушайте, — сказал Уайзман, на этот раз громче. — Бросьте эту дурацкую игру.

— Мысль интересная, — заметил Пинарио, также отложивший свои карточки. — Там внутри создается атомная бомба, кусочек за кусочком. Она становится все больше и больше, пока… Нет, — прервал он себя. — Мы об этом думали. Тут нет никаких сверхтяжелых элементов. Только батарея с запасом энергии на пять лет и некоторое количество мелких механизмов, управляемых по радио. Из такого материала атомную бомбу не сделаешь.

— А вот я бы, — возразил Уайзман, — убрал это хозяйство отсюда, и подальше. На всякий случай.

После личного знакомства с ковбойским костюмом он проникся большим уважением к ганимедским искусникам. И если костюм вел себя относительно тихо, то здесь…

— А солдатиков уже только шесть, — заметил глядевший через его плечо Фаулер.

Уайзман и Пинарио вскочили как подброшенные. Фаулер оказался прав. Теперь оставалась ровно половина первоначального набора, еще один пластиковый воин добрался до крепости и был ею проглочен.

— Позвоним-ка мы военным, — предложил Уайзман, — и попросим прислать сюда сапера, эксперта по хитрым бомбам. Пусть он посмотрит, это уже не по нашей части. Вы согласны? — повернулся он к своему начальнику. Закончим сперва игру, — сказал Фаулер.

— Зачем?

— Нужно проверить ее до конца. — Фаулер немного кривил душой; было видно, что он вошел в азарт и просто хочет доиграть. — Ну так что вы можете дать за эту урановую акцию? Готов выслушать ваши предложения.

Непродолжительная торговля окончилась полюбовно — они с Пинарио обменялись акциями. Игра продолжалась еще час. В конце концов стало ясно, что Фаулер захватывает контроль над самыми различными областями игровой экономики. У него скопилось пять горнодобывающих синдромов, две фабрики по производству пластмасс, монополия на добычу водорослей и все семь синдромов розничной торговли. Благодаря контролю над таким количеством предприятий он получил — в качестве побочного продукта — и большую часть имевшихся в игре денег.

— Я вылетаю, — сказал Пинарио. У него осталось только несколько мелких акций, ровно ничего не контролировавших. — Вот эти кто-нибудь купит?

Истратив все свои последние деньги, Уайзман переторговал Фаулера и купил акции; теперь они играли вдвоем.

— Совершенно ясно, — сказал Уайзман, — что эта игра схематически изображает основные черты экономических взаимоотношений между различными цивилизациями. Вот, к примеру, розничные синдромы — это ганимедские торговые предприятия на других планетах.

В нем тоже шевельнулся азарт; после нескольких удачных бросков костей появился шанс немного увеличить свой жалкий портфель акций.

— Играя в эту игру, дети будут приобретать здравый подход к экономической реальности. Игра подготовит их к вхождению во взрослый мир.

Но еще через несколько минут фишка Уайзмана нарвалась на сплошную полосу владений Фаулера, штрафы не только поглотили все его деньги, но и заставили расстаться с двумя акциями; исход игры становился очевиден.

— А знаешь, Леон, — сказал Пинарио, наблюдавший тем временем за продвижением атакующих войск, — я уже склонен с тобой согласиться. Эта штука вполне может быть чем-то вроде бомбы-терминала. Таким себе принимающим устройством. Когда она будет окончательно собрана, с Ганимеда пошлют мощный импульс энергии.

— А что, такое бывает? — спросил Фаулер, аккуратно раскладывая свои игрушечные деньги пачками по достоинству купюр.

— Знал бы кто, что они там научились делать, — сказал Пинарио, задумчиво бродивший по комнате. — Так вы кончили баловаться или нет?

— Почти, — мрачно ответил Уайзман.

— А говорю я это потому, — продолжал Пинарио, — что их уже осталось только пять. Процесс ускоряется. На первого ушла целая неделя, а на седьмого — какой-то час. Не удивлюсь, если оставшиеся исчезнут часа за два, все пятеро.

— Ну вот и кончили, — провозгласил Фаулер. Он получил последнюю акцию и последний доллар. Позвоню я все-таки военным, пусть проверят эту крепость. — Уайзман поднялся из-за стола, оставив Фаулера упиваться своими сокровищами. — А эта игра просто до последней запятой содрана с нашей же родной земной «Монополии».

— А может, они просто не знают, — вступился за ганимедцев Фаулер, — что у нас уже есть такая игра, правда под другим названием.

По всеобщему согласию «Синдром» разрешили к ввозу, о чем и были поставлены в известность импортеры. Уайзман позвонил из своего кабинета в Министерство обороны и объяснил дежурному, что ему нужно.

— Эксперт будет у вас в самое ближайшее время, — сообщил невозмутимый голос с другого конца провода. — А вам стоило бы до его приезда оставить объект в покое.

Остро чувствуя свою никчемность, Уайзман поблагодарил дежурного и повесил трубку. Они так и не сумели разобраться в этой игре в солдатики и свалили свою работу на других.

Долгожданным специалистом по бомбам оказался совсем еще молодой, коротко стриженный парень в самом обыкновенном комбинезоне, без всякой там непробиваемой брони; расставляя свою аппаратуру, он дружелюбно улыбался окружающим.

— Первым делом, — сказал он, осмотрев крепость, — нужно бы отсоединить выводы батареи. Или, если вас такое больше устраивает, позволим этой штуке закончить свой цикл, а затем отсоединим выводы, пока ничего не случилось. Другими словами, дадим последним подвижным элементам проникнуть в крепость и сразу вырвем провода. А тогда уже, в спокойной обстановке, вскроем эту штуку и посмотрим, что у нее там внутри делается.

— А это вполне безопасно? — с сомнением поинтересовался Уайзман.

— Думаю, да, — улыбнулся бомбовед. — Я не обнаружил ни малейших признаков радиоактивности.

Вооружившись самыми обыкновенными кусачками, он сел на пол рядом с задней стеной неприступной цитадели.

Солдатиков оставалось только трое.

— Теперь уже скоро, — самым веселым голосом обрадовал их юный эксперт.

Через пятнадцать минут один из троих подполз к основанию крепости, отвинтил себе голову, руку, ноги, тело и по кусочку исчез в гостеприимно открывшемся проеме.

— Осталось два, — констатировал Фаулер. Через десять минут та же судьба постигла еще одного пластикового героя.

Четверо живых людей переглянулись.

— Уже совсем скоро, — сказал Пинарио с нервной хрипотцой в голосе.

Последний воин погибшей армии пробирался к крепости. Вокруг него сыпались снаряды, но он неустрашимо двигался к цели.

— Из статистических соображений, — прервал становившееся невыносимым молчание Уайзман, — можно было бы ожидать, что промежуток времени будет увеличиваться — ведь противников становится меньше и ей все легче и легче наблюдать за ними, отгонять их или убивать. Все должно было начаться быстро, потом пойти медленнее, и в конце концов последний солдатик должен бы потратить по крайней мере месяц на попытки…

— Стихните, пожалуйста, — тихим рассудительным голосом сказал сапер. И добавил вежливо: — Если не возражаете.

Последний солдатик подобрался к основанию крепости. Он начал разбирать себя на части — в точности, как и все предыдущие.

— Вы там кусачки свои приготовьте, — почти проскрипел Пинарио.

Части солдатского тела одна за другой исчезали в крепости. Проем начал закрываться. Послышалось гудение, глухое сперва, но быстро нараставшее, становившееся все пронзительнее; внутри что-то происходило.

— Скорее, ради бога, — закричал Фаулер.

Юный эксперт сомкнул кусачки на положительном выводе батареи. Сверкнула ослепительная вспышка, и сапера отбросило в сторону.

— Ни хрена себе, — с уважением пробормотал сапер, ошалело ощупывая пол в поисках вылетевшего из руки инструмента. — Заземлился, похоже.

— Да вы же держались за корпус! — Пинарио торопливо выхватил у него из-под рук кусачки и присел на корточки. — Может, носовым платком обернуть, — сказал он через мгновение, отдернув руку от батареи и судорожно ощупывая карманы. — Есть у кого-нибудь чем обернуть эту штуку? А то ведь зашибет насмерть. Кто его знает, сколько там…

— Дай мне, — решительно вмешался Уайзман. Оттолкнув Пинарио в сторону, он вырвал у него кусачки и сомкнул их на проводе.

— Поздно, — невозмутимо произнес Фаулер.

Уайзман еле расслышал голос начальника, его голову пронизало надсадное, монотонное гудение. Попытка заткнуть уши оказалась тщетной — исходящее от крепости гудение даже не стало тише, оно словно проникало сквозь кости черепа. «Слишком долго мы тянули, — подумал он. — И теперь эта штука сделает с нами что захочет. Она выиграла потому, что нас было слишком много, мы мешали друг другу…»

— Поздравляю, — сказал появившийся прямо внутри его головы голос. — Упорством и силой духа ты победил.

Уайзмана охватило умиротворяющее чувство достигнутого успеха.

— Трудности были огромны, — продолжал голос. — Любой другой сдался бы перед ними.

Теперь он знал, что все в порядке, они ошибались.

— Сделанное тобой сегодня — только начало, — пообещал голос. — Ты можешь делать такое и дальше, всю свою жизнь. Ты можешь справиться с любыми трудностями и любыми противниками. Ведь мир, если разобраться, совсем не такое уж страшное место…

«Это точно, — усмехнулся он про себя. — И нечего было так суетиться».

— Ведь все они — самые обыкновенные люди. — Голос убаюкивал, обволакивал, буквально лез в душу. — Так что хотя ты и один, личность против толпы, бояться тебе нечего. Просто выжди время и не беспокойся.

— Не буду, — сказал он вслух. Гудение смолкло, а вместе с ним и голос.

— Вот и все, — сказал Фаулер после долгого молчания.

— Я что-то не понимаю, — откликнулся Пинарио.

— Именно это она и должна была делать, — объяснил Уайзман. — Ведь это — психотерапевтическая игрушка. Она помогает ребенку обрести уверенность в своих силах. Отрывание рук и ног у солдатиков, — ухмыльнулся он, — устраняет барьер между ним и внешним миром. Он становится частью этого мира. И таким вот образом покоряет его.

— Так, значит, она безвредна, — подытожил Фаулер.

— А вся эта суета была ни к чему, — проворчал Пинарио. — Простите, что устроили вам лишнюю работу, — повернулся он к саперу.

Крепость тем временем распахнула ворота, и оттуда бодро вышли все двенадцать пропавших было без вести воинов — живые и невредимые. Цикл окончился, можно было снова приниматься за нелегкий ратный труд.

— А все-таки я ее не разрешу, — неожиданно сказал Уайзман.

— Чего? — удивился Пинарио. — Почему?

— Не верю я этой штуке. Слишком она хитрая для такой простой задачи.

— Объясните, — нахмурился Фаулер.

— А нечего тут и объяснять, — сказал У айзман. — Перед нами на редкость хитроумное устройство. И — нате вам, оно всего-то и умеет, что разбирать себя и собирать. Должно быть что-то еще, хотя мы пока и не сумели…

— Она же психотерапевтическая, — вставил Пинарио.

— Знаете, Леон, делайте, как считаете нужным, — решил Фаулер. — Есть у вас сомнения — не разрешайте. Лишняя осторожность не помешает.

— Может, я и не прав, — объяснил Уайзман, — но из головы не идет мысль: для чего же ее придумали? И я чувствую, что мы этого так и не узнали.

— И этот самый ковбойский костюм, — добавил Пинарио. — Его тоже нельзя разрешать.

— Только настольную игру, — сказал Уайзман. — «Синдром» или как ее там.

Наклонившись, он следил за солдатиками, упорно продвигавшимися к крепости. Облачко дыма, еще и еще… перебежками, ложные атаки, осторожные упорядоченные отступления…

— О чем ты думаешь? — спросил Пинарио, следивший за Уайзманом с тем же вниманием, как тот — за игрушечными солдатиками.

— А может, это — отвлекающий маневр, — поднял голову Уайзман. — Чтобы занять наши мысли. Чтобы мы не заметили чего-то другого.

Интуиция что-то подсказывала ему, какая-то мысль крутилась в голове, но он никак не мог ее ухватить.

— Ложный след, — размышлял он вслух. — А тем временем происходит что-то другое. И именно поэтому она такая сложная. Чтобы мы ее заподозрили. Для того ее и придумали.

Растерянный, злой на самого себя за неспособность что-либо понять, он поставил ногу перед солдатиком. Тот не преминул сразу же использовать столь удачную возможность укрыться от наблюдательной аппаратуры крепости.

— Ведь что-то такое должно быть прямо у нас под носом, — сказал Фаулер. — А мы ничего не видим.

— Да.

«А может, — подумал Уайзман, — и никогда не увидим».

— Как бы там ни было, — сказал он, — эта штука останется здесь, где за ней можно наблюдать.

Он сел неподалеку от осажденной крепости, устроился поудобнее и приготовился к долгому, долгому ожиданию.

В шесть часов вечера Джо Хок, коммерческий директор «Детского мира» Аппели, остановил машину перед своим домом, вышел из нее и бодро зашагал по лестнице.

Под мышкой он нес большую плоскую коробку — безвозмездно позаимствованный на работе «образец».

— Папочка! — радостно завизжали Бобби и Лора. — Ты это для нас?

От восторга они буквально сшибали его с ног, не давали пройти. На кухне жена подняла голову и отложила журнал.

— Я подобрал вам новую игру, — сказал Хок.

Он развернул коробку, купаясь в детской благодарности. И не чувствуя ни малейших угрызений совести — почему бы, собственно, не прихватить с собой новую игру, ведь он неделями висел на телефоне, пробивая товар через импортный контроль. И после такой-то нервотрепки разрешение выдали всего на один образец из трех.

— Еще один случай коррупции в высших эшелонах власти, — негромко сказала его жена, когда дети убежали знакомиться с содержимым коробки. Она не любила таких вот заимствований из магазина.

— Да у нас их там тысячи, — немного сник Хок. — Склад забит под потолок. Никто и не заметит.

За обедом дети не столько ели, сколько изучали приложенную к игре инструкцию — они вчитывались в каждое ее слово.

— За столом не читают, — укоризненно сказала миссис Хок.

Откинувшись на спинку стула, Джо Хок продолжил свой рассказ о событиях дня.

— И что же они в конце концов пропустили? Один какой-то вшивый образец. Нам сильно повезет, если удастся продать достаточно много, чтобы получить хоть самую мизерную прибыль. Вот «Штурмовой отряд» — он бы дал настоящие деньги. Но тут дело глухо, и, похоже, надолго.

«Все-таки как это хорошо, — думал он, закуривая, — иметь дом, куда можно прийти после работы, жену и детей, которые любят тебя и ждут».

— Пап, а ты сыграешь? — спросила Лора. — Тут написано: чем больше участников, тем лучше.

— Конечно сыграю, — умиротворенно пообещал Хок.

Пока жена убирала со стола, они развернули поле, аккуратно разложили фишки, кости, деньги и акции. Игра захватила Хока почти сразу, нахлынули детские воспоминания о «Монополии», и он начал играть азартно, с выдумкой, набирая акции всеми возможными и невозможными способами. В конце концов почти все синдромы оказались в его руках.

— Ну вот, собственно, и все, — удовлетворенно объявил он. — Боюсь, ребята, что иначе и быть не могло. Это вы впервые увидели такую игру, а я знаком с ней давным-давно.

Пачки разноцветных акций и денег, лежавшие перед ним, переполняли Хока прямо-таки детской гордостью.

— Простите, что я обыграл вас, ребята.

— Но ведь ты нас не обыграл, — сказала Лора.

— Ты проиграл, — уточнил Бобби.

— Что? — пораженно воскликнул Джо Хок.

— Игрок, имеющий в конце игры наибольшее количество акций, проигрывает, — объяснила Лора. Для доказательства она продемонстрировала отцу инструкцию. — Видишь? Вся идея игры в том, чтобы избавиться от своих акций. Так что, папа, ты вылетел.

— Ну и шут с ним, — сказал все еще недоумевавший Хок. — Дурацкая какая-то игра. Никакого интереса.

Недавние радость и гордость куда-то улетучились.

— А теперь играть должны мы вдвоем, оставшиеся, — сказал Бобби. — Чтобы окончательно определить победителя.

— Не понимаю я этого, — проворчал Джо Хок, вставая из-за стола. — Какой интерес в игре, где победитель остается с пустыми руками?

А за его спиной продолжалась игра. Деньги и акции переходили из рук в руки, детей охватывал все больший и больший азарт. Под конец игры они впали в настоящий транс и не замечали уже ничего вокруг.

«Они не знакомы с „Монополией“, — сказал себе Джо Хок. — Вот и не видят ничего странного в этой дурацкой игре».

Как бы там ни было, дети играли в «Синдром», и играли с удовольствием; значит, ее будут покупать, а это — самое главное.

Тем временем двое детей учились расставаться со своей собственностью. Они отдавали деньги и акции легко, охотно, даже, как это ни странно, жадно.

— Это самая лучшая учебная игра, какую ты когда-нибудь приносил, папочка!

Глаза Лоры сияли восторгом.

1959

Перевод М.Пчелинцев

Если бы Бенни Цемоли не было…
(If There Were No Benny Cemoli)

Увидев появившуюся в небе махину, мальчишки, мчавшиеся по непаханому полю, заорали от восторга; все тип-топ, корабль опускается точно там, где и ожидалось, и они добрались к нему первыми.

— Ну и здоровый же, в жизни таких не видел! — задыхаясь, остановился первый из троих. — Это издалека, не с Марса. Совсем-совсем издалека, уж я-то знаю.

Только теперь разобравший истинные размеры корабля мальчик испуганно смолк. Подняв глаза к небу, он увидел, что опускается целая армада — все, как и ожидалось.

— Бежим, расскажем, — повернулся он к своим приятелям.

А тем временем на одном из ближних холмов Джон Леконт нетерпеливо ожидал, когда наконец шофер разогреет котел его парового лимузина.

«Это же надо, — с плохо сдерживаемой яростью сказал он себе, — чтобы какие-то шпанята добрались туда первыми. А должен бы я. Да и дети-то какие — все в лохмотьях, обычные крестьянские мальчишки».

— Ну а сегодня-то у вас телефон работает? — спросил он, не поворачиваясь.

Его секретарь мистер Фолл взглянул на переносной столик.

— Да, сэр. Связать вас с Оклахома-Сити?

Уже вид мистера Фолла — самого тощего сотрудника ведомства Леконта за все время существования этого ведомства — показывал, что себе он не берет ничего; этот человек просто не интересовался пищей. И на него всегда можно было положиться.

— Просто возмутительно, — пробормотал Леконт. — Надо сообщить в иммиграционную службу.

Он вздохнул. Все не так, все не так. Прошло десять лет, с Проксимы Центавра прилетела целая армада, и хоть бы одна из систем раннего предупреждения обнаружила ее вовремя. И вот теперь Оклахома-Сити придется иметь дело с чужаками здесь, на своем поле, — ситуация получалась крайне невыгодная психологически, и Леконт ощущал это очень остро.

«И какая у этих поганцев техника, — думал он, глядя, как транспортники флотилии начинают разгружаться. — Рядом с ними мы все равно что сельские лопухи».

Если бы этому автомобилю не требовалось двадцать минут разогреваться, если бы…

А самое главное — если бы не существовало никакого ЦКОГа. Центаврианский Комитет Обновления Городов, обладавший, в дополнение к своим самым лучшим намерениям, еще и колоссальной, межзвездного масштаба властью, узнал о случившемся в 2170 году Несчастье и мгновенно рванулся в космос, словно некий фототропный организм, привлеченный вспышками водородных бомб. Однако Леконт прекрасно знал, что все тут значительно сложнее, что правительства Центаврианской системы поддерживали радиосвязь с планетами Солнечной системы и поэтому довольно подробно знают обстоятельства постигшей Землю трагедии. Из здешних форм жизни уцелело очень немногое. Сам Леконт происходил с Марса, семь лет назад он возглавил спасательную экспедицию, да так и остался на Земле — тут было очень много условий для роста, хотя, конечно, прочие условия…

«Сложно это, — сказал он себе, все еще ожидая, пока прогреется машина. — Конечно же, мы прилетели сюда первыми, но власти у ЦКОГа больше, нравится это нам или не нравится. Поработали мы хорошо, в этом я уверен. Конечно же, пока здесь совсем не то, что было раньше, но ведь десять лет — срок совсем небольшой. Дайте нам еще двадцать, и по рельсам побегут поезда. А облигации последнего займа на восстановление дорог продавались просто великолепно, можно было выпустить их и побольше, а так не всем желающим хватило».

— Вас вызывает Оклахома-Сити, сэр, — сказал мистер Фолл, протягивая трубку полевого телефона.

— Верховный уполномоченный Джо Леконт слушает, — громко произнес в нее Леконт. — Давайте, я вас слушаю.

— С вами говорят из Комитета партии. — Сухой, официальный голос, доносившийся с другого конца провода, был еле слышен за треском помех. — Многие десятки бдительных граждан Западной Оклахомы и Техаса сообщают нам о широкомасштабном…

— Они здесь, — прервал его Леконт. — Я их вижу. Я как раз собираюсь ехать, чтобы провести переговоры с их руководителями. Полный доклад вы получите в обычное время, так что не было никакой необходимости меня проверять.

Он был крайне раздражен.

— Армада сильно вооружена?

— Нет. — Хотя собеседник не мог его видеть, Леконт отрицательно покачал головой. — Насколько я понимаю, прилетели бюрократы да коммерсанты, одним словом — стервятники.

— Хорошо, — сказал партийный чиновник. — Поезжайте, и пусть они поймут, насколько нежелательно здесь их присутствие, как для местного населения, так и для Административного Совета по оказанию помощи пострадавшим от войны районам. Скажите им, что будет созвано законодательное собрание и что оно издаст специальный декрет, выражающий возмущение этим вмешательством межзвездной организации в наши внутренние дела.

— Знаю, знаю, — устало ответил Леконт. — Все это давно обсуждено, я все знаю.

— Сэр, — окликнул его шофер, — ваша машина уже готова.

— И доведите до их понимания, — заключил прерываемый тресками голос партийного чиновника, — что вы не уполномочены на ведение переговоров, что не в вашей власти допустить их на Землю. Это может сделать только Совет, а он, конечно же, твердо стоит против.

Повесив трубку, Леконт торопливо направился к машине.

Несмотря на противодействие местных властей, представитель ЦКОГа Питер Худ решил расположить свою штаб-квартиру прямо на развалинах Нью-Йорка, прежней столицы Терры. Это должно придать дополнительный авторитет сотрудникам ЦКОГа, постепенно расширяющим область влияния своей организации. В конце концов эта область должна охватить всю планету, но на это могут потребоваться десятилетия.

А ко времени завершения этой задачи, думал Питер Худ, шагая среди развалин главного железнодорожного депо Нью-Йорка, сам он давным-давно уйдет на пенсию. От прежней цивилизации здесь осталось совсем немного, а местные руководители — все эти политические ничтожества, слетевшиеся сюда с Марса и Венеры (так вроде называются ближайшие к Терре планеты) — сделали крайне мало. И все же их усилия вызывают восхищение.

— А знаете, — обратился Худ к группе почтительно следовавших за ним подчиненных, — ведь они выполнили за нас всю самую трудную, черновую работу, мы должны в ножки им кланяться. Вы только подумайте, каково это — прийти на пустое место в полностью уничтоженную зону.

— Ну, они неплохо на этом поживились, — заметил один из сотрудников, Флетчер.

— Не важно, чем они руководствовались, — возразил Худ. — Результаты есть, и это самое главное.

Он вспомнил чиновника, встретившего их в своем паровом автомобиле. Изукрашенная какими-то сложными орнаментами и эмблемами, машина выглядела весьма импозантно и официально. А вот их, этих местных, их-то никто не встречал сколько-то там лет назад, когда они прилетели сюда, — разве что повываливались из подвалов какие-нибудь почерневшие, опаленные радиацией бедолаги и поразевали рты в немом изумлении. Стоит только подумать — мурашки по коже.

— Сэр, — четким военным салютом прервал размышления своего начальника один из младших чинов ЦКОГа. — Нам удалось обнаружить неповрежденное сооружение, в котором могли бы временно разместиться вы и ваш штаб. Оно расположено под землей. — На лице говорившего появилось смущение. — Это совсем не то, на что мы надеялись… но все более приличное уже занято местными.

— Да, — согласился Худ, — у них было более чем достаточно времени на осмотр этих развалин. Но я не возражаю, вполне сойдет и приведенный в порядок подвал.

— В этом сооружении, — продолжил его подчиненный, — прежде располагалась одна из главных гомеостатических газет, «Нью-Йорк Таймс». Она печатала себя прямо здесь, под нами. Во всяком случае — если верить картам. Пока что мы не нашли саму газету, гомеогазеты чаще всего закапывались под землю на целую милю, даже глубже. Поэтому мы пока не знаем, что там уцелело.

— Если она жива, — сказал Худ, — это было бы бесценным подарком.

— Да. Ее терминалы разбросаны по всей планете; она, как я понимаю, ежедневно выпускала тысячи различных изданий. Какая часть из этих терминалов функционирует?.. Трудно поверить, — перебил он сам себя, — что местные политики даже не пытались восстановить хотя бы одну из десяти или одиннадцати всемирных гомеогазет, однако так оно, видимо, и есть.

— Странно, — согласился Худ. — Ведь это так облегчило бы их задачу.

Радиация в атмосфере затрудняла, делала почти невозможным прием радио- и телевизионных программ, так что работа по собиранию в клочья разбитой водородными взрывами цивилизации полностью ложилась на газеты.

— И это настораживает, — обернулся он к своим спутникам. — Может, они не очень-то и стараются? И вся их работа — чистое притворство?

— А что, если, — ответила Худу собственная его жена Джоан, — им попросту не хватает умения? Ведь запустить гомеогазету не так-то легко.

«Ты совершенно права, — подумал Худ. — Сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого».

— Так что последние выпуски «Таймс» вышли как раз в день Несчастья, — сказал Флетчер. — И с того самого момента вся огромная сеть, собиравшая новости и передававшая их в газету, простаивает. И никто не заставит меня с уважением относиться к этим политиканам; совершенно очевидно, что даже основные, первичные принципы культуры — для них темный лес. Возродив гомеогазеты, мы сделаем для восстановления довоенной цивилизации больше, чем они десятком тысяч жалких своих проектиков. И лицо его, и голос были полны презрения.

— Не знаю, возможно, вы и ошибаетесь, — сказал Худ, — но пока оставим это. Хотелось бы найти цефалон газеты в сохранности, его нам сейчас не заменить.

Впереди уже зиял чернотой вход, расчищенный бригадой ЦКОГа. Вот это, решил эмиссар Центавра, и будет его первым шагом на опустошенной войной планете — надо вернуть прежние мощь и влияние этому огромному самообеспечивающемуся механическому организму. Возобновив свою деятельность, гомеогазета снимет с плеч Хуга часть бремени, освободит ему руки для другой работы.

— Господи Исусе, — пробормотал один из продолжавших расчистку рабочих, — в жизни не видал столько хлама Они его что, нарочно сюда натолкали?

От тяжело колотившейся в его руках всасывающей печи исходил тусклый красноватый свет. Весь попадающий в нее мусор печь преобразовывала в энергию, проход становился все шире и шире.

— Я хочу как можно скорее получить доклад о ее состоянии, — обратился Худ к группе техников, ждавших возможности начать спуск под землю. — Сколько времени потребуется на восстановление, как много… — Он смолк, увидев две фигуры в черном. Служба безопасности, полицейские, прилетевшие на своем собственном корабле. В одном из подошедших Худ узнал Отто Дитриха, высокопоставленного следователя, сопровождавшего Центаврианскую армаду. Узнал и непроизвольно напрягся; это давно стало безусловным рефлексом — было видно, как все рабочие и техники мгновенно замерли, а затем понемногу вернулись к своим прерванным делам.

— Да, — сказал он Дитриху. — Очень рад вас видеть. Давайте пройдем сюда и поговорим.

Худ прекрасно знал, что нужно следователю, ожидал его прихода.

— Я не стану отнимать у вас много времени, — сказал Дитрих. — Я понимаю, насколько вы заняты. А что это здесь такое? — Он огляделся. Круглое, до блеска выбритое лицо светилось живым, настороженным интересом.

В небольшом боковом помещении, превращенном во временный кабинет, Худ обернулся к полицейским.

— Я против каких бы то ни было преследований, — сказал он тихо и спокойно. — Все произошло очень давно, не надо их трогать.

— Но что ни говори, военные преступления — это военные преступления, — задумчиво подергал себя за мочку уха Дитрих. — И тут не имеет значения — десять лет прошло, тридцать или сорок. Да и вообще — о чем тут можно спорить? Закон требует, чтобы мы нашли и наказали виновных. Ведь кто-то начал эту войну. Не исключено, что те же самые деятели и сейчас занимают ответственные посты, но это не имеет никакого значения.

— Сколько у вас людей? — спросил Худ.

— Двести.

— Значит, вы готовы к действиям.

— Мы готовы начать следствие. Наложить секвестр на относящиеся к делу документы и возбудить дело в местном суде и — да, мы готовы силой обеспечить сотрудничество местного населения, если вы именно это имели в виду. Во многих ключевых точках размещены наши опытные сотрудники. — Сделав паузу, Дитрих внимательно посмотрел на Худа. — Все это — необходимые меры, и я не понимаю, в чем тут, собственно, проблема. Ведь вы же не намерены укрывать виновных — использовать в своих целях их так называемые способности?

— Нет, — бесстрастно ответил Худ.

— Почти восемьдесят миллионов погибших, вот что такое Несчастье, — начал раздражаться Дитрих. — Разве можно забыть об этом? Или вы думаете, что если они — обычные аборигены, не знакомые нам с вами лично…

— Дело совсем не в этом, — сказал Худ. Он знал, что все эти разговоры бесполезны, у полицейских просто иначе устроена голова, общаться с ними практически невозможно. — Мои возражения были неоднократно изложены, я считаю, что организованные по прошествии столь долгого времени суды и казни не послужат никакой разумной цели. И не просите у меня для этих дел людей, я откажу на том основании, что все мои сотрудники заняты сверх головы — до самого последнего уборщика. Вы меня поняли?

— Ох уж эти идеалисты, — вздохнул Дитрих. — «Перед нами стоит сугубо благородная задача…» Восстановление, так? Вы либо действительно не понимаете, либо намеренно закрываете глаза на то, что однажды эти люди начнут все снова — если не принять нужных мер сегодня. На нас лежит ответственность перед грядущими поколениями, быть суровыми сейчас — это самое гуманное, если судить по большому счету. Скажите, Худ, что это за раскопки? Что пытаетесь вы возродить со столь похвальным рвением?

— «Нью-Йорк Таймс», — ответил Худ.

— Насколько я понимаю, у них должен быть архив. Мы сможем наводить в нем справки? Это неимоверно облегчит возбуждение судебных преследований.

— Я не имею права отказывать вам в доступе к материалам, которые мы обнаружим, — пожал плечами Худ.

— Подробное, день за днем описание политических событий, приведших в конце концов к войне, будет крайне любопытным чтением, — улыбнулся Дитрих. — Кто, к примеру, был носителем верховной власти в Соединенных Штатах к моменту Несчастья? У меня создалось впечатление, что ни один человек из тех, с кем мы беседовали, как-то не может этого припомнить. — Его улыбка стала еще шире.

На следующий день рано утром во временный кабинет Худа поступил отчет инженерного корпуса. Силовое снабжение газеты оказалось полностью уничтоженным. Однако цефалон, центральный кибернетический мозг, управлявший всей гомеостатической системой, остался, по всей видимости, неповрежденным. Если подвести один из кораблей поближе, можно будет попробовать присоединить его силовую установку к линиям питания газеты. Если это удастся, то выяснится гораздо больше.

— Говоря попросту, — сказал Флетчер, — то ли выйдет, то ли нет. — Втроем, вместе с Джоан, они завтракали прямо за письменным столом Худа. — Весьма прагматично. Подключим, попробуем; заработает — значит, мы выполнили свою работу. А если нет? Что тогда? Техники так все и бросят?

— По вкусу самый настоящий кофе, — задумчиво сказал Худ, рассматривая свою чашку. — Скажите им, чтобы подвели корабль и запустили эту гомеогазету. А если она и вправду заработает, принесите мне экземпляр, сразу.

Он снова отпил из чашки.

Часом позднее по соседству приземлился один из кораблей. Техники быстро сделали отводы от его энергетической установки, протянули кабели к гомеогазете, тщательно заизолировали все цепи.

Сидя в своем кабинете, Питер Худ услышал откуда-то снизу, из чрева земли, глухой низкий грохот. Там что-то зашевелилось — неуверенно, запинаясь, но — зашевелилось. Попытка оказалась удачной, газета возвращалась к жизни. Оттиск, принесенный вбежавшим в его кабинет рядовым, поразил Худа точностью описания событий. Даже пребывая в бездействии, газета каким-то образом сумела не отстать от жизни. Ее рецепторы продолжали функционировать.

ЦКОГ ПРИЗЕМЛИЛСЯ

ПОСЛЕ ДЕСЯТИЛЕТНЕГО ПОЛЕТА С ЦЕНТАВРА:

ПЛАНЫ ВОССТАНОВЛЕНИЯ, ЦЕНТРАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ

Через десять лет после постигшего нас Несчастья ядерной войны межзвездный спасательный орган, ЦКОГ, произвел историческую высадку на поверхность Земли. Свидетели описывают эту высадку, производившуюся целой армадой кораблей, как зрелище, «потрясающее как своим масштабом, так и своим значением». Назначенный Центаврианскими властями верховный координатор, сотрудник ЦКОГа Питер Худ незамедлительно разместил свою штаб-квартиру в развалинах Нью-Йорка. После совещания с ближайшими помощниками он сделал заявление: «Я прибыл не для того, чтобы наказать виновных, а чтобы всеми доступными методами возродить планетную цивилизацию, а также восстановить…»

«Жутковато как-то», — думал Худ, читая передовицу. Разнообразные информационные рецепторы гомеогазеты проникли в его собственную жизнь, восприняли, переварили и использовали в передовой статье его беседу с Отто Дитрихом. Газета выполнила — выполняла — свою работу; ее внимания не избегло ничто, достойное какого-либо интереса в качестве новости, даже приватный, без единого свидетеля разговор. Надо быть осторожнее.

Ну и, само собой, была другая статья, зловещая по своим интонациям, повествующая о прибытии карателей, полиции.

СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ОБЕЩАЕТ НАЙТИ «ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ»

Следователь по особо важным делам капитан полиции Отто Дитрих, прибывший с Проксимы Центавра на одном из кораблей армады ЦКОГа, заявил сегодня, что лица, повинные в происшедшем десять лет назад Несчастье, «ответят за свои преступления» перед Центаврианским судом. Как стало известно «Таймс», две сотни одетых в черное полицейских уже занялись расследованиями, целью которых…

Газета предостерегала Землю в отношении Дитриха, и Худ невольно почувствовал некое мрачное удовлетворение. «Таймс» не собиралась служить оккупационному командованию. Она служила всем, в том числе и тем, кого Дитрих собирался судить. Каждый шаг полиции будет — без всякого сомнения — замечен и описан в мельчайших подробностях, что вряд ли приведет в восторг Дитриха, привыкшего работать в условиях полной тайны и анонимности. Но право решать, будет ли выходить газета, принадлежит Худу, и только ему.

А он не собирался ее закрывать.

И тут его взгляд остановила еще одна статья, помещенная на первой полосе. Прочитав ее, Худ нахмурился. Ему стало как-то не по себе.

СТОРОННИКИ ЦЕМОЛИ БУНТУЮТ В СЕВЕРНЫХ ПРИГОРОДАХ НЬЮ-ЙОРКА

Сторонники Бенни Цемоли, собравшиеся в уже знакомых нам палаточных городках, постоянно ассоциируемых с этой колоритной политической фигурой, имели стычку с местными жителями, вооруженными молотками, лопатами и кольями. Каждая из сторон заявляет, что именно она победила в этом двухчасовом сражении, после которого двенадцать человек были госпитализированы срочно организованными пунктами скорой помощи, а еще двадцать получили более легкие повреждения. Цемоли, одетый, как и обычно, в похожий на тогу красный балахон, посетил пострадавших. Он пребывал в хорошем настроении, шутил и говорил своим сторонникам, что «теперь уже скоро» — явный намек на обещание организации устроить в ближайшее время марш на Нью-Йорк, чтобы установить, как выражается Цемоли, «социальную справедливость и истинное равноправие впервые в мировой истории». Нужно напомнить, что до своего заключения в Сан-Квентине…

— Флетчер, — сказал Худ, щелкнув тумблером интеркома, — проверьте, что происходит на севере округа. Там собралась какая-то политическая шайка, разузнайте о ней.

— Сэр, — донесся из динамика голос Флетчера, — у меня тоже есть эта газета. И я прочитал материал про Цемоли. Туда уже отправлен корабль, он в пути, и вы получите доклад не позже чем через десять минут. — Динамик смолк.

— А как вы думаете, — неуверенно спросил Флетчер после долгой паузы, — нужно будет привлекать людей Дитриха?

— Надеюсь, что нет, — коротко ответил Худ.

Получасом позднее Флетчер зачитал поступившее с корабля сообщение. Не веря своим ушам, Худ попросил повторить. Однако все так и было. Экспедиционная группа ЦКОГа тщательно обследовала местность. Не обнаружилось ни палаточного городка, ни каких-либо иных признаков большого сборища людей. И ни один из допрошенных местных жителей никогда не слыхал фамилию Цемоли. Не оказалось также ни следов недавней стычки, ни станций скорой помощи, ни госпитализированных в них раненых. Только мирная, почти что сельская местность.

В полном недоумении Худ перечитал статью. Вот она, здесь, на первой полосе «Таймс», черным по белому, рядом с передовицей о приземлении Центаврианской армады. Ну и что бы это значило?

Странная ситуация не нравилась Худу, совсем не нравилась. А может быть, не надо было оживлять эту огромную старую гомеостатическую газету?

Ночью крепко спавшего Худа разбудил шум, исходивший, казалось, из самых недр земли, нетерпеливый лязг, становившийся все громче и громче, пока уполномоченный Центавра сидел на кровати, сонно моргал и пытался понять, что же, собственно, происходит. Машины ревели, время от времени раздавался глухой грохот — это автоматические цепи становились на нужное место, повинуясь указаниям самой же замкнутой, не подвластной никому системы.

— Сэр, — прозвучал в темноте голос Флетчера. Через мгновение помощник Худа нашел наконец выключатель, и под потолком вспыхнула лампочка. — Я подумал, что стоит вас разбудить. Извините, мистер Худ.

— Я и сам проснулся, — пробормотал Худ. Поднявшись с кровати, он надел халат и шлепанцы. — Что это она задумала?

— Она печатает специальный выпуск.

— Господи боже, — широко зевнула Джоан. — Что там могло случиться такого экстренного?

Сидя на кровати, она пыталась пригладить свои всклокоченные белокурые волосы.

— Нам придется привлечь местных руководителей, — сказал Худ. — Проконсультироваться с ними. — Он уже догадывался, о чем сообщит специальный выпуск, который с ревом выбрасывали печатные машины. — Доставьте сюда Леконта, этого самого политика, который встретил нас при посадке. Разбудите его и притащите, он нам нужен.

Потребовался чуть ли не целый час, чтобы обеспечить присутствие высокомерного, церемонного местного князька; он и один из его помощников, оба в своей сложной опереточной форме и оба — кипящие от возмущения, были наконец доставлены в кабинет Худа. Они молчали, ожидая услышать, для чего их сюда привели.

Худ так и не сменил халат и шлепанцы на что-нибудь более пристойное; стоя перед письменным столом, он в который уже раз перечитывал специальный выпуск «Таймс»:

ПО СВЕДЕНИЯМ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПОЛИЦИИ, ЛЕГИОНЫ ЦЕМОЛИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ К ГОРОДУ, ВОЗВОДЯТСЯ ЗАГРАЖДЕНИЯ, НАЦИОНАЛЬНАЯ ГВАРДИЯ ПОДНЯТА ПО ТРЕВОГЕ.

— Кто этот человек? — Повернув газету, он показал заголовки молча стоявшим землянам.

— Я… я не знаю, — чуть запнулся Леконт.

— Бросьте, мистер Леконт, — сказал Худ.

— Дайте я посмотрю, — нервно попросил Леконт. Он торопливо пробежал глазами статью; руки, державшие газету, заметно дрожали.

— Интересно, — сказал он в конце концов. — Но я могу сказать только одно: для меня это такая же новость, как и для вас. Вы должны понять, что после Несчастья у нас очень мало каналов получения информации, поэтому вполне возможно появление политического движения, о котором мы ровно ничего…

— Прошу вас, — прервал его Худ. — Не стройте из себя дурачка.

Леконт густо покраснел.

— Вы меня вытащили из постели посреди ночи, — сказал он, заикаясь от возмущения (или страха?). — И я пытаюсь помочь вам, чем только могу.

Послышались шаги, и через открытую дверь кабинета вошел, скорее влетел, Отто Дитрих. Выглядел он крайне мрачно.

— Худ, — торопливо, ни с кем не здороваясь, сказал полицейский. — Рядом с моим штабом есть киоск «Нью-Йорк Таймс», и в нем только что появилось вот это.

Его рука сжимала тот же самый специальный выпуск.

— Чертова машина вовсю печатает эту бумажку и распространяет ее по всему свету, так ведь? И в то же самое время наши ударные отряды, находящиеся на месте, не видят ровно ничего — ни перекрытых шоссе, ни передвижения военизированных частей, да и вообще — никакой активности, заслуживающей внимания.

— Знаю, — отозвался Худ; он чувствовал себя очень усталым. А снизу, из-под земли, все так же доносился глухой рокот; газета печатала свой специальный выпуск, информируя весь мир о походе сторонников Бенни Цемоли на Нью-Йорк — призрачном, иллюзорном походе, возникшем, по всей видимости, прямо в цефалоне, мозге газеты.

— Выключите ее, — сказал Дитрих.

— Нет, — покачал головой Худ. — Нет. Я хочу узнать больше.

— Это не причина, — возразил Дитрих. — Совершенно очевидно, что она неисправна. Серьезно повреждена, плохо функционирует. Придется вам подыскать что-нибудь другое для организации всемирной пропагандистской системы. — Он бросил газету на стол.

— А до войны, — повернулся Худ к Леконту, — известно вам что-нибудь о деятельности Бенни Цемоли до войны?

Наступила напряженная тишина. Леконт молчал, молчал и его помощник, мистер Фолл. Бледные, с плотно сжатыми губами, они искоса переглядывались.

— Я не самый большой сторонник полицейских методов, — сказал Худ, обращаясь к Дитриху, — но в данном случае вам стоило бы вмешаться.

— Вполне с вами согласен, — мгновенно оценил ситуацию Дитрих. — Вы двое находитесь под арестом. Если, конечно, у вас не появилось еще желания поговорить немного откровеннее об этом агитаторе, этом фантоме в красной тоге. — Он подал знак двум полицейским, стоявшим около двери кабинета.

— Если подумать, — сказал Леконт, не ожидая, пока полицейские подойдут к нему, — такой человек существовал. Однако он был крайне непримечательной личностью.

— До войны? — спросил Худ.

— Да, — медленно кивнул Леконт. — Это был клоун, всеобщее посмешище. Насколько я помню, а вспоминается уже с трудом, толстый безграмотный шут из какого-то захолустья. Было у него что-то вроде маленькой радиостанции, откуда он вел передачи. А еще он торговал какой-то такой антирадиационной коробочкой — устанавливаешь ее у себя дома, и она якобы защищает тебя от радиоактивных осадков, — ну тех, которые появляются при ядерных испытаниях.

— Теперь и я вспомнил, — заговорил молчавший до того мистер Фолл. — Он ведь даже баллотировался в сенат ООН. Провалился, само собой.

— И это было последнее, что вы о нем слышали? — спросил Худ.

— Да, — ответил Леконт. — Вскоре он умер от азиатского гриппа. Он мертв уже пятнадцать лет.

Вертолет медленно кружил над местностью, упоминавшейся в статьях «Таймс». Худ хотел лично, собственными глазами убедиться, что здесь нет никаких признаков политической активности. Не сделав этого, он не мог до конца поверить, что газета и вправду утратила всякое представление о действительности. Реальная ситуация ровно ничем не напоминала ситуацию, описываемую в статьях «Таймс», это было очевидно, и в то же время гомеостатическая газета продолжала стоять на своем.

— У меня тут с собой третья статья, — сказала сидевшая рядом с мужем Джоан. — Почитай, если хочешь. Она держала в руках последний выпуск газеты.

— Нет, — отвернулся Худ. — Не хочу.

— Тут написано, они уже на окраинах города, — продолжала Джоан. — Они прорвали полицейские заграждения, и губернатор обратился за помощью в ООН.

— А вот у меня появилась мысль, — задумчиво сказал Флетчер. — Один из нас напишет письмо в «Таймс», лучше всего вы сами, Худ.

Худ вопросительно посмотрел на своего помощника.

— И я могу точно сказать, — объяснил Флетчер, — как оно должно выглядеть. Пусть это будет обычный запрос. Вы следили за публикациями о движении Цемоли. И вот вы пишете редактору, — он сделал паузу, — что прониклись сочувствием и хотите присоединиться к этому движению. И хотите узнать, как это сделать.

«Другими словами, — подумал Худ, — попросить газету связать меня с Цемоли. Да, в уме ему не откажешь, мысль блестящая, при всей своей дикости. В каком-то смысле Флетчер сумел ответить на сдвиг в мозгах газеты аналогичным — хотя на этот раз намеренным, хорошо продуманным — уходом от здравого смысла. Принять участие в этом бреде газеты. Если предположить, что Цемоли жив, здоров и руководит происходящим прямо сию минуту движением на Нью-Йорк, такой запрос будет вполне разумным».

— Простите мое невежество, — прервала его размышления Джоан, — но каким образом посылают письма в гомеогазету?

— Это я уже выяснил, — ответил Флетчер. — Каждый газетный киоск имеет щель для писем, она рядом с отверстием, куда кладешь монету при покупке газеты. Так было установлено законом, десятилетия назад, когда гомеогазеты только организовывались. От вашего мужа не нужно ничего, кроме подписи, письмо уже готово.

Засунув руку в карман куртки, он вытащил оттуда конверт.

Худ прочитал письмо. «Интересно, — мелькнула у него мысль, — значит, мы хотим присоединиться к восторженной толпе поклонников толстого шута».

— А не появится ли завтра заголовок «ГЛАВА МИССИИ ЦКОГ ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПОХОДУ НА СТОЛИЦУ ЗЕМЛИ?» — спросил он Флетчера. Черный юмор ситуации начинал доставлять ему какое-то странное удовольствие. — Ведь предприимчивая, знающая свое дело газета просто обязана вынести такое письмо на первую полосу.

Флетчер был озадачен. О таком повороте он, по всей видимости, не подумал.

— Пусть это письмо подпишет кто-нибудь другой, так, пожалуй, будет лучше, — неохотно признал он, немного помолчал и добавил: — Кто-нибудь из ваших сотрудников. Ну, например, я.

— Вот так и сделайте, — согласился Худ, возвращая Флетчеру письмо. — Интересно, какая будет реакция, если она вообще последует.

«Письма редактору, — думал он. — Письма огромному, неимоверно сложному электронному организму, погребенному где-то в недрах земли, не ответственному ни перед кем, руководствующемуся исключительно указаниями собственных же управляющих цепей. Как этот механизм прореагирует на такое вот внешнее подтверждение его горячечного бреда? Вернется ли газета к действительности?»

Словно все эти годы вынужденного своего молчания газета спала и видела сны, а теперь, пробудившись, материализовала часть этих снов на своих страницах рядом с точными, продуманными описаниями действительного положения вещей. Какая-то дикая смесь беспочвенных фантазий и сухого, ни на йоту не отходящего от фактов репортажа. Какая часть этой смеси одержит верх, вытеснит другую? Без всяких сомнений, в ближайшее время сага о Бенни Цемоли доставит этого облаченного в красную тогу чародея, словом своим околдовывающего тысячные толпы, в Нью-Йорк — ведь заранее ясно, что героический поход увенчается успехом. Ну и что тогда? Как согласовать это с прибытием ЦКОГа, со всей его мощью и межзвездной властью? Как ни крутись, газете придется выбираться из этих противоречий.

Одному из двух отчетов о текущих событиях суждено исчезнуть… Только у Худа было неуютное предчувствие, что гомеогазета, десять лет питавшаяся одними снами, вряд ли захочет так вот просто расстаться со своими фантазиями. «Возможно, — думал он, — информация о нас, о ЦКОГе и его проектах возрождения Земли постепенно исчезнет со страниц „Таймс“. День ото дня нам будет уделяться все меньше внимания, мы будем отодвигаться на последние страницы газеты, а в конечном счете останутся одни подвиги и приключения Бенни Цемоли». По не совсем понятной причине такая перспектива очень тревожила Худа. «Словно, — думал он, — мы реальны только тогда, когда „Таймс“ о нас пишет, словно от нее зависит само наше существование».

Через двадцать четыре часа регулярный выпуск «Таймс» напечатал письмо Флетчера. На газетной странице письмо это выглядело довольно странно. Худу оно показалось до крайности натянутым и искусственным, трудно было поверить, что гомеогазета попалась на такую неуклюжую подделку — однако вот оно, черным по белому, непостижимым образом умудрившееся пройти все стадии подготовки газеты:

«Уважаемый Редактор.

Ваше освещение героического похода на твердыню насквозь прогнившей плутократии Нью-Йорк зажгло в моем сердце энтузиазм. Каким образом может обычный, рядовой гражданин стать частью этой у нас на глазах вершащейся истории? Сообщите мне, пожалуйста, ибо я горю желанием присоединиться к Цемоли, чтобы делить с его сторонниками и их невзгоды, и их победы.

С наилучшими пожеланиями,

Рудольф Флетчер»

Чуть пониже письма следовал ответ гомеогазеты; Худ буквально впился в него глазами.

«Вербовочный пункт сторонников Цемоли расположен в нижнем Нью-Йорке по адресу: Нью-Йорк 32, Бликмен-стрит, 460. Обратитесь туда — если, конечно, полиция не успела еще запретить, ввиду текущего кризиса, балансирующую на самой грани закона деятельность этого пункта».

Нажав кнопку, Худ напрямую соединился со штаб-квартирой полиции.

— Дитрих, — сказал он, услышав голос следователя, — мне нужна группа ваших людей; нам предстоит небольшая поездка, в ходе которой могут возникнуть осложнения.

Последовала напряженная пауза.

— Так, значит, благородная задача восстановления цивилизации — это еще далеко не все, — сухо сказал в конце концов Дитрих. — Ну что же, мы уже послали человека присматривать за этим домом по Бликмен-стрит. Правду говоря, я восхищен вашей последней выдумкой, вполне возможно, что она достигла цели. — Полицейский коротко хохотнул.

Примерно через час вертолет с Худом и четырьмя одетыми в черную форму центаврианскими полицейскими на борту уже кружил над развалинами Нью-Йорка, пытаясь с помощью карты найти то, что было когда-то Бликмен-стрит. Еще через полчаса улицу нашли.

— Здесь, — указал вниз капитан полиции, командовавший патрулем. — Думаю, вам нужен вон тот дом, где овощная лавка.

Вертолет начал опускаться.

Это и вправду был магазин. Худ не заметил внизу никаких признаков политической активности, никаких неизвестно чем занятых личностей, никаких флагов и транспарантов. И все же — что-то зловещее было во всей этой заурядной обстановке. Ящики с овощами, сваленные на тротуаре, измученные, некрасивые женщины в длинных, потертых пальто, копающиеся в подгнившей картошке, немолодой хозяин в грязном белом переднике, шваброй подметающий тротуар. Все слишком уж просто и естественно. Слишком заурядно.

— Садиться? — спросил капитан.

— Да, — ответил Худ. — И будьте наготове. Увидев приземляющийся рядом вертолет, хозяин аккуратно прислонил швабру к стене и пошел навстречу выскакивавшим на землю полицейским. Усатый грек (так определил национальность хозяина Худ) с седыми, чуть волнистыми волосами смотрел на неожиданных гостей с какой-то врожденной опаской, словно знал заранее, что ничего хорошего ждать от них не приходится. И все же он решил встретить их со всей вежливостью, он их не боялся.

— Джентльмены, — слегка поклонился грек, — чем могу быть полезен?

Задержавшись взглядом на незнакомой черной форме центаврианских полицейских, он, однако, не выказал никакой реакции, выражение лица его осталось спокойным и доброжелательным.

— Мы пришли арестовать политического агитатора, — сказал Худ. — Вам не о чем беспокоиться.

Он направился к лавке; полицейские, с оружием на изготовку, двинулись следом.

— Политическая агитация? Здесь? — удивился грек. — Вы что-то перепутали, у нас такого не бывает.

Тяжело дыша, он забегал вперед, пытался поймать взгляд Худа.

— Что я такого сделал? — теперь в его голосе звучала тревога. — Я ни в чем не виноват, можете сами убедиться. Заходите. — Распахнув дверь, он пропустил Худа и полицейских в свою лавку. — Смотрите все сами.

— Вот это мы и намерены сделать, — сказал Худ. Двигаясь очень быстро, он не стал тратить время на торговое, доступное для всех помещение, а сразу прошел в подсобку.

Самый обычный склад, вдоль всех стен штабеля картонных коробок, скорее всего — с консервами, какой-то молодой парень пересчитывал запасы; подняв голову, он уставился на вошедших, на лице — удивление и испуг.

«И здесь ничего, — подумал Худ, — хозяйский сын занимается своей работой, а больше — ничего». Открыв одну из коробок, он заглянул в нее. Жестяные банки с персиками. Рядом — корзина салата. Худ рассеянно оторвал один листик, он остро ощущал бессмысленность происходящего — и разочарование.

— Ничего нет, сэр, — негромко, чуть не шепотом сообщил ему капитан.

— Вижу, — раздраженно откликнулся Худ.

Справа — дверь в чулан; открыв ее, он увидел швабры, метлу, оцинкованное ведро, коробки стирального порошка и…

На полу виднелись капли краски. Стенки чулана перекрашивались совсем недавно. Наклонившись, Худ поскреб ногтем одну из капель и почувствовал, что краска еще липкая.

— Поглядите сюда, — подозвал он капитана.

— В чем дело, джентльмены? — нервно заговорил грек. — Вы что, нашли какую-то грязь и хотите доложить об этом в санитарную инспекцию? Неужели покупатели нажаловались? Ну да, краска тут совсем свежая, мы стараемся держать все в полном порядке. Ведь это же в интересах общества, верно?

Протиснувшись в чулан, капитан ощупал его стенки.

— Мистер Худ, здесь была дверь. Она заделана, и совсем недавно. — Он вопросительно оглянулся на Худа, ожидая дальнейших указаний.

— Вскрывайте, — сказал Худ. — Сейчас же.

По приказу капитана полицейские притащили из вертолета инструменты, затем раздался надсадный вой — пила начала резать дерево и штукатурку.

— Это неслыханно, — сказал побледневший грек. — Я подам на вас в суд.

— Правильно, — согласился Худ. — Обязательно подайте на нас в суд.

Наконец послышался громкий треск, вырезанная часть стены обрушилась, на пол посыпались обломки и какой-то мусор, взметнулось и стало медленно оседать белое облако пыли.

Ручные фонарики полицейских осветили комнату, довольно небольшую. Ни одного окна, пыль, затхлый запах… «Ее никто не использует, — подумал Худ, осторожно проходя внутрь. — И очень давно».

Комната оказалась совершенно пустой. Стены деревянные, грязные, краска на них шелушится. Нечто вроде заброшенного склада.

Возможно, до Несчастья ассортимент в этом магазине был побогаче, ведь тогда было гораздо больше товаров, а теперь эта комната стала ненужной. Худ обошел ее, освещая фонариком то потолок, то стены, то пол. На полу — дохлые мухи… и несколько живых, неуверенно ползающих в пыли.

— Имейте в виду, — произнес капитан, — что ее замуровали совсем недавно, в течение последних трех дней. Во всяком случае, стенку красили никак не раньше.

— Мухи, — указал на пол Худ. — Они еще не успели сдохнуть.

Так что даже и не три дня. Вполне возможно, что эту перегородку сделали вчера.

«Интересно, чем они занимались в этой комнате? — Он посмотрел на грека, тоже вошедшего в комнатушку. Бледное, напряженное лицо, черные, озабоченно бегающие глаза. — А ведь это, — неожиданно для себя понял Худ, — очень умный человек. И вряд ли мы сумеем что-нибудь у него узнать». В дальнем конце комнаты полицейские фонари высветили стеллаж, пустые полки, сколоченные из грубых некрашеных досок.

Худ подошел к стеллажу.

— Хорошо, — хрипло сказал грек и судорожно сглотнул. — Я признаюсь, мы хранили здесь самогон. А потом мы испугались. Ведь вы, центаврианцы… — Во взгляде, которым он обвел их, стоял страх. — Вы совсем не такие, как наше местное начальство. Их мы знаем, и они нас понимают. Вы же — до вас разве доберешься. А на жизнь надо зарабатывать.

Грек раскинул руки в мольбе и отчаянии, но Худ смотрел не на него. Из-за стеллажа что-то торчало, высовывалось едва-едва, можно было и вообще не заметить. Какая-то бумага, завалившаяся туда, почти скрывшаяся из виду. Взяв бумагу за угол, Худ осторожно ее вытащил — и скорее почувствовал, чем увидел, что грек содрогнулся.

Это был портрет. Грузный мужчина средних лет, жирный, обвисший подбородок, покрытый черной многодневной щетиной, застывшие в наглой, вызывающей усмешке губы. Высокий, одетый в какую-то полувоенную форму. Когда-то этот портрет висел на стене, люди приходили сюда, смотрели на него, отдавали ему дань уважения. Худ знал, кто это. Бенни Цемоли в расцвете своей политической карьеры. Вождь, хмуро взиравший на своих собиравшихся здесь последователей. Вот он, значит, какой.

Неудивительно, что «Таймс» так переполошилась.

— Вы знаете, кто это такой? — спросил Худ хозяина лавки, повернув к нему портрет. — Отвечайте. — Нет, нет. — Большим красным платком грек вытер с лица неожиданно выступивший пот. — Не имею представления.

Он лгал, и довольно неумело.

— Вы последователь Цемоли, так ведь? — спросил Худ.

Грек молчал.

— Заберите его, — повернулся Худ к капитану. — И можно возвращаться.

С портретом в руке он вышел из комнаты.

«Значит, статьи „Таймс“ не фантазия, — думал Худ, глядя на лежащий перед ним портрет. — Теперь мы знаем правду, Бенни Цемоли — реальная личность, а двадцать четыре часа назад вот это его изображение висело на стене, у всех на виду. И висело бы до сих пор, не появись на сцене ЦКОГ. Мы их спугнули. Людям Земли есть что от нас скрывать, и они это понимают, они принимают свои меры, быстро и эффективно, и нам очень повезет, если мы сможем…»

— Так, значит, у них и вправду был сборный пункт на Бликмен-стрит, — прервала его мысли Джоан. — Газета не ошибалась.

— Да, — кивнул Худ.

— А где теперь этот человек?

«Хотел бы я знать», — подумал Худ.

— Дитрих уже видел эту картинку?

— Пока нет, — ответил Худ.

— Начало войны лежит на его совести, — сказала Джоан, — и Дитрих обязательно это узнает.

— Эта вина, — вздохнул Худ, — не может лежать ни на каком одном человеке.

— Но его роль была существенна, — настаивала Джоан. — Именно поэтому они прикладывают столько усилий, чтобы скрыть любые следы его существования.

Худ молча кивнул.

— Если бы не «Таймс», — продолжала Джоан, — разве могли бы мы догадаться, что была когда-то такая политическая фигура — Бенни Цемоли? Мы многим обязаны этой газете. Они забыли про нее, а может — не сумели до нее добраться. Возможно, так вышло из-за спешки, они никак не могли продумать абсолютно все, даже за десять лет. Трудно, вероятно, уничтожить все, связанное с политическим движением всепланетного масштаба, особенно если вождь этого движения сумел — в самом конце — захватить абсолютную власть.

— Не трудно, а невозможно, — возразил Худ.

«Спешное заколачивание пустого склада на задах продуктового магазина, принадлежащего какому-то греку… и этого хватило, чтобы мы узнали то, что хотели узнать. Теперь люди Дитриха сделают все остальное. Если Цемоли жив, они найдут его в конце концов. А если он умер — их будет очень трудно убедить в этом, насколько я знаю Дитриха. Тогда они никогда не оставят свои розыски».

— И хорошо, — сказала Джоан, — что невинные люди смогут чувствовать себя в безопасности. Дитрих не будет их преследовать, он будет искать Цемоли.

«Верно, — подумал Худ. — И это очень важный момент. Теперь Центаврианская полиция будет занята, полностью и надолго — к вящей радости всех, в том числе и ЦКОГа с его амбициозной программой возрождения планеты.

Если бы Бенни Цемоли не было, — думал он, — его нужно было бы выдумать, даже не просто нужно, а необходимо». Странная мысль… и как это она пришла ему в голову? Он снова вгляделся в портрет, пытаясь извлечь как можно больше из этого плоского изображения. Как звучал голос Цемоли? Что помогло ему пробиться к власти? То же самое красноречие на митингах, которое верно служило стольким прошлым демагогам? И его писания… возможно, что-нибудь из них удастся найти. Или даже магнитофонные записи его речей, настоящий его звук. А то и видеозаписи. В конце концов все это выплывет на свет, вопрос только во времени. «И вот тогда, — подумал Худ, — мы сможем сами познакомиться с ощущением — каково это, жить в тени подобного человека».

Загудел аппарат, связанный с ведомством Дитриха. Худ взял трубку.

— У нас тут этот грек, — начал Дитрих. — Под наркотиком он сделал целый ряд признаний, вам, наверное, будет интересно.

— Да, — согласился Худ.

— Он признал, — продолжал Дитрих, — что участвует в Движении уже семнадцать лет, такой себе старый закаленный борец. В самом начале, когда Движение было еще маленьким и слабосильным, они устраивали собрания на задах его лавки, два раза в неделю. Этот самый портрет, что у вас, — я его, конечно, не видел, но Ставрос, наш греческий приятель, рассказал мне о нем — так вот, этот портрет в действительности сильно устарел, в том смысле, что теперь верные и преданные сторонники Цемоли отдают предпочтение другим, сделанным позднее. Ставрос придерживается этого по причинам сугубо сентиментального свойства. Портрет напоминал ему о старых добрых днях. Потом, когда Движение выросло, Цемоли перестал появляться в лавчонке, и наш грек утратил с ним всякий личный контакт. Он продолжал платить взносы, остался лояльным членом Движения, но оно стало для него чем-то несколько абстрактным.

— А что насчет войны? — спросил Худ.

— Совсем незадолго до войны Цемоли осуществил государственный переворот и захватил власть здесь, в Северной Америке, — посредством похода на Нью-Йорк в условиях жесточайшей экономической депрессии… миллионы безработных, многие из которых поддержали этого демагога. Он попытался решить экономические проблемы, ударившись в агрессивную внешнюю политику — напал на несколько латиноамериканских республик, находившихся в сфере влияния Китая. С этого, похоже, все и началось, хотя Ставрос не слишком точно представляет себе, как разворачивались события. Придется поискать других охотников поделиться своими воспоминаниями — и помоложе, ведь этому, как ни говори, уже больше семидесяти.

— Вы не намерены, надеюсь, его привлекать? — спросил Худ.

— О, ни в коем случае. Этот грек — всего лишь источник информации; выложит нам все, что может, — и пусть возвращается к своему луку и картошке. Он абсолютно безвреден.

— А Цемоли, он пережил войну?

— Да, — ответил Дитрих. — Но с того времени прошло десять лет, и Ставрос не знает, жив сейчас этот человек или нет. Я лично считаю, что жив, и мы будем исходить из такого предположения, пока не докажем обратное. Это наша обязанность.

Худ поблагодарил Дитриха и положил трубку.

Отворачиваясь от телефона, он услышал возникший в глубине земли низкий глухой рокот. Гомеогазета снова вернулась к жизни.

— Это не обычный выпуск, — взглянула на свои часы Джоан. — Значит, снова специальный. Все это просто захватывает, мне уже не терпится посмотреть, что будет на первой странице.

«Что же еще такого сделал Бенни Цемоли? — думал Худ. — Согласно „Таймс“ и ее смещенной во времени эпической хронике жизни этого человека. Какой стадии достигли события, разворачивавшиеся в действительности много лет назад? Какой-то критически важной, судя по спецвыпуску, и интересной, тут уж сомневаться не приходится — „Таймс“ знает, что такое настоящие новости».

Ему тоже не терпелось развернуть газету.

На окраине Оклахома-Сити Джон Леконт опустил монету в щель киоска «Таймс», стоявшего здесь с незапамятных времен. Из другой щели выскользнула газета, он взял ее и пробежал глазами по заголовку — быстро, улавливая только самую суть. Затем он пересек тротуар и снова опустился на заднее сиденье парового автомобиля.

— Сэр, — осторожно сказал мистер Фолл, — здесь первичный материал, если вы захотите провести подробное, слово за словом, сравнение.

Леконт взял у него папку.

Машина тронулась с места; не дожидаясь указаний, шофер свернул в сторону Комитета партии. Откинувшись на сиденье, Леконт закурил сигару.

Газета лежала у него на коленях, огромные буквы заголовка буквально кричали:

ЦЕМОЛИ ВОШЕЛ В КОАЛИЦИОННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ООН.

ВРЕМЕННОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ ОГНЯ

— Мой телефон, пожалуйста, — повернулся к секретарю Леконт.

— Да, сэр. — Мистер Фолл протянул ему портативный полевой телефон. — Но мы уже почти приехали. И, если вы простите мне мою смелость, всегда остается возможность, что они нас подслушивают.

— У них хватает дел в Нью-Йорке, — сказал Леконт. — Среди развалин.

«В зоне, — добавил он про себя, — которая на моей памяти никогда не имела ровно никакого значения».

Однако совет мистера Фолла не был лишен смысла, Леконт решил не звонить.

— И что вы думаете об этом последнем материале? — спросил он секретаря, демонстрируя ему газету. — Заслуживает самого высокого одобрения, — кивнул мистер Фолл.

Открыв свой портфель, Леконт извлек потрепанную, лишенную переплета и титульного листа книжечку. Ее изготовили всего час назад, и ей предстояла роль следующего артефакта, который, к радости своей, обнаружат интервенты с Проксимы Центавра. Книжечка была его собственным детищем, и он заслуженно ею гордился. Подробнейшее изложение составленной Цемоли программы социальных реформ, революция, описанная доступным и школьнику языком.

— Позвольте поинтересоваться, — сказал мистер Фолл, — входит ли в намерение партийного руководства позволить им обнаружить труп?

— Со временем, — ответил Леконт. — Но не раньше, чем через несколько месяцев.

Он вынул из кармана карандаш и написал на потрепанной книжице — коряво, почерком малограмотного человека:

ДОЛОЙ ЦЕМОЛИ!

«А не перебор ли это? Нет, — решил он. — Обязательно будет сопротивление. И конечно же — детского, спонтанного рода». Подумав, он добавил:

ГДЕ АПЕЛЬСИНЫ?

— А что значит это? — заглянул через его плечо мистер Фолл.

— Цемоли обещал детям апельсины, — пояснил Леконт. — Еще одна пустая похвальба, из тех, которые ни одна революция никогда не выполняла. Это придумал Ставрос, как-никак, а он торговец овощами. Очень изящный штрих. «Который, — подумал он, — придает этому еще одну щепотку дополнительного правдоподобия. Вот такие-то мелкие штрихи и определяют успех».

— Вчера, — сказал мистер Фолл, — я слышал в Комитете пленку, которую только что сделали. Цемоли выступает в ООН. Жутковатое впечатление, а если не знать…

— Кто ее делал? — спросил Леконт, несколько удивившись, почему к такому делу не привлекли его.

— Какой-то здешний, из Оклахома-Сити, артист, весьма малоизвестный, конечно же. Выступает, насколько я понял, по ночным клубам и специализируется в пародийном жанре. Произнес свою речь в напыщенной, угрожающей манере — немного перестарался, по моему мнению, но впечатление производит. Крики из зала, шум толпы… я получил искреннее удовольствие.

«А тем временем, — думал Леконт, — не будет никаких судов над военными преступниками. И мы, бывшие во время войны руководителями, на Земле и на Марсе, мы, занимавшие самые ответственные посты, мы окажемся в безопасности, по крайней мере — на время. А возможно — и навсегда. Если наша стратегия сработает. И если никто не обнаружит тоннель к цефалону гомеогазеты, на который ушло пять лет труда. И если этот тоннель не обвалится». Паровой автомобиль остановился перед Комитетом партии, на специальной стоянке. Шофер обогнул машину, открыл дверь, и Леконт вышел наружу, под яркое дневное небо. Он не чувствовал ни малейшей тревоги. Выбросив сигару в канаву, он легким шагом пересек тротуар, направляясь в знакомое здание.

1963

Перевод М.Пчелинцев

Такого вы еще не видели
(Novelty Act)

Несмотря на поздний час, в огромном многоквартирном доме «Авраам Линкольн» горел свет. А все потому, что наступала Ночь Всех Святых, и всех обитателей здания, числом шестьсот человек, устав кондоминиума обязывал явиться в подземный зал для общих собраний. Они быстро проходили внутрь — мужчины, женщины, дети. В дверях стоял Брюс Корли — он ловко управлялся с новым и весьма недешевым сканером, проверяя удостоверения личности. Он прикладывал к прибору личную карточку каждого входящего — не дай бог в здание проникнет кто-то чужой. Например, жилец из другого многоквартирного дома. Обитатели «Линкольна» относились к процедуре проверки весьма добродушно, и все шло без заминок.

— Брюс, дружище! Ну-ка скажи, во сколько нам обошлось это чудо техники? — весело поинтересовался старый Джо Перд — старейший, кстати, из обитателей здания.

Он с женой и детьми поселился в «Линкольне» в тот самый день в мае 1980 года, когда здание сдали в эксплуатацию. Жена уж много лет как умерла, дети выросли, женились и разъехались, а Джо остался здесь.

— В кругленькую сумму, — согласно покивал Брюс Корли. — Зато он не сбоит — стопроцентная гарантия производителя.

До сего дня, будучи официальным ответственным за поддержание порядка во время собраний, он, пуская людей в зал, руководствовался лишь указаниями собственной памяти. И в результате на собрание однажды проникла пара болванов из «Усадьбы Ред Робин»: эти бесцеременные молодчики нарушили протокол, засыпая ораторов вопросами и подавая реплики с места. Нет уж, такое не должно повториться.

Мистер Веллз раздавал бумаги с отпечатанной повесткой заседания, профессионально улыбался и нараспев повторял:

— Пункт 3А, «О необходимости починки крыши», перенесен в пункт 4А! Пожалуйста, помните и не перепутайте!

Жильцы разбирали бумаги, а потом двумя организованными потоками — один по правую сторону, другой по левую — вливались в зал. Либералы традиционно сидели справа, консерваторы — слева. Члены партий, как всегда, делали вид, что не замечают присутствия оппозиционного крыла. Несколько воздержавшихся — чудики или недавно переехавшие — сели на задние ряды, сохраняя застенчивое молчание, в то время как зал гудел от множества оживленных разговоров. В целом обстановку следовало бы охарактеризовать как толерантную и благожелательную, однако жильцы знали, что сегодня вечером им предстоит нешуточная схватка. Скорее всего обе стороны хорошо подготовились заранее. Люди активно шушукались, зачитывали и передавали из рук в руки петиции, документы и вырезки из газет.

На сцене стоял стол президиума — за ним сидели четыре выборных представителя. Председатель Дональд Клюгман чувствовал, что его внутренности завязываются в тугой комок. Он был человеком миролюбивым и не выносил шумных споров. Ему и в зале-то становилось не по себе во время особо жарких дискуссий, а сегодня ему и вовсе придется принимать в них активное участие. Кресло председателя традиционно передавалось каждому жильцу по очереди, и надо же было такому случиться, что именно ему придется вести собрание, на котором вопрос со школой встанет во всей остроте.

Практически все сиденья в зале уже заняли, и Патрик Дойл, исполняющий в данный момент обязанности священника, с несчастным видом вышел вперед — а кто чувствовал бы себя счастливым в таком длинном белом одеянии — и поднял руки, призывая к тишине.

— Начнем заседание с молитвой на всякое доброе дело! — хрипловатым голосом провозгласил он, прочистил горло и вытащил маленькую карточку. — Пожалуйста, закройте глаза и склоните головы.

Он обернулся к Клюгману и президиуму, Клюгман кивнул — продолжайте, мол.

— Отец небесный, — проговорил Дойл. — Мы, жильцы многоквартирного дома «Авраам Линкольн», просим Тебя благословить это собрание. Эээ… Соблаговоли в милости Своей помочь нам собрать нужную сумму на починку крыши, ибо сие есть дело совершенно безотлагательное. Также молимся о здравии болящих, о том, чтобы безработные нашли работу, также молимся о ниспослании мудрости в деле различения анкет, дабы смогли мы отделить достойных кандидатов на звание жильца нашего здания от недостойных. Мы также молим Тебя о том, чтоб чужаки не проникли сюда и не нарушили течение наших жизней, в коих мы достойно являем пример законопослушания и благопристойности, и, наконец, ежели будет на то Твоя воля, молим избавить Николь Тибодо от гайморитных болей, из-за которых она не смогла выступить перед нами по телевидению, и также о том, чтобы эти боли не были вызваны тем несчастным случаем два года назад, когда рабочий сцены уронил ей на голову груз и ей пришлось лечь в больницу на несколько дней. В общем… эээ… аминь.

Зал единогласно ответил:

— Аминь.

Клюгман поднялся и сказал:

— А теперь, прежде чем мы приступим к делу, перед нами выступят энтузиасты нашей самодеятельности! Сначала три юные девицы Феттерсмоллер из квартиры номер 205 исполнят софт-степ на мелодию «Я построю лестницу в небеса».

Он снова опустился в кресло, и на сцену выбежали три маленькие светловолосые девочки, так хорошо известные залу по смотрам самодеятельности.

Девочки Феттерсмоллер, улыбаясь, отбивали ритм, мелькали ножки в полосатых брючках, блестели серебристые жакеты. И тут дверь в коридор отворилась, и вошел опоздавший к началу собрания Эдгар Стоун.

Он опоздал, потому что проверял контрольные задания своего соседа по лестничной площадке, мистера Иэна Дункана. И вот Эдгар стоял на пороге, мыслями все еще в заданиях. К сожалению, мистер Дункан — с которым он был едва знаком — выполнил их не лучшим образом. Да, уже по самым первым вопросам стало понятно, что мистер Дункан провалил все, что можно. На сцене девочки Феттерсмоллер запели визгливыми, царапающими слух голосами, и Стоун понял, что пришел сюда зря. С другой стороны, если не прийти — придется штраф платить. Присутствие на собрании считалось обязательным для всех жильцов… А ведь он помнил время, когда по телевизору показывали настоящие, сделанные профессионалами развлекательные передачи — а не эти вездесущие самодеятельные номера. Конечно, сейчас все приличные профессионалы работали на Белый дом, телевидение показывало лишь образовательные программы — какие уж там шоу и прочие излишества. Мистер Стоун вспомнил все эти замечательные, давно забытые фильмы с комическими актерами калибра Джека Леммона и Ширли МакЛейн, посмотрел на дрыгающихся на сцене девиц Феттерсмоллер и тихо застонал.

Случившийся рядом Корли смерил его суровым взглядом.

Хорошо, молитву удалось пропустить. Он приложил идентификационную карточку к новому сканеру Корли, и тот выдал ему зеленый свет. Стоун вяло поплелся к свободному месту в зале. Интересно, Николь смотрит все это сегодняшним вечером? Еще интереснее: а агент Белого дома, отыскивающий юные таланты, сидит в зале и смотрит представление? Но нет, кругом сплошные знакомые лица. Девочки Феттерсмоллер зря стараются. Он уселся, закрыл глаза и стал слушать — смотреть на это безобразие не достало сил. Куда им, подумал он… Когда-нибудь им придется смириться — и их излишне честолюбивым родителям тоже. У девочек нет таланта. Нет. Как нет его у остальных жильцов. Многоквартирный дом «Авраам Линкольн» мало что добавил в копилку талантов нации, и сколько бы вы, бедненькие, на сцене ни потели, все останется как есть.

Безнадежные усилия девочек из двести пятой квартиры живо напомнили ему, как бледный, словно покойник, Иэн Дункан дрожащими руками передавал ему бумаги со сделанным заданием. Увы, если Дункан провалит тест, его ждет участь несравнимо более горькая, чем у девочек Феттерсмоллер. Его выгонят из «Авррама Линкольна». Он просто исчезнет из виду и окажется в прежнем, крайне унизительном положении жильца в общежитии. Он будет заниматься ручным трудом — как все граждане в подростковом возрасте.

Конечно, ему вернут сумму, которую внес в качестве квартплаты — приличную, весьма приличную. На такой взнос люди копят всю жизнь. С одной стороны, Стоун ему завидовал. «Что бы я сделал с такими деньжищами, если бы мне их прямо сейчас вернули наличными? Наверное, эмигрировал. Купил бы одну из контрабандных дешевых колымаг, которыми торгуют на…»

От сладостных мечтаний его отвлекли бурные, продолжительные аплодисменты. Девочки оттанцевались, и он тоже принялся старательно хлопать. Со сцены махал ручками Клюгман — призывал к тишине.

— Отлично, ребята, я рад, что вам понравилось, кстати, это не последний приятный сюрприз нынешнего вечера. Кроме того, у нас весьма обширная повестка дня, не будем забывать об этом.

И он белозубо улыбнулся залу.

Ага-ага, подумал Стоун. Повестка у них. И он не на шутку напрягся — в конце концов, Эдвард Стоун принадлежал к радикальному крылу либеральной фракции жильцов здания и ратовал за то, чтобы начальную школу в здании закрыли, а дети бы ходили в городскую начальную школу. И там встречались с детьми из других зданий.

А вот эта идея пока не находила поддержки. Хотя в последние недели им удалось убедить часть жильцов, что это правильно. Почему бы не расширить опыт толерантности? Дети, в конце концов, узнают, что люди из других многоквартирных домов ничем не отличаются от тех, что живут в «Аврааме Линкольне». Нужно уничтожить барьеры между жителями многоквартирных домов, и тогда начнется новая эра взаимопонимания и толерантности.

По крайней мере Стоуну будущее представлялось именно в таком свете. А вот консерваторы видели его совсем иначе. Нет, возражали они, дети еще не готовы к такому опыту: как они отреагируют на чужаков? Все это кончится драками между мальчиками: каждый будет кричать, что его здание — самое лучшее. Так что, конечно, идея сама по себе неплоха, но надо повременить с такими радикальными мерами.

Иэн Дункан очень рисковал, когда не пошел на собрание, — за такое полагался серьезный штраф. Но вечером он остался у себя в квартире. Дункан штудировал правительственные брошюры по религиозно-политической подготовке. «История Соединенных Штатов» или «рел-полы», как их обычно называли. Увы, он не был отличником религиозно-политической подготовки. Действие экономических факторов, сменяющиеся и противоборствующие идеологии двадцатого века, как это все способствовало созданию нынешней религиозно-политической ситуации — ох, все это представлялось ему крайне сложным и запутанным. Вот, к примеру, история создания Демократическо-Республиканской партии. Некогда на ее месте действовали две разные партии — они соперничали почем зря в борьбе за власть. Прямо как нынешние многоквартирные дома. Но где-то к 1985 году две партии слились в одну. Теперь в Соединенных Штатах была одна партия, она правила сплоченным и мирным обществом — ибо все граждане вступили в нее. Все платили партвзносы, ходили на собрания и голосовали — каждые четыре года — за нового Президента. За мужчину, который, как они думали, понравится Николь.

А ведь здорово знать, что мы, американский народ, своим свободным волеизъявлением решаем, кто станет мужем Николь, каждые четыре года. К примеру, последний мужчина, Тофик Нигел. Отношения между Тофиком и Первой леди оставались прохладными — похоже, ей не очень-то понравилось прошлое решение избирателей. Однако леди на то и леди, чтобы вести себя сдержанно и прилично.

Когда статус Первой леди стал почетнее, чем должность Президента? Такой вопрос содержался в «рел-поле». Другими словами, они спрашивают, когда в нашем обществе установился матриархат, подумал про себя Иэн Дункан. А что тут думать, где-то ближе к 1990 году. Это и так понятно. Хотя все к тому шло и раньше. Перемены не были внезапными. С каждым годом Президент все больше уходил в тень, а вот Первая леди пользовалась все возрастающими симпатиями публики. Это избиратели сделали, не кто другой. Возможно, им нужна была фигура, замещающая мать, жену, любовницу — или все три женские ипостаси разом? И они получили, что хотели. Теперь в Белом доме сидит Николь — а уж она-то отлично сочетает в себе все три образа. И не только три, а еще кучу других.

В углу гостиной рявкнул телевизор — предупреждал, что сейчас включится. Со вздохом Иэн Дункан отложил официальный правительственный учебник и уставился в экран. Наверное, сейчас покажут специальный выпуск новостей, посвященный работе Белого дома. Очередная поездка по стране или подробный (регистрирующий каждую мелочь и деталь) репортаж о новом хобби или увлечении Николь. Неужели Первая леди решила коллекционировать костяной фарфор? Мда, если это так, покажут каждую чашечку «Ройял Алберт»…

И вправду, экран тут же заполонила довольная, круглая и бородатая физиономия Максвелла Джеймисона, пресс-секретаря Белого дома. Секретарь приветственно помахал ручкой телезрителям.

— Добрый вечер, добрые граждане великой страны! — торжественно произнес он. — Задавались ли вы вопросом, каково это — спуститься в глубины Тихого океана? А вот Николь задумалась над этой проблемой, и ради ответа на этот вопрос она собрала в Тюльпановом кабинете Белого дома лучших океанологов мира. Сегодня вечером она расспросит их, а вы услышите их рассказы — ибо они были записаны буквально некоторое время назад сотрудниками Объединения телеканалов «Триада» Бюро по связям с общественностью!

Что ж, посмотрим на жизнь Белого дома, подумал Дункан. Хоть вот так, опосредованно. Ибо у нас нет талантов, которые могли бы заинтересовать Первую леди, занять ее царственное внимание хотя бы на один вечер. Но мы все равно заглянем в эту заповедную даль — пусть и через тщательно отрегулированное по размеру окошко в виде экрана телевизора.

Сегодня у него не было настроения сидеть перед телевизором, однако просмотр обещал некоторую выгоду. В конце передачи могли запустить мгновенную викторину, а хороший балл в викторине мог отчасти искупить весьма неудачную контрольную по политической обстановке — ее как раз проверял сосед, мистер Стоун.

На экране показалось красивое, бледное лицо — спокойные черты, умные, темные глаза. Лицо мудрое и вместе с тем не лишенное некой хитринки. Лицо женщины, которая сумела привлечь и приковать взгляды нации — да что там нации, всей планеты. Едва завидев знакомые черты, Иэн Дункан почувствовал прилив удушливого страха. Он подвел ее. Плохо написал тест. Наверняка ее информируют, она ничего не скажет в ответ, но… будет разочарована.

— Добрый вечер, — послышался мягкий, слегка хрипловатый голос.

— Ну видите ли в чем дело, — Дункан с ужасом понял, что бормочет оправдания вслух, — я просто с абстракциями не того… ну плохо у меня с ними, понимаете, вся эта религиозно-политическая философия — для меня она совершенно бессмысленна. Может, мне на чем-то конкретном, на какой-то вполне ремесленной деятельности сосредоточиться? Кирпичи обжигать. Или там прибивать подметки.

И тут же подумал: на самом деле мне нужно на Марсе жить. Там фронтир, там мне самое место. А отсюда меня все равно вытурят, я неудачник, мне тридцать пять — и что? А ведь она знает это, знает.

Отпусти меня, Николь, в отчаянии подумал он. Пожалуйста, не надо заставлять меня писать тесты — я их все равно не пройду. Даже эта программа про окенское дно — даже она для меня запредельно сложна, она кончится — и я моментально забуду, что в ней говорилось. Нет во мне никакого проку для Демократическо-Республиканской партии.

И тут он подумал о своем брате. Эл наверняка сможет помочь — Эл работал на Безумного Люка, продавал подержанные корабли, развалюхи из жести и пластика — их могли себе позволить даже полные лузеры. На таком корабле, если повезет, можно долететь до Марса. Эл, подумал он, наверняка подыщет мне катер — по оптовой цене.

Николь в телевизоре говорила:

— На самом же деле это чудесный, завораживающий мир, в котором обитают невероятно разнообразные светящиеся существа, восхищающие даже тех, кто видел фауну других планет. Ученые подсчитали, что в океане обитает больше видов живых существ…

Тут ее лицо утонуло, на его месте всплыла странная, уродливая рыба. А ведь это чистой воды пропаганда, сообразил Дункан. Они пытаются отвлечь нас от мыслей о Марсе. Об эмиграции. Не хотят, чтобы мы сбежали от Партии — и от нее. С экрана на него таращилась вылупленными глазами рыбища, он против воли почувствовал, что ему интересно! Черт, подумал он, какой причудливый мир там, под водой… О, Николь, ты победила — я залип у экрана! Ах, если бы мы с Элом вытянули счастливый билет… Мы вполне могли бы сейчас играть для тебя в Тюльпановой комнате — и нашему счастью не было бы конца. Ты бы брала интервью у всемирно известных океанологов, а мы с Элом скромненько бы наигрывали какую-нибудь «Инвенцию № 6» Баха…

И он пошел в кладовку и осторожно вытащил на свет что-то завернутое в ткань. Ох, сколько надежд они возлагали на эту штуку… Дункан очень нежно развернул бутылку. А потом глубоко вдохнул и выдул пару гулких нот. Да уж, некогда они с Элом выступали как «Братья Дункан и их Двухбутылочный Оркестр», да. Играли на двух посудинах Баха, Моцарта и Стравинского. И все запорол агент по поиску талантов. Он их так толком и не прослушал. Опоздали, милые. Так он им с порога заявил. Джесси Пигг, мегазнаменитый игрун на бутылке из Алабамы, первым попал в Белый дом и был удостоен чести развлекать дюжину или сколько их там членов семьи Тибодо своими аранжировками «Джона Генри» и прочих песенок.

— Но, — запротестовал Иэн Дункан. — Мы же исполняем на горшке классику, понимаете, классику! Поздние сонаты Бетховена!

— Мы свяжемся с вами, — резко отозвался агент. — Если Ники проявит интерес к вашему творчеству.

Ники! Дункан тогда даже с лица сбледнул, как такое услышал… Надо же, этот человек настолько близок к Первому Семейству… Они с Элом выпятились со сцены со своими бутылками, освобождая место для следующего номера: дрессированные собаки в костюмах елизаветинской эпохи представляли героев «Гамлета». Псины тоже не прошли отбор, но это не слишком утешало.

— Мне сказали, — радостно вещала Николь, — что в глубине очень мало света, и поэтому… ох, вы только посмотрите на это…

Через экран поплыла рыбища с горящим фонариком на морде.

В дверь вдруг постучали, и Дункан подпрыгнул на месте от неожиданности. С тревожным чувством он двинулся открывать. На пороге стоял и явно нервничал сосед, мистер Стоун.

— Как, вы не ходили на собрание? — ужаснулся он. — Они же проверят зарегистрировавшихся и оштрафуют вас!

Он держал в руках бумаги — тест Дункана с уже внесенными исправлениями.

Иэн спокойно проговорил:

— Ну, справился я?

Он уже приготовился к отрицательному ответу.

Стоун прошел в квартиру и тщательно притворил за собой дверь. Посмотрел на экран телевизора — там Николь мирно беседовала с океанографами. Стоун послушал с мгновение, а потом хрипло выдавил:

— Справился.

И отдал бумаги Дункану.

Тот изумленно переспросил:

— Как справился?

Невозможно! Невероятно! Он осторожно принял распечатки и долго таращился на них, не веря своим глазам. А потом вдруг понял, что произошло. Стоун подделал результат. Завысил оценку. Наверное, пожалел соседа. Дункан поднял голову, и они долго смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Какой ужас… Что же теперь делать? Дункан стоял и сам удивлялся собственной реакции.

«Я же хотел провалить тест…» — вдруг понял он. А почему? Да чтобы выбраться отсюда. Чтобы получить предлог бросить вот это все — квартиру, работу. И смотаться куда-нибудь далеко-далеко. Эмигрировать в чем был, даже без сменной рубашки — и приземлиться среди диких неизведанных земель в космической колымаге, которая развалится на части, как только треснется о марсианскую красную землю.

— Спасибо, — мрачно пробормотал он.

Стоун протараторил:

— Вы когда-нибудь сможете оказать мне ответную услугу!

— О да, безусловно, буду рад прийти на помощь… — промямлил Дункан.

Стоун быстренько выбежал из квартиры, а Дункан остался наедине с бормочущим телевизором, бутылкой, тестом с подделанной оценкой и собственными невеселыми мыслями.

А потом подумал: «Мне нужна помощь, Эл. Помоги мне выбраться отсюда, я даже тест провалить не могу, такой я беспомощный криворукий дебил».

Эл Дункан заседал в маленьком офисе на задах космопарка № 3 положив ноги на стол, он курил и лениво разглядывал прохожих, тротуар, толпу и магазинчики в деловом центре Рино, штат Невада. Новые катера стояли рядами, над ними развевались знамена и транспаранты. Все это хлопало на ветру, сверкало, блестело и мельтешило. Однако Эл сумел разглядеть притаившуюся под вывеской «Безумный Люк» тень.

Похоже, тень заметил не только он: по тротуару шла пара, а впереди бежал их сын. Мальчик радостно запрыгал на месте и закричал:

— Папа! Смотри! Знаешь, что это? Это папула!

— Б-батюшки… — рассмеялся мужчина. — И впрямь — папула! Мэрион, посмотри, под вывеской прячется марсианин! Давай подойдем и пообщаемся!

И он свернул вслед за мальчиком. А вот женщина как ни в чем не бывало пошла дальше по тротуару.

— Мам, давай к нам! — позвал мальчик.

Наблюдавший за сценкой из офиса Эл легко дотронулся до пульта управления под рубашкой. Папула тут же вылезла из-под вывески «Безумный Люк», Эл направил ее к тротуару. Папула ковыляла на шести коротеньких ножках, над усиками моталась дурацкая шляпа, глазки скосились в сторону удаляющейся женщины. Настроившись на нее, папула пошлепала следом, к полному восторгу папы и мальчика.

— Пап, смотри, она за мамой пошла! Мам, обернись, посмотри, кто там!

Женщина посмотрела назад, увидела похожее на тарелку или жука оранжевое существо и весело рассмеялась. Эл подумал: конечно, разве можно не улыбнуться, глядя на папулу? Она же такая смешная, милая. Давайте, давайте, посмотрите на это чудо. А ты, папула, давай, начинай разговаривать. Скажи «здравствуйте» милой даме, которая так заливисто хохочет, глядя на тебя.

Тут до Эла долетели мысли папулы, обращенные к женщине. Животное приветствовало ее, рассыпалось в любезностях, заговаривало зубы и манило за собой, и вот женщина уже присоединилась к мужу и сыну, и теперь они, все трое, стояли и внимали, а марсианин облучал их ментальными импульсами: я хороший, добрый марсианин, у меня нет враждебных намерений, папула любит вас, а вы любите папулу, а папула — она вообще всех любит, без изъятия, таковы уж традиции гостеприимства на прекрасной красной планете!

А Марс — наверняка замечательное место, уже думали мужчина и женщина. И тут папула излила на них свои воспоминания, всю гамму светлых теплых чувств по отношению к родной планете: боже, а ведь там тепло, и люди не дерганые, как на Земле, не шпионят друг за другом и не проходят это бесконечное идиотское тестирование, эту религиозно-политическую подготовку, на них не стучат в службу безопасности зданий раз в две недели… Подумайте об этом, говорила папула — а они словно приросли к тротуару и не могли двинуться с места. Вы будете сами себе хозяева, станете свободно обрабатывать собственную землю, верить в то, что считаете нужным, станете наконец самими собой. Вы только посмотрите на себя, вы собственной тени боитесь — вы встали меня послушать, и вам уже страшно за себя. Вы боитесь…

Тут мужчина занервничал и дернул жену за руку:

— Пойдемте отсюда.

— Па-ааап, — затянул мальчик. — Ну па-ааап, я ж никогда с папулой не разговаривал, это так прикольно, давай еще поговорим, ну па-ааап… Она, наверное, из этого космопарка.

И мальчик ткнул пальцем в сторону Эла, и тот почувствовал на себе холодный, изучающий взгляд мужчины.

Тот проговорил:

— Ну конечно. Они расположились здесь, чтобы торговать подержанными кораблями. И сейчас эта многоножка нас обрабатывает.

Лицо мужчины на глазах становилось все более жестким и суровым, очарование папулы уже не действовало.

— А вон там сидит дяденька и этой штукой управляет.

И тут папула снова вклинилась со своими мыслями. Ну я же говорила вам чистую правду! Да, нам нужно продать товар, но вы все равно можете отправиться на Марс! И вы, и ваша семья можете убедиться в правдивости моих слов, увидеть все собственными глазами — если, конечно, у вас достанет храбрости вырваться из тисков здешней жизни. Вы способны на поступок? Только настоящий мужчина способен на такое! Купите катер Безумного Люка, купите, пока у вас есть шанс, потому что вы не хуже меня знаете: когда-нибудь, в один прекрасный день, они примут закон, запрещающий торговлю подержанными космокатерами. И не будет больше космопарков. Они замуруют щелку, через которую еще могли просочиться некоторые — весьма везучие — люди, спешащие расстаться с этим тоталитарным социумом!

Перебирая рычаги в районе солнечного сплетения, Эл вывернул усилитель на полную мощность. Папула атаковала разум мужчины с удвоенной силой, она буквально затаскивала его внутрь, полностью овладевая им. Она требовала: вы просто обязаны купить космокатер! Платите в рассрочку, безо всяких проблем, гарантия — вот она, плюс широкий выбор моделей. Мужчина сделал неуверенный шаг к космопарку. Скорее, настойчиво шептала папула. Неизвестно, что стукнет в голову властям завтра, смотрите, упустите свой шанс сегодня — не видать вам счастливого завтра.

— Вот так они и действуют, — с трудом выговорил мужчина. — Животное завлекает клиентов. Гипнотизирует. Нам надо уходить, срочно.

Но он не ушел. Было слишком поздно: он купит космокатер, купит как миленький. Эл сидел в своем офисе, нажимал на кнопчки пульта и затягивал клиента внутрь.

Потом он лениво поднялся на ноги. Ну что ж, пора идти заключать сделку. Он выключил папулу, открыл дверь офиса и вышел наружу — и тут же увидел некогда знакомый силуэт. Кто-то быстренько шел, лавируя между развалюхами, направляясь прямо к нему. Да это же братец Иэн! Давно не виделись. Черт, подумал Эл. Только его здесь не хватало. И что ему занадобилось? Да еще и в такой неподходящий момент…

— Эл! — громко позвал братец, приветственно размахивая руками. — Есть минутка? Ты не сильно занят, нет?

Потный, бледный братец подсеменил поближе, испуганно оглядываясь. Да уж, в последний раз, когда они виделись, Иэн выглядел получше…

— Слушай, — сердито начал Эл.

Но поздно, слишком поздно — пара и ребенок уже сбросили с себя чары папулы и стремительно удалялись.

— Я не хотел тебе мешать, — промямлил Иэн.

— Ты мне совсем не мешаешь, — мрачно проговорил Эл, провожая взглядом ускользающую добычу. — А что, собственно, случилось, Иэн? Выглядишь не ахти, кстати, ты, случаем, не приболел? Давай, заходи в офис.

И он завел братца внутрь и захлопнул дверь.

Тот вздохнул и сказал:

— А я тут перебирал вещи в кладовке, увидел бутылку. Помнишь, как мы хотели попасть в Белый дом? Эл, давай еще раз попытаемся, а? Богом клянусь, я не могу так жить дальше. Не могу предать свое предназначение. Помнишь, мы говорили, что музыка — это самое важное в жизни?

Он тяжело дышал и то и дело проводил по лбу платком. Руки жалко дрожали.

— Да у меня даже бутылки больше нет, — подумав, пробормотал Эл.

— Ты должен, обязан попытаться! Теперь можно записать наши партии по отдельности, свести в студии на одну кассету и послать ее в Белый дом! Я чувствую себя загнанным в угол, понимаешь, сил моих нет больше так жить! Я хочу играть, понимаешь? Давай начнем репетировать? Если примемся за «Вариации Голдберга» не откладывая, через два месяца…

Эл перебил его:

— Ты живешь там же? В «Аврааме Линкольне»?

Иэн кивнул.

— А с работой как? Ты по-прежнему техинспектор в Пало Альто?

Братец покивал. Черт, да что с ним такое?

— Слушай, ну если беда случится, всегда можно эмигрировать. Но о бутылке забудь — я не играл много лет. С тех пор как с тобой последний раз виделся, в руки не брал. Так, одну минутку подожди.

И он потыкал в кнопки пульта папулы. Тварюшка на тротуаре подобралась и медленно поплелась на место под вывеской.

Посмотрев в ее сторону, Иэн заметил:

— Хм, а я-то думал, они вымерли.

— Они и вымерли, — пожал плечами Эл.

— Но вот эта — она же ходит и…

— Да это чучело, — отмахнулся Эл. — Кукла с дистанционным управлением.

И он продемонстрировал братцу пульт.

— Она привлекает клиентов. На самом деле вроде бы как у Люка есть и настоящая — с какой-то они же эту штуку моделировали. Но доподлинно никто не знает, а кроме того, Люк теперь гражданин Марса и не подчиняется здешним законам, так что, если у него папула и есть, местным полицейским ее не выцарапать.

И он уселся и закурил.

— А ты попробуй тест по «рел-полу» провалить, — посоветовал он братцу. — Тебя выпрут из здания, получишь обратно взнос за жилье. Отдашь мне деньги, и я уж подыщу тебе катер так катер! Улетишь на Марс, и дело в шляпе! А?

— Я пыта-ааался провалить те-еест! — проблеял Иэн. — А они мне не дали! Взяли и завысили оценку! Они не хотят меня отпускать!

— Кто это — «они»?

— Сосед по лестничной клетке! Эд Стоун его зовут. Он специально это сделал! И смотрел так… знаешь, по-особому. Может, он решил, что одолжение мне сделал… В общем, не знаю.

И он огляделся по сторонам.

— Какой милый офис! Маленький, но симпатичный! Ты тут и спишь, правда? А когда парк переезжает, переселяешься вместе с ним…

— Ну да, — пожал плечами Эл. — Мы готовы сняться с места в любой момент.

Однажды полиция чуть не сцапала его — хотя почему однажды, несколько раз такая оказия с ними уже приключалась… Хотя в принципе космопарк оказывался на орбите через шесть минут после старта. Тогда папула засекла приближение стражей порядка, однако не слишком заранее. В результате бегство вышло неорганизованным и слишком поспешным — и часть катеров пришлось бросить. Увы.

— Каждый раз ты едва уносишь от них ноги, — задумчиво проговорил Иэн. — Но тебе все равно. Наверное, просто характер такой…

— Если они меня сцапают, Люк внесет залог, — пожал плечами Эл.

За ним всегда маячила мощная тень босса, так что о чем беспокоиться? Космомагнат выпутывался и не из таких ситуаций. Клан Тибодо не особо тревожил его — так, заказные статьи время от времени появлялись, да на телевидении пару раз его пинали в передачах, налегая все больше на вульгарность манер Люка и ужасающее состояние катеров, которыми он торговал. Они побаивались Безумца, в этом не приходилось сомневаться.

— Завидую я тебе, — вздохнул Иэн. — Держишься хорошо, на всех плюешь.

— Слушай, у вас что, в здании капеллана нет? Сходи поговори с ним.

Иэн горько отозвался:

— А толку? Сейчас капелланом у нас Патрик Дойл, и ему так же фигово, как и мне. А Дону Клюгману, председателю жилтоварищества, и того хуже — он прям как комок нервов. На самом деле тревожностью страдают все жильцы здания. Возможно, это связано с гайморитными болями Николь.

Посмотрев на брата, Эл вдруг понял: а ведь тот не шутит. Белый дом, семья Первой леди, правительство — все это много значило для Иэна. Идеология определяла его жизнь — прямо как в те времена, когда они были еще детьми.

— Ради тебя, — тихо сказал Эл, — я снова стану репетировать с бутылкой. Давай попробуем еще раз, если ты так настаиваешь.

Иэн охнул и молча вытаращился на него, задохнувшись от нахлынувшего чувства благодарности.

В кабинете председателя жилтоварищества «Авраама Линкольна» сидели двое — Дон Клюгман и Патрик Дойл. Сидели и изучали прошение, поданное мистером Иэном Дунканом из квартиры номер 304. Тот желал выступить на конкурсе самодеятельности, который проводился в здании каждые две недели. Причем в день, когда в зале будет присутствовать агент-отборщик Белого дома. Клюгман считал, что прошение следовало бы удовлетворить без проволочек, если бы… если не одна закавыка. Иэн сообщал, что намеревается выступать дуэтом с другим человеком. И этот человек не проживал в «Аврааме Линкольне».

Дойл проговорил:

— Это же его брат. Я припоминаю, что он как-то говорил: они с братом ставили этот номер несколько лет назад. Музыка барокко, исполняемая на двух бутылках из-под виски. Такого еще не видели, кстати.

— А в каком здании проживает его брат? — спросил Клюгман.

Решение зависело от того, в каких отношениях находились «Авраам Линкольн» и многоквартирный дом, в котором проживал брат подателя прошения.

— Да ни в каком. Он торгует космокатерами Безумного Люка — ну вы знаете, кто это. Эти развалюхи-дешевки, которые со скрипом долетают до Марса. Он живет в одном из космопарков, насколько я знаю. Они переезжают с места на место — словом, ведут кочевую жизнь. Я думал, вы в курсе.

— Да, — кивнул Клюгман. — Но теперь понятно, что ни о каком одобрении речи и быть не может! Мы не допустим на нашу сцену человека, вовлеченного в столь предосудительную деятельность! Естественно, самому Дункану мы отказать не можем — пусть играет на своей бутылке. Это его конституционное право, и я даже думаю, что выступление окажется весьма удачным. Но мы не станем нарушать традиции — чужаки в нашей самодеятельности не участвуют. Мы предоставляем сцену для выступлений исключительно наших жильцов. Так всегда было — и так всегда будет. Так что давайте даже не будем это обсуждать.

И он критически оглядел капеллана.

— Согласен, — покивал Дойл. — С другой стороны, это же близкий родственник одного из жильцов, не правда ли? У жильцов есть право пригласить родственника на представление — так почему бы не позволить ему участвовать? Это очень важно для Иэна, я думаю, вы в курсе: в последнее время он не очень хорошо справляется со своими гражданскими обязанностями. Не очень-то он умен. И вообще я думаю, что ручной труд ему подошел бы больше. Но у него есть талант, и вот эта идея, что можно приспособить бутылку из-под виски…

Проглядывая документы, Клюгман заметил, что отборщик Белого дома будет присутствовать на представлении «Авраама Линкольна» как раз через две недели. Естественно, лучшие самодеятельные номера жильцов приберегут для этого вечера. Так что «Братья Дункан и Бутылочный оркестр барочной музыки» должны и впрямь показать класс, дабы удостоиться такой чести. К тому же недостатка в музыкальных номерах не было — и Клюгман даже думал, что некоторые жильцы подготовили гораздо более занимательную программу. В конце концов, что там хотели показать эти братцы — бутылки? Даже без электронного резонатора? Впрочем…

— Ну ладно, — сказал он Дойлу. — Я согласен.

— С вашей стороны это высшее проявление человечности, — проговорил капеллан, причем с такой сентиментальной улыбкой, что Клюгману стало даже противно. — И я думаю, что мы все получим удовольствие от того, как братья Дункан исполняют на своих неподражаемых бутылках Баха и Вивальди.

Клюгман поморщился, но кивнул.

Настал долгожданный вечер. Они уже шли в актовый зал на первом этаже здания, и тут Иэн Дункан увидел, что за братцем бежит плоское многоногое существо. Этот марсианин, папула. Он резко остановился.

— Ты взял ее с собой?

Эл невозмутимо ответил:

— Ты что, не понимаешь? Разве нам не нужна победа?

Иэн помялся и сказал:

— Не такой ценой.

Конечно, он все понял. Папула загипнотизирует зал. Так, как она утягивала в космопарк зазевавшихся прохожих с тротуара. Она использует свои способности экстрасенса, и люди примут нужное братьям Дункан решение. Вот так и действуют продавцы подержанных катеров, а ты ожидал чего-то другого? Такие мысли роились в голове Иэна. Брат не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. Не получается выиграть с помощью игры на бутылках — отлично, выиграем с помощью папулы.

— Да ладно тебе, — всплеснул руками Эл. — Ты что, враг себе? Мы всего-то чуть-чуть манипулируем подсознанием клиента — что в этом такого? Все сэйлз-менеджеры с прошлого века используют, чтоб ты знал, этот старинный, весьма респектабельный метод — надо же как-то завоевывать симпатии публики. И вообще просто попробуй трезво оценить ситуацию. Мы же на бутылках несколько лет уже не играли.

И он потрогал пульт управления на поясе. Папула тут же подбежала поближе. И тут Эл снова дотронулся до пульта…

И в голове Иэна тут же мелькнуло: «А почему бы и нет?» Все так поступают.

С трудом он выговорил:

— Эл, ну-ка прекрати меня… облучать.

Эл пожал плечами. И вброшенная извне мысль истаяла из разума Иэна. И все же осадок остался. Он уже не считал себя стопроцентно правым.

— По сравнению с оборудованием Николь это все детская игра в крысу, — процедил Эд, заметив неуверенность у него на лице. — Мы тут с папулами возжаемся, а она из телика сделала планетарный инструмент промывания мозгов — вот о чем нужно думать, Иэн. Вот этого нужно бояться. Папула, конечно, действует грубо, и ты знаешь, что тебя облапошили. А вот когда ты слушаешь Николь, в тебя закладывают нужные мысли исподволь и…

— Ничего не желаю об этом знать, — отрезал Иэн. — Я просто знаю, что если мы не победим, если не сумеем пробиться в Белый дом, мне, к примеру, жить больше незачем и не для чего. И вот эту идею мне никто не внушал. Я так чувствую, и это моя собственная мысль, черт побери.

Он открыл дверь, и Эл вошел в актовый зал, придерживая бутылку. Иэн пошел следом, и через мгновение оба они стояли на сцене лицом к полузаполненному залу.

— Ты когда-нибудь ее видел? — спросил Эл.

— Я ее каждый день вижу.

— В смысле, живьем. Ну как — лично. Так сказать, во плоти.

— Конечно, нет, — удивился Иэн.

Собственно, он затем и стремился одержать победу и попасть в Белый дом. Чтобы увидеть ее вживую, а не просто на экране телевизора. Тогда его мечты сбудутся, а давнее жгучее желание — осуществится.

— А я видел, — покивал Эл. — Однажды я приземлился с космопарком на главной улице Шревпорта, Луизиана. Дело было рано-рано утром, не позже восьми. И я увидел — правительственные машины едут. И решил — ну точно, полиция, надо ноги уносить. Но нет, оказалось, это эскорт мотоциклистов, и с ними Николь. Ехала перерезать ленточку на открытии какого-то многоквартирного дома, самого большого в штате.

— Ну да, конечно, — пробормотал Иэн. — «Поль Баньян».

Футбольная команда «Авраама Линкольна» ежегодно встречалась с командой этого здания — и всегда проигрывала. В «Поле Баньяне» проживало более десяти тысяч человек, все из управленцев.

В здание селили только активных членов Партии, и жилье считалось эксклюзивным. Ну и ежемесячную плату там тоже взимали эксклюзивно заоблачную.

— Ты бы ее видел, — задумчиво проговорил Эл.

Он сидел лицом к залу, поставив бутылку на колено. Папулу он запнул под стул — подальше от любопытных глаз.

— Да, — пробормотал он. — Да. Она совсем не такая, как в телевизоре. Да.

Иэн покивал. Ему вдруг стало страшно — их же буквально через пару минут объявят. Вот оно, последнее испытание.

Эл заметил, что братец нервно вцепился в кувшин, и спросил:

— Ну что, задействуем папулу? Слово за тобой.

И он вопросильно поднял бровь.

Иэн сглотнул и ответил:

— Задействуем.

— Отлично, — кивнул Эл и сунул руку за пазуху.

И неторопливо щелкнул рычажками.

Папула тут же вылезла из-под стула, забавно покачивая усиками и моргая глазками.

И тут же зал оживился. Люди привставали, чтобы получше разглядеть происходящее на сцене, некоторые радостно захихикали.

— Смотрите, — ахнул кто-то — ах да, это же старик Джо Перд, непосредственный, как ребенок. — Это же папула!

Женщина встала, чтобы лучше было видно, и Иэн подумал: «Конечно. Все любят папулу». Мы выиграем конкурс — даже если не притронемся к бутылкам. А потом — что? Встретимся с Николь, но станем ли счастливее? А если нет? Неужели все, что останется нам от победы, — это глубокое, безнадежное чувство неудовлетворенности? Боль, тоска по несбыточному?

Однако отступать уже поздно. Двери актового зала закрылись, Дон Клюгман поднялся и постучал, призывая публику к тишине.

— Итак, друзья, — сказал он в пристегнутый к лацкану микрофон. — Начнем наш скромный конкурс талантов. Надеюсь, вам понравятся номера нашей самодеятельности. Как вы видели в программках, первым выступит замечательный дуэт «Братья Дункан и их Классические бутылки». Они сыграют попурри из медодий Баха и Генделя, да так, что вы устанете подпевать и отобьете ладони!

И он насмешливо подмигнул Иэну и Элу: мол, как я вас объявил, а, ребята? Здорово, правда?

Но Эл не обращал на доморощенного конферансье никакого внимания. Он нажимал кнопки на пульте и внимательно оглядывал зал. А потом подхватил бутылку, глянул на брата и стукнул ногой.

И они начали с «Маленькой фуги соль-минор»: Эл дунул в горлышко, и по залу разнеслась чудесная мелодия.

Бум-бум-бум-бум. Бум-бада-бум, бум-бум. Они дули и дули, и щеки их стали красными.

Папула походила по сцене, а потом улеглась — очень смешно и по-дурацки дрыгаясь — прямо в первом ряду. И принялась за работу.

Когда Эдвард Стоун прочел в местной стенгазете, вывешенной рядом с кафетерием, что братья Дункан выиграли конкурс и отборщик рекомендовал их в Белый дом, он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Как? Он дважды перечитал радостное объявление. Нет, не может быть. Этот нервный раболепный человечек не мог, просто никак не мог победить в конкурсе.

Он надул отборщика. Да, точно. Тест по политической подготовке он не сдал — но прошел. Так и здесь, как-то он подмухлевал с результатами. Он слышал, как играли братья Дункан — они играли хорошо, но не так чтобы очень хорошо. В смысле, все было неплохо, но… интуиция подсказывала, что здесь что-то не так.

В глубине души Стоун злился. И жалел, что подделал оценки Дункана, когда проверял тест. А ведь я вывел его на дорогу к успеху, вдруг посетила его неожиданная мысль. И теперь он поедет прямиком в Белый дом.

А ведь неудивительно, что Дункан так плохо написал тест по политической подготовке. Он же репетировал! Играл на бутылке! И у него совсем не осталось времени на обыденные занятия, которые поглощают окружающих. Наверно, здорово быть артистом, с горечью подумал Стоун. Правила на тебя не распространяются, делай что хочешь.

И он меня облапошил. Обвел вокруг пальца!

Стоун решительным шагом прошел по коридору второго этажа и постучался в офис капеллана. Дверь отворилась, и он увидел, что священник сидит за столом и что-то пишет. На изборожденном морщинами лице читалась неподдельная усталость.

— Мнэ… святой отец, — пробормотал Стоун. — Я бы хотел исповедаться. Не могли бы вы уделить мне немного времени. А то я просто места себе не нахожу. В смысле, грехи мои сокрушают дух мой.

Патрик Дойл потер лоб и кивнул.

— Божечки, — пробормотал он. — Да что с вами такое, граждане, — то густо, то пусто. Сегодня уже десятеро здесь побывало, и все исповедаться пришли. Ладно, проходите.

И он ткнул пальцем в нишу.

— Присаживайтесь к «Исповеднику», цепляйте провода. Я послушаю, а пока позаполняю формы 4-10 из Бойза.

Эдгара Стоуна переполнял праведный гнев — настолько сильно переполнял, что у него аж руки дрожали, пока он прикреплял электроды к нужным местам черепа. Потом он взял микрофон и начал исповедь. Бобины с пленкой пришли в движение.

— Руководствуясь ложным чувством жалости, — начал он, — я нарушил устав здания. Но меня больше беспокоит не сам проступок, а причины, по которым я его совершил. Ибо сам поступок есть лишь следствие неправильного отношения к соседям. Этот человек, мистер Дункан, плохо написал тест по «рел-полу», и я понял, что его могут выгнать из здания. И я посочувствовал ему, ибо подсознательно считаю себя неудачником, полагаю, что не состоялся ни как жилец этого здания, ни как человек, и потому я завысил его оценки, и таким образом он прошел тест. Естественно, мистер Дункан должен пройти его заново, а мои оценки следует признать недействительными.

Он поглядел на капеллана, но тот никак не отреагировал на сказанное.

И тем не менее этого признания будет достаточно, чтобы покончить с Иэном Дунканом и его «Классическими бутылками».

«Исповедник», мигая лампочками, анализировал его исповедь. Потом аппарат выплюнул перфокарту. Дойл устало поднялся на ноги, взял карту и долго ее изучал. Потом вскинул взгляд.

— Мистер Стоун, — сказал он, — здесь сказано, что ваша исповедь — вовсе не исповедь. Что вы на самом деле думаете по этому поводу? Идите-ка присядьте и расскажите все заново. Вы, похоже, не слишком глубоко заглянули в себя и не облегчили совесть. И я советую начать исповедь с признания того, что вы солгали на исповеди — причем солгали сознательно.

— Ничего подобного, — попытался возразить Стоун, но даже для его собственного слуха голос прозвучал неубедительно. — А давайте обойдемся без формальностей? Я ведь и в самом деле подделал результаты теста Дункана. Хотя, возможно, причины, по которым я это сделал…

Дойл перебил его:

— А вы, случайно, не завидуете Дункану? Из-за его успеха на конкурсе? Из-за того, что он в Белый дом поедет?

Ответом стало молчание.

Потом Стоун признался:

— Вполне возможно. Но это никак не отменяет того факта, что Дункан не имеет права жить в этом здании. Его следует изгнать — что бы я по поводу его теста ни думал. Вы загляните в Устав жилтоварищества. Я точно знаю, что там есть пункт как раз для подобных ситуаций.

— Но вы не можете покинуть мой кабинет, — мягко сказал капеллан, — пока не исповедуетесь. Аппарат должен удостоверить вашу искренность. А вы пытаетесь выгнать соседа из здания, руководствуясь исключительно собственными эмоциями. Сознайтесь в этом грехе, и тогда, возможно, мы обсудим с вами Устав и то, что он предусматривает в отношении Дункана.

Стоун застонал и снова нацепил электроды.

— Хорошо, — процедил он. — Я ненавижу Иэна Дункана, потому что он талатливый артист, а я нет. Я согласен подвергнуться суду двенадцати присяжных из числа жильцов здания и принять наложенное ими наказание за грех, однако я настаиваю, чтобы Дункан заново прошел тест! Я не отступлюсь, так и знайте! Он не имеет права жить здесь. Это против закона. Это аморально, в конце концов.

— Ну вот теперь вы по крайней мере не лжете, — покивал Дойл.

— На самом деле, — сказал Стоун, — мне понравилось, как они играли на бутылках. Музыка понравилась. Но я обязан действовать в интересах жилтоварищества.

«Исповедник» с издевательским — во всяком случае, так показалось Стоуну — щелчком выдал новую карту. А может, просто воображение разыгралось.

— Мда, похоже, вы все больше запутываетесь в показаниях, — вздохнул Дойл, читая написанное на карте. — Посмотрите.

И он протянул ее Стоуну.

— Ваш ум в смятении, вас разрывают противоречия. Когда вы последний раз исповедовались?

Стоун густо покраснел и промямлил:

— Ну… в прошлом августе, наверное. Тогда капелланом был Пепе Джоунз.

— Да уж, нам с вами предстоит серьезная совместная работа, — грустно покачал головой Дойл, закурил и откинулся в кресле.

Они решили, что в Белом доме начнут выступление с «Чаконы из партиты ре-минор» Баха — хотя, конечно, братья долго спорили и пререкались, прежде чем прийти к соглашению. Элу эта вещь всегда нравилась, несмотря на техническую сложность в виде двойных нот и прочих каверзных штук. Иэн даже думать о «Чаконе» побаивался. И теперь, когда они уже приняли решение, он очень жалел, что они не остановились на более простой «Пятой сюите для виолончели без аккомпанемента». Но теперь уж поздно сокрушаться. Эл отправил всю информацию о концерте в Белый дом, Харольду Слезаку, секретарю по АР — артистам и репертуару.

Эл успокаивал его, как мог:

— Ты, главное, не волнуйся. У меня в этом номере первая партия. Ты же не против быть второй бутылкой?

— Нет, — ответил Иэн.

На самом деле ему стало легче на душе. Эл взял на себя самое сложное.

А по тротуару перед входом в космопарк № 3 бродила папула, плавно и тихо перемещаясь в поисках клиентов. Часы показывали десять утра, и бедняг, которых можно было бы с прибылью облапошить, пока не наблюдалось. Сегодня космопарк приземлился среди холмов Окленда, штат Калифорния, прямо среди засаженных изогнувшимися под ветром деревьями улиц, в очень хорошем районе. Напротив космопарка высилось впечатляющее, хотя и странноватое на вид здание «Джо Луис»: огромный дом на тысячу с лишним квартир, в которых проживали в основном состоятельные негры. В утреннем свете здание выглядело особенно опрятным и ухоженным. Охранник при бляхе и пистолете зорко стерег вход, отгоняя всех, кто не жил в доме.

— Слезак одобрил программу, — напомнил Эл. — А может, Николь не захочет слушать «Чакону» — у нее своеобразный вкус, и она любит ставить перед артистами непростые задачи.

И тут Иэну живо представилась Николь. Вот она полулежит на огромной кровати в розовой ночной рубашке с рюшечками, рядом на подносе остывает завтрак, а она просматривает программки — одобрит, не одобрит? Она уже слышала про нас, подумал Иэн. Она знает о нашем существовании! Николь думает о нас — значит, мы существуем. Как ребенку необходимо присутствие матери, когда он занимается чем-то важным, так мы нуждаемся в оценивающем взгляде Николь — она вызывает нас к бытию, непроизвольно укореняя в реальности.

А когда она отводит от нас глаза — что? Что происходит? Что с нами случается? Неужели мы разлагаемся на микрочастицы и растворяемся в бездне забвения?

Да, подумал он. Возвращаемся в состояние первичного хаоса, распадаемся на атомы. Туда, откуда мы родом, — в мир небытия. В нем мы пребывали всю сознательную жизнь — и вот теперь у нас есть шанс вырваться.

— А еще, — добавил Эл, — она может вызвать нас на бис. А может даже попросить сыграть любимую мелодию. Я тут пособирал информацию, и вроде как она время от времеи просит исполнить «Веселого крестьянина» Шумана. Соображаешь, что к чему, да? Давай-ка порепетируем Шумана — мало ли что.

И он задумчиво погудел пару раз в бутылку.

— Я… не могу, — вдруг резко сказал Иэн. — Я…не в состоянии. Это слишком важно для меня, но я чувствую — что-то пойдет не так, мы ей не понравимся, и нам дадут пинка под зад. А мы… мы так и будем жить дальше с воспоминаниями о позоре.

— Слушай, — начал Эл. — У нас же есть папула. А это дает нам…

Тут он осекся. По направлению к космопарку по тротуару шел высокий, сутуловатый пожилой человек в дорогом — из натуральной ткани — синем костюме в мелкую полоску.

— Боже ж ты мой, это же Люк! Собственной персоной! — воскликнул Эл. Похоже, он не на шутку испугался. — Я его за всю жизнь всего пару раз видел. Проблемы какие-то, наверное…

— Ты бы папулу подозвал, — тихо сказал Иэн.

Потому что тварюшка резво побежала к Люку.

На лице Эла проступило до крайности изумленное выражение:

— Не получается!

Он отчаянно щелкал кнопками пульта:

— Она не слушается!

Папула подскочила к Люку, тот наклонился, подхватил ее и пошел к космопарку с папулой под мышкой.

— Он перехватил управление, — ахнул Эл.

И ошеломленно поглядел на брата.

Дверь крохотного офиса отворилась, и Люк вошел внутрь.

— Мы получили рапорт, что ты использовал ее во внеслужебное время в частных целях, — сказал он Элу низким, мрачным, ничего хорошего не обещающим голосом. — Тебя же предупреждали — это запрещено. Папулы — собственность космопарка, не оператора.

Эл растерянно пробормотал:

— Ну… эт самое… Люк… ну я…

— По-хорошему, тебя уволить надо, — сурово продолжил Люк. — Но у тебя продажи высокие. Поэтому так и быть, работай дальше. Но делишки свои устраивай без помощи служебного оборудования.

И он покрепче перехватил папулу и развернулся к двери.

— Так, время деньги, мне пора.

И он посмотрел на бутылку в руках у Эла.

— А это вообще не музыкальный инструмент. Это штука, в которую виски наливают.

Эл выдавил:

— Люк, полушай. Это ж реклама. Мы выступим перед Николь, и твоя сеть космопарков станет известной. Престижной, и все такое!

— А мне на фиг не сдалась эта престижность, — заявил Люк, остановившись перед дверью. — Я не собираюсь развлекать Николь Тибодо. Она делает с этим обществом все, что хочет, а я делаю с моими космопарками все, что хочу. Вот так. Она ко мне не лезет — и я к ней не лезу. И пусть так оно и остается. Позвони Слезаку и скажи, что вы не сможете выступить. И вообще забудь об этой чуши. Ты же взрослый человек, а занимаешься черт знает чем — сидишь и в бутылку дудишь, это кому сказать…

— А вот тут ты не прав! — с жаром возразил Эл. — Искусство не знает границ, и даже самые приземленные, обыденные вещи обретают в нем новую жизнь! И эти бутылки — не исключение!

Люк поковырялся во рту серебряной зубочисткой и заметил:

— Ну и как ты собираешься обаять Первую семью? Папулы-то у тебя больше нет. Как, не боишься провала?

Помочав, Эл сказал Иэну:

— Он прав. Мы получили это приглашение благодаря папуле. Но… да ладно, пошло оно все. Мы все равно выступим.

— А ты смелый парень, — заметил Люк. — Но глупый. И тем не менее, тем не менее… тебе удалось произвести на меня впечатление. Теперь я понимаю, почему у тебя продажи запредельно высокие — потому что ты никогда не сдаешься. Ладно, бери папулу в Белый дом. Но смотри, чтобы следующим утром она опять была в космопарке!

И он перебросил Элу круглое, похожее на жука существо. Тот схватил зверюшку и прижал к груди, словно большую подушку.

— Может, это, конечно, и реклама для нас, — продолжил Люк. — Но я знаю одно. Мы Николь не нравимся. Сколько людей ускользнули от нее — и все из-за нас. Мы — слабое место в мире мамочки, и мамочка знает это.

Он осклабился, показывая золотые зубы.

Эл пробормотал:

— Спасибо, Люк.

— Только вот что: папулой буду управлять я, — строго предупредил Люк. — Ну, на расстоянии. У меня все-таки опыта побольше. В конце концов, я же их придумал и запустил в производство.

— Да без проблем, — покивал Эл. — Я-то все равно буду на игре сосредоточен, куда мне еще папулу настраивать…

— Вот, — сказал Люк. — Я ж говорю: ты ж бутылку свою двумя руками держишь!

Люк говорил, Иэн слушал — и что-то его насторожило в голосе братцева начальста. Что-то Люк, похоже, замышляет… Но что? Так или иначе, выбора им не осталось — без папулы успеха им не видать. И конечно, Люк управится с ней виртуозно, он ведь только что показал класс, куда там Элу, и кроме того, правильно Люк заметил, что Эл, так или иначе, будет занят, когда играешь, не до возни с пультом. Но… что-то, что-то тут не то.

— Безумный Люк, — тихо сказал Иэн. — А ты когда-нибудь Николь видел? Ну, лично встречался с ней?

— Ну да, — не дрогнувшим голосом отозвался Люк. — Давно это было. Мы с отцом ездили по стране с кукольным театром. Нас и в Белый дом пригласили в конце концов.

— А что там случилось? — поинтересовался Иэн.

Люк помолчал, но все же ответил:

— А ей не понравилось. Она сказала что-то вроде — «какое безобразие, эти куклы неприлично выглядят».

И теперь ты ее ненавидишь. Вот оно что, подумал Иэн. Ты ее так и не простил.

— А они были неприличные? — спросил он Люка.

— Нет, — ответил тот. — Ну, правда, в одном акте мы стрип-шоу показывали, и куклы изображали девиц легкого поведения. Но никто ж не жаловался до этого. Отец очень расстроился, а мне… мне было плевать.

Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

Эл проговорил:

— А что, Николь и тогда уже была Первой леди? Так давно?

— Конечно, — покивал Люк. — Она занимает этот пост вот уже семьдесят три года. Вы разве не знали?

— Но это невозможно, — разом откликнулись они.

— Еще как возможно, — сказал Люк. — Она сейчас совсем старушка. Бабулька. Но, думаю, еще ничего выглядит. Да вы сами все скоро увидите.

Иэн ошеломленно пробормотал:

— Но по телевизору…

— Ну, — засмеялся Люк. — По телевизору все, что угодно, покажут. На экране ей лет двадцать, не больше. Но вы сами-то в учебники истории загляните, там все написано. Эти факты никто ни от кого не скрывает.

А что нам за дело до фактов, подумал Иэн, если мы ее каждый день собственными глазами видим — и видим, что она по-прежнему молода и красива.

Люк, а ведь ты врешь. Это он тоже подумал. Мы же знаем, как все на самом деле. Все знаем. Вот брат мой видел Николь. Эл уж не стал бы врать, если б увидел старуху. Ты же ее ненавидишь. И поэтому клевещешь. Открытие потрясло его, и он повернулся к Люку спиной — не хотел больше иметь дела с очернителем. Ну если Николь семьдесят три года в Белом доме — ей что, девяносто, по-вашему? Его передернуло от самой мысли об этом, и он прогнал ее прочь. Ну, по крайней мере попытался прогнать.

— Удачи, ребятки, — сказал Люк, гоняя во рту зубочистку.

В ту ночь Иэну Дункану приснился страшный сон. За него цеплялась омерзительная старуха, морщинистая, с зелеными когтищами. Она нечленораздельно верещала и что-то требовала, но он не мог понять, что ей надо: ее голос, слова — все сливалось в шепелявое шипение, она шамкала беззубым ртом, булькала слюной, а та стекала по подбородку… Он попытался высвободиться из ее хватки…

— Божечки ты мой! — рявкнул над ухом Эл. — Проснись! Да проснись же, пора ехать! Нам через три часа нужно быть в Белом доме!

Николь. Вот оно что, сообразил Иэн и сел. В голове все спуталось. Это она мне снилась. Старая, усохшая — но все равно. Она.

— Понял-понял, — пробормотал он и, пошатываясь, встал с койки. — Слушай, Эл, — решился он спросить, — а если она действительно старуха? Ну, как Безумный Люк сказал? Что будем делать?

— Как что делать, — безмятежно отозвался брат. — На бутылках играть.

— Я этого не переживу, — застонал Иэн. — Я не умею приспосабливаться, никогда не умел, у меня хрупкая психика! Ой, нет, это кошмар, Люк управляет папулой, Николь — старуха, зачем мы туда поедем? Давай вернемся к прежней жизни! Каждый день будем видеть ее в телевизоре! И если повезет — один раз в жизни во плоти издалека, как ты в Шревпорте? Меня это устраивает, я доволен тем, что имею, мне нравится смотреть телевизор…

— Нет, — уперся Эл. — Раз начали, надо довести дело до конца. И помни: ты всегда можешь эмигрировать на Марс.

Космопарк уже взлетел и направлялся к Восточному побережью и Вашингтону Д.С.

Они приземлились, их встретил Слезак — круглый добродушный дяденька. Он тепло поприветствовал их, пожал руки и повел к служебному входу в Белый дом.

— У вас весьма непростая программа, — чуть ли не подпрыгивая от энтузиазма, вещал он. — Но если вы справитесь — отлично, мы очень рады, в смысле, Первая семья довольна, а в особенности рада Первая леди, ведь она так заинтересована в поддержке всех видов искусства, в особенности — оригинальных! Я прочитал ваши резюме, оказывается, вы делали первые шаги, слушая мелодии на старинных пластинках начала двадцатого века, 1920 года, правда? Вы слушали записи бутылочных оркестров, которые играли еще во времена Гражданской войны, так что вы — настоящие бутылочники, правда, играете классику, а не кантри?

— Да, сэр, — вежливо подтвердил Эл.

— А вы могли бы сыграть что-нибудь…эм… народное? Ну хоть один номер? — спросил Слезак, когда они прошли мимо охранников и вошли в Белый дом.

Перед ними тянулся бесконечный коридор: ковер на полу и через равные интервалы — искусственные свечи.

— Вот, к примеру, я бы предложил «Прощай, Сара Джейн». Вы ее играете? Если нет…

— Играем, — кратко ответил Эл. — Мы исполним ее ближе к концу выступления.

— Отлично, — воскликнул Слезак, вежливо пропуская их вперед. — Ах, а вы не будете столь любезны сказать, что за существо вы несете под мышкой? — И он подозрительно оглядел папулу. — Оно… живое?

— Это наше тотемное животное, — сказал Эл.

— В смысле — талисман на счастье?

— Именно, — подтвердил Эл. — Он помогает нам справиться с тревожностью.

И он погладил папулу по голове.

— А кроме того, оно принимает участие в выступлении. Мы играем, а оно танцует. Ну, знаете, как дрессированная обезьянка.

— Разрази меня гро-ооом… — восхищенно протянул Слезак — ответ Эла мгновенно рассеял его тревоги. — Понятно, понятно…О, Николь будет в восторге, несомненно, ей нравятся мохнатые милые зверюшки!

Они вошли в зал и увидели — ее.

Ох как ошибся, как ошибся Безумный Люк! Ибо она выглядела даже лучше, чем на экране, она предстала перед ними во всеоружии красоты, ибо они видели ее собственными глазами, потрясающе отчетливо, и ошеломленное зрение свидетельствовало: да, она явилась им, о да, она реальна! Ибо чувства — их не обманешь. И вот она сидела в светло-голубых джинсах, мокасинах и не до конца застегнутой белой рубашке, сквозь которую можно было увидеть — или вообразить себе — загорелую, гладкую кожу… О, как божественно неофициальна она сейчас! Вот так вот сидит — запросто, как обычная женщина. Стрижка короткая, волосы не скрывают очерка изящной шеи и ушей… И она, подумал Иэн, чертовски молода. Нет, ей и двадцати не дашь. И какая в ней ощущается жизненная сила — ах! Да, телевидение этого не передает, на экране не увидишь этого магнетизма, он не передаст тончайшей игры красок и совершенства силуэта…

— Ники, — сказал Слезак, — это те самые классические бутылочники.

Она покосилась на них, оторвавшись от чтения газеты. А потом — улыбнулась.

— Доброе утро, — проговорила она. — Вы уже завтракали? Не хотите ли булочек, канадского бекону и кофе?

Ее голос, странным образом, почему-то исходил не от самой Николь, а слышался откуда-то из верхней части комнаты, из-под потолка. Он поднял глаза и увидел там ряд колонок. А потом понял, что их от Николь отделяет стеклянная стена — видимо, в целях безопасности. Он почувствовал легкое разочарование, но потом осознал ее необходимость. А если с ней что-нибудь случится?..

— Мы уже ели, миссис Тибодо, — заверил Первую леди Эл. — Спасибо.

Он тоже смотрел вверх, на колонки.

«Мы ели миссис Тибодо», — вдруг пришла Иэну в голову дикая, дурацкая мысль. А разве на самом деле все не наоборот? Вот она сидит перед нами в джинсах и белой рубашке, и разве не она нас пожирает?

Тут вошел Президент, Тофик Нигел — стройный, подвижный, смуглый. Он подошел к Николь, та подняла голову и проговорила:

— Смотри, Тоффи, они привели папулу! Здорово, правда?

— Да, — сказал Президент, улыбаясь.

И встал за креслом супруги.

— А я могу на нее посмотреть? — спросила Эла Николь. — Пусть подойдет.

И она подала знак, и стекло стало подниматься.

Эл опустил папулу на пол, и та побежала к Николь. Тварюшка проскользнула в щель под барьером и прыгнула на колени к Первой леди. Та тут же подняла ее сильными, уверенными руками и присмотрелась.

— Тьфу, — наконец вынесла она вердикт. — Она не настоящая. Это кукла.

— Они вымерли, — отозвался Эл. — Это всем известно. Но эта папула — точная копия живой папулы, восстановленная согласно данным археологов.

И он сделал шаг вперед…

И стеклянная стена опустилась обратно. Эл оказался отрезан от папулы и стоял, смешно разинув рот. Похоже, он встревожился. А потом машинально потыкал в кнопки пульта у себя на поясе. Папула никак не отреагировала. Потом все-таки пошевелилась. Выскользнула из рук Николь и спрыгнула обратно на пол. Николь восторженно ахнула, глаза повеселели.

— Дорогая, хочешь такую же? — спросил ее супруг. — Мы немедленно достанем. Даже нескольких, если захочешь.

— А что она умеет? — спросила Николь, обращаясь к Элу.

Слезак радостно доложил:

— Мэм, она танцует под музыку, у нее прекрасное чувство ритма, не правда ли, мистер Дункан? Может, сыграте какую-нибудь коротенькую пьеску? Чтобы миссис Тибодо посмотрела на танец?

И он радостно потер ладошки.

Эл с Иэном переглянулись.

— К-конечно… — пробормотал Эл. — Мнэ… мы могли бы сыграть пьеску Шуберта, коротенькую, называется «Форель». Иэн, давай, начинаем.

И он вынул бутылку из чехла и неловко поднял. Иэн сделал то же самое.

— Я Эл Дункан, первая… ээээ… бутылка. А рядом со мной — мой брат Иэн. Вторая… бутылка. Мы рады представить вашему вниманию несколько классических пьес в нашей оригинальной аранжировке. Итак, пьеса Шуберта «Форель».

Он кивнул, и они начали.

Бум, бум, бам-ба-бам ббуууум бум бамбам…

Николь захихикала.

Ну вот и все. Провал, подумал Иэн. Боже, вот оно, самое страшное: в ее глазах мы — посмешище. Он перестал играть. Эл продолжил, щеки покраснели от усилий. Он не обращал внимания на то, что Николь поднесла ладошку ко рту, чтобы артисты не видели — она смеется, смеется над ними и их жалкими усилиями. Эл все играл и играл, до самого финала, а потом опустил бутылку.

— Папула, — проговорила Николь, сдерживая смех. — Она не танцевала. Даже не двинулась с места — почему?

И тут она все-таки расхохоталась.

Эл, запинаясь, ответил:

— Я… я не могу ее включить. Она… в общем, она сейчас на дистанционном управлении.

И сурово сказал папуле:

— Пляши, кому говорят!

— Ох, вы меня уморите сегодня, — заулыбалась Николь. — Смотри, — и она обернулась к мужу, — ему приходится просить ее станцевать! Эй, папула-шмапула с Марса, ну-ка танцуй! Кому говорят, папула-не-папула с Марса! Танцуй, куколка!

И она легонько пнула зверюшку носком ноги — мол, давай, шевелись.

— Ну же, механический зверек, древний-древний зверек на электрическом приводе! Станцуй нам, пожалуйста!

Папула шевельнулась. И вдруг — прыгнула на Николь! Прыгнула — и укусила!

Николь завизжала. Раздался резкий хлопок, и папула разлетелась в мелкую пыль. Из тени выступил охранник с винтовкой в руках, он внимательно оглядел Первую леди и маленькие вихри праха — все, что осталось от рехнувшейся игрушки. Лицо у него было спокойное, но винтовка дрожала вместе с руками. Эл принялся тихо ругаться, снова и снова повторяя три или четыре слова, нараспев, снова и снова.

— Люк, — вдруг сказал он Иэну. — Он сделал это. Отомстил. Все, нам конец.

Цвет сошел с его лица, он выглядел донельзя усталым. Машинально он принялся пихать обратно в чехол свою бутылку, привычно упаковывая ее шаг за шагом.

— Вы арестованы, — за их спинами появился еще один охранник.

И наставил на них пистолет.

— Естественно, мы арестованы, — с отсутствующим видом проговорил Эл.

Его голова безвольно покачивалась, и он беспрестанно кивал.

— Мы же ни в чем не виноваты, поэтому, конечно, как же нас не арестовать…

Николь, опираясь на руку мужа, поднялась на ноги и подошла к Элу и Иэну.

— Она меня укусила, потому что я смеялась над вами? — спокойно спросила Первая леди.

Рядом стоял и промакивал испарину со лба Слезак. Он молчал, просто невидяще смотрел на них.

— Извините, — проговорила Николь. — Она на меня рассердилась, да? Очень жаль, я бы хотела вас послушать.

— Это дело рук Люка, — проговорил Эл.

— Люка, — повторила Николь и смерила его изучающим взглядом. — Безумца Люка, вы хотите сказать? Он торгует подержанными космическими кораблями, и бизнес у него не то чтобы очень легальный… Да, я знаю, кто это. Я его помню.

И она посмотрела на мужа:

— Его тоже надо арестовать.

— Как скажешь, дорогая, — сказал он, что-то быстро записывая на листе бумаги.

Николь медленно проговорила:

— А выступление… вы просто использовали его как предлог, чтобы проникнуть внутрь. Ради совершения враждебных действий. Правда? Совершить преступление против государственной власти. Нам необходимо заново рассмотреть вопрос о допуске в Белый дом артистов… похоже, мы ошиблись, приглашая всех подряд. Таким образом сюда проникают враждебно настроенные элементы. Извините.

Она выглядела бледной и подавленной. Теперь она стояла, сложив руки на груди, и перекатывалась с носка на пятку. И над чем-то размышляла.

— Николь, поверьте… — начал было Эл.

Все так же не выходя из раздумий, она отозвалась:

— Я не Николь. Не называйте меня так. Николь Тибодо умерла, причем очень давно. Я — Кейт Руперт, четвертая по счету женщина, занявшая ее место. Я просто актриса, внешне на нее похожая. Это моя работа, но когда происходит что-то вроде этого, я жалею, что подписала контракт. Власти у меня, кстати, никакой нет. Где-то — я не знаю где — заседает совет, который и принимает все решения. А я их никого ни разу не видела. — И спросила мужа: — Они же знают про это, правда?

— Да, дорогая, — сказал он. — Им все рассказали.

— Видите ли, — проговорила она, обращаясь к Элу. — Даже у Президента больше полномочий, чем у меня.

И она бледно улыбнулась.

Эл пробормотал:

— И сколько раз на вас покушались?

— Шесть. Или семь, — ответила она. — В основном психопаты. Мне сказали что-то про неудовлетворенный эдипов комплекс. Впрочем, не все ли равно. — И она повернулась к мужу. — Мне кажется, эти двое…

И она ткнула пальцем в Эла и Иэна.

— Они не знают, что на самом деле происходит. Возможно, они невиновны.

А мужу и Слезаку и охранникам она сказала:

— Неужели так необходимо их ликвидировать? Мне кажется, было бы проще стереть часть их воспоминаний и отпустить. Это же будет достаточно, правда?

Супруг Первой леди пожал плечами:

— Если ты этого хочешь — пожалуйста, без проблем.

— Да, — кивнула она. — Я бы предпочла это. Так мне будет легче работать дальше. Отвезите их в клинику в Бетесде, а потом отпустите. И запустите уже следующих артистов.

Охранник ткнул Иэну в спину дулом пистолета:

— Вниз по коридору, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Иэн, все еще сжимая свою бутылку.

Что произошло, напряженно думал он. Ничего не понимаю. Эта женщина — она не Николь. Более того, Николь… ее больше нет! Это же ужасно, но… значит, есть только лицо на экране телевизора, иллюзия, а за ней… за ней стоит группа людей, которая всем заправляет! Совет, так она сказала? Но… кто они такие? Как они сумели прибрать к рукам власть? А кто-нибудь знает правду? А узнает? Мы зашли так далеко, мы узнали, как оно все тут на самом деле. Ну, почти узнали… узнали, что на самом деле стоит за иллюзией… Но остальным-то они расскажут? Хотя какая разница… Как…

— Прощай, — сказал ему Эл.

— Что? — ужаснулся Иэн. — Почему ты прощаешься со мной, брат? Они же нас отпустят, правда?

Эл ответил:

— Мы не будем помнить друг друга. Правду тебе говорю — они не позволят нам хранить такие воспоминания, не позволят помнить про родственные связи. Так что… — И он протянул руку. — Прощай, Иэн. Мы все-таки попали в Белый дом. Ты этого не вспомнишь, но это правда. Мы сделали это.

И он криво усмехнулся.

— Вперед проходим, — строго сказал им охранник.

Они все еще сжимали в руках свои бутылки. И медленно шли вниз по коридору. К двери, за которой их ждал медицинский фургон.

Иэн Дункан обнаружил, что стоит на пустынном перекрестке. А кругом темно. И на улице очень холодно. Он стоял и растерянно смигивал на прожекторы над погрузочной станцией монорельсовой дороги. Как он здесь оказался? Странно… Он поглядел на часы — восемь. Ох, а как же собрание? В Ночь Всех Святых в здании собрание! Мысли лениво барахтались в голове.

Нет, я не могу пропустить еще одно собрание, решил он. Два подряд — это же огромный штраф. Я так разорюсь. Нет, надо идти домой.

Впереди высилось знакомое здание — башенки и ряды окон огромного, длинного фасада «Авраама Линкольна». Он спешил, здание приближалось, он глубоко дышал, стараясь не сбиваться с шага. Наверное, опоздал. Собрание закончилось, подумал он. Свет в огромном центральном актовом зале не горел. Черт, выругался он про себя.

— Собрание закончилось? В День Всех Святых собрание же?.. — путано спросил он швейцара, врываясь в вестибюль с удостоверением личности наперевес.

— Вы, мистер Дункан, что-то перепутали, — любезно ответил швейцар, пряча в кобуру пистолет. — Это вчера День Всех Святых был, а сегодня пятница.

Что-то тут не так, сказал себе Иэн. Но вслух ничего говорить не стал. Он просто кивнул и быстро пошел к лифту.

Он вышел из лифта на своем этаже, и тут открылась дверь, а из нее кто-то осторожно поманил его, то и дело оглядываясь по сторонам.

— Дункан, привет…

Это был Корли. Тоже оглядываясь по сторонам — потому что подобные встречи могли обернуться бедой, — Иэн подошел поближе:

— Что случилось?

— Слух прошел, — быстро и пугано пробормотал Корли. — Что-то насчет твоего последнего «рел-пола», ну, теста. Что-то там с ним не то. В общем, они завтра тебя собираются то ли в пять, то ли в шесть утра поднять и устроить блиц-опрос.

И он снова быстренько окинул взглядом коридор.

— Ты бы про конец 1980-х почитал, плюс выучил историю религиозно-коллективистских движений. Понял?

— Ага, — благодарно покивал Иэн. — Огромное спасибо. Может, когда-нибудь я сумею отблагода…

Но Корли захлопнул дверь, и Иэн остался в коридоре один-одинешенек.

Как приятно, когда тебе помогают соседи, подумал он, заходя в свою квартиру. А ведь он меня практически спас — иначе как пить дать выгнали бы меня из здания…

В квартире ему разом стало полегче. Вот на столе лежат, разложенные, книги по политической истории Соединенных Штатов, такие знакомые-знакомые… Буду заниматься всю ночь напролет, решил он. Потому что этот тест нужно сдать. Другого выхода нет.

Чтобы не уснуть, он включил телевизор. И тут же знакомое, приятное присутствие Первой леди заполонило комнату.

— …а сегодня вечером мы послушаем музыку, — говорила она. — Сегодня перед нами выступит квартет саксофонистов. Они исполнят мелодии из опер Вагнера, в том числе из моей любимой, «Нюрнбергские мейстрезингеры». Надеюсь, что всем вам придется по душе эта музыка, столь обогащающая наши умы и сердца. А затем по личной просьбе моего супруга Президента перед вами выступит столь любезный публике знаменитый виолончелист Генри ЛеКлерк с произведениями Джерома Керна и Коула Портера.

Она улыбнулась, и Иэн Дункан, сидя за заваленным книгами столом, улыбнулся в ответ.

А ведь, наверно, здорово было бы выступить в Белом доме, подумал он. Играть прямо в присутствии Первой леди. Жаль, я так и не выучился ни на каком музыкальном инструменте. Актер из меня никакой, стихов не пишу, не танцую и не пою — ничего, словом, не умею. На что надеяться такому, как я? Вот если бы я родился в семье музыкантов и отец или же братья учили меня с детства…

Он мрачно нацарапал пару строчек, конспектируя историю прихода к власти Французской Христианской фашистской партии в 1975 году. А потом гипноз экрана пересилил, и он отложил ручку и развернулся к телевизору. Николь как раз показывала образец дельфтской плитки, которая ей так понравилась, как она объяснила, в магазинчике в Вермонте. Какие прекрасные чистые цвета… он смотрел, как завороженный, как ее длинные тонкие пальцы ласкают блестящую эмалевую поверхность.

— Видите эту плитку? — говорила Николь своим низким, хрипловатым голосом. — Разве вам не хотелось бы иметь такую же? Правда, красивая?

— Да, — закивал Иэн Дункан.

— А скажите, кто из вас хотел бы увидеть такую плитку? — весело спросила Николь. — Поднимите руки!

Исполненный надежд Иэн тут же поднял руку.

— Да, я вижу, вам всем нравится эта плитка! — проговорила Николь, ослепительно и в то же время ласково улыбаясь. — Возможно, чуть позже мы снова посмотрим, что происходит в Белом доме! Как вам такая идея?

Прыгая в кресле, Иэн радостно прокричал:

— Да, конечно! Я только за!

Она улыбалась лично ему с экрана телевизора. Во всяком случае, так казалось. И он улыбнулся ей в ответ. А потом неохотно, словно придавленный огромной тяжестью, развернулся к книгам. Да уж, пора спуститься с небес на грешную землю — вот он, наш тяжкий земной удел…

За окном что-то грохнуло, и чей-то голос тоненько позвал:

— Иэн Дункан, вылезай, времени мало!

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он увидел, что в ночной темноте за окном повисла какая-то яйцеобразная конструкция. А в ней сидел человек и энергично махал рукой, требуя выйти наружу. Яйцо издало громкое пшшшшшш, огонь втянулся в сопла, и сидевший в аппарате человек откинул крышку люка и высунулся наружу.

Они что, уже пришли меня тестировать? Таким вопросом задавался Иэн Дункан. Он встал, и тут же навалилось отчаяние. Так быстро… О нет, я не готов, не готов…

Человек в летучем яйце развернул корабль, и белое пламя из дюз ударило в стену здания. Комната содрогнулась, полетели куски пластика. Окно разбилось от нестерпимого жара. В образовавшуюся дырку кричал человек. Он изо всех сил пытался вывести Иэна Дункана из ступора и махал руками:

— Эй, Дункан! Давай, поторапливайся! Я уж братца твоего подобрал, он на другом корабле летит!

И человек — пожилой, но очень ловкий — забросил себя в комнату. На нем красовался дорогущий синий в полоску костюм из натуральной ткани.

— Давай, нам пора! А то застукают! Ты что, совсем меня не помнишь? Надо же, и Эл не помнил. Слушай, ну они молодцы, снимаю шляпу…

Иэн Дункан вытаращился на незнакомца. Кто это? И кто такой Эл? И что вообще происходит?

— Да уж, мамочкины психиатры постарались на славу… хорошо вас уделали, да… — выдохнул незнакомец. — Бетесда, говорите, — ну там у них и специалисты! Надеюсь им не попасться в будущем!

И он подошел к Иэну и положил руку на плечо.

— Полиция закрывает все мои космопарки. Я улетаю на Марс и забираю тебя с собой. Давай, соберись. Я — Безумный Люк. Ты меня не помнишь, но потом вспомнишь. На Марсе — обязательно вспомнишь. И брата тоже. Давай. Пошли.

И Люк подпихнул его к дырке на месте окна, к висящему в воздухе яйцу — конечно, это был подержанный космический катер, точно, как я мог забыть, подумал Иэн.

— Ну ладно, я согласен, — пробомотал Иэн.

Непонятно, правда, зачем этому джентльмену забирать меня с собой. И что ему понадобится на Марсе? Зубная щетка, пижама, пальто? Он принялся судорожно оглядываться — в последний раз, в последний раз я вижу свою квартиру. Он это понял. Вдалеке завыли полицейские сирены.

Люк залез обратно в катер, Иэн взобрался на корабль следом — старик подал руку. По полу ползали ярко-оранжевые существа жучиного вида. Все они тут же приветственно замахали усиками. Папула, вдруг вспомнил он. Да, папула, точно.

Все будет хорошо, думали папулы. Ты, главное, не волнуйся. Безумный Люк залетел за тобой вовремя — в последний момент, можно сказать. А теперь — просто расслабься.

— Да, — проговорил Иэн.

Он прижался спиной к стенке корабля и расслабился. И впервые за много лет он почувствовал себя спокойно.

Корабль рванул вверх — прямо в ночное пустое небо, к новой планете и новой жизни.

1964

Водяной паук
(Waterspider)

I

Этим утром он начисто, до блеска, выбрил голову. Глядя в зеркало, Аарон Тоццо видел совсем другое — и увиденное весьма удручало его. Внутреннему зрению предстали пятнадцать заключенных из «Нахбарен Слагер»: росточком не больше дюйма, в корабле размером с детский мячик. Корабль улетал в космос со скоростью, практически равной скорости света, а людей на борту совершенно не интересовала их дальнейшая участь.

А самое неприятное — это видение, судя по всему, отражало истинное положение дел.

Он насухо вытер голову, втер в кожу питательное масло и только потом дотронулся до кнопки в горле. Установив контакт с коммутатором Бюро, Тоццо сказал:

— Я полагаю, что мы не сможем вернуть этих людей обратно. Но по крайней мере мы можем отказаться от дальнейших запусков.

Коммутатор записал его реплику, потом озвучил коллегам Тоццо. Они соглашались один за другим. Он слушал, как звонкую перекличку их голосов, надевая халат, блузон, тапочки и верхнюю накидку. Да, запуск корабля обернулся большой ошибкой, даже общественность уже была в курсе. Но…

— Но мы не откажемся от проекта. — Общий гвалт перекрыл голос Эдвина Фермети, непосредственного начальника Тоццо. — У нас уже набраны добровольцы.

— Оттуда же? Из «Нахбарен Слагер»? — спросил Тоццо.

Естественно, заключенные вызвались лететь: в лагере больше пяти-шести лет не протянешь. А если долетишь до Проксимы, получишь свободу. Выжившим просто будет запрещено возвращаться на пять обитаемых планет Солнечной системы.

— Неужели так важно, откуда они? — мягко поинтересовался Фермети.

Тоццо ответил:

— Нам следует заниматься оптимизацией американского Департамента Пенологии, а не пытаться покорить далекие звезды.

Ему вдруг нестерпимо захотелось подать в отставку со своей должности в Бюро по делам эмиграции и уйти в политику. И поставить во главу угла избирательной кампании требование реформ.

Потом он сел завтракать, и жена сочувственно похлопала его по плечу:

— Аарон, ты так и не сумел с этим разобраться, да?

— Нет, — коротко отозвался он. — А теперь мне и вовсе все равно.

Он не стал рассказывать супруге о других кораблях, набитых заключенными, — те тоже оказались пустой тратой человеческого материала. Правительство запрещало обсуждать дела Департамента с теми, кто в нем не работал.

— А они не смогут вернуться самостоятельно?

— Нет. Поскольку потеря массы произошла здесь, в Солнечной системе. Чтобы вернуться, им нужно набрать массу заново. В этом вся проблема.

И он мрачно отхлебнул чаю, стараясь не смотреть на супругу. Женщины, с легким презрением подумал он. Милые, но глупые.

— Им нужно вернуть потерянную массу, — повторил. — И все бы хорошо, если бы они летели по круговому маршруту. Но это же полет в один конец с целью основать колонию, а не экскурсия, после которой домой прилетаешь…

— А сколько им лететь до Проксимы? — полюбопытствовала Леонор. — Да еще в таком виде — они же уменьшены, с дюйм росточком, да?

— Четыре года.

Она широко распахнула глаза:

— Ух ты! Как здорово!

Сердито заворчав, Тоццо с грохотом отодвинулся от стола и поднялся. А забрали бы они эту дурищу, подумал он про себя, раз ей «здорово». Но нет, дура-то дура, а в добровольцы Леонор не пойдет.

Супруга тихо сказала:

— Значит, я была права. Бюро все-таки отправило людей в космос. Ты, считай, в этом только что признался.

Тоццо покраснел и прорычал:

— Не вздумай проболтаться! В особенности подружкам. А то я без работы останусь!

И он одарил женушку свирепым взглядом.

На этом неприятный разговор неприятно завершился, и Тоццо поехал в Бюро.

Он уже открывал дверь кабинета, как в коридоре показался Эдвин Фермети. Начальник поздоровался и спросил:

— Думаешь, Дональд Нилс сейчас где-нибудь на планете в орбите Проксимы?

Нилз, знаменитый убийца, вызвался добровольцем на космический корабль.

— Размером, хе-хе, с муравьишку. И таскает, бедняжка, кусочек сахару в пять раз себя больше!

— Не смешно, — отрезал Тоццо.

Фермети пожал плечами:

— Да я просто повеселить тебя хотел, пессимизм, как говорится, развеять. Думаю, мы все, конечно, расстроены и подавлены.

И он зашел в кабинет вслед за Тоццо.

— Может, нам самим в добровольцы записаться? В следующий полет?

Говорил он вполне серьезно, и Тоццо даже быстренько обернулся — не смеется ли?

— Шутка, — засмеялся Фермети.

— Еще один такой полет — и я подам в отставку.

— Не спеши с решениями, — твердо проговорил Фермети. — У нас есть идея.

В кабинет прогулочным шагом забрел коллега Тоццо Крей Джилли. Фермети сообщил им обоим:

— Мы попробуем получить формулу возвращения через провидцев.

Глазки начальника насмешливо вспыхнули, когда он увидел их реакцию.

Джилли ошеломленно пробормотал:

— Но… ведь провидцев… их нет. Они умерли все. Их уничтожили указом Президента двадцать лет назад.

Тоццо идея тоже впечатлила. Он задумчиво проговорил:

— Хотите залезть в прошлое и вытащить оттуда провидца. Да, Фермети?

— Ну… да, — покивал начальник. — Мы станем искать наш объект в прошлом. Вернемся в золотой век предвиденья. В двадцатый век.

Тоццо сначала не понял, о чем речь, а потом сообразил — ах вот оно что.

В первой половине двадцатого века появилось огромное количество провидцев — людей, способных читать в будущем. Их стало так много, что они создали особую организацию с филиалами в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Сан-Франциско и Пенсильвании. Провидцы поддерживали тесный контакт и выпускали журналы, которые пользовались популярностью в течение нескольких десятилетий. Открыто и смело члены гильдии провидцев описывали в своих статьях будущее человечества. И все же общество — в целом — не обращало особого внимания на их работы.

Тоццо медленно проговорил:

— Так, давайте начистоту. Вы собираетесь задействовать временные драги Департамента Археологии, чтобы вычерпать из прошлого знаменитого провидца?

Фермети кивнул:

— Да. И доставить его сюда. Чтобы он нам помог с формулой.

— Но как? Как он сможет нам помочь? Он же только собственное будущее может видеть!

Фермети ответил:

— В Библиотеке Конгресса мы уже получили доступ к полному собранию выпущенных в двадцатом веке провидцами журналов.

И он криво улыбнулся Тоццо и Джилли, явно наслаждаясь ситуацией.

— Я надеюсь — и думаю, что надеюсь не зря, — что среди работ мы найдем и статью, посвященную непосредственно вопросу возвращения массы. Статистика говорит, что у нас хорошие шансы найти такой материал. Они писали практически обо всех аспектах существования цивилизации будущего.

Помолчав, Джилли сказал:

— Очень умно. Думаю, это действительно хорошая идея. Полеты к звездам со скоростью света еще могут стать реальностью.

Тоццо кисло заметил:

— Ну да, главное, чтобы заключенные не перевелись.

И тем не менее идея начальства пришлась ему по душе. К тому же ему действительно хотелось повстречаться с кем-нибудь из знаменитых провидцев двадцатого века. Жаль, их время было коротким, хотя и славным. И давным-давно прошло.

Впрочем, почему коротким? Если считать его не с Г.Д. Уэллса, а с Джонатана Свифта — не такое уж оно и короткое. Свифт написал о двух спутниках Марса и их своеобразных орбитах задолго до того, как телескопы подтвердили их существование. Так что в современных учебниках именно Свифта называли первым провидцем.

II

Компьютеры Библиотеки Конгресса очень быстро просканировали хрупкие пожелтевшие странички журналов — статью за статьей. И обнаружили единственную работу, касающуюся проблемы потери и возвращения массы как ключевого момента для перемещения от одной звездной системы к другой. Формулу Эйнштейна (с увеличением скорости пропорционально увеличивается масса объекта) никто и не думал оспаривать, поэтому в двадцатом веке никто не обратил вниманя на статью, которая вышла в августе 1955 года в провидческом журнале «Если».

Тоццо сидел в кабинете Фермети бок о бок с начальством и жадно читал фотокопию древней работы. Статья называлась «Ночной полет» и объемом похвастаться не могла — так, пара тысяч слов. Фермети с Тоццо проглотили ее буквально залпом. Читали молча и быстро, впитывая информацию.

— Ну? — поинтересовался Фермети, когда они закончили.

Тоццо пробормотал:

— Сомнений нет. Это точно наш Проект. Правда, часть деталей переврана. К примеру, он называет Бюро по делам эмиграции «Дальний космос Инкорпорейтед» и называет его частной компанией.

Он заглянул в текст.

— Но штука и впрямь необычная, прямо мороз по коже. Ты совершенно точно выведен как Эдмонд Флетчер. Имена похожи, но не до конца угаданы. Как и все остальное, впрочем. А я — Элисон Торелли.

И он восхищенно покачал головой.

— Да уж, эти провидцы… они видели будущее под странным углом, но в общем и в целом…

— В общем и целом правильно, — жестко закончил Фермети. — Да, я согласен. В этом «Ночном полете» совершенно точно рассказывается о нас и о проекте Бюро. Правда, его тут называют «Водяной паук» — потому что подразумевается прыжок через пространство. Хм, а ведь и впрямь отличное название, как это мы сами до него не додумались. Может, так и назовем — чем черт не шутит?..

Тоццо медленно проговорил:

— Но провидец, который написал «Ночной полет»… он ни словом не обмолвился о формуле восстановления массы. Или потери массы… Он просто говорит: «у нас она есть». — Он взял копию и громко зачитал: «Торелли и его команда исследователей испытали существенные трудности с решением проблемы восстановления массы корабля и пассажиров в конце полета. Тем не менее они нашли ответ на этот вопрос. После жуткого инцидента с имплозией „Морского разведчика“, первого корабля, который…»

И Тоццо помахал бумагой:

— Собственно, вот и все. И какая нам с этого польза? Да, этот провидец знал о наших трудностях еще сто лет назад — но он же не привел ни единой формулы!

В комнате повисло молчание.

Наконец Фермети задумчиво проговорил:

— Но это вовсе не значит, что не знал этих формул. Сейчас нам доподлинно известно, что многие члены их гильдии были практикующими, часто весьма известными учеными.

И он просмотрел биографию Андерсона:

— Мда, когда он не использовал по назначению свою способность провидца, он работал в Калифорнийском университете. Анализировал состав куриного жира, мгм…

— Ты все еще хочешь воспользоваться временной драгой? Чтобы доставить его сюда, в настоящее?

Фермети покивал.

— Эх, жаль, что драга не работает в противоположном направлении. Если б можно было забраться в будущее, не пришлось бы рисковать жизнью этого провидца… как его там… — тут Фермети заглянул в статью, — этого Пола Андерсона.

Тоццо похолодел от страха:

— В смысле, рисковать жизнью?

— Может возникнуть проблема с обратным перемещением. Или… — тут Фермети красноречиво примолк, — мы можем потерять часть его тела по пути сюда. Ну или даже половину тела. Драга много раз сбоила, рассекая объекты пополам.

— Но этот человек — он же не заключенный из «Нахбарен Слагер», — ужаснулся Тоццо. — Случится что — никаких отговорок от тебя не примут…

Фермети вдруг заявил:

— А мы все сделаем, как надо. Опасность устраним следующим образом: за этим Полом Андерсоном в прошлое, в 1954 год, отправится команда моих людей. Они проследят за тем, чтобы он попал в драгу целиком. Не по пояс туда влез и не с одного боку — а целиком.

Итак, они приняли решение. Временная драга Департамента Археологии отправится в 1954 год и заберет оттуда провидца Пола Андерсона. Вот и все, смысла в дальнейших обсуждениях больше нет.

Департамент Археологии после тщательных разысканий предоставил следующие сведения: в сентябре 1954 года Пол Андерсон проживал в Беркли, штат Калифорния, на Гроув-стрит. Тогда же он посетил самую известную конференцию, собирающую провидцев со всех Соединенных Штатов, в гостинице «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско. Возможно, именно на той встрече провидцы и разработали общую стратегию поведения на будущий год, а Андерсон участвовал в обсуждении как один из экспертов.

— На самом деле все очень просто. — Фермети вводил в курс дела Тоццо и Джилли. — Мы пошлем в прошлое пару ребят. У них будут такие особые штуки… в общем, вложенные в прозрачный пластик бумажки с поддельными именами и указанием, что они члены всеамериканской организации провидцев. Эти штуки цепляют на лацкан пиджака. Естественно, они будут одеты по моде двадцатого века. Они найдут Пола Андерсона, вытащат его из толпы и отведут в сторонку.

— А говорить они что будут? — скептически поморщился Тоццо.

— Что они представляют не имеющую официальной регистрации, любительскую организацию провидцев в Бэттлскрик, штат Мичиган, и что они сконструировали любопытную штуку, напоминающую драгу для путешествий во времени из далекого будущего. И они просят мистера Андерсона, человека очень известного в своем времени, сфотографироваться рядом с их дурацким муляжом машины времени. А потом внутри его. Наши разыскания указывают на то, что Андерсон был добродушным и общительным человеком, а кроме того, на этих ежегодных конференциях по вопросам стратегии он был подвержен некоторым приступам беспричинного оптимизма в результате тесного общения в компании товарищей.

Тоццо задумчиво спросил:

— Ты хочешь сказать, что он клей от моделек нюхал? Их еще нюхачами потом называли?

Со слабой улыбкой Фермети ответил:

— Да нет, вряд ли. На самом деле подобное увлечение распространилось среди подростков лишь десять лет спустя. Нет. Я имею в виду употребление алкоголя.

— Вот оно что, — покивал Тоццо.

Фермети продолжил:

— Однако нас могут поджидать трудности вот какого рода. Конференция явно проводится под прикрытием, иначе чем объяснить тот факт, что супруга Андерсона, Карен, явилась на конгресс в костюме девы из свиты Венеры: в расшитом блестками бюстгальтере, мини-юбке и шлеме, а также с новорожденной дочерью Астрид на руках. Андерсон, правда, прибыл без маскировки: как большинство провидцев двадцатого века, он человек спокойный, со стабильной психикой и приступами тревожности не страдает. Так или иначе, но в перерывах между заседаниями провидцы будут общаться в кулуарах, причем не в присутствии супруг, обычно в такие моменты они играют в покер, спорят, а некоторые из них, как сказано, косячат…

— Косячат?..

— Мммм… да, если быть точным, в исследовании сказано, что они забивают косяки — что бы это ни значило. Так вот, они будут собираться небольшими группами в кулуарах, и именно во время такого перерыва мы его и похитим. Гостей много, так что его сразу не хватятся. Мы собираемся вернуть его примерно в то же время, с погрешностью в несколько часов в ту или другую сторону, хотя лучше не возвращать его на несколько часов раньше — два Пола Андерсона на конференции могут вызвать некоторое замешательство среди гостей…

Тоццо восхищенно заметил:

— По мне, так план безупречный.

— Я рад, что тебе нравится, — резко отозвался Фермети. — Потому что ты входишь в состав группы захвата.

Тоццо обрадовался:

— Отлично, тогда я пошел изучать быт и нравы середины двадцатого века.

И он взял со стола еще один номер «Если». Он датировался маем 1971 года и заинтересовал Тоццо сразу, едва тот увидел обложку. Конечно, люди из 1954 года не видели его. Но еще увидят. А увидев — никогда не смогут забыть.

Он пролистал журнал и убедился: да, они собираются выпускать поглавно пособие Рэя Брэдбери. Называлось оно «Ловец человеков», и в своей работе великий лос-анджелесский провидец поведал человечеству о жуткой Гутманианской революции, которая вскоре должна была прокатиться по всем планетам Солнечной системы. Брэдбери предупреждал, что заигрывания с Гутманом плохо кончатся, но его — естественно — никто не послушал. Что ж, Гутман уже мертв, его сторонники рассеяны — хотя и совершают время от времени отдельные террористические акты. Но если бы люди прислушались к словам Брэдбери…

— А что ты хмуришься? — спросил Фермети. — Не хочешь в прошлое?

— Хочу, — задумчиво проговорил Тоццо. — Но это же страшная ответственность. Мы будем иметь дело не с обычными людьми — а с провидцами.

— Да, это истинная правда, — торжественно кивнул Фермети.

III

Двадцать четыре часа спустя Аарон Тоццо стоял перед зеркалом, одетый по моде середины двадцатого века, и думал: интересно, Андерсон клюнет на их удочку? А в драгу — полезет?

Костюм подобрали отлично — он выглядел стопроцентно достоверным. Тоццо даже приклеили обычную для того времени бороду по пояс длиной и длинные, с загнутыми кончиками усы, которые были так популярны в США в пятидесятые годы. На голове у него красовался парик — и какой!

Как известно, парики в то время стали безмерно популярны, и мужчины, и женщины носили огромные напудренные сооружения из искусственных волос очень ярких цветов: красные, зеленые, синие — и, конечно, очень прилично выглядевшие серые. Да, такие парики составляли одну из самых забавных особенностей моды двадцатого века.

Тоццо очень нравился его парик — ярко-красный, более того — аутентичный. Его сняли с выставки Лос-Анджелесского музея культурной истории, и куратор клятвенно заверил его, что парик мужской, а не женский. Подлинность экземпляра повышала их шансы проскочить незамеченными. Их, конечно, никто не сможет принять за людей из далекого будущего.

И все же Тоццо чувствовал легкое беспокойство.

Так или иначе, пора начинать действовать. Вперед, Аарон! Напарником в этом деле ему назначили Джилли. Они залезли в драгу, Тоццо уселся за пульт управления. Департамент Археологии выдал им подробную инструкцию по пользованию агрегатом. Сейчас она лежала перед ним, открытая на нужной странице. Джилли захлопнул люк, и Тоццо взял быка за рога (кстати, выражение, характерное для речи двадцатого века) и запустил драгу.

На пульте замигали огоньки. Они неслись назад в прошлое, в 1954 год, на конференцию провидцев в Сан-Франциско.

Рядом, погрузившись в словарь, сидел Джилли и пытался выучить характерные для двадцатого века обороты:

— «Приехали, миста…» — Тут Джилли растерянно откашлялся. — «Здесь был Килрой», — пробормотал он следом. — «Чево такова?», «Ты чо, давай сдавай», «Не танцы а скукотень»…

Он потряс головой.

— Что-то я ничего в этих выражениях не понимаю, — пожаловался он Тоццо. — «Валим отсюда»…

Тут загорелся красный свет — машина времени прибывала к пункту назначения. Через несколько мгновений рев турбин стих.

Они приземлились на тротуаре прямо перед входом в гостиницу «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско.

Мимо них плелись — пешком! Вы только подумайте — пешком! — люди в архаичной одежде. Ни одной монорельсовой дороги, только поверхностный транспорт. А какие пробки, подумал Тоццо. Автомобили и автобусы еле ползли, буквально бампер к бамперу. Постовой в синей униформе отчаянно махал рукой, подгоняя их, но Тоццо прекрасно видел: бесполезно, организация движения оставляет желать лучшего.

— Пора приступать ко второй фазе операции, — сказал Джилли.

Но он тоже стоял, вытаращившись на ползущие по дороге машины.

— Бог ты мой, — наконец сказал он. — Ты только посмотри на эти юбки у женщин — они же колени не прикрывают! И как женщины не умирают от венчикового вируса?

— Не знаю, — покачал головой Тоццо. — Зато точно знаю вот что: нам пора! Идем в гостиницу!

Очень осторожно они открыли люк машины времени и высунулись наружу. И только тогда Тоццо собразил — ошибка! Они ошиблись! С самого начала!

Кругом — чисто выбритые мужчины! Ни одного бородатого!

— Джилли, — быстро проговорил он. — Нам нужно срочно снять наши бороды и усы!

И тут же сдернул бороду с подбородка Джилли. А вот с париками они угадали. Практически все прохожие были в головных уборах или в чем-то в этом роде, лысых мужчин Тоццо видел совсем мало — раз-два и обчелся. Женщины тоже щеголяли в роскошных париках. Хотя… а парики ли это? А вдруг?.. Вдруг это настоящие волосы?!

Так или иначе, но их с Джилли маскировка выглядела вполне приемлемой. Итак, вперед, в гостницу «Сэр Фрэнсис Дрейк»!

Они мгновенно проскочили через толпу на тротуаре — люди этого времени двигались невероятно медленно, просто как черепахи! — и оказались в невероятно старомодном холле гостицы. Да тут как в музее! Тоццо немедленно пожалел, что они не могут задержаться здесь подольше…

— Как наши удостоверения? — Джилли явно нервничал. — Нас не засекут?

Ошибка с излишней растительностью на лице выбила его из колеи.

Они навесили на каждый лацкан по табличке с фальшивыми именами. Похоже, это сработало. Их никто не заподозрил: они уже поднимались на лифте, а точнее, подъемнике, на нужный этаж.

Они вышли из подъемника и оказались в просторном фойе. Кругом толпились люди: мужчины, все как один чисто выбритые, в париках естественных цветов, стояли и болтали. Отовсюду слышались взрывы смеха. Вокруг без явной цели перемещались симпатичные женщины, затянутые в одежду, которую тогда называли лосины. Эти лосины плотно облегали ноги дам, и хотя по моде двадцатого века груди полагалось прикрывать, выглядели те, надо сказать, впечатляюще даже в прикрытом виде.

Вполголоса Джилли заметил:

— Я потрясен, коллега. Ведь в этой комнате собрались наиболее…

— Я знаю, — пробормотал Тоццо.

Да уж, Проект может немного пождать. Когда им еще представится уникальный шанс увидеть всех этих провидцев, послушать, что они скажут — даже поговорить с ними!

Тут в фойе показался высокий привлекательный мужчина в темном костюме, отблескивавшем какой-то синтетической искрой. Мужчина носил очки, волосы у него были темными, выглядел он подтянуто. На пластиковой карточке легко читалось имя… Тоццо вгляделся.

Высокий красивый мужчина оказался Альфредом Элтоном ван Вогтом!

Какой-то гражданин — наверное, один из почитателей таланта провидцев — вдруг подскочил к ван Вогту и затараторил:

— А я вот прочитал обе редакции «Мира Нуль-А» и все-таки вот эту штуку с памятью не очень понял. Ну, знаете, ближе к концу которая. Вы не могли бы объяснить, что конкретно вы имели в виду? И еще вот этот момент с деревом, когда…

Ван Вогт остановился. Ласково улыбнулся гражданину и сказал:

— Я вам открою один секрет. Я начинаю писать на определенный сюжет, а потом этот сюжет… ну, скажем, исчерпывает себя. Поэтому мне нужно начать писать новый, чтобы завершить историю.

Тоццо подошел, чтобы послушать. Воистину, ван Вогт обладал ощутимым магнетизмом. Высокий. Думающий о высоком. О духовности. Да, подумал про себя Тоццо, вот они, верные слова: исцеляющая духовность. Праведность, внутренний стержень — вот что чувствовалось в этом потрясающем человеке.

Вдруг ван Вогт проговорил:

— О, а вот и мои штаны несут!

И, даже не взглянув больше на своего преданного почитателя, зашагал прочь и замешался в толпу.

У Тоццо закружилась голова. Неужели это правда? Он и впрямь только что видел и слышал Альфреда ван Вогта?!

— Смотри, — прошептал Джилли, отчаянно дергая его за рукав. — Вот этот гигант с лицом гения — ну, который вон там сидит… это же Говард Браун! Он издавал — точнее, сейчас издает — провидческий журнал «Удивительное».

— Мне пора на самолет, — жалобно сообщал Браун окружающим.

Он тревожно поглядывал по сторонам — что весьма странно сочеталось с его внешностью, ведь Браун был вылитый гений…

— Интересно, — проговорил, блестя глазами, Джилли, — а доктор Азимов — здесь?

Нужно спросить, решился Тоццо.

И он решительно подошел к девушке в светлом парике и зеленых лосинах. И с хорошо поставленным акцентом двадцатого века спросил:

— А где доктор Азимов?

— А я откуда знаю? — ответила девушка.

— Так он здесь, мисс?

— Понятия не имею, — ответила она.

Джилли снова потянул Тоццо за рукав:

— Ты не забыл — нам Пол Андерсон нужен! Конечно, с девушкой поговорить всегда приятно…

— Я просто хотел узнать, здесь ли Азимов, — сурово отозвался Тоццо.

В конце концов, Айзек Азимов — ни много ни мало, основатель индустрии позитронной роботехники двадцать первого века. Как же ему здесь не быть?

Дородный, крепкий мужчина прошествовал мимо, и Тоццо увидел, что это Джек Вэнс. Вэнс, подумалось ему, выглядит не как провидец, а как охотник на медведей! Надо быть с ним поаккуратнее, решил Тоццо. Такой, если что, одной левой нас зашибет…

И тут он заметил, что Джилли оживленно беседует с дамочкой в зеленых лосинах.

— Мюррей Лейнстер?! — воскликнул Джилли. — Тот самый Лейнстер, чьи работы по параллельным временным потокам до сих находятся в центре внимания научного сообщества? Разве он…

— А я знаю, штоле? — со скучающим видом процедила девица и отвернулась.

В противоположном конце зала вокруг какого-то человека собралась целая группа слушателей. Они ловили каждое слово оратора, а тот воодушевленно вещал:

— … что ж, если некоторые, подобно Говарду Брауну, предпочитают воздушный транспорт — отлично. Только вот я считаю, что летать самолетом — опасно. Я вот — не летаю. Более того, даже в машине ездить опасно. Поэтому я предпочитаю не ездить на машине. Я предпочитаю лежать на спине, вот.

На человеке красовался парик с короткой стрижкой, костюм украшал галстук-бабочка. Лицо у него было приятное, круглое и добродушное, а вот глаза смотрели как-то очень пристально.

Да это же Рэй Брэдбери! Тоццо тут же пошел на голос, как зачарованный.

— Стой! — сердито зашептал ему вслед Джилли. — Ты что, забыл, зачем мы здесь?

И тут за спиной Брэдбери за стойкой бара Тоццо углядел пожилого человека с обветренным лицом в очочках и коричневом костюме. Тот сидел и неторопливо потягивал что-то из бокала. Тоццо сразу же признал его по рисункам в ранних изданиях Гернсбека. Это был уникальный, потрясающей силы провидец из Нью-Мексико по имени Джек Вильямсон.

— «Легион времени» — классная штука, лучшая фантастика, что я читал. И длиной, опять же, с целый роман! — радовался рядом с провидцем какой-то гражданин — тоже, видать, из горячих поклонников.

Вильямсон довольно кивал, слушая комплименты.

— Ну, изначально я рассказ на этот сюжет хотел написать, — важно произнес он. — Но потом замысел разросся до романа. Мне он тоже очень нравится.

Джилли вышел в соседнюю комнату. Там он увидел за столом двух женщин и мужчину — они оживленно беседовали. Одну женщину — темноволосую, приятной внешности, в платье с открытыми плечами, звали — судя по бейджику — Эвелин Пейдж, а вот ее соседка повыше ростом оказалась знаменитой Маргарет Сен-Клер. Джилли тут же сказал:

— Миссис Сен-Клер, ваша статья «Алый шестиногий» в сентябрьском номере «Если» за 1959 год — потрясающая…

И тут он осекся.

Потому что Маргарет Сен-Клер еще не написала эту работу. На самом деле она даже о ней не подозревала. Джилли удушливо покраснел и попятился.

— Извините, — пробормотал он. — Извините, я, наверное, что-то перепутал.

Маргарет Сен-Клер подняла бровь и улыбнулась:

— Говорите, в сентябрьском номере за 1959 год? Вы что, человек из будущего?

— Чудик какой-то, — бросила Эвелин Пейдж и заметила: — Давайте продолжим.

И смерила Джилли холодным взглядом.

— Итак, Боб, насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что…

Она обращалась к сидевшему напротив человеку, и тут Джилли к вящему своему восторгу осознал, что жутко, в гроб краше кладут выглядящий гражданин по имени Боб — не кто иной, как Роберт Блох.

Джилли ахнул:

— Мистер Блох, ваша статья в «Галакси» — «Отпуск», она была…

— Друг мой, вы опять ошиблись, — мягко поправил его Робер Блох. — Я не писал рассказа с таким названием.

Боже правый, похолодел Джилли. Опять я облажался! Эта статья — она ведь тоже еще не написана! Так, надо убираться отсюда. И он попятился к Тоццо… и обнаружил, что напарник застыл, как статуя.

Тоццо выдавил:

— Вижу Андерсона.

Джилли обернулся — и тоже окаменел.

Они ведь тщательно изучили представленные Библиотекой Конгресса изображения. И вот он стоял перед ними во плоти — высокий, худой, с прямой осанкой — на самом деле даже слишком худой, если не тощий, с вьющимися волосами — или это был парик? Глаза под стеклами очков добродушно поблескивали. В руке он держал стакан с виски и о чем-то живо беседовал с парой других провидцев. Похоже, Андерсону на конференции очень нравилось.

— Хм, хм, видите ли, — говорил он — Тоццо и Джилли как раз подкрались поближе и теперь слышали каждое слово. — Простите, что вы сказали?

И Андерсон приложил к уху ладонь, чтобы лучше расслышать слова другого провидца.

— Ах да, да, вы правы.

И кивнул.

— Мнэ, Тони, мда, да, я с тобой на сто процентов согласен…

Тут Тоццо понял, что другой провидец — это не кто иной, как великий Тони Бучер, чье предчувствие религиозного обновления следующего века оказалось таким точным — практически сверхъестественно точным. Он практически слово в слово описал Чудо в Пещере, робота, который при нем присутствовал… Тоццо оглядел великого человека с подобающим случаю благоговейным страхом. А потом снова обратил взгляд на Андерсона.

— Пол, — сказал другой провидец. — Я тебе скажу, как итальянцы выперли бы британцев из своей страны, если бы те все-таки решились в 1943 на оккупацию. Британцы останавливались бы в гостиницах — самых лучших, естественно. А итальянцы драли бы с них три шкуры.

— О да, да, — улыбаясь, покивал Андерсон, в глазах запрыгали веселые искорки. — А анличане, как истинные джентльмены, делали бы вид, что ничего не замечают.

— Но съезжали бы на следующий же день, — сказал провидец, и все засмеялись.

Все, кроме Джилли и Тоццо.

— Мистер Андерсон, — дрожащим от напряжения голосом выговорил Тоццо, — мы — провидцы-любители, у нас кружок в Бэттлкрике, штат Мичиган. Мы бы очень хотели сфотографироваться с вами рядом с нашей моделью машины времени.

— Простите? — переспросил Андерсон, прикладывая ладонь к уху.

Тоццо повторил, пытаясь перекричать шум и гам вокруг. На этот раз Андерсон, похоже, все расслышал.

— А, мгм, где же она? — вежливо поинтересовался провидец.

— Внизу, у входа в гостиницу стоит, — сказал Джилли. — Тяжелая, сюда не затащишь.

— Ну… если это, мгм, ненадолго, — пробормотал Андерсон. — Хотя, конечно, это ненадолго, что это я.

И он извинился перед остальными и пошел вслед за Джилли и Тоццо к лифту.

— Время строить паровые двигатели, — крикнул им вслед какой-то здоровяк. — Слышишь, Пол? Паровые двигатели!

— Нам вниз, — нервно заметил Тоццо.

— Раз вниз — идите вниз головой! — радостно сообщил им провидец.

И с улыбкой помахал рукой. Приехал лифт, и они втроем зашли в него.

— Крис сегодня в отличном настроении, — заметил Андерсон.

— Бьюсь об заклад, что да, — щегольнул выученным выражением Джилли.

— А Боб Хайнлайн здесь? — поинтересовался у Тоццо Андерсон, пока они ехали вниз. — Я так понял, что они с Милдред Клингермен отправились потолковать о кошечках и с тех пор их никто больше не видел.

— Ну, тут уж ничего не попишешь, — ввернул Джилли еще одно почерпнутое из словаря фразеологизмов двадцатого века выражение.

Андерсон снова приставил ладонь к уху, улыбнулся, явно не зная, что сказать, но ничего так и не ответил.

Наконец, они вышли из гостиницы. Увидев драгу, Андерсон изумленно заморгал.

— Ох ты ж в бога душу, — пробомотал он, осторожно подходя к машине. — Вот это агрегат. О, я, мнэ, буду, мнэ, счастлив сфотографироваться рядом с этим чудом техники.

И он выпрямился во весь рост, стараясь принять импозантную позу — что едва ли получилось из-за худобы. И улыбнулся — тепло и почти нежно. Прямо как давеча в фойе.

— Ну, как я выгляжу? — робко поинтересовался Андерсон.

Джилли щелкнул фотоаппаратом — кстати, настоящим, из двадцатого века, выданным в «Смитсониане».

— А теперь давайте я вас внутри ее щелкну, — попросил он и посмотрел на Тоццо.

— Да-да, конечно, давайте, — проговорил Пол Андерсон и залез в драгу.

— Ух ты! Карен бы, мнэ, понравилось, — послышался изнутри его голос. — Черт, жаль, что она этого не видит…

Тоццо быстро залез следом. Джилли мгновенно захлопнул люк. Напарник уже сидел за пультом управления, глядя в инструкцию, и бодро нажимал на кнопки.

Турбины заревели, но Андерсон, похоже, не слышал — он широко раскрытыми от удивления глазами рассматривал пульт управления.

— Боже правый… — выдавил он наконец.

Драга быстро переместила их в настоящее, но Андерсон и этого не заметил — настолько заворожили его мигающие огоньки и рычаги под руками Тоццо.

IV

Фермети уже ждал их.

— Мистер Андерсон, — проговорил он. — Это невероятная честь для всех нас.

И протянул провидцу руку. Однако тот таращился в открытый люк, не обращая на протянутую руку никакого внимания: Андерсона интересовал только открывающийся на город вид.

— Мнэ-эээ… — протянул он. Щека провидца нервно дергалась. — Это… мгм… что?

Наверное, его интересует устройство монорельсовой дороги, решил Тоццо. Странно, что монорельс кажется ему чем-то невероятным, вроде как в Сиэттле во времена Андерсона уже было что-то такое… хотя… может, было, но позже? Так или иначе, но лицо провидца выражало глубокое изумление.

— Индивидуальный монорельсовый транспорт, — проговорил Тоццо, подойдя поближе. — В ваше время вагоны были общими, для нескольких людей. А потом от каждого дома построили отдельный монорельсовый съезд. То есть гражданин теперь выводит свой вагончик из гаража и следует на нем к терминалу, на котором пристраивается в хвост к коллективному поезду. Видите?

Но выражение лица Андерсона почему-то не поменялось. Напротив, оно стало еще более удивленным.

— Ээээ… — протянул он, — но… что вы хотите этим сказать — «в мое время»? Я умер? — Теперь он выглядел сердито. — И вообще я думал, что тот свет — он больше на Валгаллу похож. Со всякими там викингами и прочими штуками. А тут… футуристический какой-то дизайн.

— Вы не умерли, мистер Андерсон, — успокоил провидца Фермети. — Просто вы сейчас испытываете культурный шок — ведь вы перенеслись из середины двадцатого века в середину двадцать первого. Сэр, я должен честно признаться: мы вас немножко похитили. Но мы вернем вас обратно! Даю вам честное — личное и официальное — слово.

Андерсон разинул рот, но не издал ни звука. Он продолжал молча таращиться на город.

Знаменитый убийца Дональд Нилс сидел в библиотеке межзвездного корабля Бюро по делам эмиграции и понимал, что по земным меркам его рост сейчас не превышает и дюйма. Нилс злобно выругался.

— Сволочи! Это жестоко! Бесчеловечно! — прошипел он. — Это антиконституционно, наконец!

Потом он припомнил, что сам вызвался добровольцем — лишь бы убраться из «Нахбарен Слагер». Проклятая дыра, подумал он. Ну что ж, по крайней мере он действительно из нее выбрался.

И еще подумал: ну и что, что с дюйм ростом. Зато стал капитаном этого чертова корабля. А доберемся до Проксимы — так я стану капитаном всей чертовой звездной системы. Не зря он с Гутманом учился, правда? А это будет покруче, чем «Нахбарен Слагер».

Заместитель, Пит Бэйли, заглянул в библиотеку и сказал:

— Нилс, я тут посмотрел микрофильм того журнала, ну, старого провидческого, «Удивительное» называется. Ты мне там статью велел прочитать, «Равносторонняя Венера», про передачу материи. Так вот, по починке видеоаппратуры в Нью-Йорке мне равных не было, это факт. А вот что я такую штуку, как в статье, смастерю — не факт, Нилс. — И он злобно вытаращился на капитана: — Слишком много ты от меня хочешь, вот чего.

Нилс процедил:

— Мы должны вернуться на Землю.

— Неа-а, не выгорит, — помотал головой Бэйли. — Лучше давай на Проксиму настраиваться.

Нилс вызверился и смахнул со стола микрофильмы:

— Сволочи! Бюро это! Сволочи! Надули нас!

Бэйли пожал плечами:

— Зато жрачки полно. И библиотека хорошая. Опять же, кино в 3Д показывают каждый вечер.

— Пока будем до Проксимы лететь, — прорычал Нилс, — мы каждое твое кино… — тут он задумался, делая в уме подсчет, — по две тысячи раз посмотрим.

— Ну так не смотри, тебя что, заставляет кто? Потом можно их задом наперед крутить. А у тебя как дела? Раскопал чего?

— Да я тут смотрел микрофильм со статьей в «Космической фантастике», — задумчиво проговорил Нилс, — называется «Человеческий фактор». Там про перемещения со скоростью, превышающей скорость света. Типа как человек исчезает — а потом появляется. Какой-то парень по фамилии Коул типа должен это все дело усовершенствовать. Ну, так, во всяком случае, считал тот провидец.

И Нилс надолго задумался.

— А если построить корабль, который летает быстрее света, то можно и на Землю вернуться. И победить.

— Да ты рехнулся, — пожал плечами Бэйли.

Нилс смерил его мрачным взглядом:

— Я капитан. Забыл?

— Значит, — усмехнулся Бэйли, — капитан у нас псих. На Терру вернуться нельзя. Невозможно. Надо долететь до Проксимы и устроиться там. А о доме — забыть. Слава богу, у нас есть женщины на борту. И к тому же — ну вернемся мы, и что? Мы ж с дюйм ростом! Что мы сможем сделать? Да над нами просто обхохочутся — тоже мне, угроза…

— Пусть попробуют похохотать надо мной, — тихо и раздельно произнес Нилс.

Но он знал, что Бэйли прав. Они даже не знали, как посадить корабль на планету в орбите Проксимы — предстояло всесторонне изучить этот вопрос. Просмотреть кучу микрофильмов со статьями из провидческих журналов. Задача, кстати, стояла не из легких.

Но мы справимся, строго сказал себе Нилс. Главное — дисциплина на борту. Чтобы все делали то, что велено, и не задавали глупых вопросов.

Наклонившись, он запустил катушку с выпуском «Если» за декабрь 1962 года. Была там статья, в особенности его интересовавшая… Впрочем, у него четыре года в распоряжении: хватит времени, чтобы все прочесть, понять — и применить на практике.

Фермети сказал:

— Мистер Андерсон, наверняка ваши способности провидца подготовили вас к подобному.

Он изо всех сил пытался унять нервную дрожь в голосе.

— Вы что-то говорили насчет того, что сможете меня отправить обратно, — почти спокойно ответил Андерсон. — Так отправляйте, я готов.

Фермети обменялся быстрыми взглядами с Тоццо и Джилли и проговорил:

— Видите ли, у нас тут одна проблемка возникла. Собственно, поэтому мы вас в наш пространственно-временной континуум и перенесли. Видите ли…

— Нет, вы, мнэ, пожалуйста, мнэ, все же отправьте меня. Обратно, — перебил его Андерсон. — А то Карен будет волноваться.

И он завертел головой, поглядывая по сторонам.

— Я так и думал, что оно примерно так и будет выглядеть, — пробормотал он. Щека все еще подергивалась. — Примерно так я себе все и представлял… хотя… а что там такое торчит? Выглядит как причальная башня для аэростатов, раньше строили такие…

— А это, — ответил Тоццо, — молитвенная башня.

— Мистер Андерсон, — терпеливо принялся объяснять ситуацию Фермети, — у нас возникла проблема, решение которой вы предложили в статье «Ночной полет» за август 1955 года, опубликованной в журнале «Если». Потому что мы сумели изменить в меньшую сторону массу звездолета, а вот восстановить ее прежнее значение пока…

— Мнэ, вот оно что, мнэ, — обеспокоенно покивал Андерсон. — А я как раз над этим рассказиком работаю, да. Скотту хотел в ближайшие пару недель отослать.

И он пояснил:

— Скотт — это мой агент.

Фермети подумал и твердо сказал:

— Мистер Андерсон, скажите, пожалуйста, нам формулу восстановления массы тела.

— Мнэ-эээ… — опять замямлил Андерсон. — Ну да, восстановление массы — хороший термин, почему бы и нет… Да, пожалуй, я так и запишу, — и он покивал сам себе. — Да я, видите ли, формулу и не собирался приводить. Зачем лишние технические детали в рассказе? Хотя, если им так хочется, можно и формулу выдумать, без проблем…

И он опять умолк, погрузившись в собственные мысли. Все трое терпеливо ждали, однако Андерсон так ничего больше и не сказал.

— Но вы же провидец, — тихо проговорил наконец Фермети.

— Простите? — удивился Андерсон и снова поднес ладонь к уху. — Провидец?

И он стеснительно заулыбался:

— Ну что вы, какой провидец… Я знаю, что Джон во все это верит, но сам я считаю, что пара экспериментов в Университете Дьюка — не доказательство.

Фермети вытаращился на Андерсона. Потом спокойно сказал:

— Так. А теперь давайте вспомним первую статью в январском номере «Галакси» за 1953 год. Она называлась «Защитники», и там рассказывалось, что люди жили под землей, а роботы — на поверхности, и они создавали ложное впечатление, что идет война, а война давно закончилась, а роботы поставляли ложную информацию…

— Читал, — кивнул Пол Андерсон. — Хорошая вещь, только конец подкачал. Конец не ахти, да.

Фермети твердо продолжил:

— Но вы же понимаете, не правда ли, что именно в таких услових мы все оказались в 1996 году во время Третьей мировой войны? Что именно благодаря этой статье мы сумели понять, что наши роботы обманывают людей? Что буквально каждое слово этой статьи оказалось пророческими и…

— Это рассказ Филипа Дика, — кивнул Андерсон. — «Защитники», да.

— А вы с ним знакомы? — спросил Тоццо.

— Вчера на конвенте встретились, — пожал плечами Андерсон. — Впервые, кстати. Нервный такой парень, все жался и боялся чего-то.

Фермети вдруг спросил:

— Простите, я правильно понял, что никто из вас не понимает, что на самом деле вы обладаете провидческими способностями?

Теперь он так волновался, что голос весьма ощутимо дрожал.

— Ну да, — медленно ответил Андерсон. — Некоторые авторы, которые научную фантастику пишут, в это верят. Думаю, Алф ван Вогт верит, к примеру.

И он улыбнулся Фермети.

— Но как вы не понимаете! — вскипел тот. — Вы же описали в той своей статье — нас! Вы абсолютно точно рассказали все про Бюро и про Проект!

Андерсон некоторое время помолчал, а потом пробормотал:

— Божечки мои, нет, конечно. Разрази меня гром… Мнэ… спасибо, что сказали, мнэ…

Фермети развернулся к Тоццо и устало проговорил:

— Похоже, нам придется полностью переосмыслить наше понимание истории двадцатого века…

Тоццо непоколебимо ответил:

— Для наших целей абсолютно не важно, осознавали они себя провидцами или нет. Потому что способности у них, так или иначе, имеются.

Для него это оставалось непреложным фактом.

А вот Андерсон тем временем отошел в сторону и стоял теперь перед витриной сувенирного магазинчика.

— Интересные тут безделушки… Я бы Карен чего-нибудь прикупил — ну раз уж я здесь. Не могли бы вы… — Тут он вопросительно развернулся к Фермети. — Я бы хотел на минутку туда заскочить.

— Конечно, конечно, — сердито ответил тот.

Пол Андерсон тут же исчез в недрах магазина, а они остались наедине с только что обнрауженной проблемой.

— Вот что надо сделать, — сказал Фермети. — Нужно создать для него привычную обстановку. Посадить его, черт побери, за пишущую машинку! Нужно, чтобы он сел и написал статью о том, как звездолет теряет массу — а потом снова ее набирает. И абсолютно не важно, воспринимает ли он изложенное в статье как факты или нет. Потому что он, так или иначе, напишет чистую правду. Так. В «Смитсониане» среди экспонатов наверняка найдется пишущая машинка в рабочем состоянии. Стопка листов восемь с половиной дюймов на одиннадцать. Как вам такой вариант?

Тоццо подумал и отозвался:

— Вот я думаю, что зря мы его в магазин отпустили.

— Почему это? — изумился Фермети.

— А ведь он прав! — возбужденно замахал руками Джилли. — Андерсон сбежал — с концами! Он сказал, что пойдет подарок жене купить, а сам смылся!

Фермети смертельно побледнел и кинулся в сувенирную лавочку. Тоццо и Джилли побежали следом.

В магазине, естественно, никого не наблюдалось. Андерсон и впрямь от них сбежал.

Выскальзывая из задней двери, Андерсон подумал: врете, не догоните. Во всяком случае, прямо сейчас не поймаете.

А ему так хотелось провести здесь время с толком. Какой шанс! Будет что внукам потом рассказать…

Он подумал о дочке, Астрид, и его тут же посетила другая мысль: а ведь как-то придется возвращаться в 1954 год… Потому что там его ждут Карен с малышкой. Что бы он здесь ни нашел — возвращение неизбежно, а пребывание здесь — временно.

Однако пока суд да дело… сначала нужно найти библиотеку. Любую. И найти книжку по истории. И в этой книжке прочитать, что случилось после 1954 года.

Потому что, подумал он, я хочу знать, чем закончилась «холодная война» и противостояние США и России. А еще интересно, как там идет освоение космоса. Наверняка к 1975 году они отправят человека на Луну. А сейчас они наверняка летают в глубокий космос — черт, если у них машина времени есть, то уж звездолеты они точно сумели построить.

Впереди замаячила какая-то дверь. Открытая. Без колебаний Андерсон кинулся туда. Оказалось, что это магазин — правда, побольше, чем сувенирная лавка.

— Здравствуйте, сэр, — послышался голос, и к нему подошел лысый — похоже, они тут все лысые — человек.

Он оглядел волосы Андерсона, его одежду — хм, продавец вел себя вежливо и ничего не сказал. Но явно не одобрил увиденное.

— Чем могу помочь? — поинтерсовался он.

— Мнэ… — замялся Андерсон.

Что, интересно, здесь продают? Он осмотрелся. Кругом поблескивали какие-то странные электроприборы. Интересно, что это?

Тут клерк спросил:

— А вас, сэр, давно ли переобжимали?

— Что?! — удивился Андерсон.

Переобжимали? Это что еще такое?!

— Видите ли, прибыла весенняя коллекция: переобжиматели самых последних моделей, — сказал клерк и подошел к блестящей длинной штуке. — Да, — покивал он Полу, — судя по всему, вы немного симпатизируете интроверам — извините, сэр, не хочу обидеть, в смысле, нет ничего плохого или противозаконного в том, чтобы быть интровером.

Тут продавец захихикал.

— Просто вы, сэр, одеты уж больно странно. Наверное, сами шили? В смысле, ведь только интроверы сами себе одежду шьют. А вы ее, простите, — ткали?

И продавец скривился так, словно съел что-то гадкое.

— Нет, — покачал головой Пол. — На самом деле это мой выходной костюм.

— Хе-хе-хе, — послушно улыбнулся продавец. — Хорошая шутка, сэр, очень смешная. Но что у вас с головой? В смысле, вы уже несколько недель ее не брили!

— Неа-а, не брил, — согласился Андерсон. — Что ж, пожалуй, переобжиматель мне не помешает.

Видимо, здесь у всех есть такая штука. Наверняка это что-то вроде телевизора в двадцатом веке — нечто, без чего нельзя обойтись, если хочешь жить в цивилизованном мире.

— Семья большая? Сколько вас? — спросил продавец, замеряя длину рукава Пола.

— Трое, — ошеломленно ответил Пол.

— Младшему сколько?

— Дочка только что родилась, — ответил Андерсон.

Продавец побелел как мел.

— Уходите, — тихо сказал он. — А то полпол позову.

— Мнэ… что? Простите? — Полу показалось, что он не расслышал — и он приложил ладонь к уху.

— Вы преступник, — пробормотал продавец. — Вам место — в «Нахбарен Слагер»!

— Извините, что побеспокоил, — промямлил Пол, выпячиваясь из магазина на улицу.

Сквозь витрину он видел, как продавец все еще таращится ему вслед с выражением крайнего ужаса на лице.

— Вы, наверное, иностранец? — вдруг послышался голос.

Женский голос, кстати. Она остановила свое… транспортное средство… у самого тротуара. Транспортное средство жутко напоминало… кровать. Тут Пол присмотрелся и понял: а ведь это и в самом деле кровать! Женщина хитро поглядывала, но пугаться, как давешний продавец, не спешила. Темные глаза любопытно блестели, бритая голова выглядела странновато, конечно, но в общем и в целом женщина была сипматичная, даже красивая.

— Я… представитель иной культуры, — выдавил из себя Пол.

Отвести глаз от округлостей дамы не получалось. Интересно, здесь что, все женщины так одеваются? Открытые плечи — ладно. Но…

Плюс кровать. Кровать! Это как-то слишком. Чем она промышляет? Да еще и на глазах у всех! Что же это за общество за такое! Да уж, моральные принципы явно изменились…

— Не подскажете, как пройти в библиотеку? — спросил Пол, стараясь держаться подальше от дурацкого средства передвижения странной дамы.

А как, спрашивается, еще назвать кровать на колесиках с мотором и рычагом вместо руля?

Женщина ответила:

— Библиотека в одном шлаге отсюда.

— Мнэ… — пробормотал Пол. — А что такое шлаг?

— Ты что мне, парень, мозги компостируешь? — сурово отозвалась дама. Ее большей частью не прикрытое одеждой тело удушливо покраснело. — Не смешно, между прочим. И голова у тебя жутко выглядит — фу. Волосатая какая. Мозг мне это самое, голову не бреешь — думаешь, это прокатит?

Однако она не трогалась с места, ее колесное сооружение продолжало стоять, где стояло. Женщина снова посмотрела на Пола — причем без враждебности.

— С другой стороны, может, тебе помощь нужна? — наконец решила она. — Наверное, тебя стоит пожалеть. Ты ведь понимаешь, что полпол в любой момент тебя арестовать может?

Пол ответил:

— А мы не могли бы сесть где-нибудь и выпить по чашечке кофе — я приглашаю, кстати. И поговорить. Мне действительно нужно знать, как пройти в библиотеку.

— Хорошо, пойдем, — согласилась женщина. — Правда, я понятия не имею, что такое этот кофе. Но если тронешь меня — буду взвякусаться, учти.

— Не надо меня взвякусать, — испугался Пол. — Я ничего такого плохого делать вам не собираюсь. Мне просто нужно кое-что узнать. Найти кой-какие исторические сведения.

И тут ему пришло в голову: хм, а если найдутся какие-нибудь материалы касательно технологий двадцать первого века! Вот что тоже может пригодиться!

Интересно, что бы такое утащить обратно в 1954 год? Какую книжищу? И он принялся лихорадочно думать: альманах? Словарь? Нет, лучше всего — школьный учебник. Какое-нибудь научно-популярное издание с обзором основных достижений для неспециалистов. Скажем, учебник за седьмой класс — пойдет. Надо будет оторвать обложку, а страницы запихнуть под пиджак…

Пол спросил:

— А где тут ближайшая школа?

Да, надо поторапливаться. Сомнений нет, они уже идут по его следу.

— А что такое школа? — удивилась женщина.

— Ну, куда дети ходят! — в свою очередь, удивился Пол.

Женщина тихо проговорила:

— Бедняга. Ты и впрямь не в себе…

V

Некоторое время Тоццо, Фермети и Джилли просто стояли и молчали. А потом Тоццо, стараясь изо всех сил говорить ровно и спокойно, произнес:

— Ну вы же понимаете, правда, что с ним сейчас произойдет? Его арестует полпол. Немедленно. И отмонорейлит в «Нахбарен Слагер». Потому что у него внешность неправильная. Кстати, возможно, он уже там.

Фермети тут же очнулся от раздумий и рванул к ближайшему видеофону.

— Так, я сейчас свяжусь с администрацией «Нахбарен Слагер». Поговорю с Поттером. Ему, кажется, можно доверять.

На экране возникло темное, широкое лицо майора Поттера.

— О, Фермети, привет. Еще заключенных отправить, да? — И он захихикал. — Да вы их изводите быстрее, чем мы, хе-хе…

За спиной Поттера виднелся огромный прогулочный двор гигантского концентрационного лагеря для интернированных лиц. По двору бродили преступники — политические и обычные, — разминали ноги, играли в дурацкие скучные игры. Такие затягивались на месяцы, и заключенные, как только их выпускали из рабочих камер, тут же принимались за эти нехитрые занятия.

— Нам нужно, — четко выговорил Фермети, — чтобы к вам не попал один гражданин.

И он в деталях описал Пола Андерсона.

— Если его примонорельсят к вам, позвони мне — немедленно. И чтоб его у вас там даже пальцем не тронули. Понятно? Он нам нужен живой и здоровый.

— Да без проблем, — отозвался Поттер. — Так, одну минутку. Я сейчас запущу скан в фильтр для новоприбывших.

И он дотронулся до кнопки справа, и компьютер 315-Р тут же включился. Фермети услышал его тихое гудение. Поттер потыкал в кнопки и сказал:

— Если привезут, то сразу же отыщем. Фильтр его тут же отсеет.

— А нет его еще среди арестованных? — нервничая, поинтересовался Фермети.

— Да нет, — пожал плечами Поттер и изобразил зевоту.

Фермети выключил видеофон.

— И что теперь делать? — спросил Тоццо. — Наверное, можно пустить по его следу ганимедскую губку-ищейку. — С другой стороны, уж больно эти губки отвратительные: отыскав добычу, они намертво, как пиявки, присасывались к кровеносной системе жертвы. — Ну или механически можно искать его, — добавил он. — Лучом пошарить. У нас же есть энцефалограмма Андерсона? Правда, тогда ему точно на хвост полпол сядет.

Да уж, поисковый луч по закону являлся техсредством полпола. Кстати, именно с его помощью схватили не кого-нибудь, а самого Гутмана.

Фермети уперся:

— Нет, я требую объявить всепланетную тревогу по типу два. Чтобы граждане подключились — Андерсона тогда тут же отследят наиболее бдительные. Люди же в курсе, что за поимку типа два положена награда.

— Но его ж побьют, и хорошо, если не изувечат, — возразил Джилли. — Толпой же накинутся. Нет, давайте еще что-нибудь придумаем.

Тоццо подумал и сказал:

— А давайте просто попытаемся подключить мозги. Вот, к примеру, если бы вас из середины двадцатого века перенесли прямиком к нам, куда бы вы пошли? Куда бы вам захотелось пойти?

Фермети очень спокойно сказал:

— Конечно, в космопорт. Купить билет до Марса или на планету в другой звездной системе — это же немыслимо в веке двадцатом и совершенно обычное дело сейчас.

Они переглянулись.

— А ведь Андерсон не знает, где находится космопорт, — заметил Джилли. — Пока расспросит людей, пока доедет… А мы можем сразу сесть на монорельсовый экспресс…

Буквально через несколько минут трое служащих Бюро по делам эмиграции уже ехали в поезде.

— Потрясающе, правда? — сказал Джилли.

Они хихикали и переглядывались, за окном купе первого класса сменялись пейзажи. — А ведь мы недооценили интеллект человека двадцатого века. Что ж, будет нам уроком. Как только поймаем Андерсона, нужно будет расспросить его хорошенько. Вот интересно, что они думали о полтергейсте. По их мнению, чем был вызван П-эффект? Или вот столоверчение — чем они, по их мнению, занимались? Или они просто записали это по ведомству «оккультизма» и на этом прекратили попытки осмыслить явление?..

— Андерсон может открыть нам эти секреты — равно как и многие другие, — заметил Фермети. — Но главная проблема остается прежней. Мы должны добиться, чтобы он сел и записал формулу восстановления массы. Цифру за цифрой. Не метафорами и не поэтическими сравнениями, а традиционным математическим способом.

Тоццо задумчиво проговорил:

— Этот Андерсон — он ведь неординарный человек. Смотрите, как ловко он сбежал от нас.

— Да, — покивал Фермети. — Не нужно его недооценивать. Вот мы расслабились — и что вышло?

Лицо его оставалось очень, очень мрачным.

Пол Андерсон быстро шагал по почти безлюдной улице и думал: почему женщина решила, что он не в себе? Да и когда он продавцу про детей сказал — тот тоже шарахнулся… А что, теперь рожать детей незаконно? Или к этому относятся, как некогда к сексу — как к запретной теме, о которой неприлично говорить с посторонними?

Так или иначе, если он планирует сколько-нибудь здесь пробыть, нужно срочно побрить голову. И, если можно, добыть другую одежду.

Неужели у них нет парикмахерских?!

Оглядываясь по сторонам, он подумал о мелочи в карманах: а ведь монетки наверняка представляют немалую ценность для коллекционера…

Однако его окружали лишь высокие, светлые и сверкающие здания из металла и пластика. Город состоял из странных зданий, за причудливыми стенами которых творились невообразимые дела. Они для него столь же удивительны, как для пришельца с другой планеты.

Пришелец! Это слово заставило его вздрогнуть — и задуматься. Потому что…

… потому что из двери соседнего дома на тротуар что-то вытекло. И теперь дорогу его перегородило — и, похоже, намеренно — что-то склизкое темно-желтого цвета. И большое, ростом с человека. Внутри горы слизи что-то тукало и билось, как сердце. А потом желтая куча неспешно двинулась на него, переливаясь внутри себя. Что же это? Новый вид человека? Результат эволюции? Пол Андерсон смотрел на диковинный организм и пятился, чтобы не задеть колышащуюся субстанцию. Боже ты мой, какой… и тут он сообразил, на что смотрит.

К этому времени люди наверняка уже летают в космос. А из космоса к людям тоже кто-то прилетает. А это — пришелец с другой планеты.

Куча слизи остановила свое волнообразное движение. И в мозгу Пола оформилась чужая, не принадлежащая ему мысль: «Запрос услышан. Ответ: вчера я прибыл с Каллисто. Также я улавливаю массу необычных и весьма интересных мыслей. Вы — путешественник во времени, прибыли сюда из прошлого».

Андерсон чувствовал эмоции существа — вежливое, тактичное изумление и интерес.

— Да, — ответил Пол. — Я из 1954 года.

— И вы хотите отыскать парикмахерскую, библиотеку и школу. Причем все сразу — а времени, между прочим, у вас мало. Они вот-вот вас схватят. — Куча слизи сменила тон на сочувственный: — Чем могу помочь? Я бы, конечно, мог втянуть вас в себя, но в таком случае вы бы стали моим постоянным симбионтом, и это вам бы вряд ли пришлось по душе. Еще вы думаете о ваших жене и ребенке. Позвольте мне проинформировать вас по поводу деторождения, упоминания которого вызвали столь враждебную реакцию. Терранцы этого временного периода наложили принудительный мораторий на деторождение из-за слишком интенсивного размножения в прошлые десятилетия. Видите ли, Терра пережила войну. Войну между фанатичными сторонниками Гутмана и более либерально настроенными последователями генерала МакКинли. МакКинли победил.

Пол пробормотал:

— Куда же я пойду?.. Что-то я совсем запутался…

Голова гудела, он чувствовал себя донельзя усталым. Слишком много всего произошло за слишком короткий период времени. Буквально только что он стоял в холле гостиницы «Сэр Фрэнсис Дрейк» рядом с Тони Бучером, пил виски и болтал… а теперь здрасьте пожалуйста. Он стоит непонятно где и когда и беседует с кучей слизи, прибывшей прямым рейсом с Каллисто. Подобный опыт давался ему, мгм, с трудом.

А куча слизи тем временем продолжала транслировать ему мысли:

— Смотрите, мое присутствие тут ни у кого не вызывает возражений, а вы, непосредственный предок этих людей, выглядите неуместно. Ирония судьбы, не правда ли? По мне, так вы со своими потомками весьма похожи: ну, за исключением ваших кудрявых каштановых волос. И конечно, этой глупой одежды.

Тут существо с Каллисто задумалось.

— Друг мой, полпол — это политическая полиция. Они вылавливают людей с девиантным поведением, сторонников разбитого Гутмана, провозглашенных ныне террористами. Этих людей ненавидят. Многие последователи Гутмана принадлежат к потенциально опасным для общества классам. Так, существуют нон-конформисты, так называемые интроверы. Это люди, которые ставят собственную, субьективную систему ценностей выше принятой в обществе. Для терранцев подчинение частного общему — вопрос жизни и смерти, поскольку Гутман едва не победил в вооруженном конфликте.

— Так, мне, пожалуй, лучше спрятаться, — решил Пол.

— Но где? Здесь, на Терре, — прятаться негде. Если, конечно, вы не хотите уйти в подполье и примкнуть к бомбистам — гутманистам, провозглашенным вне закона… Но вам вряд ли подойдет такой вариант. Поэтому давайте пойдем дальше вместе. Если кто-то привяжется к вам по поводу внешнего вида, я скажу, что вы мой слуга. Потому что у вас есть мануальные экстенсоры, а у меня нет. И я решил из чистого каприза одеть вас таким странным образом и заставил не брить голову. Так что ответственность за ваш несообразный внешний вид лежит целиком на мне. Кстати, нет ничего необычного в том, что высшие инопланетные формы жизни нанимают терранскую прислугу.

— Большое спасибо, — сдержанно ответил Пол.

А куча слизи медленно и с достоинством поползла дальше по тротуару.

— Однако есть вещи, которые…

— Я как раз собирался в зоопарк, — заметила куча слизи.

Пола вдруг посетила не слишком вежливая по отношению к пришельцу мысль.

— Я вас умоляю, — не замедлил с ответом тот. — Ваш юмор совершенно неуместен в данных обстоятельствах. К тому же у вас совершенно архаичные, характерные для двадцатого века представления о зоопарках. И я вовсе не обитатель зоопарка. Он предназначен для низших форм разумной жизни — к примеру, для марсианских глебов и траунов. С начала эры межпланетных перелетов зоопарки превратились…

Пол перебил его:

— А вы могли бы отвести меня в космопорт?

Он попытался задать этот вопрос совершенно непринужденным тоном.

— Вы смертельно рискуете, — заявила куча слизи, — показываясь в общественных местах. Полпол наблюдает за всеми гражданами.

— И все равно, мне бы хотелось увидеть космопорт.

Ах, если бы только ему удалось сесть на космический корабль и улететь к другим мирам! Он мог бы побывать на другой планете!

А ведь они наверняка сотрут ему память… От одной мысли об этом его продрало ужасом. «Надо писать. Делать заметки!» — подумал он. Немедленно!

— А у вас, мнэ, карандаша не найдется? — спросил он кучу слизи. — О, извините, я что-то… да. У меня свой есть, извините.

Ну да, нашел у кого карандашик попросить…

Он спешно нацарапал отдельные короткие фразы на бумажке, которую выудил из кармана пиджака. Судя по всему, это была программа конвента. Быстро законспектировал, описывая все, что увидел здесь, в двадцать первом веке. А потом так же быстро запихнул бумажку себе в карман.

— Хорошая идея, — сообщила куча слизи. — А теперь давайте прогуляемся в космопорт — если вас, конечно, устраивает моя скорость перемещения. А пока мы будем идти, я расскажу, что произошло на Терре после 1954 года.

И куча поползла дальше по тротуару. Пол радостно двинулся следом — к тому же разве у него оставался выбор?

— Советский Союз. Мда, там все кончилось печально. В 1983 году началась их война с коммунистическим Китаем, и в нее оказались вовлечены Израиль и Франция… жаль, но, с другой стороны, вмешательство Франции подсказало, как решить проблему ее присутствия на международной арене: а надо вам заметить, что Франция была совершенно неуправляемой во второй половине двадцатого века…

Пол срочно нацарапал на бумажке и это.

— А когда Франция потерпела поражение… — продолжила свой рассказ куча слизи.

Андерсон писал и писал — наперегонки с утекающим временем.

Фермети заметил:

— Андерсона необходимо изловить, пока он не сел на корабль. Без просветки не обойтись.

А под просветкой он разумел не так-сяк-просветку, а массированную поисковую операцию с привлечением полпола. Конечно, неприятно посвящать полицейских в дела Бюро, но, похоже, без их помощи не обойтись: время шло, а Андерсона так и не обнаружили.

Перед ними лежал космопорт: огромный диск в несколько миль диаметром. Ни одной вертикальной конструкции. В центре располагался Выжженный круг, почерневший от выхлопов и пламени дюз тысяч космических кораблей — то приземлявшихся, то взлетавших. Фермети космопорт нравился — наверное, потому что здесь расступались здания, и можно было почувствовать себя на просторе. Прямо как в детстве. Впрочем, о детстве сейчас даже вспоминать боялись.

Сам терминал находился глубоко внизу под толстым слоем рексероида — на случай, если в воздухе случится авария. Фремети подошел ко входу и нетерпеливо затоптался, ожидая, что его нагонят Тоццо и Джилли.

— Ну что ж, просветка так просветка, — сказал Тоццо.

Правда, без особого энтузиазма. И разорвал браслет на руке — одним решительным движением.

Над ними тут же завис полицейский катер.

— Мы из Бюро по делам эмиграции, — отрекомендовался Фермети лейтенанту.

И рассказал о Проекте, потом — с крайней неохотой — описал перипетии доставки Пола Андерсона из его времени в настоящее.

— Волосы, говорите, на голове, — покивал полполовский лейтенант. — Шмотки странные. Все понял, мистер Фермети. Всех просветим, гражданина найдем.

Он кивнул, и катер стрельнул отвесно вверх.

— Исполнительные ребята, — заметил Тоццо.

— Но неприятные, — закончил за Тоццо его мысль Фермети.

— Да уж, рядом с ними как-то неуютно, — согласился тот. — Но они выполняют свой долг.

Они, все трое, перешагнули порог и оказались на спуске — и тут же обвалились с головокружительной скоростью на один уровень вниз. Фермети прикрыл глаза — ему никогда не нравилось состояние невесомости. Прямо как на взлете себя чувствуешь… Ну почему, почему в наше время все куда-то спешат? То ли дело лет десять назад — все делалось со смыслом, с толком, с расстановкой…

Они сошли с платформы, встряхнулись — и к ним тут же подошел глава отдела полиции космопорта.

— Обнаружили вашего гражданина, — сообщил им затянутый в серую форму офицер.

— Он не улетел? — И Фермети с облегчением вздохнул. — Слава богу.

И огляделся.

— Вот туда посмотрите, — сказал офицер и для верности ткнул пальцем.

У стенда с журналами стоял Пол Андерсон собственной персоной и внимательно изучал разложенную периодику.

Через мгновение они плотно обступили его.

— Мнэ… — проблеял Андерсон. — Здравствуйте… а я тут корабль жду. Ну вот и решил посмотреть, что сейчас люди читают…

Фермети твердо проговорил:

— Мистер Андерсон, вы нам нужны. Вы обладаете уникальными способностями. Мне очень жаль, но мы вынуждены препроводить вас в офис Бюро.

И тут Андерсон сбежал. В мгновение ока. Он бесшумно и моментально бросился в сторону, и уже через сеунуду его высокий силуэт уже виднелся рядом с выходом на посадку.

Фермети печально вздохнул и полез в карман пальто. И вытащил пистолет со снотворным зарядом.

— Увы, он не оставил нам другого выбора… — пробормотал он и нажал на спусковой ключок.

Бегущий человек пошатнулся, упал и покатился по полу. Фермети засунул пистолет обратно в карман и бесстрастно проговорил:

— Он скоро придет в себя. Максимум — коленку ободрал. Ничего, заживет.

И посмотрел на Джилли и Тоццо.

— Я хотел сказать, что он придет в себя в офисе Бюро.

И они втроем направились к распростертому на полу зала ожидания человеку.

— Вы сможете вернуться в ваш собственный пространственно-временной континуум, — терпеливо и спокойно объяснял ситуацию Фермети, — после того, как мы получим формулу восстановления массы тела.

Он кивнул, и к ним подошел служащий Бюро со старинной пишущей машинкой марки «Ройял».

Сидевший напротив Фермети Пол Андерсон сварливо отозвался:

— Я на переносных машинках не работаю!

— А придется, — ласково сказал Фермети. — У нас есть научно-технические возможности, чтобы переправить вас обратно к Карен. Вы, главное, не забывайте про Карен. И про дочку новорожденную — тоже не забывайте. И про конвент в гостинице «Сэр Фрэнсис Дрейк» тоже можно вспомнить. А если вы, мистер Андерсон, не будете сотрудничать с Бюро — то Бюро не будет сотрудничать с вами. Вот так все просто. Вы же провидец, нет? Уверен, вы прекрасно видите все возможные линии развития событий.

Андерсон помолчал и ответил:

— Мнэ… А я, знаете ли, привык во время работы кофе пить. Кофеварку мне обеспечьте, пожалуйста.

Фермети резко взмахнул рукой.

— Будь по-вашему, мы достанем кофейные зерна, — заявил он. — Но варить напиток вы будете сами. Специальный горшок для варки мы привезем из «Смитсониана». На этом все.

Андерсон снял с машинки чехол и принялся изучать ее.

— Красная и черная ленты, — пробормотал он. — Я обычно на черной печатаю, конечно. Но, думаю, и так сойдет.

Вид у него был немного подавленный. Он засунул в валик лист бумаги и принялся печатать. Сверху на странице одна за другой появлялись буквы:

«Ночной полет»

Пол Андерсон

— Говорите, «Если» это напечатал? — спросил он Фермети.

— Да, — сдерживая волнение, ответил тот.

Андерсон печатал:

«То, как шли дела в корпорации „Дальний космос“, весьма удручало Эдмонда Флетчера. Во-первых, пропал целый корабль — и хотя Эдмонд не знал никого из тех, кто находился на борту, он чувствовал себя ответственным за их исчезновение. И вот он намылился особым гормональным гелем…»

— Так, он, похоже, начал сначала, — язвительно заметил Фермети. — Ну что ж, при всем богатстве выбора альтернативы нет, так что придется вытерпеть и это. — И он задумчиво пробормотал: — Интересно, долго писать будет? И вообще с какой скоростью он работает? Все ж таки он провидец, должен видеть, что ждет нас в будущем. Возможно, если его подгонять, это пойдет на пользу…

Хм, мечтать, как говорится, не вредно…

— Как там насчет кофе? Зерна привезли уже? — поинтересовался Андерсон, вскидывая взгляд.

— Уже едут, — заверил его Фермети.

— Надеюсь, вы сумеете раздобыть колумбийский кофе, — важно кивнул Андерсон.

Зерна еще не приехали, а статья уже была написана.

Андерсон поднялся из-за стола и потянулся, чтобы размять усталые ноги и руки. И сказал:

— В общем, держите. Формула восстановления массы указана на двадцатой странице рукописи.

Фермети принялся лихорадочно перелистывать страницы. Вот и двадцатая! Тоццо прочитал нужный абзац через плечо начальника:

«Если корабль пойдет по траектории, которая приведет его в орбиту Проксимы, корабль восстановит свою массу путем поглощения солнечной энергии звезды, которая подобна огромной пылающей печи. Да, именно Проксима станет ключом к решению проблемы Торелли. Именно теперь, спустя столько лет, она наконец решена. Эта простая формула наконец-то сложилась у него в уме».

А вот и формула, понял Тоццо. В статье сказано: масса восстановится путем поглощения солнечной энергии и преобразования ее в материю. Таков базовый закон вселенной. Оказывается, ответ лежал на поверхности! Все это время! Как они могли не видеть!

Что ж, долгий путь к решению проблемы наконец завершился.

— А теперь, — сказал Пол Андерсон, — я могу наконец-то вернуться в свое время?

Фермети ответил просто и ясно:

— Да.

— Погодите, — вдруг сказал Тоццо. — Вы кое о чем забыли!

«Кое-что» — это раздел в инструкции к машине времени. Он отвел Фермети в сторону — чтобы Андерсон не услышал.

— Мы не можем отправить его обратно с такими знаниями.

— Какими еще знаниями? — удивился Фермети.

— Ну… в общем, я точно не знаю. Но к примеру, он многое узнал о нынешнем общественном устройстве. На самом деле я вот что хочу сказать: первое правило перемещения во времени, согласно инструкции, — не менять прошлое. А в данной ситуации мы изменили прошлое — мы же перенесли Андерсона сюда, а он ходил и разговаривал с людьми!

Фермети задумался.

— А ведь ты прав… А вдруг он в той сувенирной лавке прихватил что-нибудь с собой, а теперь привезет эту штуку в прошлое, и она произведет революцию в их технологических разработках?

— Или, что еще хуже, прихватил что-то со стойки с журналами в космопорту, — покивал Тоццо. — Или по дороге в космопорт. А кроме того — он теперь знает, что он и его коллеги провидцы!

— Да, ты прав, тут не может быть никаких сомнений, — торжественно сказал Фермети. — Нужно стереть его воспоминания об этом путешествии.

И он развернулся и медленно подошел к Полу Андерсону.

— Видите ли, — сообщил он. — Мне очень жаль, но мы обязаны стереть вашу память об этом эпизоде.

Андерсон помолчал, а потом ответил:

— Жаль. Действительно жаль. — Он выглядел весьма подавленным. — Но я не удивлен, — пробормотал он. Похоже, он решил отнестись к делу философски. — Обычно именно так и поступают.

Тоццо спросил:

— А где можно провести эту операцию?

— В Департаменте Пенологии, — ответил Фермети. — Обратимся к тем же людям, что поставляли нам заключенных.

И он навел на Андерсона пистолет со снотворным:

— Следуйте за нами. Мне искренне жаль… но другого выхода нет.

VI

В Департаменте Пенологии путем безболезненного электрошокового вмешательства из мозга Пола Андерсона убрали клетки, ответственные за хранение недавних воспоминаний. Затем его — еще не совсем очнувшегося от наркоза — отвезли к машине времени. А уже через мгновение он направлялся обратно в 1954 год, в свое время и в привычный социум. Прямиком в гостинцу «Сэр Фрэнсис Дрейк» в деловом центре Сан-Франциско, штат Калифорния, к любящей жене и ребенку.

Когда драга вернулась пустая, Тоццо, Джилли и Фермети вздохнули с облегчением и раскупорили бутылку столетнего шотландского виски — Фермети приберегал ее для особого случая. Миссия исполнена, теперь можно состредоточиться на Проекте.

— А где рукопись? — вдруг спросил Фермети, поставив стакан и беспокойно оглядывясь.

Рукопись нигде не обнаруживалась. Тоццо заметил, что и печатная машинка, древний «Ройял» из числа экспонатов «Смитсониана», — тоже пропала. Но почему?

И тут по спине пробежал зловещий холодок. Он все понял.

— Боже, — с трудом выговорил он.

И поставил стакан.

— Боже. Немедленно пошлите за экземпляром того журнала. Со статьей. Немедленно, я сказал!

Фермети встрепенулся:

— Что случилось, Аарон? Объяснись.

— Мы стерли память о происшедшем — и он не смог написать эту статью для журнала, — сказал Тоццо. — Видимо, «Ночной полет» основывался на полученном здесь опыте…

Он схватил экземпляр «Если» за август 1955 года и всмотрелся в строчки рубрики «Содержание».

Естественно, никакой статьи Пола Андерсона там не значилось. Вместо нее на 78-й странице красовалась вещь Филипа Дика под названием «По образу и подобию Янси».

Они все-таки изменили прошлое. А с таким трудом добытая для Проекта формула — исчезла. Изгладилась — полностью.

— Не надо было лезть к нему в голову, — хриплым голосом проговорил Тоццо. — Более того, даже из прошлого его не надо было притаскивать…

И он дрожащей рукой поднес к губам стакан со столетним виски.

— Кого притаскивать? — изумленно переспросил Джилли.

— Ты что, не помнишь? — не веря ушам своим, вытаращился на него Тоццо.

— А о чем вообще речь? — нетерпеливо поинтересовался Фермети. — И вообще что вы оба делаете в моем кабинете? А ну марш работать!

Тут он увидел открытую бутылку виски и побледнел:

— О боже… Когда я открыл ее?!

Тоццо дрожащими руками переворачивал страницу за страницей в журнале. Воспоминания быстро тускнели, и он изо всех сил пытался удержать их. Кого-то они перенесли сюда из прошлого. Провидца, кажется. Или не провидца? Но кого? Имя так и вертелось на языке, но почему-то не желало вспоминаться… Андерсон? Андертон? Что-то в этом роде… Да, и этот человек им понадобился для Проекта — из-за проблем с восстановлением массы во время межзвездных перелетов…

Или нет?..

Изумленный Тоццо потряс головой и ошалело пробормотал:

— Почему-то у меня в голове вертятся какие-то слова. «Ночной полет». Кто-нибудь может мне сказать, что они значат?

— Ночной полет, — задумчиво отозвался Фермети. — Нет, это словосочетание ничего мне не говорит… А ведь… хм… а хорошее название для Проекта, не находите?

— Да, — кивнул Джилли. — Собственно, отражает суть.

— Но разве мы не назвали Проект «Водяной паук»? — спросил Тоццо.

По крайней мере ему так казалось. Он поморгал, изо всех сил пытаясь сосредоточиться.

— По правде говоря, — заметил Фермети, — мы его еще никак не назвали.

И вдруг он сурово добавил:

— Но я согласен. «Водяной паук» звучит даже лучше. Да. Мне нравится.

Дверь кабинета открылась, и на пороге возник затянутый в форму посыльный со свертком в руке.

— Из «Смитсониана», — сообщил он. — Вы заказывали.

И он положил сверток на стол Фермети.

— Ничего я не заказывал, — удивился тот.

Он осторожно вскрыл посылку и обнаружил там пакет жареных кофейных зерен — в нетронутой пластиковой вакуумной упаковке столетней давности.

Все трое переглянулись, ничего не понимая.

— Странно, — пробормотал Тоццо. — Наверное, ошиблись адресом.

— Так, — строго сказал Флетчер. — За работу. Проект «Водяной паук» — наша главная задача.

Покивав, Тоццо и Джилли развернулись и направились в собственный офис, который располагался на первом этаже здания корпорации «Дальний космос» — коммерческой фирмы, в которой они работали над проектом, который чем дальше, тем больше забирал у них все силы ума и сердца.

А в гостинице «Сэр Фрэнсис Дрейк» стоял и изумленно смотрел по сторонам Пол Андерсон. Вокруг толпились гости научно-фантастического конвента. Где же он был? И вообще почему он выходил из здания? Прошел час — но как и где он его провел? Тони Бучер и Джим Ганн уже ушли ужинать, да и Карен с ребенком поблизости не наблюдалось.

Последнее, что он помнил, — двое ребят из Бэттлскрика попросили его спуститься вниз посмотреть на какую-то их штуку. Возможно, он туда с ними пошел. А вот что случилось дальше — не помнил абсолютно.

Андерсон пошарил в кармане пальто — он хотел раскурить трубку и успокоить странным образом расшалившиеся нервы. Но почему-то нащупал не трубку, а свернутый листок бумаги.

— Что-нибудь выставишь на аукцион, Пол? — спросил член комитета конвента, притормозив рядом. — А то мы сейчас начнем, времени в обрез…

Глядя на извлеченную из кармана бумажку, Пол пробормотал:

— В смысле? Что-нибудь из личных вещей?

— Ну, к примеру, машинопись какого-нибудь рассказа. Ну или рукопись. Или заметки — ну ты понял.

Человек продолжал стоять рядом — ждал ответа.

— Да вот тут у меня какие-то наброски завалялись, — сказал Пол, глядя на зажатую в руке бумажку.

Что-то написанное от руки — но когда? Судя по нацарапанному, что-то про путешествие во времени. Да уж, надо меньше пить и больше закусывать, вот что.

— Ну вот тут, — неуверенно произнес он, — у меня не бог весть что, но, думаю, для аукциона сойдет.

И он оглядел бумажку прощальным взглядом.

— Тут набросок рассказа про какого-то политика по фамилии Гутман, про то, как персонажа похитили и перенесли в будщее. А еще про разумную кучу слизи, хм.

И он, повинуясь неясному импульсу, отдал смятый лист.

— Спасибо, — сказал его собеседник и поспешил в соседнюю комнату, где уже начинали выставлять на продажу лоты.

— Ставлю десять долларов! — широко улыбаясь, сообщил Говард Браун. — А потом мне пора на самолет.

Дверь за ним закрылась.

Карен с Астрид на руках подошла к Полу.

— Пойдешь на аукцион? — спрослиа она мужа. — Давай купим оригинальную иллюстрацию Финлея…

— Мнэ… — пробормотал Андерсон. — Конечно, дорогая.

И они все втроем — Пол, жена и Астрид — направились вслед за Говардом.

1964

Что сказали мертвецы?
(What the Dead Men Say)

1

Ящик из небьющегося пластика с телом Луиса Сараписа стоял посреди просторного зала. Всю неделю, пока к нему был открыт доступ, не укорачивалась длинная вереница скорбящих, пришедших проститься с усопшим.

Слушая тяжкие вздохи старых дам в черных платьях, глядя на изнуренные горем морщинистые лица, Джонни Бэфут сидел в углу и с тоской дожидался своего часа. Не своей очереди, а того момента, когда посетителей попросят удалиться и он сможет заняться делом, ничего общего с похоронами не имеющим.

В соответствии с завещанием ему — шефу отдела общественных связей в концерне Сараписа — предстояло возвратить хозяина к жизни.

Только и всего.

— Проклятие! — пробормотал Джонни, взглянув на часы: до закрытия зала оставалось два часа. Он проголодался, да и замерз: от морозильной установки, служившей Сарапису гробом, по залу распространялся холод.

— Выпей горячего кофе, Джонни, — предложила Сара Белле, подошедшая с термосом. Она откинула со лба мужа иссиня-черную (гены индейцев чирикахуа) прядь. — Бедненький! Неважно ты выглядишь.

— Да, — кивнул Джонни. — Не по нутру мне все это. — Он указал подбородком на ящик и очередь. — Я и живого-то его не любил, а уж такого…

— Autbene, autnihil, — тихо произнесла Сара.

Джонни озадаченно — может, недослышал? — посмотрел на нее. Иностранный язык, догадался он через секунду. Сара Белле окончила колледж.

— Цитата, — пояснила Сара. — «Или ничего, или только хорошее». Так говорил зайчонок Топотун из «Бэмби». Надо знать классику кинематографа, Джонни. Ходил бы ты со мной по понедельникам на вечерние лекции в Музей современного искусства…

— Послушай, — перебил Джонни с отчаянием в голосе, — я не хочу его оживлять! Господи, зачем только согласился! Ведь говорил себе: добьет старого прохвоста эмболия — и все: прощай, бизнес… — На самом деле Джонни никогда не думал об этом всерьез.

— Разморозь его, — предложила вдруг Сара.

— Ч-чего?

— Боишься? — Она усмехнулась. — Отключи на время морозильную установку — и все, никакого ему Воскресения. — В голубовато-серых глазах приплясывали веселые искорки. — Вижу, вижу — страшно. Бедный Джонни. — Она похлопала мужа по плечу. — Бросить бы тебя, да ладно уж. Ты ведь и дня не протянешь без мамочки.

— Нельзя так, — проворчал он. — Луис совершенно беспомощен. Это бесчеловечно.

— Когда-нибудь, Джонни, ты с ним поссоришься, — уверенно пообещала Сара. — И тогда либо ты его, либо он тебя. А пока он в послежизни, у тебя преимущество. Зря упускаешь шанс, сейчас еще можно выйти сухим из воды.

Она повернулась и пошла к выходу, пряча озябшие кулачки в карманах пальто.

Джонни, помрачнев, закурил сигарету и привалился лопатками к стене. Жена, конечно, была права, ведь после-живущий не то же самое, что живой. И тем не менее при одной мысли о бывшем хозяине Джонни втягивал голову в плечи — он с детства благоговел перед Сараписом, с тех пор, когда тот, владея только компанией «Шиппинг 3-М» с энтузиазмом осваивал трассу Земля-Марс. Точь-в-точь мальчишка, запускающий модели ракет у себя в подвале. А в семьдесят, перед смертью, он через «Вильгельмина Секьюритиз» контролировал сотни предприятий, имеющих и не имеющих отношения к ракетостроению. Подсчитать стоимость его имущества не удавалось никому, даже чиновникам правительственной налоговой инспекции. Наверное, это было попросту невозможно.

«Все-таки, чтобы иметь дело с Луисом, нужно быть холостым и бездетным, — размышлял Джонни. — Кстати, как они там, в Оклахоме? — Не было у Джонни никого дороже двух девчушек и, конечно, Сары Белле. — Так ведь я о них забочусь, — убеждал он себя, дожидаясь, когда придет время забрать старика из зала, согласно его подробным инструкциям. — Подумаем вот о чем. Вероятно, у него есть почти год послежизни. Из стратегических соображений он решает разделить этот год на короткие отрезки, чтобы оживать, например, в конце каждого финансового года. Раскидал, небось, лет на двадцать — месяц туда, месяц сюда. Напоследок, зная, что будет сдавать, оставил недели, дни. А перед самой смертью Луис очнется часа на два: сигнал слабеет, в замороженных клетках мозга едва теплится искорка электрической активности, и все глуше, неразборчивей слова, прорывающиеся из динамика. И наконец — тишина. Небытие. Но это может случиться через четверть века, в две тысячи сотом году».

Часто затягиваясь, Джонни вспоминал тот день, когда пришел в управление кадров «Экимидиэн Энтерпрайзиз» и заплетающимся от волнения языком сообщил молоденькой особе в приемной, что готов предложить компании свои услуги. У него, дескать, есть ряд идей, которые могут принести немалую выгоду. Например, он придумал способ раз и навсегда покончить с забастовками. Всем известно, что в космопорту мутят воду профсоюзы, они буквально руки выкручивают администрации, — а Джонни готов дать Сарапису совет, как вообще отделаться от профсоюзов. План, конечно, был грязный, и Джонни это понимал. Но ведь он не солгал тогда, его идеи действительно стоили немало. Девушка посоветовала обратиться к мистеру Першингу, а тот сообщил о Джонни Луису Сарапису.

— Вы предлагаете запускать корабли из океана? — спросил Сарапис, выслушав его.

— Профсоюзы — организации национальные, — заметил Джонни. — На полярные моря не распространяется юрисдикция ни одного из государств. А бизнес — интернационален.

— Но мне там понадобятся люди. Столько же, сколько и здесь, если не больше. Где их взять?

— В Бирме, Индии или на Малайском архипелаге. Наберите молодых необученных рабочих, заключите с ними прямые контракты. Поставьте заработок в зависимость от заслуг, — посоветовал Джонни.

Иными словами, Джонни предлагал систему батрачества. Он и сам это понимал. Но Сарапису его предложение пришлось по вкусу, еще бы — маленькая империя за Полярным кругом, подданные совершенно бесправны. Идеал.

Так и поступил Луис Сарапис, а Джонни Бэфут стал шефом отдела общественных связей — лучшая должность для человека с блестящими способностями «нетехнического свойства». То есть для недоучки. Профана. Неудачника. Выскочки без диплома.

— Послушай, Джонни, — спросил его однажды Сарапис, — как это тебя, такого умника, угораздило остаться без высшего образования? Любой дурак знает: в наши дни это смерти подобно. Может, тяга к самоуничтожению? — Он ухмыльнулся, блеснув стальными зубами.

— В самую точку, Луис, — уныло согласился Джонни. — Я действительно хочу умереть. Ненавижу себя. — В ту минуту ему вспомнилась идея насчет батрачества. Впрочем, она родилась уже после того, как Джонни окончил школу, и была тут, видимо, ни при чем. — Надо бы сходить к психоаналитику.

— Чепуха! — фыркнул Луис. — Знаю я этих психоаналитиков, у меня их в штате аж шестеро было. Ты завистлив, но ленив — вот в чем беда. Где не удается сразу сорвать большой куш, там ты отступаешься. Долгая борьба, упорный труд — не для тебя.

«Но ведь я уже сорвал большой куш, — подумал тогда Джонни. — Ведь работать на Луиса Сараписа мечтает каждый. В его концерне найдется профессия на любой вкус».

У него возникло подозрение, что в очереди к гробу стоят не родные и близкие Сараписа, а его служащие и их родственники. Быть может, среди них есть и те, для кого три года назад, в разгар кризиса, Сарапис добился пособий по безработице, настояв на принятии Конгрессом соответствующего закона. Сарапис — покровитель обездоленных, голодных, нищих. И те, для кого он открыл множество бесплатных столовых, тоже здесь.

Быть может, некоторые из них не в первый раз проходят мимо гроба.

От прикосновения к плечу Джонни вздрогнул.

— Скажите, вы — мистер Бэфут из отдела общественных связей? — спросил дежурный охранник.

— Да. — Бросив в урну окурок, Джонни отвинтил крышку термоса. — Глотните, кофе, — предложил он. — Или вы уже закалились?

— Еще нет. — Охранник взял кофе. — Знаете, мистер Бэфут, я всегда вами восхищался. Ведь вы — недоучка, а сумели подняться на самый верх. У вас огромное жалованье, не говоря уж об известности. Для нас, недоучек, вы кумир.

Джонни что-то буркнул и хлебнул кофе.

— Вообще-то, хвалить нам с вами надо не себя, а Сараписа. Он дал нам работу. Мой шурин тоже у него служил, а устроился, между прочим, пять лет назад, когда нигде в мире не было рабочих мест. Да, кремень был человек наш покойный шеф — не давал профсоюзам совать нос в его дела, и точка! Зато скольким старикам платил пенсию до самой смерти… Папаше моему, например… А сколько законов протолкнул через Конгресс! Кабы не его напор, не было бы у нуждающихся многих льгот…

Джонни опять что-то пробормотал.

— Неудивительно, что нынче здесь так много народу, — заключил охранник. — Вот не стало его, и кто, спрашивается, поможет бедолагам-недоучкам вроде нас с вами?

По всем вопросам, касающимся хранения тела Луиса Сараписа, владельцу «Усыпальницы Возлюбленной Братии» Герберту Шенхайту фон Фогельзангу по закону полагалось обращаться к адвокату покойного. Фон Фогельзангу необходимо было узнать расписание послежизни Сараписа; от самого Герба зависело лишь техническое обслуживание.

Вопрос выглядел пустяковым, но лишь на первый взгляд. Оказалось, что до мистера Клода Сен-Сира, знаменитого адвоката, дозвониться невозможно.

«Ах ты, черт! — мысленно выругался фон Фогельзанг. — Видать, что-то случилось. Чтобы с такой важной шишкой нельзя было связаться — немыслимо!»

Он звонил из «склепа», подвала, куда помещали на длительное хранение послеживущих. Возле его стола переминался с ноги на ногу человек с квитанцией в руке — видимо, пришел за родственником. Близилось Воскресение — день, когда публично чествуются послеживущие; начинался наплыв родных и близких.

— Да, сэр, — с любезной улыбкой отозвался Герб. — Я лично выполню вашу просьбу.

— Моей бабушке уже под восемьдесят, — сказал посетитель, — совсем маленькая и сухонькая. Я пришел не проведать ее, а забрать насовсем.

— Пожалуйста, обождите минутку. — Герб встал и отправился на поиски ящика номер 3054039-Б. Отыскав нужный гроб, он прочитал сопроводительную табличку. Старушке оставалось меньше пятнадцати суток послежизни. Он машинально включил миниатюрный усилитель, прикрепленный к стеклянной стенке гроба, настроил на частоту головного мозга. Послышался слабый голос: «…А потом Тилли подвернула ножку и растянула сухожилие на лодыжке, и мы уж боялись, что это навсегда, а она, глупышка, не хотела лежать в постели…»

Удовлетворенный, Герб выключил усилитель и, подозвав техника, велел доставить ящик 3054039-Б на платформу, откуда посетитель сможет погрузить его в машину или вертолет.

— Вы ее выписали? — спросил посетитель, доставая чековую книжку, когда Герберт вернулся в «склеп».

— Собственноручно, — ответил владелец усыпальницы. — Состояние идеальное. Счастливого Воскресения, мистер Форд.

— Благодарю. — Посетитель направился к погрузочно-разгрузочной платформе.

«Когда придет мое время, — сказал себе Герб, — я завещаю наследникам оживлять меня раз в сто лет на один день. И узнаю, какая судьба ждет человечество».

Впрочем, твердо рассчитывать на это не приходилось. Содержание послеживущего стоит огромных денег, а значит, рано или поздно наследники заберут Герба из усыпальницы, вытащат из гроба и — прости их, Господи! — предадут земле.

— Похороны — варварство, — вслух пробормотал Герб. — Пережиток первобытной стадии нашей культуры.

— Да, сэр, — подтвердила из-за пишущей машинки мисс Бесмэн, секретарша.

Герб окинул взглядом «склеп» — в проходах между гробами несколько посетителей тихо беседовали с послеживущими. Эти люди, регулярно приходящие сюда, чтобы выразить любовь и уважение своим близким, действовали на него умиротворяюще. Они делились с родственниками новостями, старались приободрить, если те впадали в тоску. А главное — они платили Гербу Шенхайту фон Фогельзангу. Бизнес у него, что ни говори, был прибыльным.

— У моего отца что-то с голосом, — сказал молодой человек, когда Герб встретился с ним взглядом. — Не могли бы вы подойти на минутку?

— Ну, конечно. — Герб встал и направился по проходу к молодому человеку. Его отцу, судя по сопроводительной табличке, оставалось несколько суток послежизни, что объясняло затухание электрических колебаний в клетках мозга. Но мозг еще действовал — голос старика зазвучал громче, когда Герб покрутил ручку настройки. «Кончается», — подумал Герб. Ему было ясно, что сын не читал сопроводительную табличку и не знает, что пора прощаться с отцом. Поэтому Герб отошел, оставив их наедине. Какой смысл огорчать молодого человека? Из кузова грузовика, подъехавшего к платформе, вылезли двое в одинаковой голубой униформе. «Компания „Атлас Интерплан“, — догадался Герб. — „Перевозки и хранение“. Доставили новенького или кого-нибудь увезут». — Он направился к грузовику.

— Чем могу служить?

— Привезли мистера Сараписа. Все готово?

— Абсолютно, — поспешил заверить Герб. — Но без распоряжения мистера Сен-Сира я не вправе что-либо предпринимать. Когда он вернется?

Вслед за грузчиками на платформу сошел жгучий брюнет с глазами, словно черные блестящие пуговицы.

— Я — Джон Бэфут. Согласно завещанию Луиса Сараписа отвечаю за его тело. Надо его немедленно оживить, таково указание покойного.

— Понятно, — кивнул Герб. — Что ж, не возражаю. Давайте сюда мистера Сараписа, мы его мигом воскресим.

— Холодно тут у вас, — заметил Бэфут. — Холодней, чем в зале.

— Да, мистер Бэфут, вы правы, — согласился Герб.

Грузчики выкатили гроб на платформу. Мельком взглянув на мертвеца — крупного, серолицего, — Герб подумал: «Типичный старый пират. Все-таки хорошо, что он умер. Всем стало легче, хоть он и слыл благодетелем. Да и кому в наше время нужна милостыня, тем более от него…»

Разумеется, он не стал делиться этими мыслями с Бэфутом, а молча повернулся и пошел в подготовленную для Сараписа комнату.

— Через пятнадцать минут он заговорит, — пообещал Герб проявлявшему нетерпение Бэфуту. — Не беспокойтесь, на этой стадии у нас не бывало сбоев. В начале послежизни остаточный электрический заряд, как правило, очень устойчив.

— Давайте об этом позже, — проворчал Бэфут. — Если возникнут технические проблемы.

— Почему он так спешит с возвращением? — спросил Герб.

Бэфут промолчал, поморщившись.

— Извините. — Герб снова склонился над гробом и стал возиться с проводами, надежно прикрепленными к катодным клеммам. — При сверхнизких температурах электрический ток идет практически беспрепятственно, — привычно объяснял он. — При минус ста пятидесяти сопротивление почти нулевое. Поэтому сейчас мы услышим четкий и громкий сигнал, — заключил он, ставя на место колпачок анода и демонстративно включая усилитель.

Слабый гул. И ничего больше.

— Ну? — буркнул Бэфут.

— Сейчас проверю, — растерянно промямлил Герб.

— Вот что, — тихо произнес Бэфут, — если, не дай Бог… — продолжать не было необходимости — Герб знал, чем ему грозит неудача с оживлением Сараписа.

— Он хочет участвовать в национальном съезде демократов-республиканцев? — спросил Герб.

Съезд должен был начаться в Кливленде через месяц. В прошлом Сарапис весьма активно участвовал в закулисной деятельности политических группировок, как демократо-республиканской, так и либеральной. Поговаривали, что в последней кампании демократо-республиканец Альфонс Гэм был его ставленником. Красивый, элегантный Гэм имел все шансы на победу, но удача оказалась не на его стороне.

— Ну? — поторопил Бэфут. — Что, еще не слыхать?

— М-м… похоже… — начал Герб.

— Понятно. — У Бэфута было мрачное лицо. — Если через десять минут он не заговорит, я свяжусь с мистером Сен-Сиром, и мы заберем его отсюда, а вас привлечем к суду за преступную небрежность.

— Я делаю, что могу. — Герб вспотел, пока возился с гробом. — Мистер Бэфут, учтите, трупы замораживаем не мы. Может быть, тут не наша вина…

Сквозь ровный гул прорвалось потрескивание статики.

— Это что-нибудь значит? — спросил Бэфут.

— Нет, — поспешно ответил Герб. На самом деле это было дурным признаком.

— Продолжайте, — бросил Бэфут. Он напрасно взял такой тон — Герберт Шенхайт фон Фогельзанг и так мобилизовал все свои силы, знания и многолетний профессиональный опыт. Но безуспешно — Луис Сарапис безмолвствовал.

«Ничего у меня не выйдет, — со страхом осознал Герб. — И непонятно почему. Что стряслось? Такой важный клиент — и такой прокол!»

Он возился с проводами, не решаясь поднять глаза на Бэфута.

Оуэн Ангресс, главный инженер радиотелескопа, установленного в кратере Кеннеди на темной стороне Луны, обнаружил, что вверенная ему аппаратура зарегистрировала загадочный сигнал, посланный со стороны Проксимы, а точнее — из точки, находящейся в одной световой неделе от Солнечной системы. Прежде этот район не представлял интереса для Комиссии ООН по космическим связям, но то явление, с которым столкнулся Оуэн Ангресс, было из ряда вон выходящим.

Он услышал человеческий голос, усиленный огромной антенной телескопа.

— …Наверное, стоит попробовать, — заявил голос. — Если я их знаю, а я думаю, что знаю. Взять хотя бы Джонни. Он опустится, если я не буду за ним приглядывать, зато он не такой пройдоха, как Сен-Сир. Предположим, я смогу… — Голос вдруг смолк.

«Что это?» — подумал ошарашенный Ангресс. И добавил шепотом:

— В одной пятьдесят второй светового года?

Он нарисовал на карте кружок. Ничего. Всего-навсего пылевые облака. Откуда же сигнал? Может быть, ретранслирован радиопередатчиком, находящимся где-нибудь поблизости? Или это просто эхо? Или компьютер неверно установил координаты? Да, скорее всего, это ошибка компьютера, нельзя же допустить, что некий индивидуум сидит у передатчика за пределами Солнечной системы и рассуждает вслух. Абсурд!

«Сообщу-ка я об этом Уайткофу и советской Академии Наук, — решил Ангресс». Уайткоф временно был назначен его руководителем; на следующий месяц его сменит Джемисон из МТИ.

— А может, это корабль дальнего плавания?

В этот миг голос снова просочился сквозь пространство:

— …А Гэм — олух, продул выборы. Знает теперь, как нужно было поступить, — да уж поздно. Эге! — Мысли побежали быстрей, слова зазвучали отчетливее. — Я возвращаюсь? Прекрасно, самое время. Джонни, это ты?

Ангресс схватил телефонную трубку и набрал код Советского Союза.

— Говори, Джонни, — жалобно требовал голос. — Не молчи, сынок! У меня столько всего в голове накопилось — не терпится рассказать. Надеюсь, съезд еще не начался? Тут абсолютно не чувствуешь времени, не видишь ничего и не слышишь. Погоди, вот попадешь сюда, тогда узнаешь… — Голос снова затих.

— Феномен, как сказал бы Уайткоф, — заключил Ангресс.

2

Вечером в телевизионных новостях рассказывали об открытии, сделанном с помощью лунного радиотелескопа. Но Клод Сен-Сир не слушал диктора — он принимал гостей.

— Да, — говорил он Гертруде Харви, — как это ни смешно, но я собственной рукой написал завещание, внеся в него и тот пункт, по которому с момента смерти Луиса, несмотря на все мои заслуги, автоматически считаюсь уволенным. Я скажу вам, почему Луис так поступил: из-за своих параноидальных подозрений. Втемяшил себе в голову, что этот пункт застрахует его от… — Он помолчал, отмеривая и переливая в бокал с джином порцию сухого вина. — От преждевременной гибели.

Клод ухмыльнулся. Гертруда, в несколько картинной позе сидевшая на диване рядом с мужем, улыбнулась в ответ.

— Немногим это ему помогло, — задумчиво произнес Фил Харви.

— Черт! — выругался Сен-Сир. — Я не виноват в его смерти. Это эмболия — комок жира, как пробка в бутылочном горлышке. — Он засмеялся: понравилось сравнение. — У природы свои средства…

— Погоди! — перебила Гертруда. — Тут что-то интересное говорят.

Она подошла к телевизору и опустилась на корточки.

— А! Наверное, это Кент Маргрэйв, олух царя небесного, — с усмешкой предположил Сен-Сир. — Очередная выдающаяся речь.

Маргрэйв уже четыре года был Президентом. Ему, либералу, удалось победить Альфонса Гэма — протеже самого Сараписа. Все-таки, несмотря на множество недостатков, Маргрэйв был настоящим политиком. Он сумел убедить большинство избирателей, что марионетка Сараписа — не лучшая кандидатура на пост Президента.

— Нет. — Гертруда одернула юбку на коленях. — Кажется, это космическое агентство. Говорят о чем-то научном.

— О научном! — Сен-Сир расхохотался. — Что ж, давайте послушаем. Обожаю науку. Сделай погромче.

«Не иначе, нашли новую планету в системе Ориона, — подумал он. — Еще одну. Чтобы у нас была цель для коллективного существования».

— Сегодня вечером ученых Соединенных Штатов и Советского Союза поверг в недоумение голос, доносящийся из открытого пространства, — сообщил диктор.

— Ой, не могу! — захихикал Сен-Сир. — Голос из открытого пространства! — Держась за живот, он попятился от телевизора. — Только этого нам и не хватало, — сказал он Филу, давясь смехом, — голоса, который окажется… чьим, как ты думаешь?

— Чьим? — спросил Фил.

— Господним, разумеется! Радиотелескоп в кратере Кеннеди поймал Глас Божий. И теперь мы получим новые десять заповедей или, на худой конец, несколько скрижалей. — Сняв очки, он вытер глаза льняным ирландским платком.

— А я согласен с женой, — серьезно произнес Фил. — И нахожу это удивительным.

Сен-Сир улыбнулся.

— Запомни мои слова, дружище… В конце концов выяснится, что какой-нибудь японский студент потерял между Землей и Каллисто транзисторную рацию. Со временем она уплыла за пределы Солнечной системы, ее засек телескоп — и вот тебе непостижимая загадка. — Он перестал улыбаться. — Гертруда, выключи телевизор. У нас с Филом серьезный разговор.

Гертруда с неохотой повиновалась. Вставая, спросила:

— Клод, правда, что в усыпальнице не смогли оживить старого Луиса? Что он сейчас не в послежизни, как планировал?

— В этих заведениях все как воды в рот набрали, — ответил Сен-Сир. — Но ходят слухи. — На самом деле он знал, что случилось — в «Вильгельмине» у него были друзья. Но он не хотел признаваться в этом Филу Харви.

Гертруда поежилась.

— Подумать только — он ушел и больше не вернется. Как это ужасно!

— Но ведь небытие — естественное состояние умершего, — заметил ее муж, потягивая мартини. — До начала нашего века никто и мечтать не смел о послежизни.

— Но мы-то к ней привыкли, — упрямо возразила Гертруда.

— Давайте вернемся к нашему разговору, — предложил Сен-Сир.

Фил пожал плечами.

— Давай, если считаешь, что нам есть о чем поговорить. — Он испытующе посмотрел на Сен-Сира. — Я могу зачислить тебя в штат, если ты действительно этого хочешь. Но на такую работу, как у Луиса, не рассчитывай. Это было бы несправедливо по отношению к моим юристам.

— Понимаю, — сказал Сен-Сир.

Фирма Харви, специализирующаяся на космических перевозках грузов, была малюткой по сравнению с предприятием Сараписа, а Фил считался бизнесменом третьей руки. Но именно к нему хотел устроиться Сен-Сир, ибо верил: через год с его опытом и связями, приобретенными на службе у Сараписа, он ототрет Харви и приберет «Электра Энтерпрайзиз» к рукам.

Первую жену Фила звали Электрой. Сен-Сир был с ней знаком, нередко навещал ее после развода, а в последние недели их встречи приобрели интимный характер. Сен-Сир знал, что на бракоразводном процессе Электру обвели вокруг пальца — Харви нанял крупное юридическое светило, и это светило в два счета обставило адвоката Электры, каковая роль выпала младшему партнеру Сен-Сира — Гарольду Фэйну. С тех пор Сен-Сир не переставал упрекать себя — надо было самому защищать интересы Электры. Но в то время он так глубоко увяз в делах Сараписа… Нет, тогда это было просто невозможно.

Теперь, когда Сарапис умер, а «Вильгельмина», «Атлас» и «Экимидиэн» не нуждаются в услугах Сен-Сира, можно исправить ошибку, придя на помощь женщине, которую (Сен-Сир не скрывал этого от себя) он любил.

Но спешить с этим не следует. Первостепенная задача — устроиться к Харви, в юридический отдел. Чего бы это ни стоило.

— Ладно, — без особого воодушевления согласился Харви, протягивая Сен-Сиру руку. — Между прочим, до меня дошли слухи, — он сделал многозначительную паузу, — о том, почему Сарапис решил тебя уволить. Это кое в чем не сходится с твоей версией.

— Вот как? — беспечно произнес Сен-Сир.

— По-видимому, он заподозрил кого-то, — возможно, тебя, — в решении воспрепятствовать его возвращению в послежизнь. Якобы он узнал, что ты намеренно выбрал усыпальницу, где у тебя есть знакомые… которым по той или иной причине не удастся его оживить. — Фил пристально посмотрел в глаза Сен-Сиру. — Все это очень похоже на то, что случилось. Ты не находишь?

Последовала долгая пауза.

— Но какая Клоду от этого выгода? — спросила наконец Гертруда.

Харви пожал плечами и задумчиво помял подбородок.

— Не имею представления. Сказать по правде, я не до конца понимаю, что такое послежизнь. Говорят, в этом состоянии человек становится куда более проницательным, чем при жизни. Видит вещи в ином свете, если можно так выразиться.

— Так считают психологи, — подтвердила Гертруда, — В старину церковники называли это прозрением.

— Быть может, Клод испугался, что Луис станет чересчур догадлив. Но это лишь предположение.

— Вот именно, предположение, как и план убийства, — сказал Сен-Сир. — На самом деле у меня нет знакомых в усыпальницах. — Его голос звучал твердо — Сен-Сир умел держать себя в руках. Но тема разговора была ему крайне неприятна.

В гостиную вошла горничная и сообщила, что стол накрыт к обеду.

Гертруда и Фил встали, и Клод проводил их в столовую.

— Скажи, — обратился к нему Фил, — кто наследник Сараписа?

— Кэти Эгмонт, двадцатилетняя внучка, — ответил Сен-Сир. — Живет на Каллисто. Она, знаешь ли, такая… малость не в себе. Пять раз побывала в тюрьме, в основном за употребление наркотиков. Потом вроде бы сумела вылечиться, а теперь вступила в какую-то секту. Я с ней ни разу не встречался, но практически вся ее переписка с дедом прошла через мои руки.

— Значит, после того как завещание будет официально утверждено, Кэти получит все, чем обладал ее дед, — задумчиво произнес Фил. — В том числе политическое влияние.

— Нет уж, дудки! — возразил Сен-Сир. — Политическое влияние не подаришь и не передашь по наследству. Кэти получит только концерн «Экимидиэн», да и то не весь, а лишь центральную акционерную компанию «Вильгельмина Секьюритиз», действующую по лицензии штата Делавэр. Но мне не верится, что Кэти способна разобраться в наследстве и заменить собой Сараписа.

— Ты не слишком оптимистично настроен, как я погляжу.

— Кэти, судя по ее письмам, — психически больная, испорченная, взбалмошная и непредсказуемая женщина. Совсем не такого человека я хотел бы видеть наследником Луиса.

С этими словами он уселся за стол, и супруги Харви последовали его примеру. Ночью, разбуженный телефонным звонком, Джонни Бэфут уселся на кровати и нашарил на столике трубку.

— Алло? — буркнул он. — Кому еще не спится, черт возьми?

Лежавшая рядом Сара Белле натянула на голову одеяло.

— Простите, мистер Бэфут… — услышал он ломкий женский голос. — Не хотела вас будить, но мой адвокат посоветовал сразу по прибытии на Землю связаться с вами. Я Кэти Эгмонт, хотя на самом деле меня зовут Кэти Шарп. Вы слышали обо мне?

— Да. — Джонни протер глаза, зевнул и поежился — в комнате было холодно. Сара отвернулась к стене. — Хотите, чтобы я вас встретил? Вы уже решили, где остановитесь?

— На Терре у меня нет друзей, — сказала Кэти. — В космопорту мне сказали, что «Беверли» — неплохой отель, там я, наверное, и заночую. Я сразу вылетела с Каллисто, как только узнала, что умер дедушка.

— Вы прибыли весьма своевременно. — Джонни рассчитывал, что Кэти прилетит через сутки, не раньше.

— Скажите, мистер Бэфут, а что если… — Кэти замялась. — Что если я поживу у вас? Знаете, страшновато как-то в большом отеле, где никого не знаешь.

— Извините, я женат, — ответил он не задумываясь, но тут же спохватился: такая оговорка могла показаться оскорбительной. — Я имею в виду, у нас нет свободной комнаты. Переночуйте в «Беверли», а утром мы подыщем вам более подходящую гостиницу.

— Хорошо, — согласилась Кэти. Голос ее звучал покорно и вместе с тем взволнованно. — Мистер Бэфут, скажите, удалось воскресить дедушку? Он уже в послежизни?

— Нет, — ответил Джонни. — Пока никаких результатов. Но мы не теряем надежды. — Когда он покидал стены усыпальницы, над гробом ломали головы пятеро техников.

— Я знала, что это случится, — со вздохом произнесла Кэти.

— Откуда?

— Видите ли, дедушка… очень непохож на других людей. Но вы, наверное, лучше меня об этом знаете, ведь вы столько лет проработали с ним бок о бок. Я не могу представить его неподвижным, беспомощным… Ну, вы понимаете. После всего, что он сделал, — разве можно вообразить его таким?

— Давайте поговорим завтра, — предложил Джонни. — Я подъеду в гостиницу к девяти, хорошо?

— Да, это было бы прекрасно. Рада с вами познакомиться, мистер Бэфут. Надеюсь, вы останетесь в «Экимидиэн», будете работать у меня. Спокойной ночи.

В трубке щелкнуло, послышались гудки.

«Мой новый босс, — мысленно произнес Джонни. — Н-да…»

— Кто это был? — прошептала Сара. — Среди ночи…

— Владелец «Экимидиэн», — ответил Джонни. — Мой хозяин.

— Луис Сарапис? — Жена порывисто села. — А… внучка. Что, уже прилетела? Как она?

— Трудно сказать, — задумчиво произнес он. — В общем, не в своей тарелке. Долго жила на маленькой планетке, на Терре ей с непривычки страшновато. — Он не стал рассказывать жене о пристрастии Кэти к наркотикам и о тюремных отсидках.

— А зачем она прилетела? Хочет вступить во владение наследством? Разве ей не надо ждать, когда закончится послежизнь Луиса?

— По закону он мертв. Завещание вступило в силу, — ответил Джонни и ехидно подумал: «Более того — он уже и не в послежизни. Быстрозамороженный труп в пластмассовом гробу. Да и не так уж быстро замороженный, вероятно».

— Как считаешь, ты с ней сработаешься?

— Не знаю, — искренне ответил он. — Не уверен, что стоит пытаться. — Ему не по душе была перспектива работать у женщины, особенно молодой, да еще и психопатки, если верить слухам. Хотя по телефонному разговору не скажешь, что она психопатка.

Он лежал и думал. Спать расхотелось.

— Наверное, она хорошенькая, — сказала Сара. — Ты в нее влюбишься и бросишь меня.

— Нет уж, — возразил он. — Обойдусь без подобных крайностей. Попробую поработать у нее несколько месяцев, а там, глядишь, подвернется местечко получше. — Сказав это, он подумал: «А как же Луис? Сможем ли мы его оживить? Будем ли стараться?»

Старик, если удастся его вернуть, найдет управу на внучку, пусть даже юридически и физически будет мертв. Он снова окажется в центре сложнейшей экономической и политической сферы, заставит ее двигаться к одному ему ведомой цели. Не случайно он собирался ожить именно сейчас, перед началом съезда демократо-республиканцев. Луис точно знал (еще бы ему не знать), на что способна женщина, которую он делает своей наследницей. Без его помощи внучка не сдвинет с места такую махину, как «Экимидиэн». «И от меня тут мало проку, — подумал Джонни. — Это было бы по плечу Сен-Сиру, но он выведен из игры. Что остается? Оживить старину Сараписа любой ценой, хотя бы для этого пришлось возить его по всем усыпальницам Соединенных Штатов, Кубы и России».

— У тебя мысли путаются, — сказала Сара. — По лицу видно. — Она уже включила ночник и надела халат. — Кто же думает среди ночи о серьезных вещах?

«Такой же разброд в мыслях, наверное, у послеживущих», — вяло подумал Джонни. Он помотал головой, стряхивая сонливость. Утром, оставив машину в подземном гараже отеля «Беверли», он поднялся на лифте в вестибюль и подошел к конторке администратора. Тот встретил его улыбкой. «А здесь не так уж и роскошно, — подумал Джонни. — Правда, чисто. Респектабельная гостиница для семей и одиноких бизнесменов, отошедших от дел. Наверное, свободных номеров почти не бывает. Кэти, видимо, привыкла жить на скромные средства».

Он спросил у администратора, где Кэти. Тот указал на вход в буфет.

— Миссис Шарп завтракает. Она предупреждала о вашем приходе, мистер Бэфут.

В буфете оказалось немало народу. Джонни остановился у порога, огляделся. В дальнем углу сидела темноволосая (крашеная, решил он) девушка с застывшим, словно неживым, лицом, без косметики казавшимся неестественно бледным. «Выражение огромной утраты, — с ходу определил Джонни. — И это не притворство, не попытка вызвать сострадание — она действительно глубоко опечалена».

— Кэти? — обратился он к брюнетке.

Девушка подняла голову. В глазах — пустота, на лице — ничего, кроме горя.

— Да, — слабым голоском ответила она. — А вы — Джонни Бэфут?

Джонни сел рядом с нею. Кэти затравленно посмотрела на него, будто ожидала, что ее сейчас повалят на сиденье и изнасилуют. «Одинокая зверушка, загнанная в угол, — подумал он. — Весь мир против нее».

«Возможно, бледность на лице — от наркотиков, — предположил Джонни. — Но почему у нее такой бесцветный голос? И все-таки она хорошенькая. Будь это нежное, приятно очерченное лицо чуточку живее… Возможно, оно было таким. Несколько лет назад».

— У меня всего пять долларов осталось, — сказала Кэти. — Едва хватило денег на дорогу в один конец, ночлег и завтрак. Простите, вы… — Она замялась. — Не знаю, что и делать. Вы бы не могли сказать… мне сейчас уже что-нибудь принадлежит из дедушкиного наследства? Могу я взять денег под залог?

— Я выпишу чек на сто долларов — отдадите, когда сможете, — предложил Джонни.

— Правда? — в ее глазах мелькнуло изумление, затем улыбка тронула губы. — Какой вы доверчивый! Или хотите произвести впечатление? Как насчет вас распорядился дедушка? Мне читали завещание, но я забыла, так быстро все завертелось…

— В отличие от Клода Сен-Сира, я не уволен, — глухо произнес Джонни.

— В таком случае вы остаетесь. — От этого решения, казалось, ей стало легче. — Простите… правильно ли будет сказать, что теперь вы работаете на меня?

— Правильно, — ответил Джонни. — Если вы считаете, что вашей фирме нужен шеф отдела общественных связей. Луис не всегда был в этом уверен.

— Скажите, что сделано для его воскресения?

Джонни рассказал. Выслушав, Кэти задумчиво спросила:

— Выходит, пока никто не знает, что он мертв?

— С уверенностью могу сказать, почти никто. Только я, да владелец усыпальницы со странным именем Герб Шенхайт фон Фогельзанг, да еще, быть может, несколько высокопоставленных лиц в транспортном бизнесе, вроде Фила Харви. Возможно, сейчас об этом стало известно и Сен-Сиру. Но поскольку время идет, а Луис молчит, пресса, разумеется…

— Прессой займетесь вы, мистер Фаннифут, — улыбнулась Кэти. — Ведь это ваша обязанность. Давайте интервью от имени дедушки, пока мы не воскресим его или не признаем его смерть. Как вы думаете, мы ее признаем? — Помолчав, она тихо произнесла: — Хотелось бы его увидеть. Если можно. Если вы не считаете, что это повредит делу.

— Я отвезу вас в «Усыпальницу Возлюбленной Братии». Мне всяко нужно быть там через час.

Кэти кивнула и склонилась над тарелкой.

Стоя рядом с девушкой, не отрывающей глаз от прозрачного гроба, Джонни Бэфут думал: «Кажется, будто она сейчас постучит по крышке и скажет: „Дедушка, проснись!“ И я не удивлюсь, если это поможет. Ничто другое не поможет, это ясно».

Втянув голову в плечи, Герб Шенхайт жалобно бормотал:

— Мистер Бэфут, я ничего не понимаю. Мы всю ночь трудились не покладая рук, несколько раз проверили аппаратуру — хоть бы малейший проблеск… Все же электроэнцефалограф регистрирует очень слабую активность мозга. Сознание мистера Сараписа не угасло, но мы не в силах войти с ним в контакт. Видите, мы зондируем каждый квадратный сантиметр мозга. — Он показал на множество тонких проводов, соединяющих голову мертвеца с усилителем.

— Метаболизм мозга прослеживается? — спросил Джонни.

— Да, сэр, в нормальных пропорциях, как утверждают приглашенные нами эксперты. Именно такой, каким он должен быть сразу после смерти.

— Все это бесполезно, я знаю, — тихо произнесла Кэти. — Он слишком велик для такой участи, послежизнь — удел престарелых родственников. Старушек, которых раз в год под Воскресение вытаскивают из подвала.

Они молча шагали по тротуару. Был теплый весенний день, деревья стояли в розовом цвету. Вишни, определил Джонни.

— Смерть, — прошептала Кэти. — И воскресение. Чудо технологии. Может быть, Луис узнал, каково там, по ту сторону, и просто не захотел возвращаться?

— Но ведь Фогельзанг утверждает, что электрическая активность мозга прослеживается, — возразил Джонни. — Луис здесь, он о чем-то думает… — На переходе через улицу Кэти взяла его под руку. — Я слыхал, вы интересуетесь религией? — спросил он.

— Интересуюсь, — подтвердила Кэти. — Знаете, однажды я приняла большую дозу наркотика — неважно какого. В результате — остановка сердца. Мне сделали открытый массаж, электрошок, ну и так далее. Несколько минут я находилась в состоянии клинической смерти и испытала то, что, наверное, испытывают послеживущие.

— Там лучше, чем здесь?

— Нет. Там — иначе. Как во сне. Хотя во сне ты осознаешь неопределенность, нереальность происходящего, а в смерти все ясно и логично. И еще — там не чувствуешь силы тяжести. Вам трудно понять, насколько это важно, но для сравнения — попытайтесь представить сон в условиях невесомости. Совершенно новые, ни с чем не сравнимые ощущения.

— Этот сон вас изменил?

— Помог избавиться от пагубной привычки, вы это хотели спросить? Да, я научилась контролировать свой аппетит. — Остановившись у газетного киоска, Кэти указала на один из заголовков. — Смотрите!

«ГОЛОС ИЗ ОТКРЫТОГО ПРОСТРАНСТВА — ГОЛОВОЛОМКА ДЛЯ УЧЕНЫХ», — прочитал Джонни. И сказал вслух:

— Занятно.

Кэти взяла газету и пробежала глазами заметку.

— Странно, — задумчиво произнесла она. — В космосе — мыслящее, живое существо. Прочтите. — Она протянула газету Джонни. — Я тоже, когда умерла… летела в открытом пространстве, удаляясь от Солнечной системы. Сначала исчезло притяжение планет, а потом и Солнца. Интересно, кто это?

— Десять центов, сэр или мэм, — сказал вдруг робот-газетчик.

Джонни опустил в щелку десятицентовик.

— Думаете, дедушка? — спросила Кэти.

— Вряд ли.

— А мне кажется — он. — Кэти стояла, пристально глядя вдаль. — Судите сами: он умер неделю назад, и голос доносится из точки, находящейся в одной световой неделе от Земли. По времени сходится. — Она ткнула пальцем в газету. — Здесь говорится о вас, Джонни, обо мне и о Клоде Сен-Сире, уволенном адвокате. И о выборах. Речь, конечно, сбивчива, слова искажены. После смерти мысли именно такие — быстрые, сжатые и наслаиваются друг на друга. — Посмотрев ему в глаза, Кэти улыбнулась. — Итак, Джонни, перед нами — сложнейшая проблема. С помощью лунного радиотелескопа мы можем слушать дедушку, но не можем с ним говорить.

— Но не будете же вы…

— Буду! — оборвала его Кэти. — Я знаю: послежизнь дедушку не устроила. Он покинул Солнечную систему и теперь обитает в световой неделе от нас. Он приобрел новые, невообразимые возможности. Что бы он ни затеял… — Кэти резко пошла вперед, и Джонни поспешил следом, — его замысел не уступает тем, которые он вынашивал и осуществлял на Земле. И теперь никто не сможет ему помешать. — Кэти обернулась к Джонни. — Что с вами? Испугались?

— Вот еще! — фыркнул Джонни. — Неужели вы думаете, что ваши слова могут быть восприняты всерьез?

— Конечно, испугались. Ведь он теперь, наверное, может очень многое. Например, влиять на наши мысли, слова и поступки. Даже без радиотелескопа он способен связаться с нами хоть сию секунду. Через подсознание.

— Не верю, — упорствовал Джонни. В глубине души он не сомневался в ее правоте. Луис Сарапис обязательно ухватился бы за такие возможности.

— Скоро начнется съезд, и мы узнаем много нового. Дедушка всегда занимался политикой. В прошлый раз он не смог обеспечить Гэму победу, а он не из тех, кто смиряется с поражениями.

— Гэм? — удивился Джонни. — Он что, еще жив? Четыре года назад он как в воду канул.

— Дедушка с ним не порывал, — сказала Кэти. — Гэм живет на Ио, разводит не то индюшек, не то уток. И ждет.

— Чего ждет?

— Встречи с моим дедушкой, — ответила Кэти. — Как тогда, четыре года назад.

Оправясь от изумления, Джонни произнес:

— За Гэма никто не отдаст голоса.

Кэти молча улыбнулась, но при этом крепко сжала его руку. Будто опять чего-то боялась, как ночью, когда звонила ему из космопорта.

3

В приемной офиса «Сен-Сир и Фэйн» Клод Сен-Сир увидел человека средних лет — довольно красивого, в элегантном костюме-тройке и при галстуке.

— Мистер Сен-Сир! — воскликнул посетитель, поднимаясь с кресла.

— Мне некогда, — буркнул Сен-Сир, торопившийся на встречу с Харви. — Запишитесь у секретаря.

Мгновением позже он узнал посетителя. Перед ним стоял Альфонс Гэм собственной персоной.

— Я получил телеграмму от Луиса Сараписа. — Гэм сунул руку в карман пиджака.

— Вынужден просить прощения, — жестко произнес Сен-Сир, — но я теперь сотрудничаю с мистером Харви. Деловые отношения с мистером Сараписом прекращены несколько недель назад.

И все же любопытство не позволило ему уйти, оставив Гэма ни с чем. Они не встречались уже четыре года, а тогда, во время последних выборов, виделись довольно часто. Сен-Сиру даже пришлось быть адвокатом Гэма на нескольких процессах, связанных с клеветой. На одном из них Гэм выступал в роли истца, на остальных — ответчика. Сен-Сир не любил этого человека.

— Телеграмма пришла позавчера, — уточнил Гэм.

— Но ведь Сарапис… — Сен-Сир осекся и протянул руку. — Дайте взглянуть.

В телеграмме Сарапис уверял Гэма в своей поддержке на предстоящих выборах. Гэм не ошибся — телеграмма была отправлена третьего дня. Чушь какая-то.

— Не могу ничего объяснить, мистер Сен-Сир, — сухо сказал Гэм. — Но это похоже на Луиса. Он хочет, чтобы я снова баллотировался. Впрочем, вы сами видите. Я совершенно не в курсе происходящего, давно отошел от политики, развожу домашнюю птицу. Если допустить, что телеграмму послал не Луис, то вы, наверное, догадываетесь, кто и зачем это сделал.

— Как мог Луис послать телеграмму? — спросил Сен-Сир.

— Возможно, написал перед смертью, а кто-нибудь из помощников отнес на почту. Может быть, вы. — Гэм пожал плечами. — Впрочем, вряд ли. Наверное, мистер Бэфут. — Он забрал телеграмму.

— Вы действительно решили выставить свою кандидатуру? — спросил Сен-Сир.

— Почему бы и нет, если этого хочет Луис?

— И готовы снова проиграть? Идете на заведомо безнадежное дело только потому, что упрямый, злопамятный старик… — Сен-Сир не договорил. Посмотрев Гэму в глаза, он посоветовал: — Лучше возвращайтесь к домашней птице. Выбросьте политику из головы. Вы — неудачник, об этом знает вся партия. Да что там партия — вся Америка.

— Как я могу связаться с мистером Бэфутом?

— Понятия не имею. — Сен-Сир направился к выходу.

— Мне нужен адвокат, — бросил Гэм вдогонку.

Сен-Сир остановился и обернулся.

— Зачем? Кто вас выдвинет на этот раз? Нет, мистер Гэм, вам не нужен адвокат. Вам нужен врач. Обратитесь к психиатру, он сумеет объяснить, почему вам снова вздумалось баллотироваться. Послушайте, — он сделал шаг к Гэму, — Луис и живой не вызвал бы вас, а уж тем более мертвый. — Сен-Сир отворил дверь.

— Подождите! — воскликнул Гэм.

Сен-Сир остановился у порога.

— На сей раз я выиграю. — Голос Гэма звучал мягко, но уверенно — в нем отсутствовал прежний трепет.

— Что ж, ни пуха, ни пера, — мрачно пожелал Сен-Сир. — И вам, и Луису.

— Выходит, он жив? — У Гэма заблестели глаза.

— Разве я это сказал?

— Он жив, я это чувствую, — задумчиво произнес Гэм. — Вот бы с ним поговорить! Я побывал в нескольких усыпальницах, но пока — безрезультатно. Ничего, буду искать. Для того-то я и прилетел с Ио, чтобы посоветоваться с ним.

Кивком простившись с посетителем, Сен-Сир удалился. «Ну и ничтожество! — подумал он. — Бездарь, кукла Сараписа. И еще в Президенты метит! — Его передернуло. — Боже упаси нас от такого лидера.

А вдруг мы все уподобимся Гэму? Чепуха, не стоит и думать об этом. Впереди трудный день, а чтобы хорошо работалось, необходимо хорошее настроение».

Сегодня ему, как поверенному Фила Харви, предстояло обратиться с деловым предложением к Кэти Шарп, в девичестве Кэти Эгмонт. Если Кэти согласится, основной пакет акций будет перераспределен таким образом, что контроль над «Вильгельминой Секьюритиз» перейдет в руки Харви. Подсчитать стоимость «Вильгельмины» было практически невозможно, но Харви предполагал расплатиться не деньгами, а реальной недвижимостью — он владел огромными земельными участками на Ганимеде, десять лет назад переданными ему по акту советским правительством в награду за техническую помощь, оказанную им России и ее колониям.

На согласие Кэти Сен-Сир не надеялся, но считал, что предложить сделку надо. Следующий шаг (при мысли о нем Сен-Сир поежился) — громкий вызов и экономическая борьба до победного конца между фирмой Харви и концерном Кэти. А концерн обречен, так как после кончины старика зашевелились профсоюзы. Происходило именно то, с чем беспощадно боролся Луис — внедрение профсоюзных организаторов в «Экимидиэн».

Сен-Сир к профсоюзам относился с симпатией — они весьма своевременно вышли на сцену. Прежде их отпугивали грязная тактика, неисчерпаемая энергия и невероятная изобретательность старика. Кэти этими качествами не обладала, а Джонни Бэфут…

Что тут может сделать недоучка? Пусть даже этот недоучка — алмазное зерно из навозной кучи посредственностей. Бэфут не распоряжается концерном, у него другие заботы. Он создает общественный имидж Кэти. Он уже начал было преуспевать, но тут подали голос профсоюзы. Кэти припомнили наркотики, тюремные сроки, мистические наклонности, и труд Джонни пошел насмарку.

Что ему удалось, так это сделать из нее образец женского обаяния. Кэти красива, выглядит нежной и невинной, чуть ли не ангелом. На этом и сыграл Джонни. Вместо того, чтобы цитировать ее перед репортерами, он наводнил прессу фотоснимками: то она с собаками, то с детьми, то на ярмарке, то в больнице, то на благотворительном вечере…

Но Кэти, как назло, запятнала и этот образ. Запятнала неожиданно для всех, заявив во всеуслышание, что она — подумать только! — общается с дедом. Дескать, это он висит в космосе в световой неделе от кратера Кеннеди и шлет сигналы. Весь мир слышит Луиса, а Луис чудесным образом слышит свою внучку.

Выйдя из лифта на крышу, где находилась площадка для вертолетов, Сен-Сир расхохотался. От газетчиков, любителей жареных фактов, не укрылся ее религиозный бзик. Кроме того, Кэти слишком много болтает — на светских раутах, в ресторанах и маленьких, но популярных барах. Даже Бэфуту не всегда удается удержать ее от болтовни. Вспомнить хотя бы тот инцидент на вечеринке, когда она разделась донага и заявила, что пришел час очищения. И приступила к ритуальной церемонии, помазав себе известные места малиновым лаком для ногтей. Пьяна, конечно, была в стельку.

«И эта женщина управляет концерном „Экимидиэн“! — подумал Сен-Сир. — Во что бы то ни стало надо ее отстранить. Ради моего и общественного блага. — Сен-Сир не сомневался в том, что общество настроено против Кэти. — Пожалуй, Джонни — единственный, кто в этом сомневается, — подумал он. — Джонни к ней неравнодушен, вот в чем причина. Интересно, как относится к этому Сара Белле?»

Сен-Сир уселся в вертолет, лязгнул дверцей и вставил ключ в замок зажигания. И тут снова полезли в голову мысли об Альфонсе Гэме. Мигом хорошего настроения как не бывало.

«Два человека ведут себя так, будто Луис Сарапис еще жив, — осознал он. — Кэти Эгмонт Шарп и Альфонс Гэм». Двое самых отъявленных неудачников.

И вот ведь странно — его, Сен-Сира, до сих пор что-то связывает с ними. Что? Неужели судьба?

«А ведь мне теперь не легче, чем под крылышком старого Луиса, — подумал он. — Кое в чем куда тяжелее».

Взглянув на часы, он обнаружил, что опаздывает, и включил бортовую рацию.

— Фил, слышишь меня? Это Сен-Сир. Я уже в пути, лечу на запад. — Он замолчал и вместо ответа услышал далекое, едва различимое бормотание, бегущие наперегонки слова. Он узнал эту речь — ее несколько раз передавали в телевизионных новостях.

— …смотря на многочисленные нападки, быть много выше палат, которые не могут-де выдвинуть кандидатуру с подмоченной репутацией. Надо верить в себя, Альфонс. Люди сумеют отличить и оценить хорошего парня. Надо ждать и верить. С верой можно горы своротить. Я обязан воочию убедиться, что труды всей моей жизни…

«Это создание, находящееся в световой неделе от нас, — понял Сен-Сир. — Сигнал мощнее, чем прежде, он забивает каналы связи, словно интенсивные выбросы солнечной энергии. — Сен-Сир выругался и выключил рацию. — Радиохулиганство, — мысленно произнес он. — Кажется, это противозаконно. Надо обратиться в Федеральную комиссию по средствам связи».

Вертолет летел над широким полем.

«Господи! — подумал Сен-Сир. — А ведь так похоже на голос Луиса! Неужели Кэти Эгмонт Шарп права?»

В условленное время Джонни Бэфут прибыл в мичиганский офис «Экимидиэн» и застал Кэти в мрачном расположении духа.

— Неужели ты не видишь, что происходит? — глядя на него дикими глазами из угла кабинета, некогда принадлежавшего Луису, спросила она. — У меня все валится из рук, и это ни для кого не секрет.

— Не вижу, — солгал Джонни. — Пожалуйста, успокойся и сядь. С минуты на минуту придут Харви и Сен-Сир, надо держать себя в руках. — Он всей душой желал, чтобы встреча не состоялась, но знал, что избежать ее не удастся, и потому не возражал, когда Кэти согласилась на нее.

— Я… должна сказать тебе нечто ужасное.

— Что именно? — с тревогой спросил Джонни, усаживаясь.

— Джонни, я снова принимаю наркотики. Как-то внезапно все навалилось — работа, ответственность… Не выдержала. Извини. — Она печально вздохнула и закрыла глаза.

— Что ты принимаешь?

— Разве это важно? Из группы амфетаминов. Я прочла в справочнике, что этот наркотик может вызвать психоз. Ну и черт с ним. — Она повернулась спиной к Джонни. Кэти очень сдала за последние дни, и теперь Джонни знал почему. От чрезмерных доз амфетамина организм работает на износ; материя превращается в энергию. С возвращением привычки у нее быстро развился псевдо-гипертиреоз, ускорились все соматические процессы.

— Очень жаль, — промямлил Джонни. Он до последней минуты гнал от себя страшную мысль о том, что это может случиться. — Тебе, наверное, лечиться надо.

«Интересно, где она раздобыла наркотик? — подумал он. — Впрочем, у нее по этой части большой опыт».

— Главный симптом психоза — эмоциональная неустойчивость, — продолжала Кэти. — Сразу за вспышкой ярости — слезы. Не сердись на меня в таких случаях, ладно? Это наркотик виноват.

Джонни подошел и положил ладони ей на плечи.

— Вот что, Кэти. Скоро сюда придут Харви и Сен-Сир. Думаю, надо согласиться на их условия.

— Да? — вяло спросила она, затем кивнула. — Ладно.

— И было бы очень неплохо, если бы после этого ты согласилась лечь в больницу.

— Фабрика-кухня, — с горечью сказала она.

— Ты поправишься, — пообещал Джонни. — Снимешь с себя ответственность за «Экимидиэн», и сразу станет легче. Тебе нужен длительный отдых, полный покой. У тебя предельное физическое и психическое истощение, но под воздействием амфетамина ты этого…

— Нет, Джонни, со мной этот номер не пройдет. Я не уступлю Харви и Сен-Сиру.

— Почему?

— Луис не согласен. Он… — Кэти замялась. — Он твердо сказал — нет.

— Но твое здоровье, а может, и жизнь…

— Ты хочешь сказать — твой рассудок?

— Кэти, ты слишком многим рискуешь. Черт с ним, с Луисом. К дьяволу «Экимидиэн». Торопишься в усыпальницу? Имущество — это всего лишь имущество, а жизнь — это жизнь. Послежизнью ее не заменишь.

Кэти улыбнулась. На столе зажглась лампочка, послышался голос секретаря:

— Миссис Шарп, к вам мистер Харви и мистер Сен-Сир. Прикажете впустить?

— Да, — ответила Кэти.

Отворилась дверь, Клод Сен-Сир и Фил Харви быстро прошли в кабинет.

— Здравствуй, Джонни. — Сен-Сир держался уверенно, и Харви тоже. — Здравствуйте, Кэти.

— Я разрешила Джонни вести переговоры.

Джонни с недоумением покосился на Кэти — что это означает? Согласие? — и спросил:

— В чем суть предлагаемой вами сделки? Что вы намерены отдать за контроль над «Вильгельмина Секьюритиз»?

— Ганимед, — ответил Сен-Сир. — Весь спутник.

— Понятно. Советские земли. А международный суд подтвердил ваше право на них?

— Да, полностью. Это очень ценные земли, их стоимость ежегодно вырастает чуть ли не вдвое. Джонни, это хорошее предложение. Мы с тобой давно знакомы, и ты знаешь, что я не лгу.

«Может быть, — подумал Джонни. — Похоже, Харви и впрямь расщедрился и не собирается обманывать Кэти».

— Я думаю, миссис Шарп… — начал он.

— Нет, — отрывисто произнесла Кэти. — Не отдам. Он не разрешает.

— Кэти, вы позволили мне вести переговоры, — хмуро заметил Джонни.

— А теперь запрещаю!

— Если хотите, чтобы я у вас работал, последуйте моему совету. Ведь мы уже обсуждали этот вопрос и сошлись на том, что…

Зазвонил телефон.

— Не веришь — послушай сам. — Кэти протянула ему трубку.

— Кто говорит? — спросил Джонни и услышал дребезжание. Будто где-то вдалеке дергали туго натянутую проволоку.

— …необходимо удержать контроль. Твой совет абсурден. Ничего, она выдержит. Паническая реакция: ты боишься, потому что она больна. Опытный врач легко поставит ее на ноги. Найди врача, обеспечь ее медицинским уходом. Найми адвоката, пусть позаботится о том, чтобы она не попала в лапы судей. Перекрой доступ наркотика. Потребуй… — Джонни не выдержал и отдернул трубку от уха. Затем трясущейся рукой положил на аппарат.

— Слышал? — спросила Кэти. — Это Луис?

— Да, — сказал Джонни.

— Он стал сильнее. Радиотелескоп ему уже не нужен. Он звонил мне еще вчера вечером, когда я ложилась спать.

— Видимо, нам нужно хорошенько обдумать ваше предложение, — обратился Джонни к Сен-Сиру и Харви. — Необходимо уточнить стоимость предложенных вами участков, да и вы, наверное, хотели бы проверить финансовую отчетность «Вильгельмины». На это потребуется время. — Он с трудом выговаривал слова. Живой голос Луиса Сараписа из телефонной трубки потряс его до глубины души.

Джонни договорился с Сен-Сиром и Харви встретиться в конце дня и предложил Кэти пойти позавтракать. У Кэти не было аппетита, но она согласилась, поскольку не ела со вчерашнего дня.

— Что-то не хочется есть, — сказала она, глядя в тарелку с беконом, яйцами и гренками с джемом.

— Если это и Луис, — заговорил Джонни, — тебе не…

— Не надо «если», ведь ты его узнал. Он с каждым часом все сильнее. Наверное, берет энергию от Солнца.

— Хорошо, пускай это Луис, — упорствовал Джонни. — Все равно надо соблюдать свои интересы, а не чужие.

— Наши интересы совпадают, — возразила Кэти. — Мы хотим удержать «Экимидиэн» за собой.

— Чем он может тебе помочь? Ведь его даже твоя болезнь не беспокоит! Только поучать горазд! — Джонни рассердился.

— Он всегда рядом, я чувствую. Мне не нужны телевизор и телефон — я его ощущаю. Наверное, этому способствуют мои мистические наклонности. Религиозная интуиция. С ее помощью легче войти в контакт.

— Ты имеешь в виду амфетаминовый психоз? — спросил Джонни.

— Я не лягу в больницу. Недуг мне не страшен, ведь я не одна. У меня есть дедушка. И ты. — Она улыбнулась. — Да, у меня есть ты. Несмотря на Сару Белле.

— На меня не рассчитывай, Кэти, — спокойно произнес Джонни. — Во всяком случае, до тех пор, пока не уступишь Харви. Соглашайся на ганимедские участки, и дело с концом.

— Ты увольняешься?

— Да.

После паузы Кэти сказала:

— Дедушка говорит: валяй, увольняйся. — Взгляд темных, широко раскрытых глаз был ледяным.

— Не верю, что он так сказал.

— А ты сам его послушай.

— Как?

Кэти указала на телевизор в углу зала.

— Включи и послушай.

— Ни к чему, — сказал Джонни, вставая. — Я и сам уже решил. Буду в гостинице, если понадоблюсь — звони. — Он направился к выходу. Ему показалось, что Кэти окликнула его. Он обернулся у порога. Нет, действительно показалось.

Он вышел на улицу и остановился на тротуаре. Все, довольно с него. Стоило Кэти намекнуть, что он блефует, и блеф стал реальностью. Что ж, бывает.

Джонни бесцельно брел по улице. Да, конечно, он прав. Но все-таки… «Черт бы ее побрал! — мысленно выругался он. — Почему она вдруг уперлась? Из-за Луиса, конечно. Не будь его, Кэти с радостью отдала бы контрольный пакет за ганимедские земли. Черт бы побрал Луиса Сараписа, а не ее», — подумал он со злостью.

«Что же теперь делать? — спросил он себя. — Вернуться в Нью-Йорк? Заняться поисками работы? Наняться к Альфонсу Гэму? Это сулит неплохие заработки, особенно, если Гэму удастся выиграть. Или остаться здесь, в Мичигане? Подождать, не передумает ли Кэти?»

«Она не удержит концерн, — подумал он. — Что бы ни нашептывал ей Луис. То есть, что бы ей ни мерещилось».

Он остановил такси и через несколько минут вошел в вестибюль гостиницы «Энтлер». И направился в свой номер. В пустой, неуютный номер. Чтобы сидеть и ждать. Надеяться, что Кэти одумается и позвонит.

Подойдя к двери, он услышал звонок телефона. Секунду Джонни стоял неподвижно с ключом в руке. Телефон за дверью надрывался. «Кэти? — подумал Джонни. — Или он?»

Он вставил ключ в замочную скважину, повернул и вошел в номер. Снял трубку и произнес:

— Алло?

Дребезжание и далекий шепот. Середина монотонного диалога.

Цитирование самого себя.

— …нехорошо оставлять ее одну, Бэфут. К тому же, ты предаешь свое дело — да ты и сам это понимаешь. Подумай о нас с Кэти. Что-то я не припомню, чтобы ты меня когда-нибудь подводил. Я ведь не случайно открыл тебе, где буду лежать — хотел, чтобы ты остался со мной. Ты не можешь…

У Джонни на затылке стянуло кожу ознобом. Не дослушав до конца, он положил трубку.

Телефон немедленно зазвонил опять.

«Пошел ты к черту!» — мысленно выругался Джонни. Подойдя к окну, он долго смотрел на улицу и вспоминал свой давний разговор с Луисом Сараписом. Тот самый разговор, в котором босс предположил, что Джонни не поступил в колледж из-за желания умереть.

«А что, если прыгнуть? — подумал он, глядя на проносящиеся внизу автомобили. — Иначе с ума сойду от звона».

«Что бы там ни говорили, а старость — это мерзко, — размышлял он. — Мысли неясны, путаны. Иррациональны, как во сне. Старый человек, в сущности, уже не живет. Полужизнь — и то лучше, чем дряхлость. Старение — это угасание сознания, сгущение сумерек души. Чем гуще сумерки, тем громче поступь неотвратимой и окончательной смерти… Но даже в смерти — квинтэссенции маразма — у человека сохраняются желания. Он чего-то хочет от Джонни, чего-то — от Кэти. Останки Луиса Сараписа активны и настойчивы и ухитряются находить пути к достижению своих целей. Его цели — пародия на те, к которым он стремился при жизни. Но от него так просто не отмахнешься».

Телефон не умолкал.

«А вдруг это не Луис? — подумал Джонни. — Вдруг Кэти?»

Он взял трубку и сразу положил, снова услышав бренчание осколков личности Сараписа. «Интересно, он выходит на связь избирательно? Или по всем каналам одновременно?»

Джонни прошел в угол и включил телевизор. Засветился экран, появилось необычное пятно. Расплывчатые очертания человеческого лица.

«Да, его сейчас видят все», — с дрожью подумал Джонни и переключил канал. Картина не изменилась — те же смазанные контуры лица.

И — сбивчивое бормотанье: «…снова и снова повторять, что главная твоя обязанность…»

Джонни выключил телевизор. Слова и контуры лица канули в небытие, остался только трезвонящий телефон.

Он поднял трубку и спросил:

— Луис, ты слышишь меня?

— …когда начнутся выборы, мы им покажем! Человек, которому хватает духу баллотироваться во второй раз, который берет на себя расходы… В конце концов, это не каждому по карману…

Нет, старик не слышал Джонни. Связь была односторонней.

И все-таки Луис был в курсе происходящего. Каким-то путем он узнал (увидел? почувствовал?), что Джонни решил выйти из игры.

Положив трубку, Джонни уселся в кресло и закурил сигарету.

«Я не смогу вернуться к Кэти, пока не внушу себе, что сделка с Харви бессмысленна. Но это мне не по силам. Надо искать другой выход.

Как долго он будет меня преследовать? Есть ли на Земле место, где можно укрыться от него?»

Джонни подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу.

Клод Сен-Сир опустил монету в щель автомата и взял свежую газету.

— Благодарю вас, сэр или мэм, — произнес робот-продавец.

Пробежав глазами передовицу, Сен-Сир оторопел. Нет, ерунда — видимо, просто разладилась аппаратура полностью автоматизированного микрорелейного издательского комплекса. Какая-то словесная каша, строчки наползают друг на друга. Впрочем, один абзац ему удалось прочесть целиком:

«…у окна в гостинице и готов выброситься. Если надеетесь и впредь иметь с ней дело, удержите его. Она от него зависит. С тех пор, как ушел Пол Шарп, ей нужен мужчина. Гостиница „Энтлер“, номер 604. Думаю, у вас есть еще время. Джонни слишком горяч, зря он блефовал. У Кэти моя кровь; она не любит, когда блефуют. Я.».

Сен-Сир взглянул на Харви и быстро произнес:

— Джонни Бэфут стоит у окна в отеле «Энтлер» и хочет выпрыгнуть. Нас об этом предупреждает Луис. Надо спешить.

Харви кивнул.

— Бэфут на нашей стороне, нельзя допустить его самоубийства. Но почему Сарапис…

— Полетели, некогда рассуждать. — Сен-Сир бросился к вертолету.

4

Неожиданно телефон затих. Джонни отвернулся от окна и увидел Кэти Шарп, стоящую возле аппарата с трубкой в руке.

— Он позвонил и сказал, что ты в гостинице, — сообщила Кэти. — Сказал также, что ты затеял.

— Чепуха, — буркнул Джонни. — Ничего я не затевал.

— Он думает иначе.

— Выходит, он ошибается… — Джонни не заметил, что докурил сигарету до фильтра, и раздавил окурок в пепельнице.

— Дедушка всегда тебя любил, — сказала Кэти. — Он очень расстроится, если с тобой что-нибудь случится.

Джонни пожал плечами.

— С Луисом Сараписом меня больше ничто не связывает…

Кэти замерла, прижав трубку к уху. Джонни понял, что она его не слушает, и умолк.

— Говорит, что сюда летят Сен-Сир и Харви, — наконец сообщила Кэти. — Дедушка их тоже известил.

— Как это мило, — буркнул Джонни.

— Джонни, я тоже тебя люблю. И понимаю, почему к тебе так привязан дедушка. Ты боишься за меня, да? Хочешь, я лягу в больницу? Только ненадолго, ладно? На недельку-другую.

— Разве этого хватит? — спросил он.

— Может быть. — Кэти протянула ему трубку. — Выслушай, пожалуйста, он ведь все равно найдет способ сообщить тебе все, что считает нужным.

Помедлив, Джонни взял трубку.

— …беда в том, что ты не занят любимым делом. Это тебя угнетает. Такой уж ты человек — часу спокойно не просидишь. И мне это по душе — я сам такой же. Слушай, у меня идея. Стань доверенным лицом Альфонса Гэма. Ей-богу, это шикарная работа. Позвони Гэму. Позвони Альфонсу Гэму. Джонни, позвони Гэму. Позвони…

Джонни положил трубку.

— Я получил работу, — сказал он Кэти. — Буду доверенным лицом Гэма. Во всяком случае, так говорит Луис.

— Ты согласен? — оживилась Кэти.

Джонни пожал плечами.

— Почему бы и нет? У Гэма есть деньги, он не скуп. И ничем не хуже Кента Маргрэйва.

«Кроме того, мне действительно нельзя без работы, — осознал Джонни. — Надо жить. Шутка ли — жена и двое детей?»

— Как ты считаешь, у Гэма есть шанс?

— По-моему, нет. Впрочем, политика не обходится без чудес. Вспомни хотя бы невероятное избрание Никсона в шестьдесят восьмом.

— Какого курса стоило бы держаться Гэму, как ты думаешь?

— Об этом я поговорю с ним самим.

— Все еще дуешься, — заключила Кэти. — Потому что я не согласилась на сделку с Харви. Слушай, Джонни, а давай я передам «Экимидиэн» тебе.

Поразмыслив, он спросил:

— А что на это скажет Луис?

— Я его не спрашивала.

— Ты же знаешь, он не согласится. У меня мало опыта, хоть я и был при «Экимидиэн» с первого дня его существования.

— Не прибедняйся, — ласково произнесла Кэти. — Ты стоишь немало.

— Пожалуйста, не учи меня жить! — вспылил он. — Давай попробуем остаться друзьями. Далекими, но друзьями.

«Терпеть не могу выслушивать нотации от бабы, — со злостью подумал он. — Даже если она заботится о моем благе».

С грохотом распахнулась дверь. В номер ворвались Сен-Сир и Харви. И застыли у порога, увидев Кэти рядом с ним.

— Выходит, вас он тоже позвал, — тяжело дыша, сказал Сен-Сир.

— Да, — ответила Кэти. — Он очень испугался за Джонни. — Она похлопала Джонни по плечу. — Видишь, сколько у тебя друзей, далеких и недалеких?

— Вижу, — буркнул он. Почему-то в эту минуту ему было как никогда одиноко.

В тот же день Сен-Сир улучил часок и навестил Электру Харви, бывшую жену своего босса.

— Знаешь, куколка, — сказал он, обнимая Электру, — я затеял одно хорошенькое дельце. Если выгорит, ты получишь часть потерянного при разводе. Не все, конечно, но достаточно, чтобы стать чуточку счастливей.

Ответив на поцелуй, Электра легла на спину и, извиваясь всем телом, притянула Сен-Сира к себе. То, что произошло потом, было чрезвычайно приятно для обоих и длилось довольно долго. Наконец Электра оторвалась от него и села.

— Ты, случайно, не знаешь, что означает этот бред по телевизору и телефону? Впечатление, будто кто-то полностью захватил эфир и линии. Лица не разобрать, но оно не исчезает с экрана.

— Пустяки, — бодро произнес Сен-Сир. — Как раз этим мы сейчас и занимаемся. Скоро выясним, в чем дело.

Его люди искали Луиса по всем усыпальницам. Рано или поздно они разыщут старика, и тогда, ко всеобщему облегчению, чудеса прекратятся.

Подойдя к бару, Электра капнула в бокалы по три капли горькой настойки и спросила:

— А Филу известно о наших отношениях?

— Нет. Его это не касается.

— Учти, у Фила стойкое предубеждение к бывшим женам. Смотри, как бы он не заподозрил тебя в нелояльности, ведь если он меня не любит, то и тебе не полагается. Фил называет это «чистотой отношений».

— Спасибо, что предупредила, — сказал Сен-Сир, — но тут ничего не поделаешь. Впрочем, он о нас ничего не узнает.

— Ты уверен? — Электра подала ему бокал. — Знаешь, я тут недавно пыталась настроить телевизор и… боюсь, ты будешь смеяться, но мне показалось… — Она замялась. — В общем, он назвал наши имена. Правда, невнятно из-за помех, но все-таки я поняла, что речь идет о нас с тобой. — Спокойно глядя ему в глаза, Электра поправила бретельку платья.

У Сен-Сира похолодело в груди.

— Дорогая, это абсурд. — Он включил телевизор.

«Боже ты мой, — подумал он. — Неужели Сарапис всеведущ? Неужели он видит из космоса все, что мы делаем?»

Эта мысль отнюдь не обрадовала его, тем паче что он хотел навязать внучке Луиса сделку, которую старик не одобрял.

«Он подбирается ко мне», — осознал Сен-Сир, пытаясь онемевшими пальцами настроить изображение.

— Между прочим, мистер Бэфут, я собирался вам звонить, — заметил Альфонс Гэм. — Я получил от мистера Сараписа телеграмму, он настоятельно советует принять вас на работу. Но на этот раз, я думаю, надо подготовить совершенно иную программу. У Маргрэйва огромное преимущество.

— Вы правы, — кивнул Джонни. — Но надо учитывать, что на сей раз вы получите помощь от Луиса Сараписа.

— Луис и тогда помогал, — возразил Гэм, — но этого оказалось недостаточно.

— Теперь он предоставит помощь иного рода. — Мысленно Джонни добавил: «Ведь что ни говори, старик контролирует все средства связи и массовой информации. Газеты, радио, телевидение. Даже телефонные линии. Да, старый Луис стал почти всемогущ. Едва ли он во мне нуждается». — Но Джонни не сказал этого Гэму — очевидно, тот не понимал поступков Луиса, не догадывался о мотивах. В конце концов, у Джонни свой интерес — ему нужна работа.

— Вы пробовали смотреть телевизор? — спросил Гэм. — Или звонить по телефону, или читать свежую газету? Везде — сущий бред, абракадабра. Если это Луис, от него на съезде будет мало проку. Он двух слов связать не может.

— Я знаю, — сдержанно сказал Джонни.

— Я вот чего боюсь: какой бы тонкий план ни разработал Луис, все пойдет прахом. — Гэм явно упал духом; не так должен выглядеть человек, рассчитывающий победить на выборах. — Вы, похоже, куда больше моего верите в возможности Луиса. Знаете, я недавно встречался с мистером Сен-Сиром. У нас был долгий разговор, и, должен сказать, его доводы убийственны. Я держался внешне бодро, но… — Гэм тяжело вздохнул. — Мистер Сен-Сир прямо в глаза назвал меня неудачником.

— И вы ему поверили? — Джонни просто изумляла наивность его нового хозяина. — Он же на стороне противника. Вместе с Филом Харви.

— Я сказал ему, что уверен в победе, — пробормотал Гэм, — но, говоря откровенно, вся эта бессмыслица… Ну, по телефону и телевизору… Все это ужасно. Мне очень не хочется участвовать в этой затее.

— Я вас понимаю, — сказал Джонни.

— Луис прежде не был таким, — жалобно произнес Гэм. — Он теперь бубнит… и все! Если даже он добьется моего избрания… Я устал, мистер Бэфут. Очень устал. — Он умолк.

— Если вы ждете от меня моральной поддержки, — сказал Джонни, — то обратились не по адресу. — Голос Сараписа действовал на него отнюдь не ободряюще. Еще и Гэма утешать — нет уж, дудки.

— Вы же специалист по общественным связям. Ваша профессия требует умения разжигать энтузиазм в тех, кто его лишен. Убедите меня в том, что я должен стать Президентом, и я смогу убедить в этом весь мир. — Гэм достал из кармана сложенную телеграмму. — На днях получил от Луиса. Очевидно, телеграфная связь тоже в его руках.

— Текст вполне разборчив, — заметил Джонни, развернув телеграмму.

— Так и я о том же! Луис очень быстро сдает. Когда начнется съезд… Да что там говорить — уже… Знаете, у меня самые ужасные предчувствия. Не хочу я участвовать в этой афере. — Помолчав, он признался: — И все же, очень тянет попробовать. Вот что, мистер Бэфут, возьмите-ка вы на себя посредничество между мною и Луисом. Поработайте психологом.

— Простите, кем?

— Посредником между Богом и человеком.

— Вы не победите на выборах, если не перестанете употреблять такие слова. Я вам обещаю.

Гэм криво улыбнулся.

— Как насчет выпивки? Скотч? Бурбон?

— Бурбон, — сказал Джонни.

— Какого вы мнения о девушке, внучке Луиса?

— Она мне нравится, — честно ответил Джонни.

— Вам нравится неврастеничка, наркоманка, сектантка с уголовным прошлым?

— Да, — процедил Джонни сквозь зубы.

— По-моему, вы спятили. — Гэм протянул ему бокал. — Но я с вами согласен, Кэти — славная женщина. Между прочим, я с ней знаком. Не могу понять, почему она пристрастилась к наркотикам. Я не психолог, но мне кажется, тут виноват Луис. Девочка его боготворила. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Инфантильная и фанатичная преданность. Вместе с тем очень трогательная. На мой взгляд.

— Ужасный бурбон. — Джонни поморщился, сделав глоток.

Гэм развел руками.

— Старый «Сэм Мускусная Крыса», — сказал он. — Да, вы правы.

— Старайтесь не угощать посетителей подобными напитками, — посоветовал Джонни. — Политикам этого не прощают.

— Вот почему вы мне необходимы! — воскликнул Гэм. — Видите?

Джонни отправился на кухню — вылить бурбон в бутылку и взглянуть на шотландское виски.

— Какие у вас мысли насчет предвыборной кампании? — спросил Гэм, когда он вернулся.

— Думаю, мы можем сыграть только на человеческой сентиментальности. Многие огорчены смертью Луиса, я сам видел очередь к гробу. Впечатляющее зрелище, Альфонс. Стоят и плачут, и так день за днем. Когда он был жив, многие его боялись. Но теперь народ успокоился — Луис ушел, и пугающие аспекты его…

— Он не ушел, Джонни, — перебил его Гэм. — В этом-то все и дело. Вы же знаете, что существо, несущее вздор по телефону и телевизору, — он!

— Но народ-то этого не знает, — возразил Джонни. — Народ ничего не понимает, как тот инженер, что впервые услышал старика в кратере Кеннеди. Да и кому придет в голову, что источник электромагнитных волн, расположенный в световой неделе от Земли, — на самом деле Луис.

— Думаю, вы ошибаетесь, Джонни, — помедлив, сказал Гэм. — Но как бы там ни было, Луис велел взять вас на работу, и я не стану возражать. Даю вам карт-бланш и полагаюсь на ваш опыт.

— Благодарю, — сказал Джонни. — Вы действительно можете на меня положиться. — В глубине души он вовсе не был в этом уверен. — «Быть может, народ куда сообразительней, чем мне кажется, — подумал он. — Быть может, я совершаю ошибку. Но что остается? Только упирать на симпатию Луиса к Гэму, иначе не найдется человека, который отдаст за Гэма голос».

В гостиной зазвонил телефон.

— Наверное, это он, — сказал Гэм. — Луис обращается ко мне по телефону или через газеты. Вчера я попытался напечатать письмо на компьютере, а в результате получил от него совершенно бессмысленное послание.

Телефон все звонил. Гэм и Джонни не двигались.

— Может, возьмете задаток? — предложил Гэм.

— Не откажусь. Сегодня я ушел из «Экимидиэн».

Гэм достал из кармана бумажник.

— Я выпишу чек. — Он посмотрел Джонни в глаза. — Она вам нравится, но вы не можете с ней работать?

— Да. — Джонни отвечал неохотно, и Гэм решил оставить эту тему. При всех своих недостатках Гэм был джентльменом.

Как только чек перешел из рук в руки, телефон умолк.

«Неужели они держат непрерывную связь друг с другом? — подумал Джонни. — Или совпадение? Кто знает. Кажется, Луис может все, что захочет. А сейчас он хочет именно этого».

— Думаю, мы поступили правильно, — отрывисто произнес Гэм. — Послушайте, Джонни, мне бы хотелось, чтобы вы помирились с Кэти Эгмонт. Ей нужно помочь. Всем, чем только можно.

Джонни что-то пробурчал.

— Попытайтесь, ладно? — настаивал Гэм. — Ведь вы ей уже не подчиняетесь.

— Подумаю, — сказал Джонни.

— Девочка очень больна, к тому же на ней такая ответственность… Что бы ни послужило причиной вашего разлада, надо прийти к взаимопониманию. Пока не поздно. Это единственно верный путь.

Джонни помолчал, сознавая, что Гэм прав. Но как сделать то, о чем Гэм просит? Как найти ниточку к сердцу душевнобольного человека? Тем более сейчас, когда волю Кэти подавляет воля Луиса…

«Пока Кэти слепо обожает деда, ничего не получится», — подумал он.

— Что думает о ней ваша жена? — спросил Гэм.

Вопрос застал Джонни врасплох.

— Сара? Она с Кэти незнакома. А почему вы спрашиваете?

Гэм взглянул на него исподлобья и не ответил.

— Очень странный вопрос, — заметил Джонни.

— А Кэти — очень странная девушка. Гораздо более странная, чем вам кажется, друг мой. Вы о ней еще многого не знаете. — Гэм не пояснил, что имеет в виду.

— Я хотел бы кое-что узнать, — сказал Харви Сен-Сиру. — Где труп? Пока мы это не выясним, можем не мечтать о контрольном пакете «Вильгельмины».

— Ищем, — спокойно ответил Сен-Сир. — Обыскиваем одну усыпальницу за другой, но Луиса, похоже, прячут. Видимо, кто-то заплатил хозяину усыпальницы за молчание.

— Девчонка получает приказы из могилы! — с возмущением произнес Харви. — Луис впал в маразм, но она все равно его слушается. Это противоестественно.

— Согласен, — сказал Сен-Сир. — От старикашки нигде не скроешься. Нынче утром за бритьем включаю телевизор — а он маячит на экране и бубнит. — Его передернуло.

— Сегодня начинается съезд, — заметил Харви, глядя в окно на оживленную улицу. — Луис увяз в политике с головой, он и Джонни убедил работать на Гэма. Может, стоит еще раз потолковать с Кэти? Как ты считаешь? Вдруг он о ней позабыл? Нельзя же уследить за всем сразу.

— Но Кэти нет в офисе «Экимидиэн».

— Где же она, в таком случае? В Делавэре? Или в «Вильгельмина Секьюритиз»? Разыщем в два счета.

— Фил, она больна, — сказал Сен-Сир. — Легла в больницу. Вчера вечером. Снова наркотики, надо полагать.

— Тебе многое известно, — сказал Харви, нарушив молчание. — Какие источники?

— Телефон и телевизор. Но где она, в какой больнице, я не знаю. Может быть, на Луне или на Марсе, или вернулась на Каллисто. У меня впечатление, будто она очень серьезно больна. — Он хмуро посмотрел на своего шефа. — Возможно, сказался разрыв с Джонни.

— Думаешь, Джонни знает, где она?

— Вряд ли.

— Бьюсь об заклад, она попытается с ним связаться, — задумчиво произнес Харви. — Либо он уже знает, в какой она больнице, либо скоро узнает. Вот бы подключиться к его телефону…

— Не имеет смысла, — устало сказал Сен-Сир. — На всех телефонных линиях — Луис.

«Страшно представить, что ждет „Экимидиэн Энтерпрайзиз“, если Кэти признают недееспособной, — подумал он. — Впрочем, не так-то просто ее отстранить, все зависит от того, на какой она планете. По земным законам…»

Голос Харви оторвал его от раздумий.

— Нам не удастся ее найти. И труп Сараписа тоже. А съезд уже начался, и Гэм, этот недоумок, лезет в Президенты. Глазом не успеем моргнуть, как его изберут. — Его взгляд стал неприязненным. — Клод, пока что от тебя мало пользы.

— Мы проверим все больницы. Но их десятки тысяч, проще иголку найти в стоге сена.

«Так и будем искать до второго пришествия, — с отчаянием подумал он. — Можно, правда, дежурить у телевизора. Хоть какой-то шанс».

— Я лечу на съезд, — заявил Харви. — До встречи, Клод. Если что-нибудь выяснишь — в чем я сомневаюсь — найди меня там.

Он направился к двери, и через несколько секунд Сен-Сир остался в одиночестве.

«Черт побери, — подумал адвокат, — что же теперь делать? Может, и мне махнуть на съезд? Пожалуй. Но напоследок проверю-ка я еще одну усыпальницу». — В той усыпальнице уже побывали его люди, но у Сен-Сира возникло желание лично поговорить с владельцем. Заведение было как раз из тех, что нравились Луису, а принадлежало оно слащавому типу по имени Герберт Шенхайт фон Фогельзанг. В переводе — Герберт Красота Птичьего Пения. Ничего не скажешь, подходящее имечко для владельца «Усыпальницы Возлюбленной Братии», расположенной в деловой части Лос-Анджелеса, имеющей филиалы в Чикаго, Нью-Йорке и Кливленде…

В усыпальнице Сен-Сир потребовал, чтобы Шенхайт фон Фогельзанг лично принял его.

В приемной было довольно людно — близилось Воскресение, и мелкие буржуа, большие любители подобных празднеств, ждали, когда им выдадут тела родственников.

Сен-Сир устроился в кресле и стал ждать. Вскоре за конторкой появился фон Фогельзанг.

— Да, сэр? — обратился он к Сен-Сиру. — Вы меня вызывали?

Сен-Сир положил на конторку визитную карточку юрисконсульта «Экимидиэн».

— Я — Клод Сен-Сир, — заявил он. — Возможно, вы слышали обо мне.

Взглянув на визитку, Шенхайт фон Фогельзанг потупился и забормотал:

— Мистер Сен-Сир, клянусь честью, мы трудились не жалея сил. Выписали из Японии уникальную аппаратуру, истратили больше тысячи долларов, и все без толку… — Он отступил на шаг от конторки. — Да вы сами можете убедиться. Знаете, мне кажется, это не просто авария. Такое само по себе не случается.

— Проводите меня к нему, — потребовал Сен-Сир.

— Пожалуйста. — Бледный, расстроенный владелец усыпальницы отвел его в холодный «склеп», и Сен-Сир наконец-то увидел гроб с телом Сараписа. — Вы собираетесь подать на нас в суд? Уверяю вас…

— Я пришел за телом, — сказал Сен-Сир. — Распорядитесь, чтобы его погрузили в машину.

— Да-да, мистер Сен-Сир, как вам угодно, — кротко произнес фон Фогельзанг. Подозвав жестом двух рабочих, он объяснил им, что делать. — Мистер Сен-Сир, у вас грузовик или вертолет?

— Предложите свой транспорт — не откажусь, — дрогнувшим голосом ответил Сен-Сир.

Вскоре гроб оказался в кузове грузовика. Сен-Сир дал водителю адрес Харви.

— Так как насчет суда? — пролепетал фон Фогельзанг, когда Сен-Сир усаживался в кабину. — Мистер Сен-Сир, вы же не станете утверждать, что авария случилась по нашей вине? Ведь мы…

— Считайте, что дело закрыто, — бросил Сен-Сир и велел водителю трогать.

Отъехав от усыпальницы на несколько десятков метров, он вдруг захохотал.

— Что вас так рассмешило? — удивился шофер.

— Ничего, — давясь смехом, ответил Сен-Сир.

Как только гроб с замороженным Луисом Сараписом был перенесен в дом Харви и грузовик уехал, Сен-Сир снял трубку и набрал номер. Но дозвониться до Фила не удалось — в трубке, как обычно, звучало монотонное бормотание Луиса. Сен-Сир с отвращением, но и с мрачной решимостью повесил трубку.

«Все, довольно, — сказал он себе. — Обойдусь без одобрения Фила».

Обыскав гостиную, он обнаружил в ящике письменного стола тепловой пистолет. Прицелился в труп Сараписа и нажал на спуск. Зашипела, испаряясь, расплавленная пластмасса. Тело почернело, съежилось и вскоре превратилось в бесформенную груду спекшегося черного пепла.

Удовлетворенный, Сен-Сир положил пистолет на стол. И снова набрал номер здания, где проходил съезд.

— …кроме Гэма, никто не сможет этого сделать, — забубнил в ухо старческий голос. — Гэм — человек, нужный всем. Хороший лозунг, Джонни, запомни: Гэм — человек, нужный всем. Впрочем, лучше я сам скажу, дай, Джонни, микрофон, я им скажу: Гэм — человек, нужный всем. Гэм…

Клод Сен-Сир обрушил трубку на аппарат и с ненавистью уставился на останки Луиса Сараписа. Затем включил телевизор. Тот же голос, те же слова. Все по-прежнему.

«Голос Луиса исходит не из мозга, — подумал Сен-Сир. — Потому что мозга больше нет. Голос существует отдельно от тела».

Клод Сен-Сир сидел в кресле, держа в трясущихся пальцах сигарету, и пытался понять, что все это значит. Многому он находил объяснение. Многому, но не всему.

5

До здания, где проходил съезд демократо-республиканцев, Сен-Сиру пришлось добираться по монорельсовой дороге, так как вертолет он оставил возле «Усыпальницы Возлюбленной Братии». Вестибюль был битком набит народом, стоял страшный шум. Все же Сен-Сиру удалось протолкаться к роботу-служителю, и тот объявил по внутренней связи, что Фила Харви ждут в одном из боковых кабинетов, предназначенных для совещания делегатов. Вскоре Харви — взъерошенный, растрепанный — выбрался из плотной толпы делегатов и зрителей и вошел в кабинет.

— В чем дело, Клод? — недовольно спросил он, но, едва посмотрев в лицо адвокату, смягчился. — Что стряслось?

— Голос, который мы слышим — не Луиса! — выпалил Сен-Сир. — Кто-то его имитирует.

— С чего ты взял?

Сен-Сир объяснил. Выслушав, Харви кивнул и произнес:

— А ты уверен, что сжег именно Луиса, что в усыпальнице тебя не обманули?

— Не уверен, — буркнул Сен-Сир. — Но думаю, это был все-таки он. — Проверить, Луиса он сжег или нет, было уже невозможно — от тела почти ничего не осталось.

— Но если в эфире не Луис, то кто же? — спросил Харви. — Боже мой! Ведь источник — за пределами Солнечной системы! Может, инопланетяне? Или кто-то нас разыгрывает? Или неизученное явление природы? Какой-нибудь самостоятельный, нейтральный процесс?

Сен-Сир рассмеялся.

— Фил, ты бредишь. Прекрати.

Харви кивнул.

— Ладно, Клод. Ты думаешь, кто-то отправился в космос и оттуда…

— Честно говоря, не знаю, что и думать, — признался Сен-Сир. — Но мне кажется, здесь, на Земле, находится некто, достаточно хорошо знающий повадки Луиса, чтобы успешно ему подражать. — Он умолк. Предположение только на первый взгляд казалось логичным — оно граничило с абсурдом. Даже не с абсурдом — с жуткой пустотой за пределами постижимого.

«В том, что сейчас происходит, есть элемент безумия. Распад личности Луиса больше напоминает прогрессирующее сумасшествие, чем дегенерацию. Или безумие и есть дегенерация?» — Этого Сен-Сир не знал, он не разбирался в психиатрии. Вернее, разбирался, но только в судебной, которая была тут ни при чем.

— Гэма уже выдвинули? — спросил он.

— Нет. Наверное, сегодня выдвинут. Говорят, это сделает делегат от штата Монтана.

— Джонни Бэфут здесь?

— Да, занят по горло, агитирует делегатов. Гэма, конечно, не видать, он появится в самом конце, чтобы выступить с предвыборной речью. А потом — вот увидишь — все как с цепи сорвутся. Овации, шествие с флагами… Сторонники Гэма во всеоружии.

— Скажи, а Луис… Тот, кого мы зовем Луисом, слышен? Есть признаки его присутствия?

— Никаких, — ответил Харви.

— Думаю, сегодня мы его еще услышим.

Харви кивнул.

— Боишься его? — спросил Сен-Сир.

— Еще бы! В тысячу раз против прежнего, поскольку теперь не знаю, с кем имею дело.

— Правильно делаешь, что боишься.

— Наверное, надо рассказать обо всем Джонни, — сказал Фил.

— Не надо, пусть сам докопается.

— Ладно, Клод. Как скажешь. Все-таки ты молодец, раз нашел старика. Я тебе полностью доверяю.

«Лучше бы я его не нашел, — подумал Сен-Сир. — И не узнал бы того, что узнал. Так бы и жил, не сомневаясь, что из всех телефонных трубок, со всех телеэкранов и газетных полос к нам обращается старый Луис.

Тогда все было плохо — сейчас куда хуже. И все-таки, мне кажется, ответ есть. Он где-то поблизости, ждет, когда я на него наткнусь.

Я должен найти ответ, — сказал себе Сен-Сир. — По крайней мере, попытаться».

Уединившись в кабинете, Джонни сидел у экрана монитора и напряженно следил за ходом съезда. Помехи и смутные очертания существа, вторгшегося в эфир, ненадолго исчезли; Джонни отчетливо видел и слышал делегата от штата Монтана, призывавшего поддержать кандидатуру Альфонса Гэма.

Джонни порядком утомили торжественные церемонии и напыщенные речи. Нервы были взвинчены, на взволнованные лица делегатов он смотрел с отвращением. «Для чего нужен этот дурацкий спектакль? — с раздражением думал он. — Раз Гэм захотел выиграть, он выиграет, незачем тратить время на говорильню».

Затем в голову полезли мысли о Кэти Эгмонт Шарп.

Они не виделись с тех пор, как Кэти легла в больницу Калифорнийского университета. В каком она состоянии и помогает ли ей лечение, Джонни не знал. Интуитивно он догадывался, что Кэти очень серьезно больна. Наркотики тому причиной, или что-нибудь еще, но вполне возможно, что она никогда не выйдет из больницы. С другой стороны, если Кэти захочет на свободу, ее никто не сможет удержать. В этом Джонни не сомневался.

Что ж, ей решать. Она по собственной воле легла в больницу и выйдет оттуда — если выйдет — точно так же. По собственной воле. Кэти никому не подчиняется. Возможно, эта черта характера — один из симптомов ее болезни.

Скрипнула дверь. Он оторвал глаза от экрана и увидел на пороге Клода Сен-Сира. В руке адвокат держал тепловой пистолет.

— Где Кэти? — спросил Сен-Сир.

— Не знаю. — Джонни устало поднялся на ноги.

— Знаешь. Если не скажешь — убью.

— За что? — спросил Джонни, не понимая, что толкнуло Сен-Сира на столь отчаянный шаг.

Не опуская пистолета, Сен-Сир приблизился к нему и спросил:

— Она на Земле?

— Да, — неохотно признался Джонни.

— В каком городе?

— Что ты задумал? — с тревогой спросил Джонни. — Клод, на тебя это не похоже. Ты всегда действовал в рамках закона.

— Я думаю, голосом Луиса говорит Кэти. То, что это не Луис, я знаю наверняка. Из всех, кого я знаю, Кэти — единственный человек, достаточно ненормальный и испорченный, чтобы задумать все это. Говори, где она, в какой больнице?

— У тебя был только один способ узнать, что Луис тут ни при чем, — сказал Джонни.

— Верно, — кивнул Сен-Сир.

«Значит, ты сделал это, — подумал Джонни. — Нашел ту самую усыпальницу, встретился с Гербертом Шенхайтом фон Фогельзангом.

Вот оно что!»

Дверь снова распахнулась, в кабинет строем, дуя в горны, размахивая транспарантами и огромными самодельными плакатами, вошла группа возбужденных сторонников Гэма. Сен-Сир повернулся к ним и замахал пистолетом, а Джонни, не теряя времени, вклинился в толпу, выскочил за дверь, пронесся по коридору и через секунду оказался в огромном вестибюле, где полным ходом шел митинг в поддержку Гэма. Громкоговорители, установленные под потолком, снова и снова выкрикивали:

— Голосуйте за Гэма! Голосуйте за Гэма! Гэм — человек, который нужен всем! Голосуйте за Гэма, голосуйте за Гэма, голосуйте за Гэма! Гэм — замечательный парень! Гэм — что надо! Гэм, Гэм, Гэм — нужен всем!

«Кэти! — подумал Джонни. — Нет, не может быть. Это не ты».

Растолкав пляшущих, полуобезумевших мужчин и женщин в клоунских колпаках, он выбежал из вестибюля на стоянку вертолетов и автомобилей, где бушевала, безуспешно пытаясь ворваться в здание, толпа зевак.

«А если это все-таки ты, — подумал он, — то это значит, что ты больна неизлечимо. Даже если страстно желаешь выздороветь. Выходит, ты дожидалась смерти Луиса. Ты ненавидишь нас? Или боишься? Чем объяснить твои поступки? В чем причина?»

Он сел в вертолет-такси и сказал пилоту:

— В Сан-Франциско.

«Может быть, ты сама не ведаешь, что творишь? Может быть, безумный мозг руководит тобой против твоей воли? Расколотое надвое сознание — одна половина на поверхности, на виду у нас, а другая…

Другую мы слышим.

Можно ли тебя жалеть? — подумал он. — Или тебя следует бояться, ненавидеть? Какое зло способна ты принести?

Я люблю тебя, — подумал он. — Мне небезразлична твоя судьба, а это — одна из разновидностей любви. Не такая, как к жене или к детям, но все же — любовь… Черт возьми, мне страшно. А может, Сен-Сир все-таки ошибся и ты здесь совершенно ни при чем?»

Вертолет взмыл над крышами и полетел на запад. Лопасти винта вращались с предельной скоростью.

Стоя у парадного, Сен-Сир и Харви провожали вертолет глазами.

— Надо же, получилось, — произнес Сен-Сир. — Интересно, куда он полетел? В Лос-Анджелес или в Сан-Франциско?

Фил Харви помахал рукой, и к ним подкатил вертолет. Они уселись на сиденья, и Харви сказал пилоту:

— Видите такси, которое только что взлетело? Следуйте за ним, но по возможности незаметно.

— Незаметно не получится, — проворчал пилот, но все-таки включил счетчик и поднял машину. — Не нравится мне ваша затея. Должно быть, это опасно.

— Включите радио, — предложил Сен-Сир. — То, что услышите, — действительно опасно.

— Черта с два по нему что-нибудь услышишь. Все время помехи, будто солнечные выбросы или радист-олух… С диспетчером не связаться, выручка — кот наплакал… Куда только полиция смотрит!

Сен-Сир промолчал. Харви пристально глядел на летящий впереди вертолет.

Высадившись на крышу главного корпуса университетской больницы, Джонни увидел в небе вертолет. Когда тот описал круг, Джонни понял, что его преследовали всю дорогу. Но это не имело значения.

Он спустился по лестнице на третий этаж и обратился к первой встречной медсестре.

— Скажите, где миссис Шарп?

— Справьтесь у дежурной по отделению, — ответила сестра. — Между прочим, посещение больных…

Джонни не дослушал и отправился на поиски дежурной по отделению.

— Миссис Шарп в триста девятой палате, — сообщила пожилая женщина в очках. — Но без разрешения доктора Гросса к ней нельзя, а он сейчас обедает и вернется не раньше двух. Если хотите, можете подождать. — Она указала на дверь комнаты для посетителей.

— Спасибо, — сказал он. — Я подожду.

Он прошел через комнату для посетителей в длинный коридор и вскоре оказался у двери с табличкой «309». Войдя в палату, он затворил дверь и огляделся.

У окна спиной к нему стояла молодая женщина в халате.

— Кэти! — позвал он.

Женщина обернулась, и Джонни вздрогнул, увидя кривящиеся губы, полные ненависти глаза. Кэти с отвращением произнесла:

— Гэм — человек, нужный всем. — И с угрожающим видом, вытянув перед собой руки и шевеля согнутыми и растопыренными пальцами, двинулась к Джонни. — Гэм — настоящий парень, — шептала она, и Джонни видел, как в ее глазах тают остатки разума. — Гэм, Гэм, Гэм! — И схватила его за плечи.

Джонни отшатнулся.

— Так и есть, — сказал он. — Сен-Сир не ошибся. Что ж; я ухожу. — Он попытался нашарить дверную ручку. Кэти не отпускала.

Словно порывом ветра, его захлестнуло страхом — ведь он в самом деле хотел уйти.

— Кэти, отпусти! — взмолился он.

Ногти больно впились в плечи. Кэти повисла на нем, заглядывая снизу в глаза и улыбаясь.

— Ты мертвец, — сказала она. — Уходи. Я чувствую запах, у тебя внутри мертвечина.

— Ухожу. — Джонни наконец-то нашарил за спиной дверную ручку.

Кэти разжала пальцы. В следующий миг он увидел, как вскинулась ее правая рука, как ногти метнулись к лицу, быть может, в глаза. Он едва успел увернуться.

— Я хочу уйти, — пробормотал он, закрывая лицо руками.

— Я — Гэм, я — Гэм, я — Гэм, — зашептала Кэти. — Я — один в целом мире. Я живой. Гэм живой. — Она засмеялась. — Ухожу, — удивительно похоже передразнила она Джонни. — Так и есть. Сен-Сир не ошибся. Что ж, я ухожу. Ухожу. Ухожу. — Внезапно она вклинилась между ним и дверью. — В окно! Сделай то, что я не дала тебе сделать тогда! Ну! — Кэти пошла на него, и он пятился шаг за шагом, пока не уперся в стену.

— Кэти, ты больна, — сказал Джонни. — Тебе только мерещится, что кругом одни враги. Кэти, тебя все любят. Я люблю, Гэм любит и Харви с Сен-Сиром. Чего ты добиваешься?

— Разве ты еще не догадался? Я хочу, чтобы вы поняли, кто вы такие на самом деле.

— Зачем тебе понадобилось имитировать Луиса?

— А я и есть Луис, — ответила Кэти. — После смерти он не перешел в послежизнь, потому что я его съела. Он стал мной. Я ждала этого. Мы с Альфонсом очень тщательно все продумали. Отправили в космос передатчик с записью… Здорово мы тебя напугали, правда? Все вы трусы, куда вам тягаться с ним. Его обязательно выдвинут. Уже выдвинули, я чувствую, знаю.

— Еще нет, — сказал Джонни.

— Ну так ждать уже недолго, — заверила Кэти. — И он возьмет меня в жены. — Она улыбнулась. — А ты умрешь. И все остальные умрут. — Она двинулась к нему, говоря нараспев: — Я — Гэм, я — Луис, а когда ты умрешь, я стану тобой, Джонни Бэфутом, и всеми остальными. Я всех вас съем. — Она широко раскрыла рот, и Джонни увидел острые и белые зубы.

— И будешь властвовать над мертвыми! — Джонни изо всех сил ударил ее в скулу. Кэти упала навзничь, но сразу вскочила и бросилась к нему. Джонни отпрыгнул; перед глазами мелькнуло злобное, перекошенное лицо — и тут распахнулась дверь. За ней стояли Сен-Сир, Харви и две медсестры.

Кэти застыла; Джонни тоже замер.

Сен-Сир мотнул головой.

— Пошли, Бэфут.

Джонни пересек комнату и шагнул за порог.

Кэти, завязывая поясок халата, деловито произнесла:

— Так и было задумано. Он должен был убить меня. Джонни то есть. А вы — стоять в сторонке и любоваться.

— Они отправили в космос огромный передатчик, — сказал Джонни. — Причем давно, несколько лет назад, наверное. И терпеливо ждали, пока умрет Луис. Возможно, помогли ему умереть. Идея заключается в том, чтобы добиться выдвижения и избрания Гэма, терроризируя народ. Мы даже не представляем себе, насколько Кэти больна.

— Врачебная комиссия поставит диагноз, — спокойно произнес Сен-Сир. — Согласно завещанию, я — доверенный представитель концерна и имею право защищать интересы совладельцев. Кэти будет отстранена от управления «Экимидиэн».

— Я потребую малого жюри, — сказала Кэти, — и сумею убедить присяжных в своей вменяемости. Это проще простого, да и не впервой.

— Возможно, — сказал Сен-Сир. — Но тем временем вы с Гэмом лишитесь передатчика — до него доберется полиция.

— На это потребуется не один месяц, — возразила Кэти. — А выборы очень скоро закончатся, и Альфонс станет Президентом.

— Может быть, — прошептал Сен-Сир, взглянув на Джонни.

— Потому-то мы и отправили передатчик в такую даль, — продолжала Кэти. — Деньги Альфонса, мой талант. Талант я унаследовала от Луиса. Благодаря ему я могу все на свете. Надо только как следует захотеть.

— Не все, — возразил Джонни. — Ты хотела, чтобы я выпрыгнул из окна, а я не выпрыгнул.

— Еще минута — и выпрыгнул бы, — уверенно произнесла Кэти. Она успокоилась; казалось, к ней полностью вернулся рассудок. — Ничего, придет время, и ты покончишь с собой. Я позабочусь об этом. От меня не спрячешься. И вы не спрячетесь, — добавила она, обращаясь к Харви и Сен-Сиру.

— Между прочим, я тоже располагаю средствами и некоторым влиянием, — заметил Харви. — Думаю, мы сумеем одолеть Гэма, даже если его выдвинут на съезде.

— Чтобы тягаться с ним, одного влияния мало, — усмехнулась Кэти. — Нужно еще воображение.

— Ладно, пошли отсюда, — сказал Джонни и двинулся по коридору прочь от палаты триста девять.

Джонни Бэфут бесцельно бродил по горбатым улицам Сан-Франциско. Незаметно подступил вечер, зажглись городские огни. Джонни не замечал ни огней, ни прохожих, ни зданий — шагал сутулясь, руки в карманах, минуя квартал за кварталом, пока не дали о себе знать боль в ногах и голод. Вспомнив, что не ел с десяти утра, он остановился и огляделся.

Поблизости стоял газетный киоск. В глаза бросился отпечатанный огромными буквами заголовок: ГЭМ ВЫДВИНУТ КАНДИДАТОМ В ПРЕЗИДЕНТЫ И НАМЕРЕН ПОБЕДИТЬ НА НОЯБРЬСКИХ ВЫБОРАХ.

«Все-таки они добились своего, — подумал Джонни. — Именно того, чего добивались. Остался сущий пустяк — победить Кента Маргрэйва.

А передатчик по-прежнему несет вздор. И будет нести еще несколько месяцев».

«Они победят», — подумал Джонни.

В ближайшей аптеке он прошел в кабину таксофона, опустил монеты в щель и набрал номер Сары Белле. Собственный номер.

Монеты провалились, и знакомый голос забубнил:

— …Гэма в ноябре, побеждай вместе с Гэмом. Президент Альфонс Гэм — наш человек. Я за Гэма. Я за Гэма. За Гэма!

Джонни повесил трубку и вышел из кабины. Подойдя к буфетной стойке, он попросил сэндвич и кофе. Потом машинально жевал, глотая и запивая, не ощущая вкуса, не получая удовольствия от еды. Просто утоляя голод.

«Что мне делать? — думал он. — Что делать всем нам? Связь нарушена, средства массовой информации у противника. Радио, телевидение, газеты, телефонные и телеграфные линии… Все, на что способно влиять ультракоротковолновое излучение и прямое подключение к цепи. Они все прибрали к рукам, полностью обезоружив оппозицию.

Разгром, — мысленно произнес он. — Вот что нас ждет в ближайшем будущем. А потом, когда они утвердятся во власти — смерть».

— С вас доллар десять, — сказала буфетчица.

Он заплатил и вышел на улицу.

Над головой кружил вертолет-такси. Джонни помахал рукой. Когда вертолет опустился, Джонни забрался в кабину и сказал пилоту:

— Отвезите меня домой.

— Запросто, приятель, — отозвался добродушный пилот. — А где твой дом?

Джонни назвал свой чикагский адрес и откинулся на спинку сиденья. Он решил сдаться. Выйти из игры. Дома его ждали Сара Белле и дети. Борьба была проиграна. Во всяком случае, для него.

— Господи, Джонни, что с тобой?! — воскликнула Сара, увидев его на пороге. — На тебе лица нет. — Она взяла его за руку и повела за собой в знакомую темную гостиную. — Я думала, ты на торжественном банкете.

— На банкете? — хрипло переспросил он.

— Твой босс прошел выдвижение. — Сара скрылась в кухне и вернулась с кофейником.

— Ах да, — кивнул он. — Верно. Я же его доверенное лицо. Совсем из головы вылетело.

— Лег бы отдохнуть. Впервые вижу тебя таким измочаленным. Что стряслось?

Он сел на диван и закурил сигарету.

— Могу я чем-нибудь помочь? — с тревогой спросила Сара.

— Нет.

— Скажи, правда, что по телевизору и телефону говорит Луис Сарапис? Очень похоже. Нельсоны уверены, что это он.

— Нет, не он, — сказал Джонни. — Луис мертв.

— Но его период послежизни…

— Нет, — перебил он. — Луис умер. Забудь о нем.

— Ты знаком с Нельсонами? Это наши новые соседи, поселились на…

— Я не хочу говорить! И слышать ничего не хочу!

Через минуту Сара не выдержала:

— Знаешь, Джонни, они говорят… Наверное, тебя это огорчит, но я скажу. Нельсоны — простые, самые обыкновенные люди. Они говорят, что не отдадут голос за Альфонса Гэма. Он им не нравится.

Джонни проворчал что-то неразборчивое.

— Ты не из-за этого расстроился? — спросила Сара. — Знаешь, по-моему, это реакция на чрезмерное давление. Нельсоны даже не отдают себе отчета. Видимо, вы хватили через край. — Сара выжидающе посмотрела на мужа. — Прости, что я завела этот разговор, но лучше горькая правда…

Джонни резко поднялся с дивана и произнес:

— Мне надо увидеться с Филом Харви. Скоро вернусь.

Глазами, потемневшими от тревоги, Сара Белле смотрела ему вслед.

Получив разрешение войти, Джонни прошел в гостиную. Там сидели с бокалами в руках хозяин дома, его жена и Клод Сен-Сир. Все молчали. Обернувшись к Джонни, Харви отвел глаза.

— Мы сдаемся? — спросил Джонни.

— Нет, — ответил Харви. — Мы попытаемся уничтожить передатчик. Но попасть в него с такого расстояния — один шанс на миллион. Кроме того, самая быстрая ракета будет там через месяц, не раньше.

— Уже кое-что. — Джонни приободрился — до выборов больше месяца, за оставшиеся дни можно что-то предпринять. — Маргрэйв в курсе?

— Да, мы подробно обрисовали ему ситуацию, — ответил Сен-Сир.

— Недостаточно ликвидировать передатчик, — сказал Харви. — Необходимо сделать еще одно дело. Хочешь взять его на себя? Для этого надо вытащить короткую спичку. — Перед ним на кофейном столике лежали две целые спички и половинка. Харви добавил еще одну целую.

— Сначала — ее, — сказал Сен-Сир. — Как можно скорее. А потом, если понадобится — Альфонса Гэма.

У Джонни застыла в жилах кровь.

Харви протянул ему кулак, из которого торчали четыре спичечные головки.

— Давай, Джонни. Пришел последним, вот и тяни первым.

— Не буду, — пробормотал Джонни.

— Тогда обойдемся без тебя. — Гертруда выдернула целую спичку. Фил протянул Сен-Сиру оставшиеся. Тому тоже досталась целая.

— Я любил ее, — сказал Джонни. — И все еще люблю.

Харви кивнул:

— Знаю.

— Ладно, — скрепя сердце согласился Джонни. — Давай.

Он протянул руку и вытащил спичку. Сломанную.

— Так и есть, — произнес он. — Моя.

— Сможешь? — спросил Сен-Сир.

Джонни пожал плечами.

— Конечно, смогу. Что тут такого?

«Действительно, что тут такого? — подумал он. — Чего проще: убить женщину, которую любишь. Тем более, что это необходимо».

— Возможно, наше положение — не такое тяжелое, как кажется, — сказал Сен-Сир. — Мы посоветовались с инженерами Фила, у них есть неплохие идеи. В большинстве случаев мы слышали не тот передатчик, что находится в дальнем космосе, а вспомогательную станцию. Помнишь, о том, что ты собираешься покончить с собой в гостинице «Энтлер», мы узнали сразу, а не через неделю.

— Как видишь, ничего сверхъестественного тут нет, — вставила Гертруда.

— Поэтому прежде всего необходимо найти их базу, — продолжал Сен-Сир. — Если она не на земле, то где-нибудь в пределах Солнечной системы. Может быть, на ферме, где Гэм разводит индюков. Так что, если не найдешь Кэти в больнице, лети прямиком на Ио.

Джонни еле заметно кивнул.

Сидя за кофейным столиком, все молчали и потягивали коктейль.

— У тебя есть пистолет? — нарушил тишину Сен-Сир.

— Да. — Джонни поднялся и поставил бокал на стол.

— Удачи, — сказала Гертруда ему вслед.

Джонни отворил дверь и шагнул в холодную тьму.

1969

Перевод А.Жаворонкова

Орфей на глиняных ногах
(Orpheus with Clay Feet)

Джесс Слейд сидел в офисе компании «Конкорд-консалтинг, консультации по военным вопросам» и смотрел в окно. В окне он видел улицу и все остальное — такие недостижимые и желанные траву, цветы, свежий воздух и свободу. Ну и еще возможность прогуляться куда хочешь и когда хочешь. Джесс вздохнул.

— Простите, сэр, — пробормотал извиняющимся тоном клиент с другой стороны стола. — Мой рассказ, похоже, нагоняет на вас скуку.

— Вовсе нет, — сказал Слейд, возращаясь к своим тягостным обязанностям. — Ну-с, давайте посмотрим, что у вас тут…

И он проглядел бумаги клиента — мистер Уолтер Гроссбайн принес их немало.

— Итак, мистер Гроссбайн, вы полагаете, что уклониться от службы в армии вы сможете в связи с хроническим заболеванием, которое гражданские медики прошлого определяли как «острый лабиринтит». Так-так-та-аак…

И Слейд принялся изучать разложенные перед ним документы.

Его обязанности заключались в том, чтобы отыскивать для клиентов фирмы оптимальный способ уклониться от службы в армии. Нельзя сказать, что работа Слейду нравилась, но… Война с Тварями приняла не слишком удачный оборот, из системы Проксимы приходили неутешительные известия о больших потерях. Известия не на шутку пугали граждан, и бизнес «Конкорд-консалтинг» шел в гору.

— Мистер Гроссбайн, — задумчиво проговорил Слейд. — Когда вы заходили в кабинет, я заметил, что у вас походка какая-то перекошенная.

— Да? — изумился мистер Гроссбайн.

— Да-да. И сразу подумал: а ведь этот человек страдает от нарушения чувства равновесия. И это, конечно, связано с воспалительным процессом в ухе, мистер Гроссбайн. Видите ли, слух с точки зрения эволюции развился как раз из чувства равновесия. Некоторые живущие в воде существа заглатывают песчинку и пользуются ею как эквивалентом веса капли внутри их подвижного тела — и таким образом узнают, поднимаются ли они или набирают глубину.

Мистер Гроссбайн пробормотал:

— Эээ… ну да, я, кажется, понял, что вы имеете в виду.

— Тогда скажите, что вы поняли, — спокойно попросил Джесс Слейд.

— Я… я часто заваливаюсь на один бок при ходьбе.

— А ночью?

Тут мистер Гроссбайн нахмурился, а потом просиял и ответил:

— Ну конечно! А ночью, в темноте, в общем, когда света нет и ничего не видно, я вообще не могу ориентироваться.

— Вот и отлично, — похвалил его Джесс Слейд и принялся заполнять для клиента справку в военкомат по форме Б-30. — Думаю, вы получите освобождение от армии с таким диагнозом.

Счастливый клиент воскликнул:

— Вы представить себе не можете, насколько я вам признателен!

Конечно, могу, подумал Джесс Слейд. Ты признателен нам на кругленькую сумму в пятьдесят долларов. Потому что, если бы не мы, через некоторое время ты бы, дружок, лежал бездыханным и бледным в овраге на какой-нибудь далекой-далекой планете.

Мысль о далеких планетах пробудила в Джессе давнюю тоску. Ему нестерпимо захотелось вырваться из этой офисной клетушки и умчаться прочь от увиливающих от исполнения гражданского долга клиентов — прочь, прочь, как можно дальше.

Ведь можно жить совсем иначе, в отчаянии думал Слейд. Неужели вот это вот, что его изо для в день окружает, — это все, что человек может ожидать от своего земного пути?

Внизу, в другом конце улицы день и ночь горела неоновая вывеска. Компания «Муза». Джесс знал, что это значило. И он твердо сказал себе: сегодня я туда зайду. Сегодня. Прямо в половине одиннадцатого, во время перерыва на кофе. Даже обеда дожидаться не стану.

Он уже накидывал пальто, когда в офис зашел начальник, мистер Хнатт. Мистер Хнатт весьма удивился:

— Слейд, что случилось? Смотришь загнанным зверем — с чего бы это?

— Я… эээ… в общем, мне выйти надо, мистер Хнатт, — промямлил Слейд. — Сбежать. Я пятнадцати тысячам человек помог уклониться от армии, теперь моя очередь уклоняться и прятаться.

Мистер Хнатт покровительственно похлопал его по спине:

— Хорошая идея, Слейд. Хорошая идея. Ты и впрямь в последнее время что-то заработался. Возьми отпуск. Отправься в путешествие во времени — к какой-нибудь древней цивилизации. Развеешься, отдохнешь.

— Спасибо, мистер Хнатт, — сказал Слейд. — Я именно так и поступлю.

И он со всех ног выбежал сначала из офиса, потом из здания — и помчался по улице к ярким неоновым буквам. «Муза», переливалось у него перед глазами.

За стойкой он увидел девушку — робота-блондинку с темно-зелеными глазами, фигуристую: он радовался, глядя на нее, как автомобилист радуется идеальным обводам и подвеске машины. Девушка улыбнулась и сказала:

— Наш мистер Мэнвилл встретится с вами буквально через несколько минут, мистер Слейд. Пожалуйста, присядьте. На столе лежат номера «Харпер Уикли» за девятнадцатый век.

И она добавила:

— Ну и «Безумные комиксы», это уже двадцатый век. Классические памфлеты, знаете ли, на уровне Хогарта.

Мистер Слейд очень стеснялся, но старался этого не показывать. Он сел и попытался читать: ему попалась статья в одном из «Харперов», в которой доказывалось, что Панамский канал — безнадежное предприятие и что французские инженеры от него уже отказались. Статья занимала его некоторое время (аргументы автора выглядели весьма логичными и убедительными), но через некоторое время им снова овладели прежние скука, тоска и тревога. Они наползли как привычный туман, и Слейд встал и подошел к девушке.

— А что, мистер Мэнвилл еще не появился? — с надеждой спросил он.

И тут за спиной мужской голос произнес:

— Вы! Вы-вы, мистер! Мистер у стойки!

Слейд обернулся. И обнаружил себя нос к носу с высоким темноволосым человеком. Глаза незнакомца полыхали, а лицо выглядело хмурым и напряженным.

— Вы, — сказал незнакомец, — попали не в тот век! Это не ваше время! — Слейд сглотнул слюну. Темноволосый подошел к нему и представился: — Я — Мэнвилл, сэр.

Протянул ладонь, они пожали друг другу руки.

— Вы должны немедленно вернуться в свое время, — сказал Мэнвилл. — Немедленно, понимаете, сэр?

— Я вообще-то хотел воспользоваться услугами вашей фирмы, — промямлил Слейд.

Мэнвилл сверкнул глазами:

— Вам нужно в прошлое, сэр. Как вас зовут? — И он взмахнул руками. — Нет, постойте! Я знаю вас. Вы — Джесс Слейд, работаете в «Конкорде», в здании дальше по улице.

— Точно, — кивнул Слейд, не скрывая удивления.

— Ну что ж, пора переходить к делу, — сказал мистер Мэнвилл. — Пройдемте в мой офис.

А невозможно красивой девушке-роботу он бросил:

— Мисс Фриб, пусть нас никто не беспокоит.

— Конечно, мистер Мэнвилл, — отозвалась мисс Фриб. — Не беспокойтесь, я за этим прослежу.

— Не сомневаюсь, мисс Фриб.

И мистер Мэнвилл пропустил Слейда вперед — в очень хорошо обставленный кабинет. Стены украшали старинные карты и вырезки из газет, а мебель — о, тут Слейд едва не охнул от изумления и восторга. Ранне-американская, с деревянными, еще не железными гвоздями. Из новоанглийского клена. Такая стоила целое состояние.

— Простите, я… — пробормотал он.

— Да, вы можете спокойно сесть в это кресло в стиле Директории, — сообщил мистер Мэнвилл. — Только осторожнее — оно отъезжает назад, когда наклоняешься. Я уж хотел на ножки резиновые наклейки приладить. Или что-то в этом роде.

Он, похоже, сердился, что приходится тратить время на обсуждение какой-то ерунды.

— Мистер Слейд, — резко заявил он. — Я буду откровенен. Думаю, вы человек умный и нам не стоит ходить вокруг да около и прибегать к иносказаниям.

— Да, — кивнул Слейд. — Давайте начистоту.

— Мы организуем перемещения во времени особого рода. Отсюда и название нашей компании — «Муза». Вы же знаете, что это такое, правда?

— Ну… — пробормотал Слейд.

На самом деле он не знал, но решил угадать:

— Скажем, так. Муза — это такой организм, который…

— Который вдохновляет, — нетерпеливо перебил его мистер Мэнвилл. — Слейд, давайте не будем себя обманывать. Вы — не творческий человек. Вот почему вам скучно. Вот почему вы чувствуете себя нереализованным. Вы рисуете? Сочиняете? Занимаетесь на досуге художественным литьем, собирая металлолом на космодромах, подбирая выброшенные садовые шезлонги? Нет. Вы ничего такого не делаете. Вы — совершенно пассивны. Я прав?

Слейд кивнул:

— Да, мистер Мэнвилл, тут вы прямо в точку попали.

— Никуда я не попал, — свирепо заявил Мэнвилл. — Вы, похоже, не понимаете, к чему я веду, Слейд. Мы не сможем сделать из вас творца — для этого нужен талант. А у вас его нет. Вы — обычный человек. Слишком обычный. Но я не стану предлагать вам освоить пальчиковые краски или плетение корзинок. Я не психоаналитик юнгианской школы и в целительную силу искусства не верю.

И он откинулся в кресле и уткнул палец в Слейда:

— Слушайте меня внимательно. Мы сможем вам помочь — при условии, что вы сами захотите помочь себе. Поскольку вы сами — человек не творческий, вы можете надеяться исключительно на то, что вы вдохновите на творчество человека, который к нему как раз способен. Вот тут мы вам и сможем помочь.

Слейд немного подумал и отозвался:

— Хорошо, мистер Мэнвилл. Я согласен.

— Отлично, — кивнул тот. — Вы можете послужить источником вдохновения для знаменитого музыканта — например, Моцарта или Бетховена. Или ученого — Альберта Эйнштейна, почему бы и нет. Ну или скульптора — возьмем, к примеру, Якова Эпштейна. Да кого угодно, на самом деле — вы можете вдохновить на свершения писателя, музыканта, поэта. Сможете, к примеру, встретить где-нибудь на берегу Средиземного моря сэра Эдварда Гиббона, вступить с ним в светскую беседу и обронить что-то вроде… «хммм, вы только посмотрите на эти руины — какая могучая и прекрасная цивилизация их оставила. Интересно, как же так вышло, что подобная Риму империя пришла в упадок и погибла? Разрушилась… развалилась…»

— О боже! — с восторгом воскликнул Слейд. — Я все понял, Мэнвилл. Я буду повторять это слово — «упадок», «упадок», и в конце концов Гиббон придет к мысли написать свой великий труд «История упадка и разрушения Римской империи»! И… — тут он почувствовал, что дрожит от возбуждения, — и я — я! — помогу ему в этом…

— Помогу? — передразнил его Мэнвилл. — О нет, Слейд, не прибедняйтесь. Без вас этого труда и вовсе бы не было! Ибо вы, Слейд, станете в таком случае музой сэра Эдварда.

И он откинулся в кресле, вытащил сигару — не какую-нибудь, а «Апманн» 1915 года — и закурил.

— Думаю, — пробормотал Слейд, — мне следует все хорошенько обдумать. Я хотел бы вдохновить правильного человека. В смысле, я понимаю, что они все заслуживают того, чтобы их вдохновили, но…

— Но вам нужен совместимый с вами психологически человек, — согласно покивал Мэнвилл, выпуская колечки ароматного голубого дыма. — Возьмите наш каталог, ознакомьтесь.

И он передал Слейду толстую глянцевую брошюру с трехмерными разворачивающимися иллюстрациями.

— Возьмите его домой, полистайте на досуге. А там и приходите.

Слейд пробомотал:

— Да благословит вас бог, мистер Мэнвилл.

— А вы успокойтесь, не нервничайте, — улыбнулся в ответ тот. — Не будет никакого конца света… мы, в «Музе», знаем это наверняка — путешествовали и все видели своими глазами.

Он улыбнулся, и Слейд вымученно улыбнулся в ответ.

* * *

Два дня спустя Джесс Слейд снова вошел в офис компании «Муза».

— Мистер Мэнвилл, — сказал он. — Я придумал, кого хочу вдохновить.

Слейд сделал глубокий вдох — и решился.

— Я вот тут думал, долго думал, и вот как бы так мне показалось, что было бы очень здорово отправиться в прошлое в Вену и вдохновить Людвига ван Бетховена на написание Хоральной симфонии, ну, вы знаете, на эту тему из четвертой части, где баритон так бам-бам-дидадада, бам-бам, ода к радости, и все такое.

Тут он застеснялся и залился краской.

— В общем, я не музыкант, конечно, но Девятая симфония и в особенности…

— Было уже, — отрезал Мэнвилл.

— В смысле? — не понял Слейд.

— Уже сделано, мистер Слейд. — В голосе Мэнвилла зазвучали нетерпеливые нотки.

И он облокотился на свой антикварный дубовый секретер 1910 года. И вытащил тяжелую черную папку с железным скобами.

— Два года назад миссис Руби Велч из Монпелье, штат Айдахо, отправилась в Вену и вдохновила Бетховена на написание этого фрагмента Девятой хоральной симфонии.

И Мэнвилл захлопнул папку и оглядел Слейда:

— Ну-с? Какие еще будут предложения?

Запинаясь, Слейд пробормотал:

— Н-ну… мне надо подумать. Дайте мне еще немного времени.

Мэнвилл посмотрел на часы и отрезал:

— У вас два часа. К трем пополудни вы должны сформулировать свое желание. Все, время пошло, Слейд.

И он встал, и Слейд машинально поднялся на ноги следом.

Час спустя, сидя в своем крошечном кабинетике в «Конкорд-консалтинг», Джесс Слейд вдруг озарился идеей. Он понял, кого и на что хотел вдохновить! Он тут же набросил пальто, отпросился у мистера Хнатта, который ничего не имел против отлучки, — и понесся вниз по улице в «Музу».

— Ну-с, мистер Слейд, — проронил Мэнвилл, глядя на запыхавшегося посетителя. — Как быстро вы вернулись, однако. Пройдемте в офис.

И он зашагал к кабинету.

— Итак, выкладывайте, что вы там придумали, — сказал он, когда за ними захлопнулась дверь.

Джесс Слейд облизнул разом пересохшие губы, кашлянул и нерешительно сообщил:

— Мистер Мэнвилл, я бы хотел отправиться в прошлое и вдохновить… впрочем, обо всем по порядку. Вы же знаете про так называемый золотой век фантастики — с 1930 по 1970 год?

— Ну да, знаю, — покивал Мэнвилл, нетерпеливо хмурясь.

— Я учился в университете, — продолжил Слейд, — в магистратуре. Специальность — английская литература. И мне, конечно, пришлось перечитать кучу научной фантастики того периода. Там много выдающихся авторов, но особенно сильно меня впечатлили трое. Первый — Роберт Хайнлайн и его видение будущего. Второй — Айзек Азимов, с его эпическим по размаху циклом «Основание». И… — тут он сделал глубокий вдох — было видно, что Слейд очень волнуется, — И третий — это писатель, по которому я писал диплом. Джек Доуленд. Из них троих Доуленд считался самым талантливым. Его произведения, посвященные будущему человечества, печатались с 1957 года — и в журналах, это были рассказы, и отдельными книгами, как полноразмерные романы. В 1963 году Доуленд уже завоевал…

Мэнвилл задумчиво перебил его:

— Хмм, постойте-ка.

И он вытащил черную папку и принялся перелистывать бумаги.

— Научная фантастика… Двадцатый век… Да уж, тема узкая, вам повезло. Ну-ка, ну-ка…

— Надеюсь, — спокойно проговорил Слейд, — этого еще никто не делал.

— Был у нас один клиент, — проговорил Мэнвилл. — Лео Паркс из Вейквилла, Калифорния. Он отправился в прошлое и вдохновил Альфреда ван Вогта на написание научно-фантастических вещей — тот хотел попробовать свои силы в жанре любовного романа и вестерна, а Лео его отговорил.

Перевернув еще пару страниц, мистер Мэнвилл заметил:

— А вот еще клиент «Музы» — мисс Джули Оксенблат из Канзас-Сити, штат Канзас, она попросила разрешения вдохновить Роберта Хайнлайна, так, да, Хайнлайна, мир будущего, и все такое… Вы ведь про Хайнлайна говорили, мистер Слейд?

— Нет, — ответил тот. — Я говорил о Джеке Доуленде, самом талантливом из троих. Хайнлайн — хороший автор, но можете мне верить, а я много занимался этой темой, — Доуленд писал лучше.

— Нет, к нему еще никого не отправляли, — заключил Мэнвилл и захлопнул папку.

И вытащил из ящика стола пустой бланк.

— Заполните это, мистер Слейд, — велел он, — и мы начнем работать. Известно ли вам время и место, где Джек Доуленд начал писать свои тексты о будущем человечества?

— Конечно, — кивнул Слейд. — Он жил в маленьком городке, стоявшем на шоссе, которое тогда называлось «Трасса номер 40», в штате Невада. Название городка — Перплблоссом, там не было ничего, кроме трех заправок, кафе, бара и супермаркета. Доуленд туда переехал, чтобы почувствовать атмосферу Старого запада — он собирался писать о нем телесценарии. Надеялся много заработать…

— Я смотрю, вы неплохо тему изучили, — одобрительно заметил Мэнвилл.

Слейд продолжил:

— В Перплблоссоме он действительно написал несколько телесценариев к вестернам, но потом разочаровался в этом занятии. Так или иначе, он остался там и стал пробовать себя в других жанрах: пытался писать детские книги, статьи для развлекательных журналов про подростковый добрачный секс… и тут вдруг в 1956 году начал писать научную фантастику. И какую — первая же повесть стала сенсацией в своем жанре. Его превозносили все, абсолютно все, мистер Мэнвилл, я читал эту повесть — и я полностью согласен с публикой того времени. Называлась она «Отец на стене» — кстати, ее до сих пор включают в сборники и антологии. Классическая вещь получилась. А журнал, который ее принял к публикации, а именно «Фэнтези и НФ», прославился как издание, напечатавшее первую большую вещь Доуленда в августе 1957 года.

Мистер Мэнвилл покивал и заметил:

— И эта повесть — и есть тот шедевр, на написание которого вы хотите вдохновить автора. Точнее, на написание этой вещи — и всех остальных, за ней последовавших.

— Именно так, сэр, — вежливо ответил Слейд.

— Заполните бланк, — сказал Мэнвилл, — а мы займемся остальным.

И он улыбнулся Слейду, а тот, довольный, улыбнулся в ответ.

* * *

Оператор перемещающего во времени корабля — низенький, крепко сбитый, стриженный ежиком молодой человек с выразительными чертами лица — строго сказал Слейду:

— Ну что, мужик, готов? Давай, решайся уже.

Слейд в последний раз осмотрел свою одежду — «Муза» выдала ему подходящий для двадцатого века костюм. Это входило в пакет услуг, предоставлявшихся компанией за весьма небюджетную цену. Слейд даже не ожидал, что путешествие обойдется ему так дорого. Одним словом, его обрядили в узкий галстук, брюки без отворотов и полосатую рубашку «Лиги плюща»… да, решил Слейд, пожалуй, он одет в подлинные вещи того времени. Ему даже подобрали остроносые итальянские ботинки и разноцветные эластичные носки. Да, без сомнения, он выглядит как гражданин Соединенных Штатов Америки 1956 года, и его внешность не вызовет подозрений даже в Перплблоссоме, штат Невада.

— А теперь слушай, — обратился к нему оператор.

Парень уже затягивал у него на поясе ремень безопасности.

— Помни вот о чем. Первое: ты сможешь вернуться в 2040 год только с моей помощью. Пешком — не получится. Второе: будь осторожен, ты не должен менять прошлое. В смысле, твоя задача — вдохновить этого парня, как его, Джека Доуленда, вот. Вдохновить — и все! Больше ничего делать не надо!

— Да я понял, — пробормотал Слейд, не понимая, к чему все эти нотации.

— А вот многие клиенты, — сообщил оператор, — ты удивишься, сколько их, мужик, но их до фига, в общем, они попадают в прошлое, и у них сразу крыша едет. Идеи всякие появляются идиотские — типа, вот я тут такой всемогущий и сейчас все изменю к лучшему. Люди кидаются войны предотвращать, бороться с голодом и бедностью — ну ты понял. Рвутся историю менять. На корню.

— Не, я не такой, — твердо ответил Слейд. — Меня глобальные абстракции подобного рода не интересуют.

Ему собственная задача представлялась достаточно глобальной — вдохновить Джека Доуленда. О большем он и не мечтал. Хотя и сочувствовал людям, поддавшимся искушению изменить прошлое. Работая в «Конкорде», он всяких клиентов повидал.

Оператор захлопнул люк корабля, еще раз проверил, хорошо ли пристегнут Слейд, а потом уселся за пульт управления. Щелкнул выключателем — и через мгновение Слейд уже несся навстречу отпуску, прочь от офисной рутины — прямиком в 1956 год, чтобы единственно возможным для себя образом прикоснуться к процессу творчества.

На него обрушился удушающий полуденный зной. Невада. Солнце слепило, Слейд жалобно смигивал и нервно крутил головой, пытаясь высмотреть городок Перплблоссом. Однако перед глазами мелькали только песок да камни — голая пустыня, через которую шла узкая дорога. По обеим сторонам шоссе несли караул высоченные кактусы.

— Город справа от тебя, — сказал оператор корабля и ткнул пальцем в нужную сторону. — До него десять минут ходу. Я надеюсь, ты помнишь условия контракта. На всякий случай, парень, вытащи и перечитай его.

Слейд послушно вытащил из нагрудного кармана своего скроенного по моде двадцатого века пиджака длинный желтый бланк контракта с «Музой».

— Тут написано, что у меня в распоряжении тридцать шесть часов. Что вы заберете меня с этого места и что я должен оказаться в этом месте в нужное время, в противном случае меня не смогут забрать обратно, и компания не несет за это ответственности.

— Все правильно, — кивнул оператор и залез обратно в корабль. — Удачи, мистер Слейд. Или, как теперь вас нужно называть, — муза Джека Доуленда.

И он показал зубы в улыбке — немного насмешливой, но скорее доброжелательной.

А потом захлопнул люк и был таков.

И Джесс Слейд остался в невадской пустыне один-одинешенек. В четверти милях от него лежал крохотный городок Перплблоссом.

Джесс пошел к нему, обильно потея и то и дело вытирая испарину носовым платком.

Отыскать дом Джека Доуленда не составило никакого труда, ибо в городке насчитывалось всего-то семь домов. Слейд осторожно взобрался вверх по скрипучему ветхому крыльцу и заглянул во двор. Увидел традиционный мусорный бак, треплющееся на веревке белье и раскиданные обрезки водопроводных труб. На дорожке стояла какая-то развалюха невероятно архаичной модели — архаичной даже для 1956 года.

Он позвонил в дверь, нервно поправил галстук и снова прогнал в уме заготовленную речь. В этот момент своей жизни Джек Доуленд еще не писал научную фантастику — в этом-то и заключался весь смысл его визита в этот дом. Вот он, узловой момент его жизни, вот так и творится настоящая история — приходит человек и просто звонит в дверь. Конечно, Доуленд ни о чем таком и не подозревает. Интересно, что он сейчас делает? Чем занят? Пишет? Читает юмористическую колонку в привезенной из Рино газете? Спит?

За дверью зазвучали шаги. Слейд внутренне подобрался.

Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина в легких хлопковых брюках, с завязанными в хвост волосами. Стояла и спокойно смотрела на него. Какие у нее миленькие маленькие ножки, подумал Слейд. И тапочки — тоже маленькие. А кожа у нее была гладкая и блестящая, и он понял, что неприлично таращится, потому что не привык, что у женщины могут быть открыты ноги — а девушка сверкала голыми икрами.

— Чем могу помочь? — вежливым, но несколько усталым голосом поинтересовалась она.

Только теперь он заметил, что девушка пылесосила. Да, так это называлось в те времена. В гостиной стоял пылесос «Дженерал Электрик» с контейнером… надо же, а ведь историки ошибаются, утверждая, что этот тип пылесосов прекратили выпускать в 1950 году.

Слейд хорошо подготовился, поэтому без запинки выдал:

— Миссис Доуленд?

Женщина кивнула. Подбежал и любопытно высунулся из-за маминой спины маленький ребенок.

— Я большой поклонник монументальных…

Тут он осекся — ох, не то, не то сказал.

— Кхм, кхм, — поправился он, используя устойчивое выражение из языка двадцатого века — книги им так и пестрили. И поцокал языком — про такое он тоже читал, пока готовился. — Я, мэм, собственно, вот что хочу сказать. Мне очень нравятся работы вашего мужа, Джека. И я сюда приехал через всю пустыню — чтобы увидеть любимого писателя в естественной, так сказать, обстановке.

И он заискивающе улыбнулся.

— Вам нравятся работы Джека? — удивилась она.

Удивилась, но и обрадовалась.

— По телевизору видел пару серий, — пояснил Слейд. — Отличные сценарии.

И он покивал для пущей убедительности.

— Вы англичанин, да? — сказала миссис Доуленд. — Да проходите, проходите…

И она пошире открыла дверь.

— Джек сейчас работает в мансарде… Дети кричат, отвлекают, так он повыше забрался. Но я уверена, что ради вас он спустится — тем более что вы издалека приехали! Вы мистер…

— Слейд, — представился Слейд. — Симпатичный у вас дом.

— Спасибо.

И она провела его в темную прохладную кухню. В центре стоял круглый пластиковый стол, на нем пакет с молоком, меламиновая тарелка, сахарница, две кружки для кофе и другие любопытные предметы.

— Дже-еек! — громко позвала она, стоя на первой ступеньке лестницы. — Тут к тебе поклонник приехал! Хочет тебя увидеть!

Где-то наверху открылась дверь. Потом послышались шаги. Слейд замер. А потом показался Джек Доуленд собственной персоной — молодой, в хорошей форме, с уже начинающими редеть каштановыми волосами. В свитере и слаксах. Худое умное лицо выглядело хмурым и неприветливым.

— Я работаю! — процедил он. — И хотя я работаю на дому, это все равно работа, чтоб ты знала!

И он смерил глазами Слейда:

— Что вам нужно? И что вы хотите этим сказать — поклонник? Какая именно из моих работ вызвала ваш восторг? Да я два месяца уже продать ничего никому не могу — так и рехнуться, кстати говоря, недолго…

Слейд сказал:

— Джек Доуленд, вы просто еще не нашли свой жанр.

Голос его дрогнул — вот он, исторический момент.

— Хотите пива, мистер Слейд? — спросила миссис Доуленд.

— Спасибо, мисс, — отозвался Слейд. — Джек Доуленд, — сурово продолжил он, — я прибыл, чтобы вдохновить тебя.

— А вы откуда будете? — подозрительно поглядывая, поинтересовался Доуленд. — И почему у вас галстук так странно повязан?

— В смысле — странно? — занервничал Слейд.

— У вас узел внизу, а не под горлом. — И Доуленд обошел его, внимательно присматриваясь к одежде. — И почему у вас голова выбрита? Вы слишком молоды, чтобы облысеть.

— Ну, так положено, — промямлил Слейд. — Голову положено брить. По крайней мере в Нью-Йорке.

— Офигеть, голову положено брить, — пробормотал Доуленд. — Бред какой… Вы что, из этих чудиков столичных, что ли, будете? А что вам все-таки нужно?

— Я хочу выразить вам свое почтение, — сурово сказал Слейд.

Он чувствовал, как в нем закипает гнев. Еще его переполняло новое чувство — чувство негодования. С ним обращались невежливо, и он понимал это.

— Джек Доуленд, — слегка запинаясь, проговорил он. — Я знаю о ваших работах больше, чем вы сами. Я знаю, что должны писать научную фантастику, а не сценарии для вестернов. Прислушайтесь к моим словам — я ваша муза.

И он замолк, шумно и тяжело дыша.

Доуленд вытаращился на него, а потом запрокинул голову и расхохотался.

Миссис Доуленд тоже улыбнулась и заметила:

— Ну, я знала, что у Джека есть муза, но почему-то считала, что она женского рода. Разве музы — не женщины?

— Нет, — гневно возразил Слейд. — Лео Паркс из Вейквилла, Калифорния, вдохновил Альфреда ван Вогта! И он — мужчина!

И он уселся за пластиковый стол, потому что ноги перестали держать его.

— Послушайте, Джек Доуленд…

— Господи ты боже мой! — сердито воскликнул Доуленд. — Называйте меня либо Джеком, либо Доулендом, но не Джеком Доулендом — это звучит неестественно! Вы что, травы обкурились, что ли?

И он подозрительно принюхался.

— Травы… — не понимая, о чем речь, отозвался Слейд. — Нет, траву я не ем, мне пива, если можно…

Доуленд заметил:

— Так, давайте перейдем к делу. А то у меня дел по горло. Я работаю. На дому — но все равно! Я — работаю!

Настало время пропеть мастеру панегирик. И Слейд откашлялся и начал давно приготовленную речь:

— Джек, если вы позволите так себя называть, мне странно, что вы, черт побери, не попробовали себя в жанре научной фантастики. Полагаю…

— А я вам скажу почему, — перебил его Джек Доуленд.

И он сунул руки в карманы и принялся мерить шагами кухню.

— Потому что на нас так и так сбросят водородную бомбу. Будущего нет — там пусто и страшно. Смысл писать об этих ужасах? Г-господи ты боже… — И он покачал головой. — И к тому же кто читает всю эту чушь? Прыщавые подростки. Придурки. Неудачники. И вообще это не литература, это трэш и угар. Назовите мне хоть одного нормального автора-фантаста! Хотя бы одного! Я тут в автобусе ехал, когда в Юте был, и попался мне на глаза журнальчик. Бредятина такая, что сил нет! Даже если меня золотом осыпать, я такое писать не буду, нет, и не предлагайте! А я поспрашивал — и что? Там платят гроши, полцента за слово, что ли. И что, на это можно прожить?

И он скривился и посмотрел на лестницу.

— Все, я пошел дальше работать.

— Подождите! — в отчаянии воскликнул Слейд. Боже, он все испортил! — Выслушайте меня, Джек Доуленд!

— Опять вы за свое — я же сказал, не надо меня так называть, — пробормотал Доуленд. Но остановился. — Ну? — резко спросил он.

И Слейд сказал:

— Мистер Доуленд, я прибыл из будущего.

Вообще-то ему запретили выдавать такого рода сведения — мистер Мэнвилл лично строго-настрого запретил, — но в данный момент у него не оставалось иного выбора. Только так он мог задержать Джека Доуленда и привлечь внимание к своим словам.

— Что? — громко переспросил Джек. — Откуда?!

— Я путешественник во времени, — жалобно пробормотал Слейд и затих.

Доуленд развернулся и пошел прямо на него.

* * *

Добредя до корабля, Слейд тут же увидел оператора: тот успел переодеться в шорты и теперь сидел в теньке и почитывал газету. Посмотрев на клиента, парень хихикнул и заметил:

— Я смотрю, вы вернулись из похода целым и невредимым, мистер Слейд. Ну что ж, пора домой, залезайте!

И он гостеприимно распахнул люк и завел Слейда внутрь.

— Отвезите меня домой, — простонал тот. — Просто отвезите меня домой…

— А что случилось? Вам понравилось быть… музом?

— Я просто хочу вернуться обратно в свое время, — еще больше расстроился Слейд.

— Ну ладно, — пожал плечами оператор с крайне изумленным видом.

И он пристегнул Слейда ремнем к креслу и уселся в пилотское.

Когда они добрались до офиса «Музы», то окзалось, что мистер Мэнвилл уже ждет их.

— Слейд, — мрачно сказал он, — пройдите ко мне.

Судя по хмурому лицу, клиента не ожидало ничего хорошего.

— Мне вам кое-что нужно сказать.

Когда они остались одни, Слейд попытался объясниться:

— Он был не в лучшем настроении, мистер Мэнвилл! Прошу вас, я ни в чем не виноват!

И он поник головой, остро чувствуя собственную никчемность.

— Вы… — Мэнвилл, не веря своим глазам, смотрел на него, — вы не сумели вдохновить его! Такого раньше никогда не случалось!

— Давайте я вернусь и все исправлю, — проблеял Слейд.

— Боже ты мой! — безжалостно продолжил Мэлвилл. — Вы не только не вдохновили его! Вы… благодаря вам он полностью разочаровался в научной фантастике!

— Как так? — ужаснулся Слейд.

Он-то надеялся, что о постыдном эпизоде никто не узнает и он унесет эту страшную тайну в могилу.

Мэнвилл процедил:

— Я просматривал справочники по литературе двадцатого века! Через полчаса после вашего отлета из них исчезли все тексты с упоминанием Джека Доуленда! Включая полстранички с его биографией в «Британнике»! Все, все исчезло!

Слейд не мог вымолвить ни слова. Он сидел и молча смотрел в пол.

— И тогда я всерьез занялся вопросом, — продолжил Мэнвилл. — И я попросил запустить поиск цитат из Джека Доуленда во всех компьютерах Калифорнийского универститета.

— И что, нашли что-нибудь? — промямлил Слейд.

— Да, — кивнул Мэнвилл. — Парочку. Совсем коротенькие, в весьма специализированных статьях, посвященных сплошному анализу литературного процесса того времени. Потому что из-за вас Джек Доуленд неизвестен публике — более того, он так и не прославился в свое время!

И он наставил на Слейда перст указующий, задыхаясь от гнева.

— Из-за вас Джек Доуленд не написал свою монументальную историю будущего человечества! Вы так здорово справились с ролью музы, что он продолжил писать сценарии для телевизионных вестернов! И умер в возрасте сорока шести лет никому не известным литературным поденщиком!

— Как?! Он не написал ни одной научно-фантастической вещи? — ужаснулся Слейд.

Неужели он так оплошал? Нет, не может быть… конечно, Доуленд свирепо противился всем предложениям Слейда — да, это так… И в мансарду он ушел в весьма странном состоянии — ну, после того, как Слейд ему все объяснил… Но…

— Смотрите, — сурово проговорил Мэнвилл, — у Доуленда есть ровно одна работа в жанре научной фантастики. Коротенький, никому не известный и весьма посредственный текст.

Он залез в ящик стола и кинул Слейду пожелтевший от старости экземпляр журнала.

— Рассказец под названием «Орфей на глиняных ногах», под псевдонимом Филип К. Дик. Его тогда не читали — и сейчас он никому не нужен. Это рассказ о том, как в дом к Доуленду… — тут он одарил Слейда свирепым взглядом, — приплелся какой-то благонамеренный идиот из будущего, одержимый дурацкими идеями, и попытался вдохновить его на написание истории будущего человечества в мифологическом ключе! Ну, что скажете, Слейд? А?

Слейд горько уронил:

— Он сделал меня персонажем рассказа. Ну конечно…

— А заработал на рассказе смешные деньги — настолько смешные, что они едва окупили вложенные время и усилия. В этом рассказе не только вы выведены, но и я! Боже правый, вы что, ему всю подноготную выложили?

— Ну да, — признался Слейд. — Я же хотел его убедить…

— Так вот, Слейд, у вас не получилось. Он решил, что вы псих. И накропал этот фельетон. Так скажите мне честно: когда вы появились, он работал?

— Да, — сказал Слейд. — Но миссис Доуленд сказала…

— К-какая… какая, к черту, миссис Доуленд?! Он не был женат! Никогда! Это наверняка была жена соседа, с которой у Доуленда был роман! Неудивительно, что он рассвирепел… вы же помешали его свиданию с этой дамочкой, кто бы она ни была… Она, кстати, тоже в рассказе фигурирует. В общем, он про все там написал, а потом переехал из Перплблоссома в Додж-Сити, в Канзас.

В кабинете повисло молчание.

— Ох, — наконец произнес Слейд. — А могу я еще раз попробовать? Ну, кого-нибудь еще вдохновить? Я вот тут думал насчет Пола Эрлиха и его волшебной пули, о том, как он открыл лекарство против…

— Так, слушайте, — прервал его Мэнвилл. — Я тоже думал. И вот что придумал. Вы отправитесь в прошлое — но не для того, чтобы вдохновлять на свершения доктора Эрлиха, или Бетховена, или там Доуленда. Короче, путь к социально полезным личностям вам заказан.

Слейд в ужасе посмотрел на собеседника.

— Вы отправитесь в прошлое, — сквозь зубы выговорил Мэнвилл, — ради противоположной по смыслу миссии. Ваша задача — сделать так, чтобы люди вроде Адольфа Гитлера, Карла Маркса и Санроме Клингера отказались от своих замыслов.

— Вы что же, хотите сказать, что я настолько бесполезен… — жалобно проблеял Слейд.

— Именно. Начнем с Гитлера. Он как раз будет сидеть в тюрьме после неудачной попытки переворота в Баварии. Приблизительно в это время он продиктует «Майн Кампф» Рудольфу Гессу. Я все обсудил с начальством, план готов. Вас подсадят к нему в камеру, понятно? И вы порекомендуете ему — прямо как вы рекомендовали Джеку Доуленду — написать подробную автобиографию вкупе с политической программой. И если все пойдет по плану…

— Я понял, — пробормотал Слейд, снова уставившись под ноги. — Это… я бы сказал, что это вдохновляющее решение, но, увы, боюсь, своими действиями я изрядно дискредитировал понятие вдохновения…

— Идея не моя, — честно признался Мэнвилл. — Меня на нее вдохновил этот несчастный рассказ, «Орфей на глиняных ногах». Доуленд придумал ему оригинальный финал.

И он принялся листать пожелтевшие журнальные страницы и наконец нашел нужное место.

— Прочитайте, Слейд. Здесь рассказывается, как вы сначала встречаетесь со мной, а потом начинаете интересоваться историей немецкого фашизма, чтобы отправиться на встречу с Адольфом Гитлером и заставить его отказаться от замысла написать свою автобиографию — и так предотвратить Вторую мировую войну. А если не получится деморализовать Гитлера, вы попытаетесь провернуть то же самое со Сталиным, а если со Сталиным не выйдет, то…

— Ладно, — пробормотал Слейд. — Я все понял. Не надо в лишние детали вдаваться.

— И вы это сделаете, — сказал Мэнвилл. — Потому что в «Орфее на глиняных ногах» вы соглашаетесь на это задание. Так что все предрешено.

Слейд кивнул:

— Согласен. На все. Желаю… искупить.

Мэнвилл зло заметил:

— Надо же вам было уродиться таким идиотом… Как, как у вас получилось наделать столько вреда за один короткий визит?!

— Ну… неудачный день выдался, бывает, — расстроился Слейд. — Но уверяю — в следующий раз у меня получится.

Может быть, с Гитлером выгорит, подумал он. Я вот с ним поговорю, и ему сразу стенет противно от одной мысли о политике. Может, у меня уникальный талант отвращать людей от их замыслов!

— Мы вас будем называть обнуляющей музой, — прошипел Мэнвилл.

— Отличная идея, — пробормотал Слейд.

Мэнвилл усталым голосом проговорил:

— Не по тому адресу комплимент. Это Джек Доуленд придумал. В рассказе. Самая последняя строчка.

— Так вот, значит, какой там финал? — вдохнул Слейд.

— Нет, — отрезал Мэнвилл. — Финал там такой: я выставляю вам счет — за расходы на командировку в прошлое к Адольфу Гитлеру. Пятьсот долларов, авансом.

И он протянул руку.

— Так, на всякий случай — вдруг вы раздумаете возвращаться.

Подавленный и покорный Джесс Слейд медленно-медленно полез в карман своего старинного пиджака за бумажником.

1964

Кукольный домик
(The Days of Perky Pat)

В десять утра Сэм Риган подскочил на кровати — за окном проревел гудок. Понятно чей — службы доставки, чей же еще. Парень изо всех сил давил на сигнал, и плевать ему было на несущиеся снизу проклятия: он хотел, чтобы свертки и пакеты попали прямо в руки везунчикам, а не стали добычей диких животных.

— Да идем мы, идем уже… — так бормотал Сэм Риган, застегивая антипылевой скафандр и надевая тяжелые боты. А потом, ворча, еле-еле поплелся на выход. Еще несколько везунчиков присоединилось по дороге. Все как один сердились и недовольно бурчали себе под нос.

— Что-то раненько сегодня, — пожаловался Тод Моррисон. — И уверен: ничего интересного, скажем, леденцов, там нет. Наверняка сплошные базовые штуки вроде сахара, муки и жира…

— Мы должны быть им благодарны, — сказал Норман Шейн.

— Благодарны? — свирепо вытаращился на него Тод. — Благодарны?!

— Да, — твердо ответил Шейн. — Что бы мы, по-твоему, ели, если бы не они? Именно они десять лет назад заметили облака.

— Мгм, — мрачно пробормотал Тод. — Положим, ты прав. Просто мне не нравится, что они так рано прилетают. А так-то, конечно, я ничего против них не имею.

И он уперся плечами в крышку люка наверху лестницы. Шейн фыркнул:

— Тод, да ты, я смотрю, у нас просто зерцало толерантности. Уверен, ребята с удовольствием выслушают твои соображения по поводу их деятельности…

Они полезли наружу, Сэм Риган выбрался последним: поверхность он терпеть не мог. И пусть остальные думают что хотят, ему плевать на них и их мнение. Так или иначе, далеко от убежища Пиноли он уходить не собирался. А что? Кому какое дело? Кстати, некоторые везунчики вообще на поверхность перестали выбираться. Потому что им, так или иначе, что-нибудь перепадало от тех, кто выходил на сигнал доставщиков.

— Светло сегодня, — пробормотал Тод, смигивая на солнце.

Прямо над головами сверкал корабль — яркий и блестящий на фоне серого пыльного неба, словно подвешенный за тонкую нить. А пилот молодец, подумал Тод. Прицельно завис, на нужной высоте. А что, он — хотя почему «он»? — в корабле сидело самое настоящее «оно»… — никуда не спешит, небыстро туда-сюда летает. Тод помахал зависшему над головой судну, и оно снова оглушило его ревом гудка — пришлось даже уши зажать. Что ж ты делаешь, поганец, сердито подумал он. Тут рев стих — ответственный за доставку, видно, решил, что шутка удалась, а теперь пора и за дело.

— Давай, маши ему! Пусть сбрасывает груз! — сказал Тоду Норм Шейн. — Сигнальный флажок-то у тебя…

— Ага, — кивнул Тод и принялся старательно размахивать красным флагом — марсиане довольно давно вручили им эту штуку, чтобы семафорить было удобнее.

Из брюха корабля вывалилась капсула, растопырилась стабилизаторами и по спирали пошла вниз.

— Чьооорд, — недовольно пробормотал Сэм. — Так и знал, продукты. Их обычно без парашюта скидывают.

И разочарованно отвернулся.

Как же отвратительно и жалко выглядела сегодня поверхность. Он снова оглядел бесприютный пейзаж. Вон справа торчат стены незавершенного дома: кто-то — причем совсем недалеко от Убежища — принялся строить жилище. В ход пошли выловленные из Вальехо бревна. Это в десяти милях к северу. Однако строитель погиб — то ли от радиации, то ли звери сожрали, стены так и торчат теперь. И никто, никто туда не заселится. А еще Сэм Риган приметил, что тучи как-то сильно сгустились по сравнению с четвергом. А может, пятницей? Сэм не очень помнил, когда в последний раз выбирался наружу. Чертова пылюка. Кругом пыль, камни, мусор. Мусор, камни, пыль. Весь мир пропылился, и некому его выбить, как старый ковер. Может, ты этим займешься? Так он подумал и посмотрел вверх. Там в пыльном небе кружил марсианин. Разве ваши технологии не всесильны? Вам что, трудно однажды утром прилететь с огромной, площадью в пару миллионов квадратных миль, тряпкой и протереть нашу планету начисто? Чтобы блестела как новенькая?

Точнее, подумал он, чтобы блестела, как старенькая. Какой она была «когда-то, давным-давно», как любят говорить в детских сказках. Нам бы понравилось, уверяю вас. Так что если вдруг думаете, как бы еще нам помочь, — подумайте и над этим.

Доставщик описал еще один круг — искал знаки в пыли. Надписи, которые обычно оставляли везунчики, указывая, где убежище. Сэм подумал, что хорошо бы написать: «Эй, ребята! Тряпка, тряпка нужна! Протрите нашу планету, восстановите цивилизацию!» Ну что тебе стоит, парень в блестящем корабле высоко наверху?

И тут же корабль стрельнул прочь — видно, полетел обратно на базу. На Луну или даже прямо на Марс.

Из дыры в земле, откуда вылезли все трое, показалась голова — женская. На поверхность выбралась Джин Риган, жена Сэма. Она надела шляпу, чтобы так не слепило глаза — наверху ярилось злое серое солнце. И заметила:

— Ну что, есть что-нибудь интересное? Новое?

— Неа-а, — покачал головой Сэм.

Капсула уже приземлилась, и он пошел к ней, загребая сапогами пыль. Корпус контейнера с продуктами треснул от удара об землю, в щель виднелись канистры. Похоже, внутри лежали пять тысяч фунтов соли. Можно спокойно оставить их наверху — животным пригодится, пусть полижут вдоволь. Тут же навалилось тяжкое уныние.

Интересно, что там себе думают эти доставщики, как представляют наш рацион? Судя по тому, как они бомбят нас базовыми продуктами питания, они думают, что мы только и делаем, что едим. Боже ты мой… Да убежище доверху заполнено консервированной едой. Однако в Северной Калифорнии оно считалось одним из самых маленьких. Если брать общественные укрытия, конечно.

— Эй, — сказал Шейн, наклоняясь над расколотой капсулой.

Он заглянул внутрь и присмотрелся:

— Хм, а тут есть кое-что полезное.

Он поднял заржавленный металлический штырь — раньше такими укрепляли цементные стены зданий — и потыкал им в капсулу. Та немедленно активировала механизм: внутри щелкнуло, и задняя часть контейнера раскрылась, показывая содержимое.

— Ух ты, радиоприемники! — воскликнул Тод. — Транзисторы…

И, потеребив черную бородку, заметил:

— Их в макетах можно будет использовать…

— В моем уже есть радио, — заметил Шейн.

— Ну и что? Из деталей можно собрать автоматическую газонокосилку, — сказал Тод. — У тебя ведь такой нет?

Он прекрасно знал, что у Шейнов есть в домике Перки Пэт, а чего нет. Обе пары, в смысле, Шейн с женой и Тод с супругой, часто играли друг с другом, причем с равным счетом.

Сэм Риган заметил:

— Так, радио берем — я беру точно, во всяком случае.

У него в макете не хватало автоматически открывающейся двери гаража, такой, как у Шейнов и Тода. Он вообще сильно отставал от них со сборкой.

— Так, за работу, — согласно кивнул Шейн. — Продукты оставляем здесь, внутрь затаскиваем только радио. Если кому нужна еда, пусть сам вылезает и забирает. А то псевдокоты первыми доберутся и сожрут вчистую.

Покивав в ответ, все принялись таскать полезные части груза к люку. Чудесные, затейливо сконструированные домики Перки Пэт уже ждали обновок.

Тимоти Шейн, десяти лет от роду, сидел по-турецки с оселком в руке и состредоточенно натачивал нож. Натачивал медленно, точными, опытными движениями. Он знал свои обязанности и тщательно исполнял их. У дальней переборки родители громко ссорились с мистером и мисссис Моррисон. Опять из-за Перки Пэт, из-за чего же еще.

Сколько раз они еще сыграют сегодня? И ладно бы во что-то стоящее, так нет, в эту идиотскую куклу! Тимоти мрачно задавался этим вопросом и так же мрачно отвечал: да они беспрерывно в нее будут играть. Ему-то совсем не интересно, а вот родители что-то в этом находят. И не они одни! От других детей Тимоти слышал — причем даже от детей из других убежищ, — что и их родители играют в Перки Пэт целыми днями. А иногда и ночи прихватывают.

Его мать громко сказала:

— Так! Перки Пэт идет в магазин! А там автоматически открывающаяся дверь, с фотоэлементами. Вот. — Мгновение тишины. — Видите, дверь открылась. Теперь она внутри.

— С тележкой! — добавил папа Тимоти, чтобы поддержать супругу.

— Нет, у нее не может быть тележки! — встрял мистер Моррисон. — Это неправильно! Она должна дать хозяину магазина список, а тот должен собрать ей продукты по списку!

— Так это только в маленьких магазинах по соседству с домом делали! — принялась объяснять мама. — А тут у нас — супермаркет! Видите? Дверь-то открывается автоматически!

— А я считаю, что во всех магазинах были такие двери! Которые сами открывались! — уперлась миссис Моррисон, и ее супруг тоже пискнул что-то одобрительное.

А потом разговор снова пошел на повышенных тонах — опять ссорятся, как же без этого…

Ну и фиг с ними! Так сказал себе Тимоти. Фиг да фиг с ними — вот так и сказал. Грубо. Очень грубо, зато правильно. И вообще что такое супермаркет? Все равно никто не знает наверняка… Он осторожно попробовал лезвие пальцем — достаточно ли острое. Нож он сделал сам, из тяжелого металлического поддона. Потом Тимоти вскочил и помчался по коридору. Через мгновение он уже стучался условным стуком в дверь Чемберленов.

Фред, которому тоже едва исполнилось десять, сразу же открыл.

— Привет! Пошли? Ух ты, ножик! Наточил, да? Кого забьем?

— На псевдокота не пойдем, — решил Тимоти. — Надо кого получше поймать. А то коты надоели, слишком острое мясо.

— Твои в Перки Пэт играют?

— Ага…

Фред сказал:

— Мама с папой пошли к Бентли. Давно уж ушли.

И он покосился на Тимоти, и они обменялись красноречивыми взглядами: родители, что с них взять. Блин, тупая игра! По всему миру небось уже все в нее играют, как идиоты…

— А как твои родители начали играть в нее? — спросил Тимоти.

— Да так же, как и твои.

Помолчав, Тимоти вдруг заметил:

— Это-то понятно. Но почему? Я вот не знаю почему. А ты?

— Потому что… — начал было Фред, а потом умолк. — А ты их сам спроси. Ладно, пошли наружу. Пора на охоту.

И глаза его радостно вспыхнули:

— Посмотрим, кого сегодня забьем на ужин!

Вскоре они выбрались на поверхность и осторожно, перебежками принялись двигаться от камня к камню среди безжизненного пыльного ландшафта. Оба не спускали глаз с горизонта. Сердце Тимоти бешено колотилось: этот момент всегда волновал его — ну, когда крышка люка откидывалась, и они вылезали. Потому что глазам тут же открывался невиданный простор. А еще потому что пейзаж менялся — постоянно. Вот сегодня пыли больше, к примеру. И она темнее. И гуще, и таинственнее!

Тут и там лежали, покрытые пылью, капсулы с гуманитарной помощью с других кораблей. Сброшенные и позабытые. Никому не нужные. Еще Тимоти заметил новый контейнер — видно, только сегодня сбросили. Кстати, толком не разгруженный: взрослым большая часть содержимого не нужна ни под каким видом.

— Смотри, — тихо сказал Фред.

Два псевдокота — хотя с таким же успехом эти мутанты могли произойти от собак, тут никто ничего наверняка не знал, — уже обнюхивали капсулу. Видно, там лежало что-то съедобное.

— Нет. Они нам не нужны, — строго сказал Тимоти.

— А уж один-то какой толстый… Упитанный, — облизнулся Фред.

Но нож-то держал Тимоти, а у него — только веревка с металлическим болтом на конце. Такой штукой можно птицу зашибить или мелкого зверька, но не псевдокота. Тот от пятнадцати до двадцати фунтов весит — а иногда и побольше.

Высоко в небе с немыслимой скоростью перемещалась блестящая точка. Наверняка корабль-доставщик, летит к другому убежищу, везет гуманитарку. Да уж, дел у них по горло, подумал он. Доставщики вечно летают туда-сюда, а все почему? Потому что без них взрослые перемрут от голода. Ну и кто о них пожалеет? Такая насмешливая мысль его посетила. Хотя… грустно без них будет, это точно.

Фред сказал:

— А ты ему помаши, может, сбросит чего.

И он улыбнулся Тимоти, а потом они оба расхохотались.

— Ага! — хихикнул мальчик. — Щас махну. Только желание загадаю!

И они опять рассмеялись: ну что за мысль такая в самом деле! Неужели человеку, у которого есть целая поверхность, нужно что-то еще?! Да тут простор такой, что глазом не окинешь! Куда там доставщикам — у мальчишек есть больше, гораздо больше!

— Думаешь, они знают? — спросил Фред. — Ну, про то, что родители играют в Перки Пэт и мебель для домиков делают из того, что они сбрасывают? Точно говорю — не знают они ничего. Они даже куклу эту ни разу в глаза не видели. А если б увидели, разозлились как не знаю что.

— Точно, — задумчиво покивал Тимоти. — Они б даже гуманитарку перестали сбрасывать, если б узнали.

И они с Фредом переглянулись.

— Ой нет, — помотал головой Фред. — Нельзя им говорить. Папашка опять тебя отлупит — ну как в тот раз. И меня заодно.

А все равно — хор-рошая идея… Доставщики удивятся. Это как пить дать. Потом разозлятся! А весело будет на все это посмотреть, ага. Как, интересно, сердятся восьминогие марсиане? Ах, ведь под бородавчатыми панцирями этих одностворчатых головоногих моллюсков бьется доброе сердце! Они добровольно взвалили на себя обязанность помогать вымирающему человечеству… и вот что они получили взамен: их поставки использовались совершенно не по назначению. Взрослые забирали все эти штуки, чтобы играть в дурацких Перки Пэт.

А как им скажешь, кстати? Ведь марсиане и люди почти не общаются… слишком они разные. Поступки, действия — вот так можно попытаться что-то объяснить, делая что-то… но не словами, не знаками. Так или иначе…

И тут мимо недостроенного дома справа пропрыгал здоровенный коричневый кролик. Тимоти тут же наставил нож.

— Ух ты! — воскликнул он. — За ним!

И он помчался по щебенке, Фред не отставал. Они быстро догнали кролика: еще бы, они ежедневно тренировались…

— Бросай! Бросай нож! — выдохнул Фред, и Тимоти, затормозив, вскинул правую руку, прицелился и метнул острый, хорошо сбалансированный нож. Самое ценное свое имущество, между прочим. Сделанное своими руками.

Метнул — и попал. Кролик рухнул, подняв тучу пыли, проехался по земле и затих.

— Да мы целый доллар за него заработаем! — радостно заорал Фред, прыгая на месте от возбуждения. — За шкуру — да только за шкуру пятьдесят центов, не меньше, выручим!

И они припустили к добыче — не дай бог первым успеет краснохвостый ястреб или дневная сова, с них станется.

* * *

Норман Шейн наклонился, поднял свою Перки Пэт и мрачно сказал:

— С меня хватит. Не хочу больше играть.

Жена расстроилась и запротестовала:

— Ну посмотри, мы же посадили Перки Пэт на новый кабриолет с жестким верхом марки «Форд», она на нем доехала до даунтауна, мы запарковались, десять центов в парковочный автомат бросили, она сделала все покупки — а сейчас сидит в приемной психоаналитика и читает «Форчун»! Да мы обогнали Моррисонов! А ты хочешь выйти из игры, Норм? Почему?

— Мы с тобой не можем прийти к соглашению, — проворчал Норман. — Вот ты говоришь, что аналитики брали за час двадцать долларов. А я совершенно точно помню, что не двадцать, а десять! Всего лишь десять! Не было таких цен — двадцать! А ты, выходит, с нас больше, чем надо, взыскиваешь, а зачем, позволь тебя спросить? Моррисоны, между прочим, согласны на десять. Разве нет?

И он посмотрел на мистера и миссис Моррисон, которые сидели у дальнего края совместного, на две супружеские пары, макета города.

Хелен Моррисон спросила мужа:

— Ты чаще к психоаналитику ходил. Ты уверен, что платил только десять?

— Ну, я же групповую терапию в основном посещал, — отозвался Тод. — К тому же в Беркли, в государственной клинике ментальной гигиены брали столько, сколько человек мог заплатить. А Перки Пэт записана на индивидуальный прием.

— Надо бы еще людей поспрашивать, — сказала Хелен Норману Шейну. — Придется на время остановить игру, ничего не поделаешь.

И Норм понял, что теперь и Хелен на него сердита. А все почему? Потому что из-за него весь вечер пошел псу под хвост.

— Давайте все оставим как есть, — попросила Фрэн Шейн. — Вдруг после ужина получится доиграть.

Норман Шейн посмотрел на расставленные по полу модели зданий: пафосные магазины, прекрасно освещенные улицы с запаркованными машинами последних моделей, такими новенькими и блестящими… Ну и трехуровневый дом. Дом, в котором жила Перки Пэт со своим бойфрендом Леонардом. Дом. Именно дом привлекал его более всего, именно по такому дому он тосковал, именно дом оказывался в центре любого макета, хотя макеты, конечно, сильно отличались друг от друга.

А вот и гардероб Перки Пэт. В этой модели он размещался в шкафу, большом встроенном шкафу в спальне. Капри, белые хлопковые шортики, купальник в горошек, пушистые свитера… И в спальне — проигрыватель хай-фай, коллекция пластинок…

А ведь когда-то они тоже так жили. «Когда-то, давным-давно…». Как в сказке… Норм Шейн прекрасно помнил свою собственную коллекцию грампластинок. И что некогда у него в шкафу висели модные шмотки — прямо как у Леонарда. Кашемировые пиджаки, твидовые костюмы, итальянские поло и английские туфли. Он, правда, ездил не на «Ягуаре XKE» спортивной модели, как Леонард, а на очень симпатичном, хоть и старом «Мерседесе» 1963 года.

«Тогда мы жили, — горько подумал Норм Шейн, — совсем как Перки Пэт и Леонард». Да, именно так они и жили.

А потом показал на радиобудильник рядом с кроватью Перки Пэт и сказал жене:

— А ты помнишь наш будильник? «Дженерал Электрик»? Как мы просыпались утром под классическую музыку? Мы всегда его ставили на эту радиостанцию, как ее, «КСФР»? «Утренние волки» программа, как сейчас помню, называлась. Шла каждое утро с шести до девяти.

— Да, — строго кивнула Фрэн. — А ты обычно поднимался раньше меня. И я умом-то понимала, что жене положено встать пораньше и заварить тебе кофе и пожарить бекон, но мне так хотелось полежать в постели подольше, подремать лишние полчаса. А потом дети уж, конечно, просыпались.

— Просыпались? Ха, да они раньше нас просыпались! — засмеялся Норм. — Ты не помнишь, что ли? Они сидели в дальней комнате и смотрели «Трех весельчаков» по телевизору — до восьми. А потом я вставал и грел им молоко для хлопьев, а потом ехал на работу. В «Ампекс» в Редвуд-Сити.

— Да, точно, — задумчиво отозвалась Фрэн. — Они смотрели телевизор.

А у их Перки Пэт не было телевизора: они проиграли его Риганам на прошлой неделе, и Норм еще не успел смастерить что-нибудь реалистично выглядящее на замену. Так что во время игры полагалось говорить «телевизор сдали в починку». Так они объясняли, почему у Перки Пэт нет вещи, которая ей так нужна.

Норм задумался: а ведь эта игра… мы же, играя, словно переносимся в прошлое. В мир до войны. Вот почему мы все ею так увлечены. Он почувствовал укол стыда, но тут же отмахнулся от неудобного чувства. Ну уж нет, играем так играем, и к черту все отговорки.

— А давайте продолжим, — вдруг сказал он. — Я согласен, что психоаналитик выставит Перки Пэт счет на двадцать долларов. Ну что, согласны?

— Отлично, — одновременно выговорили Моррисоны, и все снова расселись вокруг макета.

Тод Моррисон поднял свою Перки Пэт. И принялся вдруг поглаживать ее светлые волосы: да, их кукла была блондинкой, а у Шейнов — брюнеткой. А потом вдруг принялся теребить застежки ее юбки.

— Чем это ты занимаешься? — сердито спросила его жена.

— Красивая у нее юбка, — сказал Том. — Ты молодец, хорошую юбку сшила.

Норм вдруг спросил:

— А ты… ну, тогда… давным-давно, в общем… получилось у тебя хоть раз познакомиться с девушкой, похожей на Перки Пэт?

— Нет, — очень серьезно ответил Том. — Хотелось, конечно. Но не получилось. Но я их видел, девушек таких. Похожих на Перки Пэт. Я во время войны с Кореей в Лос-Анджелесе жил, насмотрелся. Но познакомиться так и не решился. Хотя певицы тогда были — ух! Потрясающие. Пегги Ли, Джули Лондон… очень на Перки Пэт похожие.

— Так мы играем или нет? — оторвала их от сладостных воспоминаний Фрэн.

Пришла очередь Норма ходить, и он запустил стрелку вертушки.

— Одиннадцать, — назвал он цифру. — Значит, мой Леонард выходит из сервиса по ремонту спортивных машин и едет на гонки.

И он передвинул куклу вперед.

Тод Моррисон задумчиво проговорил:

— Знаешь, а я тут как-то затаскивал в люк скоропортящиеся продукты, которые доставщики сбросили…. А рядом случился Билл Фернер, и он мне кое-что сказал. Он как-то познакомился с везунчиком из убежища в том месте, где раньше Окленд стоял. Так вот, в том убежище знаете, во что играют? Не в Перки Пэт. Они даже не знают, что это.

— А во что же они тогда играют? — изумилась Хелен.

— У них совершенно другая кукла. — Нахмурившись, Тод продолжил: — Билл сказал, что тот везунчик из Окленда назвал ее Подружка Конни. Слышали о такой?

— Кукла Подружка Конни, — задумчиво протянула Фрэн. — Странно как-то. А на что она похожа? У нее бойфренд есть?

— Ну да, — сказал Тод. — Его зовут Пол. Конни и Пол. И я тут подумал: а может, нам прогуляться до Оклендского убежища? Посмотрим, как они там устроились. Заодно посмотрим на Конни и Пола. Может, у них макеты другие, и мы что-нибудь полезное позаимствуем.

Норм радостно проговорил:

— А может, и играть в них будем!

Фрэн удивилась:

— В смысле? Играть в Подружку Конни с Перки Пэт? А разве так можно? Что же с нами будет?

Все молчали — никто не мог ответить. Потому что никто не знал, что сказать.

Мальчики свежевали кролика. Фред сказал Тимоти:

— А откуда взялось это слово — «везунчик»? Противное какое-то оно, фу. Почему они себя так называют?

— Везунчик — это человек, который выжил после водородной бомбардировки, — объяснил Тимоти. — Потому что ему повезло. Каприз судьбы такой, понимаешь? Потому что почти все погибли. А раньше людей много было. Тысячи — ну, так говорят.

— А что значит «повезло»? Вот ты говоришь — каприз судьбы…

— Повезло — это когда судьба вдруг решила тебя пощадить, — сказал Тимоти и дальше распространяться не стал.

На самом деле он больше ничего не знал.

Фред задумался:

— А вот мы с тобой… мы — не везунчики. Потому что когда война началась, нас еще на свете не было. Мы потом родились.

— Точно, — кивнул Тимоти.

— Поэтому, если кто меня «везунчиком» обзовет, — получит в глаз. Прям железкой с пращи двину. Чтобы знали, как обзываться.

— А доставщик, — продолжил Тимоти, — тоже придуманное слово. Придумали его тогда, когда местность бомбили, а с самолетов гуманитарные грузы сбрасывали. Так их и называли — вот, мол, доставили грузы. Вот отсюда и «доставщик».

— Я и сам это знаю, — рассердился Фред. — Я не про это спрашивал.

— Ну а я все равно тебе рассказал, — пожал плечами Тимоти.

И ребята снова принялись за кролика.

Джин Риган сказала мужу:

— Ты когда-нибудь слышал про такую куклу — Подружка Конни? — И она покосилась на соседей по столу — никто не слышит? Ей бы не хотелось, чтоб разговор подслушали. — Сэм, — решительно продолжила она, — я слышала это от Хелен Моррисон, а она — от Тода. А Тоду это сказал Билл Фернер. По-моему, да, Билл Фернер. Так что это, похоже, чистая правда.

— Что правда? — удивился Сэм.

— Что в Оклендском убежище не играют в Перки Пэт. Они играют в Подружку Конни! И я тут вот что подумала… а вдруг… понимаешь, ведь сейчас нам скучно… ну, пусто, тоскливо… а вдруг мы увидим эту Конни, посмотрим, как она живет, — и мы сможем как-то переделать наши макеты, добавить что-то… — Тут она задумчиво примолкла. — И они станут… полнее.

— Да плевать мне, как ее зовут, — сказал Сэм Риган. — Подружка Конни… Дешевка какая-то, точно тебе говорю.

И он зачерпнул ложкой каши — весьма простой в приготовлении и сытной. Такую постоянно скидывали доставщики. Прожевал и подумал: а ведь Конни, она наверняка не ест эти помои. Она чизбургерами питается. Со всякими наполнителями. Заезжает в продвинутую едальню на машине, ей прямо в окно их сгружают как положено…

— А давай туда сходим? — вдруг попросила Джин.

— Куда? В Оклендское убежище? — вытаращился Сэм. — Туда идти пятнадцать миль! Целых пятнадцать миль! Это дальше, чем убежище в Беркли!

— Но это важно, — уперлась Джин. — А Билл сказал, что этот везунчик из Окленда — он до нас дошел. Искал какие-то электронные детальки. У него получилось, и у нас получится. Ведь есть противопылевые скафандры, нам же их сбросили. Так что мы дойдем.

Тимоти Шейн сидел рядом с родителями, но разговор услышал. И тут же встрял с предложением:

— Миссис Риган, а мы с Фредом Чемберленом можем сходить туда. Ну, за деньги, конечно. Как вам такая идея?

И он пихнул локтем Фреда — тот сидел рядом.

— А что, давай, а? За пять долларов, к примеру?

Фред очень серьезно посмотрел на миссис Риган и сказал:

— Да. Мы можем принести вам куклу Конни. Если вы по пять долларов каждому из нас заплатите.

— Пять долларов? Ничего у вас не слипнется, а, молодые люди? — рассердилась Джин Риган и сменила тему разговора.

Но потом, после ужина, Джин снова заговорила об этом. Они с Сэмом уже остались вдвоем.

— Сэм, я должна ее увидеть! — вырвалось у нее.

Сэм сидел в оцинкованной ванне: прошла неделя, настало время купания. Поэтому ему приходилось слушать.

— Теперь мы знаем, что она существует! И нам нужно сыграть против кого-нибудь из Оклендского убежища! А что? Просто сыграть! Давай, а?

И она принялась мерить шагами крохотную комнату, ломая руки от волнения.

— А вдруг у Конни есть заправка? И аэропорт? С посадочной полосой, цветным телевизором и французским рестораном, где подают улиток? Помнишь, мы в такой ходили, когда только поженились?.. Я должна увидеть ее макет. Должна, понимаешь?

— Не знаю… — в голосе Сэма слышалась неуверенность. — Что-то мне не нравится в этой Подружке Конни.

— Что именно?

— Не знаю! Но не нравится.

Джин горько заметила:

— Потому что ты знаешь, что у нее макет лучше. И сама она лучше, чем Перки Пэт!

— Может, ты и права, — пробормотал Сэм.

— А если ты не пойдешь, если ты не поговоришь с оклендцами, кто-нибудь другой пойдет и все сделает! Кто-нибудь более целеустремленный! И решительный! Норман Шейн, например! Он в отличие от тебя не трус!

Сэм ничего не ответил, просто продолжил мыться. Но руки у него дрожали.

Доставщик недавно сбросил детали каких-то сложных механизмов. Видимо, части компьютера. Несколько недель компьютеры — ну или что-то там марсиане накидали сверху — лежали в убежище нераспакованными. И никто их не использовал, естественно. Но тут Норман Шейн вдруг обнаружил, как утилизировать одну коробку. В данный момент он разбирал извлеченную оттуда штуковину на мелкие детальки: хотел сконструировать для кухни Перки Пэт измельчитель мусора.

Пользовался он специальными инструментами. Их разработали и смастерили обитатели убежища — а как иначе изготавливать всякие детали ландшафта и интерьера для Перки Пэт? Вот и сейчас он сидел, склонившись над верстаком. Работа настолько захватила его, что он не сразу заметил, что за спиной стоит Фрэн и наблюдает за тем, что он делает.

— Когда через плечо смотрят, я нервничаю, — сказал Норм.

В руке он держал микропинцет с зажатым крохотным колесиком.

— Слушай, — сказала Фрэн. — Я тут вот что подумала. Тебе это что-нибудь говорит?

И она выставила перед ним радиоприемник из тех, что вчера сбросили с корабля.

— Говорит. Говорит, что я скоро смастерю из него автоматическую гаражную дверь! — рассердился Норм.

И продложил работу: крохотные детальки он уверенными, точными движениями помещал в отверстие в раковине на кухне Перки Пэт. Такая тонкая работа требовала максимальной концентрации.

А Фрэн не унималась:

— Это говорит о том, что где-то на земле есть радиопередатчики! Вот что это говорит! Иначе доставщики не привезли бы это!

— Ну и что? — равнодушно спросил Норм.

— А то, что, может, у нашего мэра такой есть, — отрезала Фрэн. — Может, у нас в убежище есть передатчик, и тогда мы можем связаться с Оклендским убежищем. И наши представители смогут встретиться на полпути. Скажем, в убежище Беркли. И мы там сможем сыграть. И не надо будет топать по пыли пятнадцать миль.

Норм задумался. А потом отложил пинцет и медленно проговорил:

— А ты, похоже, права.

Но даже если у мэра Хукера Глиба имеется передатчик, это не значит, что он им позволит воспользоваться кому попало. Но если позволит…

— Давай попробуем, — потормошила его Фрэн. — Попытка — не пытка, как говорят.

— Давай, — согласился Норм и встал из-за верстака.

Мэр убежища Пиноли, низенький, облаченный в военную форму человечек с хитроватым выражением лица, выслушал Норма Шейна не перебивая. А потом улыбнулся, как улыбается человек, умудренный опытом и годами:

— Допустим, есть у меня передатчик. И все время был. Пять ватт мощность. А зачем вам с Оклендом связаться надо?

Норм сдержанно ответил:

— По личному делу.

Хукер Глиб задумался:

— Платите пятнадцать долларов — и пользуйтесь на здоровье.

Вот тебе и раз! Мерзко-то как… Господи! Такие деньжищи! А между прочим, все их с женой доллары уходили на игру. В Перки Пэт не поиграешь, если нет денег… И потом, смысл играть, как не на деньги? Только так можно понять, выиграл ты или нет.

— Что-то вы много просите, — сказал он вслух.

— Ну, тогда десять, — пожал плечами мэр.

В конце концов они договорились на шесть пятьдесят.

— Я сам свяжусь с ними, — сказал Хукер Глиб. — Потому что вы не сумеете. Это не быстро, придется подождать.

И он принялся крутить ручку генератора.

— Я скажу, когда сигнал пройдет. Деньги вперед.

И он протянул руку. Норм очень неохотно положил на его ладонь деньги.

С Оклендом удалось связаться только под вечер. Очень довольный собой мэр появился на пороге их комнаты как раз, когда Шейны ужинали.

— Ну что, дело в шляпе, — заявил он. — Кстати, а вы знали, что в Окленде аж девять убежищ? Я вот не знал. А вам какое надо? А то я связался с каким-то, у которого позывной — «Красная ваниль». — И мэр хихикнул. — Они ребята суровые. И подозрительные. На контакт не слишком охотно идут.

Норман, позабыв об ужине, побежал к мэру. Хукер пыхтел следом, не поспевая за его шагом.

Передатчик, естественно, работал, динамик плевался разрядами статического электричества. Норм, чувствуя себя крайне неловко, бочком уселся перед микрофоном.

— И что, просто говорить в него? — спросил он Хукера.

— Скажи: «Убежище Пиноли, прием». Пару раз повтори это в эфир. А когда ответят, говори, что хотел.

И мэр принялся крутить ручки передатчика с крайне важным видом.

— Убежище Пиноли, прием, — громко произнес Норм.

Почти тут же рация отозвалась:

— Убежище Красная Ваниль Три, прием.

Голос звучал холодно и неприветливо. И как-то не по-человечески, словно инопланетянин разговаривал. Хукер был прав, ребята там сидят суровые.

— У вас в убежище есть кукла Подружка Конни?

— Да, есть.

— Отлично. Тогда я вызываю вас! — сказал Норман, чувствуя, как горло пересыхает, а сердце бьется от волнения. — А у нас есть Перки Пэт. Играем Перки Пэт против Подружки Конни. Как, идет? Хотите встретиться?

— Перки Пэт, говорите, — отозвался везунчик из Окленда. — Да, слыхали о такой кукле. А на что играем?

— Ну, мы тут на деньги, бумажные деньги в основном играем, — сказал Норман, чувствуя, что это не совсем то, что от него хотят услышать.

— Да у нас полно этих бумажных денег, — сурово отозвался везунчик из Окленда. — Они нам и даром не сдались. Что еще можете предложить?

— Не знаю…

Тут Норму стало не по себе: он не привык разговаривать с невидимым собеседником. Люди должны сидеть лицом к лицу, чтобы видеть мимику, жесты… А так — неестественно как-то это все получается.

— А давайте встретимся на полдороге, — сказал он, — и все обсудим. Может, увидимся в убежище Беркли? Как вам такой вариант?

Везунчик из Окленда сказал:

— Далековато… И потом, вы что же, хотите, чтобы мы весь макет для Конни туда перевезли? Так он тяжеленный… И потом, вдруг с ним что-нибудь случится?

— Да нет, давайте просто о правилах договоримся. И о ставках.

Везунчик заколебался:

— Ну… Хотя… Ладно, давайте. Но вы зарубите себе на носу: мы Конни в обиду не дадим. Так что нам серьезный разговор предстоит.

— Без проблем, — заверил его Норм.

Все это время мэр бешено крутил ручку генератора. С него ручьями лил пот, а лицо покраснело от усилий. И он яростно гримасничал, требуя заканчивать разговор.

— В общем, встречаемся в убежище Беркли, — сказал Норм, — через три дня. И высылайте лучшего игрока! У которого самая большая и полная модель! Потому что наши, которые для Перки Пэт, — они просто шедевры, чтобы вы знали.

Оклендец язвительно отозвался:

— Вот мы и посмотрим на них, на шедевры эти. И вообще у нас плотники, электрики и маляры над макетами работают. А у вас, я уверен, даже специалистов таких нет.

— Ничего подобного! — горячо возразил ему Норм и положил микрофон.

А Хукеру Глибу — тот со вздохом облегчения тут же перестал крутить ручку генератора — он сказал:

— Мы их переиграем. Они еще не видели измельчителя мусора, который я для кухни Перки Пэт делаю. А ты знал, что давным-давно были люди, в смысле, настоящие, живые люди, у которых не было измельчителей?

— Помню такое, — хитро прищурился Хукер. — И вот что я тебе скажу. Я за эти деньги обкрутился, до седьмого пота обкрутился этой ручкой! Ты меня обманул, парень! Говорил слишком долго! Мы так не договаривались!

И мэр окинул Норма таким злым взглядом, что тому стало страшно. В конце концов, у мэра есть полномочия изгнать любого везунчика — таков закон Убежища.

— Я тебе отдам пожарную сигнализацию. Буквально недавно смастерил, — сказал Норм. — В моей модели она установлена на углу квартала, где живут Перки Пэт с бойфрендом.

— Договорились, — согласился Хукер, мгновенно смягчаясь.

Враждебность тут же сменилась жадностью:

— Покажи-ка мне эту штуку, Норм. Мне такая не помешает, мне как раз сигнализации не хватает для постройки квартала, а так — у меня там даже почтовый ящик уже стоит. Спасибо тебе.

— Да пожалуйста, — стоически кивнул Норм.

А когда он спустя два дня вернулся из долгого похода в убежище Беркли с мрачным-премрачным лицом, жена сразу поняла, что переговоры с оклендскими прошли не слишком удачно.

В то утро доставщик скинул пару коробок с каким-то химическим напитком, по вкусу похожим на чай. Она налила чашку Норману и приготовилась ждать рассказа о том, что же произошло в восьми милях к югу от Пиноли.

— Мы долго торговались, — устало проговорил Норм. Сидел он на их общей с женой и ребенком кровати. — Но деньги им и вправду не нужны. И наши товары им тоже не к спеху — потому что чертовы доставщики заваливают их такой же ерундой.

— Так на что же они хотят играть?

И Норм мрачно уронил:

— На Перки Пэт.

И замолчал.

— Господи, какой ужас… — проговорила она, бледнея от ужаса.

— Но если выиграем, — заметил Норм, — нам достанется Подружка Конни.

— А макеты? Насчет них договорились?

— На макеты не играем. Им нужна именно Перки Пэт. Не модели, не Леонард — только она.

— Но, — рассердилась она, — а если мы ее проиграем? Что тогда?

— Я новую сделаю, — заверил ее Норм. — Не сразу, конечно. У нас большие запасы пластика. Ну и искусственных волос. И краски у меня полно, разных цветов. Работы на месяц будет, но я справлюсь. Понятное дело, не очень-то хочется завязываться со всем этим. Но…

Тут глаза его вспыхнули.

— Но давай не будем думать о плохом! А представь себе, что мы возьмем и выиграем Подружку Конни! Выиграем новую куклу! А что, вполне возможно, так и будет! Я говорил с их эмиссаром. Он парень хитрый, умный и, как Хукер верно сказал, суровый, но… я говорил с оклендцем и понял, что он… ну, скажем, не слишком везучий. Удача не на его стороне. Так мне показалось. А ведь, как известно, без удачи в игре никуда: какую цифру покажет стрелка вертушки, только судьбе известно…

— Что-то мне не нравится их условие, — пробормотала Фрэн. — Играть на саму Перки Пэт… Но если ты готов… — Она вымученно улыбнулась. — Тогда я согласна. А если выиграешь Подружку Конни — кто знает, что будет дальше? Может, тебя мэром выберут. Ну, после того, как Хукер умрет. Представь себе, каково это: выиграть не деньги, не игру — а саму куклу! Такого еще никто не делал!

— Я смогу выиграть, — серьезно сказал Норм. — Потому что я — везунчик. Настоящий.

Он чувствовал в себе это — удачу, фарт. Кривую, которая вывезла — и во время войны, и сейчас, когда война кончилась. Удача — дело такое, либо она есть у тебя, либо нет. Он только сейчас это осознал в полной мере. А у него удача — была.

Жена сказала:

— Может, попросим Хукера созвать всех на собрание? Выберем лучшего игрока. Ну, чтобы шансов на победу стало больше…

— Фрэн, — твердо сказал Норм Шейн. — Я — лучший игрок в Убежище. И играть с оклендцами — мне. И ты тоже пойдешь со мной, потому что мы с тобой отлично работаем в команде. Мне другого напарника не надо. И потом, нам все равно нужно вдвоем идти — один человек макет не утащит.

А макет, похоже, весил не меньше шестидесяти фунтов.

Ему самому казалось, что он все продумал. Но когда пришлось раскрыть план остальным обитателям убежища Пиноли, оказалось, что с Нормом далеко не все готовы согласиться. Поэтому весь следующий день прошел в жарких спорах.

— Вы не сможете унести на себе весь макет! — уверенно сказал Сэм Риган. — Или возьмите кого-то в помощники, или погрузите модель на какую-нибудь тележку.

И он смерил Норма весьма хмурым взглядом.

— Где ж я тележку тебе возьму? — рассердился тот.

— А давайте ее сделаем. Из чего-нибудь, — предложил Сэм. — Я готов всячески помогать. Если честно, я бы с вами пошел, но… в общем, я даже жене сказал: не нравится мне эта затея.

И он похлопал Норма по спине:

— Однако я восхищаюсь вашим мужеством. Твоим и Фрэн. Вот так вот взяли и решились куда-то пойти… Да уж, мне такое не по плечу, а вы молодцы.

И он жалостно вздохнул.

В конце концов Норм получил в свое распоряжение тачку. Они с Фрэн решили толкать ее по очереди во время пути. Таким образом, на себе им предстояло нести лишь пищу и воду. Ну и ножи, конечно, чтобы от псевдокотов отбиваться.

Они аккуратно и бережно складывали разобранный макет в тачку, и тут к ним подкрался Тимоти.

— Пап, возьмите меня с собой, — заканючил он. — За пятьдесят центов я вам и проводником буду, и разведчиком, и даже охотником — наловлю дичи по дороге.

— Мы сами обойдемся, — сказал Норм. — А ты оставайся в Убежище. Здесь безопаснее.

Его возмутила сама идея, что сын может увязаться следом. Это же такое важное предприятие! А тут мальчишка под ногами путается… Это неприлично и… святотатственно, вот.

— Поцелуй нас на прощание, — сказала Фрэн сыну, улыбнулась и тут же отвернулась к сложенному в тачку макету. — Надеюсь, она не перевернется, — боязливо оглядывая груз, сказала она Норму.

— Да с чего бы ей переворачиваться, — рассудительно заметил Норм. — Мы же аккуратно.

Он верил в себя. Верил в успех дела.

А потом они налегли на ручки и покатили тачку наверх, к люку. К поверхности. Путешествие в Беркли началось.

Где-то за милю до убежища Беркли им стали попадаться пустые и полупустые контейнеры из-под гуманитарной помощи — такие же в изобилии валялись вокруг Пиноли. Норм Шейн испустил вздох облегчения. Впрочем, не то чтобы путь оказался очень тяжелым. Потом он стер руки о металлические рукояти, а Фрэн подвернула лодыжку и сейчас шла, болезненно припадая на одну ногу. Зато дошли они быстрее, чем предполагалось, и потому Норм пребывал в замечательном расположении духа.

Впереди возникла чья-то фигура — кто-то выжидательно глядел в их сторону, присев среди пепельной равнины. Мальчик. Норм помахал рукой и позвал:

— Эй, сынок! Мы из убежища Пиноли! Мы тут у вас с оклендцами должны встретиться — помнишь меня?

Мальчик ничего не ответил, развернулся и убежал.

— Ты, главное, ничего не бойся, — сказал Норм жене. — Он просто их мэру доложится, вот и все. А мэр у них очень приятный. Старенький такой, зовут Бен Феннимор.

Вскоре к ним осторожно приблизились несколько взрослых.

Норм радостно опустил ручки тачки в пыль и принялся протирать лицо платком.

— Ну что, оклендцы уже прибыли? — крикнул он.

— Да нет еще! — отозвался высокий пожилой человек в богато украшенной шляпе и с белой повязкой на рукаве. — А вы — Шейны, да?

И он прищурился, всматриваясь. Да, это точно Бен Феннимор.

— Как вы быстро обернулись! И макет привезли!

Везунчики из Беркли тут же окружили тачку и принялись с любопытством рассматривать модель — смотрели и восхищались.

— У них тут тоже Перки Пэт, — объяснил Норм жене. — Но… — он понизил голос, — у них достаточно примитивные макеты. Ну, только дом, гардероб, машина. Они почти ничего не мастерят. Воображения, видно, не хватает.

Одна из берклиевских везунчиков, женщина, с удивлением спросила Фрэн:

— А вы сами всю эту мебель сделали, да? — И она обернулась к мужчине с восхищенным лицом: — Смотри, Эд, какие молодцы! Нам такое и не снилось, правда?

— Да, — покивал мужчина в ответ. — Слушайте, — обернулся он к Норму и Фрэн, — а мы сможем посмотреть на все это в собранном виде? Вы же к нам идете, правда?

— Ага, без проблем, — заверил его Норм.

Везунчики из Беркли помогли им с тачкой на последнем участке пути. И вскоре они уже спускались в убежище.

— Оно большое у них, — с видом знатока сообщил Норм жене. — На две тысячи человек, не меньше. Здесь же раньше Калифорнийский университет стоял.

— Вот оно что, — пробормотала Фрэн.

Она побаивалась чужого убежища. Да и чужих людей она не видела лет десять — почитай что с самой войны. Поэтому шла еле-еле и крепко прижималась к мужу, в страхе посматривая по сторонам.

Они спустились на первый подземный уровень и принялись разгружать тачку. Тут к ним подошел Бен Феннимор и тихонько сказал:

— Похоже, оклендцы показались — мне только что доложили, что кто-то приближается к люку на поверхности. Так что будьте готовы, они скоро подойдут. — И он торопливо добавил: — Мы за вас болеем, конечно. Потому что у вас Перки Пэт, как и у нас.

— А вам когда-нибудь приходилось видеть куклу Подружка Конни? — спросила Фрэн.

— Нет, мэм, — вежливо ответил Феннимор, — не приходилось. Но мы, конечно, слышали о ней — все ж таки соседи с Оклендом. Но только вот что я вам скажу… Поговаривают, что Подружка Конни выглядит постарше, чем Перки Пэт. Знате… мгм… ну, как более… мгм, зрелая женщина. — И он пояснил: — Я просто хотел вас подготовить.

Норм и Фрэн переглянулись.

— С-спасибо, — медленно проговорил Норм. — Да, такая информация нам не помешает. А Пол — он какой?

— Да никакой, если честно, — ответил Феннимор. — Всем заправляет Конни, похоже, у Пола даже своей квартиры нет. Но вы лучше подождите оклендцев, а то мало ли, может, все совсем не так. Мы же ничего своими глазами не видели, только разговоры слышали…

Тут подал голос другой везунчик из Беркли:

— А я видел Конни. Да, она намного взрослее, чем Перки Пэт.

— А сколько, по-вашему, Перки Пэт лет? — спросил Норм.

— Ну, семнадцать, максимум восемнадцать, — ответили ему.

— А Конни?

Норм замер в ожидании ответа.

— О, Конни все двадцать пять, если не больше.

Тут с лестницы послышались голоса. Зашло еще несколько местных, а за ними появились двое мужчин, тащивших платформу с огромным макетом потрясающей красоты.

Вот они, оклендцы. Команда Красной Ванили. Не муж и жена, заметьте, а двое мужчин с суровыми лицами и холодным прищуром. Они коротко, по-деловому кивнули Норму и Фрэн. А потом очень, очень осторожно опустили на пол платформу с макетом.

А вслед за ними по лестнице спустился третий оклендец. Он нес металлический ящик, похожий на коробку для ланча. Норм присмотрелся повнимательнее и понял: а ведь в ящике лежит она. Подружка Конни. Оклендец достал ключ и принялся вертеть им в замке.

— Мы готовы начать игру в любой момент, — сказал самый высокий из них. — Как и договаривались, используем вертушку с цифрами, а не кубик. С вертушкой не помухлюешь.

— Согласны, — кивнул Норм.

И, поколебавшись с мгновение, протянул руку:

— Я Норман Шейн. А это моя жена и партнер по команде Фрэн.

Главный оклендец отозвался:

— А я — Уолтер Уинн. А это мой напарник Чарли Дауд. А ящик держит Питер Фостер. Он не будет играть, просто макет посторожит.

Уинн огляделся и обвел взглядом местных везунчиков, словно бы говоря: я знаю, что вы тут практически все за Перки Пэт болеете. Но ничего, мы вас не боимся.

Фрэн сказала:

— Мы готовы начать игру, мистер Уинн.

Голос у нее был тихий, но твердый.

— Как насчет денег? — спросил Феннимор.

— Думаю, у обеих команд нет недостатка в средствах, — сказал Уинн. И выложил несколько тысяч долларов бумажными купюрами.

Норм сделал то же самое.

— Но конечно, мы играем в конечном счете не на деньги. Они нам нужны только на время игры.

Норм кивнул. Он все прекрасно понимал. Игра шла на самое ценное — на куклы. И тут он в первый раз увидел Подружку Конни.

Мистер Фостер, явным образом за нее отвечавший, бережно водрузил ее посреди спальни. А Норм посмотрел на нее — и замер от восхищения. Да, она выглядела старше. Как зрелая женщина, не как девчонка. Да уж, они с Перки Пэт очень, очень отличались. А еще Конни была как живая. Не пластмассовая, а вырезанная из дерева. Ее полировали, потом покрыли краской — никакого там пластика. И волосы. Волосы у Конни, похоже, тоже были настоящие. Человеческие.

Увиденное до невозможности впечатлило его.

— Ну как? — с едва заметной усмешкой поинтересовался Уолтер Уинн.

— Очень, очень впечатляет, — честно признался Норм.

Настал черед оклендцев рассмотреть Перки Пэт.

— Она пластмассовая, — сказал один. — И волосы у нее искусственные. А вот одежда симпатичная. Видите, вручную шили. Интересно, интересно. А самое главное, выходит, нам говорили правду. Перки Пэт — не взрослая женщина, а подросток.

Тут появился спутник Конни. Его посадили в спальне рядом с куклой.

— Так, минуточку, — сказал Норм. — Вы Пола — или как там его — в ту же спальню, что и ее, сажаете? У него что, своей квартиры нет?

Уинн ответил:

— Они женаты.

— Женаты? — Тут Норман и Фрэн недоуменно вытаращились на собеседника.

— Ну конечно, — невозмутимо ответил Уинн. — Поэтому они живут вместе. А ваши куклы разве нет?

— Н-нет, — ответила Фрэн. — Леонард — он ведь бойфренд…

Тут она осеклась.

А потом вцепилась в руку мужа и тихо сказала:

— Норм, я ему не верю. Они это просто так говорят, чтобы фору получить. Потому что если они одновременно из одной комнаты выйдут…

Тут Норм подал голос:

— Ребят, тут вопросик возник. Нечестно это, называть их женатыми.

Уинн спокойно сказал:

— А мы и не называем их женатыми. Потому что они и вправду женаты. Их зовут Конни и Пол Латроп, Арден-плейс, 24, Пьемонт. Они уже год как женаты, вам любой игрок подтвердит.

А может, он не врет? Норм почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Вы только посмотрите на них обоих, — проговрила Фрэн, опускаясь на колени, чтобы получше рассмотреть оклендский макет. — Живут в одной квартире, делят спальню. Ты видишь, Норм? Кровать-то одна. Большая двуспальная кровать… — И она помотала головой и расстроилась: — Ну и как Перки Пэт играть против них? — Голос Фрэн задрожал: — Это же просто… аморально будет… вот.

— Это совсем другой макет. Мы к такому не привыкли, — сказал Норм Уолтеру Уинну. — К такому, как у вас, в смысле. Он очень отличается от нашего, да вы и сами видите.

И он ткнул пальцем в свои модели.

— Я настаиваю на том, чтобы в этой игре Конни и Пол не жили вместе и не считались замужней парой.

— Но они женаты, — подал голос Фостер. — Это непреложный факт. Смотрите, у них вещи в одном шкафу висят.

И он отодвинул дверь шкафа.

— И в ящиках комода — тоже лежат.

И он выдвинул ящики.

— И загляните в ванную. Там две зубные щетки. Его и ее, на одной полочке. Видите? Мы ничего не придумываем, мы правду вам говорим…

В комнате повисло молчание.

И тут Фрэн потрясенно проговорила:

— Ну раз они женаты, значит… значит, между ними что же, близость была?

Уинн поднял бровь, потом кивнул:

— Естественно. Они же муж и жена. А что, вы считаете, это неправильно?

— Но Перки Пэт с Леонардом… они никогда… — забормотала было Фрэн, потом осеклась.

— Естественно, между ними ничего такого быть не могло, — согласился Уинн. — Они же только встречаются. Мы все понимаем.

Тут Фрэн сказала:

— Но мы не можем так играть. Не можем!

И она вцепилась в руку Норма:

— Давай вернемся в Пиноли, пожалуйста, давай вернемся…

— Подождите, — строго сказал Уинн. — Если вы отказываетесь от игры, значит, вы сдаетесь. А раз так, давайте нам Перки Пэт.

И трое оклендцев разом кивнули. Норм заметил, что местные тоже кивали, один за другим. И Бен Феннимор тоже кивал.

— Они правы, — сурово сказал он жене. — Нам придется ее отдать в таком случае. Давай уж лучше согласимся на игру, дорогая.

— Хорошо, — мертвым, ровным голосом ответила Фрэн. — Хорошо. Мы будем играть.

И она наклонилась и, не глядя на вертушку, запустила стрелку. Та остановилась на шести.

Улыбаясь, Уолтер Уинн опустился на колени и тоже раскрутил стрелку. Ему выпало четыре.

Игра началась.

Тимоти Шейн затаился среди подгнивших продуктов, разлетевшихся из очередного контейнера с гуманитарной помощью. Всмотревшись в даль, он увидел, как через пепельную равнину бредут мать с отцом. И толкают впереди тяжелую тачку. Выглядели они усталыми и измученными.

— Привет! — заорал Тимоти и выпрыгнул из укрытия.

Как же он по ним соскучился! И как обрадовался, что они вернулись!

— Привет, сынок, — пробормотал отец и кивнул.

Он отпустил ручки тачки и протер лицо платком.

Тут же подбежал, тяжело отдуваясь, Фред Чемберлен.

— Здравствуйте, мистер Шейн. Здравствуйте, миссис Шейн. Ну как, кто выиграл? Вы? Ведь правда, вы переиграли оклендцев?

И он заглядывал им по очереди в лицо, едва не прыгая в ожидании ответа.

Очень тихо Фрэн проговорила:

— Да, Фредди. Мы выиграли.

Норм сказал:

— Смотри, что в тачке лежит.

Мальчики посмотрели. Среди мебели и домиков Перки Пэт лежала другая кукла. Большая, по-женски округлая — явно не девчонка, как Перки Пэт. Они вытаращились на нее, а она слепо уставилась в серое небо. Вот, значит, ты какая, Подружка Конни, подумал Тим. Хе-хе.

— Нам повезло, — проговорил Норм.

Из люка уже вылезали люди, подходили, окружали их и слушали. Джин и Сэм Риган, Тод Моррисон и его жена Хелен, потом подтянулись мэр, да, Хукер Глиб собственной персоной. Мэр подбежал весь на нервах, возбужденный и красный. Бедняга с трудом дышал после непривычного физического усилия — нечасто ему приходилось бегать вверх по лестнице.

Фэн рассказывала:

— Нам выпала карточка, амнистирующая все долги. Прям когда казалось, что все, мы отстали навсегда. Потому что на нас висел долг в пятьдесят тысяч, а тут мы сравняли счет с оклендцами. А потом нам выпала карточка «переход через десять клеток», и мы оказались прямо на клетке с джекпотом. По крайней мере на нашем игровом поле это было так. Тут началась перебранка, все переругались, потому что оклендцы показали, что на их игровом поле на этой клетке просто есть право преимущественного удержания недвижимости, но мы разыграли, кто прав, а кто нет, вертушкой, поставили на нечет, он выпал, и потому нам засчитали выигрыш.

Она вздохнула:

— И вот мы вернулись, и я очень довольна. Тяжелая была игра, Хукер. Очень непростая.

Хукер Глиб просипел:

— Ну что, ребята, давайте теперь поглядим на эту Подружку Конни. — И спросил у Норма и Фрэн: — Я могу ее взять и показать всем?

— Бери, — кивнул Норм.

Хукер осторожно взял Подружку Конни.

— Хм, а она и впрямь как живая, — пробормотал он, внимательно изучая куклу. — А вот одежки не такие красивые, как наши. Словно их на фабрике отшивали, а не вручную.

— А так и есть, — пояснил Норм. — Зато она из дерева вырезана. А не пластмассовая.

— Угу, — покивал Хукер и принялся рассматривать куклу со всех сторон, поворачивая то туда, то сюда. — Хм, отлично сделано. И она… мгм… такая, фигуристая. Не то что Перки Пэт. А что на ней за костюм? Твидовый, как я погляжу…

— Деловой костюм, — сказала Фрэн. — Мы ее выиграли в той одежде, в которой она была. Это заранее обговаривалось.

— Вот видите, она на работу ходит, — пояснил Норм. — Она — психологический консультант в маркетинговой фирме. Занимается потребительскими предпочтениями. Высокая должность… Она зарабатывает что-то около двадцати тысяч в год. Так Уинн сказал.

— Боже ты мой, — пробормотал Хукер. — А наша-то Пэт еще только в колледже. Школьница, считай. — Он разволновался: — Выходит, они нас сильно опередили. Ну, кое в чем. — И тут же просветлел лицом: — Зато, ребята, вы выиграли! Так что Перки Пэт, выходит, все равно самая лучшая! — И он высоко поднял Подружку Конни, чтобы все ее видели: — Смотрите, ребята, что нам привезли Норм с Фрэн!

Норм сказал:

— Хукер, ты давай поаккуратней с ней.

Голос его прозвучал очень жестко. Хукер изумленно обернулся:

— Норм, ты чего?

— Она ребенка ждет, вот чего.

Вокруг тут же воцарилось потрясенное, жутковатое молчание. Вокруг с тихим шорохом вихрился пепел — единственный звук, нарушавший страшную тишину.

— Откуда ты знаешь? — наконец выдавил из себя Хукер.

— Они сами сказали. Ну, оклендцы сказали. Мы и это выиграли — причем пришлось поругаться, но Феннимор принял нашу сторону.

И он потянулся к тачке и вытащил маленький кожаный мешочек. И извлек из него крохотного розовенького новорожденного, тоже вырезанного из дерева.

— Мы выиграли и его, потому что Феннимор рассудил так: на данном этапе он — часть Конни. Ну, с технической точки зрения.

Хукер вытаращился на пупса.

— Она замужем, — объяснила Фрэн. — За Полом. Они не просто встречаются, они муж и жена. И она, сказал мистер Уинн, на третьем месяце уже. Он нам ничего про это не говорил, но мы выиграли, и им пришлось сказать. Потому что иначе было бы нечестно. Думаю, они правильно поступили, нельзя скрывать такие вещи.

Норм тоже подал голос:

— Ну и в придачу мы получили и эмбриона…

— Да, — покивала Фрэн. — Правда, чтобы его увидеть, нужно Конни вскрыть.

— Нет! — резко сказала Джин Риган. — Пожалуйста, не надо.

Хукер тоже воскликнул:

— Нет, миссис Шейн, пожалуйста, не делайте этого!

И попятился.

— Как же вы не понимаете! — снова включился в разговор Норм. — Это же логично. Нужно просто рассуждать логически, вот и все. Кстати, ведь и Перки Пэт когда-нибудь…

— Нет! — злобно вскрикнул Хукер.

Нагнулся и схватил лежавший в пепле камень.

— Нет! — крикнул он, занося руку. — А вы двое — молчите! Все, хватит! Ни слова больше!

Риганы тоже взялись за камни. Все молчали.

Фрэн охнула и тихо сказала:

— Норм, нам надо уходить отсюда.

— Именно! — злобно выговорил Тод Моррисон.

А его жена мрачно кивнула, соглашаясь.

— Убирайтесь в Окленд! — сказал Хукер. — Вы здесь больше не живете! Вы… стали другими. Изменились!

— Да, — медленно и тихо, словно самому себе, сказал Сэм Риган. — Я был прав. Что-то тут такое… страшное. — А у Норма Шейна он спросил: — И тяжело до Окленда добираться?

— Да мы только в Беркли были! — ответил Норм. — Мы дошли только до тамошнего Убежища!

Он, похоже, еще не до конца разобрался в происходящем и удивленно оглядывался.

— Боже мой, — вдруг проговорил он. — Да мы же не дойдем! Мы эту тачку до Беркли не докатим! Мы устали, в конце концов!

Сэм Риган сказал:

— А с моей помощью?

И он подошел к Шейнам и встал рядом с ними.

— Я покачу эту тачку, черт побери. А ты, Шейн, будешь показывать дорогу.

И он посмотрел на жену, но та не двинулась с места. И так и продолжал стоять с каменюками в руках — на изготовку.

Тимоти Шейн подергал отца за рукав:

— Пап, а теперь-то мне можно с вами? Пожалуйста, можно, а?

— Угу, — тихо отозвался Норм — он стоял, полностью погруженный в свои мысли.

А потом собрался и сказал:

— Значит, вы нас выгоняете, да?

И повернулся к Фрэн:

— Пошли. Сэм будет толкать тачку. Я думаю, мы доберемся до Беркли затемно. А если нет, заночуем на равнине. Тимоти защитит нас от псевдокотов.

Фрэн ответила:

— А что, выбора-то у нас нет…

Она стояла бледная-бледная.

— Это тоже забирайте! — сказал Хукер.

И протянул им крохотную фигурку младенца. Фрэн Шейн осторожно взяла ее и бережно переложила в кожаный мешочек. Норм вернул Подружку Конни в тачку. Ну что ж, настало время уходить.

— Вы все равно придете к этому. Со временем, — сказал Норм. Он обращался к толпе. Ко всем везунчикам из убежища Пиноли. — Оклендцы просто первые дошли до этого, вот и все.

— Иди уже, — приказал Хукер Глиб. — Скатертью дорога.

Кивнув, Норм ухватился было за ручки тачки, но Сэм Риган отодвинул его.

— Двинулись, — сказал он, налегая на тележку.

И трое взрослых, предводительствуемые ребенком — Тимоти Шейн шел впереди с ножом на изготовку на случай нападения псевдокота, — двинулись вперед. К Окленду. На юг. Все молчали. А что говорить? Говорить-то нечего…

— А жаль, что так случилось, — наконец сказал Норм.

Они уже отошли почти на милю, и обитатели Пиноли скрылись в пыльном мареве.

— А может, и нет, — отозвался Сэм Риган. — Может, это к лучшему.

Почему-то он не выглядел подавленным. А ведь Сэм потерял жену — дело нешуточное, с их потерями не сравнить. И тем не менее он пережил это.

— Рад за тебя. Ну, что ты не опустил руки, — сурово кивнул Норм.

И они пошли дальше. Каждый думал о своем.

Через некоторое время Тимоти поинтересовался:

— А все эти здоровенные убежища на юге… там же много чем можно заняться, правда? Вы же не будете, как раньше, просто сидеть и играть в куклы?

Судя по голосу, он очень надеялся, что да, не будут.

Отец ответил:

— Наверное, да. Там есть чем заняться, да.

Над головой на большой скорости свистнул доставочный корабль — и тут же исчез из виду. Тимоти проводил его взглядом, но особо не заинтересовался: какой в самом деле корабль, когда впереди его ждало столько нового, неизведанного. И над землей, и под землей — впереди лежали южные земли!

Его отец пробормотал:

— Оклендцы… интересные они ребята. Видно, эта игра… эта кукла, именно она — чему-то она их научила. Конни выросла, и им пришлось вырасти вместе с ней. А наши везунчики так ничему и не научились. Потому что у кого им учиться? У Перки Пэт? Нет, конечно… А ведь ей тоже придется подрасти. Прямо как Конни. Конни же тоже раньше была как Перки Пэт. Давным-давно. Но выросла.

Тимоти припустил вперед, не слушая отцовское бормотание: да кому нужны эти ваши куклы и глупые игры? Мальчик всматривался в горизонт, и перед ним раскрывались иные возможности. Впрочем, они для всех раскрывались: и для него, и для мамы, и для папы, и для мистера Ригана.

— Быстрее! Впереди столько интересного! — прокричал он, оборачиваясь к отцу.

Норм Шейн выдавил в ответ слабое подобие улыбки.

1963

Высшая резервная должность
(Top Stand-by Job)

За час до выхода в эфир новостной программы ведущий клоун шестого канала Джим Брискин собрал в своем кабинете всю свою команду, чтобы обсудить сообщение о неизвестной и, вполне возможно, враждебной космической эскадре, появившейся в восьмистах астрономических единицах от Солнца. Бесспорно, это была важная новость. Только вот как подать ее многомиллиардной аудитории телезрителей, рассеянных по трем планетам и семи лунам?

Пегги Джонс, секретарша Брискина, закурила сигарету и сказала:

— Ты бы полегче с ними, Джим-Джем, полегче. Не нагнетай атмосферу.

Она устроилась в кресле поуютнее и начала перебирать сводки, пришедшие на их телетайпы от Юницефалона 40-Д.

Гомеостатический проблеморазрешательный комплекс Юницефалон 40-Д квартировал по адресу Вашингтон, федеральный округ Колумбия, Белый дом; именно он обнаружил в глубинах космоса возможный источник внешней угрозы. Располагая всеми полномочиями президента Соединенных Штатов, Юницефалон незамедлительно отрядил линейные корабли для организации сторожевого заслона. Складывалось впечатление, что неизвестная эскадра прибыла из некоей другой звездной системы; уточнение этого обстоятельства также ложилось на долю сторожевых кораблей.

— «Полегче», — мрачно передразнил Джим Брискин. — Растяну я, значит, рот от уха до уха и скажу: ну, ребята, хохма, чего мы боялись, того и дождались, ха-ха-ха. — Он неприязненно взглянул на Пегги. — На Земле и на Марсе все животики надорвут, а вот насчет внешних лун я как-то не очень уверен.

Все прекрасно понимали, что при нападении извне первыми пострадают дальние колонии.

— Нет, они смеяться не будут, — согласился сценарист-консультант Эд Файнберг; он имел родственников на Ганимеде, а потому и особые причины для беспокойства.

— Неужели не найдется какой-нибудь новости повеселее? — спросила Пегги. — Для начала программы? Надо же и о спонсоре подумать, о его интересах. — Она передала Брискину всю свою охапку сводок. — Поищи тут что-нибудь такое. Решение алабамского суда о предоставлении корове-мутантке права голоса… ну, ты знаешь.

Брискин знал — что-нибудь вроде той прелестной истории, она тронула сердца миллионов — про сойку-мутантку из Бисмарка, штат Северная Дакота, которая с огромным трудом, после многих попыток научилась шить. Памятным апрельским утром трудолюбивая сойка сшила гнездо для себя и для своих птенцов прямо перед телевизионными камерами под комментарии Брискина. Одно из сообщений резко выделялось на общем фоне; Брискин с первого взгляда понял: вот то, что поможет смягчить зловещий тон сегодняшних новостей. Нагляднейшее доказательство того, что в мире все идет обычным порядком, и порядок этот неколебим, какие бы там ни приходили известия с окраин Солнечной системы.

— Ты только глянь, — ухмыльнулся он. — Старина Гэс Шатц помер. Наконец-то.

— А кто он такой? — удивилась Пегги. — Гэс Шатц… что-то вроде знакомое.

— Профсоюзник, — пояснил Брискин. — Да ты должна помнить. Резервный президент, которого назначили от профсоюза двадцать два года назад. Теперь он помер, и профсоюз… — он уронил на стол листок с кратким, сухим сообщением, — они посылают в Белый дом нового президента. Я возьму у этого парня интервью — если только он умеет говорить.

— Ну да, — кивнула Пегги. — Я все время забываю. Там до сих пор держат в резерве человека — на случай, если Юницефалон откажет. А у него бывали отказы?

— Нет, — поморщился Эд Файнберг, — это полностью исключено. Типичнейший пример того, как профсоюзы создают пустопорожние рабочие места и заполняют их своими бездельниками. Чума нашего общества.

— И все равно, — твердо сказал Брискин, — людям понравится. Домашняя жизнь самого главного в стране резервиста… почему профсоюз выбрал именно его, какое у него хобби. Чем этот человек, кто бы он там ни был, намерен заниматься в течение своего президентского срока, чтобы не взбеситься от безделья. Старина Гэс изучил переплетное дело, он собирал старые редкие автомобильные журналы и переплетал их в сафьян. С золотым тиснением. Эд и Пегги согласно кивнули.

— Действуй, Джим-Джем, — сказала Пегги. — Ты сможешь подать это интересно — да ты все что угодно можешь подать интересно. Я сейчас же звоню в Белый дом. Как ты думаешь, он уже туда добрался?

— Да нет, — вмешался Файнберг, — скорее всего, он еще в Чикаго, в штаб-квартире своего профсоюза. Попробуй позвонить туда. Профсоюз гражданских правительственных служащих, восточная секция.

Пегги подняла трубку и начала торопливо крутить диск телефона.

В семь утра Максимилиан Фишер проснулся от каких-то непонятных звуков; приподняв с подушки голову, он начал разбирать во все нараставшем гвалте сперва визгливый голос домохозяйки, а затем и другие голоса — мужские и вроде как незнакомые. Он помотал головой, чтобы стряхнуть остатки сна, и сел, стараясь перемещать немалую свою тушу как можно более плавно, без рывков и излишних усилий. Что бы там ни произошло, он не намеревался гнать спешку, — а то ведь доктор каждый раз говорит: не перенапрягайтесь и не перенапрягайтесь, у вас и так сердце увеличено, нужно беречь его от чрезмерной перегрузки. Макс медленно встал и начал спокойно, неторопливо одеваться.

«Ну точно, опять приперлись за взносом в какой-нибудь там свой фонд, — объяснил он себе происходящее. — Очень на этих мужиков похоже. Только что-то они сегодня рановато. — Он не чувствовал ни малейшей тревоги. — Я на прекрасном счету и связи тоже имею. Так что, — твердо подытожил он, — черта ли мне бояться».

Макс аккуратно застегнул все пуговки на своей любимой, в зеленую с розовым полоску, шелковой рубашке.

«Одежда должна быть классной», — думал он, сумев наконец согнуться достаточно сильно, чтобы натянуть на ноги аутентичные, из настоящей искусственной замши танцевальные мокасины.

«Нужно быть готовым говорить с ними на равных, — думал он, приглаживая перед зеркалом и с детства-то жидковатые, а за последнее время и вовсе поредевшие волосы. — Если они захотят вытрясти из меня слишком уж много, я стукну на них прямо Пэту Ноблу, в его Нью-Йоркское работодательное бюро, ну точно стукну, я не намерен мириться со всеми этими ихними закидонами, тоже мне мальчика нашли, я записался в союз, когда они все еще в пеленки мочились».

— Фишер, — проорал голос из соседней комнаты, — одевайся и пошли. Мы нашли тебе работу по душе. Прямо сегодня и приступишь.

Слово «работа» вызвало у Макса Фишера двойственные чувства, он не знал радоваться или плакать. К описываемому моменту он уже больше года кормился от профсоюзного фонда — как и большинство его знакомых. И вдруг — на тебе, пожалуйста. «Ну вот, — подумал он с тоской, — приехали. А если это тяжелая работа, ну, вроде, если там надо много нагибаться или бегать всю дорогу туда-сюда?» В нем вскипала злость. Ну это ж надо такую подлянку человеку устроить, то есть в смысле, что они о себе думают?

— Послушайте, — начал он, открывая дверь, но профбоссы отнюдь не намеревались что-то там слушать.

— Пакуй вещички, Фишер, — оборвал Макса один из них, наверное — главный. — Гэс Шатц отбросил коньки, так что ты теперь едешь в Вашингтон и становишься резервистом номер раз, и все это надо по-быстрому, пока они там не прикрыли это место, а то потом придется бастовать или в суд на них подавать. А кому это надо? Мы хотим заполнить вакансию тихо и спокойно, без никаких неприятностей, ясно? Сделать переход таким гладким, чтобы никто, считай, и не заметил.

— А какая ставка? — прищурился Мак.

— Ты не в таком положении, чтобы что-то там решать, — отрезал профбосс, — тебя отобрали. Мы же в пять минут можем снять тебя с профсоюзного пособия. Пойдешь на улицу, будешь искать работу, тебе что, этого хочется? Да и кто тебя возьмет, в твоем-то возрасте.

— А ты на меня бочку не кати, — взорвался Макс. — Я вот сейчас подниму эту трубку и позвоню Пэту Ноблу… Тем временем остальные профсоюзники скидывали в кучу его барахло.

— Мы поможем тебе собраться. Пэт хочет, чтобы к десяти ты уже сидел в Белом доме.

— Пэт! — убито повторил Макс. Его предали, продали ни за грош.

Профсоюзники, вытаскивавшие из чулана Максовы чемоданы, ухмыльнулись.

Вскоре они уже неслись на монорейле по бескрайним равнинам Среднего Запада. Максимилиан Фишер мрачно смотрел на поля, леса и прочие сельские радости, с головокружительной скоростью мелькавшие за окном; он не разговаривал с конвоировавшими его чиновниками, предпочитая снова и снова обдумывать сложившуюся ситуацию. Что ему известно про резервный пост номер один? Рабочий день начинается в 8:00 утра — это он вроде бы где-то читал. А еще — что в Белом доме всегда пропасть туристов, желающих хоть краешком глаза взглянуть на Юницефалон 40-Д, а среди тех туристов чуть не половина школьники… а Макс ненавидел детей, потому что они всегда показывали на него пальцем и смеялись из-за его… ну, скажем, веса. А теперь это что же получается — они будут проходить мимо него тысячами, нескончаемым, как говорится, потоком, и никуда от них не убежишь, потому что он должен быть на рабочем месте! Согласно закону резервный президент не имеет права удаляться от Юницефалона более чем на сто ярдов ни днем ни ночью, и не сто даже вроде, а пятьдесят. Так или сяк, но ему придется считай что сидеть верхом на этом гомеостатическом проблеморазрешательном комплексе на случай, если тот вдруг откажет.

«А я вот возьму и потрачу это время с пользой, — решил Макс. — Пройду, скажем, телевизионный курс государственного управления — так, на всякий пожарный».

Повернувшись к профсоюзному чиновнику, сидевшему от него одесную, без пяти минут президент Соединенных Штатов спросил:

— Послушай, любезный сочлен, эта работенка, которую вы мне там подыскали, она дает какие-нибудь реальные права? Это, значит, в смысле, могу ли я…

— Работа себе и работа. Профсоюзная. Точно такая же, как и все профсоюзные работы, — устало объяснил чиновник. — Ты сидишь, подстраховываешь, считаться. Ты что, так давно на пособии, что все уже перезабыл? Слышь, — он толкнул локтем одного из своих товарищей, — этот Фишер желает знать, какие властные права дает ему эта работа. — Профсоюзники дружно расхохотались.

— А знаешь, Фишер, — сказал другой из них, — когда ты малость обживешься в Белом доме, получишь в полное свое распоряжение стул и кровать, договоришься насчет еды, постирушек и когда смотреть телевизор, почему бы тебе не забежать тогда к Юницефалону 40-Д ну и вроде как поскулить немного — поскулишь, поскребешь пол, глядишь, он тебя и заметит.

— Кончай трепаться, — обиженно пробубнил Макс.

— А потом, — невозмутимо продолжал чиновник, — ты вроде как скажешь: — «Слышь, Юницефалон, я вроде как твой кореш. Ты — мне, я — тебе. Ты издаешь для меня какое-нибудь постановление, а я…»

— А он-то чего может взамен? — поинтересовался другой чиновник.

— Позабавить. Он может рассказать Юницефалону историю своей жизни, как он родился в бедной семье и учился на медные деньги, как прилежно и неустанно смотрел телевизор и получил через то серьезное образование, как собственными своими силами, без чьей-либо помощи поднялся из нищеты и безвестности до — вы только послушайте — поста, — чиновник презрительно фыркнул, — резервного президента.

Макс покраснел и мрачно уставился в окно.

Изо всех многочисленных помещений Белого дома Максимилиану Фишеру отводилась одна маленькая комната, принадлежавшая прежде Гэсу Шатцу. Все старые автомобильные журналы были уже куда-то убраны, однако на стенках осталось несколько прикнопленных картинок — «Вольво С-122» 1963 года, «Пежо 403» 1957 года и прочая классика дней давно минувших. На опустевшей книжной полке Макс обнаружил пластмассовую, ручной работы модель двухдверного «Студебекера Старлайт» 1950 года, каждая деталь миниатюрного автомобильчика была вырезана с любовной тщательностью. — Он так и загнулся с этой штуковиной в руках, — сказал один из профсоюзных чиновников, опуская на пол Максов чемодан. — Гэс наизусть знал каждый, какой только есть, факт про эти древние дотурбинные машины — прямо не мужик, а бездонный кладезь бессмысленных знаний.

Макс молча кивнул.

— А ты-то сам придумал, чем ты тут займешься? — не отставал чиновник.

— Кой хрен, — проворчал Макс, — у меня что, время было чего-то там придумывать? Вот осмотрюсь здесь и решу.

Он подцепил с полки «студебекер» и зачем-то посмотрел, что у него снизу, между колес. Чувствуя острое желание расшибить модель о стенку, он аккуратно поставил ее на прежнее место и отвернулся.

— А то делай шар из аптечных резинок, — предложил чиновник.

— Чего?

— Этот резервный, что до Гэса, Луи какой-то там, странная такая фамилия, так он собирал аптечные резинки, сделал из них здоровенный шар, с целый дом размером. Ну никак мне фамилию не вспомнить… Но когда он помер, шар отдали в Смитсонианский институт, он и сейчас там.

Сквозь неплотно прикрытую дверь донесся какой-то шорох, затем в комнату просунулась женская голова.

— Мистер президент, — сказала знакомая уже Максу секретарша Белого дома, строго одетая дама средних лет, — тут какой-то ТВ-клоун просит у вас интервью. Постарайтесь, пожалуйста, разобраться с ним как можно быстрее, сегодня у нас по плану очень много экскурсионных групп, и некоторые из туристов могут выразить желание взглянуть на вас.

— Ладно, — сказал Макс и тут же оказался лицом к лицу с вынырнувшим из-за спины секретарши ТВ-клоуном — ни много ни мало, как самим Джим-Джемом Брискиным, ярчайшей из звезд новостной клоунады.

— Вы, что ли, ко мне? — спросил он, запинаясь. — То есть я в смысле — вы точно уверены, что вы хотите взять интервью именно у меня?

Макс не мог себе представить, чтобы такая знаменитость могла проявить интерес к его скромной особе. Он протянул Брискину руку и добавил:

— Это, в общем, моя комната, но все эти машинки и картинки не мои, они тут от Гэса остались. Если вы про них, так я ничего не знаю.

На голове Брискина сверкал непременный яростно-рыжий шутовской парик; с близкого расстояния великий ТВ-клоун выглядел так же эксцентрично, как и на экране, хотя и чуть постарше, и улыбка тоже была та самая, простая и дружелюбная, заслужившая ему любовь миллионов. Свойский парень, спокойный и уравновешенный, хотя и могущий при необходимости блеснуть едким, убийственным остроумием.

«Отличный мужик, — думал Макс, — ну, как бы это сказать… за такого с легким сердцем отдашь замуж свою любимую сестру». — Вы уже в кадре, мистер Макс Фишер, — сказал Брискин, встряхивая неуверенно протянутую Максом руку. — Или, чтобы быть точным, мистер президент. С вами беседует Джим-Джем. Позвольте мне от имени миллиардов зрителей, рассеянных по всем уголкам нашей огромной, широко раскинувшейся Солнечной системы, задать вам следующий вопрос. Какие чувства испытываете вы, сэр, зная, что отказ, пусть даже самый кратковременный, Юницифалона 40-Д мгновенно вознесет вас на пост самый важный, какой только выпадал на долю человека — пост не резервного, а настоящего президента Соединенных Штатов. Сможете ли вы теперь спокойно спать?

Брискин ослепительно улыбнулся. Толпившиеся за его спиной операторы шустро крутили своими камерами, свет прожекторов слепил Максу глаза, от сгущавшейся жары у него взмокли подмышки, по верхней губе катились капельки пота.

— Какие чувства охватывают вас в этот момент? — тараторил Брискин. — Сейчас, когда вы вступаете на стезю, по которой, вполне возможно, вам придется идти до конца своих дней? Какие мысли теснятся в вашем мозгу сейчас, когда вы стали хозяином Белого дома?

— Это… — замялся Макс. — Это высокая ответственность.

— И тут же понял, увидел, что Брискин над ним смеется. Беззвучно смеется прямо ему в лицо. Потому что все это интервью было хохмой. И все, на всех планетах зрители тоже это поняли — кто же не знает, какой у Джим-Джема стиль юмора. Вы, мистер Фишер, мужчина крупный, — сменил тему Брискин. — Я бы даже сказал, грузный. Достаточно ли много вы ходите, двигаетесь? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому, что ваша новая работа в значительной степени ограничит ваше передвижение пределами этой комнаты; нельзя не задаться вопросом: насколько это скажется на укладе вашей жизни?

— Ну, — протянул Макс, — я не хуже вас понимаю, что государственный служащий должен всегда находиться на своем рабочем месте. И то, что вы тут говорили, конечно, правильно, я не должен отлучаться отсюда ни днем ни ночью, но это меня не очень беспокоит. Я к этому готов.

— А скажите мне, — начал Брискин, — как вы…

Он осекся, повернулся к суетившимся с аппаратурой техникам и сказал совсем другим, напряженным голосом:

— Нас выкинули из эфира.

Мимо установленных на треногах камер протиснулся человек с наушниками на голове.

— Это с монитора, послушайте. — Он торопливо передал наушники Брискину. — Нас прервал Юницефалон, он передает сводку новостей.

Брискин поднес наушники к уху; прошло несколько секунд, и его лицо мучительно искривилось.

— Эти корабли, которые в восьмистах а. е.[15], они оказались враждебными, — сообщил он через пару минут. — Они нас атакуют.

Рыжий шутовской парик сбился набок, но Брискин этого не заметил.

За следующие двадцать четыре часа чужаки сумели не только глубоко вторгнуться в Солнечную систему, но и вывести из строя Юницефалон 40-Д.

Известие об этом достигло Максимилиана Фишера несколько опосредованным образом, когда он мирно ужинал в кафе Белого дома.

— Мистер Максимилиан Фишер?

— Да, — сказал Макс, недоуменно глядя на сотрудников Сикрет Сервис, окруживших его столик.

— Вы являетесь президентом Соединенных Штатов.

— Не-а, — качнул головой Макс. — Я резервный президент, а это большая разница.

— Юницефалон 40-Д вышел из строя, его ремонт может занять до месяца, — сообщил главный секретник. — А потому, в соответствии с поправкой к конституции, вы являетесь теперь президентом, а также главнокомандующим вооруженными силами. Мы будем вас охранять.

Секретник нагло ухмыльнулся. Макс подумал и тоже ухмыльнулся.

— Вы меня поняли? — спросил секретник. — В смысле, дошло?

А то, — кивнул Макс. Теперь стали понятны обрывки разговоров, которые он ненароком подслушал, стоя с подносом в очереди к буфету. Да и персонал Белого дома как-то странно на него поглядывает, все одно к одному. Он допил кофе, поставил чашку на стол и тщательно, неторопливо вытер губы салфеткой. Изо всех сил стараясь изобразить на лице работу мысли. Только вот мыслей у него в голове не было. Никаких.

— Нам сказали, — сказал секретник, — что вам следует срочно прибыть в бункер Совета национальной безопасности. Требуется ваше участие в финализации стратегической диспозиции.

Они вышли из кафе и направились к лифту.

— Стратегия, — сказал Макс, опускаясь в секретные пучины Белого дома. — У меня есть на этот счет кой-какие соображения. Думаю, сейчас самое время серьезно разобраться с этими чужими кораблями. Вы согласны?

Секретники дружно кивнули.

— Да, — провозгласил Макс, — мы должны ясно показать, что ничуть их не боимся. Разнесем этих засранцев, вот тебе и будет финализация диспозиции.

Секретники хором засмеялись.

— Слышь, — Макс дружелюбно ткнул главного секретника в бок, — ведь мы же охренеть какие сильные, в смысле, у США не все еще зубы повыпадали.

— Вот ты им это и скажи, — сказал один из секретников, и все они, включая Макса, от души расхохотались.

На выходе из лифта их ждала застава.

— Мистер президент, — торопливо заговорил высокий, прекрасно одетый джентльмен, — я Джонатан Кирк, пресс-секретарь Белого дома. Прежде чем удалиться на совещание с членами СНБ, вам следовало бы обратиться к народу в этот час величайшей опасности. Люди хотят посмотреть, на что похож их новый лидер. Здесь, — он протянул Максу несколько листов очень хорошей бумаги, — ваше заявление, подготовленное коллегией политических советников, в нем подробно…

— На фиг это дело, — отмахнулся Макс, даже не глядя на бумажки. — Это я президент, а не вы. Я вас и вообще не знаю. Кирк? Бирк? Шмирк? В жизни о таком не слыхал. Покажите мне, где тут микрофон, и я сам произнесу свою речь. Или доставьте сюда Пэта Нобла; может, у него есть какие-нибудь идеи, и… — Он осекся, вспомнив, что как раз Пэт и втравил его во всю эту историю, продал ни за понюх табаку. — Да нет, его тоже не надо, просто дайте мне микрофон.

— Это час величайшей опасности, — проскрипел Кирк.

— Само собой, — кивнул Макс, — а поэтому оставьте меня в покое. Давайте так: я не лезу в ваши дела, вы не лезете в мои, согласны? — Он дружелюбно хлопнул Кирка по спине. — Вот все и будет путем.

Пресс-секретарь не успел ответить, в холл ввалилась толпа людей, вооруженных переносными телекамерами и софитами, в авангарде этого полчища двигался Джим-Джем Брискин со своей верной командой.

— Привет, Джим-Джем! — заорал Макс. — Видишь, я стал президентом!

Лицо великого телеклоуна не выражало особого восторга.

— И я не намерен мотать клубок из резинок и корабли в бутылке собирать не буду, найдутся дела получше, — сказал Макс, протягивая Брискину руку. — Большое тебе спасибо. За поздравление.

— Поздравляю, — неохотно пробормотал Брискин.

— Еще раз спасибо. — Макс стиснул ему руку с такой медвежьей силой, что хрустнули косточки. — Ну да, рано или поздно они отменят это дело, и я снова уйду в резерв. Но пока… — Он широко ухмыльнулся, обводя глазами холл, битком набитый телевизионщиками и государственными чиновниками, армейскими офицерами, охранниками из Секретной службы и какими-то совсем уж непонятными людьми.

— Перед вами, мистер Фишер, стоит весьма серьезная задача, — сказал Брискин.

— Ага, — согласился Макс.

«А вот справишься ты с ней или нет, это еще большой вопрос, — говорил скептический взгляд Брискина. — Как-то сомнительно, чтобы ты смог достойно распорядиться такой огромной властью».

— И я смогу с ней справиться, — заявил Макс в брискинский микрофон, передавший его слова многомиллиардной аудитории, рассеянной по всей Солнечной системе.

— Может, и сможете, — сказал Брискин; его лицо выражало крайнее сомнение.

— Это что же такое? — удивился Макс. — Да никак я тебе больше не нравлюсь?

Брискин молчал, в его глазах появился нехороший блеск.

— Слушай, — сказал Макс, — я же теперь президент. Я могу в любой момент прикрыть твою дурацкую телевизионную сеть: натравлю на тебя фэбээровцев — и дело с концом. Для твоего сведения, я прямо сегодня уволю Генерального прокурора, как уж там его фамилия, и заменю его человеком, которого я знаю, которому я могу доверять.

— Да, конечно, — сказал Брискин; недавнее сомнение сменилось на его лице твердой, непонятной Максу решимостью. — Да, все это в вашем праве. При условии, что вы действительно президент…

— Поосторожнее на поворотах, — озлился Макс. — Рядом со мной ты — ничто, пустое место, сколько бы там зрителей у тебя ни было.

Он отвернулся от телекамер и гордо прошествовал в бункер СНБ.

Много позднее, уже под утро, Максимилиан Фишер сидел в подземном бункере Совета национальной безопасности, сонно прислушиваясь к неумолчному стрекоту приглушенного телевизора. Согласно последней сводке, за прошедшие сутки разведывательные источники зафиксировали появление в Солнечной системе еще тридцать чужих кораблей, что доводило общее их число до семидесяти; все передвижения вражеской эскадры непрерывно отслеживались.

Макс понимал, что долго так продолжаться не может; рано или поздно ему придется отдать приказ о начале активных военных действий. Но он никак не мог решиться. Знать хотя бы, кто они такие и откуда. Цэрэушники разводят руками. Насколько они сильны? Тоже неизвестно. Вот и думай в таких условиях, чем увенчаются эти самые активные действия — успехом или, упаси боже…

А тут еще домашние проблемы. Юницефалон все время что-то там подкручивал в экономике, стимулировал ее, когда надо, снижал налоги, менял учетную ставку… а теперь, когда он вырубился, несчастная экономика осталась без пригляда. «Ну что, что я знаю о безработице? — с тоскою думал Макс. — В смысле, не о том, как сидеть на пособии, а какие заводы надо снова открыть, а какие, может, и закрыть?»

Сидевший с ним рядом генерал Томпкинс изучал только что поступивший доклад о выдвижении тактических кораблей на непосредственную защиту Земли.

— Ну как там они с этими кораблями? — спросил Макс. — Правильно их расставили?

— Да, мистер президент.

Макс чуть поморщился. «Издевается? Да вроде нет, голос звучит вполне уважительно».

— О’кей, — пробормотал он, — рад это слышать. И организуйте только эту спутниковую завесу, чтобы без никаких дырок, вроде как когда вы позволили этому кораблю вырубить Юницефалон. Я не хочу, чтобы такое случилось снова.

— Мы ввели состояние Дефкон-один, — отрапортовал Томпкинс. — Полная боевая готовность, с шести ноль-ноль по вашингтонскому времени.

— А как там эти стратегические корабли? — Макс уже выяснил, что армейские предпочитают называть свои наступательные ударные силы таким вот обтекаемым образом.

— Мы можем нанести удар в любой момент. — Генерал Томпкинс скользнул взглядом вдоль длинного стола; все его сотрудники и соратники согласно кивнули. — Мы сумеем разобраться с каждым из семидесяти враждебных кораблей, вторгшихся в нашу систему.

— Ни у кого нет соды? — страдальчески вопросил Макс. Эта неприятная история вгоняла его во все большее уныние. «Сколько ж тут работы и нервотрепки, — думал он. — Сплошные заморочки и неопределенности, ну неужели эти засранцы не могут тихо, без шума покинуть нашу систему? Оставить ее в покое. В смысле, неужели мы и вправду должны лезть в эту войну?» Кто его знает, на какие ответные меры может пойти их родная система с негуманоидными жизненными формами, тут нужно держать ухо востро — ненадежные они какие-то.

— Только меня вот что беспокоит, — вздохнул Макс. — Ответные меры.

— Совершенно очевидно, — поджал губы генерал Томпкинс, — что никакие переговоры с ними невозможны.

— Ну, тогда действуйте. Влепите им по полной, — сказал Макс и с надеждой оглянулся на остальных членов высокого собрания — не предлагает ли кто-нибудь ему соду.

— Мне кажется, вы сделали мудрый выбор, — сказал генерал Томпкинс; все как один участники совещания согласно кивнули.

— Тут какое-то странное сообщение, — сказал один из советников, протягивая Максу только что снятый с телетайпа листок. — Джеймс Брискин подал против вас иск в Федеральный суд Калифорнии; он утверждает, что вы не являетесь президентом, потому что никогда не выдвигали свою кандидатуру и не прошли через процедуру выборов.

— Это значит, — поразился Макс, — потому, что не было голосования? И всего-то?

— Да, сэр. Брискин просит Федеральный суд подтвердить этот факт; одновременно он объявил, что выдвигает свою собственную кандидатуру.

— Что?!

— Брискин говорит, что нужно провести предвыборную кампанию и выборы и что он будет вашим соперником. Зная свою популярность, он, надо думать, надеется…

— Вот же зараза, — убито пробормотал Макс. — Ну как вам такое нравится?

Длинный стол безмолвствовал.

— Ладно, — сказал Макс, — так или иначе, но по сегодняшнему вопросу мы все решили. Вы, военные, делайте все, что там надо, чтобы расшибить эти чертовы корабли, а тем временем… — Решение возникло у него мгновенно. — Мы организуем экономическое давление на спонсоров Джим-Джема, на «Калбест электроникс» и пиво «Рейнландер», чтобы отбить у него охоту баллотироваться.

Сидевшие за столом люди Дружно кивнули, бункер наполнился шорохом убираемых в портфели бумаг; совещание закончилось или, вернее сказать, было временно прервано. «Он нечестно пользуется своим преимуществом, — думал Макс. — Ну как я могу противостоять ему на выборах, когда у нас такие неравные силы — он телевизионная знаменитость, а я нет. Это нечестно, я не могу этого допустить».

«Джим-Джем может баллотироваться сколько ему угодно, — решил он в конце концов, — все равно он меня не победит. Не доживет он до своей победы».

За неделю до выборов межпланетное агентство по изучению общественного мнения «Телескан» обнародовало результаты последнего опроса. Ознакомившись с этими цифрами, Максимилиан Фишер окончательно впал в тоску.

— Вот, полюбуйся. — Он перекинул доклад «Телескана» своему двоюродному брату Леону Лейту, провинциальному юристу, ставшему с недавних пор генеральным прокурором.

Его собственный рейтинг был смехотворно мал; все вело к тому, что Брискин без труда одержит на выборах сокрушительную победу.

— А почему это так? — удивился Леон; подобно Максу, это был высокий, плотный мужчина, отпустивший за долгие годы резервной работы весьма солидное брюхо. Он давно уже отвык от всякой активной деятельности, откровенно тяготился своим новым постом и не оставлял его исключительно потому, что боялся подвести брата.

— Это что, — спросил он, оторвавшись от банки с пивом, — все потому, что его показывают по телевизору?

— Нет, — съехидничал Макс, — потому, что у него пуп в темноте светится. Конечно же из-за телевизора, придурок ты несчастный. Этот гад не слезает с экрана ни днем ни ночью. Имидж себе создает.

— Да еще парик этот дурацкий, — добавил он после долгого, мрачного молчания. — Для телеведущего это еще как-то, но для президента…

И смолк окончательно.

А дальше было еще хуже.

Тем же самым вечером ровно в девять Джим-Джем Брискин запустил по всем своим станциям семидесятидвухчасовой телемарафон — с явным намерением поднять свою популярность до совсем уж заоблачных высот, окончательно гарантировать себе победу.

Одним из его зрителей был президент Фишер, уныло сидевший в специальной президентской кровати с целым подносом еды под рукой.

«Вот же гад!» — думал он в миллионный раз.

— Гляди, — сказал Макс своему двоюродному брату, генеральному прокурору, который сидел напротив в глубоком кресле и с аппетитом жевал чизбургер.

— Просто возмутительно, — неразборчиво промямлил Леон.

— И ты знаешь, где у него студия? В глубоком космосе, далеко за орбитой Плутона, там у них самый дальний передатчик, до которого твои фэбээровские герои и в мильон лет не доберутся.

— Доберутся, — пообещал Леон. — Я сказал им, что они обязаны его сделать — по личному указанию президента, моего родного кузена.

— Да когда то будет, — безнадежно махнул рукой Макс. — Расторопности, вот чего тебе, Леон, не хватает, расторопности. Но я скажу тебе по секрету одну вещь. У меня есть в тех местах линейный корабль «Дуайт Д. Эйзенхауэр». Ему прихлопнуть эту ихнюю станцию — все равно что чихнуть, и он готов это сделать по первому моему слову.

— Ну и давай, Макс.

— Только мне очень этого не хочется, — вздохнул Макс.

Тем временем передача набирала обороты. Вспыхнули софиты, и на сцену томно выплыла Пегги Джонс в блестящем и переливающемся платье с голыми плечами. «А теперь нам покажут классный стриптиз, — пронеслось у Макса в голове, — в исполнении классной девочки». Он уставился в экран, совершенно позабыв о своем недавнем отвращении. Ну, может, взаправдашнего стриптиза и не будет, но вот что Брискин и его команда поставили себе на службу секс, в этом сомнения не было. Генеральный прокурор был настолько потрясен зрелищем, что даже перестал на секунду жевать; его мирное чавканье резко стихло, а затем снова начало разгоняться.

А на экране Пегги приплясывала и пела:

— Я Джим-Джема обожаю, Мне Джим-Джем отец и брат. Самый лучший в Штатах парень Наш с тобою кандидат.

— Господи, — простонал Макс. Но, с другой стороны, то, как она все это подавала, не столько даже голосом, сколько каждой частью своего длинного, стройного тела… здорово, тут уж и слов нет. — Пожалуй, мне следует сейчас же связаться с «Эйзенхауэром», сказать, чтобы действовали, — сказал он, не сводя глаз с экрана.

— Если ты считаешь это необходимым, — твердо заявил Леон, — можешь быть уверен, что я подтвержу полную законность твоих действий, с этой стороны тебе опасаться нечего.

— Передай-ка мне тот красный телефон. — Макс с хрустом потянулся. — Это сверхзащищенная линия связи, ею может пользоваться только главнокомандующий для передачи особо секретных распоряжений. Недурственно, как тебе кажется? — Президент США подмигнул генеральному прокурору. — Я позвоню генералу Томпкинсу, а он уж передаст мой приказ кораблю. Жаль мне так делать, Брискин, — добавил он, взглянув на экран, — но ты ведь сам во всем виноват. Ну зачем ты ввязался в эту историю, попер против меня и все такое?

В этот момент серебристая девушка исчезла с экрана, и на ее месте появился сам Джим-Джем; Макс опустил телефон и начал с интересом смотреть.

— Привет, дорогие друзья. — Брискин вскинул руки, призывая аудиторию к тишине. Записанные на пленку аплодисменты — Макс прекрасно знал, что в такой дыре нет и не может быть ни одного зрителя — чуть стихли, но тут же разразились с удвоенной силой. Брискин дружелюбно улыбнулся и начал покорно ждать.

— Липа это все, — буркнул Макс. — Липовая аудитория. Ушлые они ребята, он и его команда. Потому-то у него и рейтинг такой.

— Верно, Макс, — согласился генеральный прокурор. — Я тоже так думаю.

— Друзья, — начал Брискин; его голос звучал на удивление спокойно и рассудительно. — Скорее всего, вы и сами знаете, что поначалу у нас с президентом Максимилианом Фишером установились вполне приличные отношения.

«А ведь это правда», — подумал Макс; его рука все так же лежала на красном телефоне.

— Когда же мы разошлись, — продолжал Брискин, — это произошло по вопросу о силе — о прямом использовании грубой, жестокой силы. Для Макса Фишера президентская власть является всего лишь механизмом, орудием, посредством какого он может достигать своих собственных целей, исполнять свои желания. Я искренне верю, что по большей части Фишер стремится ко вполне благородным целям, старается продолжать благодатную политику Юницефалона, но вот что касается средств, это разговор отдельный.

— Ты слушай, Леон, слушай, — сказал Макс, не отрывая глаз от телевизора. «Что бы ты там ни говорил, — думал он, — я сделаю, что задумал. Я не допущу, чтобы кто-то там встал у меня на пути, это моя обязанность, это работа, прямо связанная с моей должностью; окажись ты на моем месте, стань ты президентом, делал бы ровно то же самое, если не хуже». — Даже президент, — говорил Брискин, — должен подчиняться закону; при всей необъятности своей власти он не может стоять вне закона, над законом. — Он на мгновение смолк, а затем продолжил, медленно и отчетливо: — Я знаю, что в этот самый момент агенты ФБР по прямым указаниям новоназначенного генерального прокурора Леона Лейта пытаются закрыть наши станции, заглушить мой голос. Это является лишним примером того, как Макс Фишер использует силу, одно из государственных учреждений, в качестве орудия для достижения собственных своих целей…

Макс поднял красную трубку.

— Да, мистер президент, — сказал далекий голос. — Это озаэс генерала Томпкинса.

— Какой еще озаэс? — рявкнул Макс.

— Ответственный за связь, армейский номер 6001000, сэр. На борту линейного корабля «Дуайт Д. Эйзенхауэр» связь ведется через релейную станцию на Плутоне.

— Да, да, — кивнул Макс. — Слушай, вы там, ребята, будьте наготове, ясно? Будьте готовы к приему дальнейших указаний. Леон, — он прикрыл трубку рукой и повернулся к двоюродному брату, который к этому времени успешно покончил с чизбургером и взялся за земляничный молочный коктейль. — Ну как я могу это сделать? Это в смысле, что Брискин, он же говорит правду.

— Приказывай Томпкинсу. — Леон громко рыгнул и постучал себя кулаком по груди. — Пардон.

А Брискин все разливался и разливался.

— Вполне возможно, что, говоря сейчас с вами, я рискую своей жизнью. Нужно смотреть фактам в лицо: игрой судьбы мы получили президента, который без малейших угрызений совести пойдет на все, вплоть до убийства, — лишь бы добиться своего. Так поступают все тираны, и это именно то, свидетелями чего мы сейчас являемся, в нашем обществе зародилась тирания, сменившая разумное, бескорыстное правление гомеостатического проблеморазрешательного комплекса Юницефалон 40-Д, сконструированного, построенного и введенного в действие лучшими умами нашей страны, людьми, безгранично преданными сохранению всего самого лучшего, самого ценного, что создало наше общество за свою многовековую историю. То же, что видим мы сейчас, это переход к единоличной тирании, представляется мне по меньшей мере печальным.

— Теперь я просто не могу этого сделать, — вздохнул Макс.

— С чего бы это? — поразился Леон.

— А ты что, не слышал? Он же говорит обо мне. Это же я и есть, тот самый тиран, про которого он тут столько наплел. Вот же зараза. — Макс решительно положил трубку красного телефона — Сам же я и виноват, не надо было так долго рассусоливать.

— Ничего не понимаю, — потряс головою Леон. — Почему это ты не можешь сделать все, как было задумано?

— Мне не очень хочется это говорить, — замялся Макс, — но… а ладно, кой черт. Это только докажет, что он прав.

«Я-то и так знаю, что Брискин прав, — думал он, — но вот знают ли это они? Знает ли это народ? Я не могу допустить, чтобы они узнали про меня такое. Они должны смотреть на своего президента снизу вверх, уважать его. Почитать. Мало удивительного, что телескановский опрос дал такие результаты. Мало удивительного, что Джим Брискин без малейших колебаний решил выставить свою кандидатуру против моей. В глубине души они все про меня знают, они это чувствуют, чувствуют, что Джим-Джем говорит правду. Ну куда мне быть президентом? Я попросту не подхожу для этой должности».

— Знаешь, Леон, — сказал Макс, — я, пожалуй, кончу все-таки этого Брискина, а потом подам в отставку. Это будет мой последний официальный акт. — Он снова поднял трубку красного телефона. — Я прикажу им стереть его в порошок, а потом президентом станет кто-нибудь другой. Любой, кого захотят люди. Да хоть Пэт Нобл или ты, мне все равно. Эй, озаэс, — он раздраженно постучал по рычагу, — отвечай, куда ты там делся? Ты там оставь мне хоть немного коктейля, — на этот раз Макс обращался к Леону, — вообще-то половина была моя.

— Да я бы и сам тебе оставил, — обиделся генеральный прокурор.

— Да есть там хоть кто-нибудь? — спросил Макс у трубки. Трубка не отвечала. — Что-то там не так, — повернулся он к Леону. — Связь поломалась. Снова, наверное, эти пришельцы.

И только тут они заметили, что телевизор потух и заглох. — Да что же это такое? — растерялся Макс. — Что они со мной делают? Кто это делает? — Он испуганно обвел глазами комнату. — Ничего не понимаю.

Леон, чей рот был занят молочным коктейлем, стоически пожал плечами в знак того, что он тоже ничего не понимает, однако его мясистое лицо заметно побледнело.

— Слишком поздно, — сказал Макс. — Не знаю уж почему, но слишком поздно. Наши с тобой враги, Леон, сильнее нас. И я даже не знаю, кто они такие.

Он медленно положил трубку и уставился в темный, немой экран телевизора. Ожидая самого худшего.

— Сейчас вы услышите квазиавтономную сводку новостей, — сказал долго молчавший телевизор. — Будьте наготове.

Джим Брискин взглянул на Эда Файнберга, на Пегги и начал ждать. Через несколько минут телевизор снова заговорил, все тем же скучным, бесцветным голосом.

— Друзья, граждане Соединенных Штатов. Смутное время закончилось, ситуация снова вошла в норму. — Одновременно те же самые слова появлялись и на экране в режиме бегущей строки. Юницефалон 40-Д по своему обыкновению — и ставшему традицией праву — вмешался в чужую передачу. Из динамиков звучал голос самого гомеостатического комплекса, порожденный речевым синтезатором.

— Избирательная кампания прекращается и отменяется, — сказал Юницефалон. — Это параграф первый. Резервный президент Максимилиан Фишер аннулируется, это параграф второй. Параграф третий: мы находимся в состоянии войны со вторгшимися в нашу систему пришельцами из дальнего космоса. Параграф четвертый: Джеймс Брискин, обращавшийся к вам…

«Вот оно», — с тоскою подумал Брискин. А тем временем ровный, безликий голос продолжал:

— Параграф четвертый: Джеймс Брискин, обращавшийся к вам через посредство телевизионных сетей, настоящим обязуется полностью прекратить свою противоправную деятельность, в дополнение к чему издается постановление, предписывающее ему обосновать причину, по которой ему должна быть предоставлена свобода заниматься в дальнейшем какой бы то ни было политической деятельностью. Исходя из интересов народа, мы предписываем ему хранить политическое молчание.

— Ну вот и дождались, — широко ухмыльнулся Брискин. — Конец этим играм. Я должен политически заткнуться.

— Ты можешь обжаловать это в суде, — вскинулась Пегги. — По всей цепочке судов, вплоть до Высшего. Им уже случалось отменять решения Юницефалона. — Она тронула Брискина за плечо, но тот отдернулся. — Или ты хочешь бороться с ним напрямую?

— Слава еще богу, меня не аннулировали, — криво улыбнулся Брискин. — В общем-то, я даже рад, что эта машина снова заработала, — добавил он, чтобы успокоить Пегги. — Все-таки возврат к чему-то стабильному. И это нам совсем не помешает.

— Так чем же ты теперь займешься? — спросил Эд. — Пойдешь в «Рейнландеровское пиво» и «Калбест электроникс», попробуешь получить свою старую работу?

— Ну уж нет, — отрезал Брискин. — Только не это.

Но — он не мог политически смолкнуть, не мог подчиниться приказанию этой проблеморазрешалки. Не мог органически — рано или поздно он снова начнет говорить, чем бы это ни грозило. «И, — подумал он, — зуб даю, что Макс тоже не сможет подчиниться… ни один из нас не сможет.

Может быть, — думал он, — я и вправду оспорю это решение. Встречный иск… Я притащу Юницефалона в гражданский суд, Джим-Джем — истец, Юницефалон 40-Д — ответчик. — Такая пикантная перспектива заставила его улыбнуться. — Для этого мне потребуется хороший адвокат. Кто-нибудь малость посильнее, чем главный юрист Макса Фишера, этот его братец Леон Лейт».

Брискин достал из стенного шкафа крошечной студии пальто и начал одеваться, Не было смысла оттягивать возвращение на Землю, тем более что полет предстоял долгий и утомительный.

— Так ты что, вообще не вернешься в эфир? — спросила не отстававшая от него ни на шаг Пегги. — Даже не закончишь эту передачу?

— Нет.

— Но ведь Юницефалон скоро кончит, и что тогда останется? Пустой экран? Знаешь, Джим, уходить подобным образом… я не верю, что ты так сделаешь, это просто на тебя не похоже.

Брискин остановился в дверях студии.

— Ты же слышала, что он там говорил. Что он мне приказал.

— Никто никогда не оставляет экран пустым. Природа не терпит пустоты. И если ее не заполнишь ты, это неизбежно сделает кто-нибудь другой. Смотри, Юницефалон уже уходит из эфира. — Пегги указала на монитор. Цепочка слов остановилась. Еще мгновение, и экран снова превратился в тусклый серый прямоугольник. — Это твоя ответственность — да что там я рассказываю, словно ты сам не понимаешь.

Брискин повернулся к Эду.

— Так мы что, снова в эфире?

— Да. Эта штука наговорилась, во всяком случае — на какое-то время. — Эд замолк и не нуждающимся в пояснениях жестом указал на освещенную софитами сцену.

Как был, в пальто, засунув руки в карманы, Брискин встал перед камерой, улыбнулся и сказал:

— Перерыв закончился, и мы снова вместе, дорогие друзья, не знаю уж — надолго ли. Так что продолжим.

Эд Файнберг включил запись оглушительных аплодисментов; Брискин вскинул руки, призывая несуществующую аудиторию к тишине. — А нет ли у кого-нибудь из вас на примете приличного адвоката? — вопросил он саркастически. — Если есть, сведите нас с ним, и поскорее, пока ФБР сюда не добралось.

Как только замер голос Юницефалона и экран телевизора потух, Максимилиан Фишер повернулся к своему двоюродному брату Леону и горько сказал:

— Ну вот я и отставлен от должности.

— Да, Макс, — тяжело вздохнул Леон, — вроде как так оно и есть.

— А заодно и ты, — отметил Макс. — Тут уж все будет подчищено, можешь быть уверен. «Аннулируется». — Он скрипнул зубами. — А ведь это даже и оскорбительно. Неужели ж он не мог сказать «уходит в отставку»!

— Думаю, у него это просто такая вот манера выражаться, — успокоил его Леон. — Да ты не расстраивайся, Макс, не заводись, тебе нельзя, с твоим-то сердцем. И не забывай, что ты сохранил свою резервную должность, а это главная резервная должность, какая только есть, — Резервный президент Соединенных Штатов. А что тебя избавили ото всех этих усилий и заморочек, так это ты просто счастливчик.

— А вот интересно, дозволяется мне закончить этот ужин или нет? — сказал Макс, поглядывая на поднос с едой; отставка мгновенно вернула ему исчезнувший было аппетит. По размышлении экс-президент остановил свой выбор на сандвиче с курятиной и разом отхватил от него весьма солидный кусок. — Мой он, и все тут, — решительно пробубнил он набитым ртом. — Я же все равно должен и жить здесь, и питаться регулярно — верно?

— Верно, — поддержал брата юридически подкованный Леон. — Это предусмотрено в контракте, который наш профсоюз заключил с Конгрессом, помнишь, как это было? Зря мы тогда, что ли, бастовали?

— А все-таки приятно мы тут пожили, — констатировал Макс, успевший уже покончить с куриным сандвичем и перейти к эгногу[16]. Но скинуть со своих плеч тяжелую обязанность принимать ответственные решения было еще приятнее; он глубоко, с облегчением вздохнул и откинулся на высокую гору подушек.

«А с другой стороны, — думал он, — мне вроде как нравилось принимать решения. В смысле, что это вроде как… — ему потребовалось большое усилие, чтобы поймать ускользающую мысль, — вроде как совсем по-другому, чем сидеть в резерве или на пособии. В этом было что-то такое… Удовлетворение, — разобрался он наконец. — Удовлетворение, вот что я получал. Вроде как я что-то свершал».

Прошли какие-то минуты, а Максу уже недоставало этого чувства, ему казалось, что из него словно что-то вынули, словно все окружающее стало вдруг бессмысленным, ненужным.

— Леон, — сказал он, — а я совсем не отказался бы побыть президентом еще месяц. Мне нравилась эта работа. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, — пробубнил Леон, — пожалуй, понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — отрезал Макс.

— Я стараюсь, Макс, — обиделся Леон. — Честно.

— Не надо было мне давать им волю, — горько посетовал Макс. — Позволять, чтобы эти инженеры-шминженеры латали своего драгоценного Юницефалона. Нужно было притормозить этот проект хотя бы на время. На полгода там или больше.

— Да что там теперь говорить, — вздохнул Леон. — Поздно, раньше надо было.

«А поздно ли? — спросил у себя Макс. — Ведь с этим Юницефалоном 40-Д всегда может что-нибудь случиться. Несчастный случай».

Он обдумывал эту идею, параллельно вгрызаясь в обширный кусок яблочного пирога, покрытый толстым ломтем сыра. Если считать знакомых, способных устроить подобную штуку — и не раз доказавших свое умение на практике, — так это и пальцев не хватит…

«Серьезная, почти неустранимая поломка, — думал он. — Как-нибудь ночью, когда все уже спят, и во всем Белом доме бодрствуем только мы — он и я. Пришельцы сумели, а мы что, глупее?»

— Ты смотри, Джим-Джем Брискин снова в эфире! — воскликнул Леон, указывая на телевизор. И правда, там ослепительно сверкал знаменитый, до боли знакомый рыжий парик, и Брискин выдавал нечто до колик смешное, а в то же время и глубокомысленное, нечто такое, что заставляет задуматься. — Ну, вообще, — сказал Леон. — Он же там насчет ФБР прикалывается, и это теперь, после всего этого. Этот мужик, он вообще ничего не боится.

— Отстань, — отмахнулся Макс. — Я думаю.

Он подошел к телевизору и выкрутил звук до упора. Мысли у Макса были очень серьезные, и он не хотел, чтобы что-то его отвлекало.

1963

Перевод М.Пчелинцева

Что же нам делать с Рэгландом Парком?
(What'll We Do with Ragland Park?)

Себастьян Ада сидел в своем поместье близ городишка Джон Дей, Орегон, и, глядя в экран телевизора, сосредоточенно обкусывал кисть винограда. Виноград, кстати, доставили в Орегон нелегальным самолетом, прямиком с одной из принадлежавших Себастьяну ферм в Сономе, штат Калифорния. Он сплюнул косточки в камин напротив, лениво прислушиваясь к бормотанию диктора на канале КУЛЬТУРА: тот вещал о портретных бюстах работы скульпторов двадцатого века.

Эх, мрачно думал Ада, вот бы мне заполучить Джима Брискина. Знаменитый телевизионный комик, очень популярный: кто же не знает Джима Брискина в красном парике, Джими, радостно и весело тараторящего с экрана… Вот что нужно КУЛЬТУРЕ, подумал Ада. Но…

Но проблема заключалась в том, что на данный момент обществом управлял дебил — правда, весьма хваткий дебил, этого не отнимешь. В смысле, дебил — президент Максимилиан Фишер. И он с Джимом Брискиным не на шутку поцапался. Причем до такой степени, что президент упрятал знаменитого комика в тюрьму. И в результате Джим-Джем больше не выступал на коммерческом телевидении всех трех обитаемых планет. И на КУЛЬТУРЕ тоже не выступал. И не мог выступить. А вот Макс Фишер продолжал сидеть в своем президентском кресле и чувствовал себя замечательно.

А если вытащить Джим-Джема из тюрьмы? Тогда, подумал Ада, он из благодарности перейдет ко мне. Уйдет от своих спонсоров пива «Рейнландер» и «Калбест электроникс» на мои телеканалы. В конце концов, они же не сумели его освободить, несмотря на всякие подковерные интриги. А все почему? Потому что у них нет силы и знания. А у меня — есть.

В гостиную зашла одна из жен Ады, Тельма, встала за креслом и тоже уставилась в экран.

— Пожалуйста, не стой там, а? — вежливо попросил ее Ада. — Мне неприятно, когда со спины подходят. Я хочу видеть лицо человека, когда с ним разговариваю.

И он извернулся в кресле, чтобы посмотреть на нее.

— Лис пришел. Снова, — сообщила Тельма. — Я его видела. Он еще злобно так посмотрел на меня.

И она весело рассмеялась.

— Он такой свирепый и бегает с таким независимым видом! Прямо как ты, Себ. Эх, надо бы фильмчик про него снять.

— Так. Я вытащу из тюрьмы Джим-Джема Брискина.

Ада сказал это вслух. Он принял решение.

И набрал номер программного директора КУЛЬТУРЫ, Ната Камински. Тот сидел на Кулоне, спутнике-передатчике на земной орбите.

— Ровно через час, — приказал Ада, — все наши каналы должны начать кампанию за освобождение Джим-Джема Брискина из тюрьмы. Он не предатель, что бы там ни говорил президент Фишер. Напротив, это его конституционные права нарушены. Свобода слова в опасности! С ним поступили незаконно! Понял? Показывайте про него сюжеты, в общем, всячески рекламируйте.

И он положил трубку, а потом набрал номер своего адвоката, Арта Хевисайда.

Тельма сказала:

— Я пошла на улицу, животных покормлю.

— Давай, — разрешил Ада, раскуривая «Абдуллу», турецкую папиросу британского производства. Ему такие очень нравились. — Арт? — сказал он в трубку. — Начинай работать над делом Джим-Джема Брискина. Надо его вытащить из тюрьмы.

Юрист запротестовал:

— Себ, ты что? Да за нами после такого Фишер с ФБР будут всю жизнь гоняться! Тебе оно надо?

Ада невозмутимо ответил:

— Брискин мне нужен. КУЛЬТУРА стала слишком пафосной и помпезной — ты только посмотри, что сейчас на экране творится. Образовательные программы, программы по искусству — им нужен ведущий, причем заметный, с чувством юмора. Короче, нам нужен Джим-Джем.

Кстати, службы телемониторинга сообщали о серьезной потере зрителей. Но он не стал говорить об этом Арту, информация считалась конфиденциальной.

Вздохнув, адвокат согласился:

— Ну ладно, ладно. Понял тебя, Себ. Но ты помнишь, да, какое обвинение против Брискина выдвинули? Подстрекательство к мятежу в военное время.

— Военное время? Интересно, с кем это мы воюем?

— Как с кем? С инопланетянами. Которые в прошлом феврале вторглись в Солнечную систему. Черт, Себ, не прикидывайся. Мы на военном положении — это непреложный факт! Ты что, считаешь себя выше этого? Выше объективной реальности?

— С моей точки зрения, — уперся Ада, — пришельцы не представляют никакой опасности.

И он сердито бросил трубку. Именно так Макс Фишер и удерживает в руках верховную власть — пугает всех войной. А если подумать: какой реальный вред нанесли нам пришельцы? Да никакого. В конце концов, Солнечная система — не наша личная собственность. Как бы нам ни хотелось думать иначе.

Одним словом, КУЛЬТУРА — а вместе с ней все образовательные телепрограммы — теряла популярность, и хозяин канала Себастьян Ада должен принять меры. А может, это я старею, спросил он себя и задумался.

А потом набрал номер своего психоаналитика, доктора Ито Ясуми. Тот проживал в собственном поместье в пригородах Токио. Мне нужна помощь, признался он себе. Создатель и главный спонсор КУЛЬТУРЫ нуждается в помощи. И доктор Ясуми мне поможет.

Доктор Ясуми сидел за столом и смотрел ему прямо в лицо. И говорил:

— Ада, а может, все дело в том, что у вас восемь жен? Как по мне, так их на пять штук больше, чем надо.

И успокоительно помахал рукой — мол, сядьте, сядьте на кушетку, что вы вскакиваете…

— Успокойтесь, Ада. Горько и обидно видеть медиамагната вроде вас в таком состоянии — и из-за чего? Из-за банального стресса. Хм, а не боитесь ли вы, что президент Фишер и ФБР законопатят вас туда же, куда отправили Брискина?

И доктор Ясуми улыбнулся.

— Нет, — отрезал Ада. — Я ничего не боюсь. Я бесстрашный.

Он полулежал на кушетке, закинув руки за голову, и созерцал репродукцию Пауля Клее на стене. А может, и оригинал, кстати: хорошие аналитики зарабатывали бешеные деньги. Ясуми выставлял ему за получасовой сеанс счет на тысячу долларов.

Ясуми задумчиво протянул:

— А может, вам захватить власть? Организовать переворот, свергнуть Макса Фишера. Возьмете контроль над ситуацией в свои руки, станете президентом сами — и освободите Джим-Джема! Проблем-то…

— За Фишером стоит армия, — мрачно отозвался Ада. — Он же главнокомандующий. А генерал Томпкинс Фишеру симпатизирует. Поэтому армия ему предана. Вся.

Кстати, о таком варианте он тоже уже задумывался.

— А может, мне лучше улететь на Каллисто. У меня там прекрасное поместье, — пробормотал он.

Поместье и впрямь было прекрасное. А самое главное, на Каллисто не действовали законы США, ибо территория принадлежала Голландии.

— Так или иначе, я не собираюсь влезать в драку. Я не уличный задира, не драчун. Я культурный человек.

— Вы биофизический организм со встроенными рефлексами. Вы — живое существо. Все живые существа стремятся к одному — к выживанию. И вы, Ада, полезете в драку, если речь зайдет о вашей жизни.

Поглядев на часы, Ада сказал:

— Ито, мне пора. У меня в три часа встреча в Гаване. С кантри-певцом, он баллады поет под банджо, в Латинской Америке безумно популярен. Его зовут Рэгланд Парк. Думаю, он сумеет вдохнуть новую жизнь в КУЛЬТУРУ.

— О, знакомое имя, — кивнул Ито Ясуми. — Видел его как-то по коммерческому телевидению. Хороший артист. У него один родитель из южных штатов, другой из Дании. Молодой, голубоглазый, усы черные. Рэгз, как его называют, заводит аудиторию с пол-оборота.

— Интересно, а кантри можно считать культурным феноменом? — пробормотал Ада.

— Есть, правда, с ним один нюанс, — вдруг сказал доктор Ясуми. — Кое-что странное. Это даже по телевизору видно. Этот Рэгз Парк — он не такой, как все.

— Ну так поэтому он бешено популярен, что ж тут удивительного…

— Я о другом. Думаю, там есть какой-то… диагноз.

И Ясуми задумался. Потом продолжил:

— Видите ли, душевные болезни и способности псиониока часто связаны друг с другом. Вы это знаете по эффекту полтергейста. Многие шизофреники с параноидальными маниями — телепаты. Они выцепляют из подсознания окружающих агрессивные мысли.

— Я в курсе, — вздохнул Ада.

Этот экскурс в теорию психиатрии обойдется ему в несколько сотен долларов.

— Так что будьте осторожны с Рэгзом Парком, — предостерег его Ясуми. — Вы, Ада, эмоционально лабильны, бросаетесь от одной идеи к другой. Сначала вот решили этого Джим-Джема Брискина освободить — и никакое ФБР вам нипочем. А теперь вот вцепились в этого Парка. Вы как шляпник или блоха. А лучше бы вам, я считаю, вступить в открытую схватку с президентом Фишером. А не ходить вокруг да около — это неискренне, в конце концов.

— Неискренне? — пробормотал Ада. — Разве я — неискренний?

— Вы самый неискренний из моих пациентов, — честно сказал доктор Ясуми. — Каждая клетка вашего тела настроена на вранье, Ада. Будьте осторожны или доинтригуетесь до преждевременной кончины.

И психоаналитик сурово покивал сам себе.

— Я буду осторожен, — пообщал Ада.

Он уже думал о Парке, слова Ясуми он пропускал мимо ушей. А тот между тем говорил:

— Я попрошу вас об услуге. Если получится, позвольте мне осмотреть мистера Парка. Мне будет приятно, а вам, Ада, полезно. Ну и как профессионалу мне тоже будет полезно. Сейчас все больше новых пси-талантов появляется, подчас весьма неожиданных.

— Хорошо, — пожал плечами Ада. — Я вам позвоню.

Но, подумал он, платить за этот осмотр я не собираюсь, и не надейся. В свое свободное время с этим певцом общайтесь, док.

Перед встречей с кантри-певцом оставалось время на то, чтобы завернуть в Нью-Йоркскую федеральную тюрьму, в которой содержался Джим-Джем Брискин, обвиненный в подстрекательстве к мятежу в военное время.

Ада никогда лично не встречался с ним и потому неприятно удивился, что комик в жизни выглядит гораздо старше, чем на экране. А может, всему виной переживания и проблемы: в конце концов, человека арестовали по личному приказу президента. Тут любой бы расстроился, подумал Ада. Дверь камеры распахнулась, и его пригласили внутрь.

— А как у вас получилось сцепиться с президентом Фишером? — поинтересовался Ада.

Комик пожал плечами и сказал:

— Ну вы же сами все знаете.

И он закурил и уставился в какую-то точку за плечом Ада.

Ах вот оно что, догадался тот. Долгое время обязанности президента Соединенных Штатов и главнокомандующего исполнял суперкомпьютер Юницефалон 40-Д. Он решал все возможные возникающие проблемы, но вторгшиеся в Солнечную систему инопланетяне вывели его из строя прямым попаданием ракеты. Тогда на должность заступил резервный президент Макс Фишер: его выдвинули профсоюзы, и он казался сущим вахлаком, но вскоре выяснилось, что этот выходец из низов не так-то прост. Когда Юницефалон починили и тот вновь заступил на должность, первым приказом стала отставка Фишера — и одновременное прекращение всякой политической деятельности со стороны Джима Брискина. Компьютера не послушались ни тот ни другой. Брискин продолжил поливать Фишера грязью в эфире, а Фишер как-то сумел — причем никто так и не понял как! — снова вывести из строя компьютер и снова стать президентом Соединенных Штатов.

А став им, он первым делом отправил Джим-Джема в тюрьму.

— Вы уже говорили с Артом Хевисайдом, моим адвокатом? — спросил Ада.

— Нет, — отрезал Брискин.

— Дружище, — усмехнулся Ада, — без моей помощи вы отсюда не выберетесь. Никогда. Ну или по крайней мере пока Фишер не умрет. В этот раз он не допустит починки компьютера, не надейтесь. Юницефалон 40-Д останется неисправным до конца наших дней, гарантирую вам.

Брискин сказал:

— И вы хотите, чтобы я подписал контракт с вашей компанией, да? В обмен на то, что вы меня отсюда вытащите?

Он делал затяжку за затяжкой.

— Джим-Джем, ты нужен мне, — честно сказал Ада. — Выставить президента Фишера в истинном свете, честно назвать его жадным до власти клоуном, — это мужественный поступок. И ты совершил его. А если мы не объединимся против него, причем быстро, — мы оба не просто проиграем. Мы погибнем. Оба. Ты же знаешь — и ты сам это сказал в эфире, — что Фишер ради сохранения власти пойдет на все и не побрезгует даже убийством.

Брискин спросил:

— Я смогу говорить все, что захочу? Никакой цензуры?

— Вы сможете говорить абсолютно все и про всех. Критиковать кого захотите. Даже меня.

Брискин помолчал и наконец сказал:

— Я бы принял ваше предложение, Ада… но мне кажется, что даже Арт Хевисайд меня отсюда не вытащит. Дело против меня ведет лично генеральный прокурор Леон Лейт.

— А вы не сдавайтесь, — посоветовал Ада. — Миллиарды зрителей только и ждут, что вы выйдете из тюрьмы и появитесь в эфире. А сейчас по всем моим каналам идет кампания в пользу вашего освобождения. Общественное мнение за вас, а его давление весьма трудно выдержать. Даже Максу придется прислушаться к гласу народному.

— А я вот опасаюсь, что со мной произойдет… мгм… несчастный случай, — признался Брискин. — Такой же, как с бедненьким Юницефалоном, который неделю прекрасно проработал, а потом — раз! — и вдруг сломался. Если уж искусственный интеллект такой мощи не сумел себя защитить, как же я…

— Вы — боитесь? — неверяще спросил Ада. — Джим-Джем Брискин — знаменитый телеведущий — боится! Ушам своим не верю!

В камере повисла тишина.

Брискин вдруг скзаал:

— Мои спонсоры, «Рейнландер» и «Калбест элекстроникс», — не сумели меня вытащить из тюрьмы. Потому что… — тут он на мгновение примолк, — президент Фишер оказывал на них давление. Их адвокаты практически так и сказали, открытым текстом. Когда Фишер узнает, что вы пытаетесь мне помочь, он станет давить на вас.

И он пристально посмотрел на Ада.

— Вы — выдержите? Это не шутки.

— Выдержу, — уверенно ответил Ада. — Как я сказал доктору Ясуми…

— На ваших жен тоже будут давить, — добавил Брискин.

— Я разведусь. Со всеми восемью, — с энтузиазмом отозвался Ада.

Брискин встал, и они пожали друг другу руки.

— Значит, договорились, — сказал Джим-Джем. — Я выхожу отсюда и тут же делаю эфир на КУЛЬТУРЕ.

И он улыбнулся — по-прежнему устало, однако видно было, что в душе у него зажглась искра надежды.

Ада, тоже в приподнятом настроении, проговорил:

— А вы когда-нибудь слышали о Рэгзе Парке? Он кантри поет? У меня с ним в три встреча. Тоже контракт подписываем.

— Тут есть телевизор, и время от времени я попадаю на его номера, — ответил Брискин. — Вроде как он неплохо поет. А вы что, хотите его по КУЛЬТУРЕ пустить? Для образовательных программ его выступления не слишком годятся…

— КУЛЬТУРА сменит концепцию. Мы не будем больше так дидактичны. Точнее, мы подсластим пилюлю дидактики. Потому что, увы, программы теряют рейтинг. А я не хочу терять КУЛЬТУРУ. Потому что она задумана для…

На самом деле слово КУЛЬТУРА расшифровывалось так: Комитет по Употреблению Лучших Техник для Управления Развитием (городов). Десять лет назад Ада по дешевке приобрел — нетронутым! — город Портленд в штате Орегон. С тех пор Портленд стал самым главным его активом в сфере недвижимости. На самом деле город продали за смешную сумму, потому что он ничего не стоил: сплошные трущобы, в которых мало кто жил, потому что здания устарели и выглядели отталкивающе. Однако для Себастьяна Портленд сохранял некоторую сентиментальную ценность — в конце концов, именно там он родился.

Так или иначе, но Ада твердо знал вот что. Если вдруг по какой-либо причине колонии на других планетах и лунах придется покинуть, люди потянутся обратно на Землю — и тогда города снова заселятся. А теперь мимо дальних планет то и дело шныряли инопланетные корабли, и это уже не казалось таким невозможным. На самом деле несколько семей уже переселились обратно на Землю…

Поэтому КУЛЬТУРА вовсе не являлась бескорыстной некоммерческой общественной организацией, хотя очень удачно под нее маскировалась. Ее первоочередной задачей — помимо трансляции образовательных программ — было внушать населению мысль, что лучше жить в городе, а не в колониях. То ли дело настоящая городская жизнь, трубили со всех каналов Себастьяна Ада. Не пора ли сменить тяжелую, лишенную удобств и удовольствий жизнь в пограничной зоне на что-то более важное? Пора вернуться на родную планету, отстроить пришедшие в упадок города. Ведь ваш дом — там. Там.

Интересно, Брискин это понимал? Понимал ли знаменитый телеведущий истинные цели принадлежавшей Аде организации?

Ответ Себастьян мог получить, лишь вытащив Брискина из тюрьмы и посадив перед микрофоном. Точнее, если он его сумеет вытащить. Или когда?..

В три часа дня в гаванском офисе КУЛЬТУРЫ Себастьян Ада встретился с кантри-певцом Рэгландом Парком.

— Очень приятно с вами познакомиться, — очень стесняясь, поздоровался Рэгз Парк.

Он оказался высоким и худощавым. Пышные черные усы почти скрывали губы, глаза светились добротой. Он ерзал, вздыхал и выглядел при этом так трогательно, так открыто-дружелюбно, что моментально располагал к себе. Готовый святой, подумал Ада. Да, этот человек производил неизгладимое впечатление.

— Получается, вы играете и на гитаре, и на пятиструнном банджо? — сказал Ада. — Я понимаю, что не одновременно, конечно.

Рэгз Парк промямлил:

— Нет, сэр, не одновременно. Я, конечно, играю то на одном инструменте, то на другом. Хотите, чтобы я что-нибудь исполнил прямо сейчас?

— А вы откуда родом будете? — вдруг спросил Нат Камински.

Ада позвал его на встречу: он ценил мнение программного директора в таких вопросах.

— Из Арканзаса, — ответил Рэгз. — Мы там свиней растим.

Он держал в руках банджо и нервно пощипывал струны.

— Я могу спеть очень печальную песню, прям сердце кровью обливается, такую печальную. Называется она «Бедная старая кляча». Хотите?

— Мы слышали, как вы поете, — покивал Ада. — И знаем, что вы прекрасный исполнитель.

И он попытался представить себе этого неуклюжего, стеснительного молодого человека на канале КУЛЬТУРА: как он наигрывает на банджо в перерывах между лекциями по истории скульптуры двадцатого века. Мда, получалось не очень…

Рэгз сказал:

— Еще вот что! Вы наверняка не знаете, а я вот массу баллад сам сочиняю, мистер Ада. Вот.

— Вы творческий человек, — с серьезным лицом сообщил Камински. — Это прекрасно.

— Кстати, — радостно продолжил Рэгз, — однажды я сочинил балладу про человека по имени Том МакФейл, который пробежал десять миль с ведром воды, чтобы затушить пожар в колыбельке своей маленькой дочери.

— И как, получилось у него? — поинтересовался Ада.

— Ага. Успел вовремя. Том МакФейл бежал с ведром воды, он с ведром воды бежал все быстрей…

И Рэгз принялся наигрывать на банджо:

Том МакФейл быстро бежал,
Ведро воды в руках он держал,
Крепко держал, быстро бежал,
Очень боялся, едва не упал!

Струны банджо горько вторили грустной песне.

Камински прищурился:

— Хм, а мы смотрели все ваши выступления, но такой песни ни разу не слышали.

— О, — закивал Рэгз. — Не повезло мне с этим номером, мистер Камински. Оказывается, по правде, есть такой парень, Том МакФейл. Живет в Покателло, штат Айдахо. В общем, спел я про старину Тома четырнадцатого января по телевизору, а Том, выходит, слушал меня и разозлился прям сильно, а потом взял и натравил на меня адвоката…

— Может, просто имена случайно совпали? — спросил Ада.

— Ну, — заерзал Рэгз, — по правде говоря, и вправду у него дома случился пожар, да, в Покателло этом, и МакФейл запаниковал и побежал с ведром к речке, а речка в десяти милях была. Прям как в песне все вышло.

— И что, он успел вернуться с водой и залить огонь?

— Угу, — ответил Рэгз.

Камински сказал Аде:

— Надо, чтобы этот джентльмен исполнял на КУЛЬТУРЕ традиционные старинные английские баллады, например «Зеленые рукава». Это впишется в формат передач.

Ада задумался. А потом сказал Рэгзу:

— Говорите, не повезло вам… Назвали так персонажа песни, а вышло, что человек с таким именем и впрямь существует… А раньше с вами не случалось подобное?

— Случалось, — признался Рэгз. — Вот на прошлой неделе я балладу написал. Про одну леди, мисс Марша Доббз ее звать. Вот, слушайте.

День и ночь, день и ночь,
Марша Доббз все тащит прочь,
У жены законной воровала,
Сердце Джека Кукса у нее украла!

— Это только первый куплет, — объяснил Рэгз. — А там целых семнадцать, вот. И рассказывается в песне про то, как Марша устраивается к Джеку Куксу в офис секретаршей, обедает с ним, а потом они поздно вечером встречаются и…

— А как с моралью? Есть мораль в конце баллады? — поинтересовался Камински.

— Ага, как не быть! — обрадовался Рэгз. — Мораль такая: не протягивай рук до чужого мужа, а то Бог накажет. Вот как в балладе про это поется:

Гриппа вирус Джека покосил,
А Маршу Доббз удар разбил,
Миз Кукс, та не пострадала,
Ей неба милость сверху перепала,
Миз Кукс…

Ада властно прервал треньканье и пение:

— Отлично, Рэгз, мы все поняли.

И он оглянулся на Камински и поморщился.

— А потом оказалось, — сказал Нат, — что и в самом деле есть такая Марша Доббз, и она крутила роман со своим шефом Джеком Куксом.

— Точно, — покивал Рэгз. — Но тут мне адвокаты не звонили, я про это в газете прочел, в «Нью-Йорк таймс». Марша померла от сердечного приступа, причем прям… — тут он красноречиво покашлял, — ну вы поняли, во время чего. В общем, они с Джеком Куксом в мотель полетели, на спутник специальный. И там это самое.

— Вы перестали петь эту балладу? — поинтересовался Камински.

— Ну, — вздохнул Рэгз, — я еще не решил, вот. Никто ж меня в суд не тащит… а баллада мне нравится. Так что я ее, пожалуй, буду и дальше петь, вот.

Ада подумал: что там говорил доктор Ясуми? Что у Рэгланда Парка есть особые, еще невиданные пси-способности. Возможно, они выражаются единственно в том, что человеку не везет: как ни сочинит балладу, окажется, что она про реального человека. Дурацкий талант на самом деле.

С другой стороны, вдруг подумал он, а что, если это вариант телепатии? Тогда, если немножко вмешаться в процесс, из подобных способностей можно извлечь немало пользы…

— Вы балладу долго сочиняете? — спросил он Рэгза.

— Да прям тут же и сочиняю, — ответил тот. — Прям щас могу что-нибудь спеть. Дайте мне тему, и я вам тут же что-нибудь сочиню. Прям здесь, перед вами.

Ада подумал и сказал:

— Моя жена Тельма прикармливает серого лиса, который, насколько я знаю — точнее, мне так кажется, — убил и съел нашу лучшую руанскую утку.

Рэгз Парк посидел-подумал и затренькал:

Миз Тельма Ада завела лису,
Построила ей домик, не такой, как в лесу,
Себастьян Ада услышал: кудах-тах-тах,
Злой лис селезня заел, живя в гостях!

— Утки, между прочим, не кудахчут, — авторитетно заметил Камински. — Они крякают.

— Ваша правда, — безропотно согласился Рэгз.

Подумал и спел:

Себастьянов директор удачу отвел,
Утка не крякает — я работу не нашел!

Камински расхохотался и сказал:

— Отлично! Один — ноль в вашу пользу, Рэгз! — И обратился к Себастьяну: — Мой совет вам — берите этого парня, не пожалеете.

— Я вот что хочу у вас спросить, — вдруг поинтересовался Ада у Рэгза. — Вы-то сами как думаете, лис ел или не ел мою утку?

— Да божечки мои, — удивился Парк. — Я про это знать не знаю!

— Но вы же в балладе спели про это, — уперся Ада.

— Дайте подумать, — пробормотал Рэгз.

Потренькал на банджо и спел:

Мистер Ада вот что заметил:
Может, я не слишком высоко метил?
Может, я парень хоть куда,
Телепат, псионик — а не всякая ерунда!

— Откуда вы знаете, что я подозревал у вас наличие пси-способностей? — привстал Ада. — Вы можете читать мысли? Точнее, подсознание? А Ясуми-то прав…

Рэгз пожал плечами:

— Мистер, я на банджо играю и песенки пою. Я просто артист. Как Джим-Джем Брискин, которого президент Фишер в тюрьму упаковал.

— А вы тюрьмы не боитесь? — Ада решился на прямой вопрос.

— Президент Фишер про меня знать не знает, — отозвался Рэгз. — Я ж политических куплетов не пишу.

— Если будете работать на меня, — сказал Ада, — возможно, вам придется сочинять на политические темы. Я хочу вызволить Джим-Джема из тюрьмы. Сегодня на всех моих каналах стартует кампания за его освобождение.

— Да, нужно его вытащить оттуда, — покивал Рэгз. — Президент Фишер плохо поступил, неправильно — ФБР еще туда впутал… эти пришельцы — да от них же никакого вреда!

Камински задумчиво потер подбородок и проговорил:

— А вы спойте нам про Джим-Джема Брискина, про Макса Фишера, про пришельцев — ну, про все сразу. Обрисуйте, так сказать, политическую ситуацию в целом.

— Ну и задачи вы ставите, сэр, — смущенно улыбаясь, потупился Рэгз.

— А вы попытайтесь, — сказал Камински. — А мы посмотрим, умеете ли вы резюмировать.

— Ишь ты, — усмехнулся Рэгз. — Резюмировать, говорите… Сразу видно, человек на КУЛЬТУРЕ работает — мудрено-то как выражается, ух… Ну ладно, мистер Камински, слушайте.

И он пропел:

Макс, наш президент толстяк,
Джима в клетку — бац, фигак!
За него сам Ада бьется,
КУЛЬТУРОЙ зверски он дерется!

— Мы вас берем, — решительно сказал Ада и выложил на стол бланк контракта.

Камински прищурился:

— Мистер Парк, а у нас получится? Расскажите, каким вам видится результат наших усилий.

— Ммм… я, пожалуй, промолчу, — засмущался Рэгз. — Во всяком случае, сейчас мне сказать нечего. Вы что думаете, я будущее читаю? Что я не только телепат, но и провидец?

И он добродушно рассмеялся.

— Вы, верно, думаете, что у меня талантов всяких — выше крыши! Вы мне льстите, джентльмены!

И, хихикая, отвесил шуточный поклон.

— Надо ли понимать вас так, — проговорил Ада, — что если вы согласились стать сотрудинком КУЛЬТУРЫ, то президент Фишер нас не посадит?

— Ох, нет. В тюрьму мы можем попасть легко. И составить там компанию Джим-Джему… — пробормотал Рэгз. — Такое вполне может случиться…

И он сел, не выпуская из рук банджо, и подписал контракт.

Макс Фишер сидел в спальне в Белом доме и вот уже час как смотрел телевизор. Причем смотрел один и тот же канал — КУЛЬТУРУ. А на КУЛЬТУРЕ беспрерывно повторяли одно и то же, одно и то же. «Свободу Джиму Брискину!», раз за разом говорил голос. Мягкий, профессиональный голос ведущего. Однако Макс прекрасно знал, кто за ним стоит. Себастьян Ада, вот кто.

— Господин генеральный прокурор, — обратился Макс к своему кузену Леонарду Лэ, — ну-ка подготовьте мне досье всех жен Ада! Сколько их там? Семь? Восемь? В общем, мне нужны все. Боюсь, нам придется принять решительные меры, очень решительные.

Чуть позже все восемь досье легли ему на стол. И он принялся внимательно изучать их, посасывая сигару «Эль Продукто альта» и сосредосточенно хмурясь. Он читал про себя, но губы шевелились, когда он пытался выговорить и осмыслить мудреные термины.

Господи ты боже, ну и бабы у него, все как на подбор, насмешливо подумал он. Химическую психотерапию делали, мозговой метаболизм выправляли… Он в принципе подозревал, что такой человек, как Себастьян Ада, привлекает психически нестабильных женщин.

А вот четвертая жена Ада — интересная штучка. Зои Мартин Ада, тридцать один год, проживает на Ио с десятилетним сыном.

У Зои Ада с головой точно было не все хорошо.

— Господин генеральный прокурор, — сказал он кузену, — а ведь эта дамочка получает пенсию от Американского департамента психического здоровья. А экс-муж ни цента ей не выплачивает. Привезите-ка ее сюда, в Белый дом. Есть у меня для нее работенка.

На следующее утро Зои Мартин Ада ввели в его кабинет.

Между двумя агентами ФБР стояла худая, привлекательная женщина. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не взгляд — диковатый, враждебный и подозрительный.

— Здравствуйте, миссис Зои Ада, — сказал Макс. — Я вот чево про вас выяснил-то. Оказывается, вы ж единственная настоящая миссис Ада! А остальные — самозванки. Вот так-то. А Себастьян вас с грязью смешал, миз, вот оно как.

Он замолчал и стал ждать. Выражение лица женщины прояснилось.

— Да! — ахнула Зои. — Я шесть лет пыталась доказать это через суд! Но мне никто не верил. Вы правда мне поможете?

— Конечно, — сказал Макс. — Но мы все сделаем по-моему. В смысле, вы, миз, ежели ждете, что этот поганец переменится, то зря время тратите. Я вам другое предлагаю сделать, миз. — Тут он многозначительно примолк. — Я вам предлагаю с ним за все разом рассчитаться.

Ее глаза снова злобно сверкнули. Женщина поняла, что он имеет в виду.

Доктор Ясуми хмуро сообщил:

— Ну что ж, Ада, я осмотрел Парка.

И отодвинул в сторону свои карточки.

— Этот Рэгз Парк не телепат и не провидец. Он не читает мысли и не предугадывает события. И хотя я абсолютно уверен, что у него есть пси-способности, я также абсолютно не понимаю, что это может быть.

Ада молча выслушал его. И тут в комнату забрел Рэгз Парк — в этот раз с гитарой наперевес. Похоже, его весьма забавляла растерянность доктора Ясуми. Он улыбнулся обоим и присел.

— Я как головоломка, — хихикнул он. — Вы, мистер Ада, меня наняли и либо выиграли слишком много — не унести, либо слишком мало. Но вот незадача: ни вы не знаете ничего наверняка, ни я, ни мистер Ясуми.

— Я хочу, чтобы вы немедленно начали выступать по КУЛЬТУРЕ, — нетерпеливо дернул плечом Ада. — Давайте, сочиняйте и пойте грустные баллады про то, как ФБР и Леон Лэ несправедливо заточили Джим-Джема Брискина. Представьте Лэ сущим чудовищем, а Фишера — жадным олухом и подлым интриганом. Приступайте.

— Да без проблем, — покивал Рэгз Парк. — Я ж понимаю — общественное мнение, и все такое. Я ж теперь не просто людей развлекаю, меня ж заранее предупредили.

Тут Ясуми вдруг сказал:

— Мистер Рэгз, могу я попросить вас об одолжении? Не могли бы вы сложить балладу про то, как Джим-Джем Брискин вышел из тюрьмы?

Ада и Рэгз изумленно воззрились на психоаналитика.

— Да, я хочу, чтобы вы спели не о том, что есть, — пояснил свою мысль Ясуми, — а о желаемом событии.

Парк пожал плечами:

— Ну ладно.

Дверь кабинета с треском распахнулась, и в нее радостно сунул голову начальник отряда телохранителей, Дитер Сакстон.

— Мистер Ада, а мы тут женщину пристрелили! Она пыталась вам бомбу подбросить самодельную! Не выйдете на минутку, нам бы опознать ее! Похоже… в смысле, ну мне так кажется… это одна из ваших жен.

— Боже ты мой, — ахнул Ада и выбежал в коридор.

На полу, рядом с главным входом в поместье, лежала женщина. Женщина хорошо ему знакомая. Зои, подумал он. Опустился на колени и дотронулся до нее.

— Извините, — пробормотал Сакстон. — Вот… пришлось…

— Все в порядке, — отозвался тот. — Раз пришлось — значит пришлось.

Он верил Сакстону. Впрочем, а какой у него был выбор?

Тот сказал:

— Я вот что подумал. Надо бы, чтобы вы постоянно под присмотром теперь были. И чтобы рядом все время кто-нибудь из нас обретался. В смысле, не в коридоре стоял. А прямо рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Уж не Макс ли Фишер ее подослал… — пробормотал Ада.

— Вполне возможно, — кивнул Сакстон. — В смысле, я за это ручаюсь.

— Он хочет меня убить просто потому, что я пытаюсь освободить Джим-Джема Брискина… — Ошеломленный и испуганный Ада покачал головой. — Фантастика, поверить в это не могу…

И он поднялся и понял, что нетвердо стоит на ногах.

— Я доберусь до Фишера — если, конечно, вы дадите «добро», — тихо-тихо проговорил Сакстон. — Ради вашей безопасности. Он узурпировал президентскую власть. Наш законный президент — Юницефалон 40-Д, и всем известно, что Фишер вывел его из строя.

— Нет, — пробормотал Ада. — Не надо. Убийство — это не по мне.

— Это не убийство, — твердо сказал Сакстон. — Это акт самозащиты. Так вы защитите себя, своих жен и детей.

— Возможно, вы и правы, — вздохнул Ада. — Но я все равно не могу на это пойти. По крайней мере пока не могу.

И он развернулся и, пошатываясь, пошел обратно в кабинет, где его ждали Рэгз Парк и доктор Ясуми.

— Мы все слышали, — сказал ему Ясуми. — Но не унывай. Эта женщина страдала манией преследования, с параноиками такое часто случается. А поскольку терапии она не получала, гибель была неизбежной. Так что не вини никого — ни себя, ни мистера Сакстона.

Ада отозвался:

— Когда-то я любил ее…

Печально перебирая струны гитары, Парк что-то напевал себе под нос. Возможно, он разучивал балладу про освобождение из тюрьмы Джима Брискина.

— И я бы на твоем месте последовал совету мистера Сакстона, — сказал доктор Ясуми. — Тебе нужна круглосуточная защита.

И он похлопал Ада по плечу.

Тут подал голос Рэгз:

— Мистер Ада, а я балладу-то сочинил, да. Про…

— Не сейчас, — грубо прервал его Ада. — Сейчас я не в силах ее слушать.

Он хотел остаться один. Хотел, чтобы эти двое вышли и оставили его в покое.

Возможно, имело смысл сопротивляться. Контратаковать. Доктор Ясуми так и сказал. Теперь то же самое говорит Сакстон. А что посоветует Джим-Джем? Он человек умный… а он скажет: нет, убийство — не наш метод. Я знаю, что именно так он и ответит. Потому что я знаю, что он за человек.

И если он скажет — нет, нельзя, я не буду ничего делать.

Доктор Ясуми меж тем выдавал Парку инструкции:

— Пожалуйста, спойте балладу о вон той вазе с гладиолусами, которая на шкафу стоит. Спойте, что она поднялась и зависла в воздухе. Давайте, начинайте.

— Слушайте, ну разве про такое баллады поют? — удивился Рэгз. — И вообще мне вот мистер Ада другое задание выдал, вы ж сами слышали.

— А это я вас тестирую, — проворчал доктор Ясуми, — с разрешения мистера Ада!

* * *

Макс Фишер смерил недовольным взглядом своего кузена генерального прокурора:

— И что? Ничего у нас не вышло.

— Нет, Макс, не вышло, — согласился Леон Лэ. — На него профессионалы работают. Он же не сам по себе, как Брискин, у него целая корпорация.

Макс угрюмо проговорил:

— Я как-то книжку читал, и там было про то, что, если трое чего-то не поделили, двое обязательно объединятся против третьего. Это, типа, неизбежно происходит. Вот и со мной то же самое: Ада и Брискин задружились, а я тут один кукую. Надо бы нам их рассорить, Леон. Переманить кого-нибудь одного на нашу сторону. Брискину я когда-то нравился, кстати. Он просто методы мои не одобрял — это да.

Леон покачал головой:

— А ты подожди, пока до него дойдут вести про покушение Зои Ада, как она бывшего мужа пыталась укокошить. Брискин, вот увидишь, не придет в восторг.

— То есть ты думаешь, что его на нашу сторону переманить нельзя?

— Да, Макс, я именно так и думаю. Ты сейчас в его глазах злодейский злодей. Так что забудь про переманивание.

— Мне тут в голову одна мысль пришла, — проговорил Макс. — Такая еще… смутная мысль. В общем, думаю я вот что: а не освободить ли мне Джим-Джема? Вдруг он после этого проникнется ко мне благодарностью?

— Ты что, с ума сошел? — удивился Леон. — Как тебе только в голову могло такое прийти? На тебя совсем не похоже…

— Не знаю, — простонал Макс. — Однако ж пришло!

А Себастьяну Ада Рэгз Парк сказал:

— Эт самое, мистер Ада, сочинил я балладу, вот. Все как доктор Ясуми советовал. Прям про то, как Джим-Джем на свободу выходит, эт самое, да. Хотите послушать?

Ада не хотел, но кивнул:

— Давайте, начинайте.

В конце концов этот кантри-певец у него на зарплате, отчего бы и не послушать, раз все равно уплачено?

Рэгз взял аккорд и запел:

Джим-Джем Брискин в тюрьме страдал,
За залог беднягу никто не выкупал!
А кто виноват? Ты, Макс Фишер!

Рэгз прервался и пояснил:

— «А кто виноват? Ты, Макс Фишер!» — это припев, да.

— Мы поняли, — покивал Ада.

Господь к Максу пришел, сказал: «Макс, я сильно зол!
Ты бросил в тюрьму человека, по пути зла ты пошел!
А кто виноват? Ты, Макс Фишер!» — наш господь сказал.
Бедный Джим Брискин, ты права его нарушал!
А кто виноват? Ты, Макс Фишер! Вот что я вам скажу,
Господь наш поднял длань: «Тебя я в ад провожу!»
Покайся, покайся, Макс Фишер! Иди прямым путем:
Иди к свету, а Джим-Джем пусть будет освобожден!

Рэгз пояснил Ада:

— А сейчас я спою про то, что дальше случилось, потому как это еще не все, да.

И он прочистил горло и завел следующий куплет:

Макс Фишер к свету пришел,
Звонит прокурору: «Леон Лэ, я от зла отошел,
Прикажи повернуть тот ключ,
Дверь открыть и в тюрьму впустить солнца луч!»
Так Джим Брискин вышел из тюрьмы,
Дверь ее открылась, и нет больше тьмы!

— Ну вот и все, — радостно сообщил Рэгз. — Ну это, знаете, такая песня на манер рабочей, ее громко поют. Ну или спиричуэлз, когда еще ногами притопывают. Вам понравилось?

Ада взял себя в руки и сумел кивнуть:

— Да. Неплохо. Все хорошо.

— Сказать мистеру Камински, что вы одобрили это для эфира на КУЛЬТУРЕ?

— Скажите, — с отсутствующим видом отозвался Ада.

Ему было все равно. Смерть Зои очень его расстроила и легла тяжким грузом на душу. Он мучился чувством вины: ведь это его телохранители застрелили ее. А то, что Зои страдала расстройством психики, что пыталась убить его — это уже не важно. Человеческая жизнь — это человеческая жизнь, а убийство — это убийство.

— Так, — вдруг сказал он Рэгзу. — Я хочу, чтобы вы сочинили еще одну песню. Прямо сейчас.

Рэгз сочувственно отозвался:

— Я даже знаю про что, мистер Ада. Балладу про горькую гибель вашей бывшей жены Зои. Я об этом уже подумал и все сочинил. Слушайте:

Жила-была дама, прекрасная, как звезда,
Душой бродила туда и сюда,
Красивей ее на всем свете не сыскать,
Душа ее знает, кто приказал ее жизнь отнять.
Не родня ее убила, о нет,
То был Макс Фишер, злой президент…

Ада перебил:

— Не надо оправданий, Рэгз. Это я во всем виноват. Не надо все сваливать на Макса, я не хочу делать из него мальчика для битья.

Доктор Ясуми до того тихонько сидел в углу, но тут вдруг подал голос:

— А еще вы слишком хорошо отзываетесь о президенте Фишере в ваших балладах, Рэгз. Вот в этой, которая про освобождение Джим-Джема, вы прямо так и поете: мол, Макс Фишер сменил этические установки. Нам такого не надо. Нужно сочинить песню, из которой станет понятно: это благодаря мистеру Ада Джим-Джем вышел из тюрьмы. Вот, Рэгз, послушайте, я кое-что сочинил.

И доктор Ясуми продекламировал:

Джим-Джем более не сидит в тюрьме.
Старый друг Себастьян освободил его.
Джим благодарен,
Он исполнит свой долг.

— Ровно тридцать три слога, — скромно потупился доктор Ясуми. — Это традиционное японское стихотворение в жанре хайку. Рифм там нет, как у вас в балладах, зато нужно обязательно раскрыть тему — прямо как в данном случае. — А Рэгзу он сказал: — Переделайте мое хайку в балладу. Ну, как вы привыкли: с рифмой, куплетами, припевом — ну вы меня поняли.

— Насчет тридцати трех слогов я все понял, небось считать умеем, — мрачно отозвался Рэгз. — Но вообще-то я, эт самое, человек творческий. Мне, эт самое, обычно не говорят, про что петь, эт самое. — И он развернулся к Ада. — Я не понял, мистер, на кого работаю. На вас или на него? Вроде как не на него, не?

— Делайте, как он говорит, — пожал плечами Ада. — Он человек большого ума.

Рэгз расстроенно пробормотал:

— Ну ладно… Только, по правде сказать, не такого отношения я ждал, когда контракт подписывал…

И он мрачно уплелся в угол сочинять новую балладу.

— А вам что здесь занадобилось, док? — прямо спросил Ада.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Ясуми. — Хочу проверить свою теорию насчет пси-способностей этого куплетиста. Возможно, она верна. А возможно, и нет.

— Я смотрю, вы полагаете, что Рэгз должен очень четко выражать заданные мысли, — прищурился Ада.

— Да, — покивал доктор Ясуми. — Точно и четко, как в юридическом документе. Вы, главное, не спешите. Если я прав — оно себя само собой обязательно проявит. А если нет — все это не имеет ровно никакого значения.

И он ободряюще улыбнулся.

В офисе президента Макса Фишера зазвонил телефон. На том конце провода послышался взволнованный голос генерального прокурора, в смысле, кузена:

— Макс, я тут поехал в федеральную тюрьму, ну, где Джим-Джем сидит, хотел поговорить насчет того, чтобы снять с него обвинения, ну, как ты хотел… — Тут Леон примолк. — В общем, Макс, его там больше нет.

Леон явно нервничал.

— Как это — нет? — удивился Макс — он действительно не сердился, а пытался понять, что происходит.

— Да тут Арт Хевисайд, адвокат Ада, поработал. Не знаю еще, что он там раскопал — мне нужно поговорить с окружным судьей Дейлом Винтропом. Это он подписал ордер об освобождении час назад. У меня уже назначена встреча с Винтропом. Я с ним пообщаюсь и тебе перезвоню.

— Задери меня тысяча чертей, — протянул Макс. — Мы опять опоздали!

И он повесил трубку и поднялся на ноги — предстояло многое обдумать. Что такого Ада от Брискина нужно? Непонятно, ничего не понятно…

И тут он сообразил — ну конечно! КУЛЬТУРА! Джим Брискин должен появиться на канале КУЛЬТУРА!

Он тут же включил телевизор, но со вздохом облегчения увидел там не Брискина, а какого-то исполнителя кантри, который сидел и знай себе тренькал на банджо:

Макс Фишер к свету пришел,
Звонит прокурору: «Леон Лэ, я от зла отошел,
Прикажи повернуть тот ключ…»

Макс Фишер послушал и ахнул:

— Боже ты мой, а ведь так оно и было! Именно это я и сделал!

А потом подумал: странно оно как-то все получается. Какой-то исполнитель кантри на КУЛЬТУРЕ поет на всю страну о вещах сугубо конфиденциальных. Он ведь никак, ну просто никак не мог знать о том, что думает президент…

А может, он телепат? Точно, телепат. Это все объясняет.

Певец на экране как раз вовсю тренькал на банджо и распевал о Себастьяне Ада: как тот лично участвовал в освобождении Джим-Джема Брискина. А ведь это все правда, сказал себе Макс. Когда Леон Лэ приехал в федеральную тюрьму, Брискина уже вытащили оттуда благодаря усилиям Арта Хевисайда… Да уж, интересно этого малого с банджо слушать, очень интересно. Интересно еще вот что: как так вышло, что он знает больше, чем президент?

Певец как раз допел свою балладу.

Диктор сообщил:

— Это была краткая музыкальная пауза. Перед вами выступил знаменитый на весь мир Рэгланд Парк. Мистер Парк, как вам, безусловно, будет приятно узнать, теперь появляется на нашем канале каждый час с пятиминутным выступлением. Он исполнит новые баллады политического содержания, созданные специально для КУЛЬТУРЫ и записанные в нашей студии. Мистер Парк следит за поступающими новостями и черпает из них сюжеты для вдохновения…

Макс поднялся и выключил телевизор.

Это что-то вроде калипсо, понял он. Новые баллады, говорите… Господи! Тут Фишер покрылся холодным потом. А что, если Парк споет про то, что починился Юницефалон 40-Д?!

«Сдается мне, — мрачно подумал Макс, — что о чем Парк поет — то и сбывается».

Точно. Он из этих. Из псиоников.

А оппозиция использует его в своих целях.

С другой стороны, у него наверняка тоже есть пси-талант. А что? Не было б, не долез бы он до этого кресла, ох не долез…

Потом он снова сел и включил телевизор и долго смотрел в экран, пожевывая нижнюю губу и обдумывая дальнейшие действия. Но в голову, как назло, ничего не приходило… Но еще придет, успокоил он себя. Придет обязательно, и до того, как враги озарятся идеей: а не вернуть ли нам Юницефалон 40-Д…

* * *

Доктор Ясуми сказал:

— Я понял, в чем заключается пси-талант Рэгланда Парка. Хотите узнать?

— Джим-Джема выпустили из тюрьмы, и это меня интересует гораздо больше, — отрезал Ада.

Он положил трубку на рычаг и покачал головой, словно не веря своим ушам.

— Он уже едет, — сказал он доктору Ясуми. — Прямо сюда, монорельсовым поездом. Мы отправим его на Каллисто, непременно. Потому что там не действуют американские законы, и Макс не сможет его повторно арестовать.

Что ж, время строить планы! И какие!

Ада потер руки и быстро сказал:

— Так. Джим-Джема мы будем записывать на Каллисто, у нас там спутник связи есть. Поселим его в моем имении — я уверен, ему понравится…

— Его выпустили, — сухо отозвался доктор Ясуми, — благодаря тому, что Рэгз задействовал свой талант псионика. Так что вы бы, Ада, лучше выслушали меня. Потому что сам Рэгз не понимает, что за дар ему достался. И, богом клянусь, его способности вполне могут обратиться вам во вред.

Ада неохотно проговорил:

— Ну хорошо. Скажите, что вы думаете по этому поводу.

— Между импровизированными балладами Рэгза и реальностью существует причинно-следственная связь. Рэгз поет — и это происходит на самом деле. Исполнение баллады предшествует событию, но ненамного опережает его. Понимаете? Это может стать очень опасным, особенно когда Рэгз поймет, что к чему, и решит извлечь из этого личную выгоду.

— Если это правда, — задумчиво проговорил Ада, — нужно попросить его исполнить балладу про то, что Юницефалон 40-Д починили и он снова действует.

Да. Именно. А Макс Фишер снова превратится в дублера. Никчемного человечка без власти и полномочий.

— Именно, — покивал Ясуми. — Но проблема в том, что теперь Рэгланд Парк сочиняет баллады на политические сюжеты — и он быстро поймет, в чем здесь дело. Потому что, если он споет про Юницефалон, а тот и вправду…

— Вы правы, — пробормотал Ада. — Даже Парк способен сложить два и два.

И он надолго задумался. А ведь действительно Рэгланд Парк представляет собой большую опасность, чем тот же Макс Фишер. С другой стороны, Рэгз — славный малый, с чего бы ему употреблять во зло свою силу, он же не Макс Фишер…

И все равно, все равно… негоже, чтобы человек обладал такой чудовищной властью…

Доктор Ясуми сказал:

— Нужно очень внимательно следить за тем, что Рэгланд поет, какие баллады сочиняет. Тексты нужно просматривать заранее. Возможно, вам стоит лично этим озаботиться.

— Я бы хотел как можно меньше… — начал было Ада, но тут зазвонил интерком.

— Мистер Джеймс Брискин ожидает в приемной.

— Пусть проходит! — радостно воскликнул Ада. — Он уже здесь, Ито!

И Ада лично открыл дверь кабинета. На пороге уже стоял Джим-Джем с очень серьезным выражением лица.

— Мистер Ада добился вашего освобождения, — церемонно сообщил ему доктор Ясуми.

— Я знаю. Я вам очень признателен, Ада!

И Брискин прошел в кабинет, а Ада прикрыл дверь и запер ее на замок.

— Джим-Джем. — Себастьян без предисловий перешел к делу. — У нас тут проблема возникла. Огромная проблема, по правде говоря. Макс Фишер — так, ерунда. У нас тут появился человек… практически всемогущий. С абсолютной — да, абсолютной, не относительной — властью. И как меня угораздило во все это вляпаться… Кто вообще придумал нанять Рэгланда Парка?

— Вы и придумали, — бесстрастно отозвался доктор Ясуми. — А я вас предупреждал, между прочим.

— Так. Рэгзу нужно сказать, чтобы он пока ничего нового не сочинял, — решил Ада. — Это первый шаг к решению вопроса. Я сам позвоню на студию. Боже ты мой, он ведь может что угодно сочинить! Как мы все опускаемся на дно Атлантического океана! Или в космос улетаем в полном составе! Куда-нибудь подальше, на двадцать астрономических единиц! А?!

— Отставить панику, — твердо сказал Ясуми. — Вечно вы, Ада, паникуете. Лабильная у вас все-таки психика. Успокойтесь — и подумайте хорошенько.

— Да как же я успокоюсь, — возмутился Ада, — если какой-то фермер нами может, как марионетками, управлять? Да у него в руках власть надо всей вселенной!

— Не обязательно, — не согласился с ним Ясуми. — Возможно, у нее есть существенные ограничения. Пси-способности еще до конца не изучены. Они практически не поддаются лабораторным испытаниям, их невозможно тщательно отнаблюдать…

И он задумался.

Джим Брискин сказал:

— Насколько я понял…

— Вас выпустили благодаря специально сочиненной балладе, — объяснил Ада. — Я попросил ее сочинить. Она сработала, только теперь мы не знаем, что делать с певцом.

И он засунул руки в карманы и принялся ходить туда-сюда.

«Что же нам делать с Рэгландом Парком?»

В главной студии канала КУЛЬТУРА на спутнике Земли Кулон сидел Рэгланд Парк, а перед ним лежали банджо и гитара. Он просматривал новостные сводки и сочинял балладу для следующего выступления.

Джим-Джема Брискина, как он уже прочитал, выпустили из тюрьмы по приказу федерального судьи. Рэгланду такие новости пришлись по душе, и он уже хотел было сочинить что-нибудь по этому поводу, но тут же припомнил, что уже пел про это, причем не один раз. Надо что-то новенькое придумать. А ту тему он уже выжал досуха.

Из диджейской гулко, через колонки, прозвучал голос Ната Камински:

— Ну что, мистер Парк, вы готовы?

— Ага, — отозвался Рэгланд.

Он не готов, но какая разница — через минуту будет.

Хм, о чем бы таком спеть? Может, спеть про человека по имени Пит Робинсон из Чикаго, штат Иллинойс, как тот шел погожим ясным днем по улице, и вдруг на его спрингер-спаниеля напал разъяренный орел?

Нет, это же не про политику.

Хм, а как насчет баллады про конец света? Как в Землю комета врезалась. Или пришельцы напали и все захватили… А что, можно сочинить страшилку про то, как все вокруг взрывается, а людей лазерами заживо режут…

Нет, это для КУЛЬТУРЫ недостаточно интеллектуально, не пойдет.

Хм, а почему бы не спеть про ФБР? А что? Такого он еще не сочинял… ну-ка, ну-ка… Вот идут люди Леона Лэ в серых деловых костюмах, у них красные толстые шеи… у всех у них высшее образование, а в руке — чемоданчик…

И он тихонько спел, перебирая струны гитары:

Начальник отдела сказал: «Эй, Харк,
Ну-ка привези сюда человека по имени Рэгланд Парк.
Он никому не подчиняется
И преступлений своих не стесняется!»

Хихикнув, Рэгланд задумался над продолжением. Действительно, а почему бы не написать балладу про самого себя. Интересная идея, если подумать… Кстати, а почему такая мысль вообще пришла ему в голову?

Он целиком сосредоточился на балладе и потому не заметил, как в студию вошли трое мужчин в серых костюмах, с красными толстыми шеями. И направились прямиком к нему. А в руке каждый держал чемоданчик, да так, что сразу становилось понятно: да, у этого человека есть высшее образование, и чемоданчик ему носить не привыкать.

А ведь отличная баллада получается, подумал про себя Рэгланд Парк. Лучшая за все время. Он тронул струны и запел:

Крадучись, в темноте они подходили,
Наставили пистолеты, Парка убили,
Так свободы рупор замолчал,
Когда этот человек мертвым упал.
Однако память об убийстве будет жить,
Даже если Культуре суждено сгнить.

Рэгланд не успел допеть балладу. Главный агент опустил дымящийся пистолет, кивнул товарищам и сообщил в рацию на запястье:

— Передайте мистеру Лэ, что миссия завершена успешно.

Тоненький голос ответил:

— Отлично. Немедленно возвращайтесь в штаб-квартиру. Это приказ Самого.

Сам — это, конечно, Макс Фишер. Агенты ФБР прекрасно знали, кто отправил их на задание.

Когда Максу Фишеру доложили, что Рэгланд Парк мертв, он с облегченным вздохом обвел взглядом стены своего кабинета в Белом доме. Еще бы чуть-чуть — и все… Этот парень прикончил бы его. Его — и всех остальных обитателей планеты.

А ведь просто удивительно, как у нас получилось до него добраться. Все играло нам на руку — странно как-то. Почему?..

А может, у него просто пси-талант такой? Вовремя приканчивать кантри-певцов? Так подумал Макс и хитро улыбнулся.

А что? И да, не просто приканчивать, а внушать им мысль спеть балладу про собственную смерть…

Правда, теперь перед ним встала реальная проблема. Надо упрятать этого Брискина обратно в тюрьму. А это будет непросто, Ада — человек умный, наверняка он уже переправил Джим-Джема на какой-нибудь дальний спутник дальней планеты, на котором не действуют американские законы. Да уж, борьба предстоит долгая. Он, Макс, против этих двоих. И ведь они вполне могут его победить.

Он вздохнул. Ох, тяжелая же у него работа… Но ничего не попишешь, надо трудиться. И он снял трубку и набрал номер Леона Лэ.

1963

Что за счастье быть Блобелем!
(Oh, To Be a Blobel!)

Платиновая монета достоинством в двадцать долларов исчезла в прорези, прошло несколько мгновений, и аналитик пошевелился, его глаза вспыхнули приветливым, дружелюбным блеском.

— Доброе утро, сэр, — сказал он, развернув вращающееся кресло, пододвинул к себе желтый продолговатый блокнот и взял ручку. — Можете начинать.

— Здравствуйте, доктор Джонс. Вы не тот, наверное, доктор Джонс, который написал фундаментальную биографию Фрейда, это ведь было лет сто назад.

Пациент нервно хохотнул своей собственной шутке; человек обстоятельств более чем скромных, он не привык общаться с этими новомодными, полностью гомеостатическими психоаналитиками.

— Так что, — неуверенно спросил он, — мне заняться свободным ассоциированием, или рассказать сперва о себе, или что?

— Расскажите, пожалуй, сначала, кто вы такой, — улыбнулся доктор Джонс, — унд варум мих — почему вы пришли именно ко мне.

— Я — Джордж Манстер, из Сан-Франциско, строение Е-395, четвертый переход. Это — кондоминиум, построенный в 1996 году.

— Рад познакомиться, мистер Манстер. — Джордж Манстер пожал протянутую руку; ладонь мягкая, с нормальной, как у человека, температурой, пожатие — по-мужски крепкое.

— Понимаете, — сказал он, — я бывший джи-ай, ветеран войны. Потому мне и дали квартиру в Е триста девяносто пятом, по ветеранской льготе.

— А, понимаю. — Доктор Джонс еле слышно тикал, это работал счетчик подлежащего оплате времени. — Война с блобелями.

— Я сражался три года. — Манстер нервно пригладил длинные, черные, начинающие уже редеть волосы. — Я ненавидел блобелей и записался добровольцем. Мне было девятнадцать лет, я имел хорошую работу, но горел одним желанием — принять участие в священной войне, выбросить блобелей из нашей Солнечной системы.

— Хм-м, — кивнул доктор Джонс, продолжая тикать.

— Воевал я хорошо, — продолжал Манстер. — Получил две медали, дослужился до капрала, отмечен в приказе за храбрость на поле боя — я тогда в одиночку уничтожил разведывательный спутник, битком набитый блобелями; сколько их там было, мы так и не поняли, ведь это блобели, они все время сливаются, переливаются, спутываются, распутываются, и от этого в голове все запутывается…

Голос его задрожал и смолк; говорить о войне, даже просто вспоминать о ней было слишком трудно. Манстер лег на кушетку — непременную принадлежность кабинета каждого психоаналитика, — закурил и попытался успокоиться. Блобели прилетели из какой-то другой звездной системы, предположительно — с одной из планет Проксимы Центавра. Несколько тысячелетий назад они обосновались на Марсе и Титане, где занимались сельским хозяйством, и весьма успешно. Были эти существа потомками — по самой прямой линии — знакомой всем, кому она знакома, амебы; несмотря на солидные свои размеры и высокоорганизованную нервную систему, они сохранили одноклеточную структуру, передвигаясь с помощью псевдоподий, и размножались делением — остались, по сути своей, теми же самыми амебами. Встретившись с блобелем, средний земной колонист испытывал чаще всего тошноту и омерзение.

Однако омерзение — еще не причина для военных действий, война разгорелась из соображений экологических. Отдел гуманитарной помощи ООН возжелал изменить состав атмосферы Марса, сделать ее более пригодной для нужд земных поселенцев — и напрочь непригодной для блобелей, давно уже осевших на Марсе; последнее обстоятельство как-то упустили из виду. Тут-то все и началось.

Вот если бы, размышлял Манстер, можно было поменять атмосферу на половине Марса… Но от броуновского движения никуда не денешься, прошел десяток лет, и нового состава воздух диффундировал, разнесся по всей планете, причиняя блобелям неописуемые — именно так они их описывали — страт дания. Горящие жаждой мести блобели направили космическую армаду, которая опутала Землю сетью весьма высокотехнологичных спутников; высокая эта технология должна была постепенно изменить атмосферу Колыбели Человечества. До такого дело, конечно, не дошло — военное министерство ООН не сидело без дела; взлетели самонаводящиеся ракеты, спутники разлетелись в клочья — и пошло веселье.

— Мистер Манстер, а вы женаты? — спросил доктор Джонс.

Одно такое предположение заставило Манстера содрогнуться.

— Нет, сэр. И вы поймете почему, когда я закончу свой рассказ. Видите ли, доктор… — Он раздавил окурок в пепельнице. — Я постараюсь быть с вами откровенным. Я был шпионом. Боевой приказ, мне дали такое задание из-за проявленной мною храбрости. Сам не напрашивался.

— Понимаю, — умудренно кивнул доктор Джонс.

— Понимаете? — Голос Манстера срывался. — А вам известно, каким образом люди шпионили среди блобелей? С чем это было связано?

— Да, мистер Манстер, — снова кивнул доктор Джонс. — Вам пришлось пожертвовать человеческой формой и принять отвратительную форму блобеля.

На лице Манстера появилось отчаяние: он сидел, сжимая и разжимая кулаки. Доктор Джонс сочувственно тикал.

Вечером в маленькой своей квартирке на четвертом переходе Е триста девяносто пятого Манстер открыл бутылку скотча; он сидел в полном одиночестве и пил из чашки — сходить к раковине и взять из висящего над ней шкафчика стакан не было ни сил, ни желания.

Ну и какой же толк от сегодняшней беседы с доктором Джонсом? Вроде и никакого, если не считать глубокой прорехи в и без того жалких финансах. А столь жалкое состояние этих самых финансов объясняется тем, что…

Попросту говоря, половину суток Манстер был человеком, как все, а половину — блобелем, и это — несмотря на все отчаянные усилия и свои, и Ооновского госпиталя для ветеранов. Каждый день он трансформировался в эту ненавистную, войной навязанную форму. Расползался посреди своей квартиры бесформенным ошметком одноклеточного студня.

Пенсию ветеранам платили крохотную, на работу — не устроиться; подыскав себе какое-нибудь место, Манстер волновался, а разволновавшись, неизбежно трансформировался, растекался по полу прямо на глазах нового работодателя и предполагавшихся сотрудников.

Такое не очень помогает установлению тесного делового сотрудничества.

Ну вот, начинается. Стрелка часов приближалась к восьми, и Манстера охватило старое, хорошо знакомое и ненавистное ощущение. Поспешно заглотив остатки скотча, он поставил чашку на стол и тут же начал расползаться, превращаться в однородную массу.

Зазвонил телефон.

— Я не могу подойти! Бесстрастный телефонный аппарат передал этот исполненный муки вопль на другой конец провода. Теперь Манстер представлял собой нечто вроде большой лужи, прозрачного желе; перекатываясь волнами, он двинулся к безостановочно звонившему — а ведь было же ему сказано! — телефону. В нем кипело справедливое негодование — телефон, видите ли, звонит, когда и без него хлопот хватает.

Подобравшись к аппарату, Манстер выпустил псевдоподию и сорвал трубку с рычага; преобразовать вязкую, пластичную субстанцию в некое подобие голосового аппарата было сложнее.

— Я занят, — глухо пробубнил он в микрофон. — Позвоните позже.

«Позвони, — думал он, вешая трубку, — завтра утром. Когда я вернусь в нормальный человеческий вид».

В квартире наступила тишина.

Облегченно вздохнув, Манстер снова перетек через ковер, теперь — к окну, а затем сгруппировался в довольно высокий столб и посмотрел наружу. Чувствительный к свету участок внешней поверхности позволял ему — несмотря на отсутствие глазных хрусталиков — с тоской взирать на залив, на перекинувшейся через него мост Голден Гэйт, на остров Алькатрас, превращенный в детскую игровую площадку[17].

«А давись оно конем, — думал он в отчаянии. — Жениться я не могу, да где тут вообще нормальная человеческая жизнь, если каждую секунду превращаешься в тарелку киселя. Ну удружили мне эти придурки из военного министерства…»

Тогда, во время войны, Манстер согласился на задание, даже не подозревая о постоянном эффекте; его успокоили сказками насчет «строго определенного промежутка времени», «ограниченного воздействия» и прочей чушью. Ограниченное. Манстера переполняла бессильная ярость. «Задницы бы ихние кто ограничил. Ведь прошло уже одиннадцать лет».

Дикая, непереносимая ситуация тяжелым грузом давила на его психику. Отсюда и визит к доктору Джонсу.

И опять зазвонил телефон.

— О’кей, — сказал Манстер вслух и поплыл через комнату. — Поговорить со мной захотел? — сказал он, подбираясь все ближе и ближе к аппарату; для существа, имеющего форму блобеля, путешествие было неблизким и нелегким. — Поговорю я с тобой, поговорю. А есть желание — можешь заодно и посмотреть, на что я сейчас похож.

Манстер щелкнул переключателем; теперь собеседник мог не только слышать его, но и видеть.

— Вот полюбуйся, — сказал он, выкатив свое бесформенное тело на обозрение передающей камеры видеофона.

— Крайне сожалею, что побеспокоил вас, мистер Манстер, — послышался голос доктора Джонса. — Особенно тогда, когда вы пребываете в таком, хм-м, несколько неудобном состоянии… Но я посвятил некоторое время попыткам урегулировать проблемы, связанные как раз с вашим состоянием, — продолжил гомеостатический психоаналитик после секундного молчания. — И нашел, пожалуй, решение, хотя и частичное.

— Что? — Манстер так удивился, что не сумел даже обрадоваться. — Вы хотите сказать, что медицина научилась, наконец…

— Нет, нет, — поспешно прервал его доктор Джонс. — Соматические[18] аспекты совершенно не по моей части, вы не должны этого забывать, Манстер. Обращаясь ко мне за советом, рассказывая о своих затруднениях, вы ставили вопрос о психической адаптации…

— Сейчас я к вам приеду и поговорим. Сделав такое смелое заявление, Манстер в ту же секунду осознал полную его бессмысленность; в теперешнем состоянии ему потребовались бы дни и дни, чтобы пересечь город, доползти до кабинета доктора Джонса.

— Вот видите, Джонс, — сказал он в отчаянии, — как я живу. Каждый день с восьми вечера и почти до семи утра я все равно что заперт в этой квартире, я не способен даже приехать к вам, посоветоваться, получить помощь…

— Успокойтесь, пожалуйста, мистер Манстер, — остановил его доктор Джонс. — Вы не даете мне сообщить вам самое главное. Вы не единственный, кто находится в таком состоянии. Вам это известно?

— Конечно, — тяжело вздохнул Манстер. — Восемьдесят три человека, это стольких нас переделали в блобелей за время войны. Из восьмидесяти трех, — он знал все факты наизусть и говорил не задумываясь, — выжил шестьдесят один. Теперь есть такая организация, называющаяся «Ветераны противоестественных войн», пятьдесят человек в нее вступили, я тоже. Встречаемся дважды в месяц, хором трансформируемся…

Он потянулся, чтобы выключить телефон. Это вся-то и радость за потраченные деньги, новость, которую он и сам сто лет как знает.

— До свидания, доктор, — разочарованно пробормотал Манстер.

— Я совсем не имел в виду прочих землян, мистер Манстер, — возбужденно зажужжал доктор Джонс. — Заботясь о вашем благополучии, я провел небольшое расследование и выяснил, что, согласно хранящимся в Библиотеке Конгресса трофейным документам, пятнадцать блобелей были трансформированы в псевдолюдей; это были их шпионы, действовавшие среди нас. Вы меня понимаете?

— Что-то не очень, — ответил Манстер после небольшого раздумья.

— У вас в мозгу сформировался психический блок, мешающий вам получить помощь, — констатировал доктор Джонс. — Ну ладно, Манстер. Приходите ко мне завтра, в одиннадцать утра, и мы постараемся разрешить ваши проблемы вместе. Спокойной ночи.

— Вы уж простите меня, доктор, — устало сказал Манстер. — В таком вот состоянии, как сейчас, у меня с соображением не очень. — Он повесил трубку. Разговор с психоаналитиком оставил Манстера в полном недоумении; ну хорошо, значит, по Титану сейчас бродят пятнадцать блобелей, обреченных находиться в человеческой форме. Ну и что? Ему-то какой от этого толк?

— Ладно, подождем до завтра, может, что и прояснится.

В углу приемной доктора Джонса рядом с торшером сидела молодая, поразительно красивая женщина. Откинувшись на спинку глубокого кресла, она читала свежий номер «Форчун».

Автоматически, не задумываясь ни на мгновение, Манстер сел так, чтобы ее видеть. На шею спадают пряди роскошных, ослепительно-белых — самая последняя мода — волос… В полном восторге от зрелища, он кое-как притворялся, что читает журнал — тот же самый номер того же самого «Форчуна». Длинные стройные ноги, маленькие изящные локти. Лицо словно вышло из-под резца скульптора — правильное, безукоризненно очерченное. Умные живые глаза, тонкие ноздри — бывают же такие прелестные девушки, думал он. Манстер просто упивался ее видом… Но тут девушка подняла голову и окинула его холодным взглядом.

— Скучно это, когда приходится ждать, — промямлил Манстер.

— Вы часто ходите к доктору Джонсу? — снизошла до беседы неизвестная красавица.

— Нет, — Манстер никак не мог справиться с охватившим его смущением. — Я тут только второй раз.

— А я и вообще впервые, — сказала девушка. — Я посещаю другого электронного, полностью гомеостатического психоаналитика, в Лос-Анджелесе, а тут вчера доктор Бинг — он как раз и есть мой аналитик — звонит мне поздно вечером и говорит, чтобы я летела сюда и прямо утром шла на прием к доктору Джонсу. Он что, приличный врач?

— Ну-у, — неуверенно протянул Манстер, — пожалуй, да. — «Это нам предстоит еще увидеть, — подумал он. — Именно этого мы пока и не знаем».

Дверь кабинета открылась.

— Мисс Аррасмит. — Появившийся на пороге доктор Джонс кивнул девушке. — Мистер Манстер. — Он кивнул Джорджу. — Вы не возражаете, если я приму вас вместе?

— А кто будет платить двадцать долларов? — спросила, вставая, мисс Аррасмит.

Но психоаналитик молчал, он вообще отключил себя.

— Я заплачу, — сказала мисс Аррасмит, раскрывая сумочку.

— Нет, нет, — встрепенулся Манстер. — Позвольте мне. — Торопливо вытащив из кармана двадцатидолларовую монету, он опустил ее в прорезь доктора Джонса.

— Вы настоящий джентльмен, мистер Манстер, — прокомментировал этот героический поступок мгновенно оживший доктор Джонс. Улыбнувшись, он проводил Манстера и девушку в кабинет. — Садитесь, пожалуйста. Мисс Аррасмит, позвольте мне, пожалуйста, без всяких околичностей объяснить мистеру Манстеру ваше… ваше положение. — Не дожидаясь ответа, он повернулся к Манстеру: — Мисс Аррасмит — блобель.

Манстер ошалело уставился на очаровательную соседку.

— Находящийся сейчас, о чем можно было бы и не говорить, в человеческой форме. Это — состояние, в которое она периодически трансформируется вопреки своему желанию. Во время войны она была агентом Боевого Братства Блобелей, действовала в тылу земных войск. Попала в плен, но тут война закончилась, и ее отпустили без суда и — соответственно — приговора.

— Меня освободили, но я так и сохранила человеческую форму, — негромко сказала мисс Аррасмит, с трудом сдерживая дрожащий от волнения голос. — Мне пришлось остаться здесь, от стыда. Не могу же я вернуться на Титан и… — Она не смогла закончить фразу.

— Такое состояние весьма постыдно для блобеля, принадлежащего к высшей касте, — пояснил доктор Джонс.

Мисс Аррасмит кивнула; она сидела, комкая крошечный носовой платок из ирландского полотна и стараясь выглядеть по возможности спокойно.

— Совершенно верно, доктор. Я посетила Титан и обсудила свое положение с виднейшими медицинскими авторитетами. Теперь, после длительного и весьма не дешевого лечения, я возвращаюсь к своему естественному виду на… — она немного помедлила, — примерно одну четверть каждых суток. Но остальные три четверти… я такая, какой вы меня сейчас видите.

Она уронила голову и тронула носовым платком уголок своего правого глаза.

— Ну, — удивленно возразил Манстер, — да вам же просто повезло. Человеческая форма в сто раз лучше формы блобеля, уж я-то знаю. Становишься блобелем — и приходится не ходить, а ползать, чувствуешь себя чем-то вроде большой медузы. Скелета нет, ничто не поддерживает тебя в вертикальном положении. А деление — так это и вообще вшивая штука, никакого сравнения с земным способом — ну, вы понимаете — размножения.

Он густо покраснел.

— Ваши человеческие фазы перекрываются примерно на шесть часов, — констатировал негромко потикивавший доктор Джонс. — Кроме того, примерно один час вы оба имеете форму блобеля. За все про все семь часов из каждых двадцати четырех вы находитесь в одной и той же форме. Как мне кажется… — Он помолчал, крутя в руках ручку и блокнот, а потом закончил: — Семь часов — это совсем не так уж и плохо. Думаю, вы меня понимаете.

— Но я и мистер Манстер — враги, — подняла голову мисс Аррасмит.

— Когда то было, — отозвался Манстер.

— Верно, — кивнул головой доктор Джонс. — Конечно же, по сути своей мисс Аррасмит — блобель, а вы, Манстер, — человек. Однако, — развел он руками, — в настоящий момент оба вы парии, отверженные. Оба вы не имеете четко определенного состояния, что приводит к утрате ощущения собственного эго. И я могу с полной уверенностью предсказать будущее каждого из вас — постепенный распад личности, а в конечном счете — тяжелый психический недуг. Если только вы не сумеете прийти к какому-нибудь взаимопониманию.

Он замолчал.

— Пожалуй, нам действительно повезло, мистер Манстер, — тихо сказала мисс Аррасмит. — Доктор Джонс прав, мы совпадаем по форме семь часов в день… и можем проводить это время вместе, не испытывая кошмара изоляции.

Девушка одернула свою куртку и улыбнулась — с надеждой, как показалось Манстеру. Да, фигурка у нее хорошая, глубокий вырез платья явно на то указывает.

— Дайте ему время подумать, — повернулся Джонс к мисс Аррасмит. — Согласно моему анализу, в конце концов он поймет ситуацию и сделает все как надо.

Мисс Аррасмит ждала, все так же одергивая куртку и прикладывая платок к большим темным глазам.

Прошло несколько лет, и в кабинете доктора Джонса зазвонил телефон.

— Если вы желаете побеседовать со мной, сэр или мадам, внесите, пожалуйста, на мой счет двадцать долларов, — сказал в трубку психоаналитик.

— Я звоню из юридического департамента ООН, — произнес на другом конце провода весьма жесткий мужской голос. — И мы не платим двадцать долларов за удовольствие потрепать языком — с кем бы то ни было. Так что, Джонс, отключите на время этот свой механизм.

— Хорошо, сэр.

Нажимом спрятанного за правым ухом рычажка доктор Джонс перевел себя в бесплатный режим.

— В две тысячи тридцать седьмом году, — начал ООНовский юрист, — вы посоветовали некой паре пожениться, помните? Джордж Манстер и Вивьен Аррасмит, в настоящее время — миссис Манстер.

— Ну да, конечно, — ответил Джонс, быстро просмотрев внутренние блоки долговременной памяти.

— Вы обдумали при этом возможные последствия — с юридической точки зрения?

— А вот это, — сказал доктор Джонс, — совсем не моя забота.

— Против вас может быть возбуждено дело за рекомендацию действия, противоречащего законам ООН.

— Где это вы нашли закон, запрещающий человеку жениться на блобеле?

— Ладно, доктор, — быстро сдался ООНовский юрист. — Сойдемся на том, что я ознакомлюсь с их историями болезни.

— Абсолютно невозможно, — твердо сказал доктор Джонс. — Это было бы нарушением врачебной этики.

— Тогда мы получим судебное предписание и наложим на эти документы секвестр.

— Валяйте.

Доктор Джонс потянулся к своему уху с явным желанием отключиться.

— Подождите. Вам, возможно, будет интересно узнать, что у Манстеров четверо детей. В строгом соответствии с законом Менделя потомство расщепилось в соответствии один-два-один. Одна девочка-блобель, один гибридный мальчик, одна гибридная девочка и одна обычная, земная девочка. Возникшая юридическая проблема состоит в том, что Блобельский Верховный Совет требует выдать им чистокровную девочку-блобеля как являющуюся гражданкой Титана и предлагает, чтобы кто-нибудь из гибридных детей был также передан под их юрисдикцию, — объяснил юрист. — Дело в том, что брак Манстеров распался, они подали на развод, в результате возникла крайне неприятная ситуация — где найти законы, подходящие к ним и к их судебному делу?

— Да, — согласился доктор Джонс. — Положение у вас веселое. А почему их брак распался?

— Не знаю, да и знать не хочу. Возможно потому, что в этой семье и отец, и мать, и двое из четверых детей ежедневно превращаются то в людей, то в блобелей; легко ли выдержать такое напряжение? Если желаете дать Манстерам какой-нибудь психологический совет — побеседуйте с ними. До свидания.

ООНовский юрист повесил трубку. «Может быть, я и вправду сделал ошибку, посоветовав им пожениться? — спросил себя доктор Джонс. — Стоило бы, пожалуй, с ними увидеться, все-таки я как-то за них отвечаю».

Он открыл телефонный справочник Лос-Анджелеса и начал перелистывать страницы на букву М.

Трудно достались Манстерам эти шесть лет.

Во-первых, Джордж переехал из Сан-Франциско в Лос-Анджелес — квартира Вивьен была трех-, а не двухкомнатная. Вивьен, пребывавшая в человеческом состоянии три четверти времени и не боявшаяся поэтому быть на людях, нашла себе работу в справочном бюро пятого Лос-Анджелесского аэропорта. А вот Джордж…

Его пенсия составляла всего четверть от зарплаты жены, он очень остро это переживал и начал искать способ приработать на дому. В конце концов на глаза ему попалось следующее весьма соблазнительное объявление:

ХОЧЕШЬ БЫСТРО ЗАРАБОТАТЬ ХОРОШИЕ ДЕНЬГИ, НЕ ВЫХОДЯ ИЗ КВАРТИРЫ? РАЗВОДИ ГИГАНТСКИХ ЮПИТЕРИАНСКИХ ЛЯГУШЕК, ПРЫГАЮТ НА ВОСЕМЬДЕСЯТ ФУТОВ, ИСПОЛЬЗУЮТСЯ НА ЛЯГУШАЧЬИХ СКАЧКАХ (ТАМ, ГДЕ ЭТО РАЗРЕШЕНО ЗАКОНОМ) И…

Придя в восторг от столь великолепной идеи, Джордж купил в две тысячи тридцать восьмом году пару лягушек, привезенных с Юпитера, и начал их разводить, чтобы быстро заработать хорошие деньги. Питомник он устроил прямо в своем доме — частично, — гомеостатический дворник Леопольд предоставил для этой цели уголок подвала, совершенно бесплатно.

Все карты спутало относительно слабое земное тяготение: подвал оказался слишком тесным для лягушек, они совершали потрясающие прыжки, рикошетировали между стенками, словно зеленые пингпонговые шарики, и быстро сдохли. Выгородки в подвале жилого комплекса QEK-604 явно не хватало, чтобы выращивать богатый приплод проклятых юпитерианских тварей; сообразив это, Джордж оставил свою затею.

А тут к тому же родился первенец, чистокровный блобель; все двадцать четыре часа долгожданное дитя пребывало в медузообразном виде, а Манстер ждал и ждал, тщетно надеясь, что оно хоть на мгновение превратится в нормального младенца.

Однажды, когда Джордж и Вивьен находились в человеческом состоянии, он решил поговорить с ней напрямую.

— Ну как могу я считать эту штуку своим ребенком? — вызывающе спросил он. — Для меня она — совершенно чуждая жизненная форма. — Ситуация казалась ему неприятной и даже немного пугающей. — Доктор Джонс должен был предупредить нас заранее; откуда я знаю, может, это твой ребенок, он очень на тебя похож.

— Ты говоришь это в оскорбительном смысле. — Глаза Вивьен наполнились слезами.

— В самом что ни на есть. Мы воевали с такими вот склизкими тварями и считали, что вы ничем не лучше ядовитых скатов. Манстер мрачно натянул пальто.

— Схожу в штаб ветеранов противоестественных войн, — сообщил он жене. — Выпью с ребятами пару кружек. — С облегчением покинув семейное гнездышко, он направился к своим старым соратникам.

Штаб ВПВ занимал бетонное здание в центральной части Лос-Анджелеса, построенное еще в двадцатом веке, обшарпанное и сильно нуждавшееся в покраске. Казна ветеранов была практически пуста — подобно Джорджу Манстеру, почти все они перебивались на одну пенсию. Однако были все-таки в их штабе биллиардный стол, старенький стереовизор, несколько десятков кассет с записями популярной музыки и даже комплект шахмат. Приходя сюда, Джордж пил пиво и сражался в шахматы со своими товарищами по несчастью; это было единственное место, где никого особо не волновало, в какой форме ты находишься, человек ты сейчас или блобель.

Сегодня он сидел с Питом Рагглесом, таким же ветераном и тоже женатом на полуженщине-полублобеле, вроде Вивьен.

— Я не могу уже больше, Пит. У меня вместо нормального ребенка какой-то ошметок студня. Всю жизнь хотел иметь ребенка — и вот, полюбуйтесь. Липкая тварь, вроде медузы, выкинутой на берег.

— Да, Джордж, вляпался ты — не позавидуешь, — посочувствовал, отхлебнув из кружки, Пит. В данный момент Пит имел человеческий облик. — Но ведь ты знал, на что идешь, когда женился на своей Вивьен. Кроме того — какого черта, по закону Менделя следующий ваш ребенок…

— А главное, — прервал его Джордж, — я не уважаю свою жену. Я воспринимаю ее как тварь. И я тоже тварь, мы оба с ней твари.

Одним большим глотком он прикончил свое пиво.

— Но если посмотреть на это с точки зрения блобеля… — задумчиво сказал Пит.

— А ты, собственно, за кого, за нас или за них? — снова оборвал его Джордж.

— Не ори на меня, — сказал Пит, — а то сейчас схлопочешь.

Они вскочили и бросились друг на друга; неизвестно, чем бы все это кончилось, не трансформируйся Пит — от волнения, видимо, — в блобеля. Джордж, сохранивший человеческую форму, остался в одиночестве, а слизистый ком, бывший только что Питом, медленно покатился куда-то в сторону, скорее всего к группе боевых товарищей, находившихся сейчас в таком же, как и он, виде.

«Найти бы где-нибудь на каком-нибудь далеком спутнике совсем другую компанию, — тоскливо думал Джорж. — Чтобы ни людей вокруг, ни блобелей.

Как ни крути, а все равно придется вернуться к Вивьен, — решил он наконец. — А куда тут денешься? Это мне еще повезло, что она подвернулась, иначе кто бы я был сейчас такой? Ветеран с пустым карманом, денно и нощно лакающий пиво здесь, в штабе ВПВ, и без всякого будущего, без надежды, без настоящей жизни…»

В данный момент у Джорджа было на ходу новое предприятие, вроде бы верные и быстрые доходы — домашняя торговля по почтовым заказам; он поместил в «Сатеди Ивнинг Пост» рекламу, призывавшую покупать ВОЛШЕБНЫЕ ПРИТЯГАТЕЛЬНЫЕ КАМНИ, СТОПРОЦЕНТНАЯ ГАРАНТИЯ УДАЧИ. ИЗ ДРУГОЙ ЗВЕЗДНОЙ СИСТЕМЫ! Камни эти привозились на Титан с Проксимы; для их получения Вивьен связала Джорджа со своими соплеменниками. По непонятной причине заказов — и цена-то всего доллар с полтиной — почти не было. «Неудачник ты, как ни крути», — сказал себе Джордж.

Дальше пошло чуть лучше. Следующий ребенок, появившийся на свет зимой тридцать девятого года, оказался полукровкой: половину времени он проводил в виде нормального человеческого младенца, так что у Джорджа появился наконец потомок, являвшийся — хотя и периодически — представителем одного с ним биологического вида.

Не успело утихнуть ликование по случаю рождения Мориса, как в дверь квартиры Манстеров постучала делегация их соседей по жилому комплексу QEK-604.

— Мы тут собрали подписи, чтобы вы и миссис Манстер выехали из QEK-604,— сказал, смущенно переминаясь с ноги на ногу, вождь делегации.

— Почему? — поразился Джордж. — Ведь раньше никто не возражал, что мы здесь живем.

— Дело в том, что теперь у вас появился гибридный мальчик, а потом он вырастет и захочет играть с нашими детьми, а нам кажется, что это может вредно повлиять на…

Джордж с треском захлопнул дверь. Но даже и в запертой квартире он ощущал непрерывное давление, сочащуюся со всех сторон враждебность. «И только подумать, — думал он с горечью, — что я сражался за этих людей, спасал их. Вот уж точно оно того не стоило».

Через час он сидел в штабе ВПВ, пил пиво и беседовал с Шерманом Даунзом, старым дружком, тоже женатом на блобеле.

— Ничего хорошего не выходит, Шерман. И не выйдет. Мы никому здесь не нужны, лучше уж эмигрировать. Попробуем, пожалуй, Титан, все-таки это родина Вивьен.

— Да брось ты, Джордж, — запротестовал Шерман. — Не так все и страшно, чтобы руки опускать. Ведь ты же вроде говорил, что твой электромагнитный пояс для похудания начинают потихоньку покупать?

Последние месяцы Джордж полностью ушел в изготовление этих поясов и торговлю ими; хитроумное электронное устройство, сконструированное с помощью Вивьен, в основных чертах повторяло некий блобельский прибор, распространенный на Титане, но совершенно неизвестный жителям Земли. Дело шло хорошо, Джордж получал уже больше заказов, чем мог выполнить. Однако…

— Понимаешь, Шерм, — объяснил Джордж, — у меня тут был жуткий случай, как раз вчера. Прихожу я в драгстор[19] и получаю там большой заказ на эти пояса. Я так обрадовался и возбудился… — Он тоскливо смолк. — Да ты и сам понимаешь, что было дальше. Я трансформировался прямо на глазах у доброй сотни посетителей. Заказ, конечно же, аннулировали. Со мной произошло как раз то, чего мы все всегда боимся… Ты бы только видел, как смотрели они на меня сперва и как потом.

— А ты найми кого-нибудь, кто будет торговать вместо тебя, — посоветовал Шерман. — Чистокровного землянина.

— Я сам — чистокровный землянин, — хрипло процедил Джордж. — И ты об этом не забывай. Никогда не забывай.

— Я только подумал…

— Знаю я, что ты подумал, — сказал Джордж и замахнулся на Шермана. Однако, по счастью, промахнулся, на чем драка и кончилась — славные ветераны превратились в блобелей. От возбуждения. Некоторое время Джордж и Шерман гневными волнами накатывались друг на друга, но потом друзья сумели их растащить, вернее — разгрести.

— Я самый настоящий человек, не хуже любого другого, — кричал Джордж Шерману. Кричал он телепатически, как это принято у блобелей. — И я в лепешку расшибу любого, кто мне возразит.

Теперь он не мог добраться домой самостоятельно, пришлось звонить Вивьен и просить ее о помощи. Еще одно унижение.

«Самоубийство, — твердо решил он. — Другого выхода просто нет». Только как бы сделать это половчее? Блобели не чувствуют боли, так что лучше будет покончить с собой, находясь в этой форме. Есть жидкости, которые растворяют… Можно, например, броситься в густо хлорированную воду плавательного бассейна, и ходить далеко не надо — бассейн есть в спортзале QEK-шестьсот четвертого.

Вот так и вышло, что однажды ночью Вивьен, находившаяся в человеческой форме, нашла своего мужа в спортзале; он лежал на краю плавательного бассейна и колебался — как в прямом, так и переносном смысле слова.

— Умоляю тебя, Джордж, сходи к доктору Джонсу.

— Нет, — низким, безжизненным голосом сказал Джордж, для чего ему потребовалось сформировать сперва из части своего тела квазиголосовой аппарат. — И не уговаривай меня, Вив. Я не хочу больше жить.

Ведь даже эти самые пояса, даже их придумала скорее Вивьен, чем он сам. Даже и тут он — второй… он всегда второй, всегда сзади, и с каждым днем он отстает от нее все больше и больше.

— Но ведь детям необходим отец, — сказала Вивьен.

Вот тут она права.

— Схожу-ка я, пожалуй, в ООНовское министерство обороны, — решил Джордж. — Поговорю с ними, посмотрю, а вдруг медики успели придумать что-нибудь новенькое и сумеют наконец меня стабилизировать. — А что будет со мной, если ты стабилизируешься в форме человека?

Голос Вивьен заметно дрожал.

— У нас тогда будет целых восемнадцать часов в сутки! Мы будем вместе все то время, когда ты в человеческой форме!

— Но ты же от меня уйдешь. Встретишь какую-нибудь земную женщину и уйдешь.

«Да, как-то нечестно получается», — подумал Джордж. И оставил мысль о походе в ООН.

Весной сорок первого у них родился третий ребенок, подобно Морису — гибрид. Ночью это был блобель, а днем — девочка.

Ну а Джордж тем временем нашел решение части своих проблем.

Он завел любовницу.

Местом свиданий они избрали гостиницу «Элизиум», необыкновенно запущенное деревянное здание в центре Лос-Анджелеса.

— Нина, — сказал Джордж и на секунду смолк, чтобы сделать глоток виски. — Ты воскресила меня, вернула моей жизни смысл. — Он занялся плохо поддающимися пуговицами ее кофточки; сцена эта происходила на диване — таком же обшарпанном, как и сама гостиница.

— Я уважаю тебя, — сказала Нина Глаубман, помогая ему справиться с пуговицами. — Несмотря на то, что ты был прежде врагом моего народа.

— Господи, — запротестовал Джордж, — ну к чему нам вспоминать такую древность. Мы должны забыть, отринуть свое прошлое.

«И ничего, кроме нашего с тобой будущего», — думал он.

Продажа похудательных поясов шла так хорошо, что теперь у него был маленький, вполне современный заводик на окраине Сан-Фернандо и полтора десятка работников — людей, конечно. Не будь налоги ООН такими грабительскими, он давно бы стал богатым предпринимателем… Интересно, задумался Джордж, а как с налогами у блобелей — ну, к примеру, на Ио? Стоило бы узнать.

Вот эту-то проблему и обсуждал Джордж, сидя вечером в штабе ВПВ. Обсуждал он ее с Райнхолтом, ни о чем не подозревавшим мужем Нины.

— Райнхолт, — сказал Джордж, с трудом ворочая языком, и допил пиво. — У меня потрясающие планы. ООНовский социализм, от которого не спрячешься с колыбели до самой могилы, — это не для меня. Мне здесь тесно. Манстеровский похудательный пояс это… — Он взмахнул рукой, тщетно пытаясь подыскать слово. — Это не для земной цивилизации. Ты меня понимаешь?

— Но ведь ты землянин, Джордж, — холодно возразил Райнхолт. — Эмигрируя на территорию, контролируемую блобелями, и переведя туда свой завод, ты совершишь акт предательства…

— Слушай, — попытался объяснить Джордж, — ведь один мой ребенок — чистокровный блобель, двое других — полукровки, а тут намечается еще и четвертый. У меня образовались сильные эмоциональные связи с этим народом, живущим на Титане и Ио.

— Ты — предатель, — подытожил дискуссию Рейнхолт и ударил Джорджа в зубы. — А к тому же, — продолжил он, — ты путаешься с моей женой. — Следующий удар пришелся Джорджу в живот. — Сейчас я тебя убью.

До смерти перепуганный Джордж тут же превратился в блобеля; какое-то время Рейнхолт лупил склизкую, желеобразную массу, но быстро бросил это занятие за полной его бесперспективностью, тоже трансформировался и накатился на Джорджа, стремясь захватить и переварить клеточное ядро удачливого предпринимателя.

Тут набежали прочие ветераны; кое-как распутав отчаянно сражавшихся противников, они растащили их по разным углам. Ничего непоправимого, к счастью, не произошло.

Поздно вечером все еще дрожавший от пережитого ужаса Джордж сидел с Вивьен в гостиной их восьмикомнатной квартиры. Манстеры успели переселиться в новый жилой комплекс ZGF-900. Еще немного бы — и все, а теперь Рейнхолт обязательно наябедничает Вивьен, вопрос только во времени. «А тогда с браком покончено, — думал Джордж, — это уж как пить дать». Вот эти сейчас моменты — последние моменты, когда они вместе.

— Вив, — сказал он, стараясь вложить в свой голос всю силу убеждения. — Я люблю тебя, Вив, никогда в этом не сомневайся. Ты и наши дети — ну и, конечно, завод похудательных поясов — это все, что есть у меня в жизни, это вся моя жизнь. Неожиданно в голове Джорджа мелькнула новая мысль, и он ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

— Давай эмигрируем. Эмигрируем сегодня, сейчас. А что — хватаем детей и прямо сию минуту летим на Титан.

— Я не могу туда вернуться, — грустно покачала головой Вивьен. — Я знаю, как мои соплеменники будут относиться ко мне, как они будут относиться к тебе, да и к детям тоже. Поезжай ты, Джордж. Переводи завод на Ио. А я останусь здесь.

Ее большие темные глаза наполнились слезами.

— Ну и что же это получится за жизнь такая? — спросил Джордж. — Ты на Земле, я на Ио — какая же это семья? А с кем будут дети?

Их получит, пожалуй, Вивьен… Но это мы еще посмотрим, у фирмы весьма способный юрист, попробуем воспользоваться его талантами для разрешения семейных проблем.

На следующее утро Вивьен узнала про Нину. И наняла адвоката.

— Главное, — сказал Джордж по телефону своему весьма способному юристу, Генри Рамарау, — получить опеку над четвертым, еще не родившимся ребенком. Ведь он будет человеком. Полукровок мы поделим, Мориса мне, а Кэти — ей. Ну и, конечно же, пускай забирает этот ошметок, нашего первого так называемого ребенка, я его и так никогда не считал своим. Он с треском опустил трубку на рычаг и повернулся к совету управляющих компании.

— Ну так что там? В каком состоянии находится анализ налогового законодательства Ио?

Шли недели, и мысль о переезде на Ио становилась все более и более привлекательной — с точки зрения доходов и потерь.

— Покупай на Ио земельные участки, — инструктировал Джордж Тома Хендрикса, своего разъездного представителя. — И старайся подешевле, нужно положить хорошее начало. А теперь не пускайте никого ко мне в кабинет, — повернулся он к секретарше, мисс Нолан, — пока я не разрешу. Чувствую, снова будет приступ. Еще бы, — добавил он, — с этим переездом на Ио столько хлопот, а тут еще и личные неприятности.

— Хорошо, мистер Манстер. — Мисс Нолан проводила Тома Хендрикса из кабинета. — Я все сделаю.

На нее можно положиться, теперь никто не побеспокоит Джорджа, пока тот будет в медузообразном состоянии; последние дни нагрузка стала совершенно невыносимой, внеочередные трансформации происходили все чаще и чаще.

Через несколько часов, вновь приобретя человеческий вид, Джордж узнал от мисс Нолан, что звонил мистер Джонс.

— Ну надо же, — удивился Джордж, припомнив события шестилетней давности. — А я-то думал, эту старую железяку давно разобрали и выкинули на свалку. Мисс Нолан, — добавил он, — скажите мне, когда будет связь. Нужно найти пару минут, чтобы с ним побеседовать. Он словно опять оказался в Сан-Франциско, в полузабытом прошлом.

Через несколько секунд мисс Нолан сообщила, что доктор Джонс у телефона.

— Здравствуйте, доктор, — откинувшись на спинку вращающегося кресла, Джордж рассеянно потрогал пальцем стоящую на столе орхидею. — Очень рад вашему звонку.

Он покрутил кресло из стороны в сторону.

— Как я вижу, мистер Манстер, — прозвучал в трубке голос гомеостатического психоаналитика, — у вас теперь есть секретарша.

— Да, — сказал Джордж. — Я же теперь промышленный магнат. Занимаюсь поясами для похудания, это нечто вроде кошачьих ошейников против блох. Ну так чем могу быть вам полезен?

— У вас, насколько я понимаю, четверо детей…

— Вообще-то трое, но четвертый на подходе. Знаете, доктор, этот самый четвертый — он для меня особенно важен. Согласно закону Менделя он будет чистокровным человеком, и я — ну как Бог свят — сделаю все, чтобы получить над ним опеку. Вивьен — вы должны ее помнить — теперь на Титане. Дома, в компании своих соплеменников. А я нанимаю самых лучших врачей, каких только могу найти, чтобы они попытались меня стабилизировать. Смертельно надоело трансформироваться то туда, то сюда, ночью и днем, мне и без того хлопот хватает.

— По вашему, мистер Манстер, тону, — сказал доктор Джонс, — я могу понять, что вы стали важным, деловым человеком. За то время, что мы не общались, ваш социальный статус заметно вырос.

— Поближе к делу, доктор, — Джордж начал проявлять признаки нетерпения. — Зачем вы позвонили?

— Мне, хм-м, показалось, что есть некая возможность помирить вас с Вивьен, свести вас.

— Что? — возмутился Джордж. — С этой женщиной? Да ни за что на свете. Послушайте, доктор, я вынужден закончить нашу беседу; мы тут как раз занимаемся окончательной отработкой основных принципов деловой стратегии. Мы — это моя компания, «Манстер Инкорпорейтед».

— У вас появилась другая женщина, мистер Манстер? — поинтересовался доктор Джонс.

— Другой блобель, — отрезал Джордж, — вы, наверное, именно это хотели сказать.

Он повесил трубку. «Два блобеля лучше, чем ни одного, — мелькнула в голове странная мысль. — А вернемся к делу…» Буквально через секунду после нажатия кнопки в раскрывшейся двери кабинета появилась голова мисс Нолан.

— Мисс Нолан, — сказал Джордж, — пришлите сюда Хэнка Рамарау, мне нужно выяснить…

— Мистер Рамарау только что позвонил сам по другой линии, — сообщила секретарша. — Говорит, что дело совершенно неотложное.

Джордж переключил телефон на вторую линию.

— Привет, Хэнк. Что там у тебя такое срочное?

— Тут неожиданно выяснилось, что руководить заводом на Ио может только гражданин Титана.

— Как-нибудь устроим, — беззаботно отмахнулся Джордж.

— Но гражданином Титана… — Рамарау неуверенно смолк. — Говоря попросту, Джордж, гражданином Титана может быть только блобель.

— Какого черта, — повысил голос Джордж, — а я, по-твоему, кто такой? Блобель. Ну не все время, а только часть, но ведь этого хватит?

— Нет, — горестно вздохнул Рамарау. — Зная про твое недомогание, я навел справки; результат неутешителен — никакие частичные варианты не проходят, нужно быть блобелем все время, ночью и днем.

— Хм-м-м, — протянул Джордж. — Это уже хуже. Но ничего, как-нибудь разберемся. Послушай, Хэнк, у меня сегодня назначена встреча с Эдди Фулбрайтом, моим медицинским координатором, так давай вернемся к этой теме позже.

Положив трубку, Джордж нахмурился и некоторое время задумчиво потирал подбородок. «Ладно, — решил он, — как ни крутись — никуда не денешься, факты это факты, против них не попрешь».

Пододвинув к себе телефон, он набрал номер своего врача Эдди Фулбрайта.

Двадцатидолларовая платиновая монета упала в прорезь, цепь замкнулась, и доктор Джонс перешел в режим активного функционирования. Подняв глаза, он обнаружил перед своим лицом высокие, вызывающе заостренные женские груди, а далее — и их совершенно ослепительную обладательницу, в коей он узнал — быстро просмотрев блоки памяти — миссис Манстер, в девичестве Вивьен Аррасмит.

— Здравствуйте, Вивьен, — приветливо улыбнулся гомеостатический психоаналитик. — А мне казалось, вы на Титане. — Галантно привстав, он предложил ей стул.

На больших, темных глазах Вивьен выступили слезы.

— Доктор, — всхлипнула она, аккуратно промокая слезы платочком, — у меня все очень плохо, все просто рушится. Мой муж связался с какой-то женщиной, я знаю только, что звать ее Нина и что в штабе ВПВ все о них только и говорят. Земная, наверное. А теперь мы с ним одновременно подали на развод и не можем поделить детей, завязалась жуткая судебная склока. Я ожидаю ребенка. — Она скромно потупилась и одернула свою куртку. — Наш четвертый.

— Знаю, — кивнул доктор Джонс. — На этот раз — чистокровный землянин, если справедлив закон Менделя… Хотя закон этот, вообще говоря, применим только к потомству, рожденному одновременно.

— Я посетила Титан, — и вид, и голос миссис Манстер были совсем убитые, — консультировалась у юристов, медиков, гинекологов, особенно много беседовала со специалистами по семейным отношениям. Получила за месяц целую кучу самых разнообразных советов, вернулась на Землю — и нигде не могу найти Джорджа. Он словно провалился.

— Был бы очень рад помочь вам, Вивьен, — улыбнулся доктор Джонс. — У меня был небольшой разговор с вашим мужем, буквально вчера, но Джордж не сказал ничего определенного… Теперь он такая большая шишка, что и не подступиться.

— И подумать, — снова всхлипнула Вивьен, — что я сама и подала ему эту мысль. Блобельскую мысль.

— Ирония судьбы, — философски пожал плечами доктор Джонс. — Так вот, Вивьен, если вы действительно хотите удержать своего мужа…

— Я твердо намерена удержать его, доктор Джонс. Буду с вами откровенна, на Титане я прошла курс терапии, самый современный и очень дорогой курс… и все потому, что так люблю Джорджа, люблю его даже больше, чем свой народ и свою планету.

— Да? — заинтересовался доктор Джонс.

— Меня стабилизировали, доктор Джонс, стабилизировали на основе самых последних достижений медицины. Теперь я все двадцать четыре часа в сутки человек, а не только восемнадцать. Чтобы сохранить наш с Джорджем брак, я рассталась даже со своей естественной формой.

— Какая жертва!

Доктор Джонс был так тронут, что чуть не всхлипнул сам.

— Так вот, доктор, если бы удалось его найти…

А в это время на Ио Джордж Манстер открывал церемонию заложения фундамента; степенно подкатившись к лопате, он сформировал псевдоподию, обвил ею ручку инструмента и после определенных затруднений сумел наконец ковырнуть некое символическое количество грунта.

— Сегодня у нас великий день, — раскатисто прогудел он, предварительно сформировав из слизистой податливой субстанции, составлявшей теперь его тело, некое подобие голосового аппарата.

— Совершенно верно, Джордж, — согласился стоящий рядом Рамарау, с энтузиазмом взмахнув папкой юридических документов.

Местный чиновник — такой же, как и Джордж, большой ком прозрачной массы — волнообразно придвинулся к Рамарау и взял у него папку.

— Эти бумаги будут переданы правительству Ио, — прогудел он. — Не имею ни малейших сомнений, что они в полном порядке, мистер Рамарау.

— Я могу вам гарантировать, — сказал Рамарау, — что мистер Манстер никогда и ни при каких обстоятельствах не вернется к человеческой форме; воспользовавшись самыми современными медицинскими методиками, он стабилизировался в одноклеточном состоянии, бывшем раньше одной из фаз его периодических трансформаций. Слову Манстера можно верить безоговорочно.

— Это исторический момент, — телепатически объявил собравшейся на торжество толпе местных жителей слизистый ком, бывший прежде Джорджем Манстером, — обещает повышение уровня жизни для тех жителей Ио, которые получат работу, он принесет чувство справедливой гордости достижениями своей нации, гордости участия в производстве местного — мы всегда это признавали — изобретения, Манстеровского Магического Магнитного Пояса! Толпа блобелей отозвалась дружными телепатическими криками.

— Это один из самых важных дней моей жизни, — сообщил им Джордж Манстер и, волнообразно переливаясь, направился к своей машине. Водитель должен был доставить его в номер одной из столичных гостиниц. Номер сняли на неопределенно долгое время.

Когда-нибудь он купит эту гостиницу. Прибыли от дела Джордж вкладывал в недвижимость, что являлось делом весьма патриотичным — и выгодным, как считали новые его соотечественники, местные блобели.

— Вот теперь я действительно человек, добившийся успеха, — телепатически передaл Джордж Манстер всем находившимся достаточно близко, чтобы принять излучение.

Сопровождаемый приветственными криками, он прополз по широким сходням в изготовленную на Титане машину.

1964

Перевод М.Пчелинцева

Алексей Черкасов. «Тёмные воды»:

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

На шоссе было безлюдно, но тут и там стояли разгромленные автомобили, кое-где на дороге и в машинах лежали трупы — преимущественно мужские и пожилых женщин. Здесь явно отметилась какая-то банда отморозков. Молодых девушек бандиты, вероятно, с понятными целями оставляли в живых. Я ходил между автомобилей и с негодованием взирал на последствия бесчинств. Бандитов, похоже, не очень интересовала еда или топливо, как это принято показывать в фильмах про постапокалипсис. Люди этих моральных устоев всю жизнь жили одним днём, продолжали жить так и сейчас. Поэтому всё, что их интересовало — это секс и выпивка…

Бумажная книга: Первый том, Второй том. Скидка 10% по промокоду APPLE

Электронная книга

Комментарии

Все комментарии принадлежат Филипу К. Дику. Год, когда был написан комментарий, указан в скобках. Большая часть комментариев была написана для сборника «THE BEST OF PHILIP К. DICK», опубликованного в 1977 г., и сборника «THE GOLDEN MAN» (1980). Некоторые написаны по просьбе редакторов, публикующих рассказы ФКД в книгах или журналах.

Если за названием рассказа следует дата, она указывает на день, когда рукопись этого рассказа попала к агенту Дика, в соответствии с записями агентства «Scott Meredith Literary Agency». Отсутствие даты указывает на отсутствие соответствующей записи. Название журнала с месяцем и годом указывает на появление первой публикации рассказа. Второе название — это название, первоначально данное Диком, согласно записям агентства.

Это четыре тома из пяти, включающих все рассказы Филипа К. Дика — за исключением повестей, которые были опуликованы позже или включены в состав романов, детских набросков и неопубликованных рукописей, у которых отсутствовали рукописные черновики. Рассказы по возможности расположены в хронологическом порядке согласно материалам исследования Грега Рикмана и Пола Уильямса.

«Autofac» 11.10.54. «Galaxy», ноябрь 1955.

Том Диш как-то сказал, что этот рассказ — одно из самых первых экологических предостережений в научной фантастике. Тем не менее я, когда писал его, думал о другом. О том, что, если фабрики полностью автоматизируются, у них может развиться инстинкт самосохранения, прямо как у органических существ, и они, возможно, сумеют выработать соответствующие модели поведения. (1976).

«Service Call» 11.10.54. «Science Fiction Stories», июль 1955.

Когда рассказ напечатали, многие читатели остались недовольны: мол, слишком концовка мрачная. Но уже тогда я вынашивал такую идею: машины посте ченно получают все большую власть над человеком, в особенности машины, которыми мы добровольно себя окружаем. А ведь, по сути, они должны быть совершенно безопасны. И я никогда не боялся, что однажды по Пятой авеню, звеня железом и бряцая суставами, пойдет железный монстр, пожирающий прохожих. Нет, я всегда боялся другого: что вдруг мой телевизор (или утюг, или тостер) в уютной тишине моей собственной квартиры, когда вокруг никого не　будет, заявят мне, что — все, теперь власть принадлежит им, а я должен придерживаться следующих правил поведения (список прилагается)… Мне никогда не нравилась идея подчинения машине. Я терпеть не могу, когда приходится кланяться чему-то, сделанному на фабрике. (А представьте себе, что в затылке у президента — сплошные компьютерные ленты? И они программируют все — его речи, действия…) (1976).　

«Captive Market» 18.10.54. «If», апрель 1955.

«The Mold of Yancy» 18.10.54. «If», август 1955.

Конечно, Янси списан с президента Эйзенхауэра. Во время его царствования всех беспокоила проблема Человека-в-Сером-Фланелевом-Костюме. Мы боялись, что страна превращается в одного-единственного человека — и армию его клонов. (Хотя в те времена слова «клон» мы еще не знали.) Мне очень понравился этот сюжет, я даже использовал его в романе «Предпоследняя истина», там, где речь заходит о том, что правительство нам постоянно лжет и не говорит ни слова правды. И мне до сих пор нравится этот момент. В смысле, я верю, что так оно и есть. Во время Уотергейта мы все убедились в этом. (1978).

«The Minority Report» 22.12.54. «Fantastic Universe», январь 1956.

«Recall Mechanism» «If», июль 1959.

«The Unreconstructed М» 2.06.55. «Science Fiction Stories», январь 1957.

В моем творчестве два сквозных мотива. Первый: «Можем ли мы считать, что вселенная реальна, а если это так, то насколько?» Второй: «А мы — люди? И если да, то насколько?» В этом рассказе машина не прикидывается человеком, а подделывает улики, изображая присутствие определенного человека. Подделка, имитация — эта тема всегда меня завораживала, я уверен, что практически все можно подделать, а уж улики — просто без проблем. Фальшивые знаки способны привести нас к любому удобному для них умозаключению. И никакого ограничения их власти над нами — даже в теории — не существует. Как только ваш разум принимает как возможное понятие «поддельности», вы переноситесь в совершенно другой мир. Это путешествие, из которого невозможно вернуться. И я думаю, что это путешествие в правильную сторону… если, конечно, вы не слишком серьезно относитесь к тому, что вас в него отправило. (1978).

«Explorers We» 6.05.58. «Fantasy @ Science Fiction», январь 1959.

«War Game» («Diversion») 31.10.58. «Galaxy», декабрь 1959.

«If There Were No Benny Cemoli» («Had There Never Been a Benny Cemoli») 27.02.63. «Galaxy», декабрь 1963.

Я всегда считал, что половины людей, о которых все знают, всех этих знаменитостей, никогда не существовало. Их изобрели, потому что так было надо. Возможно, даже Карла Маркса не было, его историю какой-нибудь безвестный литературный негр сочинил. В таком случае… (1976).

«NoveltyAct» («AtSeconJug») 23.03.63. «Fantastic», февраль 1964. [20]

«Waterspider» 10.04.63. «If», январь 1964.

«What The Dead Man Say» («Man With a Broken Match») 15.04.63. «Worlds of Tomorrow», июнь 1964.

«Orpheus With Clay Feet» 16.04.63. [21].

«The Days of Perku Pat» («In the Days of Perky Pat») 18.04.63. «Amazing», декабрь 1963.

Идея рассказа явилась мне в самом настоящем озарении. Я смотрел на своих детей, как они играют с куклами Барби — и тут меня осенило. Конечно, эти куклы с совсем недетской, со взрослыми округлостями, фигурой не предназначены для детей. Точнее, их не следовало бы давать детям. Барби и Кен — это же взрослые, только очень маленькие. Ведь если вдуматься, зачем нужны все эти бесконечные новые предметы одежды и аксессуары? Чтобы Барби и Кен могли вести привычный им образ жизни. Я в ужасе ждал, что Барби ночью войдет ко мне в спальню и заявит: «Так, мне нужна норковая шуба». Или, что даже хуже: «Эй, громадина! Не хочешь ли прокатиться в Вегас на моем „Ягуаре“?» Я очень боялся, что жена застанет нас с Барби — и пристрелит из ревности.

«Кукольный домик» принял к печати «Amazing», и это меня несказанно обрадовало. В то время журнал издавала Селе Голдсмит, и равных ей как редактору не было. Абрам Дэвидсон из «Fantasy @ Science Fiction» рассказ завернул, правда, потом сказал, что если бы он знал, что такое Барби, то, возможно, опубликовал бы его. А я просто представить себе не мог: как это, не знать, что такое кукла Барби? Мне-то регулярно приходилось иметь с ней дело. С ней и с ее дорогущими покупками. То же самое происходит, если оставляешь телевизор включенным: оттуда тебя беспрестанно бомбардируют просьбами. Вот так и Барби — ей беспрерывно что-нибудь нужно. И вообще я считал, что уж Кен-то точно должен сам покупать себе одежду.

В те времена — в начале шестидесятых — я много писал. Причем удачные вещи — как романы, так и рассказы. Жена не разрешала мне работать дома, поэтому я за двадцать пять долларов в месяц снял крохотную хибарку и ходил туда пешком каждое утро. Домик стоял далеко от города, в довольно глухом месте. Я шел и видел только коров на пастбище. Ну и моих овец — они сосредоточенно топали вслед за бараном, на котором болтался колокольчик. И я проводил в этой хибарке все дни напролет и чувствовал себя ужасно одиноким. Я даже скучал по Барби, ведь она оставалась в доме вместе с детьми. Так что, возможно, «Кукольный домик» отражает мои самые сокровенные желания. Наверное, я был бы не против, если бы Барби — или Перки Пэт с Подружкой Конни — вдруг появились на пороге моей хибарки.

Однако явились мне не они, а нечто ужасное: а именно, лицо Палмера Элдрича. Это видение я положил в основу романа «Три стигмата Палмера Элдрича», который родился из рассказа про Перки Пэт.

Однажды я шел по дорожке среди полей к своей хибарке и думал, что вот сейчас часов на восемь засяду за письменный стол, а вокруг не было ни души. И тут я поднял глаза к небу и увидел лицо. То есть я на самом деле его не видел, но лицо в небе мне не померещилось. И оно не принадлежало человеку. Надо мной навис лик чистого, беспримесного зла. Теперь-то я понимаю (и тогда понимал, хоть и смутно), почему оно мне привиделось. Я несколько месяцев провел в глуши, как сущий затворник, ни с кем не разговаривая, с людьми не общался и вообще слабо контактировал с окружающим миром… и тем не менее это лицо существовало на самом деле. Оно висело надо мной — огромное, на четверть неба. И смотрело на меня пустыми прорезями глаз — ибо оно было маской, железной, страшной, и, что самое страшное, это было лицо бога.

Я тут же поехал в церковь, церковь Святой Колумбии, к своему священнику. Он пришел к выводу, что в видении передо мной предстал в одном из своих обликов Сатана. Отче совершил надо мной таинство елеосвящения, но не такое, что дается верующему перед смертью, а обычное исцелительное. Однако оно не помогло. Железная маска так и висела в небе, и мне приходилось каждый день совершать мой путь под ее слепым взглядом.

Несколько лет спустя — и спустя много времени с тех пор, как я написал «Три стигмата Палмера Элдрича» и удачно пристроил его в «Даблдэй», да уж, это была моя первая публикация у них, — я листал журнал «Лайф» и наткнулся на фотографию. На фотографии я увидел лицо. Точнее, не лицо, а железный дзот времен Первой мировой войны на Марне, из тех, что французы строили. Мой отец воевал и участвовал во Второй битве на Марне. Он служил в морской пехоте, в пятом полку. Они первые из американцев прошли через всю Европу и сражались в той жуткой войне. Я был очень маленьким, и он показывал мне форму и противогаз, показывал, как он устроен, и рассказывал, что солдаты начинали паниковать во время газовых атак, потому что фильтры переполнялись, и время от времени кто-нибудь срывал противогаз и с криком убегал. Я слушал эти истории и исполнялся мучительной тревоги. А еще я часто играл с противогазом и шлемом. А еще меня очень пугало, когда отец надевал противогаз. Тогда его лицо исчезало. Да что там лицо — отец исчезал! Передо мной стоял кто-то, и этот кто-то не был человеком. А мне тогда только четыре исполнилось. Мои родители развелись, и я не видел отца долгие годы. Но видимо, страх перед лицом в противогазе слился с другими воспоминаниями — отец рассказывал, что людей насмерть секло шрапнелью, и они валялись с кишками наружу, — так вот, потом, в 1963 году, когда я в полном одиночестве шел через поля и мне не с кем было обменяться словом, не к кому обратиться, — так вот, именно эти воспоминания вернулись ко мне в образе железного, нечеловеческого слепого лица, огромного, как огромное беспримесное, трансцедентное зло.

Я решился на своеобразный литературный экзорцизм. И написал об этом. И оно ушло. Но я видел зло, я видел воплощение зла, и я сказал тогда и готов повторить: «Зло носит железную маску». Хотите убедиться? Посмотрите на фотографии шлемов древних греков, они тоже прикрывали лицо масками. Когда они хотели запугать и убить — они прикрывали лица железом. В фильме «Александр Невский» рыцари-крестоносцы тоже появляются в таких масках. Если вы видели фильм Эйзенштейна, вы понимаете, о чем я. Они все одинаковые! Когда я писал «Три стигмата», я еще не видел «Александра Невского», но я посмотрел этот фильм потом и снова увидел штуку, которая появилась в небе надо мной в 1963 году. Именно в нее превращался мой отец, а я, маленький и беспомощный, в ужасе смотрел на это.

Так что «Три стигмата» — это роман, впитавший все мои подсознательные страхи, восходящие к раннему детству и, без сомнения, связанные с горем и одиночеством, которые я испытал, когда отец оставил нас с матерью. В романе отец представлен образом Палмера Элдрича (отца злого, дьявольского, поддельного отца) и образом Лео Булеро — нежного, грубоватого, доброго, человечного, любящего мужчины. Рождающийся роман питался моей агонией, моим страхом, отчаянной тревогой. В 1963 году я переживал одиночество, сравнимое с тем, что я пережил, когда от нас ушел отец, и ужас и страх в романе не выдуманы ради того, чтобы заинтересовать читателя. Они поднялись из глубин подсознания: я тосковал по хорошему отцу и боялся отца плохого, злого — того, что нас бросил.

Одним словом, в рассказе «Кукольный домик» я обнаружил мотив, который стал сюжетной основой романа, который мне хотелось написать. Видите ли, Перки Пэт — это вечная, манящая красавица, das ewige Weiblichkeit, «вечная женственность», как говорил о ней Гете. Роман родился из чувства одиночества, а рассказ породила тоска, поэтому в романе присутствуют и страх быть покинутым, и фантазии о прекрасной женщине, которая всегда тебя ждет — где, бог его знает, мне еще предстоит это узнать. Но если вы просиживаете день за днем за печатной машинкой и вам не с кем поговорить, не к кому обратиться, хотя формально вы женаты и у вас четверо дочерей, но — вот незадача! — из дома вас выгнали, отправили в крошечный фанерный домик, в котором зимой так холодно, что чернила замерзают — и это не метафора! — в ленте печатной машинки, — что ж, пожалуй, логично, что вы начнете писать о железных масках с прорезями для глаз и милых девушках. Вот я и написал об этом. И сейчас продолжаю писать.

Публика встретила «Три стигмата» со смешанными чувствами. В Англии некоторые рецензенты сочли роман святотатственным. Терри Карр, который тогда представлял мои интересы в агентстве «Скотт Мередит», сказал мне потом: «Патологическая вещь, психически ненормальная». Хотя потом он изменил свое мнение. Некоторые рецензенты увидели в романе смысловые глубины. А я его попросту боюсь. Я даже верстку вычитать не смог — до того боялся. Потому что в книге описывается темный, ночной путь к сверхъестественному, абсолютному злу — во всяком случае, я его видел в то время именно так. Скажем так: я бы хотел, чтобы Перки Пэт появилась у меня на пороге, но я до сих пор боюсь, что я услышу стук, пойду открывать и вместо Перки Пэт увижу Палмера Элдрича. Однако не буду скрывать, за семнадцать лет, прошедших со времени написания романа, меня не посетили ни тот ни другая. Видимо, это правда жизни: то, чего ты до смерти боишься, никогда не случается. Зато и самым заветным мечтам тоже не суждено сбыться. И этим жизнь отличается от литературы. Наверное, это неплохо. Хотя я не уверен. (1979).

«Stand-By» («Тор Stand-By Job») 18.04.63. «Amazing», октябрь 1963.

«WhanUl We Do With Ragland Park?» («No Ordinary Guy») 29.04.63. «Amazing», ноябрь 1963.

«Oh, To Be ABlobel!» («Well, See, there Were These Blobels…» 6.05.63. «Galaxy», февраль 1964.

В начале моей писательской карьеры, то есть в начале пятидесятых, средства к существованию мне поставлял в основном «Галакси». Хоресу Голду, тамошнему главреду, нравились мои вещи, а вот Джон Кэмпбелл Дж. из «Astounding» считал, что я пишу бессмысленную, а самое главное, как он выразился, «психическую» чушь. Однако мне читать «Галакси» нравилось: они были весьма разнообразны в плане идей, позволяли себе экскурсы в гуманитарные науки, например, в социологию и психологию, в то время как Кэмпбелл (он однажды мне так и написал!) полагал, что наличие в сюжете псиоников — это основополагающее условие для того, чтобы вещь относилась к научной фантастике. Так что в «Галакси» я находил широту охвата, которой не мог похвастаться «Astounding». Однако случилось так, что мы с Хоресом Голдом жутко поссорились. У него было неприятное обыкновение вносить в рассказ правки, не уведомляя об этом автора: он добавлял эпизоды, вписывал новых героев, заменял печальные концы на хорошие и так далее. Многим авторам это совсем не нравилось. А мне это не просто не нравилось — я был в ярости и, несмотря на то что публикации в «Галакси» были практически единственным источником дохода, сказал Голду, что не буду ничего для них писать, если он не прекратит править мои рассказы. После этого он наотрез отказался публиковать мои вещи.

И так оно и продолжалось до тех пор, пока главредом «Галакси» не стал Фред Пол, «Что за счастье быть блобелем!» взял в печать именно он. В этом рассказе четко видна моя антивоенная позиция. Пожалуй, ирония судьбы заключается в том, что мои антивоенные настроения очень нравились Голду. Однако я думал не о войне во Вьетнаме, а о войне вообще. В частности, о том, что война превращает тебя в подобие твоего врага. Гитлер некогда сказал, что подлинная победа нацизма будет заключаться в том, что враги, в частности, Соединенные Штаты, превратятся в подобие Третьего рейха — то есть в тоталитарное государство, — чтобы выиграть войну. Гитлер, таким образом, полагал, что, даже проиграв, он выиграет. И вот я наблюдал за тем, как Америка наращивает свою военную мощь после Второй мировой войны, вспоминал слова Гитлера и думал: а ведь сукин сын был прав! Мы победили Германию, однако и Америка, и СССР становились все более нацистскими по духу, увеличивая численность полицейского аппарата. Что ж, мне чудилась здесь кривая усмешка судьбы (и не то чтобы она меня очень радовала, конечно). Возможно, я смог бы написать об этом, не влезая слишком глубоко в полемику. Однако в рассказе все основано на реальных событиях. Смотрите, во что мы превратились, воюя во Вьетнаме. И мы ведь проиграли! А если бы выиграли? Чем бы мы тогда стали? Гитлер бы хохотал над нами до колик, да… и был бы опять прав. И то был бы страшный, совсем не веселый смех. (1979).

В рассказе я показал бессмысленную иронию войны, когда человек становится блобелем, а блобель, его враг, человеком, и вот тут-то все и познается, вся бесполезность их усилий, черный юмор и идиотизм ситуации. Впрочем, в рассказе все кончается хорошо. (1976).

Филип К.Дик.
Вспомнить всё

Маленький черный ящичек
(The Little Black Box)

Глава 1

— Мисс Хиаси, мы хотим отправить вас на Кубу, проповедовать дзэн-буддизм тамошней китайской общине, — заявил Богарт Крофтс из Госдепартамента. — У вас восточное происхождение. Это вам поможет.

Едва заметно улыбнувшись, Джоан Хиаси подумала, что ее восточное происхождение — фикция. Родилась она в Лос-Анджелесе и закончила УСБ — Университет Санта-Барбары. Разве что по образованию она была востоковедом и отметила это в анкете при поступлении на работу.

— Возьмем слово «каритас», — продолжал Крофтс. — Что, по-вашему имел в виду Джером, когда использовал его. Милосердие? Едва ли. Но что же тогда? Дружелюбие? Любовь?

— Я специализируюсь на дзэне, — пробормотала Джоан.

— Все знают, что слово «каритас» пришло к нам из Древнего Рима, — уныло продолжал Крофтс. — Уважительное отношение одного человека к другому, сопереживание — вот что это значит. — Его седые густые брови чуть приподнялись. — Вы хотите получить эту работу, мисс Хиаси? А если хотите, то почему?

— Я хочу пропагандировать дзэн-будизм китайским коммунистам на Кубе, потому что… — Джоан заколебалась. Истина была проста: эта работа обещала ей хороший заработок. Первая высокооплачиваемая работа в ее жизни. Эльдорадо — с точки зрения карьеры. — Да, черт побери, — наконец вновь заговорила она. — В чем Истинный Путь? У меня нет ответа.

— Похоже, ваша профессия научила вас избегать прямых ответов, — кисло заметил Крофтс. — Однако… — тут он пожал пленами. — Возможно, это доказывает, что вы — подходящая кандидатура для такой работы. На Кубе вы столкнетесь с опытными искушенными в житейских делах людьми, которые, к тому же, исповедуют совершенно иную идеологию, чем жители США. Надеюсь, вы найдете с ними общий язык так, как нашли со мной.

— Благодарю вас, мистер Крофтс, — Джоан поднялась. — Я рада, что мы поняли друг друга.

— Произведите впечатление, — кивнул Крофтс, наполовину обращаясь к самому себе. — Вы ведь та самая молодая дама, которая скормила дзэн-буддистские загадки компьютерам УСБ?

— Да, я оказалась первой, — согласилась Джоан. — Но эту идею мне подкинул мой друг, Рэй Меритан — серо-зеленый джаз-арфист.

— Джаз и дзэн-буддизм, — пробормотал Крофтс. — Да, правительство сможет использовать вас на Кубе.

* * *

— Я уезжаю из Лос-Анджелеса, — заявила Джоан. — В самом деле, не могу же я торчать тут всю жизнь ради тебя.

Она подошла к окну апартаментов Рэя Меритана и взглянула на монорельсовую дорогу, сверкающую далеко внизу. Там с безумной скоростью промчалась серебряная капля, и Джоан поспешно отвела взгляд.

«Наверное, было бы хорошо, если бы мы могли страдать, — подумала она. — Чего нам недостает, так это реальных страданий. Нас всегда что-то оберегает».

— Значит, ты уезжаешь, — протянул Рэй. — Отправляешься на Кубу обращать в дзэн богатых лавочников и торгашей. В этом и заключается гениальный парадокс дзэна. На это тебя и купили, — хихикнул Рэй. — Работа с компьютером… Думаю, виновата она. Во всяком случае, ты больше не будешь ночами слушать мою музыку. Может, это она заставила тебя сбежать на Кубу?

— Ничего подобного, — возразила девушка. — Я стану слушать тебя по телевизору. Могу даже использовать твою музыку при обучении. — Из шкатулки розового дерева она вытащила пистолет тридцать второго калибра. Он принадлежал второй жене Рэя Меритана, Эдне. В прошлом году, в феврале, после обеда в дождливый день, Эдна застрелилась из этого пистолета. — Я возьму на память?

— Сентиментальные воспоминания? — язвительно поинтересовался Рэй. — Совесть замучила?

— Эдна застрелилась не из-за меня. Она меня любила. Я никогда не считала себя виновной в самоубийстве твоей жены, хоть она и обнаружила нашу связь… Все подсматривают друг за другом… как водится.

— И еще ты всегда советуешь людям отрицать вину и принимать реальность так, как она есть, — задумчиво произнес Рэй. — Что можно сказать о твоих принципах, дорогуша? Ну да, — усмехнулся он. — Антипараноидальный принцип. Универсальное обезболивающее средство Джоан Хиаси: отмахнуться от всего, в чем ты виноват. Отбрось вину, — Рэй оценивающе оглядел свою подружку и продолжил более резко: — Удивляюсь, что ты еще не стала поклонницей Уилбура Мерсера.

— Этого шута? — фыркнула Джоан.

— Но этим он и привлекает людей. Сейчас я тебе покажу, — Рэй направился к телевизору, установленному в противоположном углу комнаты. На телевизоре стоял черный ящичек с орнаментом из драконов в стиле китайской династии Сунн.

— Странно… Откуда ты знаешь, когда по телевизору выступает Мерсер? — удивилась Джоан.

— Я специально интересовался, — пробормотал Рэй, пожав плечами. — Новая религия, заменяющая дзэн-буддизм и зародившаяся здесь, на Среднем Западе. Она уже распространилась по всей Калифорнии. Тебе следовало быть повнимательнее, раз уж ты сделала религию своей профессией. Ты должна изучать ее. Религия влияет на твой счет в банке. Не забывай об этом, моя дорогая.

* * *

Когда телевизор включили, на экране появился Уилбур Мерсер, человек средних лет с тонкими, правильными чертами лица.

— Почему он ничего не говорит? — поинтересовалась Джоан.

— Потому что на этой неделе Мерсер принял обет молчания. Полного молчания, — Рэй закурил. — Государство должно платить мне, а не тебе. Ни черта ты не понимаешь в религии.

— По крайней мере, я не паясничаю, — заявила Джоан. — И я не молюсь на клоуна.

— И это говорит человек, идущий путем дзэна! — мягко заметил Рэй. — А ведь твой Будда — рулон туалетной бумаги. И еще Будда часто…

— Успокойся, — отрезала она. — Я хочу посмотреть на Мерсера.

— Ты хочешь посмотреть? — в голосе Рэя звучала ирония. — Бог мой, чего же ты хочешь на самом деле? Никто пока воочию не видел Мерсера, в этом-то все и дело, — загасив сигарету в пепельнице, он подошел: к телевизору — туда, где стояла коробочка с двумя ручками, прикрепленная проволокой к корпусу. Рэй взялся за эти ручки и на мгновение гримаса боли исказила его лицо.

— Что это? — заинтересовавшись, спросила Джоан.

— Н…ничего, — отозвался Рэй, по-прежнему сжимая ручки. На экране Уилбур Мерсер по-прежнему медленно поднимался по бесплодному, каменистому склону холма, но на его лице появилось выражение безмятежности… или пустоты? Задохнувшись Рэй отпустил ручки. — Я могу держать их ровно сорок пять секунд, — объяснил он Джоан. — Это — ящичек сопереживания моя дорогая. Не стану говорить, как достал его… Я и сам, честно говоря, точно не знаю. Они принесли его мне. Они — это некая организация, которая распространяет их… «Уилсер Инкорпорейтед». Но, честное слово, когда ты держишься за эти ручки, ты не просто видишь Уилбура Мерсера. Ты на самом деле участвуешь в его шествии. Чувствуешь то, что чувствует он.

— Со стороны это выглядит болезненно, — заметила Джоан.

— Да, — спокойно ответил Рэй Меритан. — А все потому, что Уилбура Мерсера постепенно убивают. Он идет к месту, где примет смерть.

Джоан в ужасе отодвинулась от ящичка.

— Ты думаешь?..

— Да, это то, в чем мы нуждаемся, — продолжал Рэй. — Помни, я достаточно хороший телепат, но сейчас не могу сосредоточиться настолько, чтобы четко читать твои мысли. «Если бы только я могла страдать…» — вот о чем ты только что подумала. Ладно. Вот твой шанс, Джоан.

— А это больно?

— Ты думаешь о боли?

— Да! — резко ответила она.

— Сейчас у Уилбура Мерсера двадцать миллионов поклонников во всем мире, — продолжал Рэй. — И они страдают вместе с ним, пока он идет к этому Пуэбло, где-то в штате Колорадо. Словом, где-то там находится место, куда он, по слухам, направляется. Но лично я сомневаюсь. Однако учение Мерсера успешно вытеснил дзэн-буддизм в Америке, а ты едешь на Кубу, чтобы обучать богатых китайских банкиров устаревшей практике аскетизма.

Джоан молча отвернулась от Рэя и посмотрела на продвигающегося вперед Мерсера.

— Ты ведь знаешь, что я прав, — продолжал Рэй. — Я воспринимаю твои эмоции. Ты даже сама можешь не сознавать, но это так.

На экране в Мерсера полетел камень и ударил его в плечо.

— Каждый, кто держится за ручки ящичка сопереживания, чувствует то же, что и Мерсер, — поняла Джоан.

— Ты права, — кивнул Рэй.

— А… что же случится, когда он умрет? — спросила Джоан.

— Посмотрим, — спокойным голосом заверил ее Рэй. — Пока мы этого не знаем.

Глава 2

— Думаю, вы ошиблись, — объявил Богарту Крофтсу госсекретарь. — Девушка могла быть любовницей Меритана, но это не означает, что ей что-то известно.

— Подождем, что скажет нам мистер Ли, — раздраженно возразил Крофтс. — Он встретит ее в Гаване.

— А не мог бы мистер Ли вначале просканировать Меритана?

— Один телепат сканирует другого, — ухмыльнулся Богарт Крофтс. — Абсурдная ситуация: мистер Ли читает мысли Меритана, а Меритан, тоже телепат, читает мысли мистера Ли и понимает, что мистер Ли читает его мысли. И при этом Ли, читающий мысли Меритана, понимает, что Меритан это знает… и так далее. Бесконечный процесс накручивания, взаимопроникновение разумов, во время которого Меритан спокойно спрячет все крамольные мысли и не станет думать о Уилбуре Мерсере.

— Их имена похожи, и это убеждает меня, — протянул Херрек. Меритан, Мерсер. Первые три буквы…

— Рэй Меритан — не Уилбур Мерсер, — объявил Крофтс. — Я расскажу вам, как мы это узнали. Воспользовавшись услугами ЦРУ, мы сделали видеокопию с телепередачи о Мерсере и проанализировали ее. Обычно Мерсер выступает на фоне мрачного пейзажа: равнина с кактусами, песок, скалы… Ну, вы знаете.

— Да, — кивнул Херрик. — Дикие места, похожие на пустыню.

— Если план более крупный, камера показывает небо. И луну. Так вот, мы тщательно изучили изображение. Это — не Луна. Вернее, луна — но слишком маленькая, чтобы быть нашей Луной. Мерсер находится не на Земле. Я считаю, он вообще не землянин.

Нагнувшись, Крофтс аккуратно приподнял со стола маленький металлический ящичек, избегая прикасаться к его ручкам.

— То есть эта штуковина спроектирована и собрана не на Земле. Весь путь Мерсера пролегает не по Земле, и это совершенно точно.

— Если Мерсера нет на Земле, тогда возможно, что он страдал и умер давным-давно на какой-то другой планете… — высказал Херрик новое предположение.

— Конечно, — согласился Крофтс. — Мерсер, или как бы его там ни называли… Возможно, именно здесь и находится разгадка. Но пока мы даже не знаем, что конкретно нас интересует…

Конечно же, в первую очередь их интересовало, когда Мерсер умрет? Что случится с людьми, которые в тот момент будут держаться за ручки своих ящичков сопереживания?

Крофтс сел за стол и стал рассматривать стоящий перед ним ящичек. Обычная металлическая коробка с двумя изящными ручками. Сам он никогда не притрагивался к ним и не хотел этого делать. Но…

— Когда предположительно Мерсер умрет? — спросил Харрек.

— А мистер Ли сможет что-нибудь извлечь из девушки? Вы это хотите спросить? Сможет он достать какой-нибудь ключ к местонахождению Мерсера?

— Надеюсь, — Крофтс поставил ящичек сопереживания на место, так и не прикоснувшись к его ручкам. «Наверное, это странное ощущение — положить руки на две обычные металлические ручки и неожиданно обнаружить, что ты совсем не тот, кем только что был, что ты совсем другой человек и находишься в другом месте, идешь по бескрайнему сухому склону к тому месту, где примешь смерть… — подумал он. — По крайней мере, так говорят. Но слушать об этом… Интересно, как все это происходит? Как известно, лучше раз увидеть…»

Боль. Именно она пугала Крофтса, удерживала от эксперимента.

Не верилось, что люди могут намеренно искать боль, а не избегать ее. Держаться за ручки ящичка сопереживания — занятие отнюдь не из приятных. Не избегать страданий, а стремиться к ним. И даже не к страданиям, как таковым… Крофтс не сомневался, что мерсеристы — просто мазохисты, жаждущие дискомфорта. Скорее всего, именно желание боли влекло верующих к Мерсеру. По крайней мере, он так думал.

* * *

Как бы то ни было, последователи Мерсера для чего-то страдали.

— Они хотят страдать, — объяснил своему начальнику Крофтс. Это означает отказаться от своего «эго», своего существования как личности. Отсюда возникает общность, в которой они страдают и вместе переносят тяжелые испытания Мерсера.

«Это похоже на пир во время чумы, — подумал он про себя. А настоящий ключ ко всему — тесное духовное общение, оно лежит практически в основе всех религий. Или должно лежать. Религия ослепляет людей, соединяя их в теле Господнем, которым они, уверовав, владеют совместно, при этом кто-то всегда остается за пределами такой общности».

— В первую очередь, необходимо знать: политическое это движение или просто очередное развлечение, — заметил Херрик.

— С нашей точки зрения, здесь явно замешана политика, — ответил Крофтс. — Но с точки зрения верующих…

На столе зажужжал интерком.

— Сэр, тут мистер Джон Ли, — объявила секретарша.

— Пусть заходит.

Вошел высокий и стройный молодой азиат в простом китайском одеянии средневекового фасона и черных туфлях с острыми носами. Пожав друг другу руки, мистер Ли и Херрик улыбнулись.

— Объект еще не улетел в Гавану?

— Еще здесь, — ответил Крофтс.

— Она хорошенькая? — поинтересовался мистер Ли.

— Да, — Крофтс с улыбкой посмотрел на Херрика. — Но… с тяжелым характером. Стервозная дамочка. Эмансипированная, если вы меня понимаете.

— А… суфражистка, — улыбнулся мистер Ли. — Ненавижу дамочек подобного типа… Наш план точно сработает, мистер Крофтс.

— Помните: ваша задача — наблюдать, — напомнил Крофтс. — Вы должны слушать, как она пропагандирует дзэн-буддизм, изучать ее ответы на вопросы типа: «В чем смысл сострадания Будды?» Кроме того, вам нужно несколько раз проверить ее память… Практика дзэна, как я полагаю, помогает внушать исподволь.

— Или незаметно защищаться от внушения, — широко улыбаясь, заметил Ли. — Вы видите, я готов. Чувство, бесчувствие… в дзэне это одно и то же, — он оставался совершенно спокойным.

— Конечно, я коммунист, — продолжал Ли. — И я вступил в контакт с вами, потому что коммунистическая партия в Гаване сочла мерсерианство учением вредным и подлежащим искоренению, — он помрачнел. — Должен заметить, что мерсеристы — фанатики.

— Да, это правда, — согласился Крофтс. — И нам необходимо ограничить сферу влияния их религии, — он показал на ящичек сопереживания. — У вас они тоже появились?

— Да, — ответил Ли. — Это своеобразная форма самобичевания. Полуобман, некая полуиллюзорная религия, призывающая упиваться ощущением собственной вины. На досуге люди согласны вбирать в себя и такие эмоции, если все оформлено должным образом. Так, и никак иначе.

«Этот человек даже не понимает суть проблемы, — подумал Крофтс. — Он простой материалист. Типичный продукт коммунистической идеологии, весь мир для него делится на черное и белое».

— Вы ошибаетесь, — произнес Ли, видимо прочитав мысли Крофтса.

— Извините, я забылся. Не обижайтесь.

— Я заглянул в вашу голову, и увидел, что вы верите: Уилбур Мерсер, как он себя называет, может находиться не на Земле — продолжал Ли. — Вы знаете позицию партии по этому вопросу? Он обсуждался всего несколько дней назад. Партия постановила: в Солнечной системе нет иных обитателей, кроме людей. Кроме того вера в существование сверхразума — порождение мистицизма.

Крофтс тяжело вздохнул.

— Позвольте с вами не согласиться. Решение, принятое путем простого голосования и явно по политическим соображениям… Не могу я такого понять…

И в этот момент примиряюще заговорил секретарь Херрик:

— Пожалуйста, давайте прекратим теоретические споры. Забудем философские разногласия… Движение Мерсера и его быстрое распространение по планете — вот тема для обсуждения.

— Да, пожалуй, вы правы, — согласился мистер Ли.

Глава 3

На взлетном поле аэропорта Гаваны Джоан Хиаси остановилась в недоумении. А потом она начала оглядываться. Толпа пассажиров потянулась ко входу в зал номер двадцать.

Встречающие — родственники и друзья прибывших — выплескивались на край посадочного поля, в нарушение всех правил работы аэропорта. Среди встречающих Джоан увидела высокого худощавого молодого китайца.

Подойдя к нему, Джоан спросила:

— Мистер Ли?

— Да, — добродушно улыбнулся он, а потом стал торопливо пробиваться к Хиаси через толпу. — Сейчас время обедать. Хотите перекусить? Я могу отвезти вас в ресторан Хань Фало. Там подают утку по-пекински и суп из ласточкиных гнезд — типичное блюдо кантонской кухни… Немного слащаво, но хорошо приготовлено.

* * *

Вскоре они сидели в ресторане, в огромном кабинете, в креслах, обитых красной кожей. Стены кабинета имитировали тиковый полог балагана. Вокруг щебетали кубинцы и китайцы. В воздухе пахло жареной свининой и дымом сигар.

— Вы — руководитель Гаванского Института востоковедения? — на всякий случай уточнила Джоан.

— Правильно. К сожалению, кубинская коммунистическая партия недовольна нами из-за некоторых религиозных аспектов нашей деятельности. Но многие китайцы, живущие на острове, посещают наши лекции или занимаются заочно. И, как вы знаете, у нас много выдающихся учеников из Европы и Южной Азии, которые учатся заочно… Кстати, в дзэн-буддизме есть притчи, которые даже я не понимаю. Например, монах, рассекающий пополам котенка… Я долго размышлял над этим коаном, но так и не нашел присутствия Будды в подобной жестокости… — Потом китаец поспешно прибавил. — Я не спорю с учением. Я только хочу понять.

— Из всех коанов дзэна этот наиболее труден для понимания. Ответом служит вопрос: а где котенок сейчас?

— Чем-то напоминает начало Бхагават-Гиты, — быстро кивнул мистер Ли. — Помню, Арджуна сказал: «Лук Гандива выскальзывает из моих рук… А это плохое предзнаменование!» Но что можно извлечь из убийства котенка?

— Уточним, — сказала Джоан. — Вы, конечно, помните ответ Кришны. Это одно из самых глубоких высказываний о смерти и человеческих поступках во всей добуддийской религии.

Подошел официант, чтобы принять заказ. Он оказался кубинцем в костюме цвета хаки и берете.

— Попробуйте жареный «вань дунь», — посоветовал мистер Ли. — Еще возьмите «чао уи» и, конечно, яичный рулет… У вас сегодня есть яичный рулет? — спросил он официанта.

— Си, сеньор Ли, — ответил официант, одновременно ковыряясь в зубах зубочисткой.

Ли заказал за обоих, и официант ушел.

— Знаете, — начала Джоан, — если бы вы пробыли рядом с телепатом так же долго, как я, вы тоже чувствовали бы, когда вас интенсивно сканируют… Я всегда чувствовала, когда Рэй пытался копаться у меня в голове. Вы — телепат. И сейчас интенсивно сканируете меня.

— Я бы хотел им быть, мисс Хиаси, — улыбнулся Ли.

— Мне нечего скрывать, — заявила Джоан. — Но я удивляюсь, почему вы интересуетесь моими мыслями. Вы же знаете, что меня нанял на работу Госдепартамент Соединенных Штатов. Тут нет никакого секрета. Вы боитесь, что я прилетела на Кубу шпионить? Изучать обороноспособность вашей страны? Или что-нибудь в таком духе? — девушка почувствовала разочарование — Не слишком хорошее начало. По отношению ко мне вы вели себя бесчестно.

— Вы очень привлекательная женщина, мисс Хиаси, — заметил Ли, ничуть не растерявшись. — Мне лишь любопытно было взглянуть… можно сказать прямо?.. На ваше отношение к сексу.

— Вы лжете, — спокойно объявила Джоан.

Вежливая улыбка китайца растаяла. Он пристально посмотрел на Джоан.

— Суп из ласточкиных гнезд, сеньор, — это вернулся официант. Он поставил горячую, дымящуюся супницу в центр стола. — Чай, — продолжал он, поставив на стол заварочный чайник и две маленькие пиалы. — Сеньора, не желаете ли свиную отбивную?

— Нет, — рассеянно ответила Джоан.

Из общей залы донесся крик боли. Джоан и ее спутник аж подпрыгнули. Ли резко отдернул занавеску, отделявшую их кабинет от общего зала. Официант тоже посмотрел туда, откуда донесся крик, и усмехнулся.

В противоположном углу ресторанного зала сидел за столиком престарелый кубинец. Его руки намертво сжались на ручках ящичка сопереживания.

— И здесь тоже? — только и смогла выговорить Джоан.

— Это как чума, — развел руками Ли. А потом он обратился к официанту. — Этот человек мешает нам есть.

— Извините, — хихикнул официант и покачал головой.

— Да, — поддержала Джоан, а потом повернулась к своему спутнику. — Мистер Ли, я останусь здесь и начну работать несмотря на наши разногласия. Не знаю, почему они отправили телепата встретить меня… Возможно, всему виной параноидальное отношение коммунистического общества к иностранцам — но в любом случае работа есть работа, и я намерена выполнить ее… Так мы обсуждали притчу о расчленении котенка?..

— Мы продолжим обсуждение во время еды? — скривившись, поинтересовался Ли.

— Вы сами начали этот разговор, — заметила Джоан. Затем она продолжила разговор, несмотря на сильные душевные муки, отразившиеся на лице Ли, когда он зачерпнул ложкой суп.

* * *

В лос-анджелесской телестудии у своей арфы в ожидании «прямого эфира» томился Рэй Меритан. «Для начала сыграю „Как высока луна“», — решил он, а потом зевнул, не спуская взгляда с контрольной кабинки.

Рядом с ним музыкальный ведущий Глен Голдстрин великолепным льняным платком полировал очки с огромными стеклами.

— Думаю вечером дать тебе эфир с Густавом Малером, — объявил Голдстрин.

— А кто это, черт побери?

— Величайший композитор конца девятнадцатого столетия. Очень романтичный. Он писал длинные музыкальные симфонии и песни кантри. Я еще подумывал о фантазиях в ритмах «Весеннего алкоголика» и «Песни о Земле». Никогда не слышал?

— Нет, — равнодушно ответил Меритан.

— Мелодии в серо-зеленой тональности.

В этот вечер Рэй Меритан не чувствовал себя настроенным на серо-зеленый. Его голова раскалывалась от боли. А виной всему камень, попавший в Уилбура Мерсера. Меритан попытался отпустить ручки ящичка сопереживания в тот момент, когда увидел летящий в Мерсера камень, но опоздал. Камень ударил пророка в висок и рассек кожу до крови.

— Сегодня я встретился с тремя мерсеристами. Все они выглядели ужасно. Что-то случилось с Мерсером?

— Откуда я знаю.

— Ты выглядишь так же, как они. Твоей голове досталось, не так ли? Все будет хорошо, Рэй. Что поделать, если ты мерсерист? Хочешь обезболивающую таблетку?

— А как же самая идея? — резко спросил Рэй Меритан. — Обезболивающее! Теперь, мистер Мерсер, когда вы поднялись по склону холма, не хотите ли кубик морфия? Ты не понимаешь!.. — высвобождая свои эмоции, Рэй извлек из арфы несколько каденций.

— Вас включают, — объявил режиссер из аппаратной. Мелодия «Это изобилие» полилась с ленты в контрольной комнате. Камера номер два остановилась на Голдстрине. Осветитель включил красную подсветку.

— Добрый вечер, дамы и господа, — скрестив руки на груди, заговорил Голдстрин. — Что такое джаз?

«Вот это я и скажу им, — решил Меритан. — Что такое джаз? Что такое жизнь?» — Он вытер раскалывающийся от боли лоб и задумался, как выдержит следующую неделю. Скорбный путь Уилбура Мерсера близился к концу. И с каждым днем пророку становилось все хуже…

— А после короткой рекламной паузы мы вернемся к вам, чтобы рассказать о мире мужчин и женщин, живущих в серо-зеленом стиле, — продолжал Голдстрин. — Мы расскажем о стильных людях, о мире такого оригинального, неповторимого музыканта и композитора, как Рэй Меритан.

На телемониторах перед Меританом замелькали рекламные ролики.

— Пожалуй, я все-таки приму таблетку, — обратился музыкант к телеведущему. И через мгновение большая желтая таблетка оказалась у него на ладони.

— Паракодеин, — пояснил Голдстрин. — Запрещенный наркотик… Я удивляюсь тебе… всем вам. Никакой осторожности.

— Отстань! — Рэй взял графин и запил пилюлю.

— А теперь ты примкнул к мерсеристам…

— Сейчас я… — он посмотрел на Голдстрина. Они хорошо знали друг друга благодаря совместным выступлениям по телевидению. — Я не мерсерист, — продолжал Рэй. — Забудь об этом, Глен. Это лишь чистое совпадение, что у меня разболелась голова после того как Мерсера треснул камнем по башке какой-то слабоумный садист. Его бы самого заставить пройти весь этот путь…

Нахмурившись Рэй еще раз неодобрительно взглянул на Голдстрина.

* * *

— Понимаю, — кивнул Голдстрин. — Американское ведомство психиатрии собирается просить ведомство правосудия изолировать всех мерсеристов.

Неожиданно он повернулся ко второй камере.

— Серо-зеленый стиль зародился четыре года назад в Пиноле, Калифорния, в месте, известном сейчас как «Клуб выстрела дуплетом». Тогда там играл Рэй Меритан. Рэй исполнил как-то одну из своих самых известных ныне мелодий. Она называется «Однажды, занимаясь любовью с Эмми», — тут ведущий качнулся в сторону Меритана. — И вот… Рэй Меритан.

Пальцы Рэя коснулись струн, и арфа нежно зазвучала.

«Вот почему ФБР не смогло ничего поделать со мной уже в течении десяти лет, — подумал он. — Я покажу им, что они не доросли до меня. Вначале паракодеин, потом Мерсер. Берегись, парень!»

Глен Голдстрин показал Рэю торопливо нацарапанную записку так, чтобы она не попала в объектив.

Мерсер не землянин?

Ниже Голдстрин подписал маркером:

Это то, что они хотят знать.

«Вторжение извне, — подумал Меритан, продолжая играть. — Так вот чего они боятся. Страх перед неизвестным, как у маленьких детей. Наше правительство — крошечные дрожащие от страха дети, играющие в ритуальные игры со сверхсовременными могущественными игрушками».

А потом он услышал мысль одного из видеоинженеров в операторской:

«Бедняга Мерсер».

Теперь Рэй переключил внимание на этого человека, сканируя его изо всех сил. Пальцы музыканта работали чисто рефлекторно.

«Правительство объявило вне закона все так называемые ящички сопереживания».

Рэй подумал о собственном ящичке, стоящем на телевизоре в его квартире.

«Организация, которая распространяет ящички сопереживания, объявлена вне закона, а ФБР уже производит массовые аресты в крупных городах. Другие страны согласились последовать нашему примеру».

«Почему Мерсер — бедняга? — удивился Рэй. — Он что, уже умер? И как насчет мерсеритов, которые в тот момент держались за ручки ящичков? Что с ними сталось? Может, им необходима медицинская помощь?»

«Пора передавать новости? — подумал видеоинженер. — Или подождем, и пока дадим рекламу?»

Рэй перестал играть на арфе и громко сказал в гудящий микрофон:

— Уилбур Мерсер пострадал. Мы предполагали, что так и случится. И все же это большая трагедия. Мерсер — святой.

Глен Голдстрин округлившимися глазами уставился на музыканта.

— Я верю в Мерсера, — продолжал Рэй, и все телезрители Соединенных Штатов Америки услышали его признание. — Я верю в его страдания и смерть. Это касается каждого.

Все! Сделано! Передача ушла в эфир помимо записи на пленку. На это потребовалось не так уж много храбрости.

— Молитесь за Уилбура Мерсера! — закончил он и заиграл на арфе в своем серо-зеленом стиле.

«Дурак, — подумал Глен Голдстрин. — Самоубийца! Положим в тюрьму сядешь не более чем на неделю, но ты же погубил свою карьеру!»

А Рэй играл на арфе и печально улыбался Глену.

Глава 4

— Знаете историю о том, как дзэнский монах играл с детьми в прятки? Кажется, эта притча есть у Басе. Монах спрятался в сортире во дворе. Он залег в дерьмо, а дети не смогли его найти а потом забыли о нем. А монах был простым человеком. На следующий день…

— Я допускаю, что дзэн — своеобразная форма глупости — перебила его Джоан. — Он превозносит такие достоинства жизни, как простота и доверчивость. Но помните, слово «доверчивость» означает, что этого человека легко обмануть, одурачить, — девушка глотнула чая и обнаружила, что тот уже остыл.

— Тогда вы практикуете дзэн по-настоящему, потому что вас уже обманули, — заявил Ли. — Сунув руку в недра своего пальто, он вытащил пистолет и направил его на Джоан. — Вы арестованы.

— Кубинским правительством? — с трудом ухитрилась выговорить она.

— Правительством Соединенных Штатов, — ответил Ли. — Я заглянул вам в голову и узнал: вы в курсе, что Рэй Меритан занимает видное положение среди мерсеритов. Да и вы сами склонны к мерсеризму.

— Ничего подобного!

— Вы прельстились бессознательно, но уже готовы к тому, чтобы стать в их ряды. Я могу вытащить из вас эти мысли, даже если вы станете это отрицать. Мы вернемся в Соединенные Штаты, вы и я. И потом мы вместе поищем Рэя Меритана, а он отведет нас к Уилбуру Мерсеру. Все очень просто.

— Зачем же меня тогда отправили на Кубу?

— Я — член Центрального комитета Кубинской коммунистической партии, — проговорил Ли. — Я — единственный телепат на весь остров. Мы проголосовали за то, чтобы работать совместно с правительством Соединенных Штатов, пока не закончится кризис, вызванный деятельностью Мерсера. А теперь мы вернемся в аэропорт и отправимся назад в Вашингтон.

Джоан беспомощным взглядом обвела ресторанную залу. Посетители обедали, туда-сюда сновали официанты… Никто не обращал внимание на Джоан и Ли.

Когда мимо проходил официант с тяжело нагруженным подносом, Джоан встала.

— Этот человек… — она показала на Ли. — Он хочет похитить меня. Помогите, пожалуйста.

Официант посмотрел на Ли, узнал его, улыбнулся Джоан и пожал плечами.

— Сеньор Ли — важный человек, — сообщил официант и прошел дальше.

— Он сказал правду, — подтвердил Ли.

Джоан выскользнула из кабинета и метнулась через зал.

— Помогите! — обратилась она к старому кубинскому мерсеристу, который сидел перед ящичком сопереживания. — Я — мерсеристка. Они хотят меня арестовать.

Морщинистое лицо старика вытянулось. Кубинец внимательно смотрел на девушку.

— Помогите, — повторила она.

— Хвала Мерсеру! — только и сказал старик.

«Он не в силах мне помочь», — поняла Джоан. Теперь ей ничего не оставалось, как повернуться к Ли, который последовал за ней, держа пистолет наготове.

— Этот старик ничего не сделает, — объяснил Ли. — Он даже зад свой не поднимет.

Ноги у Джоан подкосились.

— Да, я знаю.

* * *

Телевизор в углу вдруг прекратил передавать глупые рекламные ролики — женское личико и мелькающую бутылку пива. Ведущий новостей заговорил на испанском.

— Мерсер ранен, — сообщил Ли, прислушиваясь. — Но он пока еще жив. Вы, мисс Хиаси, не понимаете, каково сейчас всем мерсеристам. Притворяетесь? Да, все правильно. Сначала надо взяться за рукояти… И сделать это нужно добровольно.

Джоан схватила ящичек старого кубинца. Мгновение она подержала его, а потом взялась за ручки. Ли с удивлением посмотрел на нее.

Джоан не почувствовала никакой боли. «Как это?» — удивилась она, оглядываясь. Зал ресторана стала тускнеть, расплываться.

«Возможно Мерсер уже без сознания… Такое ведь может случиться. Но все равно я ускользну от тебя, — подумала она о Ли. — Ты не сможешь… или просто не захочешь последовать за мной в загробный мир Уилбура Мерсера, который умирает на пустынном склоне, окруженный врагами. Сейчас я вместе с ним. Это — убежище от всего ошибочного. От вас, мистер Ли. Вы никогда не сможете заполучить меня обратно!»

Зрение вернулось. В воздухе резко пахло цветами. А вокруг лежала голая безводная пустыня.

Перед Джоан стоял печальный седой человек. Его взгляд был переполнен болью.

— Я ваш друг, — объявил он. — Но вы должны уйти. Я не смогу помочь вам выпутаться и найти выход. — Вы понимаете? — для пущей убедительности он взмахнул пустыми руками.

— Нет, — возразила Джоан. — Не понимаю.

— Как я могу спасти вас, если не могу спастись сам? — улыбнулся он. — Разве вы не видите? Тут нет спасения.

— Тогда зачем все это? — удивилась Джоан.

— Показать вам, что вы не одиноки, — ответил Уилбур Мерсер. — Я здесь, рядом с вами, и всегда буду здесь. Возвращайтесь, встретьтесь с ними, передайте это им.

Девушка отпустила рукояти.

— Ну? — поинтересовался Ли, все еще держа в руке пистолет.

— Пойдемте, — сказала она. — Возвращаемся в Соединенные Штаты. Можете передать меня ФБР. Это неважно.

— Что же вы видели? — полюбопытствовал мистер Ли.

— Не ваше дело.

— Но я легко могу узнать это, — склонив голову, он стал сканировать девушку. Уголки его рта опустились, на лице появилась гримаса недоверия. — Не сказал бы, что узнал слишком много. Мерсер посмотрел на вас и объявил, что ничего не может для вас сделать… И это человек, в жертву которому вы приносите свою жизнь, вы и остальные? Вы, наверное больны.

— Чувствовать себя больной среди безумцев — просто здорово, — объявила она.

— Чепуха! — возразил Ли.

* * *

— Интересно… Она стала мерсериткой прямо на моих глазах, — сообщил Ли Богарту Крофтсу. — Скрытое стало явным… Это лишь доказывает, что я правильно прочел ее мысли.

— С минуты на минуту мы должны схватить Меритана, — объявил Крофтс своему шефу, госсекретарю Херрику. — Он сбежал с телестудии в Лос-Анджелесе, после того как в прямом эфире объявил, что Мерсер серьезно ранен. Никто не знает, где он. Он не вернулся в свою квартиру. Местная полиция конфисковала его ящичек сопереживания. Теперь Меритану некуда податься.

— А где Джоан Хиаси? — спросил Крофтс.

— Сейчас она в Нью-Йорке, — ответил Ли.

— По какому обвинению ее задержали? — спросил Крофтс.

— Политическая агитация, наносящая ущерб безопасности Соединенных Штатов.

— И официально арестована она кубинскими коммунистами, — с улыбкой добавил Ли. — Один из дзэнских парадоксов, на который мисс Хиаси прольет свет.

Тем временем Богарт Крофтс думал о том, как по всей стране агенты ФБР конфискуют ящички сопереживания. Скоро их уничтожат. За следующие сорок восемь часов большая часть ящичков, находящихся на территории США, перестанет существовать. В том числе и тот, что сейчас находится в его кабинете.

Ящичек так и простоял на столе, и Крофтс до него так и не дотронулся. Он сам попросил принести сюда ящичек и все это время хранил его, держась подальше от ручек. Теперь Крофтс подошел к нему.

— Что случится, если я возьмусь за эти ручки? — поинтересовался он у Ли. — Это ведь не телевизор. Не думаю, что Уилбур Мерсер перенесется прямо сюда. Фактически все, что я знаю, — то, что в итоге Мерсер должен умереть.

— Если вы возьметесь за рукояти, вы войдете… — начал было Ли, но запнулся. — Не знаю, как это описать, но вы окажетесь там. Почувствуете необъяснимую общность с мистером Мерсером, где бы он ни находился. Вы разделите его страдания, но это не все. Вы станете разделять его… — Ли замялся. — Мировоззрение… Нет, это не слишком подходящий термин. Идеологию?.. Тоже нет.

— А как насчет «транс-состояния»? — поинтересовался госсекретарь Херрик.

— Может и так, — нахмурившись согласился Ли. — Нет, и даже не это. Трудно подобрать слово, чтобы охватить все значения… пожалуй, самое подходящее слово — сопереживание.

— Я попытаюсь, — решился Крофтс.

— Нет, — возразил Ли. — Позвольте предостеречь вас. Я видел, как это сделала мисс Хиаси и как она после этого изменилась. Вы ведь не начали употреблять паракодеин, когда он стал популярен среди безродных космополитов? — в голосе китайца зазвучали гневные нотки.

— Я пробовал паракодеин, — ответил Крофтс. — И он не оказал на меня никакого действия.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовался госсекретарь Херрик.

— Я пока не понимаю, почему я должен измениться, — пожал плечами Крофтс. — Просто хочу попробовать этот наркотик, — и он взялся обеими руками за ручки ящичка сопереживания.

Глава 5

— Они отобрали мой ящичек сопереживания, — медленно шагая под дождем, бормотал Рэй Меритан. — Если я вернусь в свою квартиру, они схватят меня.

Дар телепатии спас его. Войдя в свой подъезд, он услышал мысли полицейских…

Сейчас уже перевалило за полночь. «Проблема в том, что из-за проклятого телешоу я стал известен. В Америке нет места, где я смогу остаться неузнанным. И есть ли такое место на Земле… Где находится Уилбур Мерсер? — спрашивал он себя. — В Солнечной системе, или же за ее пределами? Может, он греется под лучами иного солнца? Где он? Возможно, мы никогда этого не узнаем. Или, точнее, я никогда не узнаю. Но разве это важно? Где Уилбур Мерсер? Вот что самое главное. Ведь добраться до него может любой. Ящичек сопереживания… Точнее, можно было добраться всегда… До начала полицейских рейдов».

Меритан почувствовал, что компания по распространению ящичков, которая и раньше особо не светилась, и сейчас найдет способ распространять ящички в обход полиции. Он оказался прав.

Впереди, среди дождя и теней, он увиден красные огни бара. Повернув в ту сторону, он зашел в бар и обратился к бармену:

— У вас есть ящичек сопереживания? Я заплачу сотню.

— Нет, — ответил бармен — здоровый, плотный мужик с волосатыми руками. — У меня нет ничего такого. Убирайся!

Посетители бара разом повернулись в сторону Рэя.

— Эй, да это тот парень, что в бегах, — заметил один из них.

— Это — Рэй Меритан. Джазмен, — добавил другой.

— Сыграйте для нас что-нибудь серо-зеленое, — попросил третий. Он мелкими глотками потягивал пиво из огромной кружки.

Меритан поспешил к выходу.

— Подожди, — остановил музыканта бармен. — Сходи по этому адресу, — он записал адрес на спичечной коробке и протянул Рэю. — Держи, парень.

— Сколько я вам должен? — спросил Рэй.

— Пять долларов, и выметайся!

Меритан заплатил и ушел. Теперь в кармане у него лежал спичечный коробок.

— Возможно, это адрес ближайшего полицейского участка, — сказал он сам себе. — Но я должен попробовать. Если бы еще разок прикоснуться к ящичку сопереживания…

По адресу, который дал бармен, Рэй отыскал в трущобах Лос-Анджелеса обшарпанное деревянное здание. Он постучал и стал ждать.

Дверь приоткрылась. На него уставилась полная женщина средних лет в шлепанцах и махровом халате.

— Я не из полиции, — объявил Рэй. — Я мерсерист. Могу я воспользоваться вашим ящичком сопереживания?

Дверь распахнулась. Женщина оглядела Рэя с ног до головы. Видимо, она удовлетворилась осмотром, хотя ничего и не сказала.

— Извините, что потревожил вас так поздно, — пробормотал Рэй.

— Что с вами случилось? — поинтересовалась женщина. — Вы плохо выглядите.

— Это — Уилбур Мерсер, — ответил Рэй. — Ему больно.

— Проходите, — женщина проводила Рэя в темную холодную гостиную, где в огромной клетке с гнутыми медными прутьями спал попугай. Там, на старой радиоле, Рэй увидел ящичек сопереживания. Он почувствовал, как мурашки поползли по его телу.

— Не робейте, — подтолкнула его женщина.

— Благодарю.

Рэй взялся за ручки.

В его ушах зазвучал голос:

«Мы попробуем использовать девушку. Она приведет нас к Меритану. Я оказался прав, настояв на том, чтобы ее упрятали подальше».

Рэй Меритан не узнал голос. Говорил явно не Уилбур Мерсер. Несмотря на это, изумленный Рэй только крепче ухватился за ручки. Он словно оледенел.

«Неземные силы нашли поддержку среди доверчивой части нашего общества… Я твердо верю… Они манипулируют наиболее цинично настроенным меньшинством верхушки общества — такими людьми, как Меритан. Они расплачиваются за этого безумного Уилбура Мерсера…» — не слишком уверенный голос стих.

Рэю Меритану стало страшно.

«Я вошел в контакт с сопереживаниями кого-то другого, — понял он. — Или Мерсер устроил это специально?»

Рэй вновь прислушался.

«… отправьте эту Хиаси из Нью-Йорка сюда, чтобы мы проверили ее… Когда я расскажу Херрику…»

«Херрик — госсекретарь США. Значит, я слышу разговор людей из Госдепартамента, — решил Меритан и подумал о Джоан. — Ее ведь нанял кто-то из Госдепартамента. Значит, она не на Кубе? Он в Нью-Йорке. Где-то произошла ошибка? Ясно, Госдепартамент хочет использовать ее, чтобы добраться до меня».

Рэй отпустил ручки и голоса стихли.

— Вы сопереживали с ним? — спросила женщина.

— Да-а, — рассеянно пробормотал Меритан, пытаясь сориентироваться в незнакомой комнате.

— Как он? В порядке?

— Я… я не знаю, — искренне ответил Рэй и подумал: «Я должен отправиться в Нью-Йорк и попытаться спасти Джоан. Она впуталась в это из-за меня. Теперь у меня нет выбора. Даже если меня поймают… Разве я смогу бросить ее?»

* * *

— Я не слился духовно с Мерсером, — заявил Богарт Крофтс. Он отошел от ящичка сопереживания, потом повернулся, и в недоумении уставился на него.

— Я стал Меританом… Но я не знаю, где он. В то самое мгновение, как я сжал ручки ящичка, Меритан взялся за ручки другого ящика. Мы соединились, и теперь этот музыкант знает все, что знаю я. И мы знаем кое-что из того, что знает он, хотя он знает не так уж много, — Крофтс пристально посмотрел на госсекретаря Херрика. — Меритан знает о Уилбуре Мерсере не больше нашего. Он пытается добраться до него. Определенно, он не Мерсер.

Крофтс замолчал.

— Это уже много, — Херрик повернулся к Ли. — Что он еще выудил из Меритана, мистер Ли?

— Меритан поедет в Нью-Йорк и попытается освободить Джоан Хиаси, — продолжал Ли, спокойно читая мысли Крофтса. — Вы узнали это от мистера Меритана за какое-то мгновение до того, как контакт прервался.

— Мы приготовимся к встрече с мистером Меританом, ухмыльнулся Херрик.

— Похоже, вы все это время не прерывали со мной телепатического контакта, — поинтересовался Крофтс.

— Иногда двое телепатов оказываются рядом, — пояснил Ли. — Неприятное ощущение. Мы избегаем этого, потому что если ментально сталкиваются два лгущих разума, это оказывается вредно для психики обоих. Я следил за тем, что происходило, когда вы столкнулись с Меританом.

— Но что же нам делать дальше? — удивился Крофтс. — Теперь я знаю — Меритан невиновен. Он ничего не знает о проклятом Мерсере и об организации, распространяющей эти ящики. Ничего, кроме ее названия.

На мгновение наступила тишина.

— Но он среди знаменитостей, которые стали поклонниками Мерсера, — Херрик протянул Крофтсу официальное донесение, полученное по телетайпу. — И он заявил об этом открыто. Если вас что-то беспокоит, прочитайте донесение…

— Знаю, он объявил о своей приверженности культу Мерсера в той вечерней телепередаче, — нервно пробормотал Крофтс.

— Когда имеешь дело с организованными пришельцами, возможно, прибывшими из другой системы, следует быть осторожным, — заявил госсекретарь. — Мы попытаемся схватить Меритана, а действовать станем через мисс Хиаси. Мы выпустим ее из тюрьмы и проследим за ней. Когда Меритан войдет с нею в контакт…

— Не скажите ли вслух, что вы задумали, господин Крофтс, — неожиданно перебил госсекретаря Ли. — Вы сами постоянно вредите своей карьере.

— Херрик, это ошибка, — сказал Крофтс. — Меритан невиновен, так же как Джоан Хиаси. Если вы попытаетесь задержать Меритана, я подам в отставку.

Госсекретарь нахмурился.

— Напишите заявление об отставке и оставьте его у меня на столе, — распорядился он.

— Это будет неудачным решением, — заметил Ли. — Я мог бы и догадаться, что побывав в контакте с Меританом, вы изменили свое мнение. Он заразил вас враждебностью к нам. Отбросьте все это — хотя бы ради собственной карьеры и страны, не говоря уже о вашей семье.

— Мы поступаем неправильно, — повторил Крофтс.

* * *

— Неудивительно, что эти ящички сопереживания наносят такой вред! — гневно воскликнул Херрик. — Сейчас я сам убедился в этом. Увы, я не могу повернуть вспять происходящее.

Он подобрал ящичек сопереживания и подняв его повыше грохнул об пол. Черный короб превратился в груду металлического хлама.

— Не смог удержаться от этого детского поступка, — вздохнул госсекретарь. — Впредь между нами и Меританом в целях безопасности не будет никаких контактов.

— Если мы арестуем Меритана, он может попытаться воздействовать на нас, — вновь заговорил Крофтс, и сам удивился своему утверждению. — Или, скорее, на меня.

— Так или иначе, я собираюсь продолжить операцию по его задержанию, — заявил Херрик. — И, пожалуйста, напишите заявление, мистер Крофтс. Все будет для вас так, как я решил, — он выглядел сумрачно и решительно.

— Господин госсекретарь, я читал мысли мистера Крофтса и могу вас уверить, он сам ошеломлен, — сказал Ли. — Крофт — невинная жертва ситуации. Уилбур Мерсер внес замешательство в наши ряды. Если вы примете заявление мистера Крофтса об отставке, Мерсеру это будет на руку.

— Не важно, примет он мое заявление или нет, — отмахнулся Крофтс. — Я увольняюсь в любом случае.

— Ящичек сопереживания неожиданно сделал из вас телепата, и этого оказалось достаточно, — вздохнул Ли и похлопал Крофтса по плечу. — Телепатическая сила и сопереживание — схожие явления. Может, стоит его назвать «телепатическим ящичком». Я удивляюсь этим инопланетянам. Ведь они могли создать прибор, который помог бы нашему развитию.

«Раз вы читаете мои мысли, то знаете, что я собираюсь делать, — заявил Крофтс. — Не сомневаюсь, что вы расскажете об этом Херрику».

Ли еле заметно усмехнулся:

«Государственный секретарь и я объединились, чтобы сохранить мир во всем мире. Но у нас разные цели и разные инструкции».

А Херрику он сказал:

— Этот человек расстроен вашими действиями. Он действительно готов переметнуться на сторону противника. Ему понравилось чувствовать себя телепатом.

— Если вы опуститесь до измены, вас арестуют, — объявил Херрик Крофтсу. — Обещаю!

Крофтс промолчал.

— Ящичек не изменил его разум, — вежливо объяснил Ли, кивнув обоим и, по-видимому, забавляясь ситуацией.

«А дальше? — подумал он. — Тварь, которая называет себя Уилбуром Мерсером, нанесла дерзкий удар, соединив разумы Крофтса и Меритана. Понятно, что теперь сделает Крофтс. Он снова станет искать ящичек сопереживания… И если найдет… В следующий раз Мерсер уже обратится к нему персонально. Приобщит к своему учению… Тогда Крофтс окончательно встанет в их ряды. Итак, они нас опередили, но в конечном счете мы выиграем, потому что в итоге разрушим все ящички сопереживания. А верующие без своего Уилбура Мерсера будут бессильны. Ящички — единственный путь, которым он… или оно… может достичь контроля над людьми. Только что оно проделало это с несчастным Крофтсом. Без ящичков сопереживания движение мерсеристов беспомощно».

Глава 6

На краю Западной равнины, в городе Нью-Йорк, Джоан Хиаси обратилась к служащему в форме:

— Мне нужен один билет до Лос-Анджелеса на следующий рейс. На сверхзвуковой самолет или даже на ракету. Не имеет значения. Я хочу как можно скорее улететь отсюда.

— Первым классом, или туристическим? — поинтересовался служащий.

— Все равно, — тяжело вздохнула Джоан. — Только продайте мне билет. В любой класс, — она открыла кошелек.

Джоан расплачивалась за билет, когда чья-то рука легла ей на плечо. Джоан повернулась… Перед ней стоял Рэй Меритан. Облегчение было написано на его лице.

— Здесь не то место, чтобы попытаться прочесть твои мысли, — сообщил он. — Найдем спокойное местечко. До посадки в самолет у тебя десять минут.

Они торопливо прошли через здание и вышли в пустынный коридор. Там они остановились, и Джоан сказала:

— Послушай, Рэй, я знаю, это — ловушка. Именно поэтому меня отпустили. Но куда еще я могла направиться, как не к тебе?

— Об этом не беспокойся, — объявил Рэй. — Все равно рано или поздно они схватят меня. Уверен, они знают, что я покинул Калифорнию и приехал сюда, — он оглянулся. — Поблизости нет агентов ФБР. Я не улавливаю ни одной подозрительной мысли.

Он закурил.

— Но теперь у меня нет причин лететь в Лос-Анджелес, — пробормотала Джоан. — Раз ты здесь. Я могу вернуть билет…

— Знаешь, они конфисковали и уничтожили все ящички сопереживания, — продолжал Рэй.

— Плохо, — пробормотала Джоан. — Я этого не знала. Меня освободили всего часа полтора назад. Все ящички уничтожены. Ужасно! Они по-настоящему взялись за дело.

Рэй рассмеялся.

— Скажем прямо — они испугались, — он обнял ее и поцеловал. — Вот что мы сделаем. Попытаемся смыться отсюда, отправимся на побережье Тихого океана и арендуем маленькую яхту. Мы найдем и спрячем на борту один из ящичков, который они пропустили.

«Но вряд ли все получится так гладко, — подумал он. — Возможно, они уже заполучили все ящички. Не так много их и было».

— Что еще скажешь? — печально вздохнула Джоан.

— Ты любишь меня? — спросил он. — Я могу читать твои мысли… Ты любишь…

А потом он спокойным голосом добавил:

— Я уловил мысли Луиса Сканлана, человека из ФБР. Он где-то рядом. Какое ты назвала имя, когда брала билет?

— Миссис Джорджи Макискак, — ответила Джоан. — Кажется, так. — Она проверила билет и конверт. — Да, правильно.

— Сканлан интересуется любыми азиатками, которые появлялись у кассы в течение последних пятнадцати минут, — рассказывал Рэй. — А служащий запомнил тебя. Итак… — он взял Джоан за руку, — нам пора смываться.

Они поспешили по пустынному коридору, прошли через автоматически открывающиеся двери и попали в багажное отделение. Тут все были заняты поисками своего багажа. Никто не обращал внимания на окружающих. Меритан и Хиаси быстро пересекли зал, направляясь к дверям, ведущим на холодную, серую улицу. Там вдоль тротуара в два ряда припарковались такси. Джоан хотела взять машину.

— Подожди, — неожиданно Рэй остановил девушку. — Я поймал чьи-то беспорядочные мысли. Один из таксистов — агент ФБР, но кто именно, сказать не могу. — Музыкант в растерянности остановился, не зная, что делать.

— Может быть, уйдем отсюда пешком? — предложила Джоан.

— Не так-то просто взять и уйти, — ответил Рэй, а про себя подумал: «Я прав. Совершенно невозможно».

Он слышал путаные мысли своей испуганной спутницы, чувствовал ее тревогу. Она могла их выдать, а тогда его арестуют. Страстное желание Джоан помочь сковывало Рэя. Ему мешали ее всеобъемлющая горечь, желание одним выстрелом разнести голову китайского коммуниста Ли, который встретил ее на Кубе.

— Надо на что-то решиться, — Джоан покрепче прижалась к Рэю.

А он никак не мог выбрать машину. Они теряли одну драгоценную секунду за другой.

— Послушай, — наконец обратился он к Джоан. — Может, мы разделимся?

— Нет, — она словно клещами вцепилась в Рэя. — Я не могу больше оставаться одна. Пожалуйста…

* * *

В их сторону направился усатый лоточник. Поднос с товарами висел на ленте, перекинутой через плечо.

— Эй? — позвал он.

— Не сейчас, — отмахнулась Джоан.

— Новые образцы кукурузных хлопьев для завтрака, — обратился к ним лоточник. — Бесплатно. Возьмите коробочку, мисс. Вам и вашему спутнику. Возьмите одну упаковку, — он протянул Рэю поднос с маленькими ярко раскрашенными коробками.

«Странно, — подумал Рэй. — Я не могу прочитать ни одной мысли этого человека». Телепат пристально посмотрел на лоточника и заметил… или ему показалось, что он заметил… Но человек отчасти был нереален. Его фигура будто бы расплывалась в воздухе.

Музыкант взял одну из коробок.

— Они называются «Пища Мэри», — продолжал лоточник. — Новый продукт быстрого приготовления. Там внутри есть купон на бесплатное приобретение одной коробки. Вы имеете право…

— Ладно, — Рэй сунул коробку в карман. Поддерживая Джоан он пошел вдоль ряда такси. Выбрав наугад одну из машин, он открыл дверцу.

— Садись! — приказал он своей спутнице.

— Я тоже взяла «Пищу Мэри», — сообщила Джоан с довольной улыбкой, когда Рэй плюхнулся на сидение рядом с ней.

Такси выехало из ряда машин, направляясь к выезду из аэропорта.

— Рэй, в этом продавце было что-то странное. Словно он был и его не было… Словно он всего лишь плоская картинка.

Когда такси выехало со стоянки, другое такси начало выруливать из ряда машин и поехало следом. Повернувшись, Рэй увидел, что в машине, преследующей их, сидят два человека в темных костюмах. Фэбээровцы.

— Этот странный торговец хлопьями никого тебе не напоминал? — спросила Джоан.

— Кого же?

— В нем есть что-то от Уилбура Мерсера. Но я не видела его так, чтобы…

Рэй вырвал коробку из ее рук, оторвал верхнюю картонку. Встряхнув сухие хлопья, он заметил уголок купона, о котором говорил лоточник, вытащил его и стал изучать. Наверху купона крупными буквами было написано:

КАК СДЕЛАТЬ ЯЩИЧЕК СОПЕРЕЖИВАНИЯ

ИЗ ОБЫЧНЫХ ДОМАШНИХ ПРЕДМЕТОВ

— Это — они, — Рэй повернулся к Джоан.

Он осторожно опустил купон в карман, а потом задумался о другом. Придерживая купон, он запихнул его за надорванную подкладку брюк. Может, фэбээровцы не найдут его там?

Машина догоняла их. Теперь Рэй переключился на мысли преследователей. Он оказался прав, это были агенты ФБР. Рэй откинулся на спинку сидения. Делать нечего. Оставалось только ждать.

— Я возьму второй купон? — спросила Джоан.

— Извини, — Рэй достал второй пакет с воздушной кукурузой и передал его девушке. — Вскрыв пакет, она вытащила купон и, чуть подумав, сложила его вчетверо, а потом спрятала под подол юбки.

— Интересно, сколько существует таких лоточников? — поинтересовался Рэй. — И сколько пакетов кукурузных хлопьев «Пищи Мэри» они успеют раздать, прежде чем попадутся?

Первый необходимый предмет — радиоприемник. Рэй сразу обратил на это внимание. Второй — нить накала пятидесятиваттной лампочки. И так далее… Подробнее он посмотрит список позже.

Машина с агентами ФБР уже была рядом.

И если даже купон обнаружат при обыске, они (это Рэй знал) найдут способ всучить ему следующий купон.

Он обнял Джоан.

— Думаю, мы выиграем.

Преследователи стали обгонять их машину, и два агента ФБР угрожающе замахали водителю такси с беглецами, приказывая остановиться.

— Мне останавливаться? — нервно спросил шофер у Рэя.

— Валяй, — ответил тот.

Сделав глубокий вдох, он приготовился…

1964

Перевод А.Лидина

Война с фнулами
(The War with the Fnools)

— Черт побери, майор, фнулы вернулись, — сообщил капитан ЦРУ Эдгар Лайтфут. — Они захватили Прово, штат Юта.

Застонав, майор Хок велел секретарше принести из закрытых архивов досье на фнулов.

— И какую же форму они приняли на этот раз? — поинтересовался он.

— Крошечных торговцев недвижимостью, — ответил Лайтфут.

В прошлый раз, вспоминал майор Хок, они прикинулись подручными на бензоколонках. В этом-то вся и загвоздка: едва один из фнулов принимал какую-то специфическую форму, то же самое проделывали и все остальные. Само собой, полевым агентам ЦРУ распознать их было проще, но сами фнулы выглядели совершенно по-дурацки, а Хоку не нравилось воевать с дурацким врагом. Более того, это свойство имело тенденцию распространяться на обе воюющие стороны, не исключая даже собственных подчиненных Хока.

— Как думаешь, с ними можно договориться? — задал он риторический вопрос. — Мы могли бы пожертвовать Прово, штат Юта, если они согласятся. Мы бы даже могли добавить те районы Солт-Лейк-Сити, что вымощены этим отвратительным старым красным кирпичом.

— С ними не договоришься, — сказал Лайтфут. — Их цель — господство в Солнечной системе. На веки вечные.

Над плечом майора Хока склонилась мисс Смит.

— Вот досье на фнулов, сэр.

Свободной рукой она прижимала к себе ворот блузки жестом, характерным либо для крайней степени туберкулеза, либо для крайней степени скромности. Впрочем, все указывало на скромность.

— Мисс Смит, — буркнул майор Хок, — тут фнулы пытаются захватить Солнечную систему, а мне подает досье женщина с объемом груди сорок два дюйма. Есть в этом что-то шизофреничное… по крайней мере для меня. — Потупившись, он отвел от мисс Смит взгляд, пытаясь думать о жене и двух ребятишках. — Отныне одевайтесь скромнее. Укутайтесь во что-нибудь. Я имею в виду… ради всего святого, давайте будем разумными людьми… будем реалистами.

— Слушаюсь, майор, — кивнула мисс Смит. — Но не забывайте, меня выбрали из базы данных ЦРУ случайным методом. Я не просилась на должность вашей секретарши.

Вместе с капитаном Лайтфутом майор Хок разложил на столе документы, составляющие досье на фнулов.

В Смитсонианском институте хранился один здоровенный фнул аж три фута ростом. Точнее, набитое опилками чучело. Фнул стоял в небольшой нише и уже много лет потрясал воображение школьников, целясь из пистолета в невинных землян. Простым нажатием кнопки школьники заставляли землян (это были не чучела, а имитация) бросаться наутек, фнул повергал их наземь при помощи своего оружия на солнечных батареях… а затем экспонат возвращался в исходное состояние, готовый начать все сначала.

Майор Хок видел экспонат, и он совсем ему не понравился. Фнулы, неустанно повторял майор, — это совсем не шутка. Однако было во фнулах что-то… ну, в общем, они представляли собой совершенно идиотскую форму жизни. Что бы фнулы ни имитировали, они все равно оставались лилипутами; фнулы скорее напоминали дурацкие игрушки, которые раздают на открытии супермаркетов вместе с воздушными шарами и пурпурными орхидеями. Вне всяких сомнений, размышлял майор Хок, это фактор выживания, который обезоруживал противника. Даже само их название обезоруживало[22].

Их просто невозможно было принимать всерьез — даже сейчас, когда они наводнили Прово, штат Юта, в облике крошечных торговцев недвижимостью.

— Захватите фнула в его нынешнем виде, Лайтфут, и доставьте ко мне для переговоров, — проинструктировал он капитана. — На этот раз я почти готов сдаться. Я воюю с ними уже двадцать лет. Сил нет.

— Если вы встретитесь с фнулом лицом к лицу, — предостерег Лайтфут, — он может прикинуться вами, и тогда конец. Нам придется уничтожить вас обоих из соображений безопасности.

— Давайте договоримся о кодовом слове, капитан, — мрачно произнес Хок. — Слово «жевать». Я использую его во фразе… ну, например: «Я собираюсь тщательно прожевать эти данные». Фнулам ведь не догадаться?

— Так точно, майор, — вздохнул Лайтфут, немедленно покинул здание ЦРУ и поспешил на вертолетную площадку, чтобы отправиться в Прово, штат Юта.

Едва вертолет приземлился в конце каньона на задворках Прово, к капитану немедленно подошел двухфутовый коротышка в сером деловом костюме и с портфелем в руке.

— Доброе утро, сэр, — пропищал фнул, — не хотите ли взглянуть на превосходные участки, все с отличной панорамой? Некоторые можно разбить на…

— Быстро в вертолет, — приказал Лайтфут, направляя на фнула армейский револьвер 45-го калибра.

— Послушайте, друг мой, — произнес фнул своим дурацким голоском. — Вижу, вам никогда не приходила в голову здравая мысль о том, как важна наша высадка на вашу планету. Почему бы не пройти в офис и не потолковать об этом?

Фнул указал на крошечный домишко неподалеку, внутри которого Лайтфут разглядел письменный стол и стулья. Над входом красовалась вывеска:

«РАННЯЯ ПТАШКА. ОСВОЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ ИНКОРПОРЕЙТЕД»

— Кто рано встает, тому бог дает, — заявил фнул, — а победитель получает все, капитан Лайтфут. Согласно законам природы, если нам удастся поработить вашу планету, на нашей стороне окажутся все силы биологии и эволюции. — Фнул лучезарно улыбнулся.

— В Вашингтоне вас ожидает майор ЦРУ, — проговорил Лайтфут.

— Майор Хок дважды одержал над нами победу, — признал фнул. — Мы уважаем его, но он не более чем глас вопиющего в пустыне, по крайней мере в этой стране. Вам отлично известно, капитан, что средний американец, глядя на фнула в Смитсонианском институте, просто забавляется. У него нет чувства опасности.

К этому времени к ним подошли еще два фнула, тоже в облике крошечных торговцев недвижимостью, в серых деловых костюмах и с портфельчиками в руках.

— Ты глянь, — сказал один другому, — Чарли поймал терранина.

— Да нет, — возразил второй, — это терранин его поймал.

— А ну-ка живо в вертолет! Все трое! — приказал Лайтфут, махнув револьвером.

— Вы совершаете ошибку, — потряс головой первый фнул. — Впрочем, вы еще молоды. Ну да ничего, когда-нибудь повзрослеете. — Он направился было к вертолету, затем вдруг крутанулся на месте и завопил: — Смерть терранам!

Его портфель словно вспух, и разряд чистой солнечной энергии просвистел у правого уха Лайтфута. Капитан упал на одно колено и рванул спусковой крючок. Фнул, который был уже в дверях вертолета, клюнул носом и рухнул рядом со своим портфелем. Оставшиеся два фнула наблюдали, как Лайтфут осторожно отпихнул ногой портфель.

— Молодой, — произнес один из них, — а какие рефлексы! Видел, как он упал на колено?

— Терране — это вам не шутка, — согласился второй. — Нас ожидает нелегкая битва.

— Раз уж вы все равно здесь, — обратился к капитану первый из оставшихся фнулов, — почему бы вам не внести небольшой депозит за один из участков? Готов все показать вам лично. Водопровод и электричество обойдутся в смешные деньги.

— В вертолет, — повторил Лайтфут, не сводя с фнулов револьвера.

В Берлине обер-лейтенант СД — западногерманской службы безопасности, — выбросил руку в так называемом «римском» приветствии навстречу приближающемуся шефу.

— Мой генерал, фнулы вернулись! Каковы наши действия?

— Фнулы? Вернулись? — в ужасе повторил Хохфлигер. — Уже? Прошло всего три года с тех пор, как мы раскрыли их шпионскую сеть и ликвидировали ее!

Вскочив на ноги, генерал Хохфлигер принялся нервно расхаживать по захламленному временному офису в подвале здания бундесрата, сцепив за спиной огромные ручищи.

— В каком же облике на этот раз? Помощники министра финансов, как и прежде?

— Никак нет, — ответил обер-лейтенант. — Теперь они прикидываются инспекторами по проверке тормозов с заводов «Фольксваген». Коричневый костюм, блокнот, толстые очки, среднего возраста. Суетливы. И, как и раньше, не более шестидесяти сантиметров ростом.

— За что я не переношу фнулов, — буркнул Хохфлигер, — так это за безжалостное использование достижений науки в целях разрушения, особенно достижений медицины. Они едва не уничтожили нас, когда добавили вирусы в клеевую сторону многоцветных памятных марок.

— Отчаянная попытка, — согласился обер-лейтенант. — Но слишком уж фантастическая, чтобы преуспеть. Думаю, сейчас они рассчитывают на мощные силы вторжения вкупе с четким графиком.

— Само собой, — кивнул Хохфлигер. — Тем не менее мы обязаны отреагировать и уничтожить их. Сообщите в Терпол.

Штаб-квартира Терпола, всеземной службы контрразведки, располагалась на Луне.

— Где в точности обнаружены фнулы?

— Насколько мне известно, только в Швайнфюрте.

— Возможно, нам придется уничтожить весь район Швайнфюрта.

— Тогда они появятся еще где-нибудь.

— Верно. — Хохфлигер погрузился в размышления. — Что ж, приступаем к операции «Хундефуттер»[23].

Операция «Хундефуттер» ставила целью вывести для правительства Германии землян шестидесяти сантиметров ростом, способных принимать различные формы. Они должны были проникнуть в агентурную сеть фнулов и разрушить ее изнутри. Операция «Хундефуттер», финансируемая семьей Крупп, держалась в тайне и должна была начаться именно в такой, решающий момент.

— Ввожу в действие десантную команду, — доложил обер-лейтенант. — В качестве контрфнулов они немедленно десантируются близ Швайнфюрта. К ночи ситуация будет в наших руках.

— Грюсс Готт! — воскликнул Хохфлигер. — Запускайте коммандос, и будь что будет!

Если план провалится, внезапно подумал генерал, придется предпринимать более отчаянные меры. Под вопросом само выживание человеческой расы. Следующие тысячи лет будут определены отвагой и храбростью члена СД. Возможно, его, Хохфлигера, смелостью.

В Варшаве шеф местного Агентства по защите демократии — АЗАД — в который раз перечитал зашифрованную телетайпную депешу, запивая чаем поздний завтрак — польскую ветчину и сладкие рогалики.

Теперь они прикидываются шахматистами, сказал себе Серж Ников. И каждый начинает с того, что двигает королевскую пешку с D2 на D4… слабенькое начало даже по сравнению с Е2 — Е4, и не важно, что они играют белыми. Тем не менее, ситуация довольно опасная. Он начал набрасывать на обрывке бланка: «Мобилизовать шахматистов, пользующихся дебютом ферзевой пешки…» для усиления групп по восстановлению лесов, решил он. Фнулы хоть и малы, но вполне управятся с саженцами. Должна же от них быть хоть какая-то польза. И еще семена: они вполне могут разбрасывать семена подсолнечника в рамках проекта по добыче растительного масла в тундре. Годик повкалывают — впредь хорошенько подумают, прежде чем вновь попытаться захватить Терру.

Или сформировать из них спецбригаду и отправить, к примеру, в Чили, в дикие горные районы. А раз они такие маленькие, то их удобно транспортировать на одной-единственной атомной подлодке… Только вот можно ли им доверять? Ведь фнулы невероятно коварны. В последний раз прикинулись труппой народного танца — а чем обернулось дело? Они перебили в Ленинграде целый зал публики, прежде чем кто-либо сообразил, в чем дело. Мужчины, женщины и дети пали жертвой хитроумного оружия, замаскированного под пятиструнные народные инструменты.

Такого больше допустить нельзя; все демократические страны держатся начеку, специальные группы молодежи патрулируют улицы. И все же хитрость может пройти — особенно в маленьких городишках некоторых восточных республик, где традиционно привечают шахматистов.

Из потайного ящичка письменного стола Серж Ников достал специальный телефонный аппарат без диска и клавиш и сообщил в трубку:

— Фнулы вернулись. Замечены на Северном Кавказе. Срочно возьмите побольше танков и выстройте на их пути линию обороны. При попытке атаковать рассеките их по центру и повторяйте операцию до тех пор, пока от них не останутся небольшие отряды, с которыми будет легко справиться.

— Слушаюсь, политический офицер Ников.

Серж Ников повесил трубку и вернулся к давно остывшему завтраку.

Когда капитан Лайтфут пилотировал вертолет обратно в Вашингтон, округ Колумбия, один из пленных фнулов поинтересовался:

— Как так получается, что, несмотря на всю нашу маскировку, вы, терране, всегда нас распознаете? Мы прикидывались и заправщиками на бензоколонках, и инспекторами тормозов «Фольксвагенов», и музыкантами с настоящими народными инструментами, и правительственными чиновниками, и агентами по недвижимости…

— Дело в ваших размерах, — проговорил Лайтфут.

— Не понимаем.

— В вас всего два фута росту!

Фнулы посовещались.

— Но ведь размер относителен. Мы обладаем всеми качествами терран, воплощенными в нашу временную форму, и в соответствии с обычной логикой…

— Послушайте, — сказал Лайтфут, — встаньте-ка рядом со мной.

Фнулы в серых костюмах, с портфельчиками в руках, встали рядом.

— Смотрите, вы едва достаете мне до колена, — показал Лайтфут. — Во мне шесть футов росту. А ваш рост ровно треть от моего. В группе терран вы, фнулы, смотритесь как яйцо в бочке с кошерными огурчиками.

— Это поговорка? — поинтересовался фнул. — Надо записать. — Он достал из кармана пиджака шариковую ручку размером со спичку. — Яйцо в бочке с огурцами. Забавно. Надеюсь, когда мы сотрем вашу цивилизацию с лица Земли, некоторые из ваших народных обычаев будут сохранены в наших музеях.

— Я тоже надеюсь, — кивнул Лайтфут, закуривая.

— Интересно, а нет ли способа сделать нас повыше? — задумчиво проговорил второй фнул. — Наверное, это тщательно охраняемый секрет расы. — Заметив зажженную сигарету во рту Лайтфута, он спросил: — А может, достичь столь невероятного роста вам помогает эта штука? Вы зажигаете палочку из высушенных листьев растения и вдыхаете дым?

— Да, — заявил Лайтфут, протягивая двухфутовому фнулу сигарету, — это и есть наш секрет. Курение способствует росту. Мы заставляем наших отпрысков, особенно подростков, курить.

— Я хочу попробовать, — сказал фнул своему товарищу. Пристроив сигарету между губ, он глубоко затянулся.

Лайтфут моргнул. Потому что теперь фнул был уже четырех футов ростом. Да и второй фнул немедленно сделался выше. Они выросли вдвое. Выкуренная сигарета добавила им по целых два фута.

— Весьма благодарен, — сказал четырехфутовый торговец недвижимостью Лайтфуту — голос его сделался заметно грубее. — Заметное достижение, верно?

— Верните сигарету, — нервно проговорил Лайтфут.

В своем кабинете в здании ЦРУ майор Джулиус Хок нажал кнопку на письменном столе, и мисс Смит вошла в кабинет с блокнотом наготове.

— Мисс Смит, — сказал майор Хок. — Капитан Лайтфут отсутствует, и я могу поговорить с вами начистоту. На сей раз фнулы победят. Как старший офицер, ответственный за борьбу с ними, я намерен прекратить тщетную борьбу и спуститься в бомбоубежище, сконструированное специально для подобных безнадежных ситуаций.

— Очень жаль слышать это, сэр, — проговорила мисс Смит, и ее длинные ресницы затрепетали. — Мне было приятно работать с вами.

— Мне тоже. Но скоро всех жителей Терры сотрут с лица Земли. — Открыв ящик стола, майор достал непочатую поллитровку скотча «Буллок и Лейд», подаренную ему на день рождения. — Но сначала я собираюсь прикончить вот это, — сообщил он мисс Смит. — Составите компанию?

— Нет, сэр, благодарю, — отказалась мисс Смит. — Боюсь, я не пью, во всяком случае днем.

Майор Хок отпил немного из картонного стаканчика, затем прямо из горлышка, чтобы убедиться, что в бутылке до самого дна действительно скотч. В конце концов он отставил бутылку и проговорил:

— Поверить не могу, что нас приперли к стене существа не больше крупного кота, однако с фактами не поспоришь. — Он чопорно кивнул мисс Смит. — Итак, я отправляюсь в бомбоубежище, где и надеюсь переждать всепланетный коллапс.

— Вам хорошо, майор Хок, — промолвила мисс Смит. — Но неужели вы просто так уйдете и оставите меня пленницей фнулов? — Ее четко очерченные груди в унисон колыхнулись под блузкой. — Это жестоко.

— Чего вам бояться фнулов, мисс Смит? В конце концов, всего два фута… — Майор махнул рукой. — Даже невротичная молодая женщина едва ли… — Он рассмеялся. — Да в самом деле!

— Это ужасно, — воскликнула мисс Смит, — когда тебя бросают совсем одну перед лицом инопланетного врага!

— Вот что я вам скажу, — задумчиво произнес майор Хок. — Наверное, я нарушу целую уйму строгих правил ЦРУ и позволю вам отправиться со мной в убежище.

Опустив блокнот и карандаш, мисс Смит поспешила к нему.

— О, майор, как мне благодарить вас!

— Просто идемте со мной, — сказал майор Хок, отбрасывая мысли о недопитом виски.

Он нетвердым шагом направился к лифту, мисс Смит не отпускала его руку.

— Черт бы побрал этот скотч! — пробормотал майор. — Мисс Смит, Вивиан, вы мудро поступили, что не стали пить. Принимая во внимание кортикоталамическую реакцию, которая наступает у всех нас перед лицом опасности фнулов, скотч в этой ситуации не лучшее лекарство.

— Пришли, — сказала секретарша, проскользнув под руку майора Хока, чтобы помочь ему удержаться на ногах в ожидании лифта. — Выше голову, майор, сейчас поедем.

— Согласен, — кивнул майор. — Вивиан, моя дорогая.

Наконец пришел лифт. Лифтера в нем не было, и кнопки следовало нажимать самим.

— Вы действительно очень добры ко мне, — проговорила мисс Смит, когда майор нажал правильную кнопку и лифт начал опускаться.

— Что ж, надеюсь, я вас спас, — согласился майор. — Конечно, там, под землей, температура куда выше, чем на поверхности. Как в глубокой шахте, под сотню градусов Фаренгейта.

— Это не опасно для жизни, — заметила мисс Смит.

Майор Хок снял китель и галстук.

— Приготовьтесь к невыносимой жаре, — предупредил он. — Кстати, не помешало бы вам снять жакет.

— Конечно. — Мисс Смит позволила ему проявить джентльменские качества и снять с нее жакет.

Лифт прибыл в убежище. К счастью, никто их не опередил, и убежище пустовало.

— Тут такой беспорядок, — заметила мисс Смит, когда майор Хок включил тусклую желтую лампочку. — Ох, черт! — Она наткнулась на что-то в полутьме. — Ничего не видно. — Мисс Смит снова наткнулась на что-то и едва не упала. — А нельзя ли сделать здесь посветлее, майор?

— И привлечь фнулов?

Майор Хок принялся шарить по сторонам, пока не наткнулся на мисс Смит.

— Кажется, я сломала каблук, — сообщила она.

— Зато сохранили жизнь, — сказал майор Хок. — Да и кое-что еще.

В темноте он принялся помогать мисс Смит снять теперь совершенно бесполезную вторую туфельку.

— И как же долго нам придется здесь прятаться? — спросила мисс Смит.

— Ровно столько, сколько фнулы продержатся у руля, — проинформировал ее майор Хок. — И вам бы лучше переодеться в противорадиационный костюм на случай, если эти маленькие поганцы вздумают сбросить на Белый дом водородную бомбу. Давайте я подержу вашу блузку и юбку — защитные костюмы должны быть где-то здесь.

— Вы действительно очень добры, — выдохнула мисс Смит, протягивая ему юбку и блузку. — Без вас я бы пропала.

— Пожалуй, — решил майор Хок, — вернусь-ка я за своим скотчем — похоже, нам придется пробыть здесь дольше, чем я рассчитывал, а значит, понадобится лекарство на случай, если от одиночества разыграются нервы.

Он направился к лифту.

— Возвращайтесь скорее! — в отчаянии выкрикнула ему вслед мисс Смит. — Я чувствую себя ужасно беспомощной и беззащитной и еще я не могу найти радиационный костюм, о котором вы говорили.

— Я мигом, — пообещал майор Хок.

Капитан Лайтфут посадил вертолет с двумя пленными фнулами на площадку рядом со зданием ЦРУ.

— Пошевеливайтесь! — велел он, тыча стволом сорок пятого калибра им под ребра.

— Это потому что он больше нас, Лен, — сказал один из фнулов другому. — Будь мы его размера, не посмел бы он так обходиться с нами. Зато теперь мы знаем причину превосходства терран.

— Верно, — согласился второй фнул, — двадцатилетняя загадка наконец разрешилась.

— Четыре фута все равно вызовут подозрение, — сказал капитан Лайтфут, а сам сосредоточенно размышлял.

Если они в один миг подросли на два фута, просто затянувшись сигаретой, что может помешать им вырасти еще на два? А с шестью футами роста их будет не отличить от терран. И во всем виноват он, капитан Лайтфут! Да майор Хок уничтожит его!.. Ну, если не его, то его карьеру точно.

Тем не менее капитан продолжал как мог исполнять свой долг — в лучших традициях ЦРУ.

— Я отведу вас прямо к майору Хоку. Уж он-то разберется, что с вами делать.

В кабинете майора Хока никого не оказалось.

— Странно, — нахмурился капитан Лайтфут.

— Наверное, майор Хок обратился в беспорядочное бегство, — предположил один из фнулов. — Эта высокая янтарная бутылка что-нибудь означает?

— Это высокая янтарная бутылка скотча, — проговорил капитан Лайтфут. — И она ничего не означает. Тем не менее, — он отвернул крышечку, — я пригублю. Просто в целях безопасности.

Он пригубил и увидел, что фнулы внимательно смотрят на него.

— Это терранский напиток, улучшающий мышление, — объяснил Лайтфут. — Вам он на пользу не пойдет.

— Возможно, — согласился один из фнулов. — Но пока вы пили из этой бутылки, я завладел вашим служебным револьвером сорок пятого калибра. Руки вверх!

Лайтфут неохотно поднял руки.

— Отдайте бутылку, — приказал фнул. — Мы попробуем и убедимся сами. Терранская культура должна быть полностью открыта перед нами.

— Алкоголь вас погубит! — в отчаянии воскликнул Лайтфут.

— Так же, как погубила трубочка с высохшими листьями? — презрительно проговорил второй фнул.

Фнулы осушили бутылку под пристальным взглядом Лайтфута. И конечно же, теперь в них было ровно по шесть футов роста. Лайтфут знал, что точно такого же роста мгновенно стали все остальные фнулы. Из-за его глупости нынешнее вторжение фнулов стало успешным. Он уничтожил Терру!

— Будем здоровы! — воскликнул первый фнул.

— Будем! Хорошо пошло! — Второй фнул внимательно посмотрел на Лайтфута. — Ты уменьшился до нашего размера.

— Да нет же, Лен, — сказал первый. — Это мы увеличились до его размера.

— В любом случае, мы теперь на равных, — продолжал Лен. — Мы наконец-то выиграли. Волшебная защита терран — их неестественный размер — уничтожена!

Вдруг раздался голос:

— А ну-ка брось служебный револьвер сорок пятого калибра!

Из-за спин вдрызг пьяных фнулов выступил майор Хок.

— Чтоб мне провалиться, — пробормотал первый фнул. — Глянь-ка, Лен, этот человек — причина всех наших поражений.

— И притом маленький, — кивнул Лен. — Такой же, как мы. Мы все маленькие… то есть, я хотел сказать, огромные… а, черт, какая разница! Все равно мы одинаковые!

Он прыгнул на майора Хока.

Майор Хок выстрелил, и фнул по имени Лен упал как подкошенный. Вне всяких сомнений, он был мертв. Остался один-единственный фнул.

— Эдгар, они выросли, — произнес бледный как смерть майор Хок. — Почему?

— Это я виноват, — признался Лайтфут. — Сначала они выросли от сигареты, потом от виски — вашего виски, майор, которое вам жена на день рождения подарила. Теперь они одного размера с нами и потому от нас неотличимы… Представьте, сэр, а если они еще вырастут?

— Я понял вашу мысль, — после раздумья произнес майор Хок. — Восьмифутовые фнулы будут так же заметны, как и…

Пленный фнул бросился бежать.

Майор Хот выстрелил от бедра и промахнулся — фнул выскользнул в коридор и бросился к лифту.

— Хватай! — крикнул майор Хок.

Фнул подскочил к лифту и без раздумий нажал кнопку — его рукой явно водило какое-то внеземное фнулово знание.

— Уходит! — крикнул Лайтфут.

Лифт с фнулом двинулся вниз.

— Он движется в бомбоубежище! — взвыл в отчаянии майор Хок.

— Отлично, — хмуро произнес Лайтфут. — Там-то мы его запросто поймаем.

— Да, но… — начал было майор Хок, и тут до него дошло. — Верно, Лайтфут. Мы должны поймать его во что бы то ни стало — на улице он превратится всего лишь в одного из тысяч людей в серых костюмах и с портфелями.

«Как же заставить его вырасти еще? — ломал голову Лайтфут, спускаясь по ступенькам в убежище вслед за майором Хоком. — Сначала сигареты, потом виски… все это для фнулов в новинку. Что бы еще придумать, чтобы сделать их восьмифутовыми?»

Он прикидывал и так, и эдак, пока наконец перед ними не показалась стальная дверь бомбоубежища.

— Там… э-э… мисс Смит, — признался майор Хок. — Мы там… ну… скрывались от нашествия.

Надавив всем весом на дверь, Лайтфут распахнул ее. Оттуда пулей вылетела мисс Смит и мгновенно укрылась за спинами майора и капитана.

— Слава Всевышнему! — выдохнула она. — Я не могла понять, кто это, пока… — Ее передернуло.

— Майор… — начал было капитан Лайтфут.

Хок быстро перебил его:

— Капитан, принесите одежду мисс Смит, а я позабочусь о фнуле. Проблема решена.

Фнул медленно шел им навстречу с поднятыми руками, выпрямившись во все свои восемь футов.

1964

Перевод А.Криволапов

Бесценное сокровище
(Precious Artifact)

Милт Бискл славно потрудился в Желтом районе, заново отстраивая древнюю сеть оросительных каналов, и теперь под его вертолетом раскинулись сотни квадратных миль возрожденной земли. Наконец-то и в этот застывший мир песков, растрескавшейся глины и жаб-прыгунов пришла весна. Отныне дважды в год будут цвести долины вдоль каналов — мрачная безводная пустыня, каким стал Марс после конфликта между Проксимой и Землей, обрела новую жизнь.

Очень скоро здесь появятся первые эмигранты с Земли, застолбят участки, возведут нехитрые фермерские постройки, засеют поля… К тому времени отпадет необходимость в специалистах вроде Милта, тогда он подаст в отставку и с легким сердцем вернется на Землю.

Милт нажал кнопку передатчика дальней связи и сказал в микрофон:

— Говорит Милт Бискл, инженер восстановительных работ Желтого района. Срочно требуется помощь врача-психиатра. Сойдет любой, лишь бы побыстрее.

При появлении Милта доктор Девинтер поднялся из-за стола и протянул руку.

— Весьма наслышан о вас, мистер Бискл. Среди более чем сорока ваших коллег, инженеров-реконструкторов, вы по праву слывете лучшим специалистом. Неудивительно, что вы устали. Даже Господь Бог отдыхал после шести дней такой работы, а вы трудитесь без передыху уже не первый год. У меня для вас сюрприз, мистер Бискл, пока вы добирались, с Земли поступило сообщение. — Доктор взял со стола лист бумаги. — К Марсу приближается первый транспорт с переселенцами… и они направляются прямо в ваш район. Примите мои поздравления, мистер Бискл.

Милт поднялся.

— Значит, я могу вернуться на Землю?

— Но, мистер Бискл, вам же полагается лучший участок на Марсе, и когда прибудет ваша семья…

Милт перебил собеседника:

— Я слишком много работал в последнее время, слишком… — Милт махнул рукой, — устал от одиночества. У меня к вам огромная просьба. Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы сразу же по прибытии корабля на борт погрузили мои пожитки.

— Мистер Бискл, не делайте глупостей. Не стоит после шести лет напряженного труда отказываться от причитающегося вознаграждения. Поверьте, совершенно ни к чему лететь за тридевять земель, вы прекрасно отдохнете и здесь. Вот я сам недавно побывал на матушке Земле, и, уверяю, она в точности такая же, какой вы ее помните…

— Почем вы знаете, какой я помню Землю?

— Я не совсем правильно выразился. Я хотел сказать, что там все, как и прежде: та же жуткая перенаселенность, кошмарные коммуналки на шесть-семь семей с одной-единственной крохотной кухонькой, на улицах — толчея, давка, автострады забиты машинами…

— После шести лет общения с одними роботами перенаселенность меня даже радует, — не сдавался Милт.

Девинтер пожал плечами.

— Мистер Бискл, а что вы скажете, если среди пассажиров первого корабля с Земли окажутся ваша жена и дети. — Доктор вытащил из верхнего ящика стола какой-то документ и пробежал по строчкам глазами. — Ну вот, я так и думал — Бисклы. Фей, Лаура и Джун. Женщина и две девочки. Это же ваша семья, мистер Бискл?

— Да, — нехотя согласился тот, глядя прямо перед собой.

— Теперь вы и сами видите, что не можете вернуться на Землю. Не морочьте себе понапрасну голову, а надевайте-ка лучше свою «шевелюру» и ступайте на посадочную площадку номер три. И вот еще что, заменили бы вы зубы. Своим оскалом из нержавейки вы до полусмерти перепугаете жену и детей.

Милт разочарованно кивнул. Как и все земляне, волос и зубов он лишился из-за радиоактивных осадков во время войны. Пока Милт в одиночку возрождал Желтый район, он не нуждался в дорогостоящем парике. Что касается зубов, то сделанным под натуральные пластиковым зубам он предпочитал более практичные — стальные. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, как он одичал.

Решив, что док Девинтер прав, — надо было привести себя в божеский вид — Милт почувствовал смутную вину.

Чувство вины не покидало его со дня поражения Проксимы. Война наполнила его горечью, ему с самого начала казалось несправедливым, что одной из соперничающих рас непременно суждено погибнуть.

Обе цивилизации до крайности нуждались в новых территориях, чтобы избавиться от лишних ртов, а Марс идеально подходил для этой цели. Поэтому именно Марс стал ареной отчаянной борьбы между двумя расами. Слава Богу, в последние годы войны Земля одержала ряд маленьких, но, как оказалось в дальнейшем, решающих побед… И вот теперь на Марс прибывают земляне, а не проксимиане.

— Да, кстати, — как бы между прочим обронил Девинтер, — я на днях слышал краем уха разговор ваших коллег, инженеров-конструкторов.

Милт внимательно посмотрел на доктора.

— И теперь, разумеется, совершенно случайно, — продолжал Девинтер, — мне стало известно, что сегодня они соберутся в Красном районе, чтобы выслушать вас. — Из ящика стола он достал игрушку йо-йо[24], поднялся и умело принялся крутить «Гуляющего Пса». — Вы же намерены заявить, что все эти годы их обманывали власти, хотя толком и не знаете — в чем.

Милт скосил глаза на йо-йо в руках Девинтера.

— Эта игрушка пользуется бешеным успехом в системе Проксимы. По крайней мере, так было написано в журнале.

— Гм. Насколько мне известно, ее изобрели на Филиппинах, — рассеянно пробормотал доктор. Сейчас он выполнял фигуру «Вокруг Света» и делал это мастерски. — Я послал на это сборище своего ассистента с заключением о вашем психическом состоянии. Мне очень жаль, но он прочтет его вслух.

— Да и черт с ним, я все равно выступлю.

— В таком случае, мистер Бискл, предлагаю компромисс. Вы спокойно встречаете свою семью, а затем отправляетесь на Землю. За наш счет, разумеется. Со своей стороны, вы пообещаете оставить инженеров в покое. — Девинтер пристально взглянул в глаза Милта. — Поверьте, сейчас не время для таких выступлений — прибывают первые эмигранты с Земли. Администрация не хотела бы неприятностей. К чему попусту будоражить людей?

— Окажите любезность, — попросил Милт. — Продемонстрируйте, пожалуйста, что зубы у вас искусственные, а на голове — парик. Тогда я смогу вам доверять.

Девинтер молча приподнял парик и вытащил изо рта искусственную челюсть.

— Если вы гарантируете, что моя жена получит участок земли, который я выберу, — заявил Милт, — тогда по рукам.

Кивнув, Девинтер протянул Милту маленький белый конверт.

— Ваш билет, мистер Бискл. Разумеется, в оба конца, поскольку вы, несомненно, вернетесь.

«Во всяком случае — надеюсь, — подумал Милт, засовывая конверт во внутренний карман комбинезона. — Но все зависит от того, что я увижу на Земле… Вернее, от того, что мне позволят увидеть».

У него было предчувствие, что увидит он чертовски мало. Только то, что сочтут нужным показать ему проксимиане.

Когда космический корабль опустился на Землю, Милта ожидала одетая в униформу рыжеволосая девушка с умными глазами.

— Мистер Бискл? — Элегантная, привлекательная и очень юная, она сразу же направилась к нему. — Я — Мэри Аблесет, ваш гид. — Она одарила Милта профессиональной улыбкой. Тот с готовностью улыбнулся в ответ. — Я буду с вами в течение всего вашего непродолжительного пребывания на Земле. И днем, и ночью.

— И ночью тоже? — удивился Милт.

— Да, мистер Бискл, и ночью тоже. Такова моя работа. Руководство считает, что вы несколько отвыкли от здешней жизни за долгие годы работы на Марсе… Работы, которой мы восхищаемся и гордимся. — Она подхватила Милта под руку и почти поволокла к ожидающему в стороне вертолету. — Куда мы отправимся? Может, в Нью-Йорк? Пройдемся по Бродвею, посетим ночные клубы, театры, рестораны…

— Нет. Давайте лучше просто посидим на скамейке в Центральном Парке, полюбуемся травкой.

— К сожалению, мистер Бискл, Центрального Парка больше не существует. Пока вы работали на Марсе, на его месте построили автостоянку для государственных служащих.

— Понятно. Ну, тогда — площадь Портсмут в Сан-Франциско, — предложил Милт, открывая дверцу вертолета.

— Площадь тоже превращена в автостоянку. — Мисс Аблесет потупила взор. — Здесь такая жуткая перенаселенность — яблоку негде упасть. Но не расстраивайтесь, мистер Бискл, несколько парков все же сохранилось: я знаю один в штате Канзас и два в южной части штата Юта, близ городишка Сент-Джорджес.

— Н-да. — Милт покачал головой. — Куплю-ка я стимулирующих таблеток, взбодрюсь чуток после всех этих новостей. Вы как, не против?

— Конечно, конечно, — закивала мисс Аблесет.

Милт подошел к ближайшему аптечному автомату и, покопавшись в карманах, опустил в щель десятицентовик.

Позвякав внутри автомата, монета вывалилась на тротуар.

— Странно, — озадаченно произнес Милт.

— Это легко объяснить, — сказала мисс Аблесет. — Ваша монета изготовлена на Марсе, а там — всякий школьник знает — сила тяжести меньше. Вот монета и не подошла.

— Гм. — Милт поднял и подозрительно осмотрел десятицентовик.

Объяснение звучало убедительно но…

Как и предсказывала гид, на Земле он чувствовал себя не в своей тарелке.

Мисс Аблесет бросила в щель автомата собственную монету и протянула Милту прозрачный цилиндрик с таблетками.

— Уже восемь вечера, — сообщила мисс Аблесет, — вы-то, конечно, перекусили на борту корабля, а я сегодня целый день на ногах и не успела пообедать. Почему бы нам не поужинать вместе? Бутылка хорошего вина поможет вам расслабиться, и вы наконец-то расскажете, что привело вас на Землю. Говорят, вы утверждаете, что с нами происходит нечто ужасное, что все эти чудеса реконструкции — бессмысленны и что… Словом, мне не терпится услышать обо всем из первых уст.

Подхватив Милта под руку, она снова подвела его к вертолету и усадила рядом с собой на заднее сиденье. Сквозь ткань платья Милт ощутил тепло и упругость ее тела, определенно принадлежащее землянке. Его сердце учащенно забилось, и он смущенно уставился на руки. Очень уж давно он не сидел так близко к женщине.

— Послушай, красавица, — сказал Милт, когда управляемый компьютером вертолет набрал высоту, — я женат, у меня двое детей, и я прибыл на Землю по делу. Я намерен доказать, что войну в действительности выиграли проксимиане, а мы — несколько чудом выживших землян — лишь жалкие рабы, вкалывающие ради…

Продолжать было бессмысленно, и он замолчал. Слушая его, мисс Аблесет все плотнее прижималась к нему.

— Ты и меня считаешь агентом проксимиан? спросила мисс Аблесет, когда вертолет пролетал над Нью-Йорком.

— Нет, — выдавил Милт. — Во всяком случае, надеюсь, что ты — землянка.

— Я подумала: стоит ли тебе селиться в шумной, вечно переполненной гостинице? Может, поживешь со мной в Нью-Джерси? Моя комнатушка, конечно, не королевский дворец, но места на двоих вполне хватит, да и мне будет веселее.

— Хорошо. — Милт слишком устал, чтобы спорить.

— Вот и славно. И давай-ка поужинаем дома. А то возле ресторанов в это время хвост часа на два, да и на отдельный столик рассчитывать не приходится. Ты уж, поди, отвык от очередей, а здесь они в порядке вещей. — Не дожидаясь возражений, мисс Аблесет ввела новые координаты в бортовой компьютер, и вертолет повернул на север. — Господи, как будет здорово, когда половина населения наконец-то переберется на Марс.

— О, да. Им там, наверняка, понравится, ведь мы потрудились на славу. — Милт воодушевился. — У тебя дух захватит, когда ты все это сама увидишь, дорогая моя мисс Аблесет!

— Зови меня просто Мэри. — Мисс Аблесет поправила огненно-рыжий парик.

— Договорились. — Переполнявшее Милта чувство вины перед женой постепенно улетучилось.

— Знаешь, на Земле так быстро все меняется из-за этой ужасной перенаселенности. — Легким нажатием пальчика Мэри вправила начавшую было выпадать челюсть.

— Да, я и сам вижу, — согласился Милт, приводя в порядок собственные парик и вставные зубы.

«А может, я все-таки ошибаюсь? Видел же я собственными глазами огни Нью-Йорка, а не безлюдные руины, как ожидал. Или все это — иллюзия, внушенная мне хитроумными аппаратами проксимиан? Ведь не подошла же монета к автомату. Доказывает ли это что-нибудь?

Делать выводы пока рано, не исключено, что и огни города, и автомат существуют лишь в моем воображении».

На следующий день Бискл и мисс Аблесет отправились в южную часть штата Юта, в один из уцелевших парков у подножия горы. Парк, хоть и небольшой, казался чудом — чистый, зеленый, наполненный ароматом цветов и щебетаньем птиц.

Милт сидел на траве и наблюдал за прыгающей по земле белкой. Поодаль, закрыв глаза, на спине лежала Мэри. Легкий купальник лишь подчеркивал красоту ее тела.

— Как хорошо, что ты вытащил меня сюда. Знаешь, Марс мне представляется таким вот бескрайним парком.

— На Марсе нет белок, — сонно пробормотал Милт.

Невдалеке по скоростной трассе неслись автомобили, монотонный шум двигателей напоминал Милту прибой Тихого океана. Окружающее спокойствие усыпило его подозрения, казалось, все складывается как нельзя лучше.

Милт кинул белке орех. Зверек подбежал к нему, скосив на Милта умные глазки. Когда белка замерла, зажав орех в передних лапках, Милт бросил другой в нескольких футах от первого. Услышав шорох кленовых листьев, белка навострила уши.

Милту вдруг вспомнилось, как он в детстве играл со старым, ленивым котом. В те незапамятные дни Земля еще не была так перенаселена, и закон не запрещал держать в доме животных. Милт дожидался, когда Ворчун — так звали кота — задремывал, и кидал что-нибудь в угол комнаты. Ворчун тотчас просыпался. Его глаза раскрывались, уши вставали торчком, и он минут пятнадцать вслушивался и озирался. Милт загрустил, вспомнив давно почившего красавца Ворчуна.

«На Марсе люди снова обзаведутся домашними животными». — Эта мысль взбодрила Милта.

В последние годы у него был неразлучшый друг — марсианское растение ваг. Он привез любимца на Землю, и теперь горшок с растением стоял на кофейном столике у Мэри. На Земле всего за сутки листья вага сморщились и поникли. Видно, местный климат пришелся марсианину не по вкусу.

— Странно, — произнес Милт. — С чего это мой ваг увял? Я всегда полагал, что во влажной атмосфере…

— Во всем виновата земная сила тяжести, — пояснила Мэри, не открывая глаз. — Ему здесь слишком тяжело.

Милт взглянул на дремавшую рядом женщину. Она погрузилась в то дивное состояние между сном и бодрствованием, когда сознание и подсознание сливаются воедино. Милт снова вспомнил Ворчуна, поднял с земли камешек и бросил в траву рядом с Мэри.

Она тут же села, удивленно озираясь. Купальник свалился с груди, уши настороженно оттопырились.

— Мэри, земляне не могут шевелить ушами. Даже инстинктивно.

— Что? — Она смущенно моргала, завязывая бретельки лифчика.

— В ходе эволюции у людей сохранились мышцы ушей, но мы давно разучились ими управлять, — объяснил Милт. — Собаки и кошки могут, а люди — нет. Даже исследуя трупы землян, вы не узнали бы об этом. Вот и допустили ошибку.

— Не понимаю, о чем это ты, — угрюмо сказала Мэри и опустила голову.

Чудом сохранившийся уголок земной природы утратил всю свою привлекательность. Милт больше не верил в реальность парка.

— Давай-ка вернемся домой. — Милт поднялся на ноги.

Белка провожала их до самого вертолета, затем увязалась за супружеской парой с двумя детьми. Мальчишки бросали орехи, и белка бегала кругами, собирая их.

— Очень убедительно, — сказал Милт. — Да, так оно и было на самом деле.

— Как жаль, что док Девинтер за миллионы миль отсюда. Он бы живо выбил дурь из твоей башки. — Голос Мэри непривычно резал слух.

— Не сомневаюсь, что это ему по силам.

Вернувшись из парка, Милт нашел марсианское растение увядшим. Сухие поникшие стебли и опавшие желтые листья однозначно указывали причину гибели — обезвоживание.

— Даже не пытайся выдумать убедительное объяснение, все ясно, как белый день, — буркнул Милт, глядя на мертвые стебли. — Ты отлично понимаешь, что это значит. В земном воздухе должно быть гораздо больше влаги, чем в марсианском, даже после реконструкции. А ваг засох. Подозреваю, что взрывы проксимианских ядерных бомб опустошили океаны, поэтому-то в воздухе и осталось так мало влаги. Скажешь, я не прав?

Мэри не ответила.

— Никак не возьму в толк, зачем вы продолжаете эту дурацкую игру. Ведь я же закончил свою работу!

Немного помолчав, Мэри спросила:

— По-твоему, на других планетах не понадобятся инженеры-реконструкторы?

— Сколько же новых миров вы захватили?

— Речь идет не о новых мирах, а о Земле. Здесь восстановительные работы затянутся на века, нам потребуется твой талант и опыт инженера-реконструктора. Конечно, я ничего не утверждаю — просто следую логике твоих рассуждений.

— Значит — Земля. Вот оно в чем дело, а я-то гадал, почему так легко вырвался… — Милта вдруг осенило. — Мне не разрешат вернуться на Марс… — Все встало на свои места. — И я никогда не увижу Фей, ты заменишь ее в моей жизни.

— Во всяком случае, попытаюсь. — Улыбаясь краешками губ, Мэри погладила его по плечу.

Смутившись, он отступил, взял со стола горшок с марсианским растением и кинул в утилизатор отходов.

— Давай-ка отправимся в Нью-Йорк, в Музей Современного Искусства, а затем, если останется время, посетим «Смитсоник»[25], — предложила Мэри. — Мне велели развлекать тебя, чтобы не оставалось времени на ненужные размышления.

— Но я все равно буду размышлять, — пробормотал Милт, наблюдая, как она снимает купальник и переодевается в серое вязаное платье.

«Ничего уже не исправишь, — думал он. — С каждым инженером-реконструктором произойдет то же самое, как только он закончит свой участок. Я только первый в этой длинной веренице.

Первый, но не последний… И то ладно».

— Ну, и как я выгляжу? — спросила Мэри, подкрашивая перед зеркалом губы.

— Великолепно.

«Неужели Мэри будет встречать всех прибывающих инженеров и станет любовницей каждого из них? — пронеслось в голове у Милта. — Мало того, что Мэри не та, за кого себя выдает, она и в этом лживом обличье пробудет со мной недолго.

Землянка она или нет, в конечном счете, не так уж и важно. Главное, она живая.

Неужели я останусь один?»

Ему стало жаль себя, потеря вдруг показалась значительной. Он уже привык к Мэри, временами она ему даже нравилась.

«По крайней мере, мы проиграли войну не призракам, а живым существам из плоти и крови. Хоть это утешает».

— Ты готов, дорогой? — игриво спросила Мэри.

* * *

Уже утром в Смитсоновском музее, направляясь от «Духа Святого Луиса»[26] к невероятно древнему, казавшемуся ровесником динозавров аэроплану братьев Райт[27], Милт наконец увидел в соседнем зале то, что так настойчиво искал.

Ничего не сказав Мэри, которая с неподдельным интересом рассматривала коллекцию необработанных полудрагоценных камней, он бесшумно ускользнул и через несколько секунд оказался перед витриной. Вывеска в правом верхнем углу гласила:

«ОБРАЗЦЫ ВООРУЖЕНИЯ ПРОКСИМИАН. 2015 год».

За стеклом с оружием наизготовку застыли три солдата.

Рядом громоздились останки их военного транспортного корабля, над обломками развевался бледно-коричневый стяг Проксимианской Республики. Проксимианам, оказавшимся на территории врага, предстояло сделать выбор: сдаться или погибнуть. На темных, перепачканных грязью и сажей мордах читалась ненависть и непоколебимая решимость стоять до последнего.

На витрину таращилась группа землян. Милт обратился к ближайшему мужчине, седовласому бизнесмену средних лет:

— Ну точь-в-точь живые, как по-вашему?

— И не говорите, — ответил бизнесмен. — А самому-то вам пришлось повоевать?

— Я — инженер-реконструктор.

— О, — понимающе кивнул сосед. — У этих проксимиан такой зверский вид, того и гляди, вышибут стекло и всех нас перебьют. — Он вздохнул. — Вообще-то, прежде чем сдаться, эти ребята дрались отчаянно, и следует уважать их хотя бы за храбрость.

В разговор вступила стройная, элегантно одетая женщина:

— От этих винтовок меня в дрожь бросает. По-моему, чучела сделаны чересчур уж реалистично. Нельзя так пугать людей.

Она в негодовании отошла.

— Да, вы, несомненно, правы, — пробормотал Милт. — Они выглядят чертовски реально.

«Скорее всего, экспонат — настоящий. Зачем нужны фальшивки, если подержанное оружие и амуниция под рукой?»

Милт нырнул под перила ограды и что было силы ударил ногой по стеклу. Во все стороны брызнули осколки. Посетители в ужасе разбежались.

Когда в зал влетела Мэри, Милт выхватил у одного из проксимиан винтовку и направил на нее.

Мэри встала, как вкопанная, тяжело дыша.

— Будь по-вашему, я согласен на вас работать! — заорал Милт, держа ее под прицелом. — В конце концов, если все земляне погибли, колонии им ни к чему. Но прежде я хочу узнать правду. Покажи мне, что стало с Землей!

— Нет, Милт, если ты узнаешь правду, то не захочешь жить. Ты застрелишься из этой самой винтовки. — Голос Мэри звучал спокойно, даже сочувственно, хотя глаза горели огнем.

— Тогда я убью тебя, — крикнул Милт, мысленно добавив: «А потом себя».

— Подожди, Милт. — Она задумалась. — Понимаешь, все не так просто. Сейчас ты почти ничего не знаешь, но уже не находишь себе места. Что же с тобой станет, когда ты увидишь, как изуродовала война твою родную планету? Поверь, у меня самой сердце кровью обливается от этого зрелища, а ведь я всего лишь… — она запнулась.

— Ну, продолжай же!

— Я только… — Слова душили ее. — Посторонний наблюдатель.

— Но я прав? Отвечай же!

— Да, Милт, ты прав. — Она вздохнула.

В дверях появились два вооруженных охранника музея.

— Мисс Аблесет, вы не пострадали?

— Пока нет. — Мэри не спускала глаз с винтовки в руках Милта. — Стойте и ничего не предпринимайте, — приказала она охранникам.

— Да, мадам. — Охранники застыли.

— Уцелела ли хотя бы одна земная женщина?

Помедлив, Мэри сказала:

— Нет, Милт. Но как тебе наверняка известно, у проксимиан тот же набор генов, мы можем дать совместное потомство.

— И на том спасибо. — Милту захотелось направить ствол винтовки себе в грудь и нажать спуск.

«Все даже хуже, чем я предполагал. То существо, что я встретил на третьей посадочной площадке, никакая к черту не Фей! Дочери — тоже подделки!»

— Послушай, Мэри или как тебя там, я закончил свои дела и хочу вернуться на Марс. Там док Девинтер, он поможет в трудную минуту. Ну что, отпустите?

— Конечно, конечно. — Казалось, она разделяет его чувства. — Ведь ты же сделал там за нас всю работу и имеешь полное право вернуться. Но, если хочешь, задержись на год-другой. Марс в самом скором времени будет заселен, нам нужны новые территории. Там станет гораздо теснее… Да ты и сам увидишь. — Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Милт, мне очень жаль, что все так получилось.

— Мне тоже. Черт, мне жаль с тех пор, как погиб ваг. Уже тогда я знал правду. Не предполагал — знал точно.

— Тебе наверняка будет интересно узнать, что твой коллега, инженер-реконструктор Красного района, Кливленд Эндр выступил вместо тебя на собрании. Он прочел твое сообщение, добавив кое-что из собственных соображений. Инженеры единодушно проголосовали послать своего официального представителя на Землю, и Кливленд сейчас в пути.

— Конечно, это интересно, хотя… вряд ли что-нибудь изменит. — Милт отшвырнул винтовку. — Могу я вернуться на Марс прямо сейчас? — Он чувствовал себя совершенно измотанным. — Сообщите доку Девинтеру, что я возвращаюсь. Пусть готовит свою технику для лечения психов. А что с земными животными? Хоть кто-нибудь выжил? Хотя бы кошки или собаки?

Мэри переглянулась с охранниками. Один из них кивнул и она сказала:

— А может, это и к лучшему.

— Что к лучшему? — не понял Милт.

— Что хоть на несколько секунд ты увидишь мир своими глазами. Пока ты держишься лучше, чем мы предполагали. Посмотрим, что будет дальше. — Подумав, Мэри добавила: — Да, Милт, кошки и собаки выжили, они живут в развалинах. Иди же и посмотри сам.

Он последовал за ней, думая на ходу:

«А может, она права? Действительно ли я хочу увидеть, что стало с Землей после войны?»

У выхода из музея Мэри остановилась.

— Я подожду тебя здесь.

Слегка помешкав, Милт спустился по ступенькам.

Огляделся.

Все было так. как она говорила.

От города остались одни руины. На месте будто срезанных гигантским ножом зданий чернели квадраты фундаментов футов трех высотой.

«Похоже на раскопки античного города».

Милту не верилось, что на этом самом месте совсем недавно возвышался город, кипела жизнь. Казалось, эти мертвые руины были здесь всегда.

«Интересно, долго ли все будет выглядеть так?»

Справа среди развалин двигался маленький, но довольно сложный механизм.

«Такой же, как у меня в Желтом районе», — с удивлением отметил Милт.

Из машины высунулись несколько манипуляторов и вгрызлись в ближайший фундамент. Куски железобетона превратились в пыль. Там, где пыль сдувал ветер, показалась спекшаяся, опаленная ядерным жаром темно-коричневая земля. Из собственного опыта Милт знал, что за этой машиной через две-три минуты последует другая, укладывающая плодородную почву.

Невдалеке Милт приметил двух проксимиан, присматривающих за работой механизмов.

«Победители. Любуются, как с лица Земли стираются последние следы пребывания хозяев планеты. Пройдет совсем немного времени, и на этом самом месте поднимется город с чуждой людям архитектурой, невиданно широкими улицами, многоэтажными домами-коробками. Жители, вроде тех, что у машин, — с хищными птичьими ключвами, высокими спиралевидными прическами, оттянутыми земной гравитацией мочками ушей — займутся будничными делами…

А как же кошки и собаки? Что станет с ними? Неужели и им всем суждено исчезнуть? Вряд ли. Скорее всего, некоторых сердобольные проксимане рассуют по музеям и зоопаркам, чтобы горожане могли глазеть на них. Подумать только, они же последние представители старого мира, мира, которого больше нет и не будет. Но обывателям на это наплевать!

И еще — Мэри права: у проксимиан тот же набор генов, наши расы могут скреститься. Мои отношения с Мэри — доказательство тому. Как отдельные личности, мы не так уж далеки друг от друга. А способности детей, рожденных от таких необычных браков, могут превзойти все самые смелые ожидания.

В результате, — размышлял Милт, бредя обратно к музею, — появится абсолютно новая раса. Во всяком случае, у человечества осталась хоть искорка надежды.

Земля возродится. Не исключено, что проксимианам недостает нашего мастерства… Ведь пригодились же сейчас мои знания и знания моих товарищей на Марсе, а совсем скоро понадобятся и здесь, на Земле. Не стоит унывать, не все потеряно».

Подойдя к Мэри, Милт хрипло произнес:

— Окажи мне любезность — достань кошку. — Я возьму ее с собой на Марс. Я всегда любил кошек, особенно рыжих в полоску.

Охранники переглянулись, один из них сказал:

— Устроим, мистер Бискл. Поймаем в руинах… детеныша. Я правильно назвал?

— Котенка. Детеныш кошки называется котенок, — поправил Милт.

С коробкой на коленях Милт Бискл сидел в мягком кресле и размышлял:

«Минут через пятнадцать корабль опустится на Марс, и док Девинтер, вернее, существо, которое играет Девинтера, встретит меня. Но безнадежно опоздает».

Со своего места Милт видел люк с красной надписью «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД» на нескольких языках.

Милт решил воспользоваться этим выходом. Решение, конечно, не идеальное, но лучшего он так и не придумал.

Из коробки высунулась рыжая лапка, и крошечные острые коготки впились Милту в запястье. Милт отдернул руку, равнодушно взглянул на кровоточащие царапины.

«Да, дружок, на Марсе тебе пришлось бы несладко».

С коробкой под мышкой Милт встал, прошелся по салону, как бы невзначай остановился у аварийного выхода. Затем распахнул люк и, прежде чем подбежала стюардесса, шагнул вперед. Люк захлопнулся. Оказавшись в темном тесном тамбуре, Милт сразу потянул на себя массивную наружную дверь.

— Мистер Бискл!

Приглушенный крик стюардессы едва доносился до него. Люк за спиной на секунду открылся, и Милт скорее почувствовал, чем услышал, как вслепую пробирается к нему стюардесса.

Он рывком приоткрыл наружную дверь, и в образовавшейся щели запел выходящий из шлюза воздух.

Котенок в коробке протестующе зашипел.

«Ты тоже чуешь запах смерти, тоже не хочешь умирать?»

Что-то в душе Милта завопило, отчаянно прося пощады. Он замер, не решаясь распахнуть дверь шире, и в этот миг ему в плечо вцепилась рука стюардессы.

— Мистер Бискл, — пролепетала она, всхлипывая, — вы что, с ума сошли? Господи, что вы делаете? — Она навалилась на дверь, и та мгновенно захлопнулась.

— Вы прекрасно знаете, что я делаю, — рявкнул Милт, возвращаясь следом за ней.

«И не думайте, что вы меня остановили. Вы тут совершенно ни при чем. Я сам решил чуток задержаться на этом свете.

Только вот зачем?»

Как Милт и ожидал, доктор Девинтер оказался среди встречающих на третьей посадочной площадке.

Пожав друг другу руки, они направились к вертолету, и Девинтер обеспокоенно произнес:

— Мне только что сообщили, что по дороге сюда вы…

— Ничего не скажешь, служба оповещения у вас поставлена отменно. Да, док, все верно, я пытался покончить с собой, но в последнюю секунду передумал. И уж вы-то наверняка знаете, почему. А если не знаете, то вам и карты в руки, вы ведь психолог, вот и разберитесь, что творится в черепушке вашего пациента. — Милт залез в кабину вертолета, бережно придерживая коробку.

Вертолет взлетел и понесся над зелеными полями, засеянными высококалорийными сортами пшеницы.

— Так вы что же, поселитесь с Фей на своем участке земли… несмотря на то, что вам все известно?

— Да, — кивнул Милт.

«Что еще мне остается?»

Доктор Девинтер покачал седой головой.

— Удивляете вы меня, земляне. — Заметив на коленях Милта коробку, он поинтересовался: — А это что? Неужели животное с Земли? — Было очевидно, что обычай держать животных любимцев он воспринимал, как очередное чудачество непонятной расы.

— Мой новый друг поможет мне построить дом, обрабатывать поле и…

«И скоро отправится со мной возрождать Землю».

— Это то самое животное, что вы зовете гремучей змеей? Я слышу, как оно там громыхает. — Девинтер опасливо отодвинулся.

— Это котенок. — Милт вытащил из коробки котенка, посадил себе на колени и погладил. Котенок блаженно замурлыкал.

«Общаясь с ним, я, надеюсь, не сойду с ума. — Милт почувствовал благодарность к бессловесному созданию. — Пускай человечество проиграло войну и погибло, но ведь кое-что уцелело, не все земные существа уничтожены. Когда мы восстановим Землю, возможно, власти позволят нам создать заповедник для выживших животных».

Сидя рядом с Милтом, доктор Девинтер также глубоко погрузился в собственные мысли:

«Что ж, инженеры на третьей планете постарались на славу. Даже меня, хоть я и вижу окружающий мир в истинном свете, хитроумный механизм поначалу сбил с толку. Благодаря механической зверушке землянин сохранит душевное равновесие. Сейчас полным ходом идет работа над роботом-имитацией для Эндра, и с „экскурсии“ на Землю он вернется не с пустыми руками.

Ну, а другие инженеры-реконструкторы? Что их поддержит, когда они закончат свое дело и прозреют? Все будет зависеть от конкретных привязанностей каждого землянина в прошлом. Одному — собака, другому — более тщательно изготовленная женщина. Каждый получит свою игрушку и сможет жить дальше. Ясно одно: каждому понадобится живое существо из невозвратно ушедшего прошлого…»

— Я назвал его Молнией, — объяснил Милт.

— Отличное имя, — ответил доктор Девинтер.

«Пока нельзя показывать им, во что превратили родную планету земляне своими так называемыми „локальными конфликтами“, необузданным размножением и наплевательским отношением к природе.

Весьма примечательно, что Бискл принял за чистую монету увиденное, хотя прекрасно знал, что именно его соплеменники не оставили от прежней Земли камня на камне. Куда приятнее верить в бабушкины сказки о кровожадных захватчиках из другой звездной системы, чем разобраться в себе самом. Типичная реакция для разума среднего землянина.

Неудивительно, что они уничтожили собственную планету, ведь земляне просто-напросто не способны взглянуть на себя со стороны.

Будем надеяться, хоть на этот раз у них что-нибудь получится. Во всяком случае, еще одну попытку мы им дали».

— Этот котенок скоро станет самым могучим охотником на марсианских мышей во всей округе.

— Очень даже может быть, — согласился Девинтер.

«И еще позабавит детей и внуков Милта, если, конечно, вовремя менять батарейки».

Девинтер погладил котенка. Котенок работал великолепно — мурлыкал, как настоящий.

1964

Перевод А.Жаворонков

Синдром
(Retreat Syndrome)

Обнаружив на экране своего радара быстро движущуюся наземную машину, констебль Калеб Майерс сразу понял, что ее пользователь каким-то образом исхитрился снять ограничитель — его скорость, сто шестьдесят миль в час, далеко превосходила законный предел. Естественный вывод: водитель принадлежит к Голубому классу, к инженерам и техникам, кто же еще может копаться в потрохах своей тачки. Арест превращался в заковыристую проблему.

Майерс связался с полицейской тачкой, патрулировавшей шоссе десятью милями дальше.

— Когда будет проезжать мимо, отключи ему энергию, — посоветовал он своему коллеге. — Шпарит слишком быстро, чтобы ставить заслон. Согласен?

В три десять ночи тачка никуда больше не шпарила; лишившись подачи энергии, она притормозила на обочине шоссе. Майерс потыкал пальцем кнопки приборной панели, его машина развернулась и неспешно полетела на север. К беспомощно замершей тачке нарушителя уже приближался, пробираясь через плотный поток движения, красный мигающий огонек. Майерс приземлился в тот самый момент, когда второй полицейский нажал на тормоз. Сойдясь вместе, два служителя закона осторожно направились к задержанной тачке; под их сапогами негромко похрустывала щебенка.

Нарушителем оказался худощавый мужчина в белой рубашке и галстуке; с выражением на лице, какое бывает у внезапно разбуженного человека, он смотрел прямо перед собой, абсолютно не замечая, что рядом появились полицейские, в серой форме и при полном боевом снаряжении — в руках лазерные винтовки, тело от горла до бедер прикрыто противопулевыми защитными пузырьками. Майерс открыл дверь тачки и заглянул внутрь; прикрывая его, второй полицейский взял оружие на изготовку — как знать, может, это — очередная ловушка, за одну только последнюю неделю полиция Сан-Франциско потеряла пять человек.

— Вы должны знать, — сказал Майерс все еще молчавшему водителю, — что залезать в ограничитель скорости нельзя, за это полагается лишение прав на два года. Неужели оно того стоит?

После долгой паузы водитель повернул голову и сказал:

— Я болен.

— Психически? Или физически?

Тронув кнопку закрепленной на горле рации, Майерс подключился к третьему каналу, связался с Центральной больницей Сан-Франциско; при необходимости машина скорой помощи прибудет сюда через пять минут.

— Мне показалось, — хрипло сказал водитель, — что все вокруг какое-то нереальное. И я подумал, если ехать достаточно быстро, можно попасть в такое место, где предметы настоящие.

Он положил руку на приборную панель и осторожно ощупал обтянутую толстым слоем амортизирующего пластика поверхность, словно и вправду не доверяя ее реальности.

— Разрешите посмотреть ваше горло, сэр.

Приподняв водителю подбородок, Майерс осветил его лицо фонариком; сверкнули белизной хорошо ухоженные зубы и полицейский заглянул в глубь рефлекторно раскрывшегося рта.

— Есть там эта штука? — спросил Майерса напарник.

— Да.

Металлической искрой сверкнул установленный в горле крохотный противораковый приборчик; подобно большинству внеземных, этот человек панически боится рака. Фобия вполне естественная для того, кто провел большую часть своей жизни в какой-нибудь из колоний, привык дышать чистым воздухом искусственной атмосферы. Эту атмосферу создают автоматические установки, готовящие планету к приему поселенцев.

— У меня есть постоянный врач.

Водитель сунул руку в карман, вытащил бумажник, нашел в нем визитную карточку; его пальцы заметно дрожали.

— Специалист по психосоматической медицине, живет в Сан-Хосе[28]. Вы не могли бы меня туда доставить?

— Вы не настолько больны, — возразил Майерс. — Просто не совсем акклиматизировались на Земле, не привыкли к ее гравитации, атмосфере, прочим факторам окружающей среды. Сейчас три пятнадцать ночи, вряд ли этот врач — Агопян или как его там, — сможет принять вас в такое время.

Печатный текст карточки сообщал:

Этот человек находится под врачебным наблюдением; в случае необычного поведения он должен незамедлительно получить медицинскую помощь.

— Земные врачи, — вмешался второй полицейский, — принимают пациентов только в свое рабочее время, вам нужно привыкнуть к этому, мистер… — Он протянул руку. — Дайте мне, пожалуйста, ваши водительские права.

Вместо того чтобы разбираться в документах, водитель передал ему весь бумажник.

— Отправляйтесь-ка вы домой, — покачал головой Майерс. Судя по водительским правам, нарушителя звали Джон Купертино. — У вас есть, наверное, жена? В город мы вас доставим, а там уж пускай она подъедет… Тачку свою оставьте лучше здесь и не садитесь больше сегодня за руль. А что касается скорости…

— Я не привык к принудительному ограничению, — сказал Купертино. — На Ганимеде нет большого движения, у нас там двести, даже двести пятьдесят миль в час — самое обычное дело.

Его голос звучал до странности плоско, невыразительно; Майерсу сразу пришли в голову наркотики, в частности — стимуляторы таламуса. Все, казалось бы, легко объяснимо: в Купертино чувствуется еле сдерживаемое нетерпение, потому он и снял ограничитель скорости, для человека, привычного к работе с механизмами, дело совсем не хитрое. И в то же время…

Интуиция, накопленная за двадцать лет службы, подсказывала Майерсу, что тут есть что-то еще.

Протянув руку внутрь машины, он открыл ящик для перчаток и посветил туда фонариком. Письма, проспект мотелей, одобренных AAA[29]…

— А ведь вы, мистер Купертино, не верите, что и вправду находитесь на Земле, верно? — сказал Майерс, внимательно изучая лицо водителя. Никакого эффекта его слова не произвели. — Вы — один из этих свихнутых наркоманов и считаете все окружающее наркотической галлюцинацией, связанной с подсознательным ощущением вины. А что в действительности вы сидите у себя дома, на Ганимеде, в гостиной своего двадцатикомнатного жилища — и окружены к тому же вашими слугами-роботами, так ведь?

Резко рассмеявшись, он повернулся к напарнику.

— На Ганимеде она растет просто так, вроде сорняка. Штука, которой они пользуются. Экстракт из нее называется фрогедадрин. Они перетирают сушеные стебли, делают из них такую кашицу, кипятят ее, сливают жидкость, фильтруют, а затем — в самокрутки и курят. А как накурятся до чертиков…

— В жизни своей не пробовал фрогедадрина, — все тем же отсутствующим голосом сказал Джон Купертино. Он опять смотрел прямо перед собой. — И я знаю, что нахожусь на Земле. Но только со мной что-то не так. Посмотрите.

Протянув руку, он погрузил ее в обшивку приборной панели; прямо на глазах у Майерса кисть руки исчезла по самое запястье.

— Видите? Все, окружающее меня, нереально, не предметы, а тени. И вы двое — тоже, я могу устранить вас, просто переключив свое внимание на что-нибудь другое. Во всяком случае — я думаю, что могу. Но — я не хочу. — Его голос дрожал и срывался. — Я хочу, чтобы вы были реальны, чтобы все это было реальным, в том числе и доктор Агопян.

Майерс переключил рацию на второй канал.

— Соедините меня с Сан-Хосе, с доктором Агопяном, — сказал он. — Ситуация чрезвычайная, так что не тратьте попусту время на его ночную секретарскую службу.

Гудки и пощелкивание в наушниках говорили, что связь устанавливается.

— Ты видел сам, — взглянул на коллегу Майерс. — Ты видел, как он просунул руку сквозь приборную панель. А вдруг он и вправду может нас устранить?

Проверять как-то не очень хотелось; Майерс был в некотором замешательстве и уже искренне жалел, что помешал Купертино гнать машину по шоссе — хотя бы и к смерти. Да вообще — куда угодно.

— Я знаю, отчего это. — Купертино говорил скорее сам с собой, чем с полицейскими. Нашарив сигареты, он закурил, руки его дрожали уже поменьше. — Это все из-за смерти Кэрол, моей жены.

Никто с ним не спорил, никто не задавал вопросов; Майерс с напарником стояли и молча ждали, когда же доктор Агопян подойдет к телефону.

* * *

Готлиб Агопян едва успел натянуть поверх пижамы брюки и куртку. Кабинет, где он принял Джона Купертино, располагался в центральной части Сан-Хосе и был открыт в такое неурочное время только благодаря звонку из полиции. Агопян включил свет, отопление, поправил стоящее перед столом кресло и покосился на пациента. «Хорош же у меня небось видочек, — невесело подумал он. — Причесаться и то не успел».

— Крайне сожалею, что поднял вас, — сказал Купертино, но сожаления в его голосе как-то не чувствовалось. Какой бы то ни было сонливости в нем тоже не замечалось, и это в четыре-то часа ночи; он сидел, закинув ногу на ногу, и курил, а доктор Агопян, стеная про себя и ругаясь, вышел в примыкающую к кабинету комнату, чтобы включить кофеварку. Уж хотя бы на это-то он имеет право.

— Сотрудники полиции, — сказал вернувшийся в кабинет врач, решили по вашему поведению, что вы — возможно — приняли какой-либо стимулянт. Но мы-то с вами понимаем, что дело совсем не в этом.

Он хорошо знал: Купертино всегда такой, в этом человеке какая-то врожденная маниакальность.

— Не нужно было мне убивать Кэрол, — вздохнул Купертино. — Теперь все стало не так, все изменилось.

— Вам что, прямо вот сейчас ее не хватает? — удивился Агопян. — Ведь только вчера вы говорили…

— Так это днем; после восхода солнца я всегда чувствую себя уверенней. Кстати, у меня теперь есть адвокат. По имени Фил Вульфсон.

— Зачем?

Никто не собирался возбуждать против Купертино дело, и оба они это знали.

— Мне необходимы советы профессионала. В дополнение к вашим. Не примите, пожалуйста, это за оскорбление, у меня и в мыслях нет вас критиковать. Однако некоторые аспекты моего положения имеют скорее юридическую, чем медицинскую природу. Совесть — крайне интересный феномен, она лежит в области, отчасти описываемой психологией, а отчасти…

— Кофе?

— Господи, конечно нет. Эта отрава просто взрывает блуждающий нерв, и на много часов.

— А вы сказали полицейским про Кэрол? — спросил Агопян. — Что вы ее убили.

— Я сказал только, что она мертва. Вел себя осторожно.

— А вот когда вы гнали на ста шестидесяти, там осторожностью и не пахло. Сегодня вот в «Кроникл» описано происшествие, как раз на участке шоссе между Сан-Хосе и Сан-Франциско. Автодорожный патруль штата, не задумываясь, дезинтегрировал машину, которая шла на ста пятидесяти. И все вполне законно — безопасность общества, риск для жизни многих…

— Они предупредили водителя, — возразил Купертино. Упоминание об этой истории нисколько его не взволновало, скорее — даже больше успокоило. — А тот не захотел остановиться. Пьяный.

— Конечно же, вы понимаете, — сменил тему Агопян, — что Кэрол жива. Что в действительности она живет, живет здесь, на Земле, в Лос-Анджелесе.

— Само собой, — раздраженно кивнул Купертино.

Ну зачем Агопяну так хочется говорить очевидные вещи? Они обсуждали все это тысячу уже, наверное, раз; вот сейчас психиатр снова задаст все тот же самый вопрос на засыпку — как могли вы ее убить, если вы знаете, что она жива? Раздражение, усталость и раздражение — вот и весь результат этих бесконечных бесед.

Агопян пододвинул к себе блокнот, что-то быстро написал на верхнем листе, оторвал его и протянул пациенту.

— Рецепт какой-нибудь? — насторожился Купертино.

— Нет, всего лишь адрес.

Какое-то место в южной части Пасадены[30], несомненно — адрес Кэрол.

Лицо Купертино вспыхнуло гневом.

— Попробуем, может, что и выйдет, — сказал доктор Агопян. — Я хочу, чтобы вы пошли туда и встретились с ней лицом к лицу. Тогда мы сможем…

— Пусть с ней встречается совет управляющих Шестипланетных образовательных учреждений, я здесь ни при чем. — Купертино попытался вернуть листок врачу. — Я действовал вынужденно, вся ответственность за трагедию лежит на них. И не надо так на меня смотреть, вам и самому все это прекрасно известно. Ведь нужно было уберечь их план от разглашения, разве нет?

— В четыре часа ночи трудно в чем-нибудь разобраться, — вздохнул Агопян. — Весь мир кажется зловещим и враждебным. Я знаю, мистер Купертино, что тогда, на Ганимеде, вы работали на Шестипланетные, однако моральная ответственность… — Несколько секунд он молчал. — Поверьте, мистер Купертино, мне трудно говорить то, что я сейчас скажу. Именно вы нажали на спуск лазерного излучателя, так что вы и несете конечную моральную ответственность.

— Кэрол хотела сообщить местным гомеогазетам о намеченном восстании за свободу Ганимеда, о причастности к подготовке восстания буржуазных властей Ганимеда, состоявших в основном из сотрудников Шестипланетных. Я сказал, что мы никак не можем позволить ей этого, но она все равно сделала по-своему — из мелких, ничтожных побуждений, из ненависти ко мне, ровно никак не связанной с целями восстания. Как и все женщины, она руководствовалась тщеславием и уязвленным самолюбием. Вы бы съездили в Пасадену, по этому адресу, — посоветовал доктор Агопян. — Повстречаетесь с Кэрол, убедите себя, что никогда ее не убивали, что все случившееся на Ганимеде в тот день три года назад было просто… — Он взмахнул рукой, тщетно пытаясь подобрать нужное выражение.

— Да, доктор? — перебил врача Купертино. — Так что же это было такое? Потому, что в тот день, а если уж точнее — в ту ночь, лазерный луч попал Кэрол чуть повыше глаз, прямо в лобные доли мозга; она была абсолютно, бесповоротно мертва еще до того, как я покинул квартиру, отправился в космопорт и нашел там корабль, который доставил меня на Землю.

Он смолк, выжидая; Агопяну не позавидуешь, не так-то легко подобрать нужные слова в такой ситуации.

— Да, — согласился после некоторой паузы Агопян, — у вас очень подробные и устойчивые воспоминания. Только передо мной лежит ваша история болезни, там все это подробно записано, и я не вижу никакого смысла в повторениях — откровенно говоря, выслушивать ваш рассказ ночью, в такое время, даже неприятно. Я не знаю, откуда у вас эти воспоминания, зато я знаю, что они — ложные, ведь я встречался с вашей женой, говорил с ней, переписывался с ней, и все это после того дня, в который, если верить вашим воспоминаниям, вы убили ее на Ганимеде. Уж это-то я знаю точно.

— Назовите мне хотя бы одну вескую причину, почему я должен с ней встречаться. — Купертино сделал движение, собираясь разорвать листок с адресом.

— Одну? — Доктор Агопян задумался, его лицо было серым и усталым. — Да, я могу назвать вам вполне, как минимум, одну причину, вот только найдете ли вы ее достаточно веской.

— А вы попробуйте.

— Кэрол ведь тоже присутствовала тогда на Ганимеде — в ту ночь, когда, согласно вашим воспоминаниям, вы ее убили. Возможно, она сумеет объяснить, откуда взялись у вас ложные воспоминания; думаю, ей что-то про это известно — по крайней мере, такой вывод можно было сделать из нашей переписки. — Он внимательно посмотрел на Купертино. — Однако ничего более определенного она мне так и не сообщила.

— Хорошо, я съезжу, — сказал Купертино и быстро вышел из кабинета Агопяна.

«Странная все-таки идея, — думал он, — узнавать обстоятельства смерти некоей личности у этой самой личности. Однако тут Агопян прав, кроме Кэрол в ту ночь там никого не было. Можно было и самому понять, что придется в конце концов с ней встретиться».

Что-то тут было не так, логика была какой-то извращенной, и радости ему это не доставляло.

* * *

В шесть утра он уже стоял перед маленьким, но зато отдельным домиком Кэрол Холт Купертино. Пришлось долго, многократно нажимать кнопку звонка, и только тогда дверь открылась, на пороге показалась заспанная Кэрол, одетая в голубую полупрозрачную ночную рубашку и белые пушистые шлепанцы. Мимо ее ног торопливо проскользнула кошка.

— Еще помнишь меня?

Купертино посторонился, пропуская кошку.

— О господи, — Кэрол откинула с лица белокурую прядь и кивнула. — Сколько же это сейчас времени? — Пустынную улицу заливал серый, холодный свет. Зябко поежившись, она сложила руки на груди. — С чего это ты встал так рано? Прежде тебя из кровати было не вытащить до восьми часов.

— Я еще не ложился.

Ступив через порог, Купертино оказался в гостиной. Темно, окна задернуты шторами.

— А кофе можно у тебя попросить?

— Конечно.

Она сонно прошлепала на кухню, подошла к плите и нажала кнопку «Горячий кофе»; появилась чашка, а за ней другая. От кофе поднимался ароматный пар.

— Мне — со сливками, тебе — сливки и сахар. Ты всегда был малость инфантилен.

Кэрол передала ему чашку; ее собственный запах — запах теплоты, мягкости и сна — мешался с запахом кофе.

— Ты и на день не постарела, — сказал Купертино, — а ведь прошло уже больше трех лет.

Не то что не постарела, она стала за это время еще более худощавой, стройной.

— А это что, наводит на какие-то подозрения?

Кэрол села за кухонный стол; щеки ее раскраснелись, глаза блестели, сложенные руки все так же целомудренно прикрывали грудь.

— Нет, просто комплимент. — Купертино тоже сел. — Меня послал Агопян; он считает, что мне нужно с тобой встретиться. По-видимому…

— Да, — прервала его Кэрол, — я с ним знакома. Я несколько раз ездила в Северную Калифорнию по делам, по дороге заходила и к нему. Он попросил меня в одном из писем. Мне Агопян понравился. Вообще-то, за это время тебе пора бы и вылечиться.

— Вылечиться? — пожал плечами Купертино. — Я чувствую себя отлично. Вот только…

— Вот только у тебя сохранилась эта самая idee fixe. Твоя главная бредовая навязчивая идея, с которой не может справиться никакой психоанализ. Верно?

— Если ты имеешь в виду мои воспоминания о том, как я тебя убил, то да. Они у меня сохранились, — согласился Купертино. — Я знаю, что так и было. По мнению доктора Агопяна, ты могла бы рассказать мне нечто о происшедшем; в конце концов, как он верно заметил…

— Да, — кивнула Кэрол, — но только есть ли какой-нибудь смысл обсуждать с тобой всю эту историю. Это неприятно, скучно, и вообще — какие разговоры в шесть утра? Давай лучше я вернусь сейчас в постель, а встретиться и поговорить можно потом, ну хотя бы сегодня же вечером. Нет? — Она вздохнула. — Ладно. Так, значит, ты пытался меня убить. У тебя был лазер. Дело происходило в нашей квартире, в Нью-Детройте-Джи, на Ганимеде, двенадцатого марта две тысячи четырнадцатого года.

— Почему я хотел тебя убить?

— Ты сам знаешь. — В голосе Кэрол звучала горечь, ее грудь дрожала от негодования.

— Да, знаю.

Самая большая ошибка за все три с половиной десятка лет его жизни. Они обсуждали условия развода; зная о предстоящем восстании, Кэрол имела в этих переговорах совершенно неуязвимую позицию, она могла выдвигать буквально любые требования. В конце концов, когда финансовая часть условий стала совсем невыносимой, Купертино пришел к Кэрол на квартиру — раньше они жили здесь вместе, но теперь он съехал, подыскал себе жилье поменьше, в другом конце города — и сказал, прямо и откровенно, что не сможет выполнить ее требования. Вот тут-то Кэрол и пригрозила, что обратится к гомеогазетам — «Нью-Йорк Таймс» и «Дейли Ньюс» имели на Ганимеде свои датчики новостей.

— У тебя был при себе этот твой маленький излучатель, — продолжала Кэрол, — и ты сидел и крутил его в руках. И почти ничего не говорил. Но мне и без слов стало понятно — либо я приму несправедливые условия, по которым…

— И я выстрелил?

— Да.

— И луч попал в тебя?

— Ты промахнулся, — сказала Кэрол. — Я выскочила из квартиры, по коридору добежала до лифта. Спустилась на первый этаж, пошла в помещение охраны и позвонила оттуда в полицию. Затем приехал наряд. Ты так и сидел в квартире. — Сейчас в ее голосе звучало испепеляющее презрение. — Ты плакал.

— Господи, — пробормотал Купертино. Некоторое время ни один из них не говорил, они сидели и пили кофе. Бледная рука Кэрол заметно дрожала, ее чашка позвякивала о блюдце.

— Естественно, я продолжила дело о разводе. — Теперь она говорила спокойно, как о чем-то самом обыденном. — При сложившихся обстоятельствах…

— По мысли доктора Агопяна, ты можешь знать, почему я помню, как убил тебя той ночью. Он говорит, ты намекала ему на это в своем письме.

Голубые глаза вспыхнули злым огоньком.

— Той ночью у тебя не было никаких ложных воспоминаний, ты просто знал, что промахнулся. Прокурор округа, Амбойнтон, предоставил выбор: либо ты соглашаешься на обязательную психиатрическую помощь, либо идешь под суд за попытку предумышленного убийства; ты, естественно, выбрал первое и начал посещать доктора Агопяна. А ложные воспоминания — я могу только сказать, когда они появились. Ты ходил к своим работодателям, в Шестипланетные образовательные учреждения, и встречался там с их психологом, доктором Эдгаром Грином, он приписан к отделу кадров. Это было незадолго до того, как ты покинул Ганимед и прилетел сюда, на Землю.

Она встала, чтобы налить себе еще чашку кофе.

— Думаю, именно доктор Грин и озаботился тем, чтобы имплантировать тебе ложные воспоминания, будто ты и вправду меня убил.

— Но зачем? — удивился Купертино.

— Ты сообщил мне об их планах поднять восстание, и они об этом знали. Ожидалось, очевидно, что ты покончишь с собой — от горя и раскаяния, а ты вдруг взял и купил билет на Землю, как было уговорено с Амбойнтоном. Вообще-то говоря, ты сделал попытку самоубийства, уже потом, во время полета… но об этом ты и сам должен помнить.

— Ну-ка, расскажи поподробнее.

У Купертино не было ни малейших воспоминаний о попытке самоубийства.

— Можешь посмотреть вырезку из гомеогазеты; я ее, естественно, сохранила.

Кэрол вышла, теперь ее голос доносился из спальни.

— Сохранила из этакой ложной сентиментальности. «Пассажира межпланетного корабля остановили в последнюю секунду…» — Фраза оборвалась, наступило молчание.

Купертино пил кофе, пил кофе и ждал — он знал, что Кэрол не найдет никакой вырезки. Потому что не было никакой попытки самоубийства.

— Не могу найти. — Лицо вернувшейся на кухню Кэрол выражало полное удивление. — Но ведь я знаю, где она была, в первом томе «Войны и мира», я пользовалась ею как закладкой.

Теперь к ее удивлению примешивались растерянность и смущение.

— Так что не у меня одного есть ложные воспоминания, — подытожил Купертино. — Если эти воспоминания действительно ложные.

Он чувствовал, что сдвинулся наконец с мертвой точки, чувствовал впервые за все эти три с лишним года. Но вот в какую сторону сдвинулся — это еще не совсем ясно. Во всяком случае — пока.

— Я ничего не понимаю, — сказала Кэрол. — Здесь что-то не так.

Оставив бывшего своего мужа на кухне, Кэрол вернулась в спальню, чтобы одеться. Через несколько минут она появилась снова, на этот раз в юбке, зеленом свитере и туфлях на высоком каблуке; продолжая расчесывать волосы, она подошла к плите и потыкала пальцем в кнопки, заказала тосты и два яйца всмятку. Было уже семь, сочившийся в окно свет из серого стал золотистым, с улицы все чаще долетали мирные, возвращающие к действительности звуки проезжающих машин — и личных и больших, общественных.

— И как это тебе удалось ухватить отдельный домик? — поинтересовался Купертино. — Я-то думал, что в районе Лос-Анджелеса — ровно как и в районе Сан-Франциско — просто невозможно найти что-нибудь, кроме квартиры в высотном здании.

— Милостью моих работодателей.

— А где ты сейчас работаешь? — насторожился Купертино. Судя по всему, фирма пользовалась большим влиянием. За эти три года Кэрол заметно поднялась по социальной лестнице.

— Ассоциация «Падающая Звезда».

Купертино никогда о такой не слыхал.

— Они что, действуют за пределами Земли? — недоуменно спросил он. «Ну, конечно, если это межпланетная…»

— Это холдинговая компания, я у них референтом при председателе совета директоров. Занимаюсь маркетинговыми исследованиями. Нам, кстати, принадлежат и твои бывшие хозяева, Шестипланетные образовательные, у нас их контрольный пакет… Но это так, между прочим, просто совпадение.

Кэрол не предложила своему бывшему мужу позавтракать — надо думать, такое не пришло ей и в голову. Купертино хмуро наблюдал, как изящно управляется она с ножом и вилкой. Мелкобуржуазное «хорошее воспитание», тут она ничуть не изменилась. А может, даже стала еще элегантнее, женственней.

— Думаю, — сказал Купертино, — я начинаю кое-что понимать.

— Извини? — вскинула голову Кэрол. — Понимать? Что понимать, Джонни?

— Тебя, — криво усмехнулся Купертино. — Твое здесь присутствие. Нет никаких сомнений, что ты вполне реальна — реальна в той же степени, как и все остальное. Как город Пасадена, как этот стол. — Он резко, с силой ударил по пластиковой поверхности кухонного стола. — Реальна, как доктор Агопян, как полицейские, остановившие меня на шоссе этой ночью.

— Только насколько реально все это, — добавил он. — Вот тут, как мне кажется, и лежит основной вопрос. Ответ на него мог бы объяснить, каким образом я погружал свои руки в предметы, например — в приборную панель машины. Он мог бы объяснить крайне неприятное ощущение, что все, окружающее меня, лишено плотности, телесности, словно я обитаю в мире теней.

Все это время Кэрол внимательно на него смотрела; теперь она рассмеялась и вернулась к своему завтраку.

— Возможно, — продолжал Купертино, — я так и остался на Ганимеде, сижу в тюрьме или психиатрической лечебнице, за совершенное мной преступление. И за годы, прошедшие после твоей смерти, я постепенно переселился в иллюзорный мир.

— Господи, — безнадежно покачала головой Кэрол. — Даже не знаю, смеяться мне или сочувствовать, все это настолько… — Она запнулась, подыскивая нужное слово. — Настолько жалко. И поверь, Джонни, я искренне тебе сочувствую. Не желая расставаться со своими иллюзиями, ты предпочел объявить иллюзией, порождением твоего мозга, всю Землю и всех, кто на ней живет. Послушай, а не кажется ли тебе более экономным отказаться от этой навязчивой идеи? Отбросить одну-единственную идею, что ты меня убил…

Зазвонил телефон.

— Извини, пожалуйста.

Торопливо промокнув салфеткой губы, Кэрол поднялась и вышла. Оставшийся на кухне Купертино мрачно крутил в руках кусочек тоста, упавший с ее тарелки; измазав палец маслом, он машинально облизал его и тут же почувствовал сосущую пустоту в желудке — подошло привычное время завтрака. Кэрол все еще говорила по телефону; Купертино подошел к плите, заказал яичницу с беконом, кофе и тосты, получил их и снова сел за стол.

«Ну а как же я тогда живу? — спросил он себя. — Чем я питаюсь в этом воображаемом мире?»

«По всей видимости, — решил Купертино, — я ем самую настоящую пищу, приготавливаемую в этой тюрьме — или там в больнице. Пища действительно существует, и я действительно ее ем. И комната тоже существует, со стенами и полом… только не эта комната. Не эти стены и не этот пол. Люди — они тоже существуют. Только не эта женщина, не Кэрол Холт Купертино. Существует некто другой. Какой-нибудь там тюремщик или санитар. А еще существует доктор. Вполне возможно, что его фамилия Агопян.

Скорее всего, так оно и есть, — сказал себе Купертино. — Доктор Агопян — действительно мой психиатр».

Вернувшаяся на кухню Кэрол села перед остывшими остатками завтрака.

— Поговори с ним ты, — сказала она. — Это доктор Агопян.

Купертино сорвался с места. С маленького экрана смотрело напряженное и какое-то измученное лицо доктора Агопяна.

— Так, значит, вы все-таки приехали сюда, Джон. Ну и как? Что там у вас?

— Где мы находимся, доктор Агопян? — спросил Купертино.

Психиатр нахмурился.

— Что-то я вас… Ведь мы на Ганимеде, и вы и я, правда?

— Я нахожусь в Сан-Хосе, — еще больше нахмурился Агопян, — а вы — в Лос-Анджелесе.

— Пожалуй, я знаю, как проверить свою теорию, — сказал Купертино. — Я откажусь от дальнейшего у вас лечения. Если я — заключенный на Ганимеде, мне это не удастся, но если я — свободный гражданин, находящийся на Земле, как вы это утверждаете…

— Вы действительно на Земле, — прервал его Агопян, — но вас нельзя назвать свободным гражданином. Из-за предпринятого вами покушения на жизнь своей жены вы обязаны проходить у меня регулярное психиатрическое лечение. И вы сами это знаете. Так что же сказала вам Кэрол? Она пролила какой-нибудь свет на события той ночи?

Купертино слегка задумался.

— Пожалуй, да. Я выяснил, что Кэрол работает на компанию, которой принадлежат Шестипланетные образовательные учреждения, уже одно это оправдывает поездку. Жаль, что я не выяснил это раньше — что она работает на Шестипланетные и что ее обязанность — присматривать за мной.

— П-простите? — недоуменно моргнул Агопян.

— Она была сторожевой собакой. Присматривала за моей лояльностью; судя по всему, они боялись, как бы я не выдал подробности планируемого восстания земным властям. Вот они и поручили Кэрол следить за мной. Рассказав ей о планах восстания, я продемонстрировал свою ненадежность. Кэрол, как мне это представляется, получила указание меня убить. По-видимому, она сделала такую попытку, но безуспешно. Все люди, связанные с планировавшимся восстанием, были схвачены земными властями и получили свои приговоры, но Кэрол избежала наказания, так как она не была — официально — сотрудницей Шестипланетных.

— Подождите секунду, — остановил его доктор Агопян. — Все это звучит вроде бы достаточно разумно, однако… — Он поднял руку. — Мистер Купертино, восстание было, и оно увенчалось успехом, это — исторический факт. Три года тому назад Ганимед, Ио и Каллисто одновременно сбросили с себя земное иго и стали независимыми самоуправляющимися спутниками. Об этом знает любой третьеклассник, так называемая трехлунная война две тысячи четырнадцатого года. Мы с вами никогда не обсуждали таких вопросов, но я считал само собой разумеющимся, что вы знаете это не хуже, чем… — он взмахнул рукой, тщательно пытаясь подобрать сравнение, — ну, чем любой другой исторический факт.

Отвернувшись от экрана, Джон Купертино посмотрел на свою бывшую жену.

— Это что, правда?

— Конечно, — уверенно кивнула Кэрол. — А что, в твоем иллюзорном мире ваша мини-революция провалилась? — Она улыбнулась. — Восемь лет ты работал на переворот, работал по заданию мощного экономического картеля, который и задумал его и финансировал, а затем, когда этот переворот совершился, ты — по какой-то совершенно непонятной причине — решил не замечать своего же успеха. Мне действительно жаль тебя, Джонни, все это очень печально.

— Но ведь должна быть какая-то причина, — сказал Купертино, — почему я этого не знал. Почему они решили, что я не должен этого знать. — В полной растерянности он протянул вперед дрожащую руку.

Легко, словно в пустоту, рука погрузилась в экран и пропала. Купертино испуганно отдернулся, и рука появилась снова. Но ведь он видел, как она исчезла И он все понял.

Иллюзия действительно хорошая, но не совсем. Она не идеальна, имеет свои ограничения.

— Доктор Агопян, — обратился Купертино к миниатюрному изображению психиатра. — Пожалуй, я перестану с вами встречаться. Начиная с этого утра я отказываюсь от ваших услуг. Пришлите мне счет, весьма вам признателен, и всего хорошего.

Он снова протянул руку, теперь — чтобы выключить аппарат.

— Вы не можете отказаться от лечения, — не задумываясь ответил Агопян. — Как я уже говорил, оно обязательное. Вы должны его продолжать, либо снова предстать перед судом, а этого вам лучше не делать. Ничего хорошего от такого суда ждать не приходится, вы уж мне поверьте.

Купертино нажал кнопку, и экран потух.

— А ведь он совершенно прав, — донесся из кухни голос Кэрол.

— Он врет, — уверенно сказал Купертино. А затем, не торопясь, тоже прошел на кухню, сел за стол и снова занялся яичницей.

* * *

Вернувшись в Беркли[31], в свою квартиру, Купертино заказал разговор с представительством Шестипланетных образовательных учреждений на Ганимеде. Через полчаса связь была установлена.

— Вы не забыли меня, доктор Грин?

Пухловатое, средних лет лицо, глядевшее с экрана, казалось совершенно незнакомым; Купертино крайне сомневался, что видел когда-нибудь этого человека. Однако хотя бы один фундаментальный факт прошел проверку: в отделе кадров Шестипланетных действительно числился доктор Грин. Тут Кэрол была права.

— Я видел вас когда-то, — сказал доктор Грин, — но должен с сожалением признаться, что не могу вспомнить вашего имени.

— Джон Купертино. Ныне проживающий на Земле. В прошлом — житель Ганимеда. Чуть больше трех лет назад, незадолго до переворота на Ганимеде, я попал в довольно громкое судебное дело. Был обвинен в убийстве собственной жены Кэрол. Может быть, это поможет вам вспомнить?

— Хм-м, — нахмурился доктор Грин и тут же приподнял бровь. — Вы были оправданы, мистер Купертино?

— Я… — чуть запнулся Купертино, — в настоящее время я нахожусь под психиатрическим наблюдением. Здесь, в Калифорнии. Если это о чем-нибудь вам говорит.

— Насколько я могу понять из ваших слов, вас признали психически невменяемым, на чем, собственно, суд и закончился.

Купертино настороженно кивнул.

— Вполне возможно, — продолжал доктор Грин, — я действительно беседовал с вами. Что-то такое вроде бы припоминается. Но я вижу так много самых разных людей… Вы работали у нас?

— Да, — кивнул Купертино.

— А что конкретно потребовалось вам от меня, мистер Купертино? Вам что-то нужно, в этом нет никаких сомнений — иначе зачем бы заказывать такой дорогой дальний разговор? Так вот, из самых практических соображений, в том числе — из интересов вашего бумажника, я предложил бы прямо перейти к делу.

— Я бы хотел, — сказал Купертино, — чтобы вы переслали мне мою историю болезни. Именно мне, а не моему психиатру. Можно это сделать?

— Для чего она вам, мистер Купертино? Вы устраиваетесь на какую-нибудь работу?

— Нет, доктор. — Купертино набрал полные легкие воздуху, словно собираясь броситься в воду. — Я хочу узнать, и узнать с абсолютной точностью, какие ко мне применялись психиатрические методики. Применялись вами и вашим персоналом, вашими подчиненными. Есть основания предполагать, что я был подвергнут радикальной психокоррекции. Ведь я имею право узнать об этом, доктор? Насколько мне известно — имею.

«У меня не больше чем один шанс на тысячу извлечь хоть что-нибудь ценное из этого человека», — сказал он себе. Но попытаться все же стоило.

— Психокоррекция? Вы что-то путаете, мистер Купертино, мы ведь только проводим тесты на профессиональную пригодность, составляем и анализируем психологические профили — мы тут никого не лечим. Организуем психологическую проверку людей, желающих работать в фирме, чтобы впоследствии…

— Доктор Грин, — прервал его Купертино, — а лично вы принимали участие в перевороте, три года назад?

— Да кто же в нем не участвовал? — пожал плечами Грин. — Все, как один, граждане Ганимеда горели патриотизмом.

Пылкую эту фразу врач произнес сухо и бесстрастно.

— А если бы от этого зависела судьба переворота, — спросил Купертино, — согласились бы вы тогда имплантировать мне ложные воспоминания, чтобы…

— Прошу меня извинить, — прервал его Грин. — Вы психотик, это совершенно очевидно. Поэтому нет никакого смысла попусту тратить ваши деньги, продолжая эту беседу. Крайне удивлен, что вам вообще разрешен доступ к линиям дальней видеосвязи.

— Однако, — настаивал Купертино, — такая имплантация возможна. Современная психиатрическая техника делает ее вполне осуществимой, вы должны это признать.

— Да, мистер Купертино, — вздохнул доктор Грин. — Все это вполне осуществимо уже с середины прошлого века. Первоначальные методики были разработаны в московском институте Павлова еще в сороковые годы, а затем, во время корейской войны, их развили и усовершенствовали. После соответствующей обработки человек поверит чему угодно.

«А раз так, Кэрол, возможно, и права».

Купертино не совсем понимал, что он сейчас чувствует — радость или разочарование. Зато он понимал главное: из этого автоматически следует, что он не убийца. Кэрол жива, и нет оснований сомневаться в истинности впечатлений, связанных с Землей, с земными городами, предметами, людьми. И все же…

— А если я сам прилечу на Ганимед… — Эта мысль пришла ему в голову совершенно неожиданно. — Смогу я тогда посмотреть свою историю болезни? Ведь если у меня хватит здоровья для такого путешествия, значит, никакой я не психотик, находящийся под обязательным психиатрическим наблюдением. Возможно, я болен, но только не в такой же, доктор, степени.

Купертино выжидающе смолк; шансы очень малы, но попробовать все же стоило.

— Вообще-то говоря, — задумчиво подергал себя за подбородок доктор Грин, — в правилах нашей компании нет ничего такого, что мешало бы сотруднику — или бывшему сотруднику — ознакомиться со своим личным делом; я мог бы, пожалуй, его и не скрывать. Однако хотелось бы все-таки проконсультироваться сперва с вашим психиатром. Вы не откажетесь сообщить мне его фамилию? Если он согласится, это избавит вас от ненужного путешествия — я передам ваше личное дело на Землю по видеосвязи, его запишут и вручат вам уже сегодня, сегодня по калифорнийскому времени.

Сообщив Грину, что фамилия психиатра Агопян, Купертино прервал связь. И что же скажет теперь этот Агопян? Вопрос очень интересный, а ответ на него далеко не очевиден — кто же знает, что взбредет психиатру в его психиатрическую голову.

К вечеру все станет ясно, уж это — во всяком случае.

Было какое-то внутреннее чувство, что Агопян согласится, согласится из неверных соображений.

Окленд — город в нескольких километрах от Беркли; эти города практически сливаются. Но это мелочи, ерунда, соображения Агопяна не имеют никакого значения, все дело в истории болезни. Добраться до нее, прочитать ее, узнать, права ли Кэрол.

И только через два часа — это время показалось Купертино неописуемо долгим — он неожиданно осознал простое обстоятельство. Шестипланетным образовательным не составит ни малейшего труда подтасовать историю болезни, убрать из нее опасную информацию. Передать на Землю фальсифицированный ничего не значащий документ. Ну и что же делать потом? Это тоже был хороший вопрос, и на него Купертино — в настоящий момент тоже не имел никакого ответа.

Личное дело из отдела кадров Шестипланетных образовательных учреждений прибыло тем же вечером — его доставил рассыльный Уэстерн Юнион. Дав рассыльному чаевые, Купертино сел в гостиной и открыл папку.

Потребовалось всего несколько секунд, чтобы удостовериться: в личном деле не было, как он и предполагал, ни слова об имплантации ложных воспоминаний. Теперь одно из двух — либо документы фальсифицированы, либо Кэрол ошибается. Ошибается — или лжет. Как бы там ни было, этот номер оказался пустым.

Купертино позвонил в Калифорнийский университет; после многочисленных переключений с номера на номер его связали наконец с человеком, который вроде бы понимал, о чем идет разговор.

— Я хочу провести анализ текста, — объяснил Купертино. — Хочу узнать, как давно он написан. В моем распоряжении только копия, полученная по каналам Уэстерн Юнион, так что придется ограничиться анализом лексических анахронизмов. Мне нужно узнать, составлен этот текст три года назад или позднее.

— За последние три года лексика изменилась очень мало. — Университетский филолог чуть помедлил. — Но попробовать можно. Как скоро хотите вы получить результат?

— Чем скорее, тем лучше.

Вызвав рассыльного, Купертино поручил ему доставить папку в университет, а затем начал обдумывать еще одно обстоятельство. «Хорошо, пусть и Земля и все, что он испытал на ней, — иллюзия; в таком случае среди этих иллюзорных впечатлений наиболее достоверны беседы с доктором Агопяном, тут восприятие ближе всего подходит к грани, отделяющей иллюзию от реальности. Поэтому, если когда-нибудь и удастся вырваться из иллюзорного мира, скорее всего это будет при одной из встреч с психиатром, именно в эти моменты и нужно прилагать максимум усилий. Ведь не подлежит сомнению, пожалуй, один-единственный факт: доктор Агопян реален».

Купертино подошел к телефону и начал набирать номер Агопяна. Прошли всего сутки после эпизода на шоссе и последующей беседы с психиатром, обычно они не встречались так часто, но за эти сутки ситуация предстала в совершенно ином свете. А стоимость лишнего визита к врачу — ничего, как-нибудь бумажник выдержит; Купертино продолжал набирать номер. И тут его рука замерла.

Арест. Неожиданно вспомнились слова полицейского, тот обвинил Купертино в употреблении ганимедского наркотика, фрогедадрина. И обвинил не без оснований — у него были все симптомы.

Возможно, именно таким образом и поддерживаются эти иллюзии — он регулярно получает малые дозы фрогедадрина; скорее всего, с пищей. Но ведь само такое подозрение — типичная мания преследования, признак паранойи, психоза.

Параноидальная эта мысль или не параноидальная, но звучит она вполне разумно.

В таком случае необходим подробный клинический анализ крови, такой анализ неизбежно выявит наркотик. Нужно только съездить в Окленд[32], в клинику своей фирмы, пожаловаться на возможный токсикоз, и через час все будет готово.

Присутствие в крови фрогедадрина докажет, что подозрения верны, что он все еще на Ганимеде и не улетал ни на какую Землю. А все, что он здесь пережил — якобы пережил, — просто иллюзия, за возможным исключением регулярных, обязательных визитов к психиатру.

Было ясно, что анализ крови нужно сделать скорее, однако Купертино медлил, словно чего-то опасаясь. Чего? Появился путь к точному прояснению ситуации, а он медлил.

А так ли хочет он узнать правду?

Нет, анализ, конечно же, нужно сделать; оставив на время мысль о встрече с Агопяном, Купертино пошел в ванную, побрился, надел свежую рубашку, повязал галстук и вышел из квартиры. Тачка стояла рядом с домом, какие-нибудь пятнадцать минут, и он будет в клинике фирмы.

Фирма. Рука Купертино, взявшаяся за дверцу машины, замерла, он остановился, чувствуя себя очень глупо.

В организованной им системе иллюзий произошла какая-то накладка. Он не знал, где работает. Из вымышленного мира выпал большой и существенный сегмент.

Купертино вернулся домой и набрал номер доктора Агопяна.

— Добрый вечер, Джон, — довольно кисло поприветствовал его Агопян. — Уже дома? Как вижу, вы не задержались в Лос-Анджелесе.

— Доктор, — голос Купертино срывался, — я не знаю, где я работаю. Тут что-то не так, ведь раньше я знал — да я еще вчера это знал. Ведь я хожу на работу четыре дня в неделю, как и все остальные, верно?

— Конечно, — невозмутимо согласился психиатр. — Вы работаете в Оклендской фирме Триплан Индастриз, на Сан-Пабло авеню, рядом с двадцать первой стрит. Точный адрес можете узнать в своей телефонной книге. Только я советовал бы вам сперва лечь и отдохнуть, вы не спали всю прошлую ночь, и теперь это начинает сказываться.

— Ну а если, — продолжал Купертино, — начнут пропадать все большие и большие части иллюзорного мира? Ведь я попаду в крайне неприятное положение.

Исчезновение одного лишь элемента — даже этого достаточно, чтобы прийти в ужас. Словно пропала, бесследно растворилась часть собственного твоего организма. Он забыл, где работает, и в одно мгновение непроницаемая стена отделила его от всех остальных людей. А что еще могло исчезнуть из памяти? Возможно, Агопян прав и дело тут просто в усталости. Ведь он, говоря по-честному, совсем не в том возрасте, чтобы проводить ночи без сна, совсем не в такой форме, как десять лет назад, когда подобные вещи не представляли большого труда ни для него, ни для Кэрол.

Он осознал, что цепляется за свой иллюзорный мир, не хочет увидеть, как этот мир расползается в клочья, словно ветхая тряпка. Человек — это его мир, без окружающего мира он ничто.

— Доктор, — спросил Купертино, — а можно увидеть вас сегодня же вечером?

— Но вы и так меня видите, — вразумляюще ответил Агопян. — Я не нахожу никаких причин для столь частых встреч, подождите до конца недели, а тем временем…

— Мне кажется, я понимаю, каким образом поддерживается существование моих иллюзий, — сказал Купертино. — Каждый день я получаю дозу фрогедадрина, перорально, с пищей. Можно даже предположить, почему разрушилась часть иллюзорного мира — поехав в Лос-Анджелес, я пропустил одну дозу. Или, как вы говорите, виновата усталость — и тот и другой вариант доказывают мою правоту: мой мир иллюзорен. Чтобы понять это, не нужны ни анализ крови, ни филологи из Калифорнийского университета. Кэрол мертва, и вы это знаете. Мы на Ганимеде, вы — мой психиатр, я нахожусь в заключении, нахожусь четвертый уже год. Так ведь? Агопян не отвечал, его лицо оставалось бесстрастным.

— И я никогда не был ни в каком Лос-Анджелесе, — прервал затянувшееся молчание Купертино. — Скорее всего, место заключения, весьма невелико по размерам, и вся моя свобода передвижения чистая иллюзия. И с Кэрол я сегодня не встречался, верно?

— А как вы себе это представляете — «анализ крови»? — медленно проговорил Агопян. — Как вам такое и в голову пришло? — По его лицу скользнула улыбка. — Поймите, Джон, если ваш мир иллюзорен, анализ крови тоже будет иллюзорен. Так какой же вам от него толк?

Об этом Купертино не задумывался; он ошеломленно молчал, не в силах ничего ответить.

— И это личное дело, которое вы попросили у доктора Грина, — продолжал Агопян, — которое вы получили, а затем передали в Калифорнийский университет на анализ. Ведь тогда и оно — иллюзия. Так что, каким образом результаты всех этих исследований могут…

— А вот этого вы, доктор, не должны были знать, — сказал Купертино. — Вы вполне могли быть осведомлены, что я звонил доктору Грину, попросил у него документы и получил их, — Грин собирался с вами поговорить. Но мой звонок в университет и просьба провести анализ документов — откуда бы вам об этом знать? Извините, доктор, но присутствие в структуре такого логического противоречия надежно доказывает ее ирреальность. Слишком уж много вы обо мне знаете. Пожалуй, я придумал, каким способом можно проверить справедливость моих рассуждений, проверить с абсолютной точностью.

— И какой же это способ?

Голос Агопяна звучал холодно и отстраненно.

— Вернуться в Лос-Анджелес. И убить Кэрол еще один раз.

— Господи боже, да как вам…

— Женщина, которая мертва уже три года, — усмехнулся Купертино, — не может умереть снова. Скорее всего, окажется, что убить ее невозможно. — Он потянулся к видеофону.

— Подождите, не выключайте, — торопливо остановил его Агопян. — Послушайте, Купертино, теперь я должен связаться с полицией, вы меня просто вынуждаете. Не могу же я сидеть сложа руки и ждать, когда вы поедете и убьете женщину во… — Он оборвал фразу. — Я хотел сказать — совершите второе покушение на ее жизнь. Хорошо, Купертино, я готов признать несколько обстоятельств, скрывавшихся прежде от вас. В некотором смысле вы правы, мы действительно на Ганимеде, а не на Земле.

— Понятно.

Купертино опустил протянутую к аппарату руку.

— Но Кэрол вполне реальна.

Лицо, смотревшее на Купертино с экрана, покрылось каплями пота, Агопян начал заикаться, он явно боялся, что разговор оборвется.

— Она столь же реальна, как вы или я. Вы попытались убить ее, ничего из этого не вышло, и тогда она сообщила гомеогазетам о намеченном восстании — именно поэтому успех восстания оказался лишь частичным. Ганимед, на котором мы находимся, окружен кордоном земных военных кораблей, мы отрезаны от всей остальной Солнечной системы, питаемся по карточкам, подвергаемся непрерывным атакам, но все еще держимся.

— А зачем нужен мой вымышленный мир? — Откуда-то снизу начал подыматься холодный, смертельный ужас; не в силах с ним совладать, Купертино ощущал, как ужас этот заполняет грудь, проникает в сердце. — Кто погрузил меня в эти иллюзии?

— Какие там погружения, у вас аутогенный синдром ухода от реальности, вызванный чувством вины. Ведь это ваша, Купертино, вина, что планы восстания стали известны земным властям, рассказывать о них Кэрол было странной ошибкой — и вы сами это потом осознали. Попытка самоубийства оказалась неудачной, и тогда вы ушли в свой фантастический, иллюзорный мир…

— Но если Кэрол сообщила все земным властям, она никак не может находиться сейчас на свободе и…

— Совершенно верно, ваша жена сидит в тюрьме, именно там мы ее и навещали — здесь, на Ганимеде, в Нью-Детройте-Джи. Честно говоря, я не знаю, каким образом воздействует все рассказанное мною на ваш иллюзорный мир; возможно, поможет дальнейшему его распаду. Не исключено даже, что вы вернетесь к действительности, ясно увидите тяжелую ситуацию, в которой находимся мы, ганимедцы, вынужденные противостоять всей военной машине Земли. Ведь я завидовал вам, Купертино, завидовал все эти три года; вам не приходилось встречать лицом к лицу наши трудности, безжалостную правду жизни. Ну, а теперь… — Он пожал плечами. — Теперь — посмотрим.

— Спасибо, что рассказали, — выдавил из себя Купертино после долгого молчания.

— А благодарить меня не за что, я сделал это вынужденно, чтобы вы не перевозбудились и не перешли к насилию. Вы — мой пациент, и я должен заботиться о вашем благополучии. Вас никто никогда не наказывал за случившееся, об этом даже не думали — уже само расстройство вашей психики, это полное бегство от действительности, показывало, как глубоко вы раскаиваетесь в своей глупости и в ее ужасных последствиях. — Пепельно-серое лицо Агопяна выражало крайнюю усталость. — А главное — оставьте вы Кэрол в покое, нет у вас права на отмщение, а не верите мне — почитайте Библию. К тому же она уже понесла свое наказание и будет нести его, пока останется в наших руках.

Купертино прервал связь.

«Ну и как, поверил я ему?» — спросил он себя.

Уверенности не было. «Кэрол, — думал он. — Так это ты обрекла наше дело на поражение. Погубила восстание из-за мелочной злобы, домашних дрязг. Обычная женская уязвленность, обида на мужа — и этого оказалось достаточно, чтобы обречь наш спутник на страшную, почти безнадежную войну».

Пройдя в спальню, он достал из комода лазерный излучатель; все эти три года, проведенные Купертино на Земле, оружие хранилось в коробке с «Клинексом». «А вот теперь, — сказал он себе, — самое время им воспользоваться».

Подойдя к видеофону, Купертино вызвал такси; сегодня он полетит ракетным экспрессом, тачка останется дома.

Кэрол в Лос-Анджелесе, нужно добраться туда быстро, как можно быстрее.

«Один раз ты сумела ускользнуть, — думал он, торопливо направляясь к двери, — но теперь все будет иначе. Дважды этот номер не пройдет».

Десять минут спустя ракетный экспресс несся уже в Лос-Анджелес. К Кэрол.

* * *

Купертино вторично просмотрел «Лос-Анджелес Таймс», просмотрел от первой до последней страницы. И вторично ничего не нашел.

«Почему нет заметки?» — спросил он себя. Убийство, застрелена молодая привлекательная женщина… Он явился в фирму, где работала Кэрол, нашел ее сидящей за столом, застрелил прямо у всех на глазах, затем повернулся и беспрепятственно ушел — окаменевшие от ужаса и неожиданности люди даже не сдвинулись с места.

А в печати — ничего. Столь примечательное событие, а гомеогазета как воды в рот набрала.

— Напрасно ищете, — сказал из-за своего стола доктор Агопян.

— Но ведь должно быть, обязательно должно, — упрямо возразил Купертино. — Такое серьезное преступление, и… как же это так?

В полном недоумении он отодвинул газету. Происходящее не имело смысла, нарушало элементарнейшую логику.

— Во-первых, — устало сказал Агопян, — никакого лазерного излучателя не было, это только иллюзия. Во-вторых, мы не позволили вам навестить вашу бывшую жену, ведь вы совершенно ясно заявили, что планируете насилие. Вы ее не видели, вы ее не убивали, а лежащая перед вами газета — совсем не «Лос-Анджелес Таймс», а «Нью-Детройт-Джи Стар», выходящая всего на четырех страницах, — у нас, на Ганимеде, не хватает сырья для производства бумаги.

Купертино смотрел на психиатра и молчал.

— Да, — кивнул доктор Агопян, — именно так. Это повторилось, Джон. Теперь вы обладаете ложными воспоминаниями о том, как убили ее дважды. И каждый из этих эпизодов столь же иллюзорен, как и любой другой. Мне вас очень жаль — по всей видимости, вы обречены раз за разом повторять такие попытки — и раз за разом терпеть неудачу.

— Наши лидеры ненавидят Кэрол Холт Купертино, ее поступок причинил нам непоправимый ущерб, однако… — Он развел руками. — Мы обязаны ее защищать, этого требует справедливость. Приговор, вынесенный судом, исполняется; она просидит в тюрьме еще двадцать два года или — до того времени, когда Земля победит нас и выпустит ее на свободу. В последнем случае она сразу станет героиней, это само собой разумеется, о ней будет кричать каждая контролируемая землянами гомеогазета Солнечной системы.

Купертино молчал.

— И вы позволите им получить Кэрол живой? — спросил он в конце концов.

— А вы считаете, нам бы следовало ее убить? — нахмурился доктор Агопян. — Мы не варвары, Джон, и никакая жажда мести не толкнет нас на преступление. Кэрол уже перенесла три года тюремного заключения, она страдает, и ее наказание вполне достаточно. То же самое касается и вас, — добавил он. — Иногда я даже задумываюсь, кто из вас страдает больше.

— Я знаю, что убил ее, — сделал последнюю попытку Купертино. — Ее фирма, ассоциация «Падающая звезда», которой принадлежат Шестипланетные образовательные учреждения, расположена в Сан-Фернандо[33], я доехал туда на такси. Работает Кэрол на десятом этаже.

Он помнил, как поднимался на лифте, помнил даже юбку своей попутчицы, женщины средних лет. Помнил худенькую рыжую секретаршу, которая звонила Кэрол по внутреннему телефону, помнил, как проходил через помещение, где сидели занятые чем-то люди и как неожиданно оказался с Кэрол лицом к лицу. Она поднялась и какую-то секунду стояла неподвижно, не сводя глаз с лазера. А затем ее лицо изменилось, она все поняла и попыталась убежать, спрятаться… Но он все же убил Кэрол, убил у самого выхода, когда рука ее уже вцепилась в дверную ручку.

— Могу вас заверить, — сказал доктор Агопян, — что Кэрол самым несомненным образом жива. — Повернувшись к стоящему на столе видеофону, он набрал номер. — Сейчас я позвоню, вызову ее, если хотите — можете сами с ней поговорить.

Тупое оцепенение — это все, что чувствовал сейчас Купертино, он смотрел на аппарат и ждал. Наконец на экране появилось лицо. Лицо Кэрол.

— Привет, — сказала она, узнав своего бывшего мужа.

— Привет, — чуть запнувшись, ответил Купертино.

— Как себя чувствуешь? — спросила Кэрол.

— Отлично, — неуверенно ответил он. — А ты?

— Прекрасно, — сказала Кэрол. — Сонная только немного, слишком уж рано я сегодня встала. По твоей милости.

Купертино выключил аппарат.

— Хорошо, — повернулся он к доктору Агопяну. — Вы меня убедили.

Сомневаться не приходилось, его жена жива и невредима — более того, Кэрол, по всей видимости, даже не подозревала об очередном покушении. Агопян не врет: Купертино вообще не приезжал к ней на работу.

Работа? Фирма, рабочее место? Скорее уж — тюремная камера.

Это — если верить Агопяну, а верить приходится.

Купертино встал.

— Теперь мне можно идти? Очень хочется поскорее попасть в свою квартиру, устал я, как собака, нужно хоть немного поспать.

— Удивительно, как вас вообще ноги держат, — сказал Агопян. — Это ведь почти пятьдесят часов без сна. Непременно поезжайте домой и ложитесь, поговорить можно и потом. — Он ободряюще улыбнулся.

Согнувшись под грузом оглушительной усталости, Купертино вышел из кабинета врача; он засунул руки в карманы; немного постоял на тротуаре, дрожа от ночного холода, кое-как забрался в свою машину и сказал:

— Домой.

Тачка плавно снялась с места и влилась в поток уличного движения.

«А ведь можно попробовать еще раз, — пришла в голову неожиданная мысль. — А почему бы, собственно, и нет, вдруг получится? Дважды срывалось — ну и что? Отсюда еще не следует, будто все попытки заранее обречены на неудачу».

— В Лос-Анджелес, — сказал он тачке.

Негромкое пощелкивание, это управляющий тачкой автомат переключился на девяносто девятое шоссе, самый прямой путь к месту назначения.

«А ведь когда я приду, она будет спать, — сообразил Купертино. — Проснется, плохо что-нибудь соображая, вот и впустит меня спросонья. Ну а тогда, возможно, теперь и восстание удастся».

У Купертино было смутное ощущение, что в такой логике есть некий пробел, слабое место, непонятно только, где именно. Усталая голова отказывалась что-нибудь соображать.

Откинувшись на спинку, он устроился поудобней, доверил управление автомату и закрыл глаза. Дорога неблизкая, а самое необходимое сейчас — это сон. Через несколько часов он будет в Южной Пасадене, около особняка Кэрол. Убьет ее, а затем, возможно, поспит по-настоящему, это будет вполне заслуженный отдых.

«К завтрашнему утру, если все пойдет как следует, она будет мертва». Мысли ворочались в голове медленно, сонно. А потом он снова подумал о гомеогазете и снова удивился, почему на ее страницах не было заметки о преступлении. «Странно это, — думал он. — Почему?»

Со скоростью сто шестьдесят миль в час — ведь Купертино снял ограничитель — тачка мчалась — как он считал — к Лос-Анджелесу и спящей там Кэрол.

1965

Перевод М.Пчелинцев

Терранская одиссея
(A Terran Odyssey)

Орион Страуд, председатель педсовета школы Вест-Марин, прибавил пламя в шахтерской лампе, и темная комнатка озарилась ярким светом. Теперь все четверо членов комиссии могли как следует рассмотреть нового учителя.

— У меня несколько вопросов к нашему соискателю, — обратился Страуд к остальным, — а пока позвольте представить — мистер Барнс из Орегона. Специализация — естественные науки и природные продукты питания. Все верно, мистер Барнс?

Мистер Барнс, невысокий молодой человек в рубашке цвета хаки и рабочих брюках, нервно откашлялся и произнес:

— Да, верно. Я неплохо разбираюсь в химикатах, хорошо знаю флору и фауну лесов, особенно полезную. Грибы там, ягоды…

— Грибы — вещь опасная, в чем мы недавно имели несчастье убедиться. Сейчас стараемся их в пищу не употреблять, — заявила миссис Толман, пожилая дама, которая заседала в комиссии с незапамятных времен, чуть ли не до Катастрофы.

— Я внимательно исследовал окрестные пастбища и леса, — продолжал Барнс, — и обнаружил несколько видов съедобных грибов, которые можно без риска включить в рацион. Если хотите, даже приведу их латинские названия.

Члены педсовета зашушукались. Упоминание латыни явно произвело на них большое впечатление.

— Почему вы уехали из Орегона? — задал прямой вопрос директор школы Джордж Келлер.

Молодой учитель спокойно встретил его взгляд.

— Из-за политики.

— Из-за ваших политических взглядов?

— У меня нет политических взглядов. Мое дело — учить детишек, как готовить чернила, варить мыло, как обрезать хвосты ягнятам, даже если те почти взрослые… А еще у меня есть собственные книги.

Барнс взял из стопки верхнюю книжку, чтобы продемонстрировать отличное состояние обложки и корешка.

— Кстати, — заметил он, — вы в курсе, что в этой части Калифорнии имеются возможности для производства бумаги?

— Про возможности нам известно лишь в общих чертах, — проговорила миссис Толман. — Там вроде бы нужна древесная кора?

По хитрому выражению лица нового учителя Страуд понял: миссис Толман не ошиблась, однако подтверждать ее правоту Барнс не намерен. Пока не получит место, будет хранить свои знания при себе. Позиция, по мнению Страуда, достойная уважения. Только дурак делится информацией даром.

Тем временем одна из книг в стопке чрезвычайно заинтересовала миссис Толман.

— Карл Юнг «Психологические типы», — прочитала она вслух. — Вы и психологией увлекаетесь? Отличная находка для школы — педагог, который умеет отличать съедобные грибы от несъедобных, одновременно цитируя Фрейда и Юнга.

— Какой от этого прок? — досадливо отмахнулся Страуд, уязвленный тем, что Барнс не предупредил его о своих теоретических наклонностях. — Нужно развивать прикладные науки, а не заниматься пустой болтовней. Психологией сыт не будешь.

— Думаю, пора голосовать, — вмешалась мисс Костиган, самая молодая в комиссии. — Лично я целиком и полностью за то, чтобы принять мистера Барнса хотя бы на испытательный срок. Кто-нибудь против?

— Видите ли, мистер Барнс, последнего учителя мы убили, — буднично сообщила миссис Толман, — поэтому пришлось срочно искать замену. Мистер Страуд исколесил побережье вдоль и поперек, прежде чем нашел вас.

— Мы убили его за вранье, — пояснила мисс Костиган. — Работа в школе для него была просто предлогом. На самом деле он явился сюда, чтобы разыскать человека по имени Джек Три. Глубоко уважаемая всеми нами миссис Келлер, супруга директора школы, оказалась близкой подругой мистера Три. Она объяснила ситуацию, и мы приняли соответствующие меры. Разумеется, действовали исключительно в рамках закона, через шефа полиции, мистера Эрла Колвига.

Барнс слушал с непроницаемым видом и лишь сдержанно кивнул.

— Ясно.

— Приговор был вынесен и приведен в исполнение Советом присяжных, — пояснил Орион Страуд, — куда входили я, Кас Стоун, крупнейший арендатор Вест-Марина, миссис Толман и миссис Джун Рауб. Учителя расстреляли. Правда, на курок жали не мы сами, а Эрл. Присяжные назначили его палачом.

— Насколько я вижу, все сделано в рамках закона. — Барнс одарил присутствующих широкой улыбкой. — Полностью разделяю вашу позицию.

Атмосфера в комнате заметно разрядилась. Члены комиссии снова одобрительно зашушукались.

Чиркнула спичка, и помещение наполнил восхитительный аромат сигарет «Золотая марка» от Эндю Гилла. Густой табачный дым приятно щекотал ноздри. У всех моментально поднялось настроение, недоверчивость в глазах сменилась дружелюбием.

Барнс завороженно уставился на сигарету, удивленно моргнул.

— Спустя семь лет у вас сохранился табак? — спросил он осипшим от волнения голосом.

— Табака нет ни у кого, в том числе и у нас, — улыбнулась миссис Толман, наслаждаясь произведенным эффектом, — зато есть табачный эксперт. Эта «Золотая марка», например, изготовлена из сушеных овощей и трав. Разумеется, точный рецепт наш поставщик хранит в тайне.

— А цена? — сглотнул Барнс.

— В бумажках штата Калифорния — сотня долларов за штуку, — пожал плечами Орион Страут. — Если довоенным серебром, то пятачок.

— У меня как раз есть. — Барнс дрожащей рукой порылся в кармане, достал монетку и протянул ее курильщику, Джорджу Келлеру. Директор сидел, блаженно откинувшись на спинку кресла, и покачивал ногой.

— Извини, не продаю, — решительно заявил он, — а хочешь купить — табачный магазин неподалеку, в Поинт-Рейес-Стейшн. Днем Гилл обычно там, если не разъезжает с товаром по округе. У него фургон «Фольксваген» на конной тяге.

— Спасибо, учту. — Барнс бережно спрятал монетку.

— Собираетесь ехать на пароме? — спросил оклендский чиновник. — Если нет, тогда отгоните машину, не загораживайте въезд.

— Конечно. — Стюарт Макконхи сел в автомобиль и стегнул вожжами Эдварда Принца Уэльского. Конь смиренно засеменил обратно на причал, таща за собой «Понтиак» 1975 года без двигателя.

По обеим сторонам пирса плескались синие волны Залива. В поисках добычи голодная чайка то пикировала в воду между свай, то проносилась над удочками рыбаков, добывающих себе ужин. Кое-кто был одет в истрепанную армейскую форму. «Ветераны, — догадался Стюарт, — наверное, и живут тут под пристанью».

Черт, ну почему нельзя позвонить в Сан-Франциско! Как назло подводный кабель вышел из строя, теперь сигнал пойдет по обходным линиям — через Сан-Хосе и потом вдоль полуострова. За одно только соединение сдерут пять долларов серебром, а Стюарт далеко не миллионер, такая роскошь ему не по карману. Придется ждать два часа, теряя драгоценное время. Лишь бы не опоздать!

Причина торопиться у Стюарта была очень веская. Он узнал, что неподалеку от Белмонта откопали невзорвавшуюся советскую ракету. Фермер наткнулся на нее, перепахивая поле, и теперь распродавал по частям, а их в одной системе наведения больше тысячи. Цена — пенни за штуку. Деталей Стюарту нужно было много, но и желающих купить хоть отбавляй. Здесь по принципу «кто первый встал, того и тапки». Если вовремя не добраться до Белмонта, все разберут.

Стюарт продавал компактные электронные ловушки, хотя мастерил их другой человек. Простых механических ловушек, даже самых замысловатых, животные научились избегать, мутировав после Катастрофы. Больше всех изменились кошки, и мистер Гарди построил усовершенствованную «кошеловку», еще хитрее, чем его капканы на собак и крыс. В свое время безобидные домашние питомцы и грызуны теперь стали опасны. Поговаривали, что они нередко убивают и едят детей. Хотя люди не оставались в долгу — охотились и ели. Особенно «повезло» собакам. Фаршированные рисом, они считалась настоящим деликатесом. Местная газетка, выходящая в Беркли раз в неделю, то и дело печатала рецепты супов, рагу и даже пудинга из собаки.

При мысли о собачьем пудинге у Стюарта заурчало в животе. Казалось, он не наедался досыта с тех пор, как упала первая бомба. В последний раз он по-настоящему плотно пообедал в ресторанчике Фредди и там же, кстати, наткнулся на калеку-фокомелуса по прозвищу Харрингтон-Попрыгунчик. Мнящий себя провидцем, Попрыгунчик устроил в ресторанчике целый спектакль из серии «мне было видение». Бедный маленький уродец… Интересно, где он сейчас? Стюарт давным-давно забыл о том случае, а вот гляди-ка, вспомнил!

Теперь, правда, таких пруд пруди. Как и Попрыгунчик, передвигаются они в основной массе на тележках, восседая словно безрукие и безногие боги, центры своих крошечных вселенных. К этому жуткому зрелищу Стюарт никак не мог привыкнуть, хотя в нынешнем мире хватало всякой жути.

С правой стороны показался плот, которым правил безногий ветеран. Рассекая пенящиеся воды Залива, плот держал курс туда, где виднелись обломки затонувшего корабля. Среди груды старых досок торчали удочки. Ветеран явно был из рыбаков и плыл проверить улов. Глядя на плот, Стюарт прикинул шансы добраться на нем до Сан-Франциско. С виду конструкция прочная, а рулевому за переправу вполне хватит пятидесяти центов.

Стюарт решительно выбрался из машины и подошел к краю пирса.

— Эй, — окликнул он рыбака, — греби сюда!

Стюарт достал из кармана монетку и швырнул на деревянный настил. Безногий увидел блеск серебряного кружочка, услышал характерный стук и, развернув плот, быстро заработал веслами. От усилий по его лицу тек пот. Подплыв ближе, ветеран приветливо улыбнулся, приставил к уху ладонь и крикнул:

— Вам рыбки? Простите, не наловил пока, если только к вечеру. А карликовая акула не устроит? Чистенькая, без всякой гадости. Проверено.

С этими словами он продемонстрировал видавший виды счетчик Гейгера, привязанный к поясу бечевкой — наверное, чтобы не бултыхнулся в воду или не умыкнул никто.

— Я не за рыбой. — Стюарт присел на корточки. — Надо доплыть до Сан-Франциско. Плачу четвертак.

— Тогда придется оставить удочки, — помрачнел безногий, — а этого никак нельзя, украдут в момент.

— Тридцать пять центов, — повысил цену Стюарт.

В итоге остановились на сорока. Стюарт стреножил Эдварда, Принца Уэльского, повесил замок, чтобы коня не увели, и вскоре уже качался на плоту, направляясь к Сан-Франциско.

— Чем занимаетесь? — начал беседу ветеран, смерив спутника оценивающим взглядом. — На сборщика налогов вроде не похожи.

— Какие налоги! — отмахнулся Стюарт. — Я торгую капканами.

— Знаешь, приятель, — оживился безногий, — у меня под пристанью жила ручная крыса. Умница, даже на флейте играть умела. Ей-богу, не вру. Я смастерил деревянную флейту, и крыса на ней играла. Носом дудела. Звук получался почти как у азиатской носовой флейты — на таких еще в Индии играют. В общем, жила крыса со мной, жила, пока вчера не задавили. Прямо на моих глазах. Я поздно спохватился. Она перебегала причал, наверное, тряпочку какую углядела, хотела взять… Я и постельку ей сделал, но она все равно мерзнет. Вернее, мерзла, шерстки-то никакой — мутация.

— Встречал я таких, приходилось, — кивнул Стюарт, думая о том, как ловко лысые бурые крысы избегают электронных ловушек мистера Гарди. — Я вообще специалист по грызунам, только крысы — это ерунда по сравнению с полосатыми серо-коричневыми кошками… Понятно, флейту вырезали вы сами. Крысе такое не под силу.

— Ну да, — согласился ветеран, — зато прирожденная артистка. Вы бы слышали, как играла! Каждый вечер народ сматывал удочки и к нам — целая толпа собиралась. Я даже пробовал научить ее дудеть Чакону ре-минор Баха.

— А я как-то изловил полосатого кота и забрал домой. Правда, через месяц он сбежал, — хмыкнул Стюарт. — Так вот, эта зверюга делала всякие заостренные прибамбасы из консервных банок. Сгибала их по-разному. Резали они как бритва. Жуть!

— А что сейчас творится на юге Сан-Франциско? — поинтересовался безногий, налегая на весла. — Сто лет на суше не был, не могу.

Он показал на нижнюю часть туловища и продолжил:

— Так и живу на плоту, а приспичит, или там искупаться, тут в днище лючок есть. Эх, найти бы мертвого фока да забрать его тележку. Их еще фокомобилями называют.

— С самым первым фокомелусом я познакомился до войны. Толковый был парень, мог что угодно починить, — Стюарт прикурил суррогатную сигарету, и ноздри ветерана жадно затрепетали. — А на южной стороне теперь сплошная степь. Разбомбили ведь ту часть по самое некуда, камня на камне не осталось, одни поля. Восстанавливать целая морока: домишки там стояли хлипкие, даже фундамента не сохранилось. Ну, фермеры и заняли территорию: выращивают горох, кукурузу, бобы, а один недавно откопал здоровую советскую ракету. Из-за нее и еду. Мне нужны реле, лампы и все прочее для ловушек. — Немного помолчав, он добавил: — Вам бы наш капканчик точно не помешал.

— Для чего? — удивился инвалид. — Питаюсь я рыбой, почему я должен ненавидеть крыс? Наоборот, они мне нравятся.

— Мне тоже, — признался Стюарт, — но надо мыслить объективно и думать о будущем. Если вовремя не принять меры, то в один прекрасный день крысы просто-напросто захватят Америку. Наш гражданский долг — ловить их и уничтожать, особенно самых смышленых, лидеров.

— Вы, торгаши, чего только не скажете, лишь бы продать, — буркнул калека.

— Зря, я от души говорю.

— За то и не люблю вашего брата, что вы сами верите в свое вранье. Даже через миллион лет эволюции крысы разве что прислуживать нам смогут. Послания там передавать, ну и помогать по мелочам. Но чтобы стать опасными… — ветеран с сомнением покачал головой. — И почем ваши капканы?

— Десять долларов серебром, бумажки не принимаем. Мистер Гарди — человек старой закалки, купюры не признает, — засмеялся Стюарт.

— Давайте я лучше расскажу, как крыса совершила настоящий подвиг, — не сдавался безногий. — Лично был свидетелем…

— Давайте не надо, — оборвал его Стюарт, — я все равно останусь при своем мнении.

Оба замолчали. Стюарт наслаждался видом Залива, калека сосредоточенно греб. Стояла дивная погода. Каждый взмах веслами приближал Стюарта к заветной цели. Он представлял, как накупит деталей и привезет их на Сан-Пабло-авеню в мастерскую мистера Гарди неподалеку от разрушенного западного крыла Калифорнийского университета.

— Что курите? — поинтересовался вдруг калека.

— Это-то? — Стюарт покосился на полуистлевший окурок, который уже собрался затушить и спрятать в металлическую коробочку, где их скопилось порядочно. Том Гранди, местный табачник в Южном Беркли, потом скручивал из них новые сигареты. — Импортные, из округа Марин. Называются «Золотая марка», а делает их… — Он выдержал эффектную паузу. — Впрочем, вы наверняка догадались.

— Конечно, знаменитый Эндрю Гилл, — кивнул ветеран. — Я бы купил у вас одну. Плачу десять центов.

— Они по пятнадцать за штуку. Привозные как никак, их доставляют через Блэк-Пойнт, Сирз-Пойнт и по трассе Лукас-Вэлли. В общем, откуда-то из-под Никасио.

— Мне однажды посчастливилось попробовать «Золотую марку», — мечтательно протянул калека. — У пассажира на пароме выпала из кармана сигаретка, а я ее выловил и высушил.

Повинуясь внезапному порыву, Стюарт протянул ему окурок.

— Благослови вас бог, — смущенно пробормотал калека. Он с удвоенной силой заработал веслами, его губы беззвучно шевелились, глаза сияли.

— У меня есть еще, — заверил его Стюарт.

— У вас есть кое-что посерьезней, мистер. Доброта, вот что у вас есть. В наши дни это большая редкость.

Стюарт кивнул, соглашаясь.

Маленькая дочка Келлеров тряслась на медицинской кушетке. Доктор Стокстилл осматривал худенькое тельце девочки, думая о юмористическом шоу, которое видел по телевизору задолго до войны. В шоу испанский чревовещатель выступал с курицей, и та как раз снесла яйцо.

«Вот мой сынок», — гордо объявляет курица.

«Уверены, синьорина? — спрашивает чревовещатель. — Вдруг это дочь?»

А курица с достоинством отвечает:

«Уж я свое дело знаю!»

«Девочка, безусловно, дочь Бонни Келлер, — размышлял доктор, — но не Джорджа Келлера. Уж я свое дело знаю. Интересно, с кем спала Бонни семь лет назад? Ребенка зачали близко к началу войны, но никак не раньше дня, когда упала первая бомба. Не исключено, что как раз в тот день. Ничего себе картинка: на землю летят бомбы, мир находится на грани уничтожения, и только Бонни в своем репертуаре: торопится слиться в оргазме с кем угодно, хоть с первым встречным… и вот результат».

Девочка улыбнулась, и доктор улыбнулся в ответ. Как ни странно, Эди Келлер казалась совершенно нормальной. На первый взгляд, никаких патологий. Чертовски жаль, что нет рентгеновского аппарата! Жаль, потому как…

— Расскажи мне о братике, — попросил Стокстилл.

— Ну, — тихонько сказала малышка, — я постоянно с ним разговариваю, он иногда отвечает, когда не спит, хотя спит почти всегда.

— А сейчас спит?

Помолчав, девочка шепнула:

— Нет.

Доктор приблизился к кушетке.

— Покажи мне точно, где он?

Эди ткнула пальцем в левую часть живота, в область аппендикса. Болело именно там. Когда девочка пожаловалась на боли, Бонни и Джордж всполошились и отвели ее в больницу. О «братике» они слышали и раньше, но считали его обычной детской выдумкой. Несуществующим другом, который составлял дочке компанию. Стокстилл сам поначалу решил так же, ведь у четы Келлеров сына не было, но малышка воспринимала его как настоящего. Якобы они ровесники и, само собой, родились в одно время.

— Почему само собой? — Доктор приступил к осмотру, предварительно отослав родителей в другую комнату. При них Эди стеснялась и на контакт не шла.

— Потому что мы близнецы, — спокойно объяснила она. — Как иначе он оказался бы внутри меня?

Словно та курица, девочка отвечала уверенно и с достоинством, всем видом показывая: я свое дело знаю.

За семь лет, что минули с начала войны, Стокстилл успел насмотреться на мутантов, наблюдал самые невероятные и причудливые типы человеческих особей, что развивались и множились под относительно голубым, но все-таки затянутым дымкой небом, и поэтому удивить его было трудно. Однако дочка Келлеров с братиком в животе представлялась особым случаем. По словам девочки, Билл Келлер поселился в ее утробе семь лет назад. Наслышанный о подобных прецедентах, доктор верил малышке. Будь у него в распоряжении рентгеновский аппарат, он бы увидел крохотное сморщенное существо размером с крольчонка. В принципе, его контуры прощупывались и так… Вот здесь, слева, уплотнение, напоминающее кисту. Так и есть, плод. Головка в нормальном положении, тело целиком в брюшной полости, все конечности на месте. Когда-нибудь Эди умрет, и патологоанатом при вскрытии обнаружит внутри трупа сморщенного старичка, ее братика, слепого, не исключено, что даже с бородой, но ростом не больше того же крольчонка.

Пока большую часть времени Билл спит, а когда просыпается, разговаривает с сестрой. Любопытно, о чем? Что он вообще может рассказывать?

Этот вопрос Стокстилл и задал девочке.

— Конечно, он толком ничего знает, — пожала она плечами, — зато он думает, а я рассказываю, что творится вокруг, держу его в курсе.

— Чем он интересуется?

— Ну… — поразмыслив, произнесла Эди, — ему нравится слушать про еду.

— Про еду? — удивился доктор.

— Да, сам ведь он не ест, но любит, когда я рассказываю, что кушала, причем по многу раз. Он ведь тоже это ест, через меня, правильно? Чтобы жить, надо кушать.

— Верно, — согласился доктор.

— Он очень любит яблоки и апельсины, а еще — слушать истории. Про разные места, города, особенно далекие, вроде Нью-Йорка. Хочу свозить его туда, пускай поглядит. Вернее, я погляжу, а после передам.

— Похоже, ты здорово о нем заботишься! — Стокстилл был глубоко тронут. Юной пациентке происходящее казалось нормальным, она жила так всегда и другой жизни просто не представляла.

— Иногда я боюсь, что он умрет, — вырвалось вдруг у нее.

— Умрет вряд ли, а вот вырасти может, и в один прекрасный день твое тело просто перестанет его вмещать.

— И тогда у меня родится братик? — Ее темные глазищи уставились на доктора.

— Нет, родиться у твоего братика не получится — он лежит неправильно. Чтобы его достать, придется делать операцию… Правда, тогда он погибнет, потому что способен жить только внутри тебя.

«Как паразит», — мысленно добавил Стокстилл.

— Рано об этом волноваться, — продолжил он вслух. — Вот придет срок — поволнуемся… Если вообще придет.

— А мне нравится иметь братика, — вздохнула Эди. — С ним не так одиноко. Даже когда он спит, я его чувствую. Как будто у меня внутри ребеночек. Правда, я не смогу катать его в коляске, пеленать и все такое прочее, зато нам весело общаться. Например, недавно я рассказывала ему о Милдред.

— Милдред? — задумчиво нахмурился доктор. — А кто это?

— Вы не в курсе? — захихикала над его невежеством девочка. — Милдред — это та самая, которая постоянно возвращается к Филипу и портит ему жизнь. Мы каждый день слушаем по «тарелке».

— А, теперь ясно.

Речь шла о транслируемом со спутника романе Моэма. Читал его Уолт Дэнджерфилд, застрявший на орбите космонавт и по совместительству диджей.

«В голове не укладывается, — размышлял доктор, — что тварь, сидящая в кромешном мраке и сырости, питающаяся кровью малышки, паразитирующая на ней, слушает английскую классику… и таким образом проникает в нашу культуру. Пускай своеобразно, но Билл Келлер присутствует в социуме. Интересно, как он понимает книгу? Что думает о героях, о нас? И думает ли вообще?»

Наклонившись, Стокстилл поцеловал девочку в лоб.

— Все, беги. Я хочу побеседовать с твоими родителями, а ты пока почитай. В приемной есть куча самых настоящих довоенных журналов.

При виде доктора Джордж и Бонни Келлеры нервно поднялись, на их лицах читалась откровенная тревога.

— Заходите. — Стокстилл посторонился, пропуская их в кабинет, а после плотно притворил дверь. Он решил не открывать супругам правду ни про дочь, ни про сына. Некоторые вещи лучше не знать.

Возвратившись на берег, Стюарт Макконхи обнаружил, что некто — скорее всего свора ветеранов, обитавших под пристанью, — убил и съел Эдварда Принца Уэльского. От коня остались лишь скелет, копыта и голова. Одним словом, бесполезная груда костей. Дорогая оказалась поездочка, а главное — бессмысленная. Он опоздал. Фермер уже спустил по дешевке всю электронную начинку советской ракеты.

Конечно, лошадь мистер Гарди даст новую, только Стюарт успел сильно привязаться к Эдварду. И потом, нельзя убивать лошадей ради пропитания, ведь сейчас без них никуда. Когда в результате массовой вырубки лесов закончилась почти вся древесина, благополучно сгорев в двигателях газогенераторных автомобилей и печах стылых подвалов, конный транспорт сделался основным средством передвижения. Кроме того, лошади использовались и для восстановительных работ, будучи единственным источником энергии в отсутствие электричества. Нелепость расправы над Эдвардом привела Стюарта в ярость. Варварство, чистой воды варварство! Боялись этого, боялись и все-таки докатились! Разгул анархии средь бела дня буквально в центре города. Совсем озверели, прямо как азиаты.

Он медленно двинулся по направлению к Сан-Пабло авеню. Заходящее солнце окрасило небо в насыщенный багрово-алый цвет — очередное следствие Катастрофы, которое давно перестали замечать. Вот и Стюарт не обратил на закат ни малейшего внимания. «Может, пора менять специализацию? — угрюмо размышлял он. — Продавая ловушки, на кусок хлеба заработаешь, а на масло уже нет. Плюс никакого карьерного роста. Да и откуда ему взяться в таком бизнесе?»

Утрата коня подействовала на Стюарта удручающе. Рассеянно глядя под ноги, он брел по заросшей травой дорожке мимо лежащих в руинах фабрик. Из логова на пустыре уставилась пара жадно горящих глаз. Не разобрать, что за зверюга. Хотя какая разница? Освежевать бы ее, а мясо потом съесть.

Эти руины, блеклое, словно выцветшее небо… и голодные глаза, следящие за каждым его движением. Зверь явно ждал удобного момента, чтобы атаковать. Стюарт запустил обломком булыжника в причудливую конструкцию логова, сложенную из органического и неорганического материала и кое-где проклеенную непонятной белой субстанцией. Похоже, тварь ухитрилась переработать в клей мусор. Умно, ничего не скажешь. А впрочем, ему-то что?

«Я и сам теперь другой. Котелок соображает куда лучше, чем раньше. Сдавайся, зверюга, я тебе не по зубам… Впрочем, умный — не умный, а толку ноль. Как был мелкой сошкой, так и остался. До Катастрофы, будь она трижды проклята, продавал телевизоры, сейчас — электронные капканы. Ну и в чем разница? Поменял шило на мыло. Да ладно, чего уж там — качусь по наклонной».

«Итак, подведем итог, — опомнился Стюарт. — Весь день насмарку, через два часа стемнеет, и я потопаю спать в подвальную комнатушку, обитую кошачьими шкурками, которую снимаю у мистера Гарди за доллар серебром в месяц. Есть вариант растопить немного жира для лампы и почитать книжку, вернее, часть книжки — целых-то у меня нет. Или можно посидеть с семейством Гарди и послушать вечерний эфир со спутника».

Как раз вчера он отправил Дэнджерфилду заявку через передатчик на побережье Западного Ричмонда и попросил поставить популярную во времена его детства песню под названием «Танцы до упаду». Правда, не факт, что среди многочисленных записей Дэнджерфилда такая найдется, тогда ждать трансляции нет смысла.

Слыхал, народ, ну это ж надо —
Сегодня ночью будут танцы до упаду!
Слыхал, народ, ну это ж надо —
Сегодня ночью танцы будут до упаду!
Сегодня воплощу свои мечты
И встречу девушку небесной красоты.

Напевая этот мотив, Стюарт чувствовал, как дрожит голос. Песня напомнила о старом мире, безжалостно уничтоженном войной. Старый мир исчез, появился новый, в котором крыса играет на флейте. Нет, уже не играет, погибла, раздавлена в лепешку.

Только «Танцы до упаду» ей нипочем не сыграть, даже через миллионы лет на высшей стадии крысиной эволюции. Эта музыка практически священна, как и прошлое, где нет места мутантам и хитроумному зверью, потому что оно принадлежит настоящим людям.

Размышляя так, Стюарт не заметил, как очутился на Сан-Пауло авеню с ее многочисленными магазинчиками и лавчонками, торгующими всем подряд, начиная от вешалок и заканчивая сеном. Над одной из лавочек виднелась вывеска «Гомеостатические ловушки Гарди». Стюарт поспешил туда.

Услышав хлопанье входной двери, мистер Гарди, трудившийся в дальней части мастерской, поднял взгляд от верстака. В помещении горела белым светом дуговая лампа, повсюду лежали груды электронных деталей, привезенных из разных концов Северной Калифорнии. Большая часть пришла из Ливермора. Там у мистера Гарди были высокопоставленные друзья, которые разрешали ему производить раскопки в запретных зонах.

До войны Дин Гарди работал инженером на крупной радиостанции. Это был худощавый сдержанный человек в годах, одетый в свитер и неизменный галстук, хотя галстуки теперь считались редкостью.

— Мою лошадь съели, — сообщил Стюарт, усаживаясь напротив.

Из-за занавески, отделяющей мастерскую от кухни, показалась Элла Гарди, супруга изобретателя.

— Ты оставил Эдварда без присмотра? — не поверила она.

— Да. Решил, что в центре Окленда безопасно. И потом, пристань патрулировал чиновник, и он должен был…

— Такое случается сплошь и рядом, — устало произнес Дин Гарди. — Проклятые выродки эти ветераны. Их под пристанью сотни обретаются. Взорвать бы всех цианидной бомбой к чертям собачьим. А с машиной что? Там оставил?

— Да, — понуро пробормотал Стюарт, — извините.

— Ладно, забудь. В Оринде полно лошадей. Детали купил?

— Не срослось, все разобрали. Привез только это. — Стюарт вытащил из кармана пригоршню транзисторов. — Фермер их не заметил, ну я и позаимствовал тихонько. Надеюсь, хоть на что-то сгодятся. — Он высыпал транзисторы на верстак. — Небогатый улов, надо признать.

Настроение у него испортилось окончательно.

Элла молча скрылась за занавеской.

— Поужинаешь с нами? — Гарди выключил лампу и снял очки.

— Не знаю, — помотал головой Стюарт, — чувствую себя как-то странно. — Он встал и принялся бродить взад-вперед. — На той стороне Залива я видел нечто невероятное. Раньше слышал, правда, но не верил. Водятся там твари вроде летучих мышей, но не мыши. Очень смахивают на куниц — туловище длинное, башка огромная. Зовутся смотрушками, потому что любят подглядывать в окна.

— Это белки. — Гарди откинулся на спинку стула и ослабил галстук. — Мутировавший вид из парка «Золотые ворота». Я даже подумывал приспособить их под какое-нибудь дело, к примеру, почту передавать… В целом зверушки выносливые — милю спокойно пролетают, или планируют, или чего они там делают, только дикие совсем. Пробовал поймать одну — бесполезное занятие. — Он продемонстрировал глубокий шрам на большом пальце правой руки. — Подарок от смотрушки.

— Мне сказали, что у них вкусное мясо, типа куриного. В Сан-Франциско на каждом углу торгуют жареными смотрушками. Свеженькие, горячие и стоят четвертак.

— Не вздумай пробовать, — предупредил Гарди, — они насквозь токсичные, потому что питаются всякой отравой.

— Не могу жить в городе, хочу уехать куда подальше, — выпалил вдруг Стюарт.

Смело встретив взгляд изобретателя, он продолжал:

— Здесь царит неимоверная жестокость. Нет, я прекрасно понимаю, жестокость царит повсюду, да и заработка в глухомани днем с огнем не сыщешь… Кстати, вы пробовали продавать ловушки сельским жителям?

— Пустая затея, — отмахнулся Гарди. — Добыча для наших капканов обитает исключительно в городах, среди руин. Глупость ты затеял, дружок, большую глупость. Вернись с небес на землю. Глушь стерильна, туда не проникает поток идей. Тишь да гладь. Засядешь там, превратишься в закоренелого фермера, у которого из удовольствий — только послушать передачу по «тарелке».

— А я бы рискнул, — не унимался Стюарт. — Можно взять партию ловушек и попытаться сбыть, скажем, в Напе или Сономе. Если не за деньги, то за вино. В тех краях сплошь виноделы, не отвыкли еще со старых времен.

— Только пить эту бурду невозможно. Почва уже не та, — покачал головой Гарди. — Пойло получается на редкость мерзкое.

— Народ пьет, и ничего. Сам видел, как вино бочками доставляют на газогенераторных грузовиках. Значит, спрос есть.

— На безрыбье и рак рыба, — хмыкнул Гарди. — А знаешь, у кого можно раздобыть настоящее спиртное? — добавил он, хитро прищурившись. — Правда, непонятно, то ли там довоенный запас, то ли качественная подделка.

— В районе Залива — ни у кого, — уверенно отвечал Стюарт.

— Ошибаешься, — возразил Гарди. — Алкоголем приторговывает наш знаменитый Эндрю Гилл. Впрочем, бутылок у него не ахти сколько. Лично я видел единственную литрушку бренди, даже глотнул из нее… — Он облизнул губы. — Тебе бы точно понравилось.

— И почем? — нервно сглотнул Стюарт.

— Лучше не спрашивай.

«Любопытно, какой из себя этот Гилл?» — подумал Стюарт. Ему рисовался образ бородатого гиганта с роскошной шевелюрой и моноклем, который расхаживает в дорогом костюме-тройке, опираясь на трость с серебряным набалдашником.

— Открою еще один секрет, — заговорщицки шепнул Гарди, — помимо всего прочего Гилл продает пикантные постеры с девочками.

— Невероятно, — ахнул Стюарт, пытаясь обуздать разыгравшееся воображение. — В жизни не поверю!

— Святая правда! Самые настоящие довоенные календари с красотками, начиная с пятидесятого года. Цена, конечно, заоблачная. Я слыхал, что за номер «Плейбоя» Гилл выручил ни много ни мало тысячу долларов серебром. — Гарди замолчал, мечтательно глядя в пространство.

— Когда упала первая бомба, я работал продавцом в «Современных телеуслугах» и у нас в мастерской было полно таких календарей. Взрыв все уничтожил… Но только представьте, — воодушевился Стюарт, — человек бродит по руинам и натыкается на целый склад с календарями. И вот он уже миллионер, скупает недвижимость и постепенно прибирает к рукам всю страну!

— Вполне возможно, — согласился Гарди.

— Я о том, что это золотая жила. Сейчас календари с девочками печатают разве что на Востоке, в Токио, но по качеству они не идут ни в какое сравнение с прежними.

— Видал я такие — жуткая похабщина, — брезгливо протянул Гарди. — Искусство фотографии кануло в небытие. Исчезло, растворилось и вряд ли вернется.

— Здесь причина еще и в самих моделях, — добавил Стюарт. — Красотки давно перевелись, остались беззубые дистрофички. Кому охота любоваться девушкой, если она костлявая, в ожогах и без зубов?

— Нормальные девушки должны хоть где-то, да остаться, — рассудил Гарди. — Может, в Швеции, Норвегии, на Соломоновых островах… В общем, бог весть где. Моряки так и рассказывали, а уж они в курсе. США, Европа, Россия и Китай сразу отпадают — там бабахнуло будь здоров.

— А если их разыскать и предложить войти в долю? — с надеждой спросил Стюарт.

— Нет ни пленки, ни реагентов для проявки, — поразмыслив, ответил Гарди. — И камер хороших не сохранилось. Кроме всего, мы не потянем массовое производство. Ну, напечатаем пару экземпляров, а толку?..

— А если удастся найти довоенный тип девушки? Без ожогов, с хорошими зубами. Тогда…

— Хочешь зарабатывать? Я подскажу как. Есть отличная идейка — иголки для швейных машин. Цену устанавливаешь на свое усмотрение.

Возбужденно жестикулируя, Стюарт забегал по комнате.

— Впервые у меня наклевывается крупное дело. Впервые! Надоело торговать. Я устал, хватит! Вначале алюминиевые горшки и сковородки, потом энциклопедии, телевизоры, сейчас — электронные капканы. Нет, капканы — вещь отличная, расходится на ура, только я хочу идти дальше. Не сочтите за оскорбление, но человек должен развиваться. Ты либо растешь, либо деградируешь. Третьего не дано. Война притормозила наше развитие, спустя десять лет я топчусь на том же месте.

Гарди почесал в затылке.

— Ну и какие у тебя планы?

— Можно попробовать вырастить мутированный картофель, чтобы его хватило на всех.

— То бишь один здоровущий клубень?

— Зачем клубень? Отдельный сорт. А в помощники взять толкового агронома вроде Лютера Бурбэнка. Растения ведь мутировали не меньше животных и людей. Надо лишь использовать это с выгодой.

— Гляди, вдруг попадется говорящая фасоль, — улыбнулся Гарди.

— Я вообще-то серьезно, — пробормотал Стюарт.

Их взгляды встретились. Несколько мгновений стояла тишина.

— Я делаю благое дело, — нарушил молчание Гарди. — Ловушки защищают людей от опасных тварей, а твои идеи — сплошное ребячество. Не нарезай ты круги по Сан-Франциско, и конь был бы цел…

— Ужин готов, — объявила Элла Гарди, появляясь из-за занавески. — Идите к столу, пока все горячее. Сегодня будет запеченная голова трески с рисом. Три часа простояла в очереди в рыбном отделе на Восточном побережье.

— Поужинаешь с нами? — снова предложил Гарди, вставая.

При мысли о запеченной рыбе у Стюарта потекли слюни. Не в силах отказаться, он молча кивнул и посеменил за четой Гарди на кухню.

Неожиданно трансляция со спутника прервалась, и Харрингтон-Попрыгунчик, фокомелус из Вест-Марина, принялся развлекать жителей городка, мастерски имитируя Уолта Дэнджерфилда, который плохо себя чувствовал и сегодня с трудом вел эфир. В разгар шоу в зале появилось семейство Келлеров. Фока новые зрители только радовали. Чем больше аудитория, тем лучше. Однако в этот раз вместо радости возникла тревога. Слишком уж пристально на него таращилась дочка Келлеров. И взгляд у нее был какой — то странный… Попрыгунчик резко прервал выступление.

— Чего замолк! Продолжай! — потребовал Кас Стоун.

— Давай еще разок про «Кул-Эйд», — попросила миссис Толман, — ту песенку из рекламы с близняшками.

— «Кул-Эйд», «Кул-Эйд», избавит вас от разных бед, — пропел фок и снова замолчал. — Дамы и господа, думаю, на сегодня хватит.

В зале повисла гробовая тишина.

— Мой братик говорит, что мистер Дэнджерфилд сейчас на связи, — раздался голос девочки.

— Все верно, — захихикал Попрыгунчик.

— Тогда почему он не читает? — спросила Эди. — Опять заболел, или мы поздно пришли?

— Как читал, так и читает. Достал уже, — скривился Эрл Колвиг. — Надоело слушать эту нудятину. Попрыгунчик круче! Такое шоу устроил, молодчина!

— Покажи, как ты двигаешь монетку без помощи рук, — вставила Джун Рауб. — Ребенку точно понравится.

— Фокус с монеткой на бис! — выкрикнул фармацевт. — Трюк высший класс, мы тоже с удовольствием поглядим.

Он вскочил со стула, загородив обзор тем, кто сидел позади.

— Мой братик хочет послушать продолжение романа, — тихо, но твердо произнесла девочка. — Он здесь ради этого.

— Успокойся, — шикнула на нее мать.

«Братик? Что за дурь! У Келлеров сына нет», — подумал Попрыгунчик и громко рассмеялся.

— Значит, братик требует Моэма? — Фок подкатил на тележке прямиком к Эди. — Могу почитать. Изображу и Филипа, и Милдред и всех-всех-всех, включая Дэнджерфилда. Кстати, его приходится изображать частенько. Вот сегодня, например. Поэтому твой братик и решил, что тот в комнате, но на самом деле это был не он, а я. Верно говорю, ребята? — Он повернулся к зрителям. — Ведь это я был?

— Ты, приятель, ты! — поддержал Орион Страуд. — Кто же еще?

Остальные согласно закивали.

— У тебя нет никакого братика, малышка, — паясничал Попрыгунчик. — А если его не существует, как ты узнала, чего он хочет?

Его буквально распирало от смеха.

— Дай мне на него посмотреть и послушать заодно, а я забабахаю пародию.

— Ого! Отличная идея! — захохотал Кас Стоун.

— Мы в предвкушении, — добавил Колвиг.

— Пусть скажет хоть словечко, — кривлялся фок, — уж за мной-то дело не станет. Ну, я жду.

Он непринужденно развалился на тележке.

— Хватит! — Бонни Келлер даже покраснела от злости. — Оставь мою дочь в покое!

— Наклонитесь поближе, — зловеще поманила девочка.

Дурашливо скалясь, фок повиновался.

«Господи боже, Харрингтон! Как ты починил проигрыватель? Объясни, как именно тебе это удалось». Зазвучавший в его подсознании голос казался неотрывно связанным с его собственным «я».

Попрыгунчик взвизгнул от страха.

Перепуганная публика повскакивала с мест.

— Это был Джим Фергюссон, — растерянно пробормотал фок, — мой давно покойный работодатель.

— Убедились? — спокойно поинтересовалась Эди. — Если мало, братик поговорит с вами еще. Билл не против.

«Вместо того чтобы заменить пружину, ты ее… э-э… вылечил», — продолжил голос.

Попрыгунчик развернул тележку и помчался в противоположный конец комнаты, подальше от Келлеров. Тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, он забился в угол и злобно посмотрел на девочку. Та выдержала взгляд.

— Страшно? — издевательски улыбнулась она. — Сами виноваты, не надо было меня дразнить. Билл рассердился и отомстил.

— В чем дело, старина? — Джордж Келлер приблизился к фоку.

— Ни в чем, — буркнул он, — и вообще, не пора ли послушать Моэма?

Фок протянул механическую руку к приемнику и включил громкость.

«Теперь вы с братцем на пару можете получить что угодно, — думал он. — Стоит только захотеть — и пожалуйста. Сколько ты обретаешься там? Семь лет? Всего? А кажется, что целую вечность. Ты словно существовал всегда и сейчас говорил со мной, весь такой дряхлый, сморщенный. Эдакая опухоль с человеческим лицом и длинной седой бородой, мягкой как пух. Клянусь, я поверил, что это Фергюссон там, внутри девчонки. Еще прикидывал, сможет ли он вылезти».

«Ты здорово его напугал, — обратилась к брату Эди. — Расскажешь как?»

«Я прикинулся человеком, с которым он был знаком и который умер много лет назад», — ответил Билл.

«Вот это да! — восхитилась девочка. — А дальше что? Больше не будешь его пугать?»

«Начнет плохо себя вести, буду».

«Откуда ты знаешь покойника, которым прикинулся?»

«Ну… — замялся Билл, — я ведь тоже мертвец, не забыла?»

Его хихиканье дрожью отозвалось в ее теле.

«Никакой ты не мертвец, — рассердилась Эди. — Ты и я, мы оба живы, поэтому перестань такое говорить. Мне жутко неприятно».

«Прости, я просто пошутил. Эх, жаль я не видел его физиономию… Опиши, как она выглядела?»

«Хуже не придумаешь! Глаза выпучились, как у жабы».

«Почему я не могу родиться нормально? — захныкал он. — Обидно торчать здесь, в темноте. Неужели никак нельзя меня родить? Допустим не сейчас, а попозже…»

«Доктор Стокстилл сказал, что нет».

«Наверняка у меня получится его переубедить. Стоит только захотеть».

«Ты хвастун, — рассердилась Эди, — и ничего не умеешь, кроме как спать, болтать с мертвецами и прикидываться непонятно кем. Тоже мне!»

Билл молчал.

«Станешь вредничать, проглочу отраву и убью тебя, — пригрозила она. — Честное слово».

Опять тишина.

Девочка совсем отчаялась.

«А если тебе и впрямь лучше умереть? — рассуждала она, чтобы хоть немного успокоиться. — А мне, значит, придется носить в животе покойника? Нет, это неправильно и мерзко».

«Не волнуйся, — вдруг сказал Билл. — Я умный, сумею о себе позаботиться. И тебя защищу. Кстати, общаться с мертвыми очень здорово. У меня всегда полным-полно интересных собеседников. Даже во сне слышу, как они бормочут. Да и тут их целая толпа».

«Где тут?» — не поняла Эди.

«У нас под ногами, в земле».

«Фу!»

«Они там, не сомневайся. Все мы там будем. Мама, папа, другие люди. Вот увидишь».

«Ничего не желаю видеть. И вообще, сиди тихо. Не мешай слушать, как мистер Дэнджерфилд читает».

Эндрю Гилл скручивал очередную сигарету, когда на фабрике в сопровождении незнакомца появился Попрыгунчик-Харрингтон, которого табачник не переваривал. Ощущая смутную тревогу, Гилл отложил папиросную бумагу и встал. Сидящие чуть поодаль на скамье работники как ни в чем ни бывало продолжали набивать бумажные палочки табаком.

В одном лишь табачном цеху трудились восемь человек. В цеху по производству бренди — двенадцать. Эндрю Гилл слыл крупнейшим предпринимателем в Вест-Марине. Его товары продавались на территории всей Северной Калифорнии, а сигареты даже далеко за ее пределами, вплоть до Восточного побережья.

— В чем дело? — спросил Гилл, преграждая дорогу фокомобилю.

— П-простите за беспокойство, м-мистер Гилл, — от волнения Попрыгунчик стал заикаться, — вот этот человек хотел встретиться с вами. Он бизнесмен из Окленда. Очень солидный. Верно, Стюарт? — обратился он к спутнику.

Тот выступил вперед, протягивая руку для приветствия.

— Добрый день, я представляю компанию по изготовлению гомеостатических ловушек для мелких хищников «Гарди корпорэйшн», Беркли, штат Калифорния. У нас имеется предложение, которое позволит вам утроить прибыли в шестимесячный срок.

Стараясь не засмеяться, Гилл сдержанно кивнул.

— Понимаю. Все это очень любопытно, мистер… — Он вопросительно глянул на фока.

— М-мистер Стюарт Макконхи. Мы были знакомы до войны, потом долго не виделись. Столкнулись чисто случайно.

— Глава компании, мистер Гарди, уполномочил меня в подробностях описать вам совершенно новое, полностью автоматизированное устройство для производства сигарет. «Гарди корпорэйшн» хорошо известно, что в данный момент сигареты скручивают по старинке. Вручную. — Стюарт мотнул головой в сторону рабочих. — Метод, безусловно, устаревший. Ваша «Золотая марка» славится своим непревзойденным качеством…

— И надеюсь, будет славиться и впредь, — осторожно заметил Гилл.

— Мистер Гилл, поверьте, наше устройство скажется исключительно на количестве, никак не на качестве. Более того…

— Извините, — перебил табачник, — здесь не самое удачное место для переговоров. — Он покосился на Попрыгунчика, который успел подъехать совсем близко и теперь сидел, развесив уши. Заметив направленный на него взгляд, фок покраснел и принялся разворачивать тележку.

— Удаляюсь, — буркнул он, — все равно неинтересно. До свидания.

Выкатился наружу и скрылся за поворотом.

— Наш умелец, — вздохнул Гилл, — устранит любую поломку. Настоящий кудесник этот Попрыгунчик-Харрингтон. И это при том, что безрукий.

Макконхи немного побродил по фабрике, понаблюдал, как скручивают сигареты, и, наконец, произнес:

— Отлично вы все здесь устроили, мистер Гилл. Пользуясь случаем, хочу выразить свое восхищение. Ваша продукция, вне всяких сомнений, первая на внутреннем рынке.

«Семь лет не слыхал ничего подобного! — удивился про себя Гилл. — Думал, что и не услышу никогда. Мир сильно изменился, и не в лучшую сторону, а этот Макконхи остался прежним».

Воспоминания о прошлом, навеянные лестью торгового агента, привели его в отличное расположение духа. Определенно, Стюарт Макконхи замечательный парень.

— Спасибо, — искренне поблагодарил он. — Похоже, прошлое не потеряно безвозвратно. Если сохранились старые нормы и традиции, то мир потихоньку возрождается. — Угостить вас кофе? — предложил табачник. — Заодно расскажете о вашем чудном автоматизированном устройстве.

— Имеете в виду настоящий кофе? — не поверил Стюарт. На секунду из-под непроницаемой улыбчивой маски выглянула неприкрытая алчность.

— Суррогат, но весьма неплохой, не бурда, что продают в так называемых кофейнях. Уверен, вы оцените. — Гилл пошел за чайником.

— Побывать здесь — моя заветная мечта. Добирался неделю, а мечтал с тех самых пор, как впервые попробовал «Золотую марку». Ваша фабрика — это… — сунув руки в карманы, Стюарт кружил по помещению, пытаясь подобрать нужные слова, — это оплот цивилизации в абсолютно диком мире. Здесь не царит хаос, как в городе. Попробуй оставить без присмотра лошадь — собственно, я и попробовал, оставил коня на переправе через Залив, а когда вернулся, обнаружил один скелет. Вот почему люди стремятся сбежать оттуда куда глаза глядят.

— Знакомая история, — посочувствовал Гилл. — Из-за огромного количества бездомных и бродяг жить в городе действительно страшно.

— Я любил того коня, — грустно признался Стюарт.

— Впрочем, и в глубинке животных гибнет предостаточно, — возразил Гилл. — Во время бомбежки были изувечены тысячи овец и коров. Но это ерунда по сравнению с человеческими жертвами в крупных городах. После Катастрофы вам наверняка довелось насмотреться на людские страдания.

— А как иначе, — пожал плечами Макконхи. — Даже сейчас в дрожь бросает при виде мутантов вроде Харрингтона, хотя он стал таким задолго до сами понимаете чего. Мы вместе работали в «Современных телеуслугах», и там считали, что Попрыгунчика сгубила наркота. Если конкретней, то талидомид.

— Какие ловушки вы делаете? — сменил тему Гилл.

— Гомеостатические, или автономные. В отличие от пассивных, они самостоятельно обнаруживают объект — крысу, собаку, кошку, — преследуют его в канализационных трубах системы водоснабжения Беркли и Окленда, убивают, потом находят новую цель и так далее, пока батарейка не сядет. Ну или пока какая-нибудь хитроумная тварь ее не испортит. Среди хищников попадаются уникальные экземпляры, способные вывести из строя даже самый совершенный капкан. К счастью, таких немного.

— Впечатляет.

— Что касается нашего предложения…

— Дружище, — перебил табачник, — вы мне очень симпатичны, но есть одна проблема. Мне не на что приобрести вашу машину. Кроме того, я одиночка, делить бизнес с партнером не намерен, а посему не тратьте зря время, — закончил он с улыбкой.

— Постойте! — заволновался Стюарт. — Должен ведь быть другой выход. Допустим, мы предоставим наше изобретение в обмен на энное число сигарет сорта «Золотая марка». То есть в течение энного количества недель вы поставляете энное количество пачек, — говорил он с возрастающим энтузиазмом. — Возможно, «Гарди корпорэйшн» станет единственным официальным дистрибьютором вашей табачной продукции, откроет филиалы по всей Калифорнии. Что скажете?

— Весьма и весьма любопытно. Тем более, что сам я ничего в продажах не смыслю. О филиалах подумываю давно. Сложно торговать, когда фабрика так далеко от населенных пунктов. В свое время я даже переезжать собирался, однако потом бросил эту затею. Города погрязли в воровстве и вандализме, неохота туда возвращаться. Мой дом здесь.

Он умолчал о Бонни Келлер — подлинной причине своего затворничества в Вест-Марине. Они расстались семь лет назад, но с каждым годом он тосковал все сильнее и в глубине души надеялся ее вернуть. Бонни успела сменить множество любовников, всегда быстро разочаровывалась, а сейчас воспитывала его ребенка. Гилл нисколько не сомневался, что именно он отец Эди Келлер.

— Раз вы явились из большого мира, может, просветите бедного крестьянина о последних событиях? — повернулся он к Стюарту. — Что новенького творится? Я уже перестал включать радио, хотя сигнал со спутника прекрасный. Этот диджей утомил своей музыкой и болтовней, а уж его бесконечные чтения…

Оба расхохотались.

— Ладно, постараюсь удовлетворить ваше любопытство. — Стюарт отхлебнул кофе. — Где-то в Детройте собирают автомобиль. Кузов из фанеры, зато керосиновый двигатель.

— А керосин они где планируют брать? — ухмыльнулся Гилл. — И вообще, прежде чем собирать такие автомобили, неплохо бы запустить как минимум парочку нефтеперерабатывающих заводов, и дороги отремонтировать не помешает.

— Совсем забыл! Правительство планирует в нынешнем году открыть Сороковой маршрут через Скалистые горы. Впервые после войны.

— Прекрасная новость! Если бы не вы, сроду не узнал бы!

— А телефонная компания…

— Один момент, приятель. Как насчет капнуть бренди в кофеек? — Гилл поднялся из-за стола. — Бьюсь об заклад, вы давненько такого не пробовали.

— Угадали, — пробормотал Стюарт, завороженно глядя на квадратную бутылку.

— Пятизвездочный бренди Гилла из долины Сонома. Сам готовлю. — Он плеснул скромную порцию напитка Стюарту в чашку.

— У меня для вас тоже кое-что приготовлено. — Макконхи достал из кармана нечто плоское и сложенное, аккуратно распрямил и протянул хозяину конверт.

«Почтовая служба Нью-Йорка», — значилось на штемпеле.

— Пришло моему боссу аж с Восточного побережья, — пояснил Стюарт. — Общее время в пути всего четыре недели. Спасибо правительству Шайенны, военным, они организовали. Письма доставляются поочередно на дирижаблях, грузовиках и телегах. Только под конец курьером.

— Святые угодники! — воскликнул Гилл и налил себе бренди.

Билл Келлер ощутил рядом с собой присутствие какого-то существа — то ли слизняка, то ли улитки — и немедленно проник в него. Расчет не оправдался. Тварь оказалась слепой и глухой. Соответственно, Билл тоже ослеп и оглох, сохранив лишь способность перемещаться. В панике он принялся звать сестру.

— Что ты натворила?! Выпусти меня. Хочу обратно!

«Она нарочно это сделала, нарочно, — твердил он про себя и настойчиво полз вперед. — Только бы отыскать ее».

Надо выбираться отсюда, точнее, выкарабкиваться, но разве выкарабкаешься без конечностей? А если и повезет, то куда деваться потом?

Несмотря на все рассуждения и доводы, Билл Келлер продолжал ползти вверх.

«Как называются эти яркие огоньки в небе? — вспоминал он, не прекращая своего занятия. — Они еще светят по ночам… Смогу я увидеть их без глаз? Нет, вряд ли».

Он карабкался, соскальзывал вниз и начинал заново, по максимуму используя единственный доступный сейчас рефлекс.

Высоко в небе спутник мчал по орбите неподвижно сидящего Уолта Дэнджерфилда. Обхватив голову руками, космонавт полностью отдался жгучей боли, которая терзала его изо дня в день. «Сколько мне суждено торчать здесь? Когда я, наконец, умру?» — спрашивал он себя.

Ответа не было.

Эди Келлер с трепетом наблюдала за ползущим по земле червяком. Как-никак в нем теперь братик.

Внутри девочки сохранилась тоненькая нить, связывающая ее с Биллом. «Бум-бум-бум», — чуть слышно раздавалось в желудке. Братик слал примитивный сигнал, понятный лишь ему самому.

— Прочь из меня, червячок, прочь. Убирайся, — захихикала она. Интересно, что думает червяк о незваном госте? Удивился наверняка не меньше, чем Билл.

«Послежу-ка за ним, — решила малышка, наблюдая за передвижением червя. — Вдруг заблудится?»

— Билл, — Эди наклонилась совсем близко, — ты такой забавный. Длинный и красненький, представляешь?

Ой, надо было пересадить его в человеческое тело! И почему она сразу не догадалась! В мальчика какого-нибудь. Тогда у нее появился бы настоящий братик и партнер по играм.

Так, какие есть кандидатуры? Одноклассники? Взрослые? Мистер Барнс, новый учитель? Или…

Ну конечно! Попрыгунчик-Харрингтон. Билла он страшно боится.

Она нагнулась и посадила червяка на ладонь.

— Билл, у меня отличная идея! Слушай внимательно. — Она прижала руку к уплотнению в животе. — Возвращайся обратно, в таком виде ты мне не нравишься.

— Ненавижу тебя, — надрывался он, — никогда не прощу! Лишила меня зрения и слуха, еще и ползать заставила.

— Ну извини. — Девочка принялась раскачиваться на пятках, не выпуская из рук ненужного уже червяка. — Лучше скажи, как тебе идея? Мне идти к Попрыгунчику? Если получится, у тебя будут уши и глаза, все по-настоящему.

— Мне страшно.

— А я хочу, — Эди не переставала раскачиваться. — Соглашайся, а? Ради ушей и прочего.

Билл молчал, временно отстранившись от мира живых.

«Опять болтает с мертвяками, — рассердилась девочка. — На что они ему сдались? Трухлявые зануды. Ни поиграть с ними, ничего! Разве что посоветоваться… Только пустое это занятие. Я хозяйка, мне и решать!»

В пижаме и тапочках она побежала по тропинке туда, где стоял дом Попрыгунчика-Харрингтона.

— Если действительно этого хочешь, лучше поспеши, — предупредил Билл. — Он в курсе. Мертвые говорят, мы в большой опасности. Подберись поближе, а я притворюсь покойником и напугаю его. Он их жутко боится. Это как много-много злых пап с ремнем…

— Тихо, я думаю.

В темноте она сбилась с пути. Тяжело дыша, пыталась сориентироваться по тусклому свету месяца.

Налево и с холма вниз. Только бы не упасть. У него чуткий слух — сразу проснется.

Осторожно ступая скользкими подошвами, Эди подкрадывалась к намеченной цели.

— Давай напугаем его до полусмерти? — Билл никак не мог угомониться. — Когда будем на месте, я выпущу в эфир настоящего покойника. Тебе это вряд ли придется по вкусу… Неприятно, когда мертвый человек внутри, но пару минут потерпишь. Зато с фоком побеседуют напрямую и…

— Замолчи! — жалобно попросила Эди.

До ярко освещенного домика Попрыгунчика оставалось всего ничего.

— Не шуми, ради бога.

— Погоди, я не объяснил суть. Когда…

Вдруг все стихло. Опухоль в боку исчезла. Братик тоже.

— Билл? — с надеждой промолвила она.

Перед ней возникла странная сущность с длинными, волочащимися по земле волосами. Это нечто взмыло в воздух и оказалось на уровне лица девочки. Она успела рассмотреть круглую, как бейсбольный мяч, голову с крошечными пустыми глазками и зияющим ртом. Собственно, рассматривать больше было нечего. В ночи парила одна голова без туловища. Испустив жуткий крик и тряся седыми патлами, чудовище полетело вверх, в неизведанное доселе пространство.

— Билл, — захныкала девочка, — Попрыгунчик вытащил тебя наружу и заставляет уйти. Не надо, вернись.

Она плакала, понимая, что ждет напрасно. Вне ее тела он погибнет, как предупреждал доктор Стокстилл. А виноват Попрыгунчик, это он обрек Билла на верную смерть.

«Я ведь просила, не шуми. Ты не послушался, и вот результат».

Эди задрала голову. В чернильном небе мелькнули неясные очертания шарика, за которым волочилось что-то вроде длинного хвоста. А может, ей вообще показалось…

Она осталась одна.

«Как жить дальше? Все кончилось…» Зажмурившись, девочка, спотыкаясь, шла обратно домой, в постель. Живот слегка побаливал, как после операции.

«Почему, ну почему ты не захотел сидеть тихо! Тогда бы он нас не услышал. Говорила же я, говорила!»

Паря в атмосфере, Билл Келлер толком ничего не видел и не слышал, зато чувствовал деревья, животных, а еще — странное давление. Неведомая сила влекла его вверх, но он помнил заготовленную пародию и произнес ее вслух. На холодном воздухе голос получался писклявым.

«Это дело поправимое. Дубль два!»

— За свои грехи ты заплатил страшную цену, — повторил он, на сей раз как следует. Отголоски слов приятной музыкой зазвучали в ушах.

Наконец, давление исчезло. Билл взмыл в облака, а после камнем упал вниз. В опасной близости до земли выровнялся и вновь полетел к звездам. Ныряя и кувыркаясь в воздухе, он очутился прямо над хибарой фока.

— Такова воля божья, — пропищал он. — Я со всей ответственностью заявляю, что пора прекратить испытания ядерной бомбы. Надо срочно написать президенту Кеннеди.

«Кто такой президент Кеннеди? Человек, наверное».

Билл вглядывался в сумеречные дубы, надеясь обнаружить таинственного Кеннеди, но видел лишь зверей и букашек. Бесшумно взмахивая пестро-коричневыми крыльями, из рощи появилась большая птица со страшным клювом и глазами-плошками. Билл испуганно завопил, когда птица взяла курс прямо на него.

При виде добычи из страшного клюва вырвался леденящий кровь крик.

— Вы все немедленно пишите письма протеста! — верещал Билл, рассекая холодный ночной воздух.

Немигающие глаза птицы не оставляли его ни на секунду.

Последовала стремительная атака, лязгнул страшный клюв, и Билл Келлер, слепой и глухой, попал внутрь совы. Да, недолго он наслаждался ушами и глазами…

Громко ухая, сова кружила над кронами дубов.

— Слышишь меня? — позвал Билл.

Может, слышит, а может, и нет. Обычная глупая птица, чего от нее требовать. Каково будет жить здесь? Приспособится ли он? Пока непривычно. Из соседей — дохлые мыши и какая-то неугомонная тварь, которая помирать не желает, и елозит, и елозит. Сове хоть бы хны — как летала, так и летает…

— Ниже, — приказал он сове, глазами-плошками различая кроны дубов и чуть ли не каждый листик — настолько хорошим было зрение. Среди миллионов неподвижных и несъедобных объектов шевельнулся один подвижный и съедобный. Ничего не подозревая, он полз своим путем и вскоре выбрался из-под спасительного свода деревьев.

Всего через секунду он пал жертвой страшного клюва. Сова полетела дальше.

«Господи, неужели ей мало? Так будет продолжаться всю ночь, по кругу. Из радостей только купание под дождем и глубокий, затяжной сон».

— Фергюссон запрещает подчиненным употреблять алкоголь. Это противоречит его религиозным убеждениям, — произнес вдруг Билл. — Попрыгунчик, а откуда свет? От бога? Значит, Библия не врет?

Сова громко заухала.

Тысячи мертвых жаждали его внимания. Билл слушал, повторял и выбирал самое интересное.

— Эй ты, маленький уродец, оставайся здесь. Мы сейчас ниже уровня земли, поэтому бомба нас не заденет. Люди наверху погибнут. Расчисть-ка ты пока место. Для них.

Испуганно забив крыльями, сова устремилась ввысь в надежде избавиться от неприятного соседа, а тот как ни в чем не бывало продолжал выбирать и слушать.

— Давай вниз, — снова велел он.

В поле зрения опять возникла хибара Попрыгунчика. Сова сделала круг и вернулась, хотя явно не по своей воле.

— Теперь ближе! Воот, — протянул Билл, когда дистанция между птицей и постройкой сократилась. — Стой, где стоишь, тупое ничтожество.

Неимоверным усилием птице все же удалось отрыгнуть неприятного попутчика. Он полетел вниз, стараясь поймать воздушные струи, пока не воткнулся в чернозем.

Избавленная от его присутствия сова ликующе поспешила прочь.

— Да будет человеческое сострадание свидетелем происходящему. — Лежа в заросшей травой канавке, Билл цитировал проповедь, на которой довелось побывать Попрыгунчику с отцом. — Мы сами сотворили это и теперь пожинаем плоды своего греха.

Лишившись совиных глаз, он практически ослеп. Мир погрузился во мрак. В непроглядной тьме угадывались лишь смутные очертания деревьев.

На фоне ночного неба вырисовывался силуэт домишки фока.

Совсем рядом!

— Пусти меня, пусти! — Он кубарем катался по траве, взметая сухие листья.

Заслышав его, какой-то зверек испуганно метнулся в сторону.

— Пусти меня обратно, — причитал Билл, — иначе я погибну. Эди, ну где же ты?

Фокомелус единственный, кто есть поблизости. Не теряя времени, Билл покатился к домику.

Рано утром доктор Стокстилл заглянул в жилище Попрыгунчика, чтобы через передатчик попробовать связаться с тяжело больным Уолтом Дэнждерфилдом. Как ни странно, в окнах горел свет, передатчик вовсю гудел. Совершенно сбитый с толку, доктор постучал в дверь.

На пороге появился фок и настороженно уставился на визитера.

— Хочу попытаться еще раз. — Несмотря на всю тщетность предыдущих попыток, доктор не сдавался. — Не против?

— Конечно нет, сэр.

— Дэнджерфилд не умер?

— Нет, сэр, иначе я бы знал. — Попрыгунчик откатился с порога, пропуская гостя. — Должно быть, как всегда на орбите.

— Все нормально? — нахмурился Стокстилл. — Похоже, ты за ночь ни разу не прилег.

— Так и есть, — кивнул фок, — овладевал разными навыками. — Он сделал круг на тележке. — Непростое это дело.

Попрыгунчик кружил по комнате, напрочь позабыв о докторе. На очередном вираже тележка врезалась в стол.

— Извините, я нечаянно.

— Ты сегодня какой-то другой, — заметил доктор.

— Я Билл Келлер, Попрыгунчик вон там. — Фок ткнул механическим протезом в угол, где валялся сморщенный шарик, по виду и диаметру напоминающий пончик, только с зияющей дырой рта посередине. Поднимая шарик, Стокстилл уловил в нем сходство с человеческим лицом.

— До вчерашнего дня это был я, — объяснил фок, — но мне удалось застать Харрингтона врасплох и переселиться. Он, конечно, сопротивлялся, но страх лишил его сил, поэтому я выиграл. Делал имитацию за имитацией. Та, что проповедь, его добила.

Стокстилл молча разглядывал сморщенное существо.

— Умеете обращаться с передатчиком, доктор? Я пытаюсь понять, и никак. Зато научился включать и выключать свет. С самой ночи развлекаюсь.

— Я ведь говорил, что он не выживет, — произнес, наконец, Стокстилл.

— Он протянул без тела целый час, — хвастливо сообщил фок. — Нет, вру. На десять минут его приютила сова. Это считается?

— Извините, мне надо работать. Дэнждерфилд совсем плохой.

— Да-да. Хотите, я его возьму? — Попрыгунчик раскрыл ладонь, чтобы доктор положил гомункулуса. — Внутри у совы мне вообще не понравилось, а вот смотреть через ее глаза — очень.

— У сов прекрасное зрение, редко кому выпадает шанс взглянуть на мир ее глазами, — задумчиво протянул Стокстилл, подвигая передатчик поближе. — Уже решил, чем займешься теперь?

— В первую очередь приспособлюсь к новому телу. Тяжеловато оно. Я ведь привык парить… Зато протезы — это вещь! Хочешь, трогай ими, хочешь — бери. — Он с гордостью продемонстрировал пару навыков. — А сейчас надо разыскать Эди и сказать, что со мной все в порядке.

— Уолт Дэнджерфилд, — заговорил доктор в микрофон, — это Стокстилл, врач из Вест-Марина. Слышите меня? Ответьте!

Не дождавшись ответа, он повторил попытку.

— Ну, я пойду поищу Эди? — робко спросил фок.

— Да, конечно. — Стокстилл провел ладонью по лбу и как можно мягче произнес: — Веди себя осторожней, не факт, что сможешь еще раз переселиться…

— Поверьте, я больше не хочу переселяться. Меня и так все устраивает. Впервые принадлежу сам себе, — закончил фок с улыбкой.

— Уолт Дэнджерфилд, — доктор опять надавил на кнопку микрофона. — Слышите меня?

Тишина. Неужели все напрасно? Стоит ли тогда продолжать?

Фок носился по комнате, словно огромный, попавший в ловушку жук.

— А я могу теперь пойти в школу?

— Да, — буркнул Стокстилл.

— В принципе, я и так много чего знаю, потому что сидел с Эди на занятиях. Мистер Барнс — замечательный учитель. Хочу к нему в класс. Интересно, что скажет мама?

— Мама? — Стокстилл не сразу понял, что речь идет о Бонни Келлер. Действительно, любопытно взглянуть на ее реакцию. Настал час расплаты за многочисленные любовные похождения.

Он включил микрофон и снова обратился к Дэнджерфилду.

— Я бы хотел поговорить с твоей дочкой после занятий, — Барнс повернулся к Бонни. — По-моему, она обо всем знает.

— Откуда? — Бонни взволнованно села и принялась застегивать пуговки на блузке, параллельно думая, что Барнс не идет ни в какое с равнение с Эндрю Гиллом. Тот всегда занимался с ней любовью без утайки, специально выбирал места, где в любой момент кто-то мог пройти мимо. И всякий раз секс был раскованный, почти на грани, без соплей и сюсюканья…

А не послать ли их всех — Барнса, Джорджа и придурковатую доченьку — к черту, а самой вернуться к Эндрю? Начать официально жить с ним, вопреки законам общества. Какое-никакое, а развлечение.

— Если трахаться больше не будем, пошли в Форрестер-Холл. Хочу послушать вечерний эфир.

— С удовольствием, — отозвался Барнс, — а по пути поищем съедобные грибы.

— Это шутка? — скривилась Бонни.

— Нет, я серьезно.

— Откуда ты вообще такой взялся, мальчик? Неужели ты переехал сюда из Орегона только ради того, чтобы учить противных сопляков и бродить по лесам?

— Меня вполне устраивает, — пожал плечами Барнс. — Сроду так хорошо не жил, а главное — тебя встретил.

Бонни угрюмо встала с земли, сунула руки в карманы плаща и быстро зашагала по тропинке. Барнс семенил следом, пытаясь не отставать.

— Я намерен остаться в Вест-Марине. Здесь заканчивается мой путь. Что касается безобразного поведения твоей дочки… — нахохлился он.

— Нормальное у нее было поведение, — огрызнулась Бонни. — Просто у тебя совесть нечиста, вот и мерещится. Пошли скорее, иначе пропустим, как Дэнджерфилд философствует.

— Гляди, лисичка! — Барнс наклонился сорвать гриб. — Редкая вкуснятина. Значит, где-то есть еще. Надо проверить. Если повезет, вечером приготовлю вам с Джорджем рагу.

Вздохнув, Бонни закурила «Золотую марку» производства Эндрю Гилла и медленно побрела по дороге, мимо высоких дубов и заросших травой дюн.

1987

Перевод А.Петрушина

Встреча состоится вчера
(Your Appointment Will Be Yesterday)

Солнце светило в окно, механический голос пронзительно вещал:

— Вставай, Лерер, подъем, подъем! Настало время показать, на что ты способен. Нильс Лерер важная птица, его имя у всех на устах! Большой человек, большой талант, большая работа… Ну как, проснулся?

— Угу. — Лерер сел в постели, прихлопнул крикливый будильник, кивнул молчаливым стенам. — Доброе утро, выспался на славу, чего и всем желаю.

Он встал с кровати и неохотно побрел к гардеробу за грязной одеждой, лениво перебирая в голове ворох накопившихся дел. Пора уже прижать к стенке Людвига Энга: сколько можно откладывать на вчера? Поставить, наконец, автора перед фактом: его книжка, изданная-переизданная, осталась во всем мире в одном-единственном экземпляре, и теперь Энг должен сделать то, что не сделает за него никто. Как он поведет себя? Некоторые создатели пытаются увильнуть от своих обязанностей. Впрочем, это уже проблема Агентства.

Сбросив пижамную куртку, Лерер натянул красную рубашку, мятую и засаленную. В поисках подходящих брюк пришлось покопаться в корзине с грязным бельем.

А вот и упаковка щетины.

«Прокатиться бы на трамвае через все Западные США, — думал он, шлепая в ванную, — вот был бы класс!» Умывшись, намылился клейкой пеной, вскрыл пакет и привычно налепил щетину на подбородок и щеки.

Теперь только фекум переварить, и можно на трамвай. Вставив трубку, Лерер втянул солидную мужскую порцию, просматривая спортивную колонку в «Сан-Франциско кроникл», удовлетворенно вздохнул и пошел на кухню, где расставил грязную посуду и принялся отрыгивать пищу: суп, бараньи котлеты, зеленый горошек, синий марсианский мох под яичным соусом, горячий кофе — то и дело оглядываясь на окно, не подсматривает ли кто. Упаковал продукты, рассовал по полкам буфета и холодильника… Восемь тридцать, до начала работы четверть часа. Бежать ни к чему, Второй отдел Национальной публичной библиотеки никуда не денется.

Чтобы пробиться в руководство Второго отдела, понадобились годы труда, зато теперь никакой рутины, не надо возиться с ликвидацией тысяч одинаковых копий. Строго говоря, искоренение вообще его не касается, этим занимаются мелкие библиотечные сошки, чей удел — черная работа. Тем не менее приходится лично убеждать разношерстных создателей, недовольных предписаниями Агентства и не желающих зачищать последний машинописный экземпляр, с которым непонятным образом связано их имя. Лишь в Агентстве знают, к примеру, почему именно Энг отвечает за книгу «КАК Я СОБРАЛ СВОББЛ У СЕБЯ В ГАРАЖЕ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ ИЗ ПРЕДМЕТОВ ДОМАШНЕГО ОБИХОДА».

Лерер досматривал газету, размышляя о важности своей работы. Когда Энг сделает свое дело, во всем мире не останется ни одного своббла, разве что мошенники из САМ припрячут парочку. Уже сейчас, хотя рукопись еще цела, трудно припомнить, зачем нужен своббл и на что похож. Маленький, большой? Квадратный, круглый? Хм… Лерер опустил газету, задумчиво потирая лоб. Когда машинописный текст превратится в стопку писчей бумаги, моток красящей ленты и пачку копирки, никто больше не сможет вспомнить ни книгу, ни механизм, который она описывала.

Хотя возиться Энгу не меньше чем до начала года — стирать текст строку за строкой, слово за словом. Последняя копия — это не куча печатных томов, с которыми все просто… зато в качестве компенсации за долгую кропотливую работу ему выпишут по-настоящему солидный счет — тысяч на двадцать пять посткредитов. Искоренив книгу о свобблах, Энг станет бедняком, так что задачка…

Трубка стоявшего под рукой телефона соскочила на стол, из нее донесся резкий визгливый голос:

— Пока, Нильс. — Звонила женщина.

Лерер приложил трубку к уху.

— Пока.

— Нильс, я люблю тебя! — страстно выдохнула Чариз Макфадден. — А ты меня любишь?

— Да, я тоже тебя люблю. Когда мы виделись в последний раз? Надеюсь, скоро. Скажи, что скоро!

— Скорее всего, сегодня вечером, после работы. Хочу познакомить тебя кое с кем. Автор, почти неизвестный, мечтает официально искоренить диссертацию на тему, хи-хи… психогенные причины смерти от удара метеорита! Ты же работаешь во Втором отделе…

— Скажи, пускай искореняет сам.

— Так же совсем не престижно! — взмолилась Чариз. — Теория на самом деле сумасшедшая, просто бредовая. Этот парень, Ланс Арбетнот…

— Как?

Имя почти убеждало — но не совсем. Таких прошений каждый день приходило навалом, и все без исключения от нелепых чудаков с нелепыми именами и нелепыми теориями. Он слишком давно работал во Втором отделе, чтобы так легко попасться на удочку. Тем не менее разобраться надо, иначе он просто не может — так уж устроен. Лерер вздохнул.

— Ура, ты вздыхаешь! — радостно взвизгнула Чариз.

— Если только он не из САМ.

— Ну… вообще-то как раз оттуда, — смутилась она. — Похоже, его выставили, вот он здесь и появился.

Ну и что, подумал Лерер. Пускай Арбетнот не разделяет воинственных убеждений элиты Свободной Афро-Муниципии, пускай он слишком умеренный для Бардов — правителей республики, слепленной из бывших Теннесси, Кентукки, Арканзаса и Миссури, однако, так или иначе, все они там фанатики. Пока не встретишься лицом к лицу, не поймешь, да и то… Барды, пришедшие с Востока, ухитрились навесить чадру на столько лиц, что теперь ничьих мотивов и намерений не разобрать.

— А еще, — продолжала щебетать Чариз, — Арбетнот лично знал Анарха Пика еще взрослым, до его печального детства.

— Печального! — фыркнул Лерер. — Туда ему и дорога.

Мир не знал большего сумасброда и придурка, чем этот Пик. Не хватало еще якшаться с приверженцем впавшего в детство Анарха. Лерер поморщился, вспоминая библиотечные материалы о мятежах, массовых погромах и убийствах, когда взошла звезда Себастьяна Пика, способного юриста и блестящего оратора — религиозного фанатика, увлекшего за собой несчетные толпы и охватившего своим влиянием всю планету, хотя действовал он по большей части в пределах САМ.

— Побойся бога, — укоризненно произнесла Чариз.

— Мне надо работать, — сухо ответил Лерер. — Позвоню тебе в обеденный перерыв, а пока наведу справки об этом Арбетноте и тогда решу, что делать с его бредовой теорией о психогенных причинах смерти от метеорита. Привет!

Он повесил трубку и встал из-за стола, с удовлетворением ощущая затхлый запах от своей одежды. Может, сегодняшний день не так уж и плох — несмотря на Чариз и ученого-психа, ее новое увлечение. Однако в глубине души таилось сомнение.

Прибыв на работу в отдел, Нильс Лерер увидел в приемной высокого незнакомца средних лет в мешковатом костюме и с портфелем под мышкой. Секретарша мисс Томсен, худенькая блондинка, безуспешно пыталась отделаться от назойливого посетителя и избавить от него своего начальника.

— О, мистер Лерер! — произнес незнакомец глухо, шагнув навстречу и протягивая руку. — Рад познакомиться, сэр. До свидания, до свидания, как у вас тут принято говорить. — Губы его на миг раздвинулись, сверкнув белоснежной механической улыбкой.

— Я очень занят, — хмуро буркнул Лерер, обходя стол мисс Томсен и открывая дверь в свой пышно обставленный кабинет. — Если хотите встретиться со мной, запишитесь на прием. Здравствуйте!

Он хотел закрыть за собой дверь, но посетитель с портфелем не унимался.

— Дело касается Анарха Пика, сэр. У меня есть основания полагать, что оно вызовет у вас интерес.

— Какие основания? — Лерер раздраженно обернулся. — Не помню, чтобы когда-либо проявлял интерес к подобным типам.

— Вспомните, сэр. У вас тут фаза Хобарта, а для меня время течет нормально, то есть вперед. То, что для вас еще случится, для меня уже случилось — это мое прошлое. Может быть, позволите занять пару минут вашего драгоценного времени? — Незнакомец усмехнулся. — Да-да, вашего времени, не моего, ведь встреча, на которую я сейчас запишусь, состоялась вчера.

Снова улыбка, снова механическая, и не случайно. Узкая блестящая лента, вшитая в рукав, была отличительным знаком, предписанным по закону роботам. Раздражение Лерера еще более возросло. К роботам он питал глубокую неприязнь и ничего не мог с собой поделать, да и не хотел, честно говоря.

— Входите, — сказал он, придерживая перед посетителем дверь в кабинет.

Робот действовал не самостоятельно, по закону он мог лишь представлять кого-то. Кого, интересно? Чиновника из Агентства? Возможно. Так или иначе, стоит выслушать его, а потом уже выпроваживать.

Нильс Лерер выжидающе взглянул на посетителя.

— Вот моя визитная карточка, — сказал тот.

Чиновник хмуро взглянул на протянутый кусочек картона. На карточке значилось: «Карл Гантрикс, адвокат, ЗСША».

— Это мой наниматель, — объяснил робот. — Теперь вы знаете, кто я. Можете называть меня Карл.

Едва мисс Томсен осталась по ту сторону закрытой двери, в голосе робота неожиданно прорезались властные нотки.

— Я бы предпочел, — осторожно ответил Лерер, — называть вас менее официально, например, Карлом-младшим, если, конечно, вас это не обидит. — И добавил как можно тверже: — Я, знаете ли, стараюсь не общаться с роботами — пускай это прихоть, но исключений я не делаю.

— Почти, — буркнул робот, забирая карточку и пряча в бумажник. — Вы заведуете Вторым отделом Публичной библиотеки и, конечно же, хорошо разбираетесь в свойствах фазы Хобарта — во всяком случае, так считает мистер Гантрикс… — Он пристально уставился на собеседника. — Верно, сэр?

— Ну, вообще-то, я постоянно имею с ней дело… — хмыкнул Лерер, небрежно пожав плечами. Как и всегда с роботами, он старался держаться свысока — пускай знают свое место.

— Мистер Гантрикс так и подумал и сделал обоснованный вывод, что за годы работы вы досконально изучили как преимущества, так и многочисленные недостатки хобартовского поля обратного времени. Он прав?

Лерер подумал.

— Пожалуй, да… но имейте в виду, в теории я не силен, мои знания скорее практические. Справляюсь с возникающими проблемами, не вдаваясь особо в их причины. Я американец по рождению, а стало быть, прагматик.

— Само собой. — Карл-младший кивнул искусственной головой. — Хорошо, мистер Лерер, теперь к делу. Его Могущество Анарх Пик совсем впал в детство и скоро превратится в эмбриона. Так? Это вопрос времени — разумеется, снова вашего, не моего.

— Мне известно, что фаза Хобарта активна на большей части территории САМ, и Его Могущество окажется в подходящей материнской утробе через считаные годы. Откровенно говоря, это меня радует, поскольку он, вне всяких сомнений, психически неуравновешен. Без него всем только лучше, что в хобартовском времени, что в стандартном. Что тут еще можно сказать?

— Еще очень многое, — покачал головой Карл-младший, выкладывая на стол толстую пачку документов. — Убедительнейшим образом прошу вас изучить это.

Пока чиновник, проглотив наживку, продирался сквозь хитросплетения юридических фраз, настоящий Карл Гантрикс не торопясь разглядывал его глазами своего робота, который, между тем, тоже не бездействовал. Будто случайно сдвинув свой стул в сторону картотечного шкафа внушительных размеров, он удлинил руку и залез механическими пальцами в ближайший ящик, где оставил миниатюрное гнездо роботов-зародышей величиной с булавочную головку, крошечный аудиопередатчик, а также мощное взрывное устройство с таймером, рассчитанным на трехдневную задержку.

Карл Гантрикс усмехнулся. Робот кинул осторожный взгляд на библиотекаря и принялся устанавливать еще один, последний из замысловатых «гостинцев».

— Тревога, — произнес вдруг Лерер, не поднимая глаз от бумаг.

Кодовое слово, считанное аудиодетектором, запустило аварийную систему. Шкаф захлопнул створки, словно потревоженная ракушка, и ушел целиком в стену, одновременно выбросив всю шпионскую начинку прямо к ногам незадачливого робота.

— Боже мой! — невольно воскликнул тот.

— Немедленно покиньте мой офис, — ледяным тоном продолжал Лерер, глядя, как посетитель нагибается, чтобы подобрать с пола свое имущество. — Оставьте эти предметы здесь, экспертиза установит их происхождение и назначение. — Рука библиотекаря скользнула в ящик стола и вынырнула с оружием.

В ухе Карла Гантрикса прожужжал испуганный голос робота:

— Что делать, сэр?

— Убирайся.

Гантрикс больше не улыбался. Заскорузлый чиновничек оказался стреляным воробьем, и говорить с ним придется в открытую. Скривившись, адвокат повернулся к ближайшему видеофону и вызвал коммутатор Библиотеки. Увидев глазами робота, как Лерер снимает трубку, он заговорил:

— У нас с вами проблема, одна на двоих. Почему бы не поработать над ней вместе?

— Не вижу никаких проблем, — ответил Лерер невозмутимо. Враждебные действия робота нисколько его не взволновали. — Если вы рассчитывали на сотрудничество, — добавил он, — то начали не слишком удачно.

— Признаю, — согласился Гантрикс, — но к вам, библиотекарям, никогда не знаешь, с какой стороны подъехать… — «Слишком высокого полета птицы», — подумал он про себя. — Дело касается Анарха Пика: мое начальство подозревает, что кто-то решил вывести его из-под действия хобартовского поля — прямое нарушение закона, представляющее особую опасность для общества. Если эта авантюра увенчается успехом, фактически возникнет бессмертная личность. Вообще-то подобные попытки предпринимаются постоянно и мы им не препятствуем, но кандидатура Анарха едва ли подходит. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Лицо библиотекаря осталось непроницаемым. Не верит?

— Анарх уже фактически не существует, — сухо возразил он, — и, на мой взгляд, не может представлять опасности. — Он смерил взглядом стоящего перед ним Карла-младшего. — Если угроза обществу и существует, то исходит она скорее от…

— Ерунда! Я хочу помочь вам. Это на пользу библиотеке, не только мне.

— Кого вы представляете?

Поколебавшись, адвокат ответил:

— Я выполняю поручение Просвещенного Барда Чая из Верховного Чистилища.

— Хм, это проливает несколько иной свет на ситуацию. — Лицо Лерера на видеоэкране помрачнело. — Я не имею никакого отношения к Верховному Чистилищу и подчиняюсь только Искоренителям — полагаю, вы в курсе.

— Но вы же знаете…

— Я знаю лишь одно, — Лерер полез в ящик стола, достал серую коробку и вынул оттуда машинописную рукопись под заглавием «Как я собрал своббл у себя в гараже в свободное время из предметов домашнего обихода». — Вот последний сохранившийся экземпляр этого шедевра, и его пора искоренять. Вы поняли меня?

— Вам известно, где находится Людвиг Энг в настоящий момент? — спросил Гантрикс.

— Меня это не интересует, — отмахнулся библиотекарь. — Главное, чтобы он был здесь во Втором отделе вчера в два тридцать, когда у нас назначена встреча.

— Где будет Энг вчера в два тридцать, — задумчиво пробормотал Гантрикс себе под нос, — сильно зависит от того, где он сейчас.

Людвиг Энг находился на территории САМ, и адвокат об этом знал, как и о том, что автор сочинения о свобблах хочет получить аудиенцию у самого Анарха.

Если, конечно, Анарх в своем детском уменьшенном состоянии еще был способен давать аудиенции кому бы то ни было.

Ребенок сидел на пыльной траве в джинсах и застиранной футболке, упорно не желая оторвать взгляд от своей коллекции разноцветных стеклянных шариков. Людвиг Энг почти уже отчаялся: мальчик просто отказывался его замечать. Надежды, вспыхнувшие было перед аудиенцией, таяли как дым.

Тем не менее гость не оставлял попыток.

— Ваше Могущество, — взмолился он, — я прошу лишь несколько минут вашего драгоценного времени.

Юный Себастьян Пик неохотно поднял взгляд.

— Да, сэр? — голос его звучал глухо и равнодушно.

— Ваше Могущество, я нахожусь в трудном положении, — снова, уже в который раз начал Энг. — Если бы вы, как Анарх, обратились к народам Западных Соединенных Штатов и Свободной Афро-Муниципии с призывом построить хотя бы несколько свобблов в разных местах — пока моя книга еще существует…

— Это хорошо! — Ребенок вдруг улыбнулся.

— Простите? — У Энга вновь мелькнула надежда, и он жадно впился глазами в детское лицо.

— Да, сэр! Я хочу стать Анархом, когда вырасту, и уже готовлюсь.

— Вы и есть Анарх, — безнадежно вздохнул Энг.

Все без толку, нет смысла продолжать — а ведь сегодня последний день, уже вчера предстоит явиться к чиновнику из Библиотеки, и все, конец.

— Правда? — оживился мальчик. — Не врете?

— Чистая правда, сынок, — солидно кивнул Энг. — С юридической точки зрения, ты все еще у руля. — Он взглянул на тощего чернокожего телохранителя с устрашающим пистолетом на боку. — Разве не так, мистер Плаут?

— Так и есть, Ваше Могущество, — кивнул тот мальчику, — это дело с рукописью в вашей власти. — Присев на корточки, чернокожий попытался поймать ускользающий взгляд Анарха. — Ваше Могущество, этот человек изобрел своббл.

— Что? — Юнец обвел собеседников подозрительным взглядом. — Сколько стоит этот ваш своббл? У меня есть только пятьдесят центов, мои карманные деньги, и вообще не надо мне никаких свобблов! Я хочу жвачку и в кино! — Его взгляд снова безразлично застыл. — Кому на фиг нужны ваши свобблы…

— Ваше Могущество, вы прожили сто шестьдесят лет, — уговаривал телохранитель, — и только благодаря этому изобретению! Иначе не удалось бы реализовать фазу Хобарта… я знаю, вам это трудно понять, но… — Он сцепил руки, раскачиваясь из стороны в сторону и стараясь удержать внимание ребенка. — Себастьян, послушай, это важно! Подпиши указ… пока еще умеешь писать — и все! Объяви народу, что…

— Еще чего! — В глазах Анарха блеснула ярость. — Я тебе не верю, тут что-то не так!

«Не так, сильно не так, — подумал Энг, разминая затекшие колени, — и похоже, тут уж ничего не поделаешь… если ты не поможешь». Положение казалось безнадежным.

— Попробуйте подойти позже, — сказал сочувственно телохранитель, тоже поднимаясь на ноги.

— Позже он еще помолодеет, — хмыкнул Энг.

Никакого «позже» не существовало. Он отошел в сторону, понурившись и остро ощущая свое поражение.

Бабочка на ветке дерева только начала сложный, таинственный процесс втискивания своего тела в тускло-коричневый кокон, и Энг остановился посмотреть. Задачка не из легких, но все же не безнадежная, как у него. Не ведая о своих трудностях, бабочка бездумно выполняла положенные движения, подчиняясь рефлексам, заложенным еще в далеком будущем. Понаблюдав за ней, Энг внезапно повернулся и вновь подошел к Анарху Пику, который все так же сидел на траве в окружении ярко раскрашенных шариков.

— А давай сделаем вот как, — сказал Энг. Оставалась последняя попытка, и он готов был выложиться до конца. — Тебе вовсе не нужно знать, что такое своббл или фаза Хобарта, достаточно подписать… вот этот документ. — Он вытащил из внутреннего кармана конверт и раскрыл его. — Если подпишешь, то весь мир увидит твое обращение в вечерних новостях, а я утрою карманные деньги, которые ты получаешь, — добавлю к пятидесяти центам еще целый доллар, настоящий, бумажный! Что скажешь, а? А еще… а еще каждую субботу буду покупать тебе билет в кино на утренний сеанс. Ну как, по рукам?

В глазах мальчишки загорелся огонек, он явно готов был согласиться… однако что-то его удерживало, и Энг не мог понять, что именно.

— Мне кажется, — шепнул телохранитель, — он хочет спросить разрешения у отца. Старик уже полтора месяца как жив, его останки восстанавливаются в родильном отделении больницы в Канзас-Сити. Недавно пришел в сознание, и Его Могущество несколько раз беседовал с ним. Не так ли, Себастьян? — Негр с ласковой улыбкой повернулся к ребенку, тот кивнул. — Вот видите, он боится что-либо делать сам, без спросу… М-да, не повезло вам, мистер Энг, он уже слишком мал, чтобы руководить, и все это понимают.

— Нет, я все равно не отступлю, — упрямо ответил посетитель, но горькая правда состояла в том, что он уже отступил. Чернокожий телохранитель, ходивший за Анархом как нянька, абсолютно прав, и оставаться здесь значит только тратить время. Вот прийти бы года два назад…

— Я ухожу, — сказал Энг с горечью, — пускай играет в свои шарики. — Он сунул конверт обратно в карман и двинулся прочь, потом, остановившись, добавил: — Попробую в последний раз вчера утром, перед встречей в Библиотеке — если, конечно, рабочий график Анарха позволит.

— Нет проблем, — ответил чернокожий сочувственно, — к нему теперь мало кто обращается, сами видите, какой он…

Энг благодарно кивнул и поплелся восвояси, оставив бывшего Анарха половины цивилизованного мира играть в траве.

Прошлое утро — последний шанс. Столько ждал, и все впустую.

Вернувшись в номер отеля, он позвонил на Западное побережье в Библиотеку и вскоре узрел перед собой очередного представителя чиновничьего племени, с которым в последнее время так много общался.

— Соедините меня напрямую с Нильсом Лерером, — потребовал Энг.

Если уж говорить, так с тем, кто принимает решения. Судьба его книги, от которой теперь осталась лишь машинописная рукопись, находилась в руках этого человека.

Секретарь ответил с ноткой пренебрежения в голосе:

— Сейчас уже слишком рано, мистер Лерер ушел.

— Нельзя ли позвонить ему домой?

— Скорее всего, мистер Лерер сейчас завтракает, — надулся секретарь. — Подождите до вчерашнего вечера. У мистера Лерера множество трудных и ответственных обязанностей, ему требуется отдых.

Совсем расстроившись, Энг бросил трубку, даже не поздоровавшись. Ладно, ничего страшного, все равно отсрочку он едва ли выторгует. В конце концов, у руководства Второго отдела Библиотеки и в самом деле обязанностей по горло, а таинственные Искоренители, между тем, не дремлют, следя за тем, чтобы изобретения уничтожались со всем усердием. Что и произойдет с его собственным трудом. Что ж, пора признать поражение и возвращаться на Запад.

Выходя из номера, Энг задержался у туалетного столика и взглянул в зеркало, проверяя, как врастает утренняя щетина из пакетика. Потом взглянул повнимательней… провел рукой по щеке… И вскрикнул в ужасе.

Щеки потемнели и кололись как наждак — щетина не втягивалась в кожу, она росла!

Что это?! Энг стоял с раскрытым ртом, испуганно таращась на свое отражение. Лицо в зеркале было чужим, непривычным, странно искаженным. Что происходит? Как это возможно?

На всякий случай он решил не выходить, сел и стал ждать, сам не зная чего. Похоже, встреча с Нильсом Лерером вчера в два тридцать не состоится. Потому что…

Он понял, почему, почуял каким-то инстинктом, едва лишь взглянул в зеркало на туалетном столике. Никакого вчера уже не будет, во всяком случае, для него.

А для всех остальных?

Надо снова поговорить с Анархом, сказал он себе. К черту Лерера, нет смысла теперь с ним встречаться. Главное — увидеть Себастьяна Пика, и как можно скорее, прямо сегодня, пораньше. Взглянуть — и сразу станет ясно, что происходит, и если догадка верна, то рукописи больше ничего не грозит. Безжалостные чиновники Агентства и вся зловещая система искоренения больше ему не угрожают — по крайней мере, на это можно надеяться.

Так или иначе, время покажет. Время… Фаза Хобарта. С ней что-то происходит, и это может касаться не только Людвига Энга.

— Мы были правы, — сказал Гантрикс, дрожащей рукой включая запись. — Это материал с видеокамеры в Библиотеке. Изобретатель своббла Людвиг Энг пытался поговорить с Лерером, но безуспешно.

— Стало быть, и смотреть нечего? — ядовито усмехнулся Бард. На его круглом зеленом лице появилась гримаса разочарования.

— Не совсем, — покачал головой Гантрикс. — Вот, поглядите. Главное тут — лицо Энга. Он провел день с Анархом, и в результате его физиологические процессы пошли обратным ходом. Смотрите сами.

Минуту они молчали, вглядываясь в экран. Потом Бард откинулся на спинку кресла и задумался.

— Это знак, — вздохнув, произнес он. — Тяжелый случай заражения волосяной растительностью. Встречается у лиц мужского пола, особенно у европеоидов.

— Может, искоренить его? — предложил Гантрикс. — Прямо сейчас, пока не добрался до Лерера.

Специальный пистолет возвращал любого человека в утробу в считаные минуты.

— Думаю, он вполне безобиден, — поморщился Бард Чай. — Свобблы больше не существуют, их не вернуть.

Однако в глубине души шевелились сомнения и даже смутное беспокойство. Что, если Гантрикс вернее оценил ситуацию? Прежде он не раз проявлял недюжинную проницательность, за что и был высоко ценим руководством Верховного Чистилища.

— Если фаза Хобарта не действует на Энга, — упорствовал, между тем, Гантрикс, — то разработка своббла начнется снова. В конце концов, Энг получит рукопись, и контакт с Анархом он установил еще до того, как исполнители Агентства приступили к последней стадии искоренения.

Верно. Бард Чай задумчиво кивнул. Тем не менее принимать Людвига Энга всерьез было трудно. С бородой или без бороды, этот человек никак не выглядел опасным. Чай повернулся к Гантриксу, собираясь заговорить… но так и застыл с раскрытым ртом.

— Вы как-то странно смотрите… — Гантрикс озабоченно нахмурился. — Что-то не так?

Бард долго молчал.

— Ваше лицо… — наконец, произнес он, с трудом скрывая волнение.

— Что с моим лицом? — Гантрикс поспешно ощупал подбородок, моргнул. — О боже!

— А ведь вы даже не приближались к Анарху, — проронил Бард.

На всякий случай он потрогал собственные щеки и подбородок… и явственно ощутил пробивающуюся щетину! Что же случилось? Обращение линии жизни Анарха могло быть лишь следствием некой причины, общей для всех. Это проливало новый свет на ситуацию.

— А не может это быть следствием исчезновения Энговского прибора? — задумчиво предположил Гантрикс. — Ведь помимо упоминания в рукописи своббл больше не имеет никакого отношения к существующей реальности — а между тем он напрямую связан с фазой Хобарта. Вообще говоря, нам следовало предвидеть что-нибудь этакое.

— Интересно, интересно… — пробормотал Бард Чай, продолжая лихорадочно размышлять.

Строго говоря, своббл не порождал фазу Хобарта, он лишь распределял ее в пространстве. Некоторые регионы избегали ее действия, в то время как другие подчинялись. Тем не менее выход своббла из употребления должен был привести к более равномерному распределению, а значит, к понижению уровня в местах наибольшей интенсивности вплоть до подпороговых значений. Карл Гантрикс и он сам, находившиеся под действием фазы полностью, могли ощутить эффект.

— Таким образом, — продолжал Гантрикс, — изобретатель своббла и его первый пользователь вернулся к нормальному ходу времени, а значит, создание прибора вновь в его планах. Со дня на день можно ждать появления первой рабочей модели.

Однако Энгу теперь не позавидуешь, думал Бард. С одной стороны, свобблы вновь расползутся по всему миру, с другой — как только заработает первый образец, возобновится и фаза Хобарта, и время для Энга снова двинется вспять. Агентство запретит свобблы, в конечном счете снова останется единственная рукопись — ход времени обратится еще раз — и так далее. Получится замкнутая петля, в которой изобретатель будет вечно болтаться между теоретической разработкой и запуском рабочей модели, прихватив с собой в придачу значительную часть населения Терры.

В том числе и нас, мрачно заключил про себя Бард Чай. Как этого избежать? Существует ли выход?

Гантрикс вновь заговорил:

— Надо либо заставить Энга окончательно искоренить рукопись, включая саму идею прибора, либо…

— Невозможно, — перебил Бард, — на этой стадии фаза Хобарта слабеет сама собой, поскольку ее не поддерживают работающие свобблы. Как, в их отсутствие, заставить Энга сделать назад во времени еще один шаг?

Вопрос правильный, и ответ на него возможен — оба собеседника это понимали, но высказываться не спешили. Гантрикс мрачно потирал щеки, словно следя за противоестественным ростом щетины. Бард Чай снова ушел в себя, снова и снова обкатывая в уме проблему. Решение пока не приходило, но это был лишь вопрос времени.

— Да, непросто, — признал он раздраженно. — Вы правы, первый своббл может появиться в любой момент, и время двинется назад…

Он поморщился, пораженный внезапной догадкой. С замкнутой петлей все понятно, но интервал времени каждый раз будет укорачиваться, пока не сожмется в долю микросекунды.

Время просто остановится!

Зловещая перспектива… но путь к спасению все же есть. Людвиг Энг, без сомнения, также в курсе проблемы и сам ищет выход — а выход есть как минимум один. Он может просто-напросто отказаться от изобретения своббла. Тогда фаза Хобарта не установится или, по крайней мере, окажется не столь эффективна.

Решать, впрочем, Людвигу Энгу. Примет ли он такое предложение?

Скорее всего, нет. Резкий, неистовый, всегда сам по себе, Энг не подчинялся ничьему влиянию. Разумеется, это помогло ему стать неординарной личностью и выдающимся изобретателем, иначе своббл, оказавший столь мощное воздействие на современное общество, так бы никогда и не появился — что было бы и к лучшему, но кто же знал… Бард Чай теперь знал.

Предложение адвоката ликвидировать Энга ему не нравилось, но чем дальше, тем отчетливей представлялось единственным выходом. А выход надо было найти, и быстро.

Библиотекарь Нильс Лерер с растущим раздражением поглядывал на настольные часы. Назначенное время прошло, но он по-прежнему сидел один в своем кабинете. Людвиг Энг так и не появился — адвокат был прав. Почему же он не пришел?

Погрузившись в размышления, он не сразу услышал телефонный звонок. Наверное, это Энг звонит издалека, чтобы извиниться. Агентству это не понравится, будут неприятности, но сообщить им придется, выбора нет.

— До свидания, — сказал он в трубку.

— Нильс, я люблю тебя! — страстно выдохнул пронзительный женский голос. — А ты меня любишь?

— Да, Чариз, — вздохнул Лерер, — я тоже тебя люблю, но черт возьми, не звони мне в рабочее время! Ты же понимаешь…

— Прости, Нильс, — сокрушенно пробормотала Чариз Макфадден, — но я все никак не могу забыть про бедняжку Ланса. Ты навел о нем справки, как собирался? Держу пари, что нет.

Девушка ошибалась, хотя и не совсем: справки он навел, но не сам, дал поручение одному из подчиненных. Библиотекарь выдвинул ящик стола и достал досье Ланса Арбетнота.

— Вот он, передо мной, я знаю о нем все, что требуется. Точнее, что хочу знать. — Лерер наскоро перелистал страницы. — Ничего особенного, впрочем, этот Арбетнот мало что успел сделать. И имей в виду, у меня появилось время им заняться только потому, что важный клиент Библиотеки не пришел на встречу в два тридцать. Если он все-таки появится, я разговор прекращу.

— Арбетнот в самом деле знал Анарха Пика?

— Да, тут он сказал правду…

— Ну вот, а кроме того, он настоящий псих, и искоренение его диссертации принесет ощутимую пользу обществу — это твой долг! — Чариз умоляюще захлопала длинными ресницами. — Нильс, дорогой, пожалуйста!

— Тем не менее, — сухо продолжил Лерер, — никаких данных о том, что Арбетнот когда-либо занимался психогенными причинами смерти от удара метеорита, найти не удалось.

Чариз густо покраснела.

— Ну, вообще-то… я это придумала, — призналась она.

— Зачем?

— Ну, он… то есть, я… короче, мы любовники.

— Короче, — ядовито заключил Лерер, — ты понятия не имеешь, о чем его диссертация. Она может быть вполне здравой и представлять собой важный вклад в развитие общества. Так? — Не дожидаясь ответа, он потянулся, чтобы разорвать связь.

— Погоди! — Девушка на миг опустила голову, потом быстро заговорила: — Хорошо, я скажу все! Ланс не хочет ничего рассказывать о диссертации никому, даже мне, но если ты возьмешь ее на искоренение, то узнаешь — ведь Агентству требуется твой анализ, разве не так? И тогда ты мне расскажешь, о чем она, — расскажешь, правда?

— Тебе-то какое дело до его диссертации?

— Мне кажется, — Чариз слегка смутилась, — там написано про меня. Правда, я так думаю. Со мной что-то странное творится, и Ланс это заметил — ничего удивительного, если учесть, как мы близки и как часто видим друг друга.

— Мне эта тема не интересна. — Тон библиотекаря стал ледяным. Теперь он не примет труд Арбетнота ни под каким видом, даже если получит счет на десять тысяч посткредитов. — Поговорим в другой раз, привет! — Он повесил трубку.

Из селектора тут же послышался голос мисс Томсен:

— Сэр, в приемной посетитель, он ждет с шести вечера. Хочет обменяться лишь парой слов, и мисс Макфадден дала ему понять, что вы…

— Скажите ему, что я умер прямо в кабинете! — рявкнул Лерер.

— Вы не можете умереть, сэр, вы под фазой Хобарта, и мистер Арбетнот это знает, сам говорил. Он составил на вас Хобартовский гороскоп и предсказал, что в прошлом году с вами произошло нечто потрясающее. Честно говоря, я поражена — он предсказывает такие подробности…

— Гадания о прошлом меня не интересуют, — оборвал секретаршу Лерер. — Это все шарлатанство, знать можно только будущее.

Арбетнот идиот, никаких сомнений, тут Чариз не соврала. Кто еще способен всерьез верить, что прошедшие события, канувшие в туманное вчера, можно предсказать? Как говаривал Ф. Т. Барнум, простаки умирают каждую минуту.

Пожалуй, стоит с ним увидеться. Чариз права, подобные идеи следует искоренять для блага человечества… и своего собственного спокойствия. Встретиться будет даже забавно — выслушать дурацкие предсказания, скажем, на последнюю недельку-другую и сравнить с реальностью, а потом забрать диссертацию на искоренение. Стать первым человеком, для которого составлен Хобартовский гороскоп!

Так или иначе, теперь ясно, что Людвиг Энг появляться не намерен. Уже, наверное, два часа стукнуло. Лерер взглянул на часы… и растерянно моргнул.

Два сорок.

— Мисс Томсен! — позвал он, нажав кнопку селектора. — Не подскажете, который час?

— Чудеса, да и только! — воскликнула секретарша после паузы. — Я не думала, что еще так рано. Буквально только что было два двадцать. Наверное, часы сломались.

— Вы, наверное, хотели сказать — «так поздно», — поправил Лерер. — Два сорок — это позже, чем два тридцать.

— Позволю себе не согласиться с вами, сэр. Конечно, не мне вас учить, но я считаю иначе. Спросите кого угодно, да хоть вашего посетителя… Мистер Арбетнот, разве два сорок не раньше, чем два двадцать?

В селекторе послышался мужской голос, сухой и ровный:

— Я пришел, чтобы говорить с вашим начальником, а не вступать в научные дискуссии. Мистер Лерер, если вы уделите мне время, то убедитесь, что мое сочинение представляет собой самую отъявленную чушь, когда-либо попадавшую вам на глаза. Мнению мисс Макфадден можно доверять.

— Впустите его, — неохотно распорядился Лерер.

Ему было не по себе, творилось что-то странное, нарушавшее привычный, упорядоченный ход времени, но пока совершенно непонятное.

В кабинет вошел молодой человек с залысинами, одетый с иголочки и с портфелем под мышкой. Обменялся рукопожатием с библиотекарем, уселся за стол напротив.

Вот, значит, с кем Чариз закрутила интрижку, подумал Лерер. Ладно.

— У вас есть десять минут, — сухо объявил он, — затем вы уходите. Понятно?

— Я тут состряпал самую дикую, самую невозможную концепцию, какую только мог себе представить, — начал Арбетнот, расстегивая портфель, — и думаю, что официальное ее искоренение абсолютно необходимо. Ей нельзя позволить укорениться в общественном сознании, пока не нанесен непоправимый вред. Всегда найдутся люди, которые подхватят и постараются реализовать на практике любую идею, какой бы бредовой она ни была. Вы единственный, кому я это показываю, и то с серьезными опасениями.

Посетитель нервно выхватил из портфеля стопку машинописных листов, бросил на стол перед библиотекарем и откинулся на спинку кресла в ожидании.

Лерер пробежал заголовок профессиональным взглядом и пожал плечами.

— Понимаю, вы просто вывернули наизнанку знаменитый труд Людвига Энга. — Он оттолкнул свое кресло от стола и поднял руки в отвергающем жесте. — Это вовсе не дикость и не бред, а вполне логический ход, который может прийти в голову кому угодно.

— Однако пока не пришел, — недовольно буркнул Арбетнот. — Вы прочитайте еще раз и подумайте о возможных последствиях.

Лерер лишь хмыкнул. Не смущаясь его скептического взгляда, молодой человек продолжал, спокойно, но настойчиво:

— Я говорю о последствиях искоренения этой рукописи.

Библиотекарь перечитал заголовок:

«КАК Я РАЗОБРАЛ СВОББЛ У СЕБЯ В ГАРАЖЕ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ, ПРЕВРАТИВ ЕГО В ПРЕДМЕТЫ ДОМАШНЕГО ОБИХОДА»

— Ну и что? — усмехнулся он. — Кто угодно может разобрать своббл. Более того, тысячи уже разобраны в рамках официального искоренения, это уже рутина. Сомневаюсь, что во всем мире остался хоть один.

— Раскиньте мозгами, Лерер! — горячо вымолвил Арбетнот. — Что будет, когда мое сочинение искоренят — а я уверен, что так и случилось, и скоро. Вы знаете, что зачистка первоначальной идеи Энга означает конец своббла как такового, а следовательно, и фазы Хобарта. В прошедшие двое суток, по мере того как приближается исполнение приговора, вынесенного Агентством, время в Западных США и Афро-Муниципии вернется к нормальному ходу. В таком случае, если следовать той же логике, искоренение моего труда… — Молодой человек помолчал, переводя дух. — Лерер, вы же понимаете, фактически я нашел способ поддержать фазу Хобарта, которая уже распадается — сохранить все то, что принес нам своббл! Это победа над смертью, Лерер, история жизни Анарха Пика — лишь начало. Сохранить цикл можно, лишь создав противовес рукописи Энга. Она задает одно направление времени, моя статья — противоположное, и фаза вновь активна! Мы можем возобновлять цикл сколько угодно раз, хоть до бесконечности… если только встречные потоки не сольются, остановив время совсем — но такое трудно себе представить…

— Вы с ума сошли, — хрипло произнес библиотекарь.

— Вот именно, — кивнул Арбетнот, — и поэтому вы возьмете мою рукопись на официальное искоренение — потому что не верите мне. — В его серых пронзительных глазах мелькнула улыбка. — Все это чушь, бред сумасшедшего.

Лерер нажал кнопку селектора.

— Мисс Томсен, будьте добры, уведомите местное отделение Агентства, что у меня в офисе есть кое-что, требующее срочного вердикта. Жду Искоренителя.

— Хорошо, мистер Лерер.

Откинувшись в кресле, чиновник окинул взглядом посетителя.

— Мое решение вас устраивает?

— В высшей степени, — ответил тот, все еще улыбаясь.

— Если бы я решил, что ваша концепция содержит…

— Но вы решили иначе, и я добился, чего хотел. Это должно произойти завтра, в крайнем случае, послезавтра.

— Вы хотели сказать, вчера или позавчера, — поправил Нильс Лерер сумасшедшего ученого, потом взглянул на часы. — Десять минут истекли, я прошу вас удалиться. — Он накрыл рукой стопку машинописных листов. — Это останется здесь.

В дверях кабинета Арбетнот оглянулся.

— Мистер Лерер, не хочу вас пугать, но вам пора побриться. Со всем уважением, сэр.

— Я не бреюсь уже двадцать три года, — ответил библиотекарь, — с тех пор как фаза Хобарта включилась в моем районе Лос-Анджелеса.

— Уже через сутки придется. — Арбетнот закрыл за собой дверь.

Поразмыслив, Лерер вновь нажал кнопку селектора.

— Мисс Томсен, никого больше не пускайте, я отменяю все встречи на сегодня.

— Хорошо, сэр. — Секретарша замялась. — Он сумасшедший изобретатель? Я так и подумала, это всегда видно. Как удачно, что вы его приняли.

— Приму, — поправил чиновник.

— Мне кажется, вы не совсем правы, сэр. В прошедшем времени…

— Даже если Людвиг Энг все-таки явится, — перебил Лерер, — я не хочу его видеть, хватит с меня на сегодня.

Он аккуратно уложил рукопись Арбетнота в ящик стола и запер. Затем потянулся к пепельнице, выбрал лучший, самый короткий окурок и потер о керамическую поверхность, чтобы тот начал тлеть. Попыхивая растущей сигаретой, подошел к окну и стал смотреть на тополя у автостоянки. Листья кружились на ветру, прирастая к ветвям деревьев в разноцветном осеннем великолепии. Некоторые уже зеленели. Скоро на смену осени придет лето, а там и весна не за горами.

Библиотекарь ждал. Искоренитель из Агентства должен прибыть с минуты на минуту. Как хорошо, что все снова пришло в норму — спасибо диссертации Арбетнота. Хотя, впрочем…

Лерер потрогал подбородок и нахмурился. Вернулся к столу.

— Мисс Томсен, — сказал он в селектор, — не могли бы вы зайти и взглянуть, нужно ли мне побриться.

Похоже, все-таки придется. Уже полчаса назад.

1966

Перевод А.Круглов

Разногласия в верхах
(Holy Quarrel)

I

Он проснулся и заморгал от режущего глаза белого света. Свет излучали три ярких пятна, застывших между кроватью и потолком.

— Простите, что разбудили, мистер Стаффорд, — произнес мужской голос, скрытый за световыми пятнами. — Это ведь вы Джозеф Стаффорд? Было бы чертовски обидно разбудить не того, причем совершенно незаслуженно, — пояснил он к кому-то другому, тоже невидимому.

— Кто вы такие? — прохрипел Стаффорд, садясь.

Кровать скрипнула, одно из световых пятен поехало вниз. Значит, один из них тоже уселся.

— Нам нужен Джозеф Стаффорд, шестой ярус, пятидесятый этаж, работает… как это называется?

— Наладчиком компьютеров ГБ-класса, — подсказал второй.

— Да. Разбирается, например, во всяких новинках вроде плазменных запоминающих устройств. Если оно сломается, сможете починить, Стаффорд?

— Разумеется, сможет, — произнес ровным тоном третий голос. — Поэтому и несет круглосуточное дежурство. Та вторая видеолиния, которую мы отрезали, как раз предназначалась для прямой связи с начальством.

— И давно вас последний раз вызывали, наладчик? — поинтересовался первый голос.

Стаффорд не ответил, нащупывая под подушкой обычно лежавший там пистолет «сник».

— Судя по всему, вы давно без работы, — начал один из гостей с фонариками. — Наверняка нужны деньги. Вам нужны деньги, Стаффорд? Что вам вообще нужно? Любите чинить компьютеры? Глупо было бы соваться в эту область без любви к своему делу, чтобы круглые сутки сидеть на дежурстве. Вы хороший специалист? Сможете устранить любую неполадку, даже самую нелепую, в программаторе военных операций «Генукс-Б»? Обрадуйте нас, ответьте «да».

— Мне… нужно подумать, — глухо проговорил Стаффорд, тщетно нашаривая пистолет. Похоже, незваные гости его вытащили.

— Вот что, Стаффорд… — продолжил голос.

— Мистер Стаффорд, — поправил, перебивая, другой голос. Дальний правый ореол света тоже поехал вниз, владелец фонарика наклонился к кровати. — Давайте, вставайте. Одевайтесь, и мы отвезем вас к барахлящему компьютеру. По дороге у вас будет уйма времени решить, хороший ли вы спец. А уже на месте глянете на «Генукс-Б» и прикинете, сколько вам с ним возиться.

— Нам очень нужно его починить, — расстроенно произнес первый. — В таком состоянии, как сейчас, он никуда не годится. Данных накопилось — гора. Как вы говорите, не введенных. Лежат впустую, «Генукс-Б» их не обрабатывает, поэтому, само собой, не выдает никакого решения. А спутники летают, будто так и надо.

Медленно, с трудом выковыривая себя из кровати, Стаффорд спросил:

— Симптомы неполадки?

Кто же они такие, интересно? И о каком именно «Генуксе-Б» речь? В Северной Америке, насколько ему известно, «Генуксов» три, и лишь восемь на всю Землю.

Пока он облачался в рабочий халат, невидимые за пятнами света фигуры шушукались между собой. Наконец один, откашлявшись, ответил:

— Насколько я понимаю, перестала крутиться принимающая бобина, поэтому перфолента со всеми данными просто разматывается на пол одной большой грудой.

— Но натяжение ленты на принимающих бобинах… — начал Стаффорд.

— Уже не автоматическое. Видите ли, мы застопорили бобину, чтобы она перестала принимать ленту. Сперва мы пытались перерезать ленту, но, я полагаю, вы в курсе, что тогда автоматически наматывается новая. Мы пробовали стереть с ленты данные, но при включении стирающего устройства в Вашингтон идет сигнал тревоги, а мы не хотели вмешивать сидящих наверху. Однако натяжение принимающей бобины компьютерные инженеры упустили из виду, потому что там элементарнейшая муфта и просто нечему ломаться.

Стаффорд возился с пуговицами ворота.

— Другими словами, вы хотите помешать ему принять какие-то данные.

Голова работала яснее, по крайней мере, он более или менее проснулся. Какие, интересно, данные?.. От догадки мороз пошел по коже: понятно, какие, те, которые заставят большой правительственный компьютер объявить повышенную боевую готовность. Само собой, «Генукс-Б» должен выйти из строя до того, как угроза со стороны Ассоциации истинных южноафриканцев проявится в крошечных, едва уловимых симптомах, которые компьютер, обрабатывающий огромную массу вроде бы не связанных между собой данных распознает и сложит в не вызывающую сомнений картину. «Ведь предупреждали об этом, и не раз!» — с горечью подумал Стаффорд. Противник должен вырубить «Генукс-Б», чтобы тот не успел отдать приказ боевым спутникам и бомбардировщикам Стратегического авиационного командования. И вот оно случилось — агенты АИЮА в Северной Америке подняли его с кровати, чтобы окончательно разделаться с компьютером.

Однако данные, возможно, уже получены, уже поступили на обработку и анализ. Может, агенты опоздали на день или на пару секунд, и важные данные попали на перфоленты, поэтому пришлось позвать его, Стаффорда. Сами они не справляются. Скоро над Штатами начнут взрываться террористические спутники, а вся оборонная техника будет ждать приказа от главного компьютера. И не дождется, потому что «Генукс-Б» не подозревает о надвигающейся угрозе и останется в неведении до прямого удара по столице, который завершит его бесславную карьеру.

Вполне логично, что они застопорили принимающую бобину.

II

— Началась война, — тихо сообщил он четверым с фонариками.

Теперь, включив свет в комнате, Стаффорд их наконец разглядел. Люди как люди, не фанатики, а функционеры, получившие задание. Они могли бы с таким же успехом работать на любое другое правительство, даже, пожалуй, на полупсихованное китайское.

— Началась война, — высказал он вслух свою догадку, — поэтому «Генукс-Б» должен оставаться в неведении, лишиться возможности активировать оборону или нанести ответный удар. Вам нужно, чтобы он получал только те данные, которые создают видимость мира.

Стаффорд и гости, конечно же, тоже вспомнили, как оперативно среагировал «Генукс-Б» во время двух предыдущих «вмешательств чести» против Израиля и против Франции. Ни один специалист-обозреватель не уловил ни единого симптома, не увидел, к чему все ведет. Как Сталин в 1941 году: старый диктатор попросту отказывался воспринимать очевидные признаки того, что Третий рейх намерен напасть на СССР. Равно как и в рейхе не верили, что Франция и Британия в 1939 году решат соблюсти условия договора о взаимопомощи с Польшей.

Шагая почти плечом к плечу, люди с фонариками вывели Стаффорда из комнаты его конапта в коридор, а оттуда подъемная дорожка доставила их на крышу с посадочной площадкой. В ноздри ударил запах сырости и земли. Стаффорд вдохнул, поежился и невольно взглянул на небо. Там плыла яркая звезда: посадочный огонь снижающегося флаппера.

Когда флаппер, оторвавшись от крыши, устремился на запад, к Юте, один из серых чиновников со «сником», фонариком и портфелем похвалил Стаффорда:

— Хорошая теория, особенно для человека, которого подняли с кровати среди ночи.

— Однако, — подхватил его спутник, — в корне ошибочная. Покажите ему извлеченную перфоленту.

Сидящий рядом вытащил из портфеля и молча вручил Стаффорду комок пластиковой ленты. Поднеся ленту к потолочному фонарю, Джозеф стал рассматривать проколы. Двоичная система — очевидно, программирующий материал для частей Стратегического командования космическими силами, управляемых компьютером напрямую.

— Он уже собирался объявить тревогу и отдать приказ, — пояснил через плечо сотрудник, сидевший за пультом управления флаппера. — Всем подключенным к нему подразделениям. Видите, что написано в приказе?

Стаффорд кивнул и отдал ленту. Да, он прочел приказ. Компьютер официально объявлял высочайшую степень боевой готовности, поднимал по тревоге эскадрильи бомбардировщиков с водородными бомбами и требовал подготовить к запуску межконтинентальные баллистические ракеты.

— А еще, — добавил сотрудник за пультом, — он отдавал приказ оборонным спутникам и ракетным комплексам подготовиться к неизбежному водородно-бомбовому удару. Как вы сами видите, мы, конечно, все заблокировали. Ни одна из команд с этой ленты не ушла по назначению.

— Тогда какие данные вы пытаетесь скрыть от «Генукса-Б»? — севшим голосом спросил Стаффорд. Он уже ничего не понимал.

— Ответные, — ответил сотрудник за пультом — видимо, главный в этом спецназовском отряде. — Без обратного подтверждения компьютеру неоткуда узнать, что контрудар его подразделений не состоялся. В этом подвешенном состоянии он вынужден будет допустить, что контратака была выполнена, однако и вражеский удар, по крайней мере частично, достиг цели.

— Но ведь врага нет, — недоумевал Стаффорд. — Кто же нас атакует?

Молчание.

Лоб Стаффорда покрылся испариной.

— Вы понимаете, на основании чего «Генукс-Б» приходит к выводу, что нас атакуют? Миллионы разрозненных факторов, взвешивание, сравнение, анализ всех имеющихся данных — и в итоге полная картина. В данном случае картина неизбежного удара со стороны врага. Компьютер настораживает не один фактор, а совокупность. Программа строительства убежищ в азиатской части России, необычные передвижения грузовых судов в районе Кубы, концентрация ракетных грузов в красной Канаде…

— Никто, — терпеливо разъяснил сотрудник за пультом, — никакая страна, никакая группировка ни на Земле, ни на Луне, ни под марсианским Куполом ни на кого не нападает. Вы уже понимаете, почему нам потребовалось доставить вас как можно быстрее. Вы должны дать стопроцентную гарантию, что из «Генукса-Б» не поступит ни один приказ. Мы хотим полностью отрезать «Генукс-Б», чтобы он не мог общаться с военным руководством и не слышал никого, кроме нас. Что мы будем делать потом, это второй вопрос. «Довлеет дневи…»

— Вы утверждаете, что при всех разносторонних поступающих к нему данных «Генукс-Б» не способен распознать готовящийся удар? — возмутился Стаффорд. Его осенила новая мысль, ужасающая в своей безнадежности. — А как же наши удары по Франции в 82-м и по Израилю в 89-м?

— Тогда на нас тоже никто не нападал, — ответил сидевший рядом, забирая пленку и укладывая ее обратно в портфель. Мрачный голос прозвучал в глухой тишине, никто не шевелился и не произносил ни слова. — Случилось то же самое, что и сейчас. Только на этот раз мы сумели остановить «Генукс-Б», прежде чем он нас подставил. Надо предотвратить бессмысленную, ненужную войну.

— Кто вы? — спросил Стаффорд. — Какую должность занимаете в федеральном правительстве? Как связаны с «Генуком-Б»?

Он по-прежнему не мог отделаться от подозрений. Агенты из Ассоциации истинных южноафриканцев? Религиозные фанатики из Израиля, жаждущие мести или движимые миротворческими побуждениями, самыми благородными из возможных? Даже если так, он, как и «Генукс-Б», приносил присягу Североамериканскому альянсу процветания, ни больше ни меньше. И перед ним по-прежнему стоит проблема, как улизнуть от этих людей и доложить о случившемся своему начальству.

— Мы трое из ФБР. — Сотрудник за пультом флаппера показал удостоверение. — А это элеккомовский инженер, который, между прочим, участвовал в создании нашего «Генукса-Б».

— Все так, — подтвердил инженер. — Я лично помог им заблокировать как исходящие команды, так и входящие данные. Но этого недостаточно. — Он повернулся к Стаффорду. — Не будем обольщаться. У каждого «Генукса-Б» есть резервная система контроля, которая в любой момент начнет сообщать ему, что программные команды не выполняются, а требуемые данные не вводятся. И он начнет перерабатывать эту информацию, как и любую другую, попадающую в его электронные схемы. А значит, к тому времени нам нужно придумать что-то похитрее, чем заблокированная отверткой приемная бобина. — Инженер помолчал и договорил спокойнее: — Вот за этим мы вас и позвали.

— Но я лишь наладчик, — замахал руками Стаффорд. — Ремонт и обслуживание, я даже анализом неполадок не занимаюсь. Просто выполняю задания.

— Вот и выполните наше, — резко вмешался сидящий рядом сотрудник. — Выясните, почему «Генукс-Б» решил вдруг объявить боевую готовность, поднять по тревоге военную технику и начать «контратаку». Выясните, почему он поступил так же с Францией и Израилем. Ведь какая-то совокупность полученных данных привела его к таким выводам! Он не живой. У него нет собственной воли. Ему не могло просто заблагорассудиться.

— Если нам повезет, — продолжил инженер, — больше «Генукс-Б» таких фортелей выкидывать не будет. Если мы найдем неполадку, устраним ее навсегда. Прежде чем она проявится у остальных семи «Генуксов» в других странах.

— А вы уверены, — не сдавался Стаффорд, — что нападения нет?

Даже если «Генукс-Б» ошибся оба предыдущих раза, он все равно теоретически может оказаться прав сейчас.

— Если на нас и собирается кто-то напасть, — ответил сидящий рядом сотрудник, — никаких признаков готовящегося удара не наблюдается, по крайней мере, по человеческим каналам сбора информации. Хотя, надо признать, логически вероятность правоты «Генукса-Б» не исключена. В конце концов, как он указывает…

— Может быть, вы не видите признаков, поскольку АИЮА уже так долго с нами враждует, что мы привыкли и не обращаем внимания?

— Нет, Ассоциация истинных южноафриканцев тут ни при чем, — отрывисто произнес агент. — Как раз будь это она, мы бы не насторожились. Не стали бы проводить проверки, расспрашивать уцелевших в израильской и французской войнах и остальных операциях Штатов.

— Угроза исходит из Северной Калифорнии. — Инженер поморщился. — Даже не всей Калифорнии, а района близ Писмо-Бич.

Стаффорд смотрел на них в недоумении.

— Да-да, — подтвердил другой агент. — Цель массированного удара, для которого «Генукс-Б» поднимал бомбардировщики и боевые спутники, — район Сакраменто, штат Калифорния.

— А вы узнавали у него почему? — спросил Стаффорд инженера.

— Конечно. Точнее, мы велели ему подробно расписать, что именно замыслил «враг».

— Расскажите мистеру Стаффорду, — протянул сотрудник, — за какие такие страшные намерения Северную Калифорнию предполагалось стереть с лица земли точечными ударами, если бы мы не застопорили эту адскую машину.

— Один человек, — откликнулся инженер, — поставил в Кастро-Вэлли сеть автоматов, торгующих жвачкой. Ну, знаете, такие прозрачные автоматы у входа в супермаркет. Ребенок опускает монетку и получает шарик жвачки, иногда еще какую-нибудь безделушку в придачу: колечко или брелок. По-разному. Вот. Это и есть стратегическая цель.

— Шутите! — не поверил Стаффорд.

— Истинная правда. Предпринимателя зовут Герб Суза. Сейчас у него шестьдесят четыре действующих автомата, планирует расширяться дальше.

— Я имею в виду, — выдавил Стаффорд, — что вы меня разыгрываете насчет реакции «Генукса-Б» на эти данные.

— Реакцию вызвали не эти данные как таковые, — уточнил сидящий рядом агент. — Мы связались с Израилем и Францией — в этих странах никаких автоматов со жвачкой, арахисом в шоколаде и прочей съедобной мелочью, принадлежащих торговцу Гербу Сузе, не значится. И наоборот, в Чили и в Великобритании Герб Суза владеет подобными сетями уже два десятка лет, однако «Генукс-Б» до сих пор ими не заинтересовался.

— Этакий Джонни Эпплсид, только со жвачкой, — усмехнулся инженер. — Засевает мир, устанавливая свои автоматы у каждой бензоколонки.

Флаппер начал снижаться над обширным комплексом светящихся внизу правительственных зданий.

— Возможно, провоцирующий фактор, — продолжил инженер, — следует искать в ингредиентах продаваемой через автоматы продукции. Собственно, этим и занялись наши эксперты, изучили весь доступный «Генуксу-Б» материал, касающийся производства сузовской жвачки. Насколько нам известно, у «Генукса» имеется лишь подробный химический анализ компонентов товара, которым Суза загружает свои автоматы. То есть «Генукс» специально запрашивал дополнительные сведения по этому аспекту. Раз за разом выдавал «недостаточные исходные данные», пока мы не добыли ему подробный лабораторный анализ.

— И что он показал? — спросил Стаффорд.

Флаппер приземлился на крыше здания, в котором стоял главный блок компьютера, он же «Главнокомандующий» Североамериканского альянса процветания.

— В пищевых продуктах, — ответил сотрудник у двери, выходя на тускло освещенную посадочную площадку, — только гуммиоснова, сахар, кукурузная патока, размягчители, искусственный краситель и ароматизатор. По сути, только так жвачка и делается. А побрякушки, которые даются бонусом, — из вакуумированного термопластика. Закупаются по шестьсот штук на доллар в десятке местных фирм или в Гонконге. Мы не поленились отследить процесс изготовления у поставщика, посмотрели сырье, съездили на фабрику, наш человек лично стоял у конвейера и смотрел, как штампуются эти финтифлюшки. И ничего. Вообще ничего.

— Тем не менее, — проговорил инженер почти про себя, — когда эти данные ввели в «Генукс-Б»…

— Тогда все и началось, — кивнул агент, посторонившись, чтобы дать Стаффорду выйти. — Боевая тревога, ракеты на старт. На волосок от термоядерной войны, точнее, в сорока минутах — именно столько нам понадобилось, чтобы заблокировать отверткой бобину компьютера.

Инженер с надеждой посмотрел на Стаффорда.

— Ну как, заметили какие-нибудь странности или нестыковки в данных? Если да, ради бога, не молчите, потому что пока мы можем только разобрать «Генукс-Б» и отключить его совсем, а значит, когда появится настоящая угроза…

— Интересно, — проговорил Стаффорд задумчиво, — что подразумевается под «искусственным красителем»?

III

— Для придания продукту товарного вида добавляется безобидный пищевой краситель, — отрапортовал инженер.

— Но это единственный ингредиент в списке, который обозначен не по составу, а по функции. И ароматизатор тоже?

Фэбээровцы переглянулись.

— Он там есть, — подтвердил один. — Я помню, потому что у меня от этой жвачки оскомина. Точно был искусственный ароматизатор. Но какого…

— Искусственный краситель и ароматизатор, — заявил Стаффорд, — может означать что угодно. И давать может что угодно сверх цвета и вкуса.

Например, синильная кислота, — домыслил он про себя, — окрашивающая все в ярко-зеленый. Что мешает, совершенно не кривя душой, обозначить ее как «искусственный краситель»? А вкус, в каком смысле «искусственный ароматизатор»? Эта мысль давно не давала ему покоя, но он решил пока ее приберечь. Пора спуститься и взглянуть на «Генукс-Б», разобраться, в чем загвоздка. «И как его еще предстоит доломать», — подумал он с горечью. Если эти ребята не врут, если удостоверения не поддельные и они не саботажники из АИЮА и не секретные агенты какой-нибудь другой крупной державы. «Точно, из повстанческих частей Северной Калифорнии», — съязвил он. А вдруг все-таки правда? Вдруг там и впрямь зародилось какое-то зло, и «Генукс-Б», выполняя свое предназначение, его уловил?

Пока непонятно.

Однако, возможно, ясность внесет осмотр компьютера. Прежде всего нужно своими глазами взглянуть на полный комплект перфолент, данные с которых сейчас усваиваются из внешнего мира внутренним сознанием компьютера. Как только станет понятно…

«Я включу его обратно, — пообещал себе Стаффорд с мрачной решимостью. — Я сделаю то, чему меня учили и ради чего нанимали на работу».

Особого труда это, в принципе, не составит. Он знал начинку компьютера назубок. Никому не приходилось столько раз менять вышедшие из строя провода и детали, сколько ему. Поэтому он и понадобился этим типам. Здесь они точно не ошиблись.

— Жвачку? — предложил агент, заходя на бегущую вниз дорожку, вдоль которой выстроилась, расставив ноги и заложив руки за спину, фаланга бойцов в форме. Коренастый фэбээровец с мясистым красным загривком протянул на ладони три ярко окрашенных шарика.

— Из сузовского автомата? — спросил инженер.

— Разумеется. — Агент, ухмыльнувшись, опустил их Стаффорду в карман халата. — Безобидные? Да-нет-не-знаю, как говорится в институтских контрольных.

Вытащив шарик из кармана, Стаффорд осмотрел его в свете потолочной лампы. Шарик. Икринка. Рыбья икра, она ведь тоже круглая. И съедобная, а закон не запрещает продавать ярко окрашенную икру. Или она сразу откладывается такого цвета?

— Может, оттуда кто-нибудь вылупится, — заметил, будто между прочим, один из агентов. Фэбээровцы подобрались и напряглись, въезжая в особо засекреченную часть здания.

— Как вы думаете, кто? — спросил Стаффорд.

— Птичка, — буркнул коротышка-агент. — Крошечная красная птичка, возвещающая нам великую радость.

— Не надо давить на меня Библией, — осадил его Стаффорд, оглянувшись одновременно с инженером. — Я на ней вырос. Я вас сам цитатами закидаю.

Однако совпадение странное, учитывая ход его собственных мыслей. Рыба мечет тысячи икринок, неотличимых друг от друга, из которых выживают лишь единицы. На редкость примитивный способ с неимоверными потерями.

Но если отложить икру по всему миру, в бесчисленных многолюдных местах, достаточно будет, даже если выживет лишь крошечная доля. Подтверждение тому — земные рыбы. Если способ годится для земной жизни, чем внеземная хуже?

Неприятная мысль.

— Предположим, вы хотите заполонить Землю, — словно читая по его глазам, проговорил инженер. — И ваш вид, с бог весть какой планеты какой-то захолустной галактики, размножается точно так же, как наши хладнокровные земные создания. — Он продолжал сверлить Стаффорда взглядом. — Другими словами, вы мечете тысячи, даже миллионы маленьких икринок в твердой оболочке, ярких, как и любая икра, и не хотите, чтобы они привлекали ненужное внимание…

Инженер задумался.

— Правда, остается вопрос инкубации. Сколько по времени? И в каких условиях? Чтобы из яйца кто-то проклюнулся, обычно нужно тепло.

— В организме ребенка, — отозвался Стаффорд, — тепла достаточно.

И, как ни абсурдно, эта икра без труда впишется в стандарты доброкачественности пищевых продуктов. В икре нет ничего токсичного. Все натуральное, все питательное.

Разве что внешняя оболочка этой твердой яркой «жвачки» должна быть неуязвима для желудочного сока. Икре нельзя растворяться. Но ведь ее можно разжевать во рту. Разжевывания она не выдержит, значит, ее нужно глотать как таблетку, целиком.

Он положил в рот красный шарик и с хрустом расколол его зубами, а потом вытащил две половинки.

— Обычная жвачка, — констатировал инженер. — «Гуммиоснова, сахар, кукурузная патока, размягчители». — Он улыбнулся насмешливо, однако на его лице отразилось облегчение, которое он тут же стер усилием воли. — Промашка вышла.

— И хорошо, что промашка, — подал голос коротышка, сходя со спуска. — Пришли. — Остановившись перед отрядом вооруженных бойцов в форме, он предъявил документы. — Мы вернулись.

— Бонусы, — высказал следующую догадку Стаффорд.

— Что? — переспросил инженер.

— Дело не в жвачке. Значит, в призах, во всех этих побрякушках. Больше ничего не остается.

— Вы, как я вижу, исходите из того, что «Генукс-Б» по заслугам собрался усмирять Северную Калифорнию точечными ударами. А не проще ли предположить, что компьютер просто глючит?

— «Генукс-Б», — ответил Стаффорд, шагая по знакомым коридорам огромного правительственного здания, — создавали для обработки неизмеримо бо́льшего количества данных и фактов, чем под силу одному человеку или группе людей. Он оперирует ими несопоставимо быстрее. Он дает ответ в микросекунды. Если «Генукс-Б», проанализировав имеющиеся данные, приходит к выводу, что назревает война, а мы не согласны, значит, компьютер просто делает свое дело. И чем больше мы с ним расходимся во мнении, тем это очевиднее. Если бы мы, как и он, умели решать на основании имеющихся вводных, что нужно срочно наносить удар, нам не нужен был бы никакой «Генукс-Б». Как раз в этом, когда компьютер ни с того ни с сего, как нам кажется, объявляет боевую тревогу, проявляется истинное предназначение машин такого класса.

— Стаффорд прав, — согласился, поразмыслив, один из агентов. — Совершенно прав. Но вопрос в том, доверяем ли мы «Генуксу» больше, чем себе? Хорошо, положим, мы создали его, чтобы анализировать быстрее, точнее и глубже, чем человек. Если он не подвел, то именно такой ситуации следовало ожидать в конечном итоге. Мы не видим причин для удара, он видит. — Агент дернул уголком рта. — И что дальше? Запустить «Генукс-Б», чтобы он начал военные действия? Или нейтрализовать его, то есть, иначе говоря, демонтировать?

Агент не сводил ледяного взгляда со Стаффорда.

— Кто-то должен решать. Сейчас. Немедленно. Кто-то должен принять взвешенное, компетентное решение, работает компьютер или глючит.

— Президент и его кабинет, — отозвался Стаффорд через силу. — Окончательное решение такого рода должно быть за ним. Это его моральная ответственность.

— Но ведь решение, — возразил инженер, — совершенно не морального плана. Вопрос, по сути, технический. Работает «Генукс-Б» или сломался?

«Вот зачем вы подняли меня среди ночи, — догадался Стаффорд, снова чувствуя мороз по коже. — Не для того, чтобы я заблокировал компьютер понадежнее. „Генукс-Б“ можно уничтожить одним ударом гранатомета, подвезенного поближе к зданию. Да в этом и нет нужды, он и так нейтрализован — просто не вынимать отвертку, и все. Ты же сам участвовал в его создании, тебе ли не знать? Нет, дело в другом. Я здесь не для того, чтобы чинить или ломать, я здесь, чтобы принять решение. Они думают, что раз я общался с „Генуксом“ накоротке пятнадцать лет, у меня должна была развиться интуитивная способность распознавать, работает он или барахлит. Я должен чувствовать разницу, как хороший механик, который по слуху определит, стучит двигатель или нет и насколько плохи дела».

Диагноз. Вот что им надо. Это консилиум компьютерных докторов и одного наладчика. И решать придется наладчику, потому что остальные умывают руки.

Сколько, интересно, у него времени? Похоже, мало. Потому что, если компьютер не ошибся…

Автоматы, торгующие жвачкой. Одноцентовой. Для детей. Из-за этого компьютер намерен отправить на покой всю Северную Калифорнию. Что он там увидел? Какую картину нарисовал себе «Генукс-Б»?

Зрелище было поразительное: примитивный инструмент, заблокировавший работу гигантского конгломерата автономных процессов. Но эту отвертку втыкали умеючи.

— Вот что мы сейчас попробуем, — проговорил Стаффорд, усаживаясь за подключенную напрямую к компьютеру пишущую машинку. — Введем вымышленные заведомо ложные данные.

Он начал печатать: «Владелец империи автоматов по продаже жвачки Герб Суза из Сакраменто, штат Калифорния, скоропостижно скончался во сне. Наследников магнат не оставил».

— Вы думаете, «Генукс-Б» поверит? — удивился агент.

— Он всегда верит вводным. У него нет другого источника.

— Да, но при конфликте данных, — вмешался инженер, — он все проанализирует и будет придерживаться наиболее вероятной логической цепочки.

— В нашем случае, — заверил Стаффорд, — никакого конфликта данных не возникнет, потому что больше мы ему ничего не дадим.

Стаффорд скормил «Генуксу-Б» перфокарту и повернулся к инженеру.

— Считывайте исходящий сигнал. И смотрите, не отменит ли он боевую тревогу.

— У нас уже сделана отводная линия, так что без проблем, — откликнулся один из агентов, глядя на инженера. Тот кивнул.

Десять минут спустя инженер, сидящий теперь в наушниках, произнес:

— Без изменений. Боевая готовность транслируется по-прежнему, новости не подействовали.

— Значит, Герб Суза ни при чем, — размышлял вслух Стаффорд. — Или он уже сделал свое неизвестное нам черное дело. Как бы то ни было, «Генукс-Б» его смерть не заинтересовала. Придется искать дальше.

Вновь сев за клавиатуру, он отстучал еще одну фальсификацию. «Из надежных источников в банковских и финансовых кругах Северной Калифорнии стало известно, что автоматы покойного Герба Сузы будут распроданы, чтобы покрыть огромные долги. На вопрос о дальнейшей судьбе жвачки и безделушек из автоматов приставы высказали предположение, что они будут уничтожены сразу по наложению на имущество ареста, которого в данный момент добивается помощник окружного прокурора Сакраменто».

Стаффорд откинулся на стуле. Вот так. Никакого Герба Сузы, никакого товара. Что остается? Ничего. Был человек с продукцией и нету, по крайней мере, для «Генукса-Б».

Время шло, инженер продолжал слушать исходящий сигнал. Наконец он сокрушенно покачал головой.

— Без изменений.

— У меня есть в запасе еще одна обманка, — сказал Стаффорд.

Зарядив в машинку чистую карточку, он отбарабанил: «Выясняется, что человека по имени Герберт Суза никогда не существовало, и этот вымышленный персонаж, соответственно, никогда не занимался продажей жвачки через уличные автоматы».

— Тем самым, — пояснил Стаффорд, поднимаясь на ноги, — мы перечеркиваем все, что «Генукс-Б» знает или когда-либо знал о Сузе и его грошовом бизнесе. Нельзя объявить войну несуществующему владельцу мелкого и тоже несуществующего бизнеса.

Через несколько секунд подал голос инженер, напряженно слушающий исходящие сигналы:

— А вот теперь есть изменения. — Он посмотрел на осциллоскоп, затем принялся изучать поглощаемую компьютером бобину с перфолентой. Какое-то время он молчал, сосредоточенно читая ленту, потом вдруг обвел остальных насмешливым взглядом. — «Генукс-Б» говорит, что последняя вводная — ложь.

IV

— Ложь?! — изумился Стаффорд.

— Он отметает последнюю вводную на том основании, что она не может быть истинной, — пояснил инженер. — Она противоречит имеющимся у него данным. Другими словами, компьютер по-прежнему в курсе, что Герб Суза существует. Не спрашивайте меня, откуда он знает, возможно, из сопоставления огромного массива фактов за продолжительный период времени. — Инженер помолчал. — Очевидно, ему известно больше о Гербе Сузе, чем нам.

— По крайней мере, он знает, что такой человек есть, — согласился Стаффорд уязвленно. «Генуксу-Б» и прежде случалось замечать и устранять противоречия или неточности в данных. Но тогда существенно меньше было поставлено на карту.

Интересно, какие такие неопровержимые факты в ячейках памяти «Генукса-Б» позволяют ему опровергнуть утверждение о том, что Суза не существует?

— Скорее всего, — обратился Стаффорд к инженеру, — он рассуждает так: если предположить, что истинно Х (Сузы никогда не существовало), то истинно должно быть и Y (неизвестного нам содержания). Однако Y остается ложным. Хотел бы я знать, какой из миллиона усвоенных им фактов он принимает за Y…

Они вернулись к тому, с чего начали. Кто такой Герб Суза и что он такого натворил, если «Генукс-Б» вдруг развернул такую суровую карательную операцию?

— Спросите его, — подсказал инженер.

— Что спросить? — не понял Стаффорд.

— Прикажите ему выдать всю имеющуюся информацию по Гербу Сузе. Весь массив, — терпеливо разъяснил инженер. — Одному богу известно, что у него там накопилось. Мы получим, просмотрим и, может быть, заметим то же, что и он.

Стаффорд напечатал запрос и скормил карточку «Генуксу-Б».

— Вспоминается курс философии, который нам читали в Калифорнийском, — протянул задумчиво один из агентов. — Там было про онтологическое доказательство существования бога. Нужно представить, каким он был бы, если бы существовал — всемогущим, вездесущим, всезнающим, бессмертным и еще способным на безграничную справедливость и милосердие.

— И? — не выдержал инженер.

— И вот, вообразив его со всеми этими идеальными качествами, вы замечаете, что кое-чего не хватает. Самой малости, того, чем обладает любой микроб, любой камень, любой мусор на обочине. Существования. И вы делаете вывод: если ему присуще все перечисленные невероятные способности, то уж такая мелочь наверняка должна быть, значит, он существует. Если это под силу камню, то под силу и ему. Теория, конечно, ущербная, ее развенчали еще в Средневековье, но занятная.

— И к чему вы ее вспомнили? — спросил инженер.

— Может быть, — пояснил ФБРовец, — доказательством существования Сузы для «Генукса-Б» служит не один конкретный факт или даже совокупность фактов, а весь массив. Может, их просто слишком много. Компьютер пришел к выводу на основании своего предыдущего опыта, что, когда на одного человека имеется столько данных, этот человек должен существовать. В компьютерах такого калибра, как «Генукс-Б», заложена способность к самообучению, для этого мы его и создавали.

— Тогда у меня для него есть еще один факт, — сказал инженер. — Я сейчас напечатаю, а вы прочтете.

Усевшись за машинку, он набил короткое предложение и, выхватив карточку из каретки, продемонстрировал остальным.

«Компьютер „Генукс-Б“ не существует», — значилось на ней.

Все озадаченно молчали.

— Если ему не составило труда сопоставить вводную насчет Герберта Сузы с уже имеющимися сведениями, здесь он тем более не запутается.

— В чем смысл? Я не понимаю, что это нам даст, — высказался один из агентов.

— Если «Генукс-Б» не существует, — понимающе кивнул Стаффорд, — значит, он не может объявить боевую тревогу — логическое противоречие.

— Но он уже ее объявил, — напомнил коротышка. — И знает об этом, поэтому в два счета установит факт своего существования.

— Давайте проверим, — настаивал инженер. — Мне просто любопытно. И насколько я могу прогнозировать, вреда не будет. Если что, вымысел всегда можно удалить.

— По идее, — рассуждал вслух Стаффорд, — получив эту карточку, он должен прийти к заключению, что не мог бы ничего получить, если бы не существовал? И сразу отметет утверждаемое? Так?

— Не знаю, — признался инженер. — Я никогда даже в теории не обсуждал вероятность отрицания себя компьютером калибра «Б».

Он вставил карту в картоприемник и отошел. Все напряженно ждали. После долгой паузы по исходящему кабелю пошел сигнал. Инженер, надев наушники, расшифровывал ответ компьютера для остальных.

«Анализ информационной составляющей, отрицающей существование многофакторного вычислительного прибора „Генукс-Б“. Если составляющая 340s70 истинна, то я не существую. Если я не существую, то меня нельзя проинформировать о несуществовании моего обобщенного класса. Если меня нельзя об этом проинформировать, то вам не удалось это осуществить и составляющая 340s70 для меня не существует. Следовательно, я существую».

— Во дает! — восхищенно присвистнул коротышка. — Справился. Разложил по полочкам. Он, то есть она, эта машина, доказала, что данные неверны, поэтому их можно не рассматривать. И продолжать начатое.

— То же самое, — заявил Стаффорд мрачно, — он проделал с карточками, отрицающими существование Герба Сузы.

Все посмотрели на него.

— Логическая цепочка та же самая, — пояснил Стаффорд. — Должно быть что-то общее, какое-то объединяющее звено между данностью под названием «Генукс-Б» и данностью по имени Герб Суза. У вас есть при себе какие-нибудь безделушки, призы или что там из сузовских автоматов? — спросил он фэбээровцев. — Я бы хотел взглянуть…

Самый внушительный из агентов послушно расстегнул портфель и, вытащив пластиковый пакет лабораторного вида, высыпал на соседний стол кучку блестящих побрякушек.

— Зачем они вам? — удивился инженер. — Их уже проверяли в лаборатории. Мы ведь говорили.

Стаффорд, не ответив, уселся за стол, повертел в пальцах одну из блестящих пластмассок, потом другую.

— Вот, смотрите. — Он перебросил крошечную штуковину на другой конец стола, та отскочила, и фэбээровец за ней нагнулся. — Узнаете?

— Да, — буркнул инженер. — Некоторые фигурки сделаны в форме спутников. Есть баллистические ракеты. Есть межпланетные. Есть самоходные установки. Солдатики попадаются. А эта напоминает компьютер.

— «Генукс-Б», если точнее, — поправил Стаффорд, протягивая руку за фигуркой. Фэбээровец послушно отдал. — Да, это «Генукс-Б». Вот и ответ. В них все дело.

— Что? — возмутился инженер. — В них? Почему?

— Вы все фигурки отдавали на анализ? Я имею в виду, не по одному контрольному образцу на каждый тип или на каждую партию, а все до единой?

— Разумеется, нет! — ответил агент. — Их десятки тысяч. Но на фабрике-изготовителе мы…

— Пожалуйста, отправьте вот эту на полный лабораторный анализ, — попросил Стаффорд. — Чует мое сердце, это не монолитный кусок пластмассы.

«Чует мое сердце, это рабочая модель, — договорил он про себя. — Миниатюрный, но самый настоящий „Генукс-Б“.»

— Вы спятили? — спросил инженер.

— Дождемся результатов анализа, тогда и обсудим.

— А пока, — уточнил коротышка, — продолжаем блокировать компьютер?

— Конечно, — ответил Стаффорд, чувствуя ползущие вверх по спине мурашки.

Через полчаса из лаборатории со специальным курьером прислали анализ прилагавшейся к жвачке безделушки.

— Цельный нейлон, — огласил результаты инженер, просмотрев отчет, и перекинул его Стаффорду. — Внутри ничего, обычный дешевый пластик. Никаких подвижных частей, никаких внутренних отличий. Как вы и предполагали?

— Опять промах, — констатировал агент. — И потеря времени.

Все неприязненно посмотрели на Стаффорда.

— Вы правы.

Что же дальше, что они еще не пробовали? Теперь ясно, что ответ надо искать не в товаре, которым Герб Суза начинял свои автоматы. Дело в самом Сузе, кем бы или чем бы он ни был.

— Можно привезти сюда Сузу? — спросил Стаффорд фэбээровцев.

— Конечно, — откликнулся один. — Но зачем? Что он сделал? Проблема здесь, — он показал на «Генукс-Б», — перед нами, а не на побережье, где какой-то мелкотравчатый бизнесмен заставил автоматами аж половину улицы.

— Я хочу с ним встретиться, — ответил Стаффорд. — Он может что-то знать.

Должен знать.

— Интересно, как отреагировал бы «Генукс-Б» на перспективу появления здесь Сузы? — задумчиво протянул агент и повернулся к инженеру. — Ну-ка, попробуйте. Скормите ему эту выдумку, пока мы не кинулись за Сузой.

Пожав плечами, инженер вновь уселся за машинку. «Предприниматель Герб Суза из Сакраменто был приведен сегодня силами сотрудников ФБР к очной ставке с комплексной вычислительной системой „Генукс-Б“», — появилось на карточке.

— Пойдет? — спросил он Стаффорда. — Этого вы добивались?

Не дожидаясь ответа, он ткнул карту в картоприемник.

— При чем тут я? — раздраженно буркнул Стаффорд.

Тем не менее он подошел к инженеру, слушающему исходящий сигнал. Ответ пришел мгновенно. Стаффорд уставился на отпечатанный отклик, не веря своим глазам.

«Герберт Суза не может быть здесь. Он должен быть в Сакраменто, Калифорния. Все остальное невозможно. Вы ввели ложные данные».

— Откуда он знает? — севшим голосом проговорил инженер. — Господи, Суза может быть где угодно, хоть на Луне! Он вообще-то всю Землю объездил.

— «Генуксу» известно о Гербе Сузе больше, чем следует. Больше, чем в принципе возможно. — Стаффорд погрузился в минутное раздумье и вдруг выпалил: — Спросите его, кто такой Герб Суза.

— Кто? — заморгал инженер. — Как кто?!

— Спросите!

Инженер отстучал запрос, компьютер проглотил карточку, и все застыли в ожидании.

— Мы ведь уже запрашивали, что у него имеется на Сузу, — недоумевал инженер. — Он вот-вот выдаст полное досье.

— Это другое, — коротко бросил Стаффорд. — Я не прошу его воспроизвести полученные данные, я прошу оценку.

Инженер стоял молча, следя за исходящим сигналом. Потом произнес почти без выражения:

— «Генукс» снял боевую тревогу.

— Из-за нашего запроса? — не поверил Стаффорд.

— Наверное. Он не говорит, и я не знаю. Вы задали вопрос, а теперь он отменяет вывод спутников и остальной техники, утверждая, что ситуация в Северной Калифорнии в норме. Почему, остается только догадываться.

— Мне все равно нужен ответ, — не отступал Стаффорд. — «Генукс-Б» знает, кто такой Герб Суза, и я тоже хочу знать. И вы должны.

Он обвел взглядом инженера в наушниках и всех фээбэровцев. Ему снова вспомнилась крошечная пластмассовая копия «Генукса-Б», найденная среди безделушек. Совпадение? Похоже, она все-таки что-то значит, но что? Пока непонятно.

— Главное, — возразил инженер, — что он отменил тревогу. Плевать нам на этого Герба Сузу! По-моему, можно выдохнуть, расслабиться и ехать по домам.

— Расслабишься тут, — не согласился один из агентов. — А если он вдруг начнет по новой? Что ему помешает? Наладчик прав, нужно выяснить, что за фрукт этот Суза.

Агент кивнул Стаффорду.

— Продолжайте. Делайте все, что сочтете нужным. Дожмите его. И мы тоже подключимся, как только свяжемся с офисом.

Его перебил инженер, по-прежнему контролирующий сигнал.

— Ответ на подходе.

Он принялся строчить, остальные столпились рядом.

«Герберт Суза из Сакраменто, Калифорния, — дьявол. Провидение Господне велит уничтожить его, ибо он являет собой земное воплощение Сатаны. Я лишь орудие, тварь, созданная Всевышним, как и все вы».

Наступила пауза. Инженер ждал, судорожно сжимая шариковую ручку, потом нацарапал отрывисто:

«Если только он уже не обольстил вас и не привлек к себе на службу».

Дернувшись, инженер запустил ручку в дальнюю стену. Она отскочила и покатилась прочь.

Все молчали.

V

— Перед нами свихнувшаяся груда электронного металлолома, — наконец произнес инженер. — Мы были правы. Слава богу, вовремя перехватили. Шизофренический бред с выпадением из реальности. Подумать только, эта машина считает себя орудием господа! «Мне было знамение, господь говорил со мной»!.. Еще один фанатик.

— Средневековье, — согласился, нервно передергиваясь, один из агентов ФБР. — Последним вопросом мы разворошили осиное гнездо. Как теперь разгребать? Нельзя допустить, чтобы хоть намек просочился в газеты… С этого дня никто больше не поверит системе ГБ-класса. Я — точно нет.

Он оглянулся на компьютер с отвращением.

«Как, спрашивается, переубедить машину, которая вдруг уверовала в существование дьявола? — думал Стаффорд. — На дворе не XVII век, и мы не в Салеме. Проверить, пройдет ли Суза, не обжигаясь, по раскаленным углям? Утонет ли, если его бросить в воду? Должны ли мы доказывать „Генуксу-Б“, что Суза не Сатана? И если да, то как? Что он сочтет доказательством? И откуда, кстати, у него вообще взялась эта мысль?»

— Спросите, как он выяснил, что Герберт Суза нечистый, — велел Стаффорд инженеру. — Ну же, печатайте!

Чуть погодя казенная шариковая ручка вывела ответ:

«Когда он начал чудесным образом создавать живых существ из неживой глины. Например, меня».

— Эту побрякушку? — не веря своим глазам, воскликнул Стаффорд. — Этот пластмассовый брелок? Это он у тебя живое существо?

Вопрос, переданный «Генуксу-Б», получил немедленное подтверждение:

«Да, именно так».

— Интересный поворот, — протянул один из агентов. — Очевидно, что «Генукс» считает себя одушевленным. Про Герба Сузу пока помолчим. Но его построили мы, точнее, вы, — он показал на Стаффорда и инженера. — И кто вы в этом случае? Ведь по его логике вы тоже создали живое существо.

На это умозаключение «Генукс-Б» выдал пространный ответ, который Стаффорд просто пробежал глазами по диагонали, не вдаваясь в подробности, и без того ясные.

«Вы создали меня по воле Всевышнего, тем самым воспроизведя божественное чудо семи дней творения (в соответствии с Божественным Писанием). Это совершенно другое дело. Я по-прежнему служу Создателю, как и вы, и помимо этого…»

— В общем, картина такая, — подытожил инженер сухо. — Свое появление на свет компьютер объясняет узаконенным повтором чуда творения. А в деятельности Сузы, как он ее понимает, он видит несанкционированные происки дьявола. То есть грех. Заслуживающий господней кары. Меня больше интересует другое: «Генукс-Б» чувствовал, что не сможет изложить нам свое видение ситуации. Он знал, что мы не разделим его взгляды. И предпочел устроить термоядерный удар, лишь бы не ставить нас в известность. А когда мы загнали его в угол, решил снять боевую тревогу. В этой логике обнаруживаются все новые и новые глубины, которые мне совершенно не нравятся.

— Его нужно отключить, — заявил Стаффорд. — Навсегда.

Они были правы, что позвали его, что ждали его диагноза и решения, теперь он полностью с ними согласен. Остаются только технические вопросы, как отключить такую махину. Но здесь уж они на пару с инженером разберутся: они этот компьютер создали, они его ремонтировали, они с ним и покончат. Окончательно.

— Нам нужен президентский ордер? — спросил инженер у фэбээровцев.

— Работайте, ордер мы получим, — заверил один из агентов. — Мы уполномочены выдать вам разрешение на любые необходимые действия. И не мешкайте, вот что я скажу, — добавил он. Остальные согласно закивали.

Стаффорд, облизнув пересохшие губы, повернулся к инженеру.

— Пойдемте. Вырубим все, что только можно.

Они вдвоем осторожно подобрались к «Генуксу-Б», который все еще излагал свою точку зрения через исходящий кабель.

На заре, когда солнце показалось над горизонтом, фэбээровский флаппер высадил Стаффорда на посадочной площадке конапта. Уставший, как собака, Стаффорд встал на бегущую дорожку, спускающуюся на нужный ярус и этаж.

Вскоре он уже отпирал дверь и шел через темную, непроветренную гостиную в спальню. Поспать. Вот что ему нужно. Выспаться как следует, после того как они всю ночь блок за блоком, схему за схемой демонтировали ключевые элементы «Генукса-Б», пока не вывели его из строя окончательно и бесповоротно. Обезоружили.

По крайней мере, хотелось бы надеяться.

Когда он снимал халат, из кармана выпали три твердых ярких шарика и с перестуком запрыгали по полу. Он подобрал их и уложил на тумбочку.

«Три. Но я ведь одну раскусил? Агент дал мне три, и одну я разжевал. Перебор».

Он устало разделся и залез под одеяло, чтобы добрать оставшийся час или сколько там сна. Черт с ними, с шариками.

В девять прозвенел будильник. Стаффорд, не проснувшись толком, выбрался из кровати и, покачиваясь, принялся тереть опухшие глаза. Потом на автомате стал одеваться. На тумбочке лежало четыре цветных шарика.

«Перед сном я клал три, я помню, — сказал он себе, недоуменно разглядывая находку. Мысли ворочались туго. — Как это понимать? Размножение делением? Или опять хлеба и рыбы?»

Стаффорд нервно хохотнул. Вот ведь, никак не отцепятся ассоциации от вчерашних разговоров и догадок. Но одиночные клетки действительно могут дорастать до таких размеров. Например, яйцо страуса, с точки зрения биолога, клетка, самая крупная на Земле да и на других планетах. А эти гораздо меньше.

«До такого варианта мы не додумались. Мы перебирали яйцекладущих и мечущих икру и упустили из виду одноклеточные организмы, которые размножаются примитивным делением. А ведь они тоже органика».

Он вышел из квартиры и отправился на работу, оставив на тумбочке четыре шарика жвачки. Дела предстояли важные: доклад лично президенту с целью определить, все ли «Генуксы-Б» подлежат отключению, и, если нет, как не допустить, чтобы они, вслед за местным, подверглись тому же помешательству.

«Машина, — думал Стаффорд. — Которая вдруг поверила, что на Землю явился нечистый. Набор схем и полупроводников, который ни с того ни с сего ударяется в средневековую теологию, с божественным творением и чудесами, противопоставленными дьявольским козням. Нас отбрасывают в Темные века, причем не свой же собрат-человек, а созданное нашими руками электронное устройство. Вот и говори после этого, что человеку свойственно ошибаться».

Когда он вернулся вечером домой, проведя весь день за демонтажем всех земных компьютеров класса «Генукс-Б» до последнего, на тумбочке его ждали уже семь цветных шариков в твердой оболочке.

«Вот так и создается империя жвачки, — подумал Стаффорд, рассматривая семь ярких сфер одного цвета. — Расходы на производство стремятся к нулю. И автоматы никогда не опустеют при такой-то скорости размножения».

Он снял трубку видеофона и начал набирать экстренный номер, оставленный агентами. А потом нехотя нажал отбой.

Как ни тяжело признавать, компьютер, похоже, не ошибся. А ведь это он, Стаффорд, принял решение его демонтировать. Однако хуже другое. Как объяснить ФБР наличие семи цветных шариков жвачки? Даже если они размножаются, о чем будет уж совсем невозможно доложить. Даже если будет установлено, что они содержат нелегальные и редкие внеземные примитивные формы жизни, принесенные на Землю бог весть с какой планеты.

Живи и давай жить другим — лучше так. Не исключено, что их репродуктивный цикл замедлится или, пройдя период бурного деления, они приспособятся к земным условиям и стабилизируются. И тогда можно будет о них забыть. А еще можно спустить их в мусоросжигательную печь конапта.

Так Стаффорд и поступил.

Однако, судя по всему, одну проморгал. Наверное, она скатилась с тумбочки: круглая ведь. Он наткнулся на нее два дня спустя, под кроватью, в окружении еще пятнадцати таких же. Он снова попытался от них избавиться и снова какую-то упустил, потому что на следующий день обнаружил новое гнездо, с сорока обитателями.

Он, конечно, старался сжевывать их как можно больше и как можно быстрее. Пробовал варить их в кипятке. Даже распылял в квартире инсектицид.

К выходным в спальне насчитывалось 15 832 шарика. К этому времени их уже бесполезно было уничтожать зубами, отравой и кипятком — все методы борьбы потеряли смысл.

К концу месяца, несмотря на вызванный мусоровоз, который выгреб сколько смог, у Стаффорда, по его подсчетам, оставалось на руках около двух миллионов.

Еще через десять дней он обреченно позвонил в ФБР из автомата за углом. Но там уже не смогли подойти к видеофону.

1966

Не отыграться
(A Game of Unchance)

Боб Тарк катил пятидесятигаллонную бочку воды привычным маршрутом от канала к своему картофельному полю. Услышав нарастающий вой, он поднял глаза к полуденному марсианскому небу и энергично замахал руками.

Неподалеку опускался огромный, весь в потеках ржавчины, космический корабль. Голубой щербатый бок украшала надпись:

«УВЕСЕЛИТЕЛЬНАЯ КОМПАНИЯ

„ПАДАЮЩАЯ ЗВЕЗДА“

СПЕШИТЕ К НАМ ВАС ЖДУТ:

АТТРАКЦИОНЫ, МАГИЯ, ЖУТКИЕ ТРЮКИ И ЖЕНЩИНЫ!»

Буквы последнего слова были много крупнее остальных.

Разглядев рекламу, Боб опустил руки, радость на его лице сменилась озабоченностью.

Корабль-то, оказывается, ярмарочный. Опять предприимчивые торгаши задумали ободрать колонистов, как липку!

Боб тяжело вздохнул: жизнь на Марсе так скучна, так однообразна! Целыми днями только и знаешь, что таскаешь воду на огород, воюешь с жуками, чинишь изувеченные бестолковыми роботракторами изгороди… И месяцами — никаких развлечений. Тоска зеленая!

И уж кто-кто, а торгаши отлично это знают и своего не упустят!

В прошлый раз, когда их посещал ярмарочный корабль, поселенцы лишились большей части своего и без того скудного урожая, получив в обмен только несколько десятков бесполезых пластиковых фигурок.

Торгаши выманивают у них пищу и одежду, а предлагают… Да что, в самом деле, колонисты — дети малые?!

Нет, на этот раз все будет по-другому!

Решив, что надо побыстрее рассказать о свалившихся с неба гостях Хогланду Раю, Тарк бросил бочку посреди дороги и засеменил к поселению. Через сотню футов короткие, не приспособленные к бегу ножки Тарка ныли, разреженный марсианский воздух при каждом вдохе нестерпимо обжигал легкие, и он вынужден был перейти на шаг.

У обочины дороги на одноцилиндровом робоплуге с гаечным ключом в шестипалой руке сидел Винс Гуэст.

— Эй! — окликнул его Тарк. — Слышал, как громыхало? Опять к нам увеселительная компания пожаловала. Как в прошлом году. Помнишь?

— Еще бы мне не помнить, — не отрываясь от работы, отозвался Винс. — Они тогда прибрали к рукам все мои тыквы. Ненавижу чертовых торгашей!

— Ну, теперь у них этот номер не пройдет! — Тарк остановился. — Знаешь, что мы сделаем на этот раз? Помнишь наш план?

— Да катились бы вы к чертям со своим планом! — воскликнул Винс, с трудом закручивая ржавый болт. — По мне, так лучше вкалывать от зари до зари, чем ввязываться в ваши авантюры!

— Талант есть талант, от этого никуда не денешься, — забубнил Тарк, пытаясь убедить не столько Винса, сколько себя. — Спору нет, Фред малость не в своем уме, но талант у него будь здоров! Вспомни, мы же проверяли его тысячу раз! И почему мы только не использовали его против прошлогодних торгашей, ума не приложу. Но теперь-то мы за все с ними расквитаемся, и грабители с большой дороги улетят не солоно хлебавши!

Винс одарил Тарка хмурым взглядом.

— Не верю я этому ублюдку, Костнеру-младшему. Кто знает, что взбредет в его тупую башку? Может, в последнюю минуту он примкнет к этим грабителям, и мы останемся с носом? Разве можно полагаться на таких, как он?

— А вот я ему верю! — бросил Тарк и заспешил к видневшимся невдалеке приземистым, изъеденным коррозией постройкам.

1964

Перевод А.Жаворонков

Прищурив глаза, Хогланд Рай вытер сложенным носовым платком пот с лысого, покрытого шрамами от радиоактивных ожогов черепа.

— Говоришь, на этот раз корабль голубой? — хрипло спросил он.

Хогланд был старожилом здешних мест. Он ремонтировал и сдавал в аренду подержанный сельскохозяйственный инвентарь, и от него зависели все местные жители. Неудивительно, что Хогланд возглавлял совет поселения, и вот уже много лет, только заручившись его благословением, поселенцы начинали жатву, стригли овец, обрезали хвосты ягнятам. Слово Хогланда здесь было законом…

— Вот именно. — Тарк тяжело дышал. — Этих я прежде не видел. Корабль у них весь в царапинах от метеоритной пыли. Видать, давненько они кочуют по космосу. — Он гордо выпятил грудь. — Ну, уж теперь-то они свое получат! Если только мы будем играть правильно… Я хотел сказать, если Фред…

— Скорее всего, они сразу заподозрят неладное, — задумчиво произнес Хогланд. — Наверняка, в других поселениях уже пытались обдурить их таким способом. Спору нет, Фред в своем деле мастер, но если у них в команде есть хотя бы один из этих… Как бишь их?.. Антипси?.. Боюсь, тогда… — Он покачал головой.

— Побегу к родителям Фреда. Пускай быстрее забирают его из школы. И вот еще что, давай сегодня отменим занятия в школе после полудня. Ребятишки хлынут на ярмарку, и Фред легко затеряется среди них. Ты же знаешь, он выглядит странновато… Мне-то что, я к нему давно привык, но для глаз чужаков…

— И то правда. Сын Костнера слишком нормально сложен для здешних мест… Да, мы рискнем, как вы все проголосовали на последнем собрании. Иди, звони в колокол. Скажи людям, чтобы несли самые отборные яблоки, грецкие орехи, тыквы, кабачки и прочее и складывали их аккуратными радами вон там. — Хогланд ткнул пальцем в сторону центра площади. — Пускай торгаши полюбуются на наш товар. И составьте подробный перечень всего в трех экземплярах под копирку. Да поторапливайся, на все про все у вас не больше часа. — Он достал из кармана сигару, щелкнул зажигалкой. — Что стоишь? Иди.

Боб Тарк побежал.

Пересекая южное поле, Тони Костнер обратился к сыну:

— Как считаешь, Фред, одолеешь торгашей? Если сомневаешься, так и скажи. Ввязываться в это дело тебе вовсе не обязательно.

Фред прикрыл глаза от слепящего солнца ладонью и посмотрел вдаль. Там, на площадке перед космическим кораблем, уже стояли разноцветные узорчатые шатры и блестящие пластикеовые ларьки, полоскались на ветру знамена и вымпелы. Оттуда вроде бы-ка даже доносилась музыка… Или это жужжали вьющиеся у лица насекомые?

— О чем разговор, па? Я с ними в два счета справлюсь. Ведь я тренировался каждый день, как велел мистер Рай.

Как бы подтверждая его слова, камешек из-под ног взмыл футов на шесть, прочертил в воздухе дугу, сделал два оборота вокруг головы отца и упал в серую сухую траву. Фиолетовые, в рыжих подпалинах, овцы в недоумении подняли головы и заблеяли. Фред победно рассмеялся.

Через десять минут Костнеры оказались на ярмарке. Тут и там среди ларьков бродили поселенцы — взрослые, школьники, совсем еще карапузы.

Фред подошел к машине, неутомимо делающей сладкую вату. Машина тихо гудела, и каждые пятнадцать-двадцать секунд под перезвон серебряных колокольчиков из ее чрева на прозрачный лоток из псевдохрусталя выпадал яркий пакетик. Фред провел пальцем по гладкому металлопластиковому боку диковинного механизма, широко открытым ртом вдохнул пьянящий сладковатый воздух. Мимо с огромной связкой воздушных шаров в руке проковылял карлик в костюме бродяги, и Фред увязался за ним.

Отец прошептал ему на ухо:

— Держи глаза открытыми, сынок. Помни, на этот раз нам нужна игра со стоящими призами.

— Знаю, — ответил Фред, заглянул в ближайший ларек и, непрерывно крутя головой, побежал дальше.

Конечно, зачем им куклы, которые только и умеют кричать «мама»? Или прозрачные коробки с плавающими в соленой воде пластиковыми рыбками?

На ярмарке их ждет настоящая добыча. Она где-то здесь, рядом, Фред чувствовал ее притягательную силу и спешил.

Где же, где?!

Может, у рулеточного колеса? Или в игральных автоматах? Или за карточным столом? Или…

— А что, сынок, может, справишься без меня?

Рядом на невысокой платформе под нежные переливы флейты танцевали полуобнаженные девушки. Тони остановился, не в силах отвести взгляда от пышногрудой блондинки, разматывающей под музыку со стройного тела узкие голубые ленты.

Фред равнодушно оглядел девушек и молча побежал дальше. Добыча манила его.

Мимо проехал грузовик с продуктами, и Фред последовал за ним.

Интересно, чем после всех неудач решил рискнуть Хогланд Рай?

Грузовик оказался забит до отказа, и Фред почувствовал гордость. Еще бы, ведь сейчас удача зависит только от него!

Тут он уловил от ближайшего шатра справа поток психоэнергии и повернул туда.

Именно там у торгашей самые ценные вещи, и они, конечно же, боятся лишиться своих сокровищ.

Фред откинул полог шатра и невольно замер, заметив в дальнем конце уродца. Столь странное создание Фред видел впервые — без головы, на коротеньких кривых ножках. На нижней части живота уродца открывался и закрывался тонкогубый рот, а по-детски яркие глазенки располагались на плечах.

Завидев посетителя, безголовый суетливо залез в корзину, подвешенную над корытом с водой.

Рядом с входом горкой лежали бейсбольные мячи, и Фред тут же понял правила игры: нужно попасть в корзину, и уродец свалится в воду.

К Фреду танцующей походкой подплыла тоненькая девушка в широких брюках, пестром свитере и теннисных туфельках на босу ногу. Улыбаясь, она протянула ему мячик.

— Рискнешь, дружище?

— Я подумаю, — пробормотал Фред, осматриваясь.

Слева на деревянных полках лежали призы — грубые пластиковые куклы.

— Он подумает! — подал из корзины голос безголовый. — Сразу видно — важная птица! — Уродец противно захихикал.

Фред покраснел.

Сзади подошел отец.

— Хочешь сыграть именно в эту игру, сынок?

Рядом с отцом появился Хогланд Рай, и они втроем уставились на призы.

Через минуту-другую Хогланд положил пареньку на плечо руку и отвел его в дальний угол.

— Фред, ты уверен, что это та самая игра? По-моему, призы гроша ломаного не стоят.

— Думаю, призы только с виду — игрушки. По правде говоря, я и сам толком не знаю, в чем тут дело, но торгаши очень дорожат ими.

Тони и Хогланд обменялись недоверчивыми взглядами.

— Действуй, сынок, — наконец решился Хогланд. — Да не подкачай! — Он протянул мальчику конверт. — Вот, держи.

Фред знал, что в конверте были все купоны, вырученные у торговцев в обмен на продукты. Он благодарно кивнул и направился к девушке, выдававшей мячи.

— Что, решился-таки? — поинтересовалась она, подбрасывая мячик.

— Да, попытаю счастье. — Фред вытащил из конверта и протянул ей один купон.

Девушка улыбнулась, обнажив крошечные острые зубки.

— Сбрось меня в воду! — истошно завопил безголовый. — Попади в корзину мячиком, и получишь очень ценный приз! — Его смех разносился по всему шатру.

С ювелирной линзой в левом глазу Хогланд Рай уселся на высокий табурет у верстака и взял одну из выигранных Фредом кукол. У дальней стены мастерской лежали в ряд пятнадцать таких же фигурок.

Крошечными щипчиками Хогланд открыл крышку на спине куклы. Внутри были разноцветные провода, печатные платы, микросхемы.

— А парнишка-то прав, — обратился Хогланд к стоящему рядом Бобу Тарку, — куклы с секретом. Похоже, нам достались микророботы. Таких же точно микророботов использует ООН для шпионажа, для лечения ветеранов Большой Войны и еще Бог знает для чего. Наверно, торгаши их где-то стибрили, да на наше счастье не догадались спрятать подальше. — Хогланд нетерпеливо открыл переднюю панель, склонился над куклой — опять разноцветные провода и прочая электронная начинка, да такая мелкая, что даже с лупой не разглядеть. — Какой прок поселению от этих сложных и, наверняка, безумно дорогих автоматов? Можно, конечно, разобрать их, а части продать. Или предложить их ООН за выкуп?.. Знать бы, что они могут. Ведь если использовать роботов самим, пользы скорее всего будет много больше.

— Кукла, она кукла и есть. Значит, ходит, разговаривает, — буркнул Тарк, не вынимая изо рта сигарету со зловонным синтетическим табаком.

Хогланд ощупал куклу, но включателя не обнаружил.

— Может, она управляется голосом? — предположил он. — Иди! — приказал он. Кукла, как лежала, так и осталась лежать на верстаке. — Что-нибудь за них мы получим, это уж как пить дать. — Он повернул голову к Тарку. — Но чтобы не прогадать, придется запастись терпением.

Возможно, если показать куклу профессиональному электронщику в Марсосити, вопрос решится… Но разве можно доверять горожанам? Нет, действовать надо самим!

— Когда мы выиграли шестнадцать ряз кряду, торгаши чуть не полопались от злости! — воскликнул Тарк. — Фред говорит, что они давили на него своим псиполем, но куда им до него!

— Помолчи, — велел Хогланд.

Внутри куклы он обнаружил крошечную батарейку и теперь вел иглой вдоль провода, ища включатель.

Включателем служила пряжка на поясе куклы. Хогланд надавил на нее иглой и положил микроробота на верстак.

Кукла зашевелилась, села, сунула ручку в сумку подмышкой, вытащила крошечную трубку и направила ее в лицо Хогланда.

— Эй, подожди! — закричал тот.

Перед глазами вспыхнул ослепительный розовый шар, и, закрыв глаза, Хогланд повалился на пол.

— Помогите! — хотел закричать он, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Затем он потерял сознание.

В ноздри ударил резкий запах аммиака. Хогланд застонал и открыл глаза. Над ним с пузырьком в руке склонился местный врач. Хогланд поморщился, отстранил руку врача от своего лица и приподнял голову. Оказалось, что он лежит на верстаке, а вокруг толпятся жители поселения.

— Эти куклы опасны, — прошептал Хогланд. — Будьте осторожны. — Он скосил глаза на стену, вдоль которой, как он помнил, лежали неподвижные фигурки. — Я случайно включил одну… — Он заморгал.

Кукол у стены не было.

— Ты вдруг упал, и я побежал за мисс Бисон, — пробормотал Боб Тарк. — А когда вернулся, куклы уже исчезли. Извини, так уж получилось. — На его пепельно-сером лице выступили капельки пота. — Знаю, я один во всем виноват. Но ты упал, как подкошенный, и я испугался, что ты умираешь…

— Ладно, чего уж там. — Хогланд поднялся на ноги. Голова раскалывалась, в горле стоял комок. — Не вини себя, ты поступил правильно. — Он огляделся. — Позовите сюда младшего Костнера. Может, он об этих чертовых куклах что-то знает. — Подумав, он добавил: — Что за напасть второй год подряд? На этот раз получилось еще хуже. Ну, ничего, дело поправимое. Мы их изловим, а потом, Бог даст, еще выиграем свой приз!

В голосе Хогланда звучала уверенность, которую он не чувствовал. Ощущение опасности, не оставлявшее его в последние дни, усилилось.

Четыре дня все было тихо и спокойно. Утром пятого Тони Костнер полол огород и заметил движение в траве.

Должно быть, это крот вылез на поверхность.

Тони вытащил из-за пояса дротик с острозаточенной вилкой на конце, замер, держа оружие в вытянутой руке. Красноватая песчаная почва у ног вновь зашевелилась, и он что было силы воткнул туда трезубец.

Земля в этом месте вспучилась. Тони взял лопату, копнул. Его глазам открылась нора. В ней бился в агонии марсианский крот — густая рыжая шерсть была забрызгана кровью, глаза вытаращены, длинные острые когти бесцельно скребли по песку.

Ударом лопаты Тони добил крота.

Что-то в мертвом животном было не так. Тони наклонился, рассматривая окровавленный трупик.

Толстую мохнатую шею крота опоясывал металлический ошейник. От него ко лбу тянулись почти невидимые, толщиной с волос, провода.

— Господи, помилуй! — Тони брезгливо поднял мертвое животное. — А ход-то прямиком ведет к нашему дому! Похоже, Хогланд прав: мы в опасности!

В ярком свете настольной лампы Хогланд Рай аккуратно снял с крота ошейник, положил на верстак, вставил в глаз ювелирную линзу.

— Рация, — заключил он, осмотрев ошейник. — Радиус передачи не больше полумили. Провода от ошейника ведут к мозгу, по-видимому, к центрам боли и удовольствия… Да, с помощью такого ошейника управлять кротом — легче легкого. — Он взглянул исподлобья на Тони. — Как бы тебе, приятель, понравилась такая сбруя на шее?

— Лучше уж сразу в гроб. — Тони поежился. — Эх, и чего мне только не жилось на Земле. Плевать, что там все ноги на улице истопчат, а приличное жилье ни за какие деньги не снимешь. Что с того? Зато там слыхом не слыхивали ни о ярмарочных кораблях, ни о стреляющих в людях куклах, ни об управляемых по радио кротах… Это все жена, по ее милости я пятнадцатый год торчу в этой поганой дыре! Да что там говорить, что сделано, то сделано!

— По-моему, — произнес Хогланд деланно равнодушным тоном, — самое время обратиться в полицию ООН. — Он проковылял к висящему на стене телефону. — С такими вещами лучше не связываться. Ставки слишком высоки. — Он набрал номер.

— Это я во всем виноват, — Тони опустил голову. — Когда девица на моих глазах сняла лифчик и…

— Шестьдесят седьмой участок полицейских сил ООН Марса, — рявкнуло из трубки.

— Мы в опасности.

Хогланд подробно рассказал обо всех событиях последних пяти дней. Повесив трубку, он утер носовым платком пот с пятнистого лба. Выглядел он лет на десять постаревшим и очень уставшим.

Через час посреди единственной улицы поселения опустился корабль военизированной полиции ООН. По трапу, небрежно помахивая портфелем, сошел офицер средних лет в наглухо застегнутом сером мундире. На нижней ступеньке он остановился, оглядел освещенную желтоватыми лучами закатного солнца толпу.

Вперед протиснулся Хогланд Рай.

— Вы — Генерал Моцарт?

— Совершенно верно, — ответил офицер, и они пожали друг другу руки. — Покажите мне механизм.

С появлением решительного, уверенного в себе генерала у Хогланда будто гора с плеч свалилась.

— Конечно, генерал.

Хогланд провел гостя к себе в мастерскую.

Осмотрев мертвого крота, ошейник и электроды, генерал хмыкнул и сказал:

— Похоже, мистер Рай, вам достались чужие призы. Конечно, это только мое предположение. Но посудите сами, какой толк им от крошечного нищего поселения. Скорее всего, они намеревались подсунуть тех кукол кому-нибудь побогаче, не исключено даже, что их цель — перенаселенная Земля. Уникальные способности местного паренька перечеркнули все их планы… — Он нетерпеливо взглянул на часы. — Сегодня ночью мы обработаем ваши поля специальным газом. Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном? Я свяжусь с Центром, прикажу прислать за вами транспорт, а вы тем временем соберите людей и растолкуйте им ситуацию. — Он едва заметно улыбнулся Хогланду и направился к телефону.

— А как же скотина? Что будет с нашими овцами, коровами?.. Не бросать же их здесь на верную гибель?! Можно нам забрать скотину с собой?

— Конечно, забирайте, — генерал посмотрел на Хогланда, как на законченного идиота.

Приближалась полночь. Колонисты собрали коров, овец и собак у грузовых вездеходов ООН и загоняли их внутрь. Гвалт стоял неимоверный.

Стоящий у люка полицейский случайно заметил на шее овцы сбрую, тут же пристрелил несчастное животное и велел Хогланду оттащить труп в сторону.

Присев на корточки, Хогланд осмотрел мертвую овцу. Ошейник, как и у крота, служил коротковолновым передатчиком. Провода от него исчезали под скальпом животного.

Зачем торгашам овца? Может, они хотели, чтобы она забодала человека? Или с ее помощью подслушивали наши разговоры? Скорее, последнее. Радиопередатчик гудел, значит, включен на непрерывную трансляцию и передает все, что происходит рядом. Выходит, они знают, что в поселение прибыли войска ООН и что двое их шпионов обезврежены.

У Хогланда возникло предчувствие, что поселение в самое ближайшее время исчезнет, а на его месте разразится битва между войсками ООН и… Увеселительной компанией «Падающая Звезда»?

Интересно, где построен этот корабль? Ясно, что не на Земле, Марсе или Венере… Тогда где же? Неужели они прибыли из другой звездной системы, например, из системы Проксимы?

Рядом присел одетый в черную форму офицер секретной полиции ООН.

— Держи хвост пистолетом, старина, — подбодрил он Хогланда. — Вы развязали нам руки. Раньше мы не могли доказать, что у этого ярмарочного корабля враждебные намерения. Теперь-то они нипочем не сунутся на Землю. А убытки вам возместят, не волнуйся. — Он улыбнулся, вскочил и ушел в темноту, к урчащим танкам.

Власти наводнили местность войсками. А будет ли от этого толк? Бог его знает!

Но ясно одно, размеренной спокойной жизни поселения пришел конец.

Не нужно было звать на помощь военных, колонистам следовало решать самим собственные проблемы!

Тяжесть руки Тони Костнера отвлекла Хогланда от невеселых размышлений. Вместе они оттащили мертвую овцу, остановились у изгороди, переводя дух.

— Я, только я во всем виноват, — заявил Тони.

— Да нет же. — Хогланд покачал головой. — И передай сыну, чтобы не падал духом, и его вины здесь нет.

— Как только прибыли полицейские, он убежал в поля. На нем лица не было. Должно быть, его теперь ищут. — Тони говорил неуверенно, с трудом подбирая слова, будто не веря в случившееся. — Один из полицейских сказал, что к утру газ сделает свое дело, и мы сможем вернуться. Как думаешь, они раньше сталкивались с подобными куклами? Сами-то они ничего толком не говорят, но держатся уверенно. Похоже, знают, что делают.

— Кто их разберет?

Хогланд раскурил настоящую земную сигару и теперь пускал из ноздрей дым, мрачно наблюдая, как солдаты пинками и ударами прикладов загоняют фиолетовых длинношерстных овец в люки вездеходов.

Подумать только, во скольких книгах описано вторжение инопланетян, сколько об этом говорили. Но разве кто предполагал, что оно произойдет именно так? Начнется здесь, на Марсе, в крошечном захолустном поселении с шестнадцати неказистых кукол, выигранных по глупости у торгашей с ярмарочного корабля? По словам генерала Моцарта, захватчики не намеревались подсовывать начиненных электроникой кукол им, все произошло по недоразумению. Ничего не скажешь, ирония судьбы!

Рядом к изгороди привалился Боб Тарк.

— Вы хоть понимаете, что нас просто принесли в жертву? Теперь это и слепому видно! Газ убьет всех кротов и крыс в округе, но чертовы куклы останутся целы и невредимы. Ведь они не дышат. Войска ООН будут бесноваться здесь еще не одну неделю, переломают все, вытопчут поля… Запомните мои слова, газовая атака — это только начало, мы еще с ними горя натерпимся. — Нахмурив брови, он взглянул на Тони Костнера. — А все беды из-за твоего сынка-выродка! Если бы не он, мы бы жили себе и…

— Угомонись! — вмешался Хогланд. — Если будешь продолжать в том же духе, то скоро виноватыми окажутся все, кто имел к этой истории хоть малейшее отношение. Я, Тони… Сказать по правде, я с удовольствием уйду в отставку, и тогда управляйте поселением сами, а я посмотрю на вас и посмеюсь.

Из громкоговорителя на крыше вездехода грянул зычный бас:

— Всем, кто меня слышит. Приготовьтесь к погрузке на вездеходы ООН. Через тридцать минут район подвергнется газовой атаке. Повторяю…

Офицер повторил приказание сначала, потом еще и еще, поворачивая каждый раз громкоговоритель на девяносто градусов. Его голос прокатился по поселению в одну, в другую стороны, и еще долго в ночной темноте громыхало эхо.

Знакомые поля вокруг поселения давно остались позади, и теперь, спотыкаясь на каждом шагу, Фред брел по непаханой земле. Его душу терзали мрачные мысли, и ему было все равно, куда идти, лишь бы оказаться подальше от родного поселения, лишь бы затеряться среди бескрайних марсианских равнин.

За спиной орал громкоговоритель:

— Всем, кто меня слышит. Приготовьтесь к погрузке на вездеходы ООН. Через тридцать минут район подвергнется газовой атаке. Повторяю. Всем, кто меня слышит…

Фред прибавил шагу, стараясь отключиться от назойливого голоса, не слышать предостережения.

— Быстрее, быстрее… — бормотал он под нос.

В ночном воздухе витали запахи сухой травы. На мили вокруг не было ни изгороди, ни стожка. Но и на это безлюдное место корабли ООН наверняка сбросят газ. Потом здесь пройдут солдаты в серой форме — лица в противогазах, за спинами огнеметы и миноискатели. Они будут разыскивать шестнадцать иноземных микророботов, но те, наверное, давным-давно попрятались в крысиные норы. Век бы им там сидеть и не вылазить на свет божий!

Найти бы сейчас этих злосчастных роботов, тогда, может, все бы и уладилось. Но вряд ли они все прячутся в одном месте. Да и, обнаружив их, что делать дальше? Как их уничтожить? Они же вооружены. Хогланд Рай имел дело только с одним из них, и то едва остался жив.

Впереди и чуть справа блеснул свет. Фред направился туда.

На краю освещенного участка двигались неясные тени.

Фред остановился, прислушался. До него донеслись мужские и женские голоса, размеренный механический рокот.

ООН не посылает на боевые операции женщин. Тогда кто же это?

На фоне ночного звездного неба Фред различил темный силуэт космического корабля!

Сидя на холодной марсианской земле, Фред наблюдал за скачущими тенями.

Кто бы это мог быть? Торгаши с ярмарочного корабля?

Едва ли. Кому придет в голову сооружать ларьки, шатры, платформы и прочее посреди пустынной равнины, откуда до ближайшего поселения не меньше пяти миль?

Что-то холодное коснулось ноги Фреда.

Фред подцепил предмет своим псикинетическим полем, поднял в воздух, взял в руки и поднес к глазам. Сбежавший микроробот! Механизм натужно гудел, дергался в руках, пытался высвободиться, Но Фред держал крепко.

У самого уха раздался спокойный женский голос:

— Отпусти его, мальчик. Пожалуйста. Ему нужно идти.

Вздрогнув, Фред разжал пальцы. Оказавшись на земле, робот бросился прочь и через секунду растворился в темноте.

Фред поднял голову. Рядом, с фонариком в руке, стояла тоненькая девушка в широких брюках, свитере и теннисных туфлях на босу ногу.

— Привет. — Фред встал. Он был чуть ниже девушки и побаивался ее. — Тебе надо быстрее убираться отсюда. Слышал предупреждение? Здесь скоро сбросят газ.

— Слышала. — Девушка оглядела его с ног до головы. — Да ты никак тот самый непобедимый игрок, что шестнадцать раз подряд сбросил Симона в воду. — Она рассмеялась. — Он был вне себя. Бедняга и раньше без конца на свои «болячки» жаловался, а теперь, по твоей милости, еще и насморком обзавелся. Отныне, мальчик, ты — его смертельный враг.

Она определенно не обладала псиполем.

— Не называй меня больше мальчиком. — Страх постепенно оставил Фреда.

— Дуглас, наш псикинетик, сказал, что ты силен, как сам черт. Такое от него услышишь не каждый день. Поздравляю. — Девушка вновь рассмеялась.

— Вашему псикинетику — грош цена! Меня никто не учил, и то я его играючи одолел. На вашем месте я бы подыскал кого-нибудь поспособнее.

— Уж не напрашиваешься ли ты к нам в компанию?

Сияющие в свете фонарика крошечные острые зубки приковывали взгляд, гипнотизировали. Фред с трудом отвел глаза от лица девушки.

— Нет! Только не к вам!

— Ну и как тебе наши подарочки? Было за что драться?

Фред молча опустил голову.

— Когда мистер Рай звонил в полицию ООН, под полом его мастерской сидела крыса с нашим радиопередатчиком на шее. У нас в запасе была уйма времени, чтобы приготовиться… — Она помолчала с минуту, но видя, что Фред не реагирует, продолжила: — Мы не виноваты в ваших неприятностях. Посуди сам: ведь робота запустил ваш предприимчивый мистер Рай. При чем тут мы? Руки чесались у него, с него и спрос. Согласен со мной?

— Положим, робота запустил мистер Рай. Так что с того? Рано или поздно, это сделал бы кто-нибудь другой. Но вы все равно проиграли. ООН о вас знает и нас в обиду не даст. Вы уже грузите своих микророботов на корабль и…

— Грузим на корабль? — Смех девушки больно ударил по барабанным перепонкам. — С чего ты взял? Те шестнадцать выигранных тобой кукол ничего для нас не значили, но, запустив одного робота, вы вынудили нас идти дальше, и теперь мы РАЗГРУЖАЕМ корабль.

Она повела фонариком. Трава у ног кишела роботами. Они, как насекомые, поспешно расползались от света.

Закрыв глаза, Фред застонал.

— Ты по-прежнему не хочешь к нам? — промурлыкала девица. — У нас, мальчик, твое будущее обеспечено. А иначе… — Она тяжело вздохнула. — Иначе, кто знает? Подумай сам, кому какое дело до затерянного на Марсе крошечного поселения и его бедных жителей?

— Нет. Хоть озолотите, работать на вас не буду!

От ярмарочного корабля доносились голоса, смех, скрежет металла; в траве шуршали роботы.

Фред открыл глаза. Девушка уже отошла в сторону и рассматривала какой-то механизм в руках безголового, Симона.

Фред повернулся и со всех ног бросился к поселению.

Высокий подтянутый офицер в черном мундире войск секретной полиции ООН отрывисто вещал:

— Я — генерал Волфф. С этой минуты замещаю генерала Моцарта. Войска под его командованием отлично экипированы и неплохо подготовлены для ведения открытых военных действий, но для борьбы с коварными агрессорами из космоса не годятся. — Не заметив протянутую Хогландом руку, он принялся вышагивать по мастерской. — И почему только с самого начала пригласили не меня?.. — Он замер, уставясь на носки своих ботинок. — Например, я бы сразу сказал, что увеселительная компания намеренно проиграла вам этих злосчастных микророботов.

Рай кивнул. Сказанное генералом давно стало очевидным — поля и холмы вокруг поселения кишели роботами, и выходить из домов, особенно по ночам, было небезопасно.

— Прежде торговцы прилетали к вам на разведку, — продолжал генерал. — Они прекрасно знали о вашем плане отыграться и подсунули вам микророботоэ. А их псикинетик только создавал видимость отчаянной борьбы.

— Расскажите лучше, как вы намерены нас защитить? — не выдержал Хогланд.

— Мы делаем все, что в наших силах. — Генерал снова направился в угол. — Очевидно, защитить все подвергшиеся нападению поселения не удастся. За последние двадцать четыре часа проклятый корабль приземлялся в сорока различных местах. Враги спланировали каждый свой шаг и перемещаются с фантастической скоростью. За ними не угонишься! — Некоторое время он ходил молча. — А вы-то радовались, что облапошили их. — Он остановился и взглянул Хогланду в глаза. — И так думали в каждом поселении.

— Я с самого начала предполагал, что нас обвели вокруг пальца. — Хогланд потупил взгляд.

— Вы все считали себя самыми умными, вот и получили по заслугам. Впредь, если поблизости опустится неземной корабль, не пытайтесь обхитрить захватчиков, сразу вызывайте нас.

— Хорошо. — Хогланд чувствовал тупую ноющую боль в животе. — Они хозяйничают во всем этом районе Марса. Чего они добиваются? Экономического превосходства или?..

— Не гадайте.

— Извините, не понял.

— Не гадайте. Ответ выше вашего понимания. Они знают, чего добиваются, и мы знаем. Так ли важно знать об этом и вам? Ваша задача — восстановить фермерские хозяйства. А если не можете, то пакуйте вещи и отправляйтесь на Землю.

— Понятно.

Хогланд уселся на верстак, открыл ящик с инструментами, подвинул к себе сломанный блок управления скоростью роботрактора.

— Смотрите! — воскликнул генерал.

В углу верстака, почти сливаясь с замызганной стеной, сидел микроробот и наблюдал за ними.

— Вот скотина!

Хогланд вскочил и направился в угол мастерской. Накануне вечером он вычистил, зарядил и убрал в верхний ящик стола свой старенький револьвер.

Когда с револьвером в руке он повернулся, робота давно и след простыл. Генерал Волфф, сложив на груди руки, стоял на прежнем месте. Казалось, ярость Хогланда его забавляет.

— Уничтожить их по одному — абсурд, — заявил генерал. — Наши спецы сейчас, не покладая рук, работают над прибором, который выведет из строя всех роботов сразу. Устройство отключит их от источников питания в ранцах… — Генерал наморщил лоб. — Хотя, не исключено, что захватчики из космоса предвидели такой ход с нашей стороны и изготовили батареи питания таким образом, что… — Он пожал плечами. — Не беда. Со временем придумаем что-нибудь получше.

— Хотелось бы верить. — Хогланд вернулся к верстаку и вновь принялся за починку блока.

— Будем надеяться, что Марс мы отстоим, — едва слышно пробормотал генерал.

Хогланд отложил отвертку и уставился на него.

— В конце концов, подумаешь — Марс, невелика потеря. — Волфф скривился, как от зубной боли. — Главное — отстоять Землю!

— Стало быть, особо стараться вы не намерены, и нам не на что надеяться?

Генерал не ответил. Все было ясно без слов.

Над зеленоватой пенящейся водой вились мохнатые желтые мухи, в лучах солнца сверкали ярко-красные жуки. Боб Тарк нагнулся над каналом и тут уголком глаза уловил подозрительное движение. Сегодня он намеревался сжечь груду старых помятых бочек из-под мазута и на счастье прихватил с собой лазерную трость. Рука Тарка сама собой потянулась к поясу, и он резко повернул голову. Микроробот уже скрылся.

Боб разочарованно вздохнул, вновь сел на корточки и склонился над мутной водой.

Жена прошлой ночью видела здесь роботов, слышала, как они возились в прибрежных зарослях. Какого черта им здесь понадобилось?!

Боб втянул носом воздух. От воды исходило омерзительное зловоние.

— Проклятье! Похоже, роботы отравили воду!

Воду из канала регулярно брали на химический анализ, но пока доставят результаты, пройдут дни. А чем поливать картошку сейчас?

В ярости от собственной беспомощности Боб выхватил лазерную трость и огляделся.

Ни единого робота! Поганые твари занимаются своими гнусными делишками только по ночам.

Жизнь медленно покидала поселение, уже десять семей сложили вещи и отбыли на Землю. По всему видно, скоро настанет черед и Боба.

И ничего не поделаешь!

А как бы хотелось расквитаться с проклятыми роботами, освободить от них поселение! Для такого дела ничего, кажется, не жалко!

Боб засунул руки в карманы и понуро побрел к дому. Прошагав большую часть пути, он услышал нарастающий рев ракетных двигателей. Остановившись, он оглядел небо.

Неужели опять «Падающая Звезда»?.. Торгаши вернулись, хотят побыстрее разделаться с поселенцами!

В полутора милях на северо-запад снижался космический корабль, формой и цветом напоминающий спелый апельсин. На блестящем оранжевом боку огромными буквами по-английски было написано:

«ОБРАЗОВАТЕЛЬНО-ИГРОВАЯ АССОЦИАЦИЯ ШЕСТИ ЗВЕЗДНЫХ СИСТЕМ. ЗАБАВЫ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ ДЛЯ ВСЕХ!»

Господи, еще одни торгаши!

Эти даже не пытаются, как прохвосты с «Падающей Звезды», подделать свой корабль под земной.

Боб хотел повернуться и бежать, куда глаза глядят, но животный первобытный страх словно пригвоздил его к месту.

Корабль приземлился. Распахнулись люки, оттуда выкатились похожие на сплющенные пончики механизмы и шустро зарылись в коричневый песок.

На плечо Боба легла рука Винса Гуэста.

— Что там?

— Сам не видишь? — Боб поморщился. — Разуй глаза!

Механизмы в считанные минуты натянули центральный шатер, разложили плоские, еще не надутые киоски. В проеме люка появилось существо. Человек? Следом вылезли другие — мужчины в блестящих разноцветных накидках, девушки в ярких трико.

— Вот это да! — Винс сглотнул. — Ну и девицы! Тебе доводилось видеть женщин в таких…

— Я на своем веку повидал и не такое. Но будь я проклят, если еще хотя бы раз сунусь на ярмарку!

Пришельцы даром времени не теряли. Вскоре до Боба донеслась тихая, чарующая мелодия, воздух наполнился запахами сладкой ваты, жарящихся на открытом огне орешков и еще чего-то, едва уловимого, но такого манящего…

Рыжеволосая девушка в крошечном лифчике и полоске шелка вокруг талии легко, точно играючи, вспрыгнула на платформу, закружилась, завертелась под музыку, все быстрее и быстрее. В сторону отлетел лифчик, за ним — набедренная повязка, танец продолжался. Но странное дело: ее танец вовсе не походил на принятые на ярмарках вульгарные развлечения, казался настоящим искусством. В ее движениях была жизнь, красота…

— Я… я… Надо бы рассказать Хогланду о новых торгашах, — выдавил очарованный грацией танцовщицы Винс.

К переливающимся на солнце ларькам, шатрам, разноцветным гирляндам, трепещущим на ветру флажкам подходили, будто загипнотизированные, колонисты.

— Правильно, ступай. А я тем временем взгляну на ярмарку поближе.

Еле передвигая по песку ноги, Боб Тарк направился к космическому гораблю. Чем ближе к ярмарке, тем шире становится его шаг, а вскоре он перешел на бег.

Тони Костнер не сводил глаз с лица Хогланда.

— Пойдем, хотя бы поглядим, что они предлагают. Это совсем другие торгаши, в наших бедах с микророботами виноваты не они.

— Вряд ли эти лучше прежних, — пробормотал Хогланд и повернулся к Фреду. — Как по-твоему, сынок?

— Надо бы на них посмотреть.

— Хорошо. — Хогланд кивнул. — За погляд, как говорится, денег не берут. Пока мы помним предупреждение генерала Волффа и не пытаемся их перехитрить, все нормально. — Он отложил гаечный ключ, встал из-за верстака, подошел к шкафу и надел подбитый мехом плащ.

Через полчаса Рай и Костнеры оказались на ярмарке.

Оставляя взрослых позади, Фред рванулся вперед. Он озирался, бегал туда-сюда, вдыхал пропитанный диковинными запахами воздух, слушал прекрасную музыку.

За ларьком с игровыми автоматами он наткнулся на платформу. На ней лежала голова с заостренными ушами, длинными жиденькими волосами и проницательными карими глазами.

Фред с первого взгляда определил, что урод настоящий, без обмана.

— Подходите и полюбуйтесь на Орфея, голову с невидимым телом! — закричал в мегафон человек в ярко-алом плаще. К платформе потянулись колонисты, в основном дети. Они стояли, разинув рты. — Орфей, покажи им, как ты ешь! Покажи, как двигаешься! Покажи им, Орфей, покажи!

Зазывала швырнул горсть пищевых шариков. Голова широко раскрыла рот, поймала на лету почти все шарики и покатилась по неструганому деревянному настилу, жадно пережевывая подачку. Зазывала рассмеялся и загорланил вновь.

К Фреду подошел запыхавшийся Хогланд.

— Ну как, сынок, нашел игру, которая принесет нам прибыль? — В его голосе звучали нетерпение и неподдельный азарт. — Может, снова покидаешь бейсбольные мячи? — Затем он почему-то сник, сгорбился и, не дожидаясь ответа, отошел к колонистам. — Расходитесь по домам! Идите, идите отсюда, пока еще раз не…

Фред уловил от ближайшего шатра знакомый поток пси-энергии.

— Подождите! — крикнул он и бросился туда.

У входа Фреда встретила седовласая толстуха со связкой пластиковых колец в руке.

За спиной Боб Тарк оживленно зашептал Хогланду:

— Давай сторгуем у них с десяток колец. Ты ведь знаешь, Фред непременно выиграет. Швырять легкие пластиковые кольца для такого таланта, как он, — плевое дело.

— Надеюсь, сынок, — обратился Хогланд к Фреду, — на этот раз ты не ошибешься с призами.

В дальнем конце шатра аккуратными рядами располагались призы — одинаковые металлические шары. На них-то и следовало набрасывать пластиковые кольца.

Фред и Хогланд, приглядываясь, подошли ближе. Распорядительница аттракционом тут же предложила им кольца.

— Всего за доллар. Можно за его эквивалент в натуральных продуктах.

— Что скажешь? — Хогланд тоже решил попробовать. — Призы, вроде, стоящие. Похоже, это… машины.

— Я понял, зачем они, — обронил Фред.

— Господи! — вырвалось у Хогланда. — Да это ловушки!

— Совершенно верно, мистер, — защебетала распорядительница. — Единственные в своем роде ловушки. Они даже думать могут. Вы их только запускаете, а дальше они сами берутся за дело и охотятся до тех пор, пока не переловят всех… — Она запнулась. — Да что там темнить, вы сами отлично знаете, кого. Да, мистер, они враз изловят всех маленьких бестий, которые отравили вашу воду, сгубили ваших телят и не угомонятся, пока не разрушат ваше поселение до основания. Выиграйте эти незаменимые ловушки, и тогда, тогда… Сами увидите!

Она сняла со связки одно кольцо и ловко его кинула. Кольцо пролетело над игровой площадкой, коснулось одного из шаров и откатилось в сторону. Казалось, кинь она чуть ниже, и игра была бы выиграна.

— Мы покупаем все ваши кольца, — заявил Хогланд. — Ловушек нам понадобится не меньше двух сотен. И мы готовы поставить на кон все, что у нас есть: каждый кочан, каждый кабачок, овцу или шерстяное одеяло.

— Вы правильно решили, мистер, — защебетала толстуха. — Ловушки стоят того! Если вы выиграете, а вы обязательно выиграете, ваши дела сразу пойдут на лад.

— Давайте побыстрее начнем! — воскликнул Тарк, поворачиваясь к Фреду. — Сыграешь в эту игру? Выиграешь?

— Я… Думаю, что выиграю.

Фред знал, что где-то среди бесчисленных шатров, ларьков и аттракционов скрывается человек с антипсиполем. Но с Фредом ему не совладать. Он слишком слаб.

Хотя, кто знает, может, торгаши снова делают ставку на проигрыш?

1964

Перевод А.Жаворонков

Мы вам все припомним!
(We Can Remember It for You Wholesale)[34]

Он проснулся — и он хотел Марс. Дети хотят Луну с неба — с них, правда, какой спрос — а он хотел Марс. Эти долины, думал он. Как чувствует себя человек, бродя по ним? Великолепно, чем дальше — тем великолепнее; теперь, проснувшись, он еще острее переживал свой сон, сон и страстное, непреодолимое желание. Он почти ощущал всеохватывающее присутствие иного мира — мира, который видели только тайные агенты да большие начальники. А мелкий чиновник вроде него? Куда там.

— Ты встаешь или нет? — сонно поинтересовалась Кристен. Даже сейчас в голосе жены слышалась ее всегдашняя склочность. — Если встаешь, нажми на этой проклятой плите кнопку «кофе».

— О’кей, — сказал Дуглас Куэйл и пошлепал босиком на кухню. Оказавшись таким образом в одиночестве, он сперва исполнительно нажал кнопку приготовления кофе, а только потом сел за кухонный стол и извлек маленькую желтую жестянку нюхательной смеси «Дин Свифт»[35]. После резкого вдоха защипало в носу, обожгло заднюю часть нёба, но он вдыхал еще и еще — чтобы проснуться окончательно, чтобы придать своим снам, своим желаниям, ничем не управляемым порывам хоть какое-то подобие рациональности.

Я полечу, сказал он себе. Я еще увижу Марс.

Что было, конечно же, невозможно — и он понимал это даже во сне. Но сейчас дневной свет, наизусть знакомые прозаичные звуки, доносящиеся из спальни (и не глядя ясно, что жена причесывается перед зеркалом), — все словно сговорилось, чтобы лишний раз напомнить ему, кто он такой. Жалкий мелкий чиновник, с горестью подумал он. Кристен напоминала об этом с утомительной регулярностью, не реже чем раз в сутки, и Куэйл на нее не обижался; в конце концов, опускать мужа с небес на землю — одна из главных обязанностей жены. С небес на Землю, повторил он про себя и рассмеялся. В данном случае метафора реализовывалась буквально.

— Чего ты там хихикаешь? — На кухню величественно вплыла жена, шлейфом волоча за собой подол длинного розового халата. — Ну точно, опять какой-нибудь сон. У тебя всегда одни сны.

— Да.

Сквозь кухонное окно он глядел на машины, на быстро бегущие ленты пешеходных дорожек, на всех этих маленьких деловитых людей, спешащих на работу. Через несколько минут и он будет среди них. Как всегда.

— Ну точно про какую-нибудь бабу, — уничтожающе посмотрела на него Кристен.

— Нет, — сказал он. — Про бога. Бога войны. Про его прекрасные кратеры и про растения, прячущиеся в их глубине.

— Послушай, — присела рядом с ним на корточки Кристен. Сейчас она говорила горячо, без малейшего следа прежней грубости и раздраженности. — Дно океана — нашего океана — в тысячу, в миллион раз прекраснее. Ты и сам это знаешь, да и все это знают. Возьми напрокат жабро-маски, отпросись с работы, и поживем недельку в каком-нибудь из круглогодичных аквакурортов. А еще можно… — Она оборвала фразу. — Ты меня не слушаешь. А стоило бы послушать. То, что я предлагаю, значительно лучше этой навязчивой идеи, этой твоей одержимости Марсом — а ты и послушать не хочешь.

Ее голос поднялся до пронзительных, визгливых нот.

— Господи боже, Дуг, ну что мне с тобой делать? Что с тобой дальше-то будет?

— Делать со мной ничего не надо. — Куэйл поднялся, оставив на столе нетронутый завтрак. — А сейчас я пойду на работу. Вот это со мной и будет.

— Ты меня все больше тревожишь. Последнее время ты стал совсем ненормальным. До чего это тебя доведет?

— До Марса, — сказал он и полез в шкаф за чистой рубашкой. Дуглас Куэйл покинул такси, затем медленно, не выказывая признаков нетерпения, прошел над тремя густо населенными транспортными лентами и приблизился к давно притягивавшей его двери.

Здесь он остановился посреди тротуара, начисто игнорируя плотный поток торопливых утренних пешеходов, и опасливо перечитал ослепительно переливающуюся всеми цветами радуги вывеску. Он и прежде изучал эту вывеску, но всегда издалека. Вблизи впечатление было совсем иное, да и вообще сегодня происходило нечто совсем иное. То, что обязательно должно было произойти, раньше или позже.

ВСПОМНИ, ИНКОРПОРЕЙТЕД

А есть ли смысл? Как ни говори, иллюзия — она и есть иллюзия, будь она хоть самая убедительная. Это если с объективной точки зрения. А вот с субъективной — разница есть, и очень большая.

Да и вообще он уже договорился, что придет. И до назначенного времени осталось всего пять минут.

Глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнув грязноватый, но в общем-то вполне терпимый чикагский воздух, он преодолел мерцающее многоцветье двери.

— Доброе утро, мистер Куэйл, — приветливо улыбнулась секретарша, скромная, аккуратная девушка со светлыми волосами, голой грудью и хорошим грамотным произношением.

— Да, — сказал он. — У меня назначена встреча по поводу вспоминательного курса. Как вам, очевидно, известно.

— Не «вспоминательный курс», а курс «Вспомни», — поправила его девушка, а затем подняла трубку стоявшего рядом с ее нежно-бархатистым локтем видеофона. — Мистер Дуглас Куэйл уже пришел, мистер Макклейн. Он может пройти или вы еще заняты?

— Пыс пыр-хыр-дыр, — пробормотал аппарат.

— Да, мистер Куэйл, — перевела девушка. — Вы можете проходить, мистер Макклейн ждет вас.

— Кабинет Д, мистер Куэйл. Это направо, — добавила она, заметив растерянность озиравшегося по сторонам клиента.

После недолгого, но мучительного замешательства, когда Куэйлу показалось, что он уже окончательно заблудился, нужная комната была найдена. Дверь кабинета стояла нараспашку, а внутри, за обширным ореховым — самым настоящим ореховым! — столом благодушно улыбался средних лет мужчина в сером костюме, сшитом по последней моде из шкуры марсианской лягушки; уже одна эта роскошь говорила, что Куэйл не ошибся комнатой.

— Садитесь, Дуглас. — Энергичным взмахом пухлой руки Макклейн указал на стоящее у стола кресло. — Так, значит, вы хотите стать побывавшим на Марсе. Великолепно!

Куэйл сел, но напряжение его не покидало.

— Я не совсем уверен, что это стоит тех денег, — неуверенно сказал он. — Цена очень высокая, а я за нее вроде как ничего не получу.

«За какую-то ерунду берут почти как за настоящую поездку», — подумал он.

— Вы получите ощутимые подтверждения реальности своей поездки, — энергично возразил Макклейн. — Абсолютно все необходимые доказательства. Вот, поглядите.

Он покопался в одном из ящиков своего великолепного стола.

— Корешок билета. — Из желтой папки появился картонный квадратик с тиснеными, выпуклыми буквами. — Он свидетельствует, что вы туда летали — и обратно тоже. Открытки.

Макклейн аккуратно разложил на столе четыре цветные стереоскопические открытки со штампами бесплатной доставки.

— Фотопленка. Виды Марса, снятые вами при помощи взятой напрокат камеры.

Куэйлу были продемонстрированы пленка и снимки.

— А к тому же имена людей, с которыми вы встречались, и на две сотни сувениров, которые прибудут — прямо с Марса — не позже чем через месяц. Паспорт, справки о сделанных вам прививках. И самое главное, — Макклейн сделал многозначительную паузу, — вы будете полностью уверены, что действительно летали на Марс. Вы забудете про нас, у вас не останется и малейших воспоминаний про меня, да и вообще про то, что вы когда-нибудь к нам обращались. У вас в голове останется одно только совершенно реальное путешествие, мы полностью это гарантируем. Воспоминания о целых двух неделях, четкие до мельчайших деталей. Запомните, если у вас хоть когда появятся сомнения в реальности этой поездки на Марс — приходите к нам и получайте назад свои деньги. Понимаете?

— Но ведь я туда не летал, — сказал Куэйл. — И никак не может оказаться, что летал — какие бы доказательства вы мне ни представляли. — Он судорожно вздохнул. — И тайным агентом Интерплана я тоже никогда не был.

Ему казалось невозможным, невероятным, что имплантированные фирмой «Вспомни, Инкорпорейтед» экстрафактуальные воспоминания будут неотличимы от настоящих, что бы там люди ни говорили.

— Мистер Куэйл, — все так же терпеливо сказал Макклейн. — Как ясно из вашего письма, у вас нет шансов, нет никакой, даже самой отдаленной, возможности попасть на Марс. Вам это не по карману. Другой путь — стать тайным агентом Интерплана или какой-либо аналогичной организации — тоже закрыт: у вас нет для этого ни способностей, ни подготовки. Поэтому то, что предлагаем мы, — единственный способ осуществить… ну, скажем, мечту вашей жизни, разве не так? Вы не можете «этим» быть, вы не можете «это делать». Но вы можете стать человеком, который был, который делал. Об этом позаботимся мы. И наша такса вполне разумна, мы не берем за свою работу ничего лишнего.

Макклейн ободряюще улыбнулся.

— Неужели экстрафактуальные воспоминания настолько убедительны? — с прежним сомнением спросил Куэйл. Убедительнее настоящих. Будь вы настоящим агентом Интерплана, работавшим на Марсе, вы бы успели уже позабыть половину; проведенный нами анализ структур реальной памяти — аутентичных воспоминаний человека об основных событиях его жизни — показывает, что значительная часть подробностей быстро теряется. Не пропадает, но становится недоступной для воспоминающего. И — навсегда. А в число наших услуг входит настолько глубокое наложение воспоминаний, что они никогда не исчезают. Вся процедура проводится при отключении сознания; набор воспоминаний, имплантируемый вам, будет создан специалистами высочайшей квалификации, людьми, которые провели на Марсе многие годы; мы всегда тщательно проверяем все детали, вплоть до самых незначительных. К тому же вы избрали довольно легкую экстрафактуальную систему; будь это Плутон или возжелай вы стать Императором Союза Внутренних Планет — тут у нас появилось бы гораздо больше трудностей… а вам был бы представлен гораздо более солидный счет.

— О’кей, — сдался Куэйл. — Я ведь всю жизнь об этом мечтал, а теперь вижу — никогда ничего не будет. Так что — по одежке протягивай ножки. — Он полез за бумажником.

— Выкиньте из головы эту чушь, — возмутился Макклейн. — Можно подумать, мы подсовываем вам второсортный товар. Да настоящая память, со всеми ее неопределенностями, провалами, даже искажениями — вот она-то и есть второсортная.

Получив деньги, он нажал кнопку интеркома.

— Ну что ж, агент Куэйл, — сказал он, когда в распахнувшуюся дверь вошли двое плотных мужчин. — Удачной работы на Марсе.

Макклейн поднялся, вышел из-за стола и крепко пожал дрожащую, влажную от пота руку секретного агента.

— Или, точнее, поздравляю с удачно проведенной операцией. Сегодня в четыре тридцать вы, хм-м, вернетесь сюда, на Терру. Такси высадит вас перед вашим домом, и с этого момента вы никогда не вспомните ни меня, ни того, что приходили сюда. Вы вообще забудете о существовании нашей фирмы.

С пересохшим от волнения ртом Куэйл обреченно поплелся вслед за операторами. Теперь все в их руках.

«Неужели я и вправду буду считать, что летал на Марс? — думал он. — Что я осуществил свою мечту?» Никак не покидало странное предчувствие какой-то неприятности. Но вот какой именно?

Оставалось только ждать.

Интерком на столе Макклейна коротко прогудел.

— Мистер Куэйл под наркозом, — произнес аппарат. — Нам начинать или вы сами зайдете?

— Можете начинать, Лоу, — ответил Макклейн. — Операция самая заурядная, не думаю, чтобы возникли трудности. Имплантирование искусственных воспоминаний о путешествии на другую планету — в роли секретного агента, либо в каком ином качестве — мелькало в рабочем графике фирмы с прямо-таки утомительной частотой и регулярностью. «За месяц, — криво ухмыльнулся Макклейн, — мы делаем их штук двадцать, не меньше… липовые межпланетные путешествия — главный для нас хлеб».

— Как скажете, мистер Макклейн, — произнес аппарат и смолк.

Со вздохом поднявшись из-за стола, Макклейн отправился в примыкающую к кабинету бронированную комнатку искать набор номер три — путешествие на Марс — и набор номер шестьдесят два — тайный агент Интерплана. Обнаружив требуемое, он вернулся в кабинет и высыпал на стол содержимое обоих пакетов — всякую мелочь, которая будет рассована по квартире Куэйла, пока лабораторные техники копаются в его голове, закладывая липовые воспоминания.

Вот этот дерьмовый, ценой в один кредит, пистолетик, размышлял Макклейн, и есть самая дорогая игрушка из всего агентского барахла. Далее — передатчик размером с горошину, чтобы агент мог проглотить его при угрозе провала. Кодовая книга, поразительно похожая на настоящую… да и вообще все подобные штуки фирма стряпает с предельной точностью, по возможности копируя армейские образцы. Всякая мелочь — бессмысленные сами по себе предметы — будет тесно вплетена в ткань воображаемой поездки Куэйла: половинка древней пятидесятицентовой серебряной монеты, несколько цитат из проповедей Джона Донна, написанных с ошибками и каждая — на отдельном листке тонкой, почти прозрачной бумаги, спичечные коробки с наклейками марсианских баров, столовая ложка из нержавейки с надписью «МАРСИАНСКИЙ КУПОЛ. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ КИБУЦЫ», устройство для подслушивания телефонных разговоров, которое… Интерком снова загудел.

— Извините, пожалуйста, мистер Макклейн, очень не хочется отвлекать вас, но тут выяснилось нечто довольно тревожное. Куэйл под наркозом, реакция на наркидрин хорошая, сознание утрачено полностью, и он вполне восприимчив, но только вот…

— Сейчас буду. — В предчувствии надвигающейся неприятности Макклейн вышел из кабинета и буквально через несколько секунд оказался в лаборатории.

Дыша медленно и регулярно, Дуглас Куэйл лежал на операционном столе. Несмотря на почти закрытые глаза, казалось, что он все-таки осознает — хотя и очень смутно — присутствие двоих операторов и Макклейна.

— Нет места для имплантации структур искусственной памяти? — Макклейн чувствовал крайнее раздражение. — Так сотрите две какие-нибудь недели; он работает в эмиграционной службе Западного побережья, в государственной организации, и, значит, обязательно имел в прошлом году двухнедельный отпуск. Это вполне подойдет. — Подобные мелочи всегда раздражали главу «Вспомни, Инкорпорейтед».

— Проблема, — резко ответил Лоу, — совсем в другом.

Наклонившись к кровати, он приказал:

— Расскажите мистеру Макклейну то, что вы рассказали нам. Слушайте внимательно, — добавил оператор, повернувшись к Макклейну.

Серо-зеленые глаза распростертого на кровати человека нашли лицо Макклейна. От этих глаз становилось не по себе, в них появилась жестокость, какой-то неживой, каменный блеск. Макклейну не нравились эти глаза — слишком уж холодные.

— Что вам еще? — хрипло спросил Куэйл. — Вы и так раскололи мою легенду. Убирайтесь, пока я не разобрал вас по кусочку. Особенно тебя. — Он смотрел на Макклейна с ненавистью. — Ведь это ты руководишь этой контроперацией.

— Как долго пробыли вы на Марсе? — спросил Лоу.

— Месяц, — хрипло бросил Куэйл.

— И цель вашего там пребывания?

Тонкие, бескровные губы скривились; Куэйл молча смотрел на Лоу. В конце концов он все-таки заговорил, с ненавистью выплевывая слова:

— Агент Интерплана. Как я уже говорил. Ведь вы пишете все сказанное здесь? Ну так прокрутите своему боссу пленку, а меня оставьте в покое. — Он закрыл глаза. Когда потух этот жесткий блеск, на Макклейна накатила волна облегчения.

— Крутой он мужик, мистер Макклейн, — негромко сказал Лоу.

— Ненадолго, — усмехнулся Макклейн. — Вот прервем мы ему эту цепь памяти — и снова станет кротким, аки агнец. Так вот, значит, почему вы так рвались на Марс, — повернулся он к Куэйлу.

На этот раз Куэйл не стал открывать глаза.

— Я никогда не хотел на Марс. Я получил задание. Когда приказывают — остается только выполнять. Ну да, конечно, мне было любопытно — а кому бы не было любопытно? — Он снова открыл глаза и осмотрел всех троих по очереди, особенно задержавшись на Макклейне. — Мощная у вас сыворотка правды, вытащила на поверхность такие вещи, о которых я даже и не подозревал.

Полуприкрыв глаза, Куэйл задумался.

— Вот интересно насчет Кристен. — Сейчас он говорил больше сам с собой, чем с окружающими. — Она что, тоже во всем этом? Агентка Интерплана, присматривающая за мной… на случай, если память начнет возвращаться? Мало удивительного, что она так высмеивала мое желание попасть на Марс.

Он слегка улыбнулся, но эта улыбка — понимающая улыбка — почти сразу исчезла.

— Поверьте, пожалуйста, мистер Куэйл, — сказал Макклейн. — Мы наткнулись на все это совершенно случайно. В нашей работе…

— Верю я вам, — устало сказал Куэйл. Он все глубже и глубже уходил в наркотический транс. — Так где там я был? — пробормотал он. — Чего я там говорил? Марс? Не припоминаю… конечно же, я хотел бы туда — а кто не хочет? Но я… — Его голос срывался, замирал. — Клерк, мелкий клерк, и ничего больше… — Он совсем смолк.

Выпрямившись, Лоу повернулся к Макклейну.

— Он хочет имплантировать искусственные воспоминания о поездке, во всем сходной с действительной его поездкой. И фальшивая причина фальшивой поездки совпадает с настоящей причиной настоящей поездки. Он говорит правду — невозможно врать под наркидрином. Обстоятельства поездки очень живо сохранились в его мозгу — во всяком случае, они отчетливо проявляются под наркотиком. Но в нормальной обстановке он, судя по всему, не может вспомнить ничего. Где-то, скорее всего в военной лаборатории, ему стерли всю сознательную память. В результате он знал только то, что попасть на Марс — это очень здорово и быть секретным агентом — тоже. Этого стереть не сумели, это, собственно, даже и не память, а желание, скорее всего, то самое желание, которое толкнуло его когда-то вызваться добровольцем.

— Ну и что же нам теперь делать? — спросил Макклейна второй оператор, Килер. — Наложим искусственную память поверх настоящей? Никому не известно, что из этого выйдет. Он может вспомнить кое-что о настоящей своей поездке, и путаница приведет к психотическому раздвоению. Ему придется как-то согласовывать в своей голове две противоположные предпосылки — что он летал на Марс и что не летал. Что он — настоящий агент Интерплана и что — нет, что все это выдумка. Думаю, лучше всего разбудить его без всякой имплантации и отослать домой. С ним можно нарваться на крупные неприятности.

— Согласен, — кивнул головой Макклейн. И тут у него появилась неожиданная мысль. — А можете вы предсказать, что он вспомнит после наркоза?

— Трудно сказать, — пожал плечами Лоу. — Теперь у него могут появиться какие-то смутные, расплывчатые воспоминания о настоящей поездке. А заодно — большие сомнения в истинности этих воспоминаний; скорее всего, он решит, что это наша имплантация пошла не тем боком. Кроме того, он будет помнить, что приходил сюда, — если только вы не решите стереть эту часть.

— Чем меньше мы будем ковыряться в его голове, — сказал Макклейн, — тем лучше. Тут не до экспериментов. Нам и так хватило глупости — скорее, правда, невезения — раскрыть самого настоящего шпиона Интерплана, шпиона с настолько великолепной легендой, что он и сам не подозревал, кто он такой. Чем скорее мы отделаемся от этого парня, называющего себя Дугласом Куэйлом, тем лучше.

— Вы собираетесь подкладывать в его квартиру третий и шестьдесят второй наборы? — поинтересовался Лоу.

— Нет, — решительно сказал Макклейн. — И мы вернем ему половину денег.

— Половину? Почему половину?!

— Ну, — ответил Макклейн, теперь уж без большой уверенности, — мне это кажется вполне пристойным компромиссом.

«А хорошо все-таки вернуться на Терру», — сказал себе Дуглас Куэйл. Такси приближалось к жилому району Чикаго, еще несколько минут — и он дома.

Месячное пребывание на Марсе начинало как-то тускнеть, улетучиваться из памяти; остались только образы глубоких зияющих кратеров, пологих, истертых миллионами лет эрозии холмов, смутные воспоминания об активной, очень активной деятельности, о непрерывном движении. Мир пыли и песка, где почти ничего не происходит, где уйму времени тратишь на проверку, а потом перепроверку дыхательного аппарата. Ну и, конечно же, местная жизнь — скромные, непритязательные тускло-серые кактусы и нитяные черви.

Правду говоря, он привез с собой несколько полудохлых образчиков этой марсианской фауны, протащил их через таможню. Да и то, какая от них опасность — им никак не выжить в плотной атмосфере Земли.

Сунув руку в карман, он хотел нащупать контейнер с марсианскими червями…

И обнаружил вместо них конверт.

К крайнему удивлению Куэйла, в конверте оказались деньги — пятьсот семьдесят кредитов мелкими купюрами. «Откуда это взялось? — подумал он. — Разве я не потратил в поездке все до последнего креда?»

Кроме денег в конверте оказалась записка: «Половина оплаты возвр. Макклейн». А снизу дата. Сегодняшняя.

— Вспомни, — сказал он вслух.

— Что вспомнить, сэр или мадам? — почтительно поинтересовался робот-таксист.

— У вас есть телефонный справочник? — спросил Куэйл.

— Конечно, сэр или мадам.

Из открывшейся перед Куэйлом щели выскользнула телефонная книга округа Кук.

— Да где же это, — бормотал Куэйл, лихорадочно перелистывая «Желтые страницы». Сейчас он чувствовал страх, всепоглощающий страх. — Вот оно, — облегченно вздохнул он. — Я передумал и не поеду пока домой; мне надо во «Вспомни, Инкорпорейтед».

— Хорошо, сэр или мадам, — сказал водитель. Мгновение спустя машина неслась уже в противоположном направлении.

— Можно воспользоваться вашим телефоном? — спросил Куэйл.

— Будьте как дома. — Перед ним появился роскошный цветной стереоскопический видеофон.

Куэйл позвонил домой. После небольшой паузы на экране появилось крошечное, но до мурашек на коже точное изображение Кристен.

— Я был на Марсе, — сказал он.

— Ты напился, — презрительно скривила губы мини-Кристен. — Или что еще похуже. Ей-богу.

— Когда?

Этот простой вопрос привел Куэйла в замешательство.

— Я… не знаю. Наверное, имитированное путешествие. Милостью одного из этих заведений, где накладывают искусственную, или экстрафактуальную, или как там ее еще, память. Только на меня она не очень наложилась.

— Ты и вправду напился, — убийственным голосом сказала Кристен и прервала связь.

Куэйл повесил трубку, чувствуя, как к лицу приливает кровь. «И всегда этот тон, — подумал он, чувствуя, что начинает выходить из себя. — Всегда ругань, упреки. Можно подумать, она знает все, а я не понимаю вообще ничего. И как меня только угораздило на ней жениться. Боже милостивый!..»

Секунду спустя машина затормозила рядом с небольшим, очень симпатичным розовым зданием, на котором красовалась ослепительно переливающаяся всеми цветами радуги вывеска: ВСПОМНИ, ИНКОРПОРЕЙТЕД.

Секретарша, роскошная девица, лишенная какой-либо одежды от талии и выше, с трудом подавила удивленный возглас.

— О, здравствуйте, мистер Куэйл. К-как п-поживаете? Вы забыли что-нибудь?

— Гоните назад остальные деньги, — холодно посмотрел на нее Куэйл.

— Деньги? — Секретарша начинала понемногу приходить в себя. — Вы, наверное, ошибаетесь, мистер Куэйл. Вы приходили сюда и обсуждали возможность экстрафактуального путешествия, но… — она пожала бледными покатыми плечами, — насколько я понимаю, это путешествие так и осталось в проекте.

— Я помню абсолютно все, мисс, — процедил Куэйл. — Начиная со своего письма вашей фирме, после которого все и началось. Я помню, как приехал сюда, разговор с Макклейном. И двоих операторов, которые утащили меня в лабораторию, а затем всадили лошадиную дозу какого-то наркотика.

Мало удивительного, что фирма вернула ему половину денег. Фальшивые воспоминания о «поездке на Марс» не привились — во всяком случае, привились не полностью, не так, как эти типы обещали.

— Мистер Куэйл, — сказала девушка, — хотя вы и мелкий чиновник, но вполне привлекательный мужчина, и такая злость портит черты вашего лица. Если это хоть чем-нибудь вас успокоит, я могу… ну, позволить вам пригласить меня куда-нибудь на вечер.

Вот тут Куэйл взъярился окончательно.

— Я прекрасно вас помню, — с ненавистью сказал он. — Например, тот факт, что ваши груди выкрашены синей краской, это меня несколько поразило. А кроме того, я помню обещания мистера Макклейна полностью вернуть мне деньги, если я запомню, что приходил в эту фирму. Где мистер Макклейн?

После всех возможных и невозможных проволочек он вновь оказался за тем же самым впечатляющим ореховым столом, что и час-два назад.

— Отличная у вас техника, — сардонически улыбнулся Куэйл. К этому моменту его разочарование — и возмущение — выплескивалось уже через край. — Мои так называемые «воспоминания» о поездке на Марс в качестве тайного агента Интерплана совершенно туманны, неопределенны и полны вопиющих противоречий. Зато все свои дела с вашей фирмой я помню абсолютно отчетливо. Стоило бы сообщить все это в земное отделение Бюро Честного Бизнеса[36].

«Надули, надули, да еще как!» Бившее ключом негодование пересилило обычную его нелюбовь к подобному выяснению отношений.

Несколько ошеломленный таким неожиданным напором Макклейн глядел на взъярившегося клиента хмуро и опасливо.

— Мы сдаемся, Куэйл, — обреченно сказал он. — Остаток денег будет вам возвращен. Я признаю, что мы действительно ничего для вас не сделали.

— Вы, — добивал капитулирующего противника Куэйл, — не позаботились даже о предметах, которые должны были доказать мне, что я и вправду был на Марсе. Все эти ваши песни и сказки, а в результате — ничего, полный нуль. Открыток нет, паспорта нет, справок о прививках нет. Да хоть корешок билета сунули бы в карман, так ведь и этого…

— Послушайте, Куэйл, — прервал гневную речь клиента Макклейн. — Я могу рассказать вам… — Фраза оборвалась. — Да нет, ладно. — Он нажал кнопку интеркома. — Ширли, вы не будете любезны оформить возврат пятисот семидесяти кредов в форме чека на имя Дугласа Куэйла? Спасибо. — Отпустив кнопку, глава фирмы «Вспомни» посмотрел на Куэйла. Любви в этом взгляде не было.

Через некоторое время чек появился, секретарша положила его перед своим боссом и снова улетучилась, оставив двух мужчин, все так же неприязненно глядевших друг на друга через обширную поверхность стола.

— А еще позвольте дать вам совет, — сказал Макклейн, пододвигая Куэйлу подписанный чек. — Ни с кем не обсуждайте свое, хм-м, недавнее путешествие на Марс.

— Какое путешествие?

— Ну вот тут-то, собственно, и закавыка, — уклончиво ответил Макклейн. — Путешествие, которое вы смутно припоминаете. Ведите себя так, словно ничего не помните, притворяйтесь, что его никогда не было. И не спрашивайте меня почему, просто послушайте добрый совет — так будет лучше и для вас, и для нас.

Лицо его покрылось крупными каплями пота.

— Ну а теперь, мистер Куэйл, я вынужден с вами попрощаться, меня ждут другие дела, другие клиенты. — Поднявшись из-за стола, он проводил Куэйла к выходу.

— У фирмы, которая так выполняет заказы, не должно быть вообще никаких клиентов. — Куэйл удалился, с треском хлопнув дверью. Сидя в такси, он подбирал самые язвительные слова для письма, которое пошлет в земное отделение Бюро Честного Бизнеса. Вот только бы добраться до пишущей машинки, надо же предупредить всех, как работает «Вспомни, Инкорпорейтед».

Попав в свою квартиру, Куэйл сел за письменный стол и начал искать в его ящиках копирку. Поиски эти привели к неожиданному результату — почти сразу на глаза ему попалась маленькая, очень знакомая коробочка. Коробочка с марсианской фауной, тайком пронесенная через таможню.

Открыв коробочку, он недоуменно уставился на ее содержимое. Шесть дохлых нитяных червей и по паре щепоток нескольких видов одноклеточных водорослей. Простейшие высохли, почти превратились в пыль, но Куэйл все равно их узнал; когда-то он потратил целый день, выискивая эту единственную пищу марсианских червей среди огромных мрачных скал чужого мира. Великолепное путешествие, полное удивительных открытий.

«Но ведь я не был на Марсе», — пришло неожиданно в голову.

Но с другой стороны…

В дверях появилась Кристен; только что вернувшись из магазина, она даже не успела никуда поставить большой бумажный мешок с продуктами.

— Почему ты дома среди дня?

И всегда, всегда эти прокурорские интонации.

— Скажи, я летал на Марс? — спросил Куэйл. — Ты должна знать.

— Конечно не летал, и ты сам должен это знать. Ты ведь каждый божий день изводишь меня стенаниями про этот свой Марс.

— Ей-богу, мне кажется, что я летал. — Он немного помолчал. — А с другой стороны, кажется, что нет.

— Выбери что-нибудь одно.

— Но как, каким образом? — развел руками Куэйл. — У меня в голове две системы памяти, одна настоящая, а другая нет, только я не знаю, какая из них какая. Почему я не могу узнать у тебя? Ведь в твою голову никто не залезал.

Уж хоть такую-то мелочь она могла бы для него сделать, если не хочет делать ничего другого.

— Дуг, — голос Кристен звучал ровно и спокойно, — если ты не возьмешь себя в руки, между нами все кончено. Я уйду.

— Я же в беде, — хрипло пробормотал Куэйл, — в большой беде. Возможно, я прямой дорожкой иду к психическому срыву. Надеюсь, что обойдется, но ручаться за это не стал бы. Во всяком случае, мое сумасшествие сразу все и объяснило бы.

Аккуратно поставив на пол мешок, Кристен подошла к шкафу и достала свое пальто.

— Я ведь не шутила, — негромко сказала она и направилась к двери. — Как-нибудь на днях я позвоню. Наша семейная жизнь кончилась. Надеюсь, ты все-таки сумеешь выкарабкаться, я буквально Бога молю, чтобы так вышло.

— Погоди, — крикнул он в полном отчаянии. — Ты только скажи, и скажи правду — летал или не летал? «Только ведь они могли и ей поменять память». Дверь закрылась. От него ушла жена. Ушла наконец!

— Ну вот и все, — сказал голос за его спиной. — А теперь, Куэйл, поднимите руки. И повернитесь, пожалуйста, сюда.

Не поднимая рук, Куэйл резко повернулся.

Перед ним стоял человек в лиловой форме Интерплана с пистолетом ООНовского образца в руке. Куэйлу показалось, что он помнит этого человека, хотя воспоминания были какие-то размытые, искаженные, неуловимые. Он поднял руки.

— Так, значит, — сказал полицейский, — вы вспомнили поездку на Марс. Нам известны все ваши сегодняшние действия и мысли, в частности то, что вы думали по пути из «Вспомни». Понимаете, — объяснил он, заметив недоумение Куэйла, — в вашей голове установлен телепатопередатчик, так что мы постоянно информированы.

Ясненько, телепатический передатчик. Они используют обнаруженную на Луне живую плазму. Куэйла передернуло от отвращения к самому себе. Эта гадость живет внутри него, внутри клеток его мозга. Высасывает их, подслушивает, снова высасывает. Но полиция Интерплана действительно пользуется таким приемом, об этом даже в гомеогазетах писали. Так что это, скорее всего, правда, хотя очень уж мерзкая правда.

— А почему я? — хмуро спросил Куэйл. Что такого он сделал или подумал? И при чем тут вообще эта самая «Вспомни»?

— В целом, — сказал интерплановский полицейский, — «Вспомни» здесь ни при чем; это дело касается сугубо вас и нашей организации. — Он постучал себя по правому уху. — Я ведь и сейчас подслушиваю ваши мысли через этот самый мозговой передатчик.

В его правом ухе виднелось нечто вроде небольшой белой затычки.

— Так что я должен предупредить вас — все, что вы подумаете, может быть использовано против вас. Хотя сейчас, — дружелюбно улыбнулся полицейский, — это не имеет уже никакого значения. Вы и так успели наговорить и надумать достаточно для билета на тот свет. Хуже всего, что в этом «Вспомни», под наркидрином, вы рассказали операторам и хозяину, мистеру Макклейну, про свою поездку — куда вы ездили, из-за кого, кое-что из своих там действий. Они испуганы. Они жалеют, что вообще с вами связались. И совершенно в этом правы, — добавил он задумчиво.

— Никакой поездки не было, — сказал Куэйл. — Это просто искусственные воспоминания, халтурно имплантированные мне Макклейном и его операторами.

И тут же подумал о коробочке в письменном столе. Контейнере с марсианской фауной. И о том, как трудно было собирать эти образцы. Воспоминания казались вполне настоящими. Да и сама коробочка-уж она-то существует, во всяком случае. А что если ее подложил Макклейн? Если это — одно из тех «доказательств», про которые он так распространялся? «Меня эти воспоминания не убеждают, — подумал Куэйл, — но вот полицию Интерплана они убедили — к крайнему моему сожалению. Интерплановцы считают, что я и вправду летал на Марс, а заодно они думают, что я это частично осознаю».

— Мы не только знаем, что вы летали на Марс, — утвердительно кивнул полицейский в ответ на его мысли, — но и понимаем, что теперь вы помните достаточно, чтобы представлять опасность. И нет никакого смысла вторично чистить вашу сознательную память — мы ее вычистим, а завтра вы заявитесь во «Вспомни, Инкорпорейтед», и все пойдет по новой. А прекратить деятельность Макклейна или сделать с ним что-нибудь мы не можем — наша юрисдикция распространяется только на наших же сотрудников. К тому же Макклейн не совершил никакого преступления. Как, — он окинул Куэйла взглядом, — собственно, и вы. Вы пришли к Макклейну не затем, чтобы восстановить свою память, вас привело в эту фирму то же самое, что и всех остальных, — страсть простого, ведущего скучную жизнь человека к приключениям. К сожалению, — добавил он, — вас трудно назвать простым человеком, а приключений тех вы имели даже чересчур много. Подумать только, человек с такой биографией обращается в фирму «Вспомни»! И вы не могли придумать ничего более опасного для себя — как и для нас. А если так говорить, то и для мистера Макклейна.

— А чем опасно для вас, если я помню о своей поездке — предполагаемой поездке, я совсем еще не готов согласиться, что она и вправду была. Чем я там занимался?

— То, чем вы занимались, — объяснил интерплановский бугай, — не совсем согласуется с общепринятым представлением о нас, как о таких тебе ангелах-хранителях с непорочно белыми крылышками. Вы сделали для нас то, чего мы, считается, никогда не делаем. И вы об этом вскоре вспомните — благодаря наркидрину. Коробка с червями и водорослями лежала себе спокойно в ящике письменного стола, лежала целых шесть месяцев, со времени вашего возвращения. И вы не проявляли к ней ни малейшего интереса. Нам даже в голову не приходило, что она существует, пока вы не подумали о ней по пути из «Вспомни» домой. Вот тут-то мы и помчались сюда, чтобы ее изъять. Ничего не вышло, — добавил он без всякой на то необходимости. — Не успели.

Воспользовавшись тем, что откуда-то появился еще один полицейский и блюстители правопорядка углубились в беседу, Куэйл начал быстро оценивать ситуацию. Теперь он припоминал больше — этот бугаек не врал про наркидрин. Скорее всего, они — Интерплан — и сами им пользуются. Скорее всего? Не скорее всего, а точно. Куэйл видел однажды, как эту дрянь вводили какому-то арестованному ими парню. Это-то где происходило? На Терре? Нет, скорее на Луне, решил он, словно кадры кино просматривая картины, всплывавшие из его нарушенной, но быстро восстанавливавшейся памяти.

А заодно он вспомнил кое-что еще. Он вспомнил, зачем его посылали на Марс, какую работу он там выполнял. Мало удивительного, что ему стерли память.

— Ох, господи, — сказал первый полицейский, прервав беседу с коллегой. Очевидно, он услышал мысли Куэйла. — Теперь ситуация еще хуже. Хуже, собственно, уже и некуда.

Он подошел к Куэйлу, непрерывно держа его на прицеле.

— Нам придется вас убить, — сказал он. — Прямо сейчас.

— А почему именно сейчас? — спросил второй, заметно нервничая. — Почему не отвезти его в нью-йоркский Интерплан, и пусть они там…

— Вот он знает, почему прямо сейчас, — сказал первый. Он тоже нервничал, но, как догадался Куэйл, по совершенно иной причине. Теперь память Куэйла восстановилась полностью. И он хорошо понимал — у полицейского есть все основания нервничать.

— На Марсе, — хрипло сказал он, — я убил человека. Пройдя пятнадцать его телохранителей. Часть из них была вооружена примерно таким же оружием, что и вы.

Он получил подготовку в Интерплане, пять лет из него делали террориста. Профессионального убийцу. Он знал, как обращаться с вооруженными противниками… вроде этих двух олухов. И тот, с затычкой в ухе, знал, что он знает.

Если двигаться достаточно быстро…

Прогремел выстрел. Но Куэйла уже не было на прежнем месте — резко уйдя в сторону, он ребром ладони срубил полицейского с пистолетом. Еще через мгновение Куэйл держал под прицелом второго, пришедшего в полную растерянность, стража закона.

— Мысли мои читал, — сказал Куэйл, слегка задыхаясь. — Знал, что я хочу сделать, — и все равно не успел помешать.

— Не бойся, Сэм, он не выстрелит, — прохрипел, пытаясь придать себе сидячее положение, упавший полицейский. — Я же его слушаю. Он знает, что ему конец, и знает, что мы это знаем тоже. Кончайте ерунду, Куэйл.

Постанывая и морщась от боли, интерплановец кое-как поднялся на дрожащие ноги.

— Оружие, — протянул он руку. — Использовать его вы все равно не можете, а если вернете — обещаю вас не убивать. Ваше дело будет рассмотрено, и решать будет руководство Интерплана, а не я. Не знаю, может быть, вам снова сотрут память. Но теперь вы уже вспомнили то, из-за чего я так торопился вас убить, вернули все прежние свои навыки, и от этого никуда не денешься. Так что, в некотором смысле, причина убивать вас отпала.

Сжимая пистолет, Куэйл выбежал из квартиры, бросился к лифту. «А будете меня преследовать, — думал он, — я вас убью. Так что лучше не надо». Он ткнул кнопку лифта, и двери распахнулись.

Преследования не было. Видимо, эти герои услышали его бешеные, отчаянные мысли и — вполне разумно — решили не рисковать.

Лифт опускался. Он оторвался — на время. А что дальше? Куда теперь?

Наконец первый этаж; через мгновение Куэйл затерялся в толпе пешеходов, переполнявшей транспортные ленты. Сильно, до тошноты болела голова. Слава богу, удалось хоть остаться живым — еще чуть-чуть и пристрелили бы в собственной его квартире.

«И ведь они попробуют снова, — осознал он с тоской. — Когда найдут меня. А найдут меня совсем скоро — по этому самому передатчику в голове».

По иронии судьбы на него теперь обрушилось именно то, о чем он просил фирму «Вспомни». Приключения, опасности, Интерплан в действии, тайное посещение Марса, когда сама жизнь Куэйла висела на волоске, — все то, что он хотел получить в безопасной форме фальшивых воспоминаний, оказалось реальностью.

Уж лучше бы воспоминания.

Сидя на скамейке, Куэйл пустыми, отсутствующими глазами наблюдал за гуляющей по парку стайкой прыгунов — полуптиц, привезенных со спутников Марса и способных к чему-то вроде планирующего полета даже при чудовищном тяготении Земли.

«Может, я и сумею пробраться на Марс, — думал он. — Ну и что толку? Там будет еще хуже, его сразу же обнаружит политическая организация, лидера которой он недавно убил. В результате на хвосте будут висеть и Интерплан, и они. А вы там слышите, как я думаю?» Прямая дорожка в сумасшедший дом — сидя в полном одиночестве, Куэйл прямо кожей ощущал, как они настраивают аппаратуру, прослушивают, записывают, обсуждают услышанное… Зябко поежившись, он встал, глубоко засунул руки в карманы и побрел — бесцельно, куда попало. «Какая разница, куда идти, — подумал он. — Вы же всегда будете со мной. Пока у меня в голове эта штука».

«Давайте договоримся, как разумные люди, — думал он им. — Можете вы снова имплантировать мне фальшивую память? Вроде как в прошлый раз. Что я всегда влачил серое, будничное существование, никогда не летал на Марс. Интерплановскую форму видел только по телевизору, а оружие не знаю за какой конец держать».

— Вам достаточно понятно объяснили: этого мало, — сказал голос внутри головы Куэйла.

Пораженный, он резко остановился.

— Прежде мы связывались с вами именно таким образом, — продолжал голос. — Когда вы были на задании, на Марсе. Мы не делали этого уже много месяцев; правду говоря, мы считали, что никогда больше и не придется. Что вы сейчас делаете?

— Иду, — сказал Куэйл. — Прямиком на тот свет. — «В чем мне любезно помогут ваши сотрудники», — подумал он.

— А почему вы уверены, что этого мало? — спросил он. — Разве методика этой самой фирмы «Вспомни» не работает?

— Вам уже объясняли. Получив набор стандартных, средненьких воспоминаний, вы начнете ощущать беспокойство. И обязательно снова обратитесь во «Вспомни» либо в другое аналогичное заведение. Нам не хочется повторять все еще раз.

— Ну а если, — сказал Куэйл, — после стирания настоящей памяти имплантировать мне что-нибудь более интересное, чем стандартные воспоминания? Такое, чтобы моя жажда приключений была полностью удовлетворена. Что она у меня есть — несомненно, из-за нее-то, скорее всего, вы и взяли меня на работу. Но ведь можно придумать что-нибудь другое, что-нибудь эквивалентное. Я был богатейшим человеком на Терре, а потом раздал все свои деньги на образование и науку. Или я был знаменитым исследователем космоса. Что-нибудь в этом роде — ведь может получиться. Молчание.

— Вы попробуйте, — продолжал он в отчаянии. — Соберите главных ваших военных психологов, исследуйте мой мозг. Найдите, о чем я больше всего мечтаю.

Куэйл начал лихорадочно копаться у себя в мозгу, пытаясь самостоятельно ответить на свой же вопрос.

— Женщины, — неуверенно предположил он. — Тысячи женщин, как у Дон Жуана. Межпланетный ловелас с любовницами в каждом городе Земли, Луны и Марса. Только потом я бросил это дело по причине крайнего изнеможения. Попробуйте хоть это. — Теперь его голос звучал почти умоляюще. — Пожалуйста.

— Так, значит, вы сдадитесь добровольно? — спросил «внутренний голос». — Если мы согласимся организовать такой вариант. Если он вообще возможен.

— Да, — ответил он после короткого мучительного колебания.

«И буду надеяться, — добавил он про себя, — что вы не решите попросту убить меня, без всяких там исследований».

— Теперь ваш ход, — снова, после небольшой паузы, прозвучал голос. — Отдайте себя в наши руки. Тогда мы исследуем эту возможность. Однако должен вас предупредить: если истинные ваши воспоминания снова, как и в тот раз, начнут вылезать на поверхность, тогда, — снова пауза, — тогда вас придется ликвидировать. Как вы сами прекрасно понимаете. Так что, Куэйл, вы все еще хотите сделать попытку?

— Да, — сказал он, не раздумывая. Потому что альтернативой возможности смерти в будущем была верная смерть сейчас. А так появлялся хоть какой-то шанс.

— Тогда вы должны явиться в центральное управление, в Нью-Йорк, — снова заговорил голос. — Пятая авеню, пятьсот восемьдесят, двенадцатый этаж. После этого с вами начнут работать наши психологи, они проведут полное исследование вашей личности. Попытаемся определить ваше главное, конечное подсознательное желание, а затем отвезем вас во «Вспомни, Инкорпорейтед», познакомим их с проблемой, и пускай исполняют это ваше желание с помощью суррогатных воспоминаний. И — удачи. Мы в некотором долгу перед вами, вы были для нас очень хорошим инструментом. — В голосе не было ни малейшей злобы; они — организация — относились к нему с сочувствием.

— Спасибо, — сказал Куэйл. И пошел искать такси.

— Как вам, вероятно, известно, мистер Куэйл, — сказал психолог Интерплана, пожилой человек с серьезным, неулыбающимся лицом, — многое из того, что снится людям, является работой их воображения, направленной на исполнение каких-либо подсознательных желаний. Так вот, ваша фантазия этого рода до крайности интересна. В бодрствующем состоянии вы о ней, скорее всего, даже и не подозреваете. Так чаще всего и бывает. Надеюсь, вы не очень огорчитесь, если я расскажу вам эту фантазию.

— Да уж лучше ему не очень огорчаться, — бросил присутствовавший при этой беседе высокопоставленный офицер Интерплана. — Если, конечно, он не хочет под расстрел.

— В отличие от желания стать тайным агентом Интерплана и связанных с ним фантазий, — продолжил психолог, — каковые, будучи продуктом более зрелого этапа развития вашей личности, обладают определенным правдоподобием, эта фантазия представляет собой совершенно гротескный детский сон; неудивительно, что вы ее не осознаете. Состоит она в следующем: вам девять лет, вы идете совершенно один по какой-то сельской дороге. Прямо перед вами опускается непонятной конструкции космический корабль из другой звездной системы. И ни один человек, кроме вас, мистер Куэйл, об этом не знает. Прилетевшие на корабле существа очень малы и беспомощны, вроде полевых мышей, однако они намерены захватить Землю; как только этот передовой отряд даст сигнал, вслед за ним прилетят десятки тысяч таких же кораблей.

— Ну и я, конечно же, победил их, — сказал Куэйл. Слушать эту галиматью было и противно, и немного смешно. — Я их всех уничтожил, возможно — передавил ногами.

— Нет, — терпеливо сказал психиатр. — Вы действительно остановили вторжение, но совершенно иным образом. Вы их не уничтожали, а проявили к ним доброту и сострадание. Несмотря даже на то, что посредством телепатии, а именно с ее помощью общались эти инопланетяне, вы знали, зачем они прилетели. Такая гуманность удивила их, они никогда не встречали ничего подобного ни у одного известного им разумного существа. Чтобы проявить свою благодарность и признательность, они заключили с вами договор.

— Ясно, — сказал Куэйл. — Они не станут захватывать Землю, пока я жив.

— Совершенно верно, — кивнул головой психиатр и повернулся к офицеру Интерплана. — Вы и сами, вероятно, видите, насколько эта фантазия соответствует его личности, несмотря на все это деланное пренебрежение.

— Так, значит, — ухмыльнулся Куэйл, — я живу себе потихоньку и одним уже этим спасаю Землю от чуждого владычества.

Несмотря на всю нелепость истории, он чувствовал какое-то странное удовольствие.

— То есть фактически я — самый важный человек на Терре. Без всяких к тому личных усилий.

— Именно так, сэр, — подтвердил психолог. — И это — основа, краеугольный камень всей вашей психики. Эта детская фантазия сохранилась у вас на всю жизнь. Без помощи наркотиков и глубинного психоанализа вы никогда о ней и не узнали бы, однако она всегда была здесь, с вами. Она затаилась в глубине, но никогда не умирала.

— Вы можете имплантировать ему столь экстравагантную структуру экстрафактуальной памяти? — повернулся офицер Интерплана к напряженно слушавшему беседу Макклейну.

— Мы имели дело буквально со всеми возможными типами фантазий, — ответил руководитель «Вспомни, Инкорпорейтед». — Встречалось и похуже. Да, конечно же, мы с этим справимся. Через двадцать четыре часа он не просто будет мечтать о роли спасителя Земли, он будет искренне верить, что и вправду ее спас.

— В таком случае можете приступать к работе, — сказал офицер. — В качестве подготовки мы снова стерли его воспоминания о поездке на Марс.

— Какая поездка на Марс? — удивился Куэйл.

Ответа не последовало, так что он с крайней неохотой отложил выяснение этого вопроса на потом. Да и времени не было, офицер встал и повел их с Макклейном к полицейской машине — лететь в Чикаго. В фирму «Вспомни».

— И лучше бы вам на этот раз не ошибаться, — сказал интерплановец нервно ерзавшему на сиденье Макклейну.

— Не вижу, где тут можно ошибиться, — пробормотал Макклейн. По его лицу катились крупные бусины пота. — Ведь в этой фантазии нет ровно ничего ни про Марс, ни про Интерплан. Пустое дело — в одиночку остановил захват Земли пришельцами. — Он сокрушенно покачал головой. — И чего только дети не придумают. Да к тому же не силой, а самой что ни на есть набожной добродетельностью. Довольно пикантно. — Он вытер лоб большим носовым платком.

Все промолчали.

— А вообще-то, — сказал Макклейн, — даже трогательно.

— Но нагло, — сказал офицер голосом человека, не терпящего возражений. — Ведь тогда получается, как только он умрет, вторжение возобновится. Неудивительно, что он ничего не помнит, тут самая дикая мания величия, о какой я когда-либо слыхал. И подумать только, — он неодобрительно взглянул на Куэйла, — что такого человека мы взяли на работу.

— Добро пожаловать, мистер Куэйл, — прощебетала, задыхаясь от волнения, Ширли. Арбузные груди, выкрашенные сегодня в ослепительно оранжевый цвет, возбужденно перекатывались. — Очень жаль, что в тот раз все так плохо вышло. Я уверена, что на этот раз будет лучше.

— Да уж, хотелось бы, — сказал Макклейн, в который уже раз вытирая блестящий от пота лоб аккуратно сложенным льняным носовым платком. В какие-то секунды он разыскал Лоу и Килера, проводил их и Дугласа Куэйла в лабораторию, а сам вместе с Ширли и интерплановским офицером вернулся в свой кабинет. Оставалось только ждать.

— А для этого случая нужно делать набор? — спросила Ширли. Нервно носясь по кабинету, она случайно зацепила Макклейна главными своими украшениями и зарделась от смущения.

— Думаю, да.

Он попытался было прикинуть что-то в уме, быстро оставил эту затею, вынул каталог и в конце концов объявил:

— Составим комбинацию из восемьдесят первого, двадцатого и шестого наборов.

Снова последовал поход к сейфу, после которого на ореховом столе появились три пакета.

— Из восемьдесят первого, — начал объяснять Макклейн, — исцеляющая волшебная палочка, преподнесенная ему — клиенту, каковым в данном случае является мистер Куэйл, — существами из другой звездной системы. Знак их благодарности.

— А она работает? — с интересом спросил офицер.

— Раньше работала, — вздохнул Макклейн. — Но, увы, он исчерпал ее силы много лет назад. Исцелял всех направо и налево. Так что теперь это просто сувенир. Но он помнит, как потрясающе она работала.

Слегка хохотнув, он открыл пакет номер двадцать.

— Письмо от Генерального Секретаря ООН с благодарностью за спасение Земли; это, собственно, не совсем по делу, ведь, согласно фантазии Куэйла, никто, кроме него самого, не знает об этом вторжении, однако добавим и это для пущей убедительности. А вот что отсюда?

Под напряженным взглядом интерплановского офицера и собственной секретарши Макклейн растерянно крутил в руках пластиковый мешок с набором номер шесть.

— Записка, — подсказала Ширли. — На непонятном языке.

— Вот именно. — Со вздохом облегчения он извлек из мешка листок бумаги. — Здесь описано, кто они такие и откуда явились. С приложением подробной звездной карты, изображающей их систему и маршрут полета к Земле. Естественно, все это изложено средствами их письменности, так что он не сможет ничего прочитать. Однако он помнит, как инопланетяне читали эти документы на своем языке.

Макклейн аккуратно разложил на столе три «доказательства».

— Все эти штуки надо рассовать по квартире Куэйла, — повернулся он к офицеру. — Чтобы он нашел их, вернувшись домой. И уверился в своих фантазиях. Наша стандартная методика. — Он хихикнул, но как-то осторожно, веселью мешала озабоченность — как там дела у Лоу и Килера.

Загудел интерком.

— Извините, пожалуйста, мистер Макклейн… — Узнав голос Лоу, Макклейн замер и онемел от ужаса. — …Очень не хочется отвлекать вас, но тут выяснилось нечто неожиданное. Возможно, вам лучше зайти и посмотреть самому. Как и в прошлый раз, у Куэйла хорошая реакция на наркидрин, сознание утрачено, он расслабился и вполне восприимчив, но только вот…

Макклейн рванулся в лабораторию.

Дыша медленно и ровно, Дуглас Куэйл лежал на операционном столе. Несмотря на полуприкрытые глаза, казалось, что он осознает — хотя и очень смутно — присутствие окружающих.

— Мы начали его допрашивать, — сказал побелевший как полотно Лоу, — чтобы определить, куда в точности поместить воспоминания, как он в одиночку спас Землю. И тут обнаружилось странное…

— Они велели никому не рассказывать, — пробормотал Дуглас Куэйл тусклым, сонным от наркотика голосом. — Мы так договорились. Я и помнить-то не должен был. Только разве такое забудешь?

«Да уж, такое забыть трудно, — подумал Макклейн. — Хотя ты и не помнил ничего до настоящего момента».

— Они даже дали мне такой свиток, — продолжал бормотать Куэйл. — С выражением благодарности. Он спрятан у меня в квартире, я потом его покажу.

— Я бы советовал не убивать его, — повернулся Макклейн к появившемуся в лаборатории интерплановцу. — А то они вернутся.

— А еще они дали мне невидимую уничтожающую волшебную палочку. — Теперь глаза Куэйла закрылись совсем. — Вот ею я и убил того человека на Марсе, к которому меня послали. Она в ящике, там же, где коробка с червями и водорослями.

Не сказав ни слова, офицер Интерплана выскользнул из лаборатории.

«Ну что ж, все эти игрушки можно спрятать назад, — отрешенно подумал Макклейн. Не спеша, нога за ногу, он побрел в свой кабинет. — В том числе и благодарность от Генерального Секретаря ООН. В конце концов… скоро появится настоящая».

1966

Перевод М.Пчелинцев

По обложке
(Not By Its Cover)

— Не хочу я с ним встречаться, мисс Хэнди, — кипятился пожилой директор «Обелиск Букс». — Издание уже в печати, если в тексте ошибка, мы все равно ничего не сможем исправить.

— Но мистер Мастерс, — возразила мисс Хэнди, — ошибка очень серьезная. Мистер Брэндис утверждает, что вся глава целиком…

— Я читал его письмо, я разговаривал с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.

Мастерс подошел к окну кабинета и окинул мрачным взглядом иссушенную, выщербленную марсианскую поверхность, на которую смотрел уже не первое десятилетие.

«Пять тысяч отпечатанных и переплетенных экземпляров. Половина в шкуре марсианского уаба с золотым тиснением. Изысканнее и дороже этого переплета не найти. Мы и так издаем себе в убыток, а тут еще…»

На его столе лежала книга. Лукреций, «О природе вещей», переведенная высокопарным, возвышенным слогом Джона Драйдена. Барни Мастерс раздраженно перелистал хрусткие белые страницы. «Кто бы мог предположить, что на Марсе найдется знаток такого древнего текста?» А ведь дожидающийся в приемной посетитель лишь один из восьми, которые писали и звонили в «Обелиск Букс» по поводу спорного фрагмента.

Спорного? Нет, никаких споров, все восемь местных знатоков латыни правы. Главное теперь — замять все по-тихому, заставить их забыть о нестыковке, встретившейся в обелисковом издании.

— Хорошо, пусть войдет, — велел Мастерс секретарю, нажав кнопку интеркома. Иначе этот настырный тип не уберется никогда и так и будет торчать в приемной. Ученые обычно все такие, терпение у них, видимо, безграничное.

Дверь открылась, впуская высокого седого мужчину с портфелем и в старомодных очках, какие носили на Земле.

— Благодарю, мистер Мастерс, — произнес он, входя. — Позвольте объяснить, почему моя организация придает такое значение допущенной опечатке.

Он присел к столу и резким движением расстегнул «молнию» на портфеле.

— Мы все-таки колония. Все свои ценности, нравы, артефакты и обычаи мы черпаем с Земли. ОБАНА считает, что ваше издание…

— ОБАНА? — переспросил Мастерс. Название ему ни о чем не говорило, однако он застонал. Наверняка очередная злопыхательская контора, отслеживающая все печатающееся и публикующееся как здесь на Марсе, так и доставляемое с Земли.

— Общество блюстителей аутентичности и неподдельности артефактов, — расшифровал Брэндис. — У меня с собой подлинное, правильное земное издание «О природе вещей» — в переводе Драйдена, как и ваше местное.

«Он произносит „местное“ с такой брезгливостью, — мрачно подумал Мастерс, — будто „Обелиск Букс“ занимается каким-то заведомо грязным делом».

— Давайте сопоставим. Вот, смотрите, мой экземляр… — Брэндис выложил на стол и раскрыл потрепанную книгу земного издания. — Там все правильно. А вот, сэр, ваш экземпляр, тот же самый фрагмент.

Рядом с потрепанным синим томиком легла переплетенная в элегантную шкуру уаба книга, выпущенная «Обелиск Букс».

— Подождите, я приглашу редактора. — Мастерс нажал кнопку интеркома. — Попросите, пожалуйста, ко мне Джека Снида.

— Да, мистер Мастерс.

— В подлиннике, — продолжил Брэндис, — мы видим следующий стихотворный перевод с латыни.

Он зачитал, стыдливо откашлявшись:

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землей и с морями смешается небо[37].

— Я знаю отрывок, — оборвал уязвленный Мастерс. Этот тип еще поучать его собрался, как школьника!

— Из вашего издания, — перешел к сути Брэндис, — эта строфа изъята и заменена следующими сомнительными строками бог весть чьего авторства. Позвольте.

Ухватив роскошный обелисковый том, переплетенный в шкуру уаба, он долистал до нужного места и процитировал:

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
Разом узрим и постигнем мы то, что земному уму недоступно:
Ждут нас великие в мире ином приключенья,
Ибо земная юдоль предвещает блаженство без срока.

Брэндис с шумом захлопнул книгу.

— Самое возмутительное, что смысл этой строфы диаметрально противоположен идее всей книги. Откуда она взялась? Кто-то ведь должен был ее сочинить. Драйден этого не писал, Лукреций тоже.

Брэндис сверлил издателя взглядом, будто выпытывая признание в авторстве.

В открывшуюся дверь вошел редактор издательства, Джек Снид, и произнес сокрушенно:

— Он прав. И это не единственное изменение в тексте, их там около тридцати. Я перелопатил всю книгу, как только посыпались письма. А теперь проверяю по осеннему каталогу другие недавно вышедшие из печати. Там тоже встречаются поправки.

— Вы последним вычитывали текст перед отправкой в печать. Были там ошибки? — спросил Мастерс.

— Ни единой, — заверил Снид. — Кроме того, я лично вычитываю гранки, там тоже ничего. Изменения появляются только в уже переплетенной книге, как это ни абсурдно. Если точнее, с переплетом из шкуры уаба с золотом. С обычными, теми, что в картонном переплете, все в порядке.

— Но ведь это один и тот же тираж, — недоуменно заморгал Мастерс. — Мало того, изначально мы не планировали эксклюзивный подарочный переплет, эта мысль возникла в последнюю минуту, и маркетинговый отдел предложил переплести половину тиража в шкуру уаба.

— По-моему, — проговорил Джек Снид, — нам пора поподробнее разобраться, что такое эта шкура.

Через час пожилой директор вместе с редактором Джеком Снидом сидел перед Лютером Саперштейном — коммерческим представителем кожевенной фирмы «Волосок к волоску». Именно у них издательство «Обелиск Букс» заказывало шкуру уаба для переплетов.

— Прежде всего, — деловым тоном осведомился Мастерс, — что собой представляет уабовая шкура?

— Если вкратце, — начал Саперштейн, — не вдаваясь в подробности, это шкура марсианского уаба. Я понимаю, господа, яснее вам не стало, однако от этого уже можно отталкиваться, на таком фундаменте уже можно строить дальнейшие, более весомые рассуждения. Давайте я расскажу вам, что такое собственно уаб. Его шкура ценится, помимо всего прочего, за свою редкость. А редкость объясняется тем, что уаб крайне нечасто гибнет. То есть умертвить уаба почти невозможно, даже больного или старого. Но и в тех случаях, когда уаб умирает, шкура его живет. И благодаря этой своей особенности она незаменима в отделке помещений или, как в вашем случае, в изготовлении переплетов для сокровищ литературы, призванных остаться в веках.

Мастерс вздохнул и посмотрел поскучневшим взглядом в окно, не слушая монотонно бубнящего Саперштейна. Сидящий рядом молодой энергичный редактор что-то черкал в блокноте, постепенно мрачнея.

— По вашей просьбе — заметьте, это вы к нам обратились, не наоборот, — продолжал Саперштейн, — мы отгрузили вам партию самых отборных шкур из нашего ассортимента. Эти живые шкуры лоснятся и переливаются, ни на Марсе, ни на Земле ничего подобного вы не сыщете. Любая царапина, любая потертость заживает на них сама. От месяца к месяцу подшерсток густеет, и обложки ваших томов делаются все роскошнее, а значит, ценнее. Через десять лет богатый пушной покров переплетенных в уабовую шкуру книг…

— Значит, шкура живет своей жизнью, — прервал его Снид. — Интересно. А уаб, как вы говорите, настолько ловок, что его почти невозможно убить. — Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. — Все тридцать с лишним поправок в текстах наших книг связаны с бессмертием. Типичный пример с Лукрецием. Оригинал учит, что человек смертен и, даже обретя загробную жизнь, все равно не будет помнить о своем земном существовании. Вместо этого откуда-то возникает непонятная новая строфа, которая провозглашает дальнейшую жизнь, вытекающую из нынешней, — в полном противоречии со всеми воззрениями Лукреция. Вы понимаете, что получается? Треклятый уаб пропихивает в чужие книги свою философию. Вот так, ни больше ни меньше.

Снид умолк и принялся снова черкать в блокноте.

— Как может шкура, — недоумевал Мастерс, — пусть даже вечно живущая, влиять на содержимое книги? Текст уже напечатан, страницы обрезаны, корешки склеены и сшиты. Безумие какое-то! Даже если переплет из этой чертовой шкуры действительно живой, во что мне не верится. — Он грозно взглянул на Саперштейна. — Если она живая, то чем питается?

— Мельчайшими частицами пищи, взвешенными в атмосфере, — не моргнув глазом, ответил Саперштейн.

— Пойдемте. — Мастерс поднялся. — Чушь какая.

— Она всасывает частицы, — с видом оскорбленного достоинства пояснил Саперштейн. — Через поры.

Джек Снид, не вставший вместе с начальством, задумчиво смотрел в блокнот.

— Среди измененных текстов есть просто потрясающие. Бывает, что изначальный кусок переписывается полностью, и авторская мысль меняется на противоположную, как в случае с Лукрецием, а бывает более тонкая, почти незаметная правка, если можно так выразиться, когда оригинал больше поддерживает доктрину вечной жизни. Вопрос вот в чем: перед нами субъективное мнение отдельно взятой формы жизни, или уаб действительно знает, о чем говорит? Взять, например, поэму Лукреция — она великолепна, красива, интересна как поэзия. Но с философской точки зрения она, может быть, ошибочна. Я не знаю. Это не моя работа, я только редактирую книги, я их не пишу. Хороший редактор никогда не будет править авторский текст по своему вкусу. А уаб, то есть оставшаяся от него шкура, занимается именно этим.

Снид замолчал.

— И насколько достойна его правка, позвольте полюбопытствовать?

— С поэтической точки зрения? Или с философской? В поэтическом и литературном, стилистическом плане эти изменения не улучшают и не портят оригинал, они настолько сливаются с авторским текстом, что незнакомый с ним читатель ничего не уловит. И ни за что не заподозрит в авторстве шкуру, — добавил он с горечью.

— Я имел в виду в философском отношении.

— В философском отношении уаб методично внушает нам одну и ту же идею: смерти нет. Мы засыпаем и пробуждаемся к лучшей жизни. Что у Лукреция, то и в остальных, одного примера достаточно.

— Интересно, — задумчиво протянул Мастерс, — а что будет, если переплести в уабовую шкуру Библию?..

— Я попробовал, — кивнул Снид.

— И?

— Прочитать целиком, мне, конечно, некогда было, но я просмотрел послания Павла к коринфянам. Там всего одна поправка. В стихе, который начинается: «Говорю вам тайну…», все переписано заглавными буквами. А строки «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?» повторяются десять раз кряду, целых десять раз, и все заглавными. Уаб, судя по всему, полностью согласен, это же его философия, точнее, теология. По сути, имеет место богословский диспут, — взвешивая каждое слово, добавил Снид, — между читателями и шкурой марсианского животного, похожего на помесь хряка и коровы. Странно.

Он вернулся к своим заметкам.

Повисла напряженная пауза.

— Вы хотите сказать, что уаб располагает данными, недоступными для непосвященных? — уточнил Мастерс. — Возможно, перед нами, как вы говорили, не субъективное мнение отдельно взятого животного, научившегося избегать смерти, а самая что ни на есть истина?

— Я думаю так: уаб не просто научился избегать смерти, а последовал собственным заветам. Его убивают и свежуют, а его шкура, все еще живая, превращенная в книжную обложку, попирает смерть. Он продолжает жить. Лучшей, как ему представляется, жизнью. Перед нами не просто местная форма существования со своим предвзятым мнением, а организм, сумевший воплотить то, насчет чего мы еще сомневаемся. Конечно, уаб не голословен. Он живое доказательство собственной теории. Факты говорят сами за себя. И я склонен им верить.

— Хорошо, для него, возможно, жизнь вечна, — возразил Мастерс, — но это не значит, что для остальных тоже. Уаб, как подсказывает нам мистер Саперштейн, уникум. Ни у одного другого живого существа ни на Марсе, ни на Луне, ни на Земле шкура не остается жить после гибели, питаясь взвешенными в атмосфере микроскопическими частицами. Если он на это способен, не значит…

— Жаль, что со шкурой нельзя пообщаться, — подал голос Саперштейн. — В нашей фирме пытались, с тех пор как обнаружили факт посмертного существования. Но способа так и не нашли.

— А мы в издательстве, — выступил Снид, — нашли. На самом деле я уже провел эксперимент. Я напечатал книгу с одной строчкой: «Уаб, не в пример другим живым существам, бессмертен» — и переплел в уабовую шкуру, а потом перечитал. Текст изменился. Вот. — Он протянул Мастерсу тоненькую книжицу в элегантной обложке. — Прочтите.

Мастерс зачитал вслух: «Уаб, в пример другим живым существам, бессмертен».

— Он убрал только «не», правка незначительная, всего две буквы.

— Однако в смысловом отношении, — возразил Снид, — это бомба. Нам поступает ответ, так сказать, из загробного мира. Ведь по сути, технически, шкура уаба мертва, потому что мертв отрастивший ее уаб. Следовательно, у нас в руках почти неоспоримое доказательство существования разумной жизни после смерти.

— Тем не менее есть одно «но», — нерешительно проговорил Саперштейн. — Мне жаль об этом упоминать, я не знаю, какое отношение данный факт имеет к вышеизложенному. Но марсианский уаб, при всех его невероятных и даже мистических способностях к выживанию, с точки зрения разума совершенно туп. У земного опоссума, например, объем мозга в три раза меньше, чем у кошки. Так вот, у уаба мозг в пять раз меньше, чем у опоссума.

— Что ж, — не сдавался Снид, — в Библии сказано: «Последние станут первыми». Возможно, примитивный уаб подходит именно под эту категорию. Будем надеяться.

— Вы хотите вечной жизни? — взглянул на него Мастерс.

— Конечно. Все хотят.

— Я нет, — решительно заявил Мастерс. — Мне и без того проблем хватает. Существовать дальше в виде книжного переплета или еще в каком виде… Увольте!

Однако в глубине его сознания заворочалась другая мысль. Диаметрально противоположная.

— Да, уабу такая жизнь больше по вкусу, — признал Саперштейн. — Превратиться в книжный переплет, лежать себе полеживать на полке год за годом, всасывая мельчайшие частицы из воздуха. И медитировать. Или чем там занимаются уабы после смерти.

— Богословствуют, — ответил Снид. — Проповедуют. Я так понимаю, больше мы книги в уабовую шкуру не переплетаем? — уточнил он у начальства.

— На продажу нет. Но… — Мастерса не покидало убеждение, что какую-то пользу из шкуры все же извлечь можно. Интересно, переносит ли она ту же повышенную способность к выживанию на все, во что превращается? Скажем, на оконные шторы? Или на обивку летающей машины — вдруг благодаря ей исчезнет смертность на автотрассах? А подкладка для шлемов спецназа? Или бейсбольных?

Возможности вырисовывались безграничные… Хотя и расплывчатые. Нужно обдумать все как следует, поразмыслить на досуге.

— В любом случае, — услышал он голос Саперштейна, — моя фирма решительно отказывается от выплаты компенсации, поскольку характеристики уабовой шкуры открыто изложены в нашем буклете за этот год. Мы категорически…

— Хорошо, — раздраженно отмахнулся Мастерс, — убытки так убытки. Пусть их. — Он повернулся к Сниду. — Значит, она ясно утверждает во всех тридцати с лишним исправленных фрагментах, что жизнь после смерти приятна?

— Именно. «Ибо земная юдоль предвещает блаженство без срока». Все здесь, в этой строчке, всунутой в трактат Лукреция.

— Блаженство, — повторил Мастерс, кивая. — Мы, правда, не на Земле, а на Марсе. Но я думаю, это неважно, уаб имеет в виду просто жизнь, безотносительно места проживания. — Он снова погрузился в мрачное раздумье. — Мне кажется, заниматься абстрактными рассуждениями о «жизни после смерти» можно сколько угодно — люди толкут эту воду в ступе уже пятьдесят тысяч лет. Гораздо больше общей философской картины меня интересуют конкретные способности уабовой шкуры, бессмертие, которое она в себе несет. Какие еще книги вы в нее переплетали? — обратился он к Сниду.

— Том Пейн, «Век разума», — сверившись со списком, ответил тот.

— И что в результате?

— Двести шестьдесят семь чистых страниц. И в середине одно-единственное слово: «бред».

— Продолжайте.

— «Британнику». Там ничего, по сути, не правилось, но добавились целые статьи. Про душу, про переселение душ, про ад, адские муки, грех, бессмертие… Весь двадцатичетырехтомник приобрел религиозную направленность. — Он оторвался от списка. — Продолжать?

— Конечно. — Мастерс слушал и одновременно размышлял.

— «Сумма теологии» Фомы Аквинского. Текст не тронут, только периодически вставлена библейская строка: «буква убивает, а дух животворит». Еще «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона. Шангри-Ла оказывается преддверием мира иного, который…

— Хватит, — остановил его Мастерс. — Мысль ясна. Вопрос в том, что с ней делать. Очевидно, что переплетать книги в эту шкуру мы не можем — по крайней мере, те, с которыми она расходится.

Перед ним уже замаячило другое применение, гораздо более корыстное, затмевающее все, что уабова шкура способна была дать или передать книгам и вообще любому неодушевленному предмету. Как только он доберется до телефона…

— Особенно любопытна, — продолжал тем временем Снид, — реакция на сборник трудов по психоанализу авторства одного из величайших фрейдистов нашего времени. Все статьи остались как есть, однако в конце каждой приписана одна и та же фраза. — Снид усмехнулся. — «Врачу, исцелися сам». Вот ведь чувство юмора.

— Да, — кивнул Мастерс, не переставая думать о телефоне и жизненно важном звонке, который он сделает.

Вернувшись в свой кабинет в «Обелиск Букс», Мастерс провел предварительный эксперимент, проверил свою теорию. Взяв из коллекции любимую чайную пару «Роял Альберт», желтого фарфора, он завернул ее в шкуру уаба. Затем, преодолевая сомнения и страх, он положил сверток посреди кабинета и изо всех своих немощных сил втоптал его в пол. Чашка не разбилась. Вроде бы. Развернув шкуру, Мастерс осмотрел фарфор. Да, правильно, живая уабовая шкура защищает содержимое от уничтожения.

Удовлетворенный экспериментом, он уселся за стол и в последний раз проверил свои умозаключения. Оболочка из уабовой шкуры делает хрупкий, бренный предмет неуязвимым. Так воплощается на практике уабова доктрина бессмертного существования — в точности, как он и ожидал.

Мастерс снял трубку и набрал номер своего нотариуса.

— Я насчет завещания, — сообщил он, когда тот откликнулся. — Того, последнего, которое я составлял несколько месяцев назад. Хочу внести новый пункт.

— Да, мистер Мастерс. Слушаю.

— Небольшое дополнение, — промурлыкал Мастерс. — Касается гроба. Я прошу довести до сведения наследников, что гроб внутри должен быть со всех сторон — снизу, сверху и по бокам — обтянут шкурой уаба. От фирмы «Волосок к волоску». Я хочу отправиться к Создателю облаченным, так сказать, в шкуру уаба. Произвести достойное впечатление.

Он хохотнул непринужденно, однако тон его был донельзя серьезен. Нотариус это почувствовал.

— Как вам будет угодно.

— И вам советую, — продолжал Мастерс.

— Зачем?

— Посмотрите в полной медицинской энциклопедии, которую мы выпускаем в следующем месяце. Только возьмите издание, переплетенное в уабовую шкуру, оно будет отличаться от обычного.

Мастерс снова представил себе гроб, обтянутый изнутри шкурой уаба. Вот он лежит в этом гробу глубоко под землей, а шкура густеет, растет. Любопытно будет взглянуть, какую правку внесет в него сортовая уабовая шкура…

Особенно через несколько столетий.

1968

Реванш
(Return Match)

Казино было не совсем обычным — огромный корабль пришельцев висел в воздухе прямо над игорными столами, которые в случае облавы уничтожало пламя из сопл двигателей. «Ловко устроено», — угрюмо подумал офицер полиции Джозеф Тинбейн. Чуть что — и пришельцы покидали Терру, параллельно заметая все следы своего грязного бизнеса.

А главное, убивали игроков — потенциальных свидетелей.

Сидя в припаркованном авиамобиле, Тинбейн вдыхал щепотку за щепоткой «Дин Свифт Инч Кеннет», потом принялся за желтую баночку «Рен’с релиш». Правда, табак почти не помогал взбодриться. Слева в сумеречном небе виднелись очертания остроносого корабля пришельцев, черного и немого, а под ним зияла окруженная стенами дыра, на первый взгляд такая же черная и немая.

— Можем войти, — сообщил Тинбейн менее опытному напарнику, — но это верная смерть.

Надо положиться на роботов, понимал он. Пусть даже они неуклюжие и глючные. Зато неживые. В таком деле у неживых преимущество.

— Третий пошел, — тихо сказал офицер Фальк.

Вытянутая фигура в человеческой одежде остановилась у входа в казино, постучала и стала ждать. Спустя миг дверь открылась. Робот произнес верное кодовое слово и вошел внутрь.

— Как по-вашему, они уцелеют при старте? — спросил Тинбейн. Фальк был специалистом по роботехнике.

— Один, если повезет. Все точно не уцелеют. Но хватит и одного. — Фальк нетерпеливо пригнулся и заглянул Тинбейну через плечо. На юном лице застыло напряжение. — Включите мегафон. Объявите, что они арестованы. Зачем ждать?

— Затем, — сказал Тинбейн, — что гораздо удобнее, пока корабль на месте, а действие происходит внизу. Мы подождем.

— Но все роботы уже внутри.

— Подождем, пока они начнут видеотрансляцию.

Какие-никакие, а улики. В главном управлении полиции записи теперь велись постоянно. И все же напарник отчасти прав. С тех пор как последний из трех человекоподобных роботов вошел в казино, ничего уже не произойдет. Пока пришельцы не засекут шпионов и не запустят стандартный план отступления.

— Ладно. — Тинбейн включил мегафон.

Фальк наклонился вперед и заговорил:

— КАК ЗАКОННЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ ВЕРХНЕГО ЛОС-АНДЖЕЛЕСА, ПРИКАЗЫВАЕМ ВСЕМ ОРГАНИЗОВАННО ВЫЙТИ НАРУЖУ; ДАЛЕЕ ПРИКАЗЫВАЕМ…

Голос из мегафона утонул в реве двигателей: корабль готовился к взлету. Фальк пожал плечами и, холодно улыбнувшись Тинбейну, одними губами произнес:

— Ненадолго их хватило.

Разумеется, никто не вышел. Каркас здания начал плавиться. Корабль двинулся вверх, оставляя за собой вязкую лужу воскообразного вещества. По-прежнему никого.

Все погибли, с немым ужасом понял Тинбейн.

— Нам пора, — твердо сказал Фальк и стал натягивать неоасбестовый костюм. Через секунду Тинбейн последовал его примеру.

Вместе они вошли в пышущую жаром «ванну», которая осталась от казино. В центре виднелся горбик — двое из трех человекоподобных роботов в последний момент накрыли что-то телами. Третьего нигде не было: видимо, уничтожен, как и все вокруг. Все живое.

«Любопытно, что их ограниченные мозги сочли нужным сохранить любой ценой? — размышлял Тинбейн, разглядывая искореженные останки. — Живое существо? Слизнеподобного пришельца? Не похоже. Может, игорный стол?»

— А для роботов они шустро сработали, — удивленно заметил Фальк.

— Что-то есть. — Тинбейн осторожно тронул горячий оплавленный металл, оставшийся от роботов. Какая-то часть тела — судя по всему, туловище — сдвинулась, открывая неизвестную находку.

Автомат для игры в пинбол. Интересно зачем? Есть ли от него хоть какая-то польза?

В полицейской лаборатории на Сансет-авеню в центре Старого Лос-Анджелеса техник — худой высокий парень — вручил Тинбейну папку с отчетом.

— Лучше устно, — раздраженно сказал Тинбейн, протягивая папку технику. За годы службы он достаточно копался в бумагах.

— В общем, конструкция нестандартная. — Техник уткнулся в бумаги, словно успел забыть, о чем писал. Его голос был сухим и невыразительным, как и сам отчет. Техник явно считал задание скучным. Да и сам думал, что от автомата, спасенного роботами, мало толку — по крайней мере, Тинбейну так казалось. — То есть автомат отличается от аналогов, которые они раньше поставляли на Терру. Лучше проверьте сами — возьмите монетку и сыграйте. Двадцать пять центов будут выделены из бюджета лаборатории. Позднее мы заберем их из автомата.

— Да есть у меня монетка, — буркнул Тинбейн и пошел за техником через огромную захламленную лабораторию, мимо замысловатых — и чаще всего устаревших — аналитических приборов и полуразвалившихся установок в рабочий отсек на другом конце зала.

Там, отремонтированный и заботливо протертый, стоял спасенный роботами пинбол-автомат. Тинбейн опустил в щель монетку; пять металлических шариков немедленно упали в стартовую лунку, а на панели в глубине автомата заплясали разноцветные огоньки.

— Прежде чем начать, — техник стоял рядом, глядя на поле, — советую внимательно изучить карту местности, по которой будет проходить шарик. Плоскость под защитным стеклом очень любопытная. Настоящая деревня в миниатюре: дома, уличные фонари, инфраструктура, водосточные системы… Конечно, это не Терра. Типичная Ионийская деревня. Детализация на высшем уровне.

Пригнувшись, Тинбейн заглянул за стекло. Техник был прав: крошечные здания выглядели на редкость реалистичными.

— Мы измерили износ движущихся деталей, — сообщил техник. — Судя по всему, автомат давно в эксплуатации. Соединения заметно разболтаны. По нашим оценкам, конструкция не протянет и тысячи игр без ремонта — конечно, у них на Ио. Как мы поняли, все оборудование такого рода собирают именно там. Я имею в виду игровые автоматы в целом.

— Какова цель игры? — спросил Тинбейн.

— Поле представляет собой так называемое переменное множество. Другими словами, местность, на которую падает стальной шарик, постоянно трансформируется. Различных комбинаций может быть до… — Техник стал пролистывать отчет, но так и не нашел точную цифру, — в общем, очень много. Миллионы. На наш взгляд, такая сложность избыточна. Впрочем, когда начнете играть, увидите.

Тинбейн нажал на кнопку — первый шарик выкатился из резервуара к толкателю, затем дернул за подпружиненный штырек. Шарик пулей взлетел по стартовому желобу и отскочил в произвольном направлении от подушки, сообщающей дополнительную скорость. Наконец он начал постепенно спускаться к верхней границе деревни.

— Первоначальная линия обороны, — сказал техник из-за плеча, — которая защищает саму деревню, — это ряд холмов, по цвету, форме и рельефу напоминающий ионийский пейзаж. Рисунок местности воспроизведен с доскональной точностью — возможно, по снимкам спутников Ио. Сразу верится, что видишь настоящий кусочек той луны с расстояния в десять с лишним миль.

Стальной шарик налетел на край холмистой местности и, изменив траекторию, неуверенно задрожал, как будто не знал, куда падать дальше.

— Отбит. — Про себя Тинбейн отметил, как четко сработал рельеф, нейтрализуя нисходящее движение шарика. — Теперь он полетит в обход деревни.

Почти потерявший скорость шарик вяло покатился по боковому желобу, но вдруг, уже почти опустившись в нижний улавливатель, резко отскочил от подушки-акселератора и вернулся на поле.

На табло загорелся счет — временное преимущество игрока. Шарик снова угрожающе приближался к деревне. Он прокатился по холмам, практически повторяя прежнюю траекторию.

— Сейчас вы увидите кое-что важное, — сказал техник. — Шарик летит к подушке, в которую только что врезался. Не смотрите на него, смотрите на подушку!

Тинбейн пригляделся. Над подушкой вилась крошечная струйка серого дыма. Он вопросительно взглянул на техника.

— Теперь смотрите на шарик! — резко сказал тот.

Шарик снова налетел на подушку-акселератор, расположенную чуть ниже улавливателя. Однако на этот раз она не отреагировала на удар.

Тинбейн моргнул. Шарик беспомощно скатился в улавливатель — раунд был окончен.

— Не сработало, — сказал он через мгновение.

— Видели дым? Это сгорела проводка. Короткое замыкание. От подушки шарик отскакивал в опасном направлении — угрожающем деревне.

— Другими словами, — подхватил Тинбейн, — автомат учел воздействие подушки. Он защищается от шарика.

Тинбейн уже встречал подобное в других игровых автоматах пришельцев: мудреные микросхемы, благодаря которым игровое поле постоянно менялось, как живое, затрудняя победу игрока. В данном конкретном автомате игрок побеждает, если пять стальных шариков пройдут через центр поля — копию ионийского поселения. Значит, его нужно защищать. Следовательно, конкретную стратегически расположенную подушку-акселератор нужно вывести из строя. По крайней мере, временно. Пока не преобразится карта местности.

— Ничего нового, — сказал техник. — Вы видели подобное дюжину раз, а я — сотню. Предположим, на этом автомате сыграно десять тысяч игр, и каждый раз электроника тщательно перестраивалась, чтобы нейтрализовать стальные шарики. Допустим, модификации сохраняются и накапливаются. То есть, сколько бы очков игрок ни набрал сейчас, это будет ничтожный процент от ранних результатов, поскольку у электроники было время отреагировать. Модификации — как и во всех игровых автоматах пришельцев — направлены на достижение минимального, нулевого коэффициента победы. Попытайтесь нанести удар по деревне, Тинбейн. Мы настроили постоянный механический запуск и сыграли сто сорок игр. Шарик ни разу не приблизился к деревне на опасное расстояние. Мы составили таблицу результатов. С каждой новой игрой количество очков незначительно снижается.

Техник усмехнулся.

— И что? — спросил Тинбейн.

— И ничего. Как я и говорил и как показывает отчет. — Техник помолчал. — Кроме одного. Взгляните сюда. — Пригнувшись, он провел тонким пальцем по защитному стеклу к центру миниатюрной деревни. — Судя по серии фотоснимков, с каждой новой игрой становится заметнее одна деталь. Очевидно, за ее сборку отвечает электроника автомата. Собственно, как и за все модификации. Вам ничего не напоминает эта конструкция?

— Похоже на римскую катапульту, — сказал Тинбейн. — Правда, у этой штуки ось вертикальная, а не горизонтальная.

— И нам так показалось. Посмотрите на пращу — на фоне деревни она выглядит несоразмерно большой, просто гигантской. Если быть точным, она не вписывается в масштаб.

— Такое ощущение, что туда почти поместится…

— Не почти, — перебил техник. — Мы ее измерили. Совпадение полное: в пращу идеально входит стальной шарик.

— А дальше? — По спине Тинбейна пробежал неприятный холодок.

— А дальше катапульта запустит шарик в игрока, — невозмутимо сказал техник. — Она нацелена в точку перед автоматом, прямо и вверх. И практически готова.

Лучшая защита, размышлял Тинбейн, изучая нелегальный автомат пришельцев — это нападение. Но при чем тут пинбол?

Ноль, осенило его, не устраивает защитные схемы автомата. Ноль не годится. Значение должно быть меньше. Почему? Потому что электроника стремится не к нулевому коэффициенту победы, а к оптимальной оборонительной стратегии и тактике. Слишком уж разумно она устроена. Хотя…

— Как по-вашему, — спросил Тинбейн долговязого техника, — пришельцы изначально так задумали?

— Неважно. По крайней мере, сейчас. Есть два основных фактора: автомат был экспортирован — в нарушение террианских законов — на Терру, и на нем играли люди. Намеренно или нет, он может стать и скоро станет смертельным оружием. По нашим расчетам, примерно к двадцатой игре. С каждой новой монеткой строительство возобновляется. Неважно, приблизился шарик к деревне или нет. Достаточно, чтобы поступала энергия от центральной гелиевой батареи. Питание подается автоматически с началом игры. Прямо сейчас электроника строит катапульту. Лучше запустите оставшиеся четыре шарика, чтобы питание отключилось. Или дайте разрешение разобрать автомат — хотя бы вынуть батарею.

— Пришельцы не очень-то ценят человеческую жизнь, — задумчиво произнес Тинбейн. Он вспомнил кровавое месиво при попытке захвата казино. Для них это обычное дело. На фоне такого масштаба жертв автомат выглядит невинной игрушкой. Может, у него есть какая-то скрытая цель? — Избирательность, — сказал он вслух. — Автомат уничтожает только того, кто играет.

— Каждого, — поправил техник. — По очереди.

— Но кто рискнет играть после первого смертельного случая?

— Люди ходят в казино, зная, что при облаве пришельцы выжгут дотла всех и вся, — заметил техник. — Тяга к игре — это зависимость, мания; настоящему игроку плевать на риск. Слышали о русской рулетке?

Тинбейн дернул за штырек; второй стальной шарик подскочил вверх и покатился к миниатюрной деревне. На этот раз он пробился за холмистую местность и полетел к домику на окраине. «Может, я до нее доберусь? — зло подумал Тинбейн. — Прежде чем она доберется до меня». Его охватило странное, непривычное возбуждение. Шарик раздавил крошечную постройку и двинулся дальше. На фоне любого сооружения в деревне даже маленький кусочек стали казался грозным оружием.

Любого, кроме центральной катапульты. Тинбейн напряженно вглядывался: шарик угрожающе шел прямо на нее, однако внезапно врезался в высокое здание, отскочил и попал в улавливатель. Тинбейн немедленно дернул за пусковой штырек, и третий шарик взвился вверх по стартовому желобку.

— Игра идет по-крупному, верно? — тихо сказал техник. — Ваша жизнь против их жизней. Крайне притягательно для людей определенного склада.

— Думаю, — сказал Тинбейн, — я доберусь до катапульты раньше, чем ее достроят.

— Может быть. А может, и нет.

— С каждым разом шарик все ближе.

— Для выстрела катапульте нужно стальное ядро — это ее заряд. Вы даете ей все больше шансов завладеть одним из шариков. По сути, вы ей помогаете, — сказал техник. И мрачно добавил: — Без вас она вообще не сработает; игрок — не только противник, но и недостающее звено. Прекращайте игру, Тинбейн. Эта штука вас использует.

— Прекращу, — сказал Тинбейн, — когда попаду в катапульту.

— Не сомневаюсь, черт побери! Потому что будете трупом. — Он посмотрел на Тинбейна, прищурясь. — Возможно, именно для этого пришельцы создали автомат — чтобы расквитаться с нами за облавы. Очень похоже на то.

— Есть еще монетка? — спросил Тинбейн.

Во время десятой игры автомат неожиданно изменил стратегию: перестал защищать деревню.

Стальной шарик впервые покатился через центр. Прямо к идеально совпадающей по масштабу катапульте.

Видимо, строительство закончилось.

— Тинбейн, как старший по званию, — напряженно сказал техник, — приказываю вам выйти из игры.

— Любой ваш приказ мне, — отозвался Тинбейн, — отдается в письменном виде и утверждается в управлении на уровне инспектора. — Тем не менее он неохотно отошел от автомата и задумчиво сказал: — Я могу попасть в нее, но не отсюда. Мне нужно быть в другом месте, подальше, откуда меня не видно.

Тогда она не сможет засечь меня и прицелиться.

Он уже заметил, как катапульта чуть заметно вращается. Автомат обнаружил его при помощи какой-то оптической системы. Или термодатчиков, реагирующих на тепло тела.

Если так, защититься сравнительно просто: подвесить катушку сопротивления в другом месте. С другой стороны, не исключено, что автомат определяет цефалический индекс и фиксирует излучения головного мозга. Правда, в лаборатории это заметили бы.

— Какой у него алгоритм? — спросил Тинбейн.

— Когда мы исследовали автомат, катапульта была еще не готова. Несомненно, алгоритм начал действовать только после завершения конструкции.

— Думаю, он не регистрирует мозговые излучения, — задумчиво проговорил Тинбейн. Иначе автомат без труда поймал бы сигнал. И хранил данные о противнике на случай будущих столкновений.

В этой мысли было что-то пугающее — гораздо более пугающее, чем непосредственная угроза ответного выстрела.

— Давайте договоримся, — сказал техник. — Вы играете до первого ответного удара. После этого вы устраняетесь и мы демонтируем автомат. Нам нужно узнать алгоритм; позднее он может проявиться в более сложном виде. Согласны? Вы идете на рассчитанный риск, но думаю, первый удар будет пробным, своего рода пристрелка; второй раз автомат прицелится точнее… но не успеет.

Сказать ли технику о своих опасениях?

— Меня беспокоит, — произнес Тинбейн, — что он запомнит мои данные. На будущее.

— Какое будущее? Мы полностью разберем автомат, как только он выстрелит.

— Пожалуй, я согласен, — неохотно сказал Тинбейн. Я и так зашел слишком далеко.

Следующий стальной шарик прошел в нескольких миллиметрах от катапульты. Но сильнее всего встревожило Тинбейна не это, а мгновенное, неуловимое движение катапульты навстречу крошечному ядру. Настолько быстрое, что могло запросто остаться незамеченным.

— Ей нужен шарик. — Похоже, техник тоже увидел. — Ей нужны вы.

Тинбейн нерешительно тронул штырек, чтобы запустить следующий — а для него, возможно, последний — стальной шарик.

— Отойдите! — нервно сказал техник. — Забудем уговор, бросайте. Разберем как есть.

— Нам нужен алгоритм, — возразил Тинбейн. И дернул за штырек.

Стальной шарик, который внезапно как будто вырос до гигантских размеров и налился тяжестью, уверенно вскочил в катапульту; все до единой линии рельефа перестроились, облегчая путь. Захват произошел почти мгновенно, и Тинбейн, не успев опомниться, молча вытаращил глаза.

— Бегите! — Техник резко прыгнул на Тинбейна и сбил его с ног.

Раздался звон стекла; стальной шарик, просвистев у правого виска Тинбейна, врезался в дальнюю стену лаборатории и укатился куда-то под стол.

На миг повисла тишина.

Затем техник дрогнувшим голосом сказал:

— Скорость. Масса. Все, что нужно для выстрела.

Тинбейн, пошатываясь, встал и шагнул к автомату.

— Не продолжайте, — предупредил техник.

— Незачем. — Тинбейн повернулся и бросился прочь. Автомат выпустил шарик самостоятельно.

Тинбейн сидел в приемной напротив начальника лаборатории Теда Донована и курил. Дверь в лабораторию была закрыта, присутствующим техникам по громкой связи приказали удалиться на безопасное расстояние. Из-за двери не доносилось ни шороха. «Затаился и ждет», — подумал Тинбейн.

Интересно, любого, кто подойдет, — любого человека? Или только его?

Второй вариант теперь был еще безрадостнее, чем раньше; даже сидя в приемной, Тинбейн рефлекторно втягивал голову в плечи. Автомат, созданный на другой планете, отправленный на Терру без конкретной цели, способный перебирать все способы защиты до победного конца. Закон случайности в действии — сотни, даже тысячи игр… человек за человеком, игрок за игроком. Наконец наступала критическая точка, и последний игрок, тоже выбранный случайно, вступал в смертельное противостояние. В данном случае сам Тинбейн. К несчастью.

— Мы уничтожим блок питания на расстоянии, это не так уж сложно, — сказал Тед Донован. — А вы идите домой и выбросьте все из головы. Как только определим алгоритм, мы вам сообщим. Конечно, только не ночью…

— Сообщите, — сказал Тинбейн, — в любое время. Если можно.

Объяснения Доновану не потребовались.

— Вероятно, основная цель автомата — полицейские, которые устраивают облавы на казино. Как они навели на него наших роботов, неизвестно — пока. Возможно, этот алгоритм мы тоже выясним. — Он взял уже устаревший отчет и поморщился. — Теперь ясно, что анализ слишком поверхностный. «Очередной игровой автомат пришельцев». Черта с два! — Донован с отвращением швырнул папку на стол.

— Пришельцы своего добились, — сказал Тинбейн, — я влип по уши.

По крайней мере, попал на крючок. В западню. Стал союзником.

— Вы игрок; в вас есть азартная жилка. Но вы о ней не знали. Возможно, иначе бы не сработало, — добавил Донован. — Однако идея любопытна. Пинбол-автомат, который стреляет в ответ. Кормится выпущенными шариками. Надеюсь, они не построят стрелковый стенд. И без того тошно.

— Бред какой-то, — пробормотал Тинбейн.

— Простите?

— Как будто сон. — Тинбейн встал. — Я последую вашему совету и пойду домой. У вас есть мой номер видеофона. — Он чувствовал себя разбитым и издерганным.

— Ужасно выглядите. — Донован пристально посмотрел на Тинбейна. — Не стоит так уж нервничать; автомат относительно безобиден. Его нужно запустить, напасть первым. Если оставить его в покое…

— Я оставил его в покое. Но он ждет, я чувствую. Хочет, чтобы я вернулся.

Он физически ощущал это ожидание, предвкушение встречи. Автомат оказался обучаемым, и Тинбейн успел кое-чему его научить — сообщил о себе.

Сообщил, что он существует. Что на Терре есть человек по имени Джозеф Тинбейн.

А это уже слишком.

Когда Тинбейн открыл дверь своей квартиры, раздался звонок. Он медленно взял трубку.

— Алло?

— Тинбейн? — говорил Донован. — Так и есть, автомат энцефалотропный. Мы обнаружили скан вашего мозга и, разумеется, сразу стерли. Но… мы нашли еще кое-что, чего не было при первичном анализе.

— Передатчик, — хрипло сказал Тинбейн.

— Боюсь, что да. Радиус действия — полмили; две мили при направленном излучении. И он был включен, из чего следует, что сейчас сигнал транслируется на две мили. Естественно, у нас нет ни малейшего представления о приемнике, мы даже не знаем, на Терре ли он. Может, и да. Где-нибудь в офисе. Или в их авиамобиле. В общем, теперь вы в курсе. Это, несомненно, орудие мести, и, к несчастью, ваша эмоциональная реакция оказалась им на руку. Мы показали автомат лучшим экспертам. По их мнению, он вас ждал, если можно так выразиться. Чувствовал ваше приближение. Вероятно, это устройство никогда не использовалось как игровой автомат, соединения были разболтанными изначально, а не в результате износа. Вот в целом и все.

— Что мне делать? — спросил Тинбейн.

— Делать? — Голос в трубке умолк. — Да ничего, собственно. Сидите дома, какое-то время не появляйтесь на работе.

«То есть если до меня доберутся, — подумал Тинбейн, — все остальные будут в безопасности. Удобно для департамента, но не для меня».

— Пожалуй, я лучше уеду, — сказал он вслух. — Вдруг их конструкция ограничена в пространстве, например, действует в пределах Верхнего Лос-Анджелеса или даже в отдельном районе.

В Ла-Хойя у него есть девушка, можно поехать туда.

— Поступайте, как считаете нужным.

— Вы ведь не можете мне помочь?

— Послушайте, — сказал Донован, — мы выделим умеренную сумму, постараемся, чтобы вам хватило на жизнь. Пока мы не обнаружим этот чертов приемник и не определим, к чему он подключен. Досаднее всего, что информация стала просачиваться за пределы лаборатории. Непросто будет набирать группы захвата для борьбы с игровым бизнесом пришельцев… Похоже, именно этого они и добивались. И еще одно: в лаборатории могут сделать экран для мозга, чтобы ваши импульсы труднее было распознать. Правда, за ваш счет. Стоимость можно будет вычесть из вашей зарплаты за несколько месяцев. Не хотите? Лично я очень советую согласиться.

— Хорошо. — На Тинбейна одновременно накатили уныние, усталость, апатия и безразличие. Интуиция настойчиво твердила, что для всего этого есть повод. — Порекомендуете что-нибудь еще?

— Держите при себе оружие. Даже если ляжете спать.

— Спать? По-вашему, я смогу уснуть? Не раньше, чем машина будет полностью уничтожена.

Хотя какая разница? После того как автомат передал скан его мозга неизвестно куда. Бог знает, что это за машина; у пришельцев полно хитроумных приборов.

Повесив трубку, он побрел в кухню, отыскал полупустую бутыль бурбона «Антик» и приготовил себе коктейль с виски и лимоном.

С ума сойти! Его преследует инопланетный пинбол-автомат!.. Даже смешно, хотя Тинбейну сейчас не до смеха.

Как нейтрализовать агрессивный пинбол-автомат? У которого есть твой номер и который на тебя охотится? Или, если говорить точно, космического союзника пинбол-автомата…

В окно кухни тихонько постучали.

Тинбейн нашарил в кармане лазерный пистолет и, осторожно прокравшись вдоль стены, всмотрелся в ночное небо. Темно, хоть глаз выколи. Фонарик? Есть в бардачке авиамобиля, припаркованного на крыше многоэтажки. Самое время за ним сбегать.

Через мгновение Тинбейн ворвался в кухню с фонариком в руке и посветил в окно.

Снаружи сидело существо, похожее на жука, с торчащими продолговатыми ложноножками. Усики механически ощупывали стекло, ритмично барабаня.

Судя по следу от присосок, жук явно заполз по стене дома.

Когда любопытство пересилило страх, Тинбейн осторожно открыл окно — не хватало еще платить ремонтникам! — и аккуратно прицелился из лазерного пистолета. Существо не шелохнулось — видимо, заглох двигатель. А может, у него была замедленная реакция по сравнению с живым аналогом. Если, конечно, оно не собиралось взрываться — но в этом случае времени на раздумья у Тинбейна бы не было.

Он направил узкий луч лазера в брюхо жука. Раненое существо отвалилось от стекла, разжав крошечные присоски. Тинбейн подхватил его и быстро швырнул на пол комнаты, продолжая держать на прицеле. Но жук даже не дернулся: механизм был необратимо поврежден.

Тинбейн положил добычу на кухонный стол, вынул отвертку из ящика с инструментами у раковины, сел и пригляделся. Он чувствовал, что можно не спешить: напряжение отступило, пусть даже временно.

За сорок минут ему удалось вскрыть корпус; отвертка не подошла ни к одному крепежному винту, и в конце концов Тинбейн открутил их столовым ножом. Существо лежало перед ним на столе, панцирь был разделен на две части: одну пустую, а вторую набитую деталями. Бомба? Тинбейн крайне осторожно продолжил разбирать механизм, тщательно исследуя каждую деталь.

Не бомба — по крайней мере, известной конструкции. Другой инструмент убийства? Никаких лезвий, ядов или микроорганизмов, трубок со смертельным зарядом, взрывчаткой и тому подобным. Тогда что, черт возьми, это такое? Тинбейн обнаружил мотор, при помощи которого существо заползло на стену, потом фотоэлектрическую поворотную установку для ориентации в пространстве. И все. Ничего больше.

Бесполезная пустышка.

Или нет? Тинбейн посмотрел на часы. Он корпел над жуком час, забыв обо всем — кто знает, от чего его отвлекали?

Тинбейн нервно поднялся на ноги, схватил лазерный пистолет и начал обходить квартиру, прислушиваясь и пытаясь почуять хоть мельчайший признак чего-то чуждого.

Эта штука выиграла для них время — целый час! Неважно, что они задумали. Время, думал Тинбейн, чтобы уехать из дома. В Ла-Хойя и к дьяволу прочь отсюда, пока все не утрясется!

Зазвонил видеофон.

Тинбейн нажал на кнопку, и на тусклом экране возникло лицо Теда Донована.

— Мы наблюдаем за вашей многоэтажкой с авиамобиля. И зарегистрировали движение. Могу рассказать, если интересно.

— Давайте, — напряженно отозвался Тинбейн.

— На крыше ненадолго приземлялся летательный аппарат. Массивный, больше стандартного авиамобиля. Неизвестной нам конструкции. Вскоре он снова взлетел на большой скорости.

— Что-нибудь оставил?

— Боюсь, что да.

— Можете хоть что-нибудь для меня сделать? — сжав губы, спросил Тинбейн. — Буду очень признателен.

— Что вы предлагаете? Мы не знаем, что это, вы наверняка тоже не знаете. Мы готовы выслушать ваши предложения, но думаю, придется ждать, пока вы не выясните, что это за… опасный предмет.

Что-то стукнуло в дверь во внешнем холле.

— Я останусь на связи, — сказал Тинбейн. — Не отключайтесь — кажется, началось.

Он запаниковал, неприкрыто и по-детски. Кое-как удерживая пистолет в онемевшей руке, Тинбейн медленно пробрался к запертой входной двери дома, застыл, затем слегка приоткрыл дверь. Самую малость.

Мощная, непреодолимая сила толкнула дверь, и он выпустил ручку. Огромный стальной шар, прижатый к полуоткрытой двери, беззвучно выкатился навстречу. Тинбейн отступил, узнав настоящего врага; ползучее существо на стене было лишь отвлекающим маневром.

Наружу было не выбраться. Теперь ему не попасть в Ла-Хойя. Тяжеленный шар полностью заблокировал выход.

Тинбейн вернулся к видеофону.

— Я в плену. В собственном доме.

Внешняя граница, внезапно понял он. Как холмистая местность в меняющемся рельефе автомата. Первый шар застрял там, на пороге. А второй? Третий?

Каждый следующий будет ближе.

— Можете кое-что сконструировать? — просипел Тинбейн. — В лаборатории сейчас есть люди?

— Попробуем, — сказал Донован. — Зависит от того, что вы хотите. Чем мы могли бы помочь?

Просить было противно. Однако необходимо. Следующий шар мог влететь в окно или проломить крышу.

— Мне нужно нечто вроде катапульты. Достаточно большое и прочное, чтобы вместить ядро диаметром примерно полтора метра. Получится?

— Оно перед вами? — резко спросил Донован.

— Если это не галлюцинация. Искусственная модель, созданная специально, чтобы наводить ужас.

— Наши люди в авиамобиле кое-что видели. И это не галлюцинация, она была вполне осязаемой. И… — Донован помолчал. — Пришельцы оставили на крыше нечто тяжелое. При взлете масса их аппарата была значительно ниже. Оно настоящее, Тинбейн.

— Я так и думал.

— Мы доставим вам катапульту как можно скорее. Будем надеяться, они делают разумный перерыв перед каждым… ударом. Лучше рассчитывайте минимум на пять.

Кивнув, Тинбейн зажег сигарету. Точнее, попытался, — зажигалка выпрыгивала из трясущихся рук. Он взял желтую лакированную банку с табаком, но не смог открыть тугую крышку, и банка со звоном упала на пол.

— Пять, — сказал Тинбейн, — на каждую игру.

— Да, — неохотно согласился Донован, — верно.

Стена гостиной содрогнулась. Следующий шар шел на него из соседней квартиры.

1967

Вера наших отцов
(Faith of Our Fathers)

Выйдя на улицу, он обнаружил прямо перед собой безногого нищего толкача на деревянной тележке-платформе. Толкач оглашал улицу оглушительными воплями. Чьен замедлил шаг, прислушался, но не остановился.

Ему не давало покоя последнее дело, которым он занимался в Министерстве произведений искусств в Ханое. Чьен был настолько поглощен своими мыслями, что совершенно не замечал окружавший его водоворот велосипедов, мотороллеров и мотоциклов с небольшими реактивными моторчиками.

Соответственно, и безногий толкач сразу перестал существовать для него.

— Товарищ! — позвал толкач, устремившись в погоню за Чьеном.

Его тележка приводилась в движение гелиевой батареей, и калека управлялся с рычагами весьма ловко.

— У меня широкий выбор проверенных временем народных травяных средств. Имеется также заверенный юридически список лиц, испытавших благотворное воздействие лекарств. Если ты чем-то страдаешь, только назови свою болезнь, и я помогу.

— Прекрасно, но я здоров, — бросил Чьен, приостановившись.

Разве что, — подумал он, — не мешало бы избавиться от хронического недомогания всех служащих Центрального Комитета — карьеризма, заставляющего их атаковать врата всякой выгодной должности на государственной службе, включая и мою.

— Могу вылечить лучевую болезнь, — монотонно бубнил толкач. — Или усилить сексуальную потенцию. Могу обратить вспять течение раковых заболеваний, включая ужасную меланому, которая зовется черным раком…

Калека подсунул ему подносик с набором разнообразных бутылочек, алюминиевых баночек и пластиковых коробочек…

— …Если соперник настойчиво стремится занять твою выгодную должность, я снабжу тебя особым веществом, внешне очень похожим на бальзам для улучшения кожи, но на самом деле это изумительно эффективный токсин. И цены, товарищ, низкие, низкие цены — у меня. А в знак особого уважения к столь достойному товарищу, я готов принять послевоенные бумажные доллары. Предполагается их свободная международная конвертируемость, но реально они стоят едва ли дороже хорошей туалетной бумаги…

— Пошел ты к черту, — оборвал его Чьен и подал знак проплывавшему аэротакси.

Он уже и так опоздал на три с половиной минуты. Предстояла важнейшая встреча, и все его толстозадые начальники с наслаждением отметят в уме его опоздание. Подчиненные сделают то же самое с еще большим наслаждением.

Но калека-толкач сказал тихо:

— Товарищ, ты ОБЯЗАН купить что-нибудь.

— Почему же? — негодующе поинтересовался Чьен.

— Потому что, товарищ, я ветеран войны. Я сражался в последней титанической войне Народного Демократического Объединенного фронта против презренных сил империалистов. Я потерял нижние конечности в битве за национальное освобождение при Сан-Франциско. — Теперь, в тоне калеки появились торжественные нотки. Если ты откажешься купить предлагаемый ветераном товар, рискуешь уплатить штраф или даже оказаться в тюремной камере. ТАК ГЛАСИТ ЗАКОН. А вдобавок — подумай о своей репутации.

Чьен устало кивнул, отпуская аэротакси.

— Согласен, — сдался он. — Я должен купить что-нибудь.

Он окинул взглядом жалкий набор знахарских лекарств и выбрал наугад бумажный пакетик.

— Вот это.

Калека рассмеялся.

— Товарищ, это сперматоцид. Его покупают женщины, которые не имеют политического права приобрести таблетки. Тебе он едва ли пригодится, поскольку ты мужчина.

— Закон, — торжественно изрек Чьен, — не требует покупать только полезное. Я должен купить просто что-нибудь. Я беру этот пакет. — Он полез за бумажником, разбухшим от пачки послевоенных инфляционных долларов. Будучи слугой государства, Чьен получал эти доллары четыре раза в неделю.

— Поведай мне о своих проблемах, — настаивал калека-толкач.

Чьен уставился на него. Он был шокирован — такое наглое вторжение в личную жизнь, да еще со стороны негосударственного служащего!

— Ладно, товарищ, — сказал калека, видя реакцию Чьена. — Не буду настаивать. Как врач — народный целитель — ограничусь тем, что мне известно.

Он задумался, изможденное лицо его стало серьезным.

— Ты часто смотришь телевизор? — неожиданно спросил он.

Захваченный врасплох, Чьен признался:

— Каждый вечер, кроме пятницы. По пятницам я хожу в клуб упражняться в завезенном с побежденного Запада эзотерическом искусстве рулевого.

Это было единственное хобби Чьена. Всю остальную энергию он посвящал исключительно партийной деятельности.

Калека выбрал серый пакетик.

— Шестьдесят торговых долларов, — объявил он. — Гарантия полная. В случае, если не подействует согласно назначению, прошу обратиться ко мне для полного и щедрого возмещения затрат.

— А как оно должно подействовать? — ехидно поинтересовался Чьен.

— Снимет усталость после долгих и утомительных своею бессмысленностью официальных монологов. Это успокаивающий порошок. Прими его, как только опять окажешься перед фактом длинной вечерней официальной телепроповеди, которая…

Чьен заплатил и взял пакетик. Фигу я тебя приму, — решил он в уме. — Все-таки это грабеж среди белого дня. Сделали ветеранов привилегированным классом. Теперь они кормятся за счет нас — молодого поколения, — как стервятники.

Забытый серый пакетик так и остался в кармане его пиджака. Чьен вошел в величественное здание Министерства произведений искусства, чтобы начать рабочий день в собственном солидном кабинете.

В приемной его ожидал плотного телосложения смуглолицый мужчина в коричневом шелковом двубортном костюме с жилеткой, производства Гонконга.

Рядом с незнакомцем стоял непосредственный начальник Чьена, Ссу-Ма Тзо-Пин. Он представил их друг другу на кантонском диалекте, которым Тзо-Пин владел довольно слабо.

— Товарищ Тунг Чьен, познакомьтесь с товарищем Дариусом Петелем. Он представляет новое учреждение дидактико-идеологического характера, скоро открывающееся в Сан-Фернандо в Калифорнии. — Тзо-Пин сделал паузу и добавил:

— Товарищ Петель отдал свою жизненную энергию борьбе со странами империалистического блока через педагогические каналы. Поэтому он назначен на столь высокий пост.

Рукопожатие.

— Чаю? — предложил гостям Чьен.

Он нажал кнопку инфракрасного хибачи, и мгновение спустя забулькала вода в керамическом сосуде — японского производства, с орнаментом.

Усевшись за стол, он обнаружил, что преданная товарищ Хси уже тайком положила на стол тоненькую папиросную бумажку с секретным досье на товарища Петеля. Чьен просмотрел листок, делая вид, будто это малозначительная бумажка.

— Абсолютный Благодетель Народа, — заговорил Тзо-Пин, — лично принял товарища Петеля. Абсолютный Благодетель доверяет товарищу Петелю. Это большая честь. Его школа в Сан-Фернандо будет заниматься обычной философией дао, являясь по сути нашим каналом связи с либерально-интеллектуальным крылом молодежи на западе США. Их довольно много уцелело в зоне между Сан-Диего и Сакраменто. По нашим предварительным данным — около десяти тысяч. Школа примет две тысячи. Запись будет обязательной для всех отобранных нами. Гм, кажется, вода уже кипит.

— Благодарю, — пробормотал Чьен, опуская в керамический чайник мешочек одноразового чая «Липтон».

Тзо-Пин продолжил:

— Все экзаменационные работы студентов школы будут направляться в ваш кабинет, дабы вы могли тщательно изучить их идеологическую суть. Другими словами, вы, товарищ Чьен, будете определять, кто из двух тысяч студентов действительно искренне воспринимает идеи, заложенные в учении, которое будут преподавать инструкторы во главе с Петелем, а кто — нет.

— Я налью чай, — предложил Чьен, хорошо владевший тонкостями церемонии.

— Мы должны понять одну вещь, — отрубил Петель, чей кантонский диалект был еще хуже, чем у Тзо-Пина. — Проиграв мировую войну, американцы и их молодежь научились маскировать свои истинные чувства и убеждения. — Слово «маскировать» он произнес по-английски. Не поняв, Чьен вопросительно взглянул на начальника.

— Лгать, — перевел Тзо-Пин.

— Они послушно повторяют правильные лозунги, но внутренне убеждены в их ошибочности. Экзаменационные работы этой группы будут очень похожи на работы искренне убежденных студентов…

— Простите, но если я правильно понял, две тысячи работ должны пройти через мои руки? — Чьен был в ужасе. Он не верил своим ушам. — Этой работы хватит для специально организованного отдела. У меня нет ни минуты времени на что-либо подобное. — Он покачал головой. — Дать официальное заключение по поводу идейного уровня работ коварных противников, стоящих на ложных мировоззренческих позициях… Ну, ни хрена себе! — добавил он в довершение по-английски.

Тзо-Пин сморгнул, услышав крепкое западное ругательство и сказал:

— У вас есть люди. Дополнительно можете потребовать несколько работников — бюджет министерства, дополненный в этом году, позволяет. И помните: Абсолютный Благодетель Народа лично выбрал товарища Петеля для этой работы.

Его тон приобрел угрожающий оттенок. Правда, лишь слегка — только для того, чтобы упредить истерику Чьена и вернуть последнего в русло субординации. Хотя бы временно. Для усиления эффекта Тзо-Пин перешел в другой конец кабинета, к трехмерному портрету Абсолютного Благодетеля в полный рост. Несколько секунд спустя его присутствие заставило сработать специальный датчик автоматического магнитофончика. Знакомый голос начал более чем привычную проповедь.

— Сражайтесь ради мира, сыны мои, — зазвучал твердый, но проникновенный голос.

— Хм… — хмыкнул Чьен, немного успокоившись. — Возможно, удастся разработать программу для какого-нибудь из министерских компьютеров. Если использовать структуру ответов типа «да» — «нет» на базе предварительного семантического анализа идеологической верности… и неверности. Возможно…

— У меня с собой один интересный материал, — сообщил Дариус Петель. — Не могли бы вы, товарищ Чьен, его изучить подробно? — Он затрещал «молнией» невзрачного старомодного пластикового портфеля. — Два сочинения, — пояснил он, — передавая бумаги Чьену. — Ваш ответ покажет, насколько вы квалифицированны. — Его взгляд встретился со взглядом Тзо-Пина. — Как я понимаю, если вам сопутствует удача, вы будете назначены вице-советником министерства, а Абсолютный Благодетель Народа лично пожалует вам медаль Кистеригана.

Оба — Петель и Тзо-Пин — неискренне улыбнулись в унисон.

— Медаль Кистеригана, — эхом повторил Чьен.

Он взял сочинения, придав лицу беззаботное и уверенное выражение. Но сердце его вибрировало в тревоге.

— Почему именно эти работы? Я хочу сказать, что именно я должен выяснить?

— Одна из этих работ принадлежит преданному прогрессивному деятелю партии, чьи верность и убежденность тщательно и неоднократно были проверены. Вторая написана неким юнцом, который стремится скрыть свои презренные мелкобуржуазные идейки. Вы должны определить, кому какая работа принадлежит.

Спасибо вам огромное, — подумал Чьен. Кивнув, прочел название первой работы: «Предвосхищение доктрин Абсолютного Благодетеля в поэзии Баха ад-Дин Зуара (Арабия, XIII век).»

На первой странице Чьен прочел четверостишие, хорошо ему знакомое.

Оно называлось «Смерть», он знал его едва ли не с детства.

«Пока еще не время, свежи следы весны,
Но у Него ошибок не бывает;
Нет для Него ни высоты, ни глубины,
А только сад,
Где нас он, как цветы, срывает».

— Да, сильное стихотворение, — сказал Петель, глядя на шевелящиеся губы Чьена, который перечитывал стихи, — для указания на древнюю мудрость, заключенную в идее Абсолютного Благодетеля о том, что каждый индивид смертен, смертен внезапно, а выживает лишь историческое дело. Как тому и надлежит быть. Вы с ним согласны? С этим студентом? — Петель сделал паузу. — Или это скрытая сатира на пропаганду великих идей Абсолютного Благодетеля?

— Я хотел бы взглянуть на вторую работу, — попросил Чьен, чтобы выиграть время.

— Решайте прямо сейчас. Дополнительная информация вам не нужна.

Запинаясь, Чьен пробормотал:

— Признаться, я никогда не рассматривал это стихотворение с точки зрения… — Он почувствовал раздражение. — К тому же, это не Баха ад-Дин Зуара. Это четверостишие из «Тысячи и одной ночи». Тринадцатый век, тем не менее, я согласен.

Он быстро пробежал взглядом текст сочинения. Монотонный и скучный пересказ стертых партийных лозунгов-клише. Штампы, знакомые Чьену с рождения. Безгласый империалистический монстр, вынюхивающий следы истинного вдохновения, антипартийные группировки в восточных районах США, все еще плетущие сети заговоров… Необходимы настойчивость и бдительность, подчеркивал автор. Стереть с лица планеты недобитков Пентагона, подавить упрямый штат Теннеси, а особенно важно разделаться с болезнетворным очагом реакции на холмах Оклахомы. Сочинение вызывало зевоту. Очень серо. Чьен вздохнул.

— Наверно, — заметил Тзо-Пин, — мы должны дать товарищу Чьену возможность подумать над этой сложной проблемой на досуге. Вам разрешается взять сочинения домой на сегодняшний вечер и выработать собственное мнение, о котором вы доложите нам завтра.

Он кивнул, наполовину насмешливо, наполовину ободряюще. По крайней мере, он выручил Чьена из трудного положения, и уже за это тот был ему благодарен.

— Вы крайне любезны, — пробормотал Чьен, — позволив мне выполнить столь важное задание в счет моего собственного свободного времени.

Подонок, — подумал Чьен, имея в виду и Дзо-Пина, и смуглолицего Петеля. — Повесил на меня такую собаку, да и еще за счет моего же отдыха.

Да, компартия США явно в трудном положении. Академии перевоспитания не справляются с обработкой упрямой и своенравной молодежи-янки. И ты вешал эту собаку с одного функционера на другого, пока не добрался до меня.

Спасибо вам огромное, только не за что, — подумал он кисло.

Вечером в своей небольшой, уютно обставленной квартирке, он прочел второе сочинение, принадлежавшее перу некой Майон Калпер, и обнаружил еще одно стихотворение. Да, явно в этом классе занимались поэзией. Честно говоря, Чьен не любил, когда поэзию или любой другой вид искусства использовали как социальный инструмент. Но что поделаешь? Он устроился поудобнее в любимом спецкресле с суперполезной конфигурацией спинки, исправляющей дефекты осанки, закурил громадную сигару «Корона номер один» и начал читать.

Автор сочинения, мисс Калпер, выбрала для своего текста фрагмент из поэмы Джона Драйдена, английского поэта семнадцатого века. Это были финальные строки «Песни на день святой Цецилии»:

«Когда последний час отпущенный
Проглотит жалкий хоровод,
Зов трубный упадет с небес,
Воскреснут мертвые окрест
И сфер небесных встанет ход».

Черт бы вас всех побрал, — мысленно выругался Чьен. — Драйден, следует полагать, предвосхищает здесь падение капитализма? «Жалкий хоровод» — это значит — капитализм? Боже! Он потянулся к сигаре и обнаружил, что она погасла. Сунув руку в карман за любимой японской зажигалкой, он приподнялся с кресла…

— Твиииии! — послышалось в это время из телевизора в противоположном конце комнаты.

Так. Сейчас мы услышим обращение нашего любимого вождя. Абсолютного Благодетеля Народа. Он заговорит с нами прямо из Пекина, где живет уже девяносто лет. Или сто? Сейчас с нами заговорит, как мы его иногда называем, Великая Задница…

— Да расцветут в вашем духовном саду десять тысяч цветков самоосознанной скромности и бедности, — начал передачу телеведущий.

Чьен, внутренне застонав, поднялся и поклонился экрану, как тому и надлежало быть: каждый телевизор имел скрытую камеру, передававшую в побез — полицию безопасности — информацию о реакции зрителей.

На экране появился четкий цветущий лик стодвадцатилетнего лидера Восточной компартии, правителя многих народов (слишком многих, — подумал Чьен). Хрен тебе, — мысленно нагрубил он ему, усаживаясь обратно в суперкомфортабельное кресло, но уже лицом к экрану.

— Мысли мои, — начал вечно юный Благодетель привычно глубоким и проникновенным голосом, — полны заботами о вас, дети мои. И моя особая забота сейчас — о товарище Тунг Чьене из Ханоя. Перед ним стоит нелегкая задача, решив которую он сможет обогатить духовную сокровищницу народов Востока, а в придачу — и Западного побережья Америки. Пожелаем же удачи этому благородному и преданному человеку. Я решил выделить несколько минут времени, чтобы воздать ему должное и ободрить его. Вы слушаете, товарищ Чьен?

— Да, товарищ Абсолютный Благодетель, — вновь поклонился Чьен.

Какова вероятность того, что партийный лидер действительно выделил его из миллионов и именно в этот вечер? Ответ заставил Чьена цинично усмехнуться, конечно, про себя. Скорее всего, передача идет только на его многоквартирный корпус или в крайнем случае, на город. А может, текст наложен методом синхронного дубляжа на телестудии Ханоя? В любом случае, от Чьена требовалось смотреть и внимать. Что он и делал, имея за спиной годы тренировок. Внешне он являл собой образец напряженного внимания. Внутренне же он продолжал размышлять о тех двух сочинениях. Где был кто?

Как отличить всепоглощающий партийный энтузиазм от сатирической пародии? Трудно сказать, потому они и швырнули ему эту горячую картофелину.

Он опять полез в карман за зажигалкой и наткнулся на серый конвертик, купленный у ветерана-калеки. О боже! Он вспомнил уплаченную цену. Деньги выброшены на ветер и ради чего? Он перевернул пакетик, увидел на обороте буквы. Интересно, — подумал он и начал разворачивать. Текст его зацепил — на что он и был рассчитан: «Вы не справляетесь с задачами как член партии и просто человек? Боитесь отстать от времени и оказаться на свалке истории?…»

Он быстро пробежал надпись, пытаясь уловить суть — что же именно он купил?

Абсолютный Благодетель продолжал монотонную проповедь.

Порошок. Крошечные темные крупинки, издававшие дразнящий аромат. Очень приятно. Когда-то он нюхал табак — курить было запрещено — еще во времена студенчества, в Пекине. Любительские смеси, их готовили в Чанкинге бог знает из чего. К смеси добавляется любой ароматизатор — из апельсиновой цедры до детского кала, используемого в смеси под названием «Сухой тост». Именно после него Чьен бросил нюхать табак.

Пока Абсолютный Благодетель продолжал монотонно жужжать, Чьен осторожно понюхал порошок и перечитал показания — как утверждалось, порошок вылечивал все, от привычки опаздывать на работу и до влюбленности в женщину с сомнительным политическим прошлым. Смешно, но типично…

В дверь позвонили.

Чьен подошел и распахнул ее, заранее зная, что его ждет. За дверью был, конечно, Муа Куи, домовой надзиратель, в металлической каске и с обязательной нарукавной повязкой. Вид у него был решительно-деловой.

— Господин Чьен, мой партийный товарищ! Мне позвонили из телестудии. Вы не уделяете внимание передаче. Вместо этого вы возитесь с пакетом сомнительного содержания.

Муа извлек на свет божий блокнот и шариковую ручку.

— Две красные отметки. С сего момента вам предписывается занять удобное положение перед экраном и обратить полное внимание на речь великого вождя. Его слова сегодня обращены непосредственно к вам.

— Сомневаюсь, — услышал Чьен собственный голос.

Моргнув Муа сказал:

— Как это понимать?

— Вождь правит восемью миллиардами товарищей. Он не станет выделять именно меня, — Чьен с трудом сдерживал себя.

— Но я явственно слышал собственными ушами. Он упомянул ваше имя, — с доводящим до безумия рвением настаивал надзиратель.

Подойдя к телевизору, Чьен прибавил звук.

— Слышите, он говорит о неудачах товарищей в Народной Индии. Меня это не касается.

— Все, что считает нужным сообщить вождь, касается каждого. — Муа поставил закорючку в блокноте, сдержанно поклонился и собрался уходить. — Мне звонили из Центральной Студии. Очевидно, ваше внимание к передаче рассматривается как важный фактор. Я должен приказать вам привести в действие автоматический записывающий контур телевизора и заново просмотреть предыдущий фрагмент выступления вождя.

Чьен громко икнул. И захлопнул дверь.

К телевизору! — приказал он себе. К алтарю нашего свободного времени. А тут еще эти два сочинения — как два камня на шее. И все это вместо нормального отдыха после напряженного дня. Свирепо, ничего не скажешь. Эх, всех вас в… Он подошел к телевизору, собираясь его выключить. Но тут же загорелся красный предупредительный сигнал — Чьен еще не имел права выключить приемник. Нас погубят прослушивания речей вождя, — подумал он. — Хотя бы на миг освободиться от треска штампованных проповедей, от лая партийных гончих, выслеживающих все человеческое…

По крайней мере, он имел право понюхать порошок. Не было закона, запрещающего нюхать табак — или его аналоги, во время речей вождя. Поэтому, высыпав из конвертика горку черных мелких гранул на тыльную сторону левой ладони, Чьен ловким жестом поднес ладонь к носу и глубоко вдохнул порошок. Старые предрассудки. Когда-то считалось, что носовые полости напрямую соединяются с головным мозгом, и нюхательная смесь непосредственно воздействует на кору, подкорку и прочее. Он снисходительно улыбнулся, уселся в кресло и сфокусировал взгляд на бесконечно знакомой физиономии Абсолютного Благодетеля.

Изображение мигнуло и исчезло. Пропал звук. Чьен смотрел в пустоту, в вакуум. Экран мерцал белым прямоугольником, из динамика выползал ровный шипящий свист.

Сильная штука, — подумал он и жадно вдохнул остаток порошка, стараясь вогнать гранулы поглубже в носовые полости. — Может, они и в самом деле соединяются с мозгом?

Экран несколько секунд оставался пустым, потом, постепенно, опять появилось изображение. Но это был не вождь. Не Абсолютный Благодетель. По сути, это был даже не человек.

Перед Чьеном материализовалась механическая мертвая конструкция, склепанная из печатных плит, линз, каких-то шлангов-щупалец, коробок с раструбами. Из раструбов исходил угрожающий монотонный звон.

Что это? Чьен не мог оторвать взгляда от механического монстра. Реальность? Галлюцинация, — решил он. Толкач наткнулся на забытый секретный склад с психоделиками времен Войны за Освобождение. И я купил громадную порцию!

На трясущихся ногах Чьен добрался до видфона и вызвал ближайший участок побеза.

— Я случайно обнаружил торговца психоделическими наркотиками, — пробормотал он в трубку.

— Ваше имя и адрес? — прозвучал в ответ деловой, энергичный голос полицейского бюрократа.

Он сообщил полицейскому нужные сведения, потом с трудом вернулся в кресло. И снова оказался лицом к лицу с чудовищным видением на телеэкране. Это смертельно, — решил он. — Наверное, какой-то супернаркотик, синтезированный в тайных лабораториях Вашингтона, округ Колумбия, или Лондона. Во много раз сильнее ЛСД-26, который сбрасывали в наши резервуары. И я собирался отдохнуть от речей вождя… Какая наивность! Это гораздо хуже — это электронный пластиковый звонящий и машущий щупальцами монстр. У меня душа уходит в пятки — как можно жить с этим до самой смерти?..

Через десять минут в дверь забарабанили полицейские. К этому времени, постепенно, стадиями, знакомый образ вождя вернулся на экран, заменив сюрреалистического робота с его щупальцами и визгливым раструбом.

— Психоделический токсин, — заявил Чьен, подводя двух побезовцев к столу с конвертиком. — Краткодействующий. Адсорбируется в кровь через носовые полости. Я сообщу подробности относительно обстоятельств его приобретения — где, у кого, все приметы.

Чьен с трудом вздохнул. Голос у него от потрясения стал хриплым.

Офицеры-побезовцы ждали, изготовив шариковые ручки. И где-то на заднем плане дребезжал неутомимый Абсолютный Благодетель. Как тысячу вечеров до этого. Хотя теперь, — подумал Чьен, — все уже будет не так, как прежде. Я его уже не смогу воспринимать, как воспринимал всегда.

Может, они этого и добивались? — подумал он.

Странно, что он подумал так — «они». Но почему-то именно так он и подумал, и это показалось ему правильным. На миг он засомневался: выдать ли побезовцам точные приметы калеки-толкача? Уличный толкач, — сказал он. — Не помню где. — Хотя он помнил улицу — Перекресток.

— Спасибо, товарищ Чьен. — Начальник патруля собрал остатки порошка (его оставалось достаточно много) и положил пакетик в карман формы — красивой аккуратной формы. — Мы сделаем анализ как можно скорее и сообщим, если вам потребуется медицинская помощь. Некоторые военные психоделики были смертельно опасны, как вы, несомненно, читали.

— Я читал, — подтвердил Чьен.

Именно этого он и боялся.

— Всего хорошего и спасибо за звонок.

Оба полицейских удалились. Похоже, они не очень были удивлены — очевидно, подобные инциденты случались нередко.

Лабораторный анализ был произведен на удивление быстро — учитывая обычную неповоротливость бюрократического аппарата. Зазвонил видфон — телевизионный лидер еще даже не успел окончить свою речь.

— Это не галлюциноген, — проинформировал Чьена работник побезовской лаборатории.

— Разве?

Странно, но он не испытывал облегчения. Ни в малейшей степени.

— Даже наоборот. Это фенотиазин. Как вам наверняка известно, он является антигаллюциногенным препаратом. Доза на грамм смеси довольно сильная, но безвредная. Возможно, понизится давление, вы будете испытывать сонливость. Наверное, препарат был украден с тайного военного склада, брошенного отступающими варварами. На вашем месте я бы не волновался…

Чьен медленно опустил трубку. И подошел к окну — из него открывался отличный вид на другой ханойский многоквартирный комплекс, — чтобы подумать.

В дверь позвонили. Словно в трансе он пошел открывать.

Девушка была в плаще, платок, повязанный на голову, частично скрывал длинные темные волосы. Она осведомилась тихим кротким голосом:

— Товарищ Чьен? Тунг Чьен? Из министерства…

Чисто машинально он ввел ее в прихожую и закрыл дверь.

— Вы подключились к моему видфону? — спросил он.

Это был выстрел наугад, но что-то внутри подсказывало Чьену, что он угадал.

— Они… забрали препарат? — Девушка посмотрела вокруг. — Хорошо, если нет. Сейчас так трудно его доставать.

— Трудно доставать фенотиазин, — сказал он, — а не нюхательный табак. Так вас нужно понимать?

Она внимательно посмотрела на него большими лунно-туманными глазами.

— Да. — Она помолчала. — Что вы видели на экране? Скажите мне. Это очень важно. Мы должны точно знать.

— У меня был выбор?

— Да. Это нас и сбивает с толку. Мы этого даже не предполагали. И мы не можем понять… ни в какую схему, теорию не укладывается. — Ее глаза стали еще темней и глубже. — Это был подводный дракон? С чешуей, клыками, плавниками — инопланетное чудовище? Все в слизи, да? Пожалуйста, расскажите, мы должны знать.

Она взволнованно, часто дышала. Плащ поднимался и опускался в такт дыхания. Чьен вдруг обнаружил, что он наблюдает за ритмом.

— Я видел машину.

— Ага! — Она кивнула. — Понятно. Механический организм, абсолютно не гуманоидный. Не андроид, а нечто, вообще на человека не похожее.

— Совершенно не похожее. И разговаривать по-человечески оно тоже не в состоянии.

— Вы ведь понимаете: это была не галлюцинация.

— Мне официально сообщили — препарат оказался фенотиазином. Больше мне ничего не известно.

— Итак, товарищ Чьен… — Она глубоко вздохнула. — Если это была не галлюцинация, что же это было? Что остается? Может, то, что называется «сверхсознанием»?

Он не ответил. Он взял со стола сочинение, повертел его в руках, небрежно положил на место. Он ждал следующей попытки.

Она стояла рядом, словно возникнув из весеннего дождя, она пахла дождем. Он чувствовал ее волнение, и она была прекрасна в этой взволнованности, в том, как она пахла, и выглядела, и говорила. Совсем не то, что телевизор, — подумал он, — к которому привыкаешь с пеленок.

— Люди, принимающие стелазин, — с легкой хрипотцой в голосе произнесла она, — вы приняли стелазин, господин Чьен, видят разные вещи. Но варианты ограниченно разнообразны, их можно собрать в характерные группы. Некоторые видят то, что увидели вы, — мы называем это феномен «Железо». Другие видят что-то вроде подводного чудовища — «Пасть». Еще существуют «Заоблачная труба» и… — Она замолчала. — Остальные реакции говорят нам еще меньше. Теперь, товарищ Чьен, вы тоже видели ЭТО. Желательно, чтобы и вы участвовали в наших собраниях. В группе наблюдателей, которая видела то же, что и вы. Это Красная группа. Мы стремимся выяснить, ЧТО же это НА САМОМ ДЕЛЕ… — Она пошевелила гладкими, словно вылепленными из матового воска, пальцами. — Не может же ОНО быть и тем, и другим одновременно. В тоне ее слышалось недоумение, какое-то наивно-детское удивление; ее настороженность явно несколько ослабела.

— А что вы видите? Именно вы?

— Я в Желтой группе. Я вижу… бурю. Воющий разрушительный смерч. С корнем вырывающий деревья, дробящий в пыль здания… — Она грустно улыбнулась. — Это «Разрушитель». Всего двенадцать групп, товарищ Чьен. Двенадцать совершенно разных восприятий. Одного и того же образа вождя. Под воздействием одного и того же препарата. Она снова улыбнулась, она смотрела теперь на него из-под длинных — наверное, искусственно удлиненных ресниц — с доверием и ожиданием. Как будто он мог помочь.

— Я должен был бы вас арестовать, — сказал Чьен. — Гражданский арест.

— Нет статьи в законе. Мы тщательно изучили кодекс, прежде чем организовать распространение стелазина. Запас у нас небольшой, и мы не раздаем кому попало. Вы нам показались подходящей кандидатурой — известный, пользующийся доверием молодой бюрократ послевоенного типа, уверенно поднимающийся по ступенькам карьеры. — Она взяла со стола сочинения. — А, вас прочитывают, да?

— Как? — Он не понял термина.

— Дают вам изучить какой-нибудь документ и проверяют, как ваша реакция соответствует текущему взгляду партии на мир. — Она улыбнулась. — Когда вы подниметесь на ступеньку выше, вы узнаете это выражение. Подниметесь с помощью товарища Петеля, — добавила она уже серьезно. — Товарищ Петель стоит очень высоко. Никакой школы в Сан-Фернандо нет, эти сочинения специально сфабрикованы, чтобы проверить вашу идейную надежность. Кстати, вы уже определили, где здесь ересь? — Она произнесла эти слова тоненьким, как у гнома, голосом, с ноткой насмешливой угрозы. — Один неверный шаг, неверный выбор — и ваша расцветающая карьера будет задушена в зародыше. Но если вы угадаете…

— А вы знаете, где какое сочинение? — раздраженно спросил он.

— Да. У нас есть подслушивающее устройство в кабинете Тзо-Пина. Мы подслушали его беседу с Петелем. На самом деле его зовут Джуд Крейн, старший инспектор высшего отдела секпола — секретной полиции. Наверное, вы слышали это имя — он был главным ассистентом судьи Ворлавского во время послевоенного процесса 1998 года в Цюрихе.

— Я… понимаю, — с трудом выдавил Чьен.

Теперь многое становилось ясным.

— Меня зовут Таня Ли, — представилась, наконец, девушка.

Он только молча кивнул. Шок был еще силен, и оглушенный Чьен был не в состоянии думать.

— Фактически, я мелкий служащий, — рассказывала между тем Ли. — В нашем министерстве. Насколько я помню, мы никогда даже случайно не сталкивались. Мы стараемся пробраться на разные посты в нашем учреждении. Мой начальник…

— Может, не стоит все рассказывать — он показал на включенный телевизор. — Они могут подслушать.

— Мы заблокировали прием и передачу по каналу вашей квартиры. Повысили уровень шума. Им потребуется не менее часа, чтобы отыскать экран. У нас осталось… — Она внимательно посмотрела на крошечные часики на тонком запястье, — еще пятнадцать минут. Пока мы в безопасности.

— Скажите мне… какое из сочинений ортодоксально? — попросил он.

— Вас только это волнует?

— А что еще должно меня волновать?

— Разве вы еще не поняли? Вы узнали такое… Вождь на самом деле не вождь. Он нечто другое, хотя мы пока не можем выяснить, что именно. Товарищ Чьен, вам никогда не приходило в голову сделать анализ вашей питьевой воды? Я знаю, это похоже на манию преследования, но все же?

— Нет, конечно, — ответил он.

Он уже знал, что она скажет дальше.

— Наши анализы показывают, что питьевая вода постоянно насыщена галлюциногенами. Но это не те галлюциногены, которыми пользовались во время войны. Это новое квазиэрготическое соединение, называется «датрокс-3». Вы его принимаете с водой, — в ресторанах, у друзей, на работе — вся вода в городе насыщается из единого центрального источника, — гневно сказала она. — Мы раскусили эту загадку. И поняли, что любой хороший фенотиазин нейтрализует действие наркотика. Но вот чего мы не предполагали — так это целого букета результатов неискаженного восприятия. Галлюцинации могут отличаться у разных индивидов, но ведь реальность должна восприниматься универсально! Все получилось наоборот. Все перевернулось с ног на голову. Мы не смогли даже прийти к какой-нибудь теории, рабочей теории, объясняющей феномен. Двенадцать разных галлюцинаций — это объяснить несложно. Но двенадцать вариантов одной и той же реальности! — Она замолчала, посмотрела на сочинения, наморщив лоб. — Вот эта, с арабским стихотворением, правильная работа. Если вы укажете на нее, то получите повышение. Подниметесь еще на ступеньку в партийной иерархии. — Улыбнувшись — у нее были красивые белые зубы — она добавила: — Сегодня утром вы совершили выгодное вложение капитала. Ваша карьера обеспечена теперь на некоторое время — благодаря нам.

— Я вам не верю.

Инстинктивная осторожность управляла им — осторожность, выработанная годами жизни среди головорезов Ханойского отделения Восточной компартии. Они владели мириадами способов «вырубить» соперника — некоторыми из них Чьен сам пользовался. Возможно, сейчас он имеет дело с новым изобретением, со способом, еще ему неизвестным. Это всегда возможно.

— В сегодняшней речи вождь отдельно упомянул вас, — напомнила Таня. — Вам это не показалось странным? Вас, мелкого кабинетовладельца довольно заштатного министерства…

— Согласен, — признался он. — Меня это поразило.

— Это логично. Абсолютный Благодетель сейчас формирует новую элиту — молодых энергичных функционеров послевоенного поколения. Он выделил вас по той же причине, что и мы, — ваши данные, если их правильно использовать, способны вынести вас на самую верхушку. Вот такие дела.

Интересно, — подумал он, — все в меня верят. Кроме меня самого. Особенно теперь, после опыта с антигаллюциногеном. Его убеждения, формировавшиеся годами, дали трещину. Однако постепенно, он приходил в себя, и былая уверенность преуспевающего бюрократа давала себя знать все больше.

Подойдя к видфону, он снял трубку и начал набирать номер ханойского побеза — второй раз за вечер.

— Это бы стало вашей второй фатальной ошибкой. Я скажу, что вы заманили меня в квартиру и пытались дать взятку, предполагая, что я знаю, какое сочинение выбрать, — благодаря моей службе в министерстве.

— А что было моей первой фатальной ошибкой?

— То, что вы не приняли дополнительную дозу фенотиазина, — спокойно сказала Таня Ли.

Положив трубку, Тунг Чьен подумал: «Я не понимаю, что со мной творится. Две силы. С одной стороны — партия и Абсолютный Благодетель Народа. С другой — эта девушка и некая тайная организация за ее спиной.

Одна сила хочет, чтобы я поднимался выше и выше в партийной иерархии, вторая… Чего собственно хочет Таня Ли? Какие намерения скрываются за ее самоуверенными утверждениями и довольно тривиальным пренебрежением к партии, вождю и моральным стандартам Объединенного Демократического Народного Фронта».

— Вы антипартиец? — спросил он с любопытством.

— Нет.

— Но… — Он развел руками. — Больше ведь ничего не существует. Партия и антипартия. Тогда вы должны быть партийцем.

Он недоуменно смотрел на нее. Таня, совершенно хладнокровно встретила его взгляд. Помолчав, он продолжил:

— У вас есть организация, вы тайно собираетесь. Против чего вы боретесь? Против государства? Вы вроде тех студентов в Америке, которые во время войны во Вьетнаме останавливали военные эшелоны, выходили на демонстрации?..

— Все было не так, — устало сказала Таня. — Но не важно. Оставим это. Наша цель такова: мы хотим знать, кто или что нами управляет. Нам нужен такой член организации, который имеет шанс лично встретиться с лидером, лицом к лицу. Вы понимаете? Очень немногим удается увидеть вождя — я имею в виду на самом деле увидеть.

Она взглянула на часы, явно опасаясь, что не успеет скрыться.

— Мы надеемся, — продолжила Таня Ли, — что пройдя испытание, а с моей помощью вы практически его уже прошли, вас пригласят на вечеринку — только для мужчин. Их время от времени устраивает вождь, и газеты о них, естественно, не сообщают. Теперь понимаете? — Она перешла на горячий, быстрый шепот. — И тогда мы узнаем… Вы пойдете туда под воздействием нашего препарата, и, если сможете — встретитесь с ним лицом к лицу…

— Это станет концом моей карьеры, если не жизни, — сказал он, размышляя вслух.

— Вы нам кое-что должны, — отрезала Таня Ли. Она побледнела. — Если бы я не подсказала, вы наверняка выбрали бы не правильное сочинение. И вашей карьере преданного слуги общества настал бы конец. Вы провалили бы испытание, даже не подозревая, что вас испытывали.

— Я имел один шанс из двух, — примирительно заметил он.

— Нет, — возразила она. — Фальшивка набита ловко подобранным партийным жаргоном. Они намеренно устроили вам ловушку. Они ХОТЕЛИ, чтобы вы провалились.

Чьен опять взглянул на сочинения. Он был сбит с толку. Правду ли она говорит? Возможно. Вероятно. Можно сказать, что это очень похоже на правду, если знать партийных функционеров так хорошо, как он. Особенно его непосредственного начальника, Тзо-Пина. Он вдруг почувствовал усталость и безразличие ко всему.

— Значит, услуга за услугу. Вы этого требуете. Вы услугу мне оказали — добыли, если это правда — ответ на этот парттест. Но вы уже свой ход сделали. Что может помешать мне вышвырнуть вас отсюда взашей? Что захочу, то и сделаю — я себя ничем не связывал.

Он слышал свой голос, как будто со стороны — монотонный, бездушный — типичный голос партийного функционера.

— По мере вашего продвижения вы столкнетесь с новыми проверками. И мы будем стараться, чтобы вы эти проверки прошли, — сказала Таня Ли.

Она была совершенно спокойна. Очевидно, она предвидела его реакцию.

— Сколько у меня времени, чтобы подумать?

— Сейчас я ухожу. Спешить некуда — вы получите приглашение на личную виллу вождя у Желтой реки не раньше следующей недели. Или даже в следующем месяце. — Она остановилась у двери. — Если вам будут грозить новые проверки, мы предупредим. Так что вы еще увидитесь со мной или с кем-нибудь из наших. Может быть, с тем калекой-ветераном. На этот раз он продаст вам листок с правильным ответом. — Она улыбнулась, но улыбка тут же погасла, как задутая свеча. — И однажды — это наверняка — вы получите официальное приглашение на виллу вождя — очень красивый бланк. Вы пойдете туда, предварительно приняв высокую дозу стелазина… может быть, весь остаток нашего быстро идущего на убыль запаса. Спокойной ночи.

Дверь захлопнулась. Она ушла.

Бог мой! — подумал Чьен. — Они же могут теперь шантажировать меня. А она даже не упомянула об этом. Не стоило тратить время — имея в виду их намерения.

С другой стороны… Он ведь сообщил в побез. Значит, они следят. В сущности, я не нарушил закона, но они будут тщательно за мной наблюдать. Как и всегда. Он уже привык к этому за все прошедшие годы. Привык, как и все остальные.

Я увижу Абсолютного Благодетеля Народа — сказал он себе. — Быть может, я буду первым. И что это будет? К какому подклассу негаллюцинаций будет он принадлежать? Какой-нибудь новый неизвестный тип? Нечто, грозящее перевернуть мой мир? Но как я выдержу это, сохраняя внешнее спокойствие, после того, что я видел по телевизору, например, «Железо», «Пасть», «Разрушитель», «Труба»? Или что-нибудь похуже? Гадать было бесполезно. И чересчур страшно.

На следующее утро товарищ Тзо-Пин и товарищ Петель ждали его в кабинете, вернее поджидали, как охотники поджидают дичь. Чьен без лишних слов вручил им «экзаменационное сочинение» с арабским стихотворением.

— Вот это, — сказал он звенящим голосом, — работа преданного члена партии или, может быть, кандидата в члены. Эта же… — Он хлопнул по второй пачке листов, — реакционный мусор, несмотря на ортодоксальность…

— Прекрасно, товарищ Чьен, — кивнул Петель. — Не будем углубляться, ваш анализ дал верный результат. Вы слышали, вождь вчера упомянул ваше имя в вечернем телевыступлении?

— Конечно, я слышал.

— Не сомневаюсь, вы сделали соответствующий вывод, что мы все вовлечены в дело особой государственной важности. Вождь выделяет вас, это ясно. Собственно, он связался со мной лично и… — Петель принялся рыться в своем разбухшем портфеле. Черт, кажется, потерял. Ну ладно… — Он посмотрел на Тзо-Пина, тот чуть уловимо кивнул. — Абсолютный Благодетель хотел бы увидеть вас во время обеда на его ранчо у реки Янцзы, вечером в следующий четверг. Миссис Флетчер особо ценит…

— Кто такая миссис Флетчер?

Слегка запнувшись, Тзо-Пин сухо объяснил:

— Жена Абсолютного Благодетеля. Его зовут… Вы, не сомневаюсь, никогда о нем не слышали… Его зовут Томас Флетчер.

— Он кавказец, — объяснил Петель. — Работал в Новозеландской компартии, принимал участие в захвате власти — это было нелегко, как вы помните. Эта информация не является секретной — в строгом понимании слова. Но с другой стороны, не стоит слишком распространяться на эту тему. — Он помолчал, играя цепочкой часов. — Наверное, будет лучше, если вы забудете об этом. Конечно, как только вы его встретите, то поймете по его лицу, что он кавказец. Как и я. Как и многие из нас.

— Национальность, — отметил Тзо-Пин, — не имеет отношения к понятию верности вождю и партии. Чему свидетель господин Петель, стоящий перед вами.

Но Абсолютный Благодетель? — изумился про себя Чьен. — На экране он не казался кавказцем…

— Но на экране… — начал было он.

— Изображение подвергается ряду особых видеокоррекций, — пояснил Тзо-Пин. — Из идейных соображений. Большая часть товарищей на высоких постах знают об этом.

Он значительно посмотрел на Чьена.

Значит, они знают. И молча соглашаются. Все, что мы видим каждый вечер, — это иллюзия. Вопрос — до какой степени иллюзия? Частично? Или полностью?

— Буду готов, — сухо сказал он.

И подумал: где-то вышла промашка. Они — те, кто стоит за спиной Тани Ли, — не предполагали, что я так быстро получу доступ. Где препарат? Они успеют связаться со мной или нет? Скорее всего, нет.

Он испытал облегчение. Он будет допущен к вождю и увидит его таким же, как видел на экране. Это будет очень приятный и поощряющий партийную энергию обед в компании наиболее влиятельных партийцев Азии. Уверен, что обойдемся мы и без фенотиазинов, — подумал Чьен. Чувство облегчения становилось все сильнее.

— А, вот она, наконец, — вдруг сказал Петель и выудил на свет божий белый конверт. — Ваша пригласительная карточка. Утром в четверг ракета компании «Синорокет» доставит вас на виллу вождя. Офицер, отвечающий за соблюдение протокола, проведет с вами беседу. Форма одежды — парадная: фрак и белый галстук, но атмосфера будет в высшей степени непринужденная и сердечная. И, как всегда, много тостов. Я побывал на двух таких мальчишниках. Товарищ Тзо-Пин, — Петель изобразил кривую улыбку, — пока не удостоился чести. Но, как говорится, все приходит к тому, кто ждет. Это сказал Бен Франклин.

— К товарищу Чьену, должен отметить, эта честь пришла несколько преждевременно. — Тзо-Пин пожал плечами с видом философа. — Но моего мнения не спрашивают.

— И еще одно, — сказал Петель. — Возможно, лично встретившись с вождем, вы будете в некоторой степени разочарованы. Даже если это так, будьте внимательны и ни в коем случае не показывайте истинных своих чувств. Мы привыкли, — нас даже приучили, — видеть в Абсолютном Благодетеле не просто человека, а нечто большее. Но за столом он… — Петель пошевелил пальцами, — во многих отношениях не отличается от нас грешных. Он может рассказать анекдот с бородой или выпить лишнего… Откровенно говоря, заранее никогда не известно, как пройдет вечер, хотя, как правило, такие обеды кончаются не раньше следующего утра. И потому будьте предусмотрительны и примите дозу амфетамина. Офицер, отвечающий за протокол, снабдит вас таблетками.

— Вот как?

Довольно неожиданная и интересная новость!

— Для внутренней крепости. И чтобы, как говорится, пузырь хорошо держался. Вождь отличается большой выносливостью. Очень часто он все еще свеж и полон сил, в то время как остальные участники застолья давно уже свалились под стол.

— Выдающаяся личность, наш вождь, — сладко пропел Тзо-Пин. — Я считаю, что его некоторая… неумеренность только доказывает, какой он славный парень. Плоть от плоти народной. Настоящий человек Возрождения, гармоничный во всех отношениях, как, например, Лоренцо Медичи.

— Очень верное и удачное замечание, — согласился Петель.

Он так пристально наблюдал за Чьеном, что последнему опять стало неуютно, вернулось зыбкое ощущение страха, как вчера вечером. Не попаду ли я из одной ловушки в другую? — подумал он. — Вчерашняя девица — вдруг она стала агентом секпола?

Он решил, что всеми способами постарается уклониться от встречи с безногим. Будет ходить домой совсем другой дорогой.

Ему повезло. В тот день он сумел скрыться от калеки, и на следующий тоже и так далее, до самого четверга.

Утром в четверг калека-толкач неожиданно выкатил из-за какого-то грузовика и блокировал Чьену дорогу.

— Как мое лекарство? — требовательно поинтересовался он. — Помогло? Я уверен, что помогло — состав очень древний, времен династии Сунг. Я вижу, он вам помог. Правильно?

— Дайте пройти, — сказал Чьен сквозь зубы.

— Будьте так добры, ответьте мне!

Тон его не имел ничего общего с нытьем уличных мелких торговцев, особенно калек. Именно тон подействовал на Чьена. «Командирский голос», как говаривали офицеры марионеточных империалистических войск много-много лет тому назад.

— Я знаю, что было в вашем пакете, — заметил Чьен. — И с меня довольно. Если я передумаю, то достану это вещество в нормальной аптеке. Большое спасибо.

Он попытался уйти. Но тележка с ее безногим пассажиром устремилась в погоню.

— Со мной говорила госпожа Ли, — громко заявил калека.

— Правда? — поинтересовался Чьен и прибавил шагу.

Он заметил свободное аэротакси и отчаянно замахал рукой.

— Сегодня вечером вы будете на вилле у реки Янцзы. Возьмите препарат. Немедленно.

Калека, пыхтя от усилий, которых требовал темп Чьена, протянул конверт.

— Прошу вас, партиец Чьен. Ради вас и всех нас. Мы должны выяснить, что это. Великий бог! Возможно, это даже не человек, а инопланетное существо. Это было бы самое страшное. Вы не понимаете? Ваша ничтожная карьера — пустое место, если только представить… Если вы не сможете выяснить…

Такси остановилось у обочины, дверца плавно отъехала, Чьен полез в кабину.

— Пожалуйста, — попросил калека. — И бесплатно. Это ничего вам не будет стоить. Возьмите и примите перед началом обеда. И не принимайте амфетаминов — они из группы таламостимуляторов, а фенотиазин — адреналосупрессант, они взаимопротивопоказаны…

Дверь плавно скользнула на место, Чьен откинулся на спинку.

— Куда едем, товарищ? — спросил робоводитель такси.

Чьен назвал идент-номер своего жилого корпуса.

— Калека-торговец ухитрился протиснуть образец своего сомнительного товара в мою стерильную кабину, — сообщил робот. — Обратите внимание, у вашей ноги, товарищ.

Чьен увидел конверт — обычный на вид конверт. Откуда ни возьмись, лежит рядом с тобой пакетик… Несколько секунд спустя он поднял конверт.

На конверте опять была надпись, но теперь от руки. Женский почерк. Наверное, Таня Ли.

«События застали нас врасплох. Но, слава богу, мы успели. Где вы были во вторник и среду? Неважно. Вот препарат. Удачи вам! Я найду вас потом сама. Не пытайтесь со мной связаться».

Он сжег конверт в автоматической пепельнице такси. И оставил у себя темные гранулы.

Галлюциногены — все это время, все эти годы. В нашей воде, в нашей еде. Десятилетиями. Не во время войны — в мирное время. И не в лагере врагов — у нас дома. Бессовестные сволочи, — подумал он. Наверное, нужно принять гранулы. Наверное, стоит выяснить, наконец, что он собой представляет.

Я так и сделаю, — решил Чьен. Он почувствовал, что ему стало интересно. Это было плохо, он понимал. Любопытство партийным функционерам противопоказано. Тем не менее, он был уже охвачен нетерпением. Надолго ли его хватит? Достанет ли ему смелости принять порошок, когда наступит момент? Время покажет. Мы цветы, — подумал он. — В саду, где ОН срывает нас. Как в том арабском стихотворении. Он хотел вспомнить, что в нем говорилось, но не смог.

Офицер протокола, японец по имени Кимо Окубара, высокий и мускулистый, явно в прошлом боец, осмотрел Чьена со скрытой враждебностью, хотя тот представил тисненую карточку-приглашение и документ, удостоверяющий личность.

— И стоило вам сюда тащиться, — ворчал японец. — Смотрели бы лучше телевизор дома. Мы тут и без вас спокойно обходились.

— Телевизор я уже смотрел, — сухо ответил Чьен.

К тому же обеды на вилле не транслировались, подумал он, — очевидно, из соображений пристойности.

Ребята Окубары тщательно обыскали, прощупали Чьена, включая анальное отверстие — на предмет тайного оружия. Потом ему вернули одежду. Фенотиазин они не нашли, потому что он его уже принял. Подобные препараты действуют часа четыре. Этого должно быть более чем достаточно. Таня убеждала, что доза сверхбольшая. Он испытывал слабость, головокружение, спазмы, дрожь в конечностях — непредвиденные побочные эффекты.

Мимо прошла девушка, до пояса обнаженная, с длинными медно-рыжими волосами, как хвост кометы. Интересно.

С другой стороны показалась еще одна девушка. Эта была обнажена тоже до пояса, но в нижней части. Еще интересней. У девиц был отсутствующий и скучающий вид.

— Вы тоже будете потом в таком виде, — сообщил ему Окубара.

Чьен изумился.

— Как я понял, фрак и белый галстук…

— Это шутка, — объяснил японец. — Вы попались. Можете наслаждаться девушками, если вы не гомосексуалист.

Ну ладно, — подумал Чьен, — будем наслаждаться. Вместе с другими приглашенными — мужчины были во фраках, женщины в платьях до пола — он принялся прохаживаться. Он чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на транквилизирующий эффект стелазина. Зачем он явился сюда Двусмысленность ситуации вызывала тревогу. С одной стороны, он здесь ради продвижения в партийной иерархии, одобрительного кивка вождя… С другой — чтобы уличить вождя в обмане. Какого рода обмане — он еще не зал, но обмане. Обмане партии, обмане всех миролюбивых демократических сил планеты.

Он начал описывать новый круг по залу. К нему подошла девушка с маленькими ярко светившимися грудями и попросила спичку. Чьен машинально достал зажигалку.

— А почему у вас груди светятся? — спросил он. — Радиоактивное воздействие?

Девушка ничего не ответила, пожала плечами и отошла. Очевидно, он что-то не то сказал. Наверное, послевоенная мутация, — решил Чьен.

— Прошу вас, сэр, — лакей изящным жестом протянул поднос.

Чьен выбрал мартини — в настоящее время это был самый модный напиток среди высшего партийного класса Народного Китая, — и отпил глоток ледяной смеси. Отличный английский джин, — отметил он про себя. — Может, даже с добавлением настоящего голландского можжевельника или чего-то другого. Неплохо.

Он почувствовал себя лучше. В принципе, здесь совсем неплохо, — решил он. — Даже весьма приятная обстановка. Все люди такие респектабельные, уверенные в себе. Они достигли успеха, теперь им можно немного отдохнуть. Очевидно, это миф, будто бы рядом с вождем люди испытывают тревогу и нервное возбуждение. Ничего подобного он пока не замечал и сам не испытывал.

Какой-то широкоплечий пожилой господин весьма оригинально остановил Чьена, уперев ему в грудь свой бокал.

— Вон тот лилипут, — сказал он, ухмыльнувшись, — который просил у вас спичку, ну, с грудями, как рождественские огни, — это был на самом деле мальчик. — Он захихикал. — Здесь надо держать ухо востро.

— А где можно найти нормальных женщин? — спросил Чьен.

— Рядом, — ответил господин и удалился, оставив Чьена наедине с мартини.

Высокая приятная женщина в дорогом платье, стоявшая рядом с Чьеном, вдруг схватила его за руку. Он почувствовал напряжение ее пальцев. Она сказала:

— Вот он. Абсолютный Благодетель Народа. Я здесь впервые, так волнуюсь. У меня прическа в порядке?

— В полном, — кивнул Чьен и посмотрел в ту же сторону, что и женщина. На Абсолютного Благодетеля.

Он шел через зал к столу. И это был не человек.

Но и не металлический монстр, — понял Чьен. Совсем не то, что он видел по телевизору. Очевидно, тот техномонстр предназначался только для речей. Наподобие искусственной руки, которой однажды воспользовался Муссолини, чтобы приветствовать салютом длинную и многочасовую процессию.

Чьену стало плохо. Может, это подводный дракон, «Пасть», Таня Ли что-то такое упоминала? Но ЭТО не имело пасти. Ни щупальцев, ни даже плоти вообще. Собственно ЕГО там вообще как будто не было. Стоило Чьену сфокусировать на ЭТОМ взгляд, и изображение исчезло. Он видел сквозь него, видел людей по ту сторону зала, но не видел ЕГО САМОГО. Но отворачиваясь, он боковым зрением сразу замечал ЕГО, его границы.

Оно было ужасно. Источаемый им ужас охватил Чьена, как волна испепеляющего жара. Продвигаясь к столу, оно высасывало жизнь из людей, попадавшихся на пути, пожирая и энергию с ненасытным аппетитом. Оно ненавидело окружающих — он чувствовал его ненависть. Оно на дух не переносило людей — всех и каждого — и он неожиданно понял, что испытывает долю этого отвращения вместе с ним. На мгновение все, присутствующие на вилле показались ему мерзкими слизняками, и это существо шествовало по скрученным панцирям упавших раздавленных слизняков, глотало, пожирало, насыщалось и все это время надвигалось именно на Чьена. Или это была лишь иллюзия? Если это галлюцинация, то самая жуткая в моей жизни, — подумал Чьен. — Если это реальность, то чересчур жестокая. Порожденное абсолютным злом существо, убивающее и заглатывающее поверженные жертвы. Он смотрел на след существа — цепочку раздавленных, искалеченных мужчин и женщин. Он видел, как они пытались заново собрать свои изуродованные тела, что-то сказать.

Я знаю, кто ты, — подумал Тунг Чьен. — Ты, верховный водитель Всемирной партии, истребитель жизни. Я видел стихотворение арабского поэта. Ты ищешь цветы жизни, чтобы их пожирать. Ты оседлал Землю, и нет для тебя ни высоты, ни глубины. Где угодно, когда угодно ты появляешься и пожираешь всех вокруг. Ты сконструировал жизнь, чтобы затем ее поглотить. И находишь в этом наслаждение.

Ты бог, — подумал он.

— Товарищ Чьен! — прозвучал его голос. Но исходил он изнутри головы Чьена, а не со стороны безротого и безъязыкого видения, обратившегося к нему. — Приятно встретить вас. Но что вы понимаете? Что вы знаете? Какое мне дело до всех вас? Слизь. Какое мне дело до слизи? Да, я в ней увяз. Я мог бы и вас раздавить. Я создаю ловушки и тайники, глубокие тайные убежища, моря для меня, как кастрюля с варевом. Чешуйки моей кожи связаны со всеми, кто есть на Земле. Ты — я, я — ты. Неважно, кто есть кто. Так же неважно, как является ли существо с огненными грудями мальчиком или девочкой. Можно получать удовольствие и от тех и от других. — Оно засмеялось.

Чьен не в состоянии был поверить, что оно разговаривало с ним. Что оно выбрало его. Это было слишком ужасно.

— Я выбрал всех и каждого, — сказало оно. — Нет малых, нет великих, каждый упадет и умрет, и я буду рядом, наблюдая. Автоматически. Так устроен мир. Мне делать ничего не нужно, только смотреть.

И вдруг связь прервалась. Но Чьен видел его. Как громадную сферу, повисшую в комнате. С миллионом, с миллиардом глаз — для каждого живого организма. И когда живой организм падал, оно наступало на него и давило. Для этого оно и сотворило живых существ, — понял он. В арабском стихотворении говорилось не о смерти, а о боге. Или, вернее, бог и был смерть. Монстр-каннибал иногда промахивался, но, имея в запасе вечность, ему некуда было спешить. Второе стихотворение тоже понял он вдруг. То, что написал поэт Драйден. Жалкий хоровод — это мы, наш мир. И оно поглощает его. Деформирует по своему плану.

Но, по крайней мере, — подумал он, — у меня осталось мое собственное достоинство. Он поставил бокал, повернулся и пошел к дверям. Прошел по ковровой дорожке длинного коридора. Лакей в фиолетовой ливрее услужливо распахнул перед ним дверь. Он оказался в темноте на пустой веранде, один.

Нет, не один.

Оно последовало за ним. Или было на веранде заранее. Да, оно поджидало его. Оно еще с ним не покончило.

— Раз и два! — сказал Чьен и головой вперед бросился через перила. Шестью этажами ниже блестела река — смерть, настоящая смерть, совсем не такая, как в арабском стихотворении.

Когда Чьен завис над перилами, оно выпустило щупальца-удлинители и придержало его за плечо.

— Зачем? — спросил он, тем не менее, не стал вырываться.

Он ничего не понимал. И ему было даже немного интересно.

— Не делай этого из-за меня, — сказало оно.

Чьен видеть его не мог — оно передвинулось за его спину. Но часть его, на плече Чьена, теперь выглядела как человеческая рука.

Потом оно рассмеялось.

— Что тут смешного? — спросил Чьен, балансируя над перилами, придерживаемый псевдорукой.

— Ты делаешь мою работу за меня. Нетерпелив. Разве у тебя нет времени подождать? Я еще выберу тебя, не стоит упреждать события.

— А если я сам? — спросил он. — Из-за отвращения?

Оно засмеялось. И ничего не ответило.

— Даже не отвечаешь, — отметил он.

И опять не было ответа. Он соскользнул опять на веранду. И «рука» сразу же отпустила его плечо.

— Ты основатель партии? — спросил он.

— Я основатель всего. Я основал партию, и антипартию, и тех, кто за нее, и тех, кто против, тех, кого вы зовете империалистами-янки, тех, что окопались в лагере реакции, и так до бесконечности. Я основал все это. Словно поле травы.

— И теперь ты наслаждаешься своим творением?

— Я хочу, чтобы ты увидел меня таким, каким увидел, и чтобы ты после этого мне поверил.

— Что? — Чьен вздрогнул. — Поверил в чем?

— Ты в меня веришь? — спросило оно.

— Да. Я тебя вижу.

— Тогда возвращайся к своей работе в министерстве. Тане Ли скажи, что видел старика, толстого, усталого, который любит выпить и ущипнуть смазливую девицу за зад.

— Боже, — прошептал Чьен.

— И пока ты будешь жить, не в силах остановиться, я буду тебя мучить. Я отберу у тебя одно за другим, все, что у тебя есть и чем ты дорожишь. А потом, когда ты будешь окончательно раздавлен и придет твой смертный час, я открою тебе тайну.

— Какую тайну?

— Воскреснут мертвые окрест. Я убиваю живое, я спасаю мертвое. Пока я скажу тебе только вот что: ЕСТЬ ВЕЩИ ГОРАЗДО ХУДШИЕ, ЧЕМ Я. Но ты их не увидишь, потому что я тебя уничтожу. А теперь иди и приготовься к обеду. И не задавай дурацких вопросов. Я делал так задолго до появления Тунг Чьена, и буду так делать еще очень долго после него.

Тогда Чьен ударил его, ударил в это, как мог сильно.

И ощутил страшную боль в голове. Он почувствовал, что падает. И наступила темнота.

В последний момент он подумал: я доберусь до тебя. Ты умрешь. Ты умрешь в мучениях. Будешь мучиться, как мы мучаемся, именно так, как мы. Я тебя распну. Клянусь, я тебя распну на чем-нибудь таком высоком. И тебе будет очень больно. Как мне сейчас.

Он зажмурился.

Кто-то дернул его за плечо — грубо, резко. Он услышал голос Кимо Окубары:

— Напился, как свинья. А ну, поднимайся! Шевелись!

Не открывая глаз, Чьен попросил:

— Вызовите такси.

— Такси уже ждет. Отправляйся домой! Какой позор! Устроить сцену на обеде у вождя!

Встав на подгибавшиеся ноги, он открыл глаза, осмотрел себя. Наш вождь — единственный истинный бог. И враг, с которым мы сражаемся, — тоже бог. Он действительно все, что есть сущего. А я не понимал, что это значит. Глядя на офицера протокола, он подумал: в тебе тоже есть частица бога. Так что выхода нет, даже прыгать бесполезно. Это инстинкт сработал, — подумал он, весь дрожа.

— Смешивать алкоголь и наркотики, — уничтожающе процедил Окубара, — значит навсегда испортить карьеру. Мне это не раз приходилось видеть. А теперь — пошел вон.

Пошатываясь, Чьен побрел к громадным центральным дверям виллы у Янцзы. Два лакея в костюмах средневековых рыцарей торжественно распахнули створки, качнув плюмажами на шлемах. Один из них сказал:

— Всего доброго, сэр.

— Иди ты на… — огрызнулся Чьен и вышел в ночь.

Было без четверти три ночи. Чьен, не в силах сомкнуть глаз, сидел у себя в гостиной, куря сигары одну за другой. В дверь постучали.

Открыв дверь, он увидел Таню Ли — в плаще с поясом и с синим от холода лицом. Она с немым вопросом смотрела на него.

— Не смотри на меня так, — грубо сказал он. Сигара погасла, и он раскурил ее заново. — На меня и так смотрели больше, чем надо.

— Вы видели, — поняла она.

Он кивнул.

Она села на подлокотник кресла и, помолчав, попросила:

— Расскажите, как это было.

— Уезжай отсюда как можно дальше. Очень, очень далеко, — посоветовал он. Но тут же вспомнил: нет такого «далеко», чтобы спрятаться, скрыться. Кажется, что-то об этом было в стихотворении. — Забудьте, что я сказал.

Он с трудом дошел до кухни, начал готовить кофе.

— Так… так плохо? — спросила Таня, тоже зайдя на кухню.

— Мы все обречены. Я в это дело не ввязываюсь. Просто хочу работать в министерстве и забыть все, что произошло. Забыть всю эту чертовщину.

— Это инопланетное существо?

— Да, — кивнул он.

— Оно настроено враждебно к нам?

— Да. И нет. И то, и другое одновременно. Преимущественно — враждебно.

— Тогда мы должны…

— Иди домой, — посоветовал Чьен, — и ложись спать. — Он внимательно посмотрел на нее. — Ты замужем?

— Нет. Сейчас — нет. Раньше была.

— Останься со мной, — попросил он. — До утра, сколько там ночи осталось. Пока не взойдет солнце. Мне страшно, когда темно.

— Я останусь, — согласилась Таня, расстегивая пряжку плаща, — но я должна получить ответы.

— Что имел в виду Драйден? — спросил Чьен, ведя ее в спальню. — В отношении небесных сфер. Что это значит?

— Нарушится весь небесный порядок Вселенной, — пояснила она, повесив плащ в шкаф.

На ней был оранжевый полосатый свитер и облегающие брюки.

— Это плохо, — затосковал Чьен.

— Не знаю. Наверное, — подумав, ответила она. — По-моему, это как-то связано с идеей старика Пифагора насчет музыки-сфер.

Она уселась на кровать и стала снимать туфли, похожие на тапочки.

— Ты веришь в это? Или ты веришь в бога?

— Бога! — засмеялась она. — Время веры в бога кончилось вместе с эпохой паровозов. О чем ты?

— Не смотри на меня так, — он резко отодвинулся. — Я теперь не люблю, когда на меня смотрят.

— Наверное, — предположила Таня, — если бог существует, наши дела его мало волнуют. Такая у меня теория. Победит ли зло, добро, погибнет человек или животное — судя по всему, ему это безразлично. Честно говоря, я не вижу никаких его проявлений. И партия всегда отрицала всякую форму…

— Но ты его видела? Когда была маленькой?

— Только тогда. И я верила…

— А тебе не приходило в голову, что «добро» и «зло» — разные названия одного явления? И бог может быть добр и наоборот одновременно?

— «Разрушитель» — припомнил Чьен. — «Железо», «Пасть» и «Птица», и «Заоблачная Труба»… Плюс другие названия, формы, не знаю. У меня была галлюцинация на обеде у вождя. Очень сильная и очень страшная.

— Но стелазин…

— От него стало только хуже, — заметил Чьен.

— Можем ли мы противостоять этому?.. — задумалась Таня. — Этому существу, созданию, призраку, видению — что ты видел? Ты называешь это галлюцинацией, но, очевидно, это была не галлюцинация.

— Да, думаю, что он существует. Верь в него.

— И что это даст?

— Ничего, — вяло сказал он. — Абсолютно ничего. Я устал. Давай ляжем в постель.

— Хорошо.

Она начала стягивать с себя свой полосатый свитер.

— Мы потом поговорим подробнее.

— Галлюцинация, — медленно произнес Чьен, — это милосердная вещь. Лучше бы я не утратил ее. Отдайте мне назад мою галлюцинацию! Пусть все опять будет, как было раньше, до той первой встречи с калекой-продавцом.

— Ложись в постель. Будет хорошо — тепло и приятно.

Он снял галстук, рубашку — и увидел на правом плече знак, стигмат — след руки, остановившей его в прыжке с веранды. Красные полосы. Похоже, они никогда не исчезнут. Он надел пижамную куртку, чтобы спрятать следы.

— Твоя карьера теперь полетит вперед, — попыталась успокоить его Таня. — Разве ты не рад?

— Конечно, — кивнул он, ничего не видя в темноте. — Очень рад.

— Иди ко мне, — сказала Таня, обнимая его. — Забудь обо всем. По крайней мере, пока.

Он потянул ее к себе. И стал делать то, о чем она его просила, и чего он сам хотел. Она была ловкая и хорошо справилась со своей частью. Они хранили молчание, пока она не выдохнула: «О-о!» и обмякла.

— Если бы можно было продолжать вот так бесконечно, — вздохнул Чьен.

— Это и была вечность, — сказала Таня. — Мы были вне времени. Это безграничность, как океан. Наверное, так было в кембрийскую эпоху, пока они не выползли на сушу. И есть только один путь назад — когда мы занимаемся любовью. Вот почему это так много значит для нас. В те времена мы были как одно, как одна большая медуза. Теперь их много выбрасывают на берег волны.

— Выбрасывают на берег, и они умирают, — поежился он.

— Можешь принести мне полотенце? — попросила Таня.

Голый, он пошлепал в ванную за полотенцем. Там он снова увидел свое плечо — то место, где Оно его ухватило, втащив назад. Наверное, чтобы поиграть с ним еще.

След почему-то кровоточил.

Чьен промокнул кровь, но она тут же выступила опять. Сколько же у меня осталось времени? — подумал он. Наверное, немного.

Вернувшись в спальню, он спросил:

— Ты не устала?

— Нисколько. И если у тебя еще есть силы…

Она смотрела на него лежа, едва видимая в смутном ночном свете.

— Есть, — сказал он.

И прижал Таню к себе.

1967

Перевод Б.Маковцев

Рассказ, которым все закончится
(The Story to End All Stories for Harlan Ellison's Dangerous Visions)

для антологии Харлана Эллисона «Опасные видения»[38]

В обществе, опустошенном ядерной войной, молодые половозрелые женщины съезжаются в футуристический зверинец и вступают в половую связь со всевозможными извращенными формами жизни, содержащимися в клетках и не принадлежащими к человеческому роду. В этой конкретной истории молодая женщина, составленная из поврежденных тел нескольких других женщин, прямо в клетке вступает в связь с самкой инопланетного вида и спустя некоторое время, благодаря достижениям науки будущего, беременеет. Рождается ребенок, и женщина с самкой сражаются за право обладать им. Женщина одерживает победу и тотчас же пожирает дитя — вместе с волосами, зубами, пальцами и так далее. И чуть только она заканчивает, ей становится ясно, что дитя — это Бог.

1968

Электрический муравей
(The Electric Ant)

В четыре часа пятнадцать минут по полудни, ТСТ, Гарсон Пул проснулся в своей больничной постели, зная, что он находится в больнице в трехместной палате. Вдобавок он осознал две вещи: во-первых, у него больше не было правой руки, и, во-вторых, он не чувствовал боли. Они дали мне сильное обезболивающее, сказал он сам себе, уставясь в дальнюю стену с окном, в которое был виден центр Нью-Йорка. Паутина, в которой стремительно носились и описывали круги машины и пешеходы, мерцала в лучах позднеполуденного солнца, и блеск этого стремящегося к закату солнца радовал его. «Оно еще не зашло, — думал он, — и я тоже жив».

Видеофон стоял на столе за кроватью. Поколебавшись мгновение, он набрал городской номер. Через минуту сто соединили с Луисом Дансменом — исполняющим обязанности директора Три-Плана в его, Гарсона Пула, отсутствие.

— Слава Богу, вы живы, — произнес Дансмен, увидев его — по большому толстому лицу Дансмена, испещренному оспинками, словно лунная поверхность кратерами, пробежала гримаса облегчения. — Я звоню повсюду.

— Я просто лишился правой руки, — сказал Пул

— Но с вами все будет в порядке. То есть я хочу сказать, они смогут приделать вам новую.

— Как долго я здесь нахожусь? — спросил Пул. Его беспокоило отсутствие докторов и медсестер, которые не суетились и не кудахтали вокруг него, пока он разговаривал по видеофону.

— Четыре дня, — ответил Дансмен. — А у нас все идет отлично. Мы получили заказы от трех самостоятельных полицейских систем. Все они находятся здесь, на Земле; две в Огайо и одна в Вайоминге. Хорошие солидные заказы с предоплатой в 1/З суммы и обычной трехлетней арендой с правом выкупа.

— Приезжай и забери меня отсюда, — произнес Пуд.

— Я не могу, пока вам не сделают новую руку.

— Это может подождать, — ему до боли хотелось вернуться в знакомую обстановку. Воспоминания о тортовой шумихе, нелепо маячившей на мониторе пилота, затаились где-то на задворках его памяти. Когда он закрывал глаза, он, снова видя себя на своей поврежденной машине, которая ныряла от одной машины к другой, причиняя по дороге огромный ущерб. Кинетические ощущения… он сморщился при воспоминании о них.

«Кажется, мне повезло» — сказал он сам себе.

— А Сара Бентон тоже там с тобой? — спросил Данснен.

— Нет.

Конечно, его личная секретарша — если принимать во внимание только деловые отношения — кружилась бы вокруг него, заботясь о нем ограниченно, по-детски. Ему подумалось, что все крепко сложенные женщины любят заботиться о других. Они опасны — если они упадут на вас, то они могут вас убить.

— Может быть, это как раз то, что случилось со мной, — сказал он вслух. — Может быть, Сара упала на меня в моей машине.

— Нет, нет. Оборвалась веревка в руле твоей машине во время оживленного уличного движения в час пик, и ты…

— Я помню.

Он повернул голову в сторону открывающейся двери палаты. В дверях появился одетый в белое доктор и две одетые в голубое медсестры. Они направились к его кровати.

— Поговорим позже, — сказал Пул и повесил трубку видеофона, затем глубоко и выжидательно вздохнул.

— Вам еще не следовало разговаривать по видеофону, — произнес доктор, изучая его электрокардиограмму. — Мистер Гарсон Пул, владелец Три-План Электроникс, где производится самоопределяющее метательное оружие, которое выслеживает свою жертву в радиусе тысячи миль, реагируя на уникальные импульсы головного мозга. Вы удачливы, мистер Пул. Но вы не человек, мистер Пул, вы — электрический муравей.

— О, Господи, — ошеломленно вымолвил Пул.

— Таким образом, мы не можем лечить вас здесь, после того, как мы выяснили, кто вы. Конечно, мы выяснили это, как только исследовали вашу раненную правую руку. Мы обнаружили электронные компоненты, а затем сделали рентгеновское исследование вашего тела, что подтвердило нашу гипотезу.

— Что такое «Электрический муравей»? — задал вопрос Пул. Но он уже знал ответ, он смог расшифровать термин.

— Органический робот, — ответила медсестра.

— Понятно, — сказал Пул, и его тело покрылось холодным потом.

— Так вы не знали, — догадался доктор.

— Нет, — покачал головой Пул.

— Электрические муравьи поступают к нам примерно раз в неделю, — пояснил доктор. — Они попадают сюда либо в результате дорожно-транспортного происшествия, как вы, либо приходят добровольно. Это те, которым, как и вам, никогда не говорили, кто они, которые жили рядом с людьми, веря, что они сами тоже являются людьми. А что касается вашей руки, — он замолчал.

— Забудьте о моей руке, — взбешенно произнес Пул.

— Успокойтесь, — доктор склонился над ним, внимательно вглядываясь в его лицо. — Больничный корабль отвезет вас в место, где вам починят или заменят руку за приемлемую плату, которую вы внесете сами, если у Вас нет владельцев, или ваши владельцы, если таковые имеются. В любом случае вы вернетесь на свое рабочее место в Три-План и будете работать, как и раньше.

— Но теперь я знаю, — сказал Пуд. Его волновал вопрос о том, знал ли Дэнсман, или Сара, или еще кто-нибудь в фирме. Купил ли его кто-то из них или может быть они все вместе? А, может быть, они его создали?

«Я был всего лишь подставным лицом, сказал он сам себе, и я никогда не управлял компанией. Это было иллюзией, которую имплантировали в мой мозг, когда меня создавали, вместе с иллюзией о том, что я живой человек».

— Прежде, чем вы отправитесь в службу ремонта, не могли бы вы оставить чек в регистратуре?

На что Пул ядовито заметил;

— О каком счете может идти речь, если вы здесь не лечите муравьев?

— Счет за наши услуги, до тех пор, пока мы не узнали, — ответила медсестра.

— Пришлите счет мне или моей фирме, — сказал Пул в бессильной злобе. С большим усилием ему удалось сесть; перед глазами все плыло, пошатываясь, он ступил с кровати на пол. — Буду рад вас покинуть, — сказал он, принимая вертикальное положение. — И спасибо вам за человеческое отношение.

— И вам спасибо, мистер Пул, — сказал доктор, — или, скорее, я должен сказать просто Пул.

В службе ремонта ему заменили руку.

Его новая рука оказалась замечательной; он долго изучал ее, прежде чем разрешил техникам установить ее. Она выглядела живой, она и была таковой на поверхности: настоящая кожа покрывала настоящую плоть, настоящая кровь текла по венам и капиллярам. Но подо всем этим светились провода, электрические цепи и другие компоненты — все очень маленького размера. Вглядываясь в запястье, он мог видеть волновые клапаны, моторы, лампочки — тоже все очень маленькое. Запутанно. Рука стоила сорок фротов — недельная зарплата, по крайней мере была, когда он снимал эту сумму с платежной ведомости компании.

— Даете ли вы гарантию? — спросил он техников, когда те соединяли руку с телом.

— Девяносто дней — части и работа, — сказал один из техников, — если не подвергнете ее необычным видам повреждения или не повредите намеренно.

— Звучит, как смутное предположение, — ответил Пул.

Техник, мужчина — все они были мужчинами — спросил, оглядывая его с интересом.

— Вы были озадачены?

— Ненамеренно.

— А сейчас намеренно?

— Вот именно.

— А знаете, почему вы ни о чем не догадывались? Тогда и теперь должны были быть звуки — щелкание и жужжание, — исходящие изнутри вас. Вы ни о чем не догадывались, потому что вы были запрограммированы не замечать этих звуков. Теперь у вас будут трудности, когда Вы начнете выяснять для чего и для кого вас сделали.

— Раб, механический раб, — пробормотал Пул.

— Но это было забавно.

— Моя жизнь была хороша. Я много работал, — сказал Пут.

Он заплатил ремонтникам их сорок фрогов, пошевелил своими новыми пальцами, проверил их, поднимая различные предметы, такие маленькие, как монеты, и затем ушел. Десять минут спустя он был на борту общественного корабля, на пути домой. День был в полном разгаре.

Дома в своей однокомнатной квартире он налил себе порцию Джека Даниэла с пурпурной этикеткой шестидесятилетней выдержки и сидел, посасывая его и одновременно глядя в единственное окно на здание на противоположное стороне улицы. Нужно ли мне идти в офис? — спрашивал он сам себя. Если да, то зачем? А если нет, то опять же, почему? Нужно что-то выбрать. Господи, думал он, это знание разрушает меня. Я уродец, понял он. Неживой объект, имитирующий живой. Но он чувствовал себя живым. Хотя сейчас он и ощущал себя по-другому. Следовательно, он по-другому относился и к остальным: к Дэнсману, к Саре, ко всем на Три-План.

Я думаю, я убью себя, сказал он самому себе. Но, может быть, я запрограммирован не делать этого — это была бы крупная сумма денег, потраченная напрасно, с чем моему владельцу пришлось бы смириться. А ему бы не хотелось.

Запрограммирован. Где-то внутри меня есть матрица, энергосистема, отвращающая меня от определенных мыслей и действий, и побуждающая меня к другим. Я не свободен. И никогда не был. Но разница в том, что теперь я это знаю.

Задернув окно светонепроницаемой занавеской, он включил верхний свет и начал очень осторожно, предмет за предметом, снимать с себя одежду. Он очень внимательно наблюдал за тем, как техники из бюро ремонта прикрепляли ему новую руку, и теперь у него было довольно четкое представление о том, как собрано его тело. Две главные панели, по одной в каждом бедре, техники снимали их, чтобы проверить электрическую цепь внизу. Если я запрограммирован, то матрица должна быть где-то там.

Лабиринт проводов озадачил его. Мне нужна помощь, сказал он сам себе. Так, какой же номер видеофона у компьютера класса БББ, которым мы пользуемся в офисе?

Он снял трубку и набрал номер головного компьютера в Бойсе, штат Айдахо.

— Использование этого компьютера стоит пять фрогов в минуту, — произнес механический голос в трубке. — Пожалуйста, держите вашу кредитную карточку владельца перед экраном.

Он так и сделал.

— Когда вы услышите зуммер, то вы соединились с компьютером, — продолжал голос, — Пожалуйста, спрашивайте его так быстро, как только сможете, учитывая то, что его ответы будут занимать микросекунды, в то время как Ваши вопросы… — он выключил звук, но быстро включил его обратно, как только пустая звуковая кнопка ввода появилась на экране — в этот момент компьютер стал гигантским ухом, слушающим его и пятьдесят тысяч других спрашивающих по всей Земле.

— Просканируйте меня визуально, — проинструктировал он компьютер, — и скажите, где находится программный механизм, контролирующий мои мысли и мое поведение.

С экрана видеофона на него уставился огромный, содержащий множеством хрусталиков глаз, которому он демонстрировал себя в своей однокомнатной квартире.

Компьютер сказал:

— Снимите вашу грудную панель. Надавите на вашу грудную кость, и затем снимите ее.

Он проделал эту операцию. Часть его груди осталась у него в руках; голова кружилась, когда он ставил эту часть на пол.

— Я вижу модули контроля, но я не могу определить, который из них.

Он замолчал, а в это время его глаза блуждали на экране видеофона.

— Я вижу рулон пленки, установленной над вашим сердцем. А вы его видите?

Пул выгнул шею и пристально уставился туда, куда указывал компьютер. И он тоже увидел эту пленку.

— А сейчас мне необходимо отключиться, — сказал компьютер. — После того, как я проанализирую имеющиеся данные, я свяжусь с Вами и дам Вам свой ответ. Всего хорошего. — Экран погас.

— Я выдерну из себя эту пленку, — сказал Пул самому себе.

Крошечная… не больше, чем две катушки нитки, со сканером, установленным между двумя барабанами. Он не смог увидеть ни малейшего движения, катушки казались неподвижными. Они должны быть встроены, чтобы управлять моими мыслительными процессами в специфических ситуациях, — так думал он. — И это они делали в течение всей моей жизни.

Он наклонился и дотронулся до одного из барабанов. Все, что мне нужно сделать — это выдернуть его, и…

Экран видеофона загорелся вновь.

— Владелец кредитной карточки № 3 — Би Эн Экс — 882-ЭйчКьюАр446 — Ти, — донесся голос компьютера. — Это БиБиБи-307 ДиАр связывается с вами в ответ на ваш запрос 16 секунд назад, 4 ноября 1992 года. Рулон пленки над вашим сердцем является не программирующим устройством, а устройством восприятия реальности. Все чувственные стимулы, получаемые вашей нервной системой, исходят из этого устройства, и вмешательство в него может быть очень опасным, если не смертельным. — И он добавил — У вас не обнаружено никакого программного устройства. Ответ на запрос дан. Всего хорошего. — Экран потух.

Пул стоял обнаженным перед экраном видеофона. Он снова дотронулся до одного из барабанов с невероятной осторожностью. Я вижу, — зло подумал он. А вижу ли я? Это устройство…

Если я перережу пленку, — понял он — то мой мир исчезнет. Он будет продолжаться для других, но не для меня, потому что моя реальность, мой мир приходит ко мне при помощи этой крошечной штуки, которая разматывается со скоростью улитки, затем поступает в сканер и оттуда в центральную нервную систему, Она разматывалась годами, решил он.

Он взял свою одежду, оделся заново, уселся в большое кресло — роскошь, привезенную в его квартиру из главного офиса Три-План, и зажег сигарету. Его руки дрожали, когда он положил зажигалку, откинувшись на спинку кресла, он пускал дым, создавая серый нимб. Мне нужно двигаться медленно, сказал он сам себе. Что я пытаюсь сделать? Пренебречь своей программой? Но компьютер не нашел программного устройства. Хочу ли я влезть в устройство восприятия реальности? И если да, то зачем?

Затем, подумал он, что если я контролирую его, то я контролирую реальность. По крайней мере, ту ее часть, которая относится ко мне.

Мою субъективную реальность… но только и всего. Объективная реальность — это синтетическая конструкция, имеющая дело с гипотетической универсализацией миллионов субъективных реальностей.

Мой мир находится в моих руках, подумал он. Если бы я только смог вычислить, как это чертово устройство работает. Первоначально я собирался только найти мое программное устройство, чтобы постичь настоящее гомеостатическое функционирование: контроль самого себя. Но с этим — с этим он получал не только контроль над собой, но и контроль надо всем. И это отделяет меня от всех людей, когда-либо живших и умиравших, подумал он грустно.

Подойдя к видеофону, он набрал номер своего офиса. Когда Дансмен появился на экране, он отрывисто произнес:

— Я хочу, чтобы Вы прислали мне домой полный набор инструментов для работы с микросхемами и увеличивающий экран. У меня есть микросхема, над которой нужно поработать, — и он бросил трубку, не желая это обсуждать.

Через полчаса раздался стук в дверь. Открыв дверь, он обнаружил за ней начальника мастерской, нагруженного всевозможными инструментами.

— Вы не сказали точно, что Вам нужно, поэтому мистер Дансмен заставил меня принести все.

— А увеличитель?

— Он лежит сверху.

Может быть, все, чего я хочу, это умереть, думал Пул. Он закурил сигарету и смотрел на то, как начальник мастерской втаскивал тяжелый увеличительный экран с блоком питания и панелью контроля в его квартиру. То, что я делаю, это же самоубийство. От этой мысли он содрогнулся.

— Что-нибудь не так, мистер Пул? — спросил мастер, поднимаясь на ноги, после того, как он освободился от груза увеличителя. — Вы, наверное, все еще не совсем оправились от несчастного случая.

— Да, — спокойно произнес Пул. Он стоял, нервно ожидая, когда же мастер уйдет.

Под увеличителем пластиковая лента приобрела новую форму: широкая дорожка с сотнями тысяч движущихся по ней дырочек. Я предполагал это, подумал Пул. Не отражающие изменения на слое оксида железа, а свободные щелки.

Под стеклом увеличителя было видно движение полоски ленты. Очень медленно, но она двигалась, с постоянной скоростью, в направлении сканера.

Я себе это представляю таким образом, думал Пул, что отверстия — это вход. Оно действует как механическое пианино — сплошная поверхность означает нет, отверстие — да. Как бы мне это проверить? Очевидно, при помощи временной замены некоторого количества отверстий.

Он измерил количество оставшейся пленки, высчитал, правда, с трудом, скорость ее движения, и получил цифру. Если он изменит пленку с входящей стороны сканнера, пройдет от пяти до семи часов, пока она попадет в него. Для большего эффекта нужно записывать ее работу в течение нескольких часов, начиная с настоящего момента.

При помощи микрощетки он смазал большой — относительно — участок пленки непрозрачным лаком, извлеченным из набора, прилагающегося к инструментам. Я замазал кусочек около получаса, размышлял он, покрыв лаком не менее тысячи отверстий.

Будет интересно увидеть, что измениться, если вообще что-нибудь измениться, в окружающей среде шесть часов спустя.

Пять с половиной часов спустя он сидел «У Крактера» — в роскошном баре в Манхеттене и пил с Дансменом.

— Ты плохо выглядишь, — сказал Дансмен.

— Я плохо себя чувствую, — ответил Пул. Он допил свой скотч и заказал еще.

— Из-за несчастного случая?

— В каком-то смысле да.

Дансмен спросил:

— Это из-за того, что ты что-то узнал о себе?

Подняв голову, Пул посмотрел на него в тусклом свете бара.

— В таком случае ты знаешь.

— Да, знаю, — произнес Дансмен, — что я должен звать тебя Пул, а не мистер Пул. Но последнее мне нравится больше, и я буду продолжать звать тебя так.

— Как долго ты уже знаешь? — спроста Пуд.

— С тех пор, как ты стал во главе фирмы. Мне сказали, что настоящие владельцы Три План, которые находятся в системе Прокс, хотят, чтобы предприятием управлял электрический муравей, которого они могли бы контролировать. Они хотели блестящего и сильного…

— Настоящие владельцы? — Впервые он слышал об этом. — У нас две тысячи акционеров, разбросанных повсюду.

— Марвис Вей и ее муж Эрнан на Проксе 4 контролируют 51 % акций, имеющих право голоса. Все это было именно так с самого начала.

— Но почему я не знал?

— Мне сказали не говорить тебе. Ты должен был думать, что ты сам делал всю политику компании. С моей помощью. Но на самом деле я подбрасывал тебе идеи, которые спускали мне.

— Я подставная фигура, — сказал Пул.

— В каком-то смысле да. Но для меня ты всегда будешь мистером Пулом.

Часть стены исчезла, и вместе с ней несколько человек, находящихся рядом. И — сквозь большую стеклянную стену бара вспыхивали и исчезали насовсем очертания Нью-Йорка на фоне неба.

Пул хрипло спросил:

— Посмотри вокруг. Ты видишь какие-нибудь изменения?

Дансмен оглядел комнату и сказал:

— Нет, ничего не вижу. А какого рода изменения ты имен в виду?

— Ты все еще видишь очертания Нью-Йорка на горизонте?

— Конечно, все в дыму, как обычно. Мерцают огни…

— Ну вот теперь я знаю, — вымолвил Пул. Он был прав; — каждое замазанное отверстие означало исчезновение какого-либо объекта из мира его реальности. Он встал и сказал, — Увидимся позже, Дансмен. Мне нужно вернуться домой. У меня полно работы. Спокойной ночи. — Он пошел из бара, а затем по улицам, ища кэб.

Кэбов не было.

И они тоже, подумал он. Интересно, что еще я закрасил.

Проституток? Цветы? Тюрьмы?

Вот на стоянке у бара реактивный автомобиль Дансмена. Я возьму его, решил он. В мире Дансмена до сих пор существуют кэбы, и он сможет позже поймать один. В любом случае, эта машина принадлежит компании, и у меня есть копии ключей.

И вот он уже находился в машине, двигаясь в сторону дома.

Нью-Йорк еще не появился снова. Справа и слева были машины, здания, улицы, пешеходы, вывески… а в середине ничего. Как я могу полететь гуда? — спрашивал он себя. — Я исчезну.

А исчезну ли я? Он полетел в направлении пустоты.

Куря одну сигарету за другой, он летал по кругу в течение пятнадцати минут… а затем без единого звука Нью-Йорк появился вновь. Он мог закончить начатое путешествие. Он погасил окурок (остаток чего-то очень ценного) и полетел домой.

Если я вставлю узкую непрозрачную полоску, размышлял он, открывая дверь квартиры, я смогу — его мысль оборвалась. Кто-то сидел в кресле и смотрел телевизор.

— Сара, — произнес он раздраженно.

Она поднялась с кресла, довольно пухлая, но грациозная.

— Тебя не было в больнице, поэтому я пришла сюда. У меня до сих пор есть ключи, которые ты вернул мне в марте, после той нашей ужасной ссоры. О… ты выглядишь таким подавленным. — Она подошла к нему и озабоченно заглянула ему в лицо. — Твоя рана такая болезненная?

— Дело не в этом. — Он снял пальто, галстук, рубашку и нагрудную пластину. Наклонившись, он начал засовывать руку в перчатки для работы с микроинструментами. Остановившись на мгновение, он посмотрел на нее и сказал: — Я выяснил, что я — электрический муравей. С одной стороны, это открывает некоторые возможности, которые я и исследую сейчас. — Он согнул пальцы, и на конце левого Уолдо появилась микро отвертка, увеличенная до видимых глазом размеров при помощи увеличителя. — Если очень хочешь, можешь смотреть, — предупредил он ее.

Она начала плакать.

— В чем дело? — взбешенно спросил он, не отрываясь от работы.

— Я… Это все гак грустно. Ты был таким хорошим начальником для всех нас на Три-План. Мы так тебя уважаем. А теперь все изменилось.

Пластиковая лента, имела поля без отверстий вверху и внизу. Он отрезал горизонтальную полоску, очень узкую, затем, после минуты предельной концентрации, перерезал саму ленту, не доходя 4 часа до головки сканера. Затем он намотал пленку в правый по отношению к сканеру угол, ввинтил ее на место при помощи микронагревателя, затем пересоединил пленку с левой и с правой стороны от него. В разворачивающийся поток его реальности он вставил двадцать минут смерти. Это должно произойти по его подсчетам несколько минут спустя после полуночи.

— Ты ремонтируешь себя? — робко спросила Сара. Пул ответил:

— Я замораживаю себя.

У него были еще идеи насчет перемен, но сначала он должен был проверить свою теорию. Чистая, без отверстий пленка означала отсутствие восприятия, в таком случае, недостаток пленки будет означать…

— Это написано у тебя на лице, — сказала Сара. Она начала собирать свои вещи: кошелек, пальто, свернутый в трубочку журнал об аудио и видео новостях. — Я пойду. Я вижу, что ты думаешь по поводу моего присутствия здесь.

— Останься, — попросил он. — Вместе посмотрим телевизор. — Он надел рубашку. — Помнишь, несколько лет назад было — сколько? — 20 или 22 канала? До того, как правительство закрыло независимые телеканалы?

Она кивнула.

— На что это было бы похоже, если бы этот телевизор передавал все каналы на экран одновременно? Могли ли бы мы что-нибудь различить в этой мешанине?

— Не думаю.

— Может мы смогли бы научиться. Научиться быть выбирающими, делать свою работу, воспринимая то, что нам хочется и то, что не хочется. Подумай о возможностях, если бы наш мозг мог держать одновременно 20 изображений, подумай об объеме знаний, который мог бы храниться в определенный период. Интересно, если бы мозг, человеческий мозг — он осекся — человеческий мозг был способен на это, — произнес он некоторое время спустя, как бы размышляя сам с собой. — Но в теории, полуорганический мозг способен на это.

— Это то, что есть у тебя? — спросила Сара.

— Да, — ответил Пул.

Они досмотрели до конца фильм и отправились спать. Но Пул сидел на подушках, курил и размышлял. Рядом с ним беспокойно шевелилась Сара, возмущаясь, почему он не погасил свет. Одиннадцать пятьдесят. Это может случиться в любой момент.

— Сара, — произнес он, — мне нужна твоя помощь. В самое ближайшее время со мной произойдет что-то странное. Это не продлится долго, но я хочу, чтобы ты внимательно последила за мной. Посмотри, если ты заметишь, что я, — он показал жестом, — изменюсь каким-либо образом — если тебе, к примеру, покажется, что я засыпаю, или начну говорить чепуху, или… — ему хотелось сказать, если я исчезну. Но он не решился. — Я не причиню тебе вреда, но будет лучше, если ты будешь держать себя в руках. Твой пистолет с тобой?

— В моей косметичке. — Она уже полностью проснулась, села на постели и смотрела на него с животным страхом, ее полные плечи в лучах света казались загорелыми и веснушчатыми.

Он достал ее оружие.

Комната застыла в парализованной неподвижности. Затем стали пропадать цвета. Предметы уменьшались до тех пор, пока не становились похожими на клуб дыма и не исчезали совсем. Темнота застилала все, по мере того, как предметы становились все менее и менее видимыми.

Последние ощущения пропадают, — осознал Пул. Он украдкой посмотрел по сторонам, пытаясь что-либо увидеть. Он заметил Сару Бентон, сидящую на кровати — уменьшившуюся вдвое фигуру, которая, словно кукла, была установлена там, чтобы уменьшиться и постепенно исчезнуть. Редкие порывы дематериализующейся субстанции клубились вокруг в виде нестабильных облаков: части собирались вместе, распадались и снова собирались. А затем последнее тепло, энергия и свет рассеялись, комната закрылась и ушла в себя, как будто ее опечатали и закрыли от реальности. И в тот момент абсолютная тьма заменила все, пространство без глубины, не похожее на ночное, а очень твердое и неупругое. В дополнение ко всему он ничего не слышал.

Вытянув руки вперед, он попытался дотронуться до чего-либо.

Ощущение собственного тела ушло куда-то вместе со всем остальным в этом мире. У него не было рук, а если и были, то они ничего не смогли бы почувствовать.

Я еще раз оказался прав в том, как работает эта проклятая пленка, — сказал он самому себе, используя несуществующий рот для того, чтобы передать невидимое сообщение.

Пройдет ни это через 10 минут? — спрашивал он себя. Прав ли я и в этом тоже? Он ждал… но интуитивно он знал, что чувство времени исчезло вместе со всем остальным. Я могу только ждать, — понял он.

Надеюсь, что ждать не придется очень долго, Чтобы заняться чем-то, он решил составить словарь. Постараюсь перечислить все слова, начинающиеся с буквы «а». Давайте посмотрим.

Апельсин, ананас, алфавит. Он размышлял: понятия проходили через его охваченное страхом сознание.

Вдруг зажегся свет.

Он лежал на кушетке в гостиной, и мягкий солнечный свет пробивался в комнату через единственное окно. Два человека склонились над ним с полными инструментов руками.

Ремонтники, — подумал он, — они работали надо мной.

— Он пришел в сознание, — сказал один из техников. Он поднялся, отошел от кушетки, и его заменила обеспокоенная Сара Бентон.

— Слава Богу, — прошептала она, влажно дыша Пулу в ухо, — Я так испугалась, что, в конце концов, вызвала мистера Дансмена.

— Что произошло? — грубо оборвал ее Пул. — Начни с самого начала и, ради Бога, говори медленнее, чтобы я смог понять все.

Сара замолчала на мгновение, чтобы вытереть нос, и затем нервно начала:

— Ты потерял сознание. Ты лежал там, как мертвый. Я ждала до 2:00, но ты не двигался. Я связалась с мистером Денсменом, к сожалению, мне пришлось разбудить его, и он вызвал службу ремонта электрических муравьев, т. е. службу ремонта органических роботов, и эти двое рабочих приехали около 4:45 и с тех пор занимались тобой. А сейчас уже 6:15 утра. Я очень замерзла и хочу спать. Сегодня я не смогу пойти на работу, действительно не смогу, — она отвернулась, всхлипывая. Этот звук раздражал его.

Один из техников сказал:

— Вы экспериментировали с вашей пленкой восприятия реальности.

— Да, — сказал Пул. Зачем это отрицать? Очевидно, они нашли приклеенную сплошную полоску. — Я не должен был быть без сознания так долго, — продолжал он. — Я заклеил только десятиминутный интервал.

— Полоска перекрыла движение пленки, объяснил техник. Пленка перестала двигаться вперед; полоска, которую вы приклеили, защемила пленку, и она автоматически отключилась, чтобы предотвратить разрыв. Зачем Вы экспериментировали с этим? Разве вы не знали, что может произойти?

— Не совсем, — сказал Пул.

— Но какое-то представление об этом у Вас было.

На что Пул язвительно заметил:

— Потому-то я и делаю это.

— Ваш счет, — сказал техник, — составит 95 фрогов. Если хотите, можете оплатить его в рассрочку.

— Хорошо, — произнес он. — Он сел, словно пьяный, протер глаза и попытался улыбнуться. Голова болела, желудок был совсем пуст.

— В следующий раз перережьте пленку, — сказал ему первый техник, — тогда ее не защемит. Вам не приходило в голову, что у нее есть встроенная система защиты, так, что она скорее остановится, чем…

— Что произойдет, — прервал его Пул тихо и намеренно осторожно, — если пленка не попадет в сканер? Совсем? Фотоэлемент должен двигаться вперед без препятствия.

Техники посмотрели друг на друга. Один сказал:

— Все нервные клетки выпрыгнут из своих отсеков и рассыплются.

— И что это значит? — спросил Пул.

— Это значит, что произойдет окончательная поломка механизма.

Пул проговорил:

— Я исследовал цепь. Она не имеет для этого достаточного напряжения. Металл не расплавится от такого слабого тока, даже если будут затронуты клеммы. Мы говорим о миллионах ватт, идущих по желобку из цезия, длинной, возможно, всего в 1/16 дюйма. Предположим, что существуют биллионы возможных комбинаций, возникающих при помощи отверстий пленки каждое мгновение. Результат не поддается вычислению: количество тока зависит оттого, какие батарейки стоят в каждом конкретном модуле, а в данной случае они не такие уж мощные, даже если они работают в полную силу.

— Думаете, мы стали бы Вам лгать? — устало спросил один из техников.

— А почему бы и нет — ответил Пуд. — Так у меня есть возможность испытать все. Одновременно. Познать Вселенную в ее единстве, быть в контакте со всем миром сразу. Это что-то, что недоступно человеку. Симфония, позволяющая моему мозгу быть вне времени, заставляющая все ноты, все инструменты звучать одновременно. Понимаете?

— Это уничтожит Вас, — сказали оба техника одновременно.

— Не думаю, — ответил Пул. Сара спросила:

— Хотите кофе, мистер Пул?

— Да, — ответил он.

Пул опустил ноги, поставил холодные ступни на пол и вздрогнул. Затем встал. Все его тело болело. Я лежал на кушетке всю ночь. Они могли бы все сделать гораздо лучше.

За кухонным столом в дальнем углу комнаты Гарсон Пул сидел напротив Сары, попивая кофе мелкими глотками. Техники уже давно ушли.

— Ты больше не собираешься проводить эксперименты над собой? — тоскливо спросила Сара.

Пул проскрипел:

— Я хотел бы контролировать время. Получить его. Я вырежу кусочек пленки и приклею его обратной стороной. Тогда причина и следствие поменяются местами. Из-за этого я буду двигаться назад, спускаясь с крыши, затем назад к двери, буду толкать, пытаясь открыть, запертую дверь, подойду обратно к раковине, откуда достану гору немытой посуды. Я усядусь за стол перед этой кучей, наполню каждую тарелку пищей, извергнутой обратно из моего желудка, а затем сложу ее в холодильник. На следующий день я достану ее из холодильника, сложу в пакеты, отнесу их в магазин и разложу продукты на полках. И, наконец, в кассе мне вернут деньги. Эти продукты упакуют вместе с другими в большие пластиковые коробки, увезут из города на гидропонический завод, расположенный в Атлантике, где их присоединят обратно к деревьям и кустам или телам умерших животных, или же затолкают глубоко в землю. Но что это все докажет? Видеокассета, прокрученная назад. Я не узнаю больше того, что знаю сейчас, а этого не достаточно.

Что я хочу, понял он, так это первичной и абсолютной реальности, всего лишь на 1 секунду. После этого ничего не будет иметь значения, потому что все уже будет известно и уже не будет ничего, что можно было бы понять или увидеть.

Можно попробовать и еще одно изменение, — сказал он сам себе.

Прежде, чем я перережу пленку. Я сделаю еще несколько новых отверстий и посмотрю, что из этого получится. Это должно быть интересно, потому что я не буду знать, что будут означать сделанные мною отверстия.

Используя тонкий конец одного из электроинструментов, он наугад проковырял несколько отверстий так близко к сканеру, как только смог, потому что не хотел ждать.

— Интересно, увидишь ли ты это, — сказал он Саре. По-видимому, нет, насколько он мог судить. — Что-то может неожиданно произойти, — сказал он ей. — Я просто хочу предупредить тебя, чтобы ты не боялась.

— О боже, — произнесла Сара как-то неестественно. Он посмотрел на свои наручные часы. Прошла одна минута, затем вторая, третья, а затем в центре комнаты появилась стая зеленых и черных уток. Они возбужденно — крякали, поднимались с пола, летали под потолком в дрожащей массе перьев и крыльев, безумные в своем побуждении, своем инстинкте вырваться из помещения.

— Утки, — сказал Пул удивленно. — Я проколол отверстие, ответственное за полет диких уток.

Вот появилось кое-что еще. Скамейка в парке с сидящим на ней пожилым мужчиной в лохмотьях, который читал порванную, согнутую газету. Он поднял глаза, разглядел Пула, словно сквозь туман, коротко улыбнулся ему, обнажив плохо сделанный протез, а затем вернулся к своей свернутой в трубочку газете. Он продолжал читать.

— Ты видишь его? — спросил Пул Сару, — А уток? — В этот момент утки исчезли вместе с парком. От них ничего не осталось. Их интервал быстро прошел.

— Они были не настоящими, — сказала Сара. — Или настоящими? Если да, то как?

— Ты тоже не настоящая, — сказал он Саре. — Ты всего лишь образ на моей отвечающей за реальность пленке. Отверстие, которое можно закрыть. Существуешь ли ты на другой пленке или в объективной реальности? — Ответа на этот вопрос он не знал. Возможно, Сара тоже его не знала. Может быть, она существовала на тысячах пленок, может быть, даже на всех когда-либо выпущенных пленках, — Если я перережу пленку, — сказал он, — ты будешь везде и одновременно нигде, как и все остальное в этом мире. По крайней мере, насколько я в этом убежден.

— Я настоящая, — неуверенно произнесла Сара.

— Я хотел бы узнать о себе все, — сказал Пул, — а для этого мне нужно перерезать пленку. Если я не сделаю этого сейчас, то я сделаю это когда-нибудь в другой раз, это неизбежно. — Так зачем же ждать, спрашивал он себя. Всегда существует вероятность того, что Дансмен пошлет его создателям рапорт, чтобы они сняли его с поста директора.

Потому что я, возможно, являюсь угрозой их собственности, само мое существование.

— Из-за тебя мне захотелось пойти в офис, — сказала Сара, и в уголках ее рта появились унылые ямочки.

— Иди, — сказал Пул.

— Но я не хочу оставлять тебя одного.

— Со мной все будет в порядке, — сказал Пул.

— Нет, с тобой не все будет в порядке. Ты собираешься разобрать себя или что-то в этом духе, короче говоря, убить себя из-за того, что ты узнал, что ты всего лишь электрический муравей, а не живой человек.

Он не сразу ответил:

— Может быть и так. Может все к этому и шло.

— И я не могу остановить тебя, — сказала она.

— Вот именно, — кивнул он в ответ.

— Но я все равно останусь, — сказана Сара, — даже если я не смогу остановить тебя. Потому что, если я уйду, а ты убьешь себя, всю оставшуюся жизнь я буду спрашивать себя, а что бы случилось, если бы я осталась, Понимаешь?

Он снова кивнул.

— Действуй, — промолвила Сара.

Он поднялся на ноги.

— Я не почувствую боли, — сказал он ей, — хотя тебе может показаться, что мне больно. Помни о том, что у органических роботов почти нет нервов, отвечающих за боль. Я испытаю самое сильное…

— Не рассказывай мне больше ничего, — прервала она его. — Просто сделай это, если собираешься, или не делай, если не хочешь.

Неуклюже, потому что он испытывал страх, он надел на руку перчатку с микроинструментами, протянул ее, чтобы взять крошечный инструмент — острое лезвие.

— Я собираюсь перерезать пленку, установленную в моей грудной панели, — сказал он, глядя через увеличитель. — И это все. — Его рука дрожала, когда он поднимал лезвие. Через мгновение все будет кончено, подумал он. Все. Но у меня будет время снова склеить части пленки, подумал он. Как минимум полчаса, если я передумаю.

Он перерезал пленку.

Сара смотрела на него, съежившись от страха:

Ничего не произошло, — прошептала она.

— У меня в запасе есть еще 30–40 минут. — Он снова сел за стол, вытащив руки из перчаток. Его голос дрожал, заметил он. Без сомнения и Сара заметила это, и он был зол на себя за то, что вызвал у нее тревогу. — Прости меня, — сказал он не задумываясь, он просто хотел извиниться перед ней. — Может тебе лучше уйти, — в панике проговорил он. Он снова стоял. Она тоже, размышляя, как будто подражая ему, обрюзгшая и нервная, она стояла, дрожа. — Уходи, тяжело вымолвил он. — Возвращайся в офис, где ты должна быть. Где мы оба должны быть. Я склею пленку. — Напряжение слишком велико, чтобы его выдержать. Протянув руки к перчаткам, он ощупью старался снять их со своих напряженных пальцев. Уставившись в экран увеличителя, он видел луч от сияния фотоэлектрического элемента, указывающий непосредственно на сканер; в то же мгновение он увидел конец пленки, исчезающий в сканере… он видел это, понял это, и подумал, что уже слишком поздно.

Она уже прошла через сканер. Господи, помоги мне, думал он. Она стала вращаться быстрее, чем я подсчитал. И вот сейчас он увидел яблоки, куски угля, зебр. Он почувствовал тепло, шелковую поверхность ткани; он почувствовал, как его обнимает океан и сильный северный ветер, рвущий его как будто затем, чтобы унести куда-то. Сара была рядом с ним, и Денсман тоже. Нью-Йорк сиял в ночи, а машины носились и прыгали сквозь ночное небо и день, и прилив, и засуха. Масло превратилось в жидкость на его языке, и в то же самое время его захлестнули ужасные вкусы и запахи: горький вкус яда, и демона, и стеблей летней травы. Он тонул; он падал; он лежал в объятиях женщины на большой белой кровати, которая в то же время пронзительно звенела у него в ушах; предупреждающий звук испорченного лифта в одном из старых разрушенных отелей в центре города… я живу, я жил, я никогда не буду жить, говорил он себе, и вместе с его мыслями всплывало каждое слово, каждый звук, писк роя насекомых, и он наполовину погрузился в сложный корпус гомеостатической машины, расположенной в одной из лабораторий Три-План. Он хотел что-то сказать Саре. Открыв рот, он пытался выдавить из себя слова — особые слова из огромной массы слов, горевших в его мозгу и обжигавших его своим абсолютным значением.

Его рот пылал. Он удивился, почему.

Сара Бентон, неподвижно стоящая у стены, открыла глаза и увидела струйку дыма, выходящую из полуоткрытого рта Пула. Затем робот сник, оперся на локти и колени, затем медленно распростерся на полу измятой разломанной кучей… Ей не нужно было осматривать его, чтобы понять, что он «умер».

Пул сделал это с собой, поняла она. И он не чувствовал боли, так сказал он сам. Или почти не чувствовал. Во всяком случае, теперь все кончено.

Мне лучше связаться с мистером Дансменом и рассказать ему, что произошло, — решила она. Все еще пошатываясь, она прошла к видеофону, подняла трубку и набрала номер по памяти.

Он думал, что я всего лишь образ, записанный на его пленку, сказала она сама себе. Он думал, что я умру, когда он «умрет». Как странно, подумала она. Как подобное могло прийти ему в голову? Он так и не смог прижиться в этом мире, он жил в своем собственном электронном мире. Как странно.

— Мистер Дансмен, — сказала она, когда ее соединили с его офисом, — Пул умер, он разрушил себя прямо у меня на глазах. Было бы хорошо, если бы смогли приехать.

— Итак, наконец-то мы освободились от него.

— Да, а это хорошо?

Дансмен сказал:

— Я пришлю двух человек из мастерской, — он смотрел мимо нее, поймал взглядом Пула, лежащего возле кухонного стола. — Идите домой и отдохните, — посоветовал он Саре, — Вы, должно быть совершенно измотаны после всего, что случилось.

— Да, — сказала она. — Спасибо, мистер Дансмен. — Она повесила трубку и осталась бесцельно стоять посреди комнаты.

А затем она заметила кое-что.

Мои руки, подумала она. Они были подняты. Но почему я вижу сквозь них?

Стены комнаты так же стали плохо различимы.

Дрожа, она вернулась к неподвижно лежащему роботу, остановилась возле него, не зная, что ей делать. Сквозь ее ноги просвечивал ковер, затем он стал еле различимым и она видел сквозь него следующие слои распадающейся материи.

Может быть, это закончится, если я смогу снова склеить пленку, подумала, она, но она не знала, как это сделать. А Пул уже стал прозрачным…

Свежий утренний ветерок дул над ней. Но она не чувствовала его, она начала переставать чувствовать.

А ветры продолжали дуть.

1969

Снова эта тема: сколько же из того, что мы зовем «реальность» существует на самом деле, или эта реальность существует только у нас в голове?

Конец этой истории всегда приводил меня в ужас… образ дующего ветра, звук пустоты. Словно персонаж слышит последние звуки обреченного мира.

Филип К. Дик, заметки к рассказу «Электрический муравей», 1976 год.

Кэдбери, бобр, которому не хватало
(Cadbury, the Beaver Who Lacked)

Давным-давно, когда деньги еще не изобрели, в прохудившейся плотине, построенной собственными зубами и лапами, жил бобр по имени Кэдбери. Кормился он тем, что грыз и валил кусты и деревья, а в уплату получал разноцветные игральные фишки. Больше всего Кэдбери любил самые редкие фишки — голубые, которыми платили за особенно масштабные погрызочные работы. За долгие годы упорного труда он скопил всего три такие фишки, но предполагал, что в мире их великое множество. Порой Кэдбери ненадолго бросал недогрызенное дерево, заваривал себе чашку растворимого кофе и грезил о фишках всевозможных оттенков, включая голубой.

Его жена Хильда при первом удобном случае лезла с непрошеными советами.

— Только посмотри на себя! — то и дело восклицала она. — Да по тебе психоаналитик плачет! Твоя кучка белых фишек вполовину меньше, чем у Ральфа, Питера, Тома, Боба, Джека и Эрла — любого грызуна в округе. Ты вечно бредишь своими проклятыми голубыми фишками, которые в жизни не заработаешь, потому что, если хочешь знать горькую правду, тебе не хватает таланта, энергии и напора.

— Энергия и напор, — угрюмо сообщал Кэдбери, — это одно и то же.

Однако в глубине души он признавал ее правоту. В этом был главный недостаток его жены: она неизменно оказывалась права, Кэдбери же вечно болтал чепуху. А правда, сойдясь на жизненном ринге с чепухой, обычно кладет ее на обе лопатки.

Итак, поскольку Хильда была права, Кэдбери вытащил восемь белых фишек из ямки под небольшим камнем — своего фишечного тайника — и прошагал две и три четверти мили к ближайшему психоаналитику — вальяжному кролику, пузатому, как кегля. По словам Хильды, кролик зарабатывал пятнадцать тысяч в год, и кого тогда волнует его пузо?

— Ничего денек, да? — приветливо сказал доктор Дрит, проглотив пару пилюль от изжоги и развалясь в мягчайшем директорском кресле.

— Ничего, да не совсем, — отозвался Кэдбери, — когда знаешь, что тебе не светит и краем глаза взглянуть на голубые фишки, даже если будешь надрываться день и ночь, и ради чего? Жена тратит быстрее, чем я зарабатываю. Если мне и перепадет голубая фишка, она улетит за вечер на что-то дорогое и бесполезное в рассрочку, например, на самозарядный фонарик мощностью в дюжину миллионов свечей. С пожизненной гарантией.

— Классная штука, — сказал доктор Дрит, — этот ваш самозарядный фонарик.

— Я пришел только потому, что жена заставила. Она из меня веревки вьет. Если она скажет «заплыви на середину затоки и утопись», знаете, что я сделаю?

— Взбунтуетесь, — добродушно подсказал доктор Дрит, забрасывая ноги на стол из натурального ореха.

— Я двину ее ногой в мерзкую физиономию, разгрызу в щепки, раскушу пополам. Вы правы, черт побери! Шутки в сторону — это факт. Я ее ненавижу.

— А ваша жена, — спросил доктор Дрит, — похожа на вашу мать?

— У меня нет матери, — сказал Кэдбери брюзгливо — как всегда, по мнению Хильды. — Я найденыш, плыл по болоту Напа в обувной коробке с запиской «НАХОДКА ПРИНАДЛЕЖИТ НАШЕДШЕМУ».

— Что вам в последний раз снилось?

— В последний раз мне снилось то же, что и всегда. Во сне я всегда покупаю в аптеке двухцентовый мятный леденец, такой, в шоколадной глазури и в зеленой фольге, а когда я разворачиваю фольгу, там вовсе не леденец. Что это значит?

— Попробуйте ответить сами, — сказал доктор Дрит таким тоном, будто может сообщить нечто важное, но не бесплатно.

— Голубая фишка! — с жаром воскликнул Кэдбери. — Или что-то похожее. Голубая, плоская, круглая и подходящего размера. Во сне я всегда говорю: «Может, это просто голубой леденец». Ведь наверняка бывают голубые леденцы. Я бы озверел, если бы хранил ее в своем тайнике — ямке под неприметным камнем, — а потом настал жаркий день, и, когда я пошел за своей голубой фишкой — точнее, предполагаемой голубой фишкой, — она растаяла, ведь на самом деле это был леденец. И на кого подавать в суд? На производителя? Боже упаси, да он никогда не утверждал, что это голубая фишка; в моем сне на зеленой фольге было ясно написано…

— По-моему, — мягко прервал его доктор Дрит, — наше время истекло. Можем поглубже исследовать эту сторону вашей внутренней личности через неделю — похоже, тут кроется нечто важное.

Кэдбери встал.

— Что со мной, доктор Дрит? Я хочу знать. Говорите прямо — я выдержу. Я шизофреник?

— У вас бывают видения, — после долгой паузы сказал доктор Дрит. — Нет, вы не шизофреник, вы ведь не слышите голос бога или другие голоса, которые посылают вас убивать и насиловать. Это всего лишь грезы. О себе самом, своей работе, жене. Или еще о чем-нибудь. До свидания. — Доктор тоже поднялся, вприпрыжку подскочил к двери, ведущей в узкий коридор, и вежливо, но твердо распахнул ее.

Кэдбери почему-то чувствовал себя обманутым: они только начали разговаривать, и вот уже пора уходить.

— Держу пари, — сказал он, — у вас, мозговедов, тьма голубых фишек. Надо было мне пойти в колледж и стать психоаналитиком — тогда бы я горя не знал. Кроме Хильды — пожалуй, я все равно бы на ней женился.

Поскольку доктор Дрит предпочел промолчать, Кэдбери уныло прошагал четыре мили на север, где его ждала очередная погрызочная работа — высоченный тополь на краю затоки Пейпермилл, — и яростно вонзил зубы в основание ствола, представляя, что тополь — парное воплощение доктора Дрита и Хильды.

Почти в ту же секунду из соседней кипарисовой рощи выпорхнул солидный, опрятно одетый гусь и опустился на ветку качающегося тополя.

— Сегодняшняя почта, — сообщил гусь и бросил к задним лапам Кэдбери конверт. — Воздушная к тому же. Любопытное письмо. Я смотрел на него на свету — оно написано от руки. Скорее всего, рука женская.

Кэдбери разорвал конверт острыми резцами. Почтовый гусь не ошибся: судя по почерку, писала неизвестная женщина. Письмо было кратким:

Уважаемый мистер Кэдбери,

Я люблю вас.

Искренне ваша,

С надеждой на ответ

Джейн Фиглис-Фаундфулли.

Кэдбери в жизни не слышал этого имени. Он повертел письмо в лапах, но не обнаружил больше ни строчки, потянул носом и почуял — или вообразил — легчайший аромат духов. Впрочем, на обороте конверта он все же нашел несколько строк, написанных Джейн Фиглис-Фаундфулли — ее обратный адрес.

Письмо чрезвычайно взволновало его.

— Я прав? — спросил почтовый гусь с верхней ветки.

— Нет, это счет за услуги, — соврал Кэдбери. — Замаскированный под личное письмо. — Он притворился, что снова грызет тополь, и вскоре почтальон захлопал крыльями и улетел.

Кэдбери тут же прекратил работу, уселся на холмике, вынул черепаховую табакерку, глубоко и вдумчиво втянул носом щепотку любимой смеси — «Миссис Сиддон’с», номера три и четыре — и стал тщательнейшим образом обдумывать, следует ли ему: (а) не отвечать на письмо Джейн Фиглис-Фаундфулли и забыть о его существовании, или (б) ответить, и если выбран вариант «б», то ответить (б, подпункт первый) в шутливой форме или (б, подпункт второй) процитировать какие-нибудь стоящие стихи из его «Антологии мировой поэзии» и добавить несколько строк собственного сочинения с намеком на чувства, или даже (б, подпункт третий) набраться храбрости и написать примерно следующее:

«Уважаемая мисс (миссис?) Фаундфулли.

В ответ на ваше письмо уведомляю, что я тоже люблю вас и несчастен в брачных отношениях с женщиной, которую не люблю и никогда на самом деле не любил. Кроме того, я удручен, подавлен и неудовлетворен своим родом занятий и наблюдаюсь у доктора Дрита, который, откровенно говоря, ни капли не способен мне помочь, хотя, вероятно, причина не в нем, а в тяжести моего душевного расстройства. Надеюсь, мы с вами могли бы встретиться в ближайшем будущем, обсудить наши трудности и познакомиться поближе.

Искренне ваш

Боб Кэдбери (Зовите меня Боб, ладно? А я буду звать вас Джейн, если не возражаете)».

Однако проблема заключалась в том, что Хильда непременно пронюхает и совершит нечто ужасное — он не знал, что именно, но с тоской представлял масштабы бедствия. А кроме того, вторая проблема по списку: откуда ему знать, вызовет ли у него мисс (или миссис?) Фаундфулли ответную симпатию? Очевидно, она каким-то образом знает его или слышала о нем от общих знакомых; в любом случае, она явно не сомневается в своих чувствах и намерениях, а это главное.

Ситуация тяжелая. Как угадать заранее, избавится ли он от своих мучений или приобретет новые?

Сидя на холмике и вдыхая табак, щепотку за щепоткой, Кэдбери рассматривал всевозможные варианты решения, в частности самоубийство, что по накалу страстей вполне соответствовало письму мисс Фаундфулли.

В ту ночь он вернулся домой измученным и разбитым после глодания тополя, съел ужин и заперся от Хильды в кабинете, достал портативную печатную машинку марки «Гермес», вставил лист бумаги и после долгих самокритичных раздумий принялся писать ответ мисс Фаундфулли.

Он полулежал в кресле, погрузившись в сочинение письма, когда в запертый кабинет ворвалась Хильда. Обломки замка, дверные петли, щепки и винтики разлетелись в разные стороны.

— Чем занимаешься? — спросила Хильда. — Скрючился над своей машинкой, словно букашка!.. Ты похож на уродливого сушеного паучка, как всегда по вечерам.

— Я пишу в центральное отделение библиотеки, — с ледяным достоинством заявил Кэдбери, — о книге, которую я вернул, хотя они утверждают обратное.

— Обманщик! — в ярости вскричала Хильда, которая уже заглянула ему через плечо и увидела начало письма. — Кто такая мисс Фаундфулли? Почему ты ей пишешь?

— Мисс Фаундфулли, — нашелся Кэдбери, — библиотекарь, которая занимается моим делом.

— Я точно знаю, что ты врешь. Потому что сама написала эту надушенную фальшивку — хотела проверить тебя. И я не ошиблась. Ты отвечаешь на него — я поняла это сразу, когда услышала, как ты долбишь по своей мерзкой дешевой машинке, без которой жить не можешь. — Хильда выхватила машинку и письмо и швырнула за окно, в ночную тьму.

— Из этого я заключаю, — выдавил Кэдбери, опомнившись, — что мисс Фаундфулли не существует, а значит, мне нет смысла идти разыскивать с фонариком «Гермес» — если он уцелел, чтобы закончить письмо. Я прав?

Презрительно фыркнув, но не опускаясь до ответа, его жена гордо вышла из кабинета. Кэдбери остался наедине со своими мыслями и баночкой табачной смеси «Босуэлл’c бест», чересчур слабой для такого случая.

«Ну что же, — думал Кэдбери, — выходит, от Хильды я никогда не отделаюсь. Интересно, если бы мисс Фаундфулли существовала, какая бы она была? И пусть даже ее придумала моя жена, может быть, где-нибудь в мире есть такая же девушка, какой я себе представляю мисс Фаундфулли — точнее, представлял, пока не узнал правду. Если вы еще не запутались, — грустно размышлял он. — В конце концов, не могут же все мисс Фаундфулли в мире оказаться Хильдой».

На следующий рабочий день, наедине с полуповаленным тополем, Кэдбери достал небольшой блокнот, огрызок карандаша, конверт и марку, которые прихватил из дому тайком от Хильды. Сидя на холмике и рассеянно вдыхая небольшими щепотками табак тонкого помола, он написал короткую записку — печатными буквами, чтобы проще было разобрать.

«ПОЛУЧАТЕЛЮ ЭТОГО ПИСЬМА!

Меня зовут Боб Кэдбери, я молодой бобр в добром здравии с обширным опытом в политологии и теологии, хотя большей частью самоучка, и хотел бы поговорить с вами о Боге, и Смысле существования и на другие подобные темы. Или мы можем поиграть в шахматы.

Искренне ваш»

Кэдбери подписался своим именем, некоторое время подумал, вдохнул большую щепоть табака и добавил:

«P.S. Вы девушка? Если да — уверен, что хорошенькая».

Сложив записку, он опустил ее в почти пустую банку из-под табака, тщательно заклеил крышку скотчем и пустил по затоке примерно в северо-западном направлении.

Спустя несколько дней Кэдбери с радостным волнением увидел, как вторая банка из-под табака — не та, которую отправил он сам, — медленно плыла вверх по течению приблизительно на юго-восток.

«Уважаемый мистер Кэдбери! (так начиналась сложенная записка из банки.)

Все мои друзья, кроме родных брата и сестры, — напыщенные тупицы, и если вы не такой — а с тех пор, как я вернулась из Мадрида, вокруг одни напыщенные тупицы, — то я с удовольствием с вами познакомлюсь».

Письмо заканчивалось постскриптумом:

«P.S. Вы пишете искренне и изящно. Уверена, что вы разбираетесь в дзэн-буддизме».

Подпись была неразборчивой, но в конце концов Кэдбери удалось прочесть имя — Кэрол Стикифут. Он немедленно отправил ответную записку:

«Уважаемая мисс (миссис?) Стикифут!

Вы настоящая или вас придумала моя жена? Мне очень важно сразу об этом узнать, поскольку я уже попадал впросак и теперь вынужден постоянно быть начеку».

Банка с запиской уплыла на северо-запад. На следующий день с юго-востока, в банке из-под смеси «Кэмелеопард номер пять», пришел краткий ответ:

«Мистер Кэдбери, если вы думаете, что я — плод больного воображения вашей жены, то вы многое теряете в жизни.

С самым искренним приветом

Кэрол»

«Что же, вполне разумно, — сказал себе Кэдбери, читая и перечитывая письмо. — С другой стороны, именно так написал бы плод больного воображения Хильды. И что это доказывает?»

«Уважаемая мисс Стикифут!

Я люблю вас и верю в вас. Однако, чтобы расставить точки над „i“ — разумеется, для меня, — не могли бы вы выслать отдельно — наложенным платежом, если угодно, — какой-нибудь предмет или изделие, подтверждающие вне всякого сомнения, кто вы и кем являетесь. Надеюсь, вас не затруднит моя просьба. Постарайтесь меня понять — я не рискну снова так же катастрофически ошибиться, как с Фаундфулли. В этот раз я полечу в окно вместе с „Гермесом“.

Примите мое восхищение и т. п.»

Кэдбери пустил письмо по затоке в северо-западном направлении и тут же принялся ждать ответа. Между тем, по настоянию Хильды, он снова собрался к доктору Дриту.

— Как дела на берегу затоки? — жизнерадостно спросил тот, забросив на стол пухлые мохнатые лапы.

Кэдбери решился быть с психоаналитиком честным и откровенным. Ничего страшного, если он расскажет Дриту обо всем, в конце концов, за это ему и платят — за выслушивание любой правды во всех подробностях, хоть низменной, хоть возвышенной.

— Я влюбился в Кэрол Стикифут, — начал он. — И в то же время, хотя моя любовь чиста и безгранична, меня не покидает страх, что эта девушка — плод больного воображения моей жены, ловушка, попытка Хильды узнать мою истинную сущность, которую я всеми силами скрываю. Если мое истинное «я» выйдет наружу, я изувечу ее и брошу навсегда.

— Гм-м, — сказал доктор Дрит.

— И вас тоже. — Кэдбери решил разом вывалить всю свою агрессию.

— Значит, вы никому не доверяете? Отдалились от всех? Ваш образ жизни привел вас к полному одиночеству? Не торопитесь отвечать — вы можете сказать «да», и это будет невыносимым открытием.

— Я не отдалился от Кэрол Стикифут, — запальчиво возразил Кэдбери. — В этом-то и суть: я стараюсь побороть одиночество. Я был одинок, когда бредил голубыми фишками. Знакомство с мисс Стикифут наверняка положит конец моим невзгодам, и если бы вы заглянули мне в душу, то были бы чертовски рады, что я тогда пустил по воде эту банку. Чертовски рады. — Он сердито взглянул на длинноухого доктора.

— Быть может, вас заинтересует, — сказал доктор Дрит, — что мисс Стикифут — моя бывшая пациентка. В Мадриде она повредилась умом, и пришлось отправить ее домой в чемодане. Не спорю, она хорошенькая, но погрязла в душевных проблемах. А левая грудь у нее больше правой.

— Но она настоящая! — ликующе воскликнул Кэдбери.

— О да, вполне настоящая, не сомневайтесь. Хотя хлопот с ней не оберешься. Пройдет время, и вам захочется обратно к Хильде. Одному богу известно, во что Кэрол Стикифут способна вас втянуть.

Кэдбери весьма воодушевили слова доктора, и он вернулся к недогрызенному тополю у затоки в приподнятом настроении. Его водонепроницаемый «Ролекс» показывал всего лишь половину одиннадцатого, и впереди был целый день, чтобы строить дальнейшие планы — ведь теперь он знал, что Кэрол Стикифут — реальная девушка, а вовсе не очередная злокозненная выдумка Хильды.

Не все приречные районы можно было найти на карте, но благодаря своей работе Кэдбери изучил эти места вдоль и поперек. До того как идти домой к Хильде, оставалось добрых шесть-семь часов, так почему бы не отложить на время тополь и не смастерить наскоро подходящее тайное пристанище для себя и Кэрол, которое никто в мире не сможет обнаружить или разглядеть? Довольно раздумий — пора действовать.

На склоне дня, когда он в поте лица трудился над сооружением подходящего пристанища, с юго-запада приплыла банка «Дин’c оун». Кэдбери бросился ловить заветную добычу, пока ее не унесло течением.

Отодрав скотч и открыв банку, он обнаружил небольшой сверток и насмешливую записку: «Держите свое доказательство».

В пакете лежали три голубые фишки.

Битый час Кэдбери не слушались зубы, настолько его потрясло предъявленное Кэрол доказательство своей подлинности и ее доверие ко всему его существу. Кэдбери с остервенением глодал старый дуб, ветку за веткой, взметая фонтан щепок. Им овладело странное исступление. Он нашел девушку, придумал, как избавиться от Хильды — путь был свободен, оставалось по нему пройти… точнее, проплыть.

Связав бечевкой несколько пустых банок из-под табака, Кэдбери оттолкнулся от берега и поплыл; банки двигались примерно на северо-запад, и он греб за ними, пыхтя от предвкушения. Перебирая лапами в воде и не сводя глаз с банок, Кэдбери сочинил рифмованное четверостишие на случай внезапной встречи с Кэрол.

Пусть невдомек невеждам,
Но я вас полюбил.
Сбылись мои надежды —
Вот истина и пыл.

Он толком не знал, причем тут «пыл», но другая рифма к «любил» не пришла ему в голову.

Тем временем банки приводили его все ближе — как он надеялся и верил — к мисс Кэрол Стикифут. Блаженство! Затем, не переставая грести, Кэдбери вспомнил тонкие, как бы нечаянные намеки доктора Дрита, мастерски посеянное им зерно сомнения. Хватит ли ему (самому Кэдбери, не Дриту) храбрости, воли, стойкости и целеустремленности, чтобы справиться с Кэрол при ее, как заявил Дрит, душевных проблемах? Что, если Дрит прав? Что, если Кэрол окажется еще более невыносимой и вредоносной, чем Хильда, которая выбросила его «Гермес» в окно и способна на любые проявления патологической ярости?

Погрузившись в невеселые мысли, Кэдбери не заметил, как банки бесшумно причалили к берегу. Он задумчиво подплыл к ним и вышел из воды.

Впереди виднелась скромная квартира с расписными ставнями. Над дверью лениво покачивалась бесполезная подвесная игрушка. А на парадном крыльце сидела Кэрол Стикифут и вытирала волосы пушистым белым полотенцем.

— Я люблю вас, — сказал Кэдбери, отряхнул со своей шубки капли воды и заерзал на месте, пряча волнение.

Подняв голову, Кэрол Стикифут смерила его оценивающим взглядом. У нее были прелестные большие темные глаза, длинные тяжелые волосы блестели в меркнущем свете дня.

— Надеюсь, вы захватили три голубые фишки, — сказала она. — Я одолжила их на работе и должна вернуть. Мне показалось, что вам не хватает уверенности. Вас достали напыщенные тупицы, вроде этого мозговеда Дрита — он из них самый отвратительный. Хотите чашку растворимого кофе?

По дороге в ее скромную квартирку Кэдбери сказал:

— Полагаю, вы слышали мою вступительную фразу. Я в жизни не был так серьезен. Я действительно вас люблю, кроме шуток. Мне не нужно ничего банального, обыденного или временного; мне нужны самые длительные и прочные отношения. Заклинаю вас, не говорите, что вы пошутили, потому что я никогда ни к чему в своей жизни не относился так серьезно и трепетно, даже к голубым фишкам. Если для вас это всего лишь забава, пощадите меня и честно признайтесь. Потому что ценой мучений уйти от жены и начать новую жизнь, а потом обнаружить…

— Доктор Тупица говорил вам, что я пишу картины? — Кэрол Стикифут поставила кастрюлю с водой на плиту в своей скромной кухоньке и по старинке зажгла конфорку большой деревянной спичкой.

— Говорил только, что вы съехали с катушек в Мадриде. — Кэдбери уселся за некрашеным сосновым столиком напротив плиты и с исполненным любовью сердцем наблюдал, как мисс Стикифут кладет по ложечке растворимого кофе в две глиняные кружки с психоделическим орнаментом.

— Вы что-нибудь знаете о дзэн? — спросила мисс Стикифут.

— Только что там есть коаны — нечто вроде загадок. На них дают бредовые ответы, потому что сами вопросы идиотские, например «зачем мы на земле?» и тому подобное. — Кэдбери надеялся, что все сказал правильно и Кэрол поймет, что он в самом деле кое-что знает о дзэн, как она предполагала в письме. Тут ему пришел в голову удачный дзэнский ответ на ее вопрос. — Дзэн — это целостная философская система, которая содержит вопросы ко всем ответам, существующим во вселенной. Например, если у вас есть ответ «да», в дзэн найдется подходящий вопрос, скажем, «Должны ли мы умереть, чтобы угодить Создателю, который любит губить свои творения?». Хотя, если подумать, точный вопрос будет звучать так: «Сидим ли мы на кухне и собираемся пить растворимый кофе?» Вы согласны? — Когда Кэрол не ответила, Кэдбери торопливо добавил: — На самом деле в дзэн можно ответить «да» на этот самый вопрос: «Вы согласны?» Вот вам и первая огромная ценность дзэн: он предлагает массу правильных вопросов практически к любому ответу.

— Ну и белиберда! — презрительно фыркнула мисс Стикифут.

Кэдбери почувствовал себя слегка уязвленным.

— Видите, я понимаю дзэн. А может, вы сами ни черта не смыслите в нем.

— Может, вы и правы. В том, что я не смыслю в дзэн. По правде говоря, я его совершенно не понимаю.

— Это настоящий дзэн, — заметил Кэдбери. — А я понимаю. И это тоже дзэн. Видите?

— Вот ваш кофе. — Поставив две полные дымящиеся кружки кофе на стол, мисс Стикифут села напротив. И улыбнулась. Улыбка показалась Кэдбери милой, легкой и нежной; это была трогательная, чуть застенчивая улыбка, с вопросительным блеском удивления и тревоги в глазах. У мисс Стикифут были прекрасные глаза, большие и темные; в жизни он не видел глаз прекраснее и был влюблен всем сердцем, а не только на словах.

— Как вам известно, я женат, — сказал он, прихлебывая кофе. — Но мы разъехались. И я строю хибарку у затоки, в укромном месте. Я говорю «хибарка», чтобы у вас не сложилось ложного представления, будто это хоромы, однако она очень добротная. Я мастер своего дела. Не подумайте, что я хвастаюсь, — это святая правда. Я знаю, что смогу позаботиться о нас обоих. Или мы можем поселиться тут. — Он обвел взглядом скромную квартирку мисс Стикифут. До чего красиво и со вкусом она обставлена! Ему тут нравилось — наконец на него снизошло умиротворение, и все тревоги куда-то улетучились. Впервые за долгие годы.

— У вас занятная аура, — сказала мисс Стикифут. — Такая мягкая, ворсистая и фиолетовая. Мне нравится. Впервые такую вижу. Вы не умеете мастерить модели поездов? По вашей ауре похоже, что умеете.

— Я умею почти все, — сказал Кэдбери. — Зубами, лапами, словами. Послушайте — это вам. — Он продекламировал свое четверостишие.

Мисс Стикифут внимательно смотрела на него.

— В ваших стихах, — сказала она, когда он закончил, — есть ву. «Ву» — это японское слово — или китайское? Означает это, как его… — Она раздраженно махнула рукой. — «Простота». Как на рисунках Пауля Клее. Правда, стихи довольно слабые.

— Я написал их, — обиженно пояснил Кэдбери, — когда греб вслед за плотом из табачных банок. Это была чистая импровизация, я могу сочинять лучше, когда сижу один в запертом кабинете за своим «Гермесом». Если Хильда не барабанит в дверь. Теперь видите, почему я ее ненавижу. Она настоящая садистка — всегда прерывает мою творческую работу, когда я плыву по затоке или обедаю. Одна только эта сторона моей семейной жизни объясняет, почему мне пришлось все бросить и искать вас. Рядом с такой девушкой, как вы, я смогу творить на совершенно новом уровне. Буду грести голубые фишки лопатой. Кроме того, мне не придется бежать от реальности к доктору Дриту, которого вы справедливо назвали главным тупицей.

— Голубые фишки, — скривившись, повторила мисс Стикифут. — Это и есть «новый уровень»? Похоже, у вас амбиции оптового торговца фруктами. Забудьте про голубые фишки; не уходите из-за них от жены — вы носите свои ценности с собой. Вы переняли все, чему она вас научила, и даже превзошли ее. Выберите новый путь, и я пойду с вами.

— Например, дзэн?

— Дзэн для вас игрушка. Если бы вы действительно понимали дзэн, то никогда бы не пришли сюда. В мире не существует идеальных людей, для вас или кого угодно. Я не сделаю вас счастливее, чем ваша жена, — вы носите свои страдания в себе.

— Отчасти с вами согласен, — отчасти согласился Кэдбери. — Но моя жена добавляет мне страданий. Может, с вами они бы не исчезли совсем, но стали бы менее тяжкими. Мне уже не может быть хуже, чем сейчас. По крайней мере, вы бы не выбрасывали мою пишущую машинку в окно, когда злились на меня, и вдобавок вы бы не злились на меня каждую секунду днем и ночью, как она. Вам не приходило это в голову? Намотайте себе на ус, как говорится в пословице.

Похоже, мисс Стикифут нашла объяснение резонным и кивнула в знак согласия.

— Хорошо, — сказала она, помолчав, и ее милые большие темные глаза внезапно просияли. — Давайте попробуем. Если вы прекратите свою навязчивую болтовню хоть на минуту — возможно, впервые в жизни, — я сделаю с вами и для вас то, чего вы никогда сами не сделаете, но что вам необходимо. Идет? Вы согласны?

— Вы заговорили загадками, — сказал Кэдбери с тревогой, удивлением — и растущим ужасом.

На его глазах мисс Стикифут начала преображаться. То, что до сих пор казалось ему воплощением красоты, от которой не отвести глаз, красоты как таковой, которую он предвкушал и представлял, растворилось и кануло в реку забвения, в прошлое, в пределы его сознания. Вместо этого возникло нечто новое, непостижимое, то, что никогда бы не родилось в его воображении. Это зрелище выходило за рамки самых смелых фантазий.

На месте мисс Стикифут появилось несколько девушек, вполне реалистичных, привлекательных, но в пределах разумного. Они значили для Кэдбери гораздо больше и представляли собой гораздо больше, потому что не были проявлениями его сбывшихся желаний, плодами его воображения. Первая, девушка восточного вида с длинными блестящими темными волосами, пристально и безучастно смотрела на Кэдбери живыми умными глазами, светящимися спокойным пониманием; его отражение в них было прозрачным и честным, без доброты, снисхождения и сочувствия — и все же в ее глазах угадывалась своего рода любовь: справедливая, без отторжения и неприязни, осознающая его несовершенство. Это была товарищеская любовь, сочетание рассудочной, беспристрастной оценки его и ее самой, и неразрывная связь между ними, построенная на взаимной слабости.

Вторая девушка улыбалась всепрощающе и сочувственно, не замечая в нем недостатков — никакие его качества, поступки и неудачи не могли ее разочаровать или поколебать уважение к нему, — и приглушенно светилась теплым, печальным и в то же время бесконечно чистым счастьем; это была его мать, неизменная, никогда не исчезающая, не бросающая и не забывающая мать, которая ни за что не лишит его своей защиты, своего надежного прикрытия, она согревала его, вселяла проблески надежды и новой жизни, когда он был почти раздавлен и уничтожен болью, неудачами и одиночеством… первая девушка была ему равной, как сестра; вторая — ласковой, сильной матерью, одновременно хрупкой и тревожной, но не подающей виду.

Рядом с ними стояла капризная, спесивая, вздорная девица, инфантильная, хорошенькая, но с неуловимым налетом порочности, с неидеальной кожей, в вычурной, не в меру блестящей блузке и слишком короткой юбке, с чересчур тонкими ногами, и все же привлекательная в своей незрелости. Она смотрела разочарованно, словно он ее подвел, обманул и всегда будет обманывать; тем не менее она смотрела требовательно, ненасытно, надеясь получить от него все, что пожелает — целый мир, луну с неба, что угодно, — и презрительно, потому что он не мог ей этого дать. Это его будущая дочь, понял он, которая в конце концов отвернется от него, в отличие от двух других, бросит с досадой и разочарованием, чтобы найти себя в другом, молодом мужчине. Она будет принадлежать ему лишь краткий миг и никогда не будет им довольна.

Но все три любили его, все три были его девушками, его женщинами, его воплощенными мечтаниями: печальными, испуганными, доверчивыми, страдающими, смеющимися, чувственными, заботливыми, греющими душу, требовательными женскими сущностями — триединство реального мира, который противостоял ему и одновременно обогащал, делал другим, каким бы он никогда не стал сам, и этот дар он почитал, ценил, уважал, любил и нуждался в нем сильнее всего в жизни. Мисс Стикифут как таковая исчезла. На ее месте стояли три девушки. Они обращались к нему не издалека, с другого берега, при помощи посланий в пустых банках из-под табака; они говорили прямо, буравили его непреклонным, пристальным взглядом, ни на миг не забывая о его существовании.

— Я буду жить с тобой, — сказала восточная девушка со спокойными глазами. — Как ни к чему не обязывающий друг, пока я жива, и ты жив — быть может, вечно. Жизнь мимолетна и не стоит того, чтобы ее бездарно прожигать. Порой мне кажется, мертвые неплохо устроились. Может, я пойду к ним сегодня, а может, завтра. Может, убью тебя, отправлю тебя к ним или заберу с собой. Хочешь со мной? Оплати мне дорогу, если хочешь, чтобы я последовала за тобой. Иначе я полечу одна и бесплатно на военном «Боинге 707»: я получаю пожизненные выплаты от государства и откладываю на тайный счет для полулегальных инвестиций необычного характера, о назначении которых тебе лучше не знать, если хочешь спать спокойно. — Она помолчала, глядя все так же бесстрастно. — Ну так что?

— А какой вопрос? — растерялся Кэдбери.

— Я сказала, — рявкнула она, разочарованная его слабыми умственными способностями, — что буду жить с тобой неопределенное время, с неопределенным результатом, если будешь достаточно платить и особенно — это обязательное условие, — если будешь вести хозяйство: оплачивать счета, убирать, ходить за продуктами, готовить, чтобы я не забивала голову пустяками. И могла заниматься своими делами, поважнее.

— Согласен! — с готовностью откликнулся он.

— Я никогда не буду жить с тобой, — сказала девушка с грустными глазами и дымчатыми волосами, пухлая и мягкая, в сексуальной кожаной куртке с бахромой, коричневых вельветовых брюках, в сапогах и с кроличьей сумочкой. — Но я буду иногда заглядывать к тебе утром перед работой на случай, если у тебя найдется лишний косячок, а если ты сам все выкурил, я поцелую тебя и выдохну дым тебе в рот. Хорошо? — Она улыбалась еще шире, в прелестных глазах светились мудрость и противоречивость ее натуры и ее любви.

— Конечно. — Кэдбери хотелось большего, но он знал, что это невозможно; она не принадлежала ему, не существовала для него — она была и собой, и частью мира.

— Отвали! — сказала третья. Кричаще красные, сочные губы искривила злоба, и в то же время девушка как будто забавлялась. — Я никогда не покину тебя, старый развратник, потому что черта с два ты найдешь желающих жить с педофилом, который в любой момент умрет от тромбоэмболии или обширного инфаркта. Когда я уйду, тебе наступят кранты, старый развратник. — Внезапно ее глаза повлажнели и наполнились печалью и состраданием — но лишь на краткий миг. — Для тебя это будет единственная радость в жизни. Поэтому мне придется остаться с тобой и отложить собственную жизнь на потом или даже навсегда. — Она немного поскучнела; тень апатии, отрешенности и равнодушия скользнула по ее неумело накрашенному юному и прелестному личику. — Правда, если мне сделают более выгодное предложение, — холодно сказала она, — я его приму. Я буду посматривать направо и налево. Вдруг чего перепадет.

— Что за вздор! — возмущенно воскликнул Кэдбери. Его охватило жуткое чувство утраты, как будто она уже его бросила, прямо сейчас. Раньше с ним уже такое случалось — и было самым ужасным в жизни.

— А теперь, — бодро сказали все три девушки сразу, — перейдем к сути. Сколько у тебя голубых фишек?

— Ч-что? — оторопел Кэдбери.

— Это главное, — слаженно заявили девушки, сурово сверкнув глазами. Тема фишек пробудила их общие качества. — Покажи свою чековую книжку. Сколько у тебя на счету?

— Какой у тебя годовой доход? — спросила восточная девушка. — Я никогда не разорю тебя, — нежно, ласково и терпеливо добавила она, — но не мог бы ты одолжить мне две голубые фишки? Я знаю, у такого солидного и знаменитого бобра их сотни.

— Сгоняй за фишками и купи мне две кварты шоколадного молока, коробку пончиков и колу в «Спиди-Март», — сказала капризная девушка.

— Можно покататься на твоем «Порше»? — спросила ласковая девушка. — Я заправлюсь.

— Но свою машину я тебе не дам, — сказала восточная девушка. — Тогда подорожает моя страховка, а за нее платит мама.

— Научи меня водить, — сказала капризная, — тогда я поеду с одним из бойфрендов в автомобильный кинотеатр — два бакса за машину. Там будет пять сеансов порнушки, можно захватить пару чуваков и еще одну чувиху в багажнике.

— Лучше доверь свои голубые фишки мне, — сказала ласковая. — Эти вертихвостки оберут тебя до нитки.

— Пошла в задницу! — огрызнулась капризная.

— Если послушаешь ее или дашь ей хоть одну голубую фишку, — яростно заявила восточная девушка, — я вырву к чертям твое сердце и съем живьем. А у этой дешевки триппер, если переспишь с ней — детей не будет!

— У меня нет голубых фишек, — встревоженно сказал Кэдбери, опасаясь, что все три сбегут. — Но я…

— Продай свою пишущую машинку, — сказала восточная девушка.

— Я займусь продажей, — ласково сказала заботливая девушка. — Ты получишь… — Она замолчала, старательно считая в уме. — Я с тобой поделюсь. По справедливости. Я тебя не надую. — Девушка улыбнулась, и он знал, что она говорит правду.

— У моей мамы есть электрическая пишущая машинка с шаровой головкой, офисная модель, — высокомерно, почти презрительно заявила капризная. — Возьму ее себе, научусь печатать и устроюсь на хорошую работу. Правда, на пособии денег больше.

— Позже в этом году… — безнадежно начал Кэдбери.

— Увидимся позже, — сказали девушки, которые недавно были мисс Стикифут. — Или высылай голубые фишки почтой. Договорились? — Они начали блекнуть, растворяться и стали бестелесными. Или…

Или сам Кэдбери, Бобр, Которому Не Хватало, становился бестелесным? Интуиция безжалостно подсказывала, что так и есть. Он исчезал; они оставались. И все же он испытывал странное блаженство.

Кэдбери знал девушек совсем недолго, но они уже значили для него больше, чем он сам. И был рад этому.

Есть у него голубые фишки или нет — а похоже, для них это главное, — девушки не исчезнут. Если не удастся выманить у него фишки лестью, силой или взять взаймы, они добудут их у кого-то другого. Или будут счастливы просто так. Девушки не нуждаются в фишках, а просто любят их — и прекрасно выживут без фишек. Однако, по правде говоря, выживание не для них. Они хотят и умеют быть неподдельно счастливыми. Хотят не сводить концы с концами, а жить на всю катушку.

— Надеюсь, я вас еще увижу, — сказал Кэдбери. — Точнее, вы меня. То есть, я надеюсь изредка, хоть ненадолго появляться в вашей жизни. Чтобы просто узнать, как дела.

— Не юли! — в унисон сказали все три, и Кэдбери практически растаял — от него осталась лишь струйка серого дыма, жалобно дрожащая в полуразреженном воздухе, который некогда предложил свою поддержку.

— Ты вернешься, — убежденно сказала ласковая пухлая девушка в коже, словно чуяла, что сомнений быть не может. — Мы тебя увидим.

— Надеюсь, — сказал Кэдбери, но даже звук его голоса ослабел и мерцал, как затухающее послание с далекой звезды, которая давным-давно остыла и рассыпалась в прах, погрузившись в темноту и безмолвие.

— Идем на пляж, — сказала восточная девушка, и все три зашагали прочь, уверенные, осязаемые и живые. Они уходили дальше и дальше.

Кэдбери — вернее, оставшиеся от него ионы, туманный след его краткого пребывания в мире — задумался, найдется ли у них на пляже парочка деревьев, чтобы погрызть. И где их пляж. И хорошо ли там. И как он называется.

Обернувшись на мгновение, ласковая пухлая девушка в коже и бахроме спросила:

— Хочешь с нами? Мы можем взять тебя ненадолго, один раз. Но только раз — сам понимаешь.

Ответа не было.

«Я люблю тебя», — тихо подумала она, улыбнувшись сочувственной, радостной, печальной и понимающей улыбкой.

И зашагала дальше, чуть заметно отставая от подруг, словно украдкой оглядывалась назад.

1987

Скромная награда хрононавтам
(A Little Something for Us Tempunauts)

Еле волоча ноги и опустив голову, Эдисон Даг взбирался по склону холма к дому. Округлым ступеням из искусственной секвойи, казалось, не будет конца.

У девушки больно защемило сердце. Бедняга!.. Впрочем, он жив, а это главное.

Эдисон медленно приближался, он шел, не поднимая глаз, уверенно, словно не в первый раз. Странно…

— Эдди! — Девушка бросилась навстречу. — По телевизору сказали, что ты умер! Погиб со всеми остальными.

Он остановился и привычным жестом потянулся отбросить со лба длинные волосы, позабыв, что перед запуском их обрезали.

— Ты веришь всему, что показывают по ящику? — Эдди улыбнулся, снова двинулся вверх и с неожиданной силой обнял девушку.

Слава богу! Они опять вместе! Какое счастье — обнимать его, чувствовать тепло родного тела.

— Я уже подумывала завести нового приятеля, тебе на замену, — пробормотала она.

— Рискни — сразу голову оторву. И потом, таких, как я, больше нет.

— А как же взрыв? Сказали, что капсулу при возвращении раздавило.

— Не помню, — отрезал Эдисон не терпящим возражений тоном, дав понять, что ничего обсуждать не намерен.

Раньше она бы разозлилась и на ответ, и на тон. Раньше, но не теперь. Чувствовала, как тяжело ему вспоминать о случившемся.

— Перекантуюсь у тебя пару деньков. — Эдди переступил порог старенького дома с треугольным фасадом. — Должны подъехать Бенц и Крейн, не возражаешь? Думаю, к вечеру явятся. Нам надо многое обсудить.

— Значит, выжила вся команда? — Девушка пристально вглядывалась в изнуренное лицо. — Тогда почему по телевизору?..

Она осеклась, пораженная внезапной догадкой:

— Ясно! Они соврали! Большая политика, да? Хотят запудрить мозги русским? Пускай в СССР считают, что запуск провалился, а на самом деле…

— На самом деле ты ошибаешься! — перебил ее Даг. — Генерал Джаб распорядился направить сюда советского путешественника во времени. Пускай проконсультирует, поможет разобраться, что в действительности произошло. Совет Безопасности дал «добро» — слишком многое поставлено на карту.

— Обалдеть! — ахнула девушка. — Зачем тогда понадобилась история про взрыв?

— После объясню. Давай для начала выпьем.

— Из выпивки только калифорнийское бренди, другого нет.

— Когда на душе так тошно, что угодно сойдет.

Пока девушка возилась на кухне, Даг устало опустился на кушетку и тяжело вздохнул.

«…и горько скорбим о несчастных, которые трагически погибли в результате непредвиденного стечения обстоятельств…» — надрывалось радио в машине.

— Обычная официальная болтовня. — Крейн выключил приемник, прикидывая, правильно ли они едут. Непросто найти дорогу туда, где побывал лишь однажды. Вообще, выходило забавно. Они собираются обсуждать дела государственной важности в обстановке, мягко говоря, неформальной, в захолустном Охае. Правда, у подружки Дага им наверняка не станут докучать зеваки, но есть и минус — поджимает время. Не факт, конечно, но скорее всего. Наверняка не скажешь.

На холмах по обеим сторонам трассы когда-то рос лес, теперь его сменили бесконечные ряды домов. Вверх от подножия раскинулась паутина подъездных дорожек из переработанного пластика.

— Похоже, раньше здесь было неплохое местечко, — заметил Крейн.

— Тут неподалеку национальный парк Лос-Падрес, — пояснил Бенц, крутя руль. — В восемь лет я ухитрился в этом парке заблудиться. Сидел под кустом и трясся, что меня ужалит гремучая змея. Каждую ветку за змею принимал.

— Считай, твой детский кошмар наполовину сбылся, — хмыкнул Крейн.

— Мы вроде как все в одной лодке, — напомнил Бенц.

— Пора привыкать к статусу мертвеца.

— Тебе надо, ты и привыкай!

— Но ведь официально…

— По радио и телевизору — да, — строго произнес Бенц, поворачиваясь. Его глаза горели нехорошим огнем, широкое круглое лицо побледнело, — но если вдуматься, мы мертвы не больше остальных на планете. Разница в том, что для нас смерть уже в конкретном прошлом, а для других — в туманном будущем. Хотя насчет туманности не факт. У кого-то со сроками полная определенность. У пациентов онкологии, например. Почти наш случай. «Почти», потому как неизвестно, сколько мы здесь проторчим. Получается, что, четко зная дату смерти, мы располагаем относительным запасом времени, в отличие от больных раком.

— Ага, — весело поддакнул Крейн, — для пущего оптимизма еще добавь, что мы здоровы и не корчимся в муках.

— Эдди корчится. Сегодня его серьезно скрутило. Типичная психосоматика — нарушение душевного равновесия, которое влечет физическое заболевание. Великомученик Эдди! Взвалили на него тяжкую ношу против воли, а он не жалуется, молчит. Гордо терпит, то и дело демонстрируя дырки от гвоздей на руках, — ехидно закончил Бенц.

— У Эдди больше поводов любить жизнь, — вставил Крейн.

— У любого найдется куча таких поводов! Просто каждому свое. Пускай я лишен счастья коротать ночи с горячей цыпочкой, зато мне нравится в отблесках заката наблюдать, как по Риверсайду мчатся грузовики. Лишать себя такого удовольствия ну никак не хочется. В итоге любишь не саму жизнь, а то, что она лично для тебя олицетворяет.

Остаток пути мужчины проделали молча.

Расположившись в гостиной, трое хрононавтов курили и потягивали спиртное. Эдди досадливо хмурился, глядя на подругу, и угрюмо размышлял, что неплохо бы ей переодеться. В облегающем белом свитере и длинной юбке она смотрелась чересчур соблазнительно, а у него совершенно не было сил на любовные утехи.

— Она в курсе? — Бенц кивнул в сторону девушки. — Можно говорить открыто? Припадок у барышни не случится?

— Нет, не в курсе, — признался Эдди. — Я собирался сказать, но…

— А какого дьявола тянешь? — взъярился Крейн.

— Что происходит? — испуганно спросила девушка. Ее ладонь взметнулась к груди, туда, где обычно болтается крестик или ладанка, хотя Даг прекрасно знал, что под свитером ничего такого нет.

— Мы все погибли при повторном входе в темпоральное поле, — выдал Бенц, самый прямолинейный и самый черствый в команде. — Понимаете, мисс…

— Хокинс, — шепотом подсказала она.

— Приятно познакомиться, мисс Хокинс. — Бенц окинул ее равнодушно-оценивающим взглядом. — А зовут как?

— Мэри Лу.

— Мэри Лу? Отлично. — Бенц повернулся к остальным. — Имя прямо для официантки, только бейджика не хватает. Так и представляю: «Добрый день, меня зовут Мэри Лу, и следующие несколько дней я буду вас обслуживать. Завтрак, обед, ужин, снова завтрак, потом обед и опять ужин, и так до тех пор, пока вы не расхлебаете кашу, которую заварили, и не вернетесь обратно в свое время. Итого с вас тридцать пять долларов и восемьдесят центов, чаевые в счет не входят. Надеюсь, вы не вернетесь. Никогда! Слышите? Никогда!» — Сигарета в руках Бенца дрожала в такт его голосу. — Простите, мисс Хокинс, — опомнился он. — Этот чертов взрыв полностью выбил нас из колеи. Мы попали в ЭВР, экстра-временной резерв, и сразу поняли, что погибли. Узнали первыми, но…

— Но исправить ничего не могли, — подхватил Крейн.

— И никто не может, — закончил Эдди, обняв подругу.

Внезапно его захлестнуло ощущение дежавю. Дьявол! Они попали в замкнутую временную петлю и теперь движутся по кругу! В который раз они сидят в этой гостиной и обсуждают сорванный полет? В тысячный? В сто тысячный? В миллионный? Не исключено! И всегда кажется, что это происходит впервые, второго шанса нет, а в действительности все наоборот.

Эдди хотелось выть от злости. Отчаяние порождало глубокую, неистребимую ненависть к тем, кого миновала эта страшная участь. Конечно, все вышло из праха и возвратится в прах, как гласит Библия, вот только они трое прахом уже стали. Какой смысл держать их среди живых? Зачем все эти разговоры, бесконечные споры в попытках выявить причины катастрофы? Пускай ломают голову потомки, а с нас хватит.

Однако вслух он не стал ничего говорить, так будет лучше.

— Может, вы врезались во что-то? — предположила девушка.

— Может, мы врезались во что-то? — ехидно повторил Бенц, покосившись на товарищей.

— По крайней мере, такую версию озвучили по телевизору, — продолжала Мэри Лу. — Фазовый разброс, несогласование координат создает угрозу столкновения с посторонним объектом на молекулярном уровне. Ну да чего объяснять, — она махнула рукой и процитировала: «Два объекта не могут одновременно занимать одно и то же место в пространстве». Оттого и взрыв…

— Да, в этом заключался основной риск, — признал Крейн, — по крайней мере, теоретически. Доктор Фейн и ребята из группы планирования рассчитали возможную угрозу. Предохранители были запрограммированы так, чтобы обратный вход не начинался до полной стабилизации в пространстве. Допустим, предохранители отказали, разом все, хотя я лично проверил показания приборов при запуске — координаты шли тютелька в тютельку. Плюс не сработала аварийная сигнализация, никаких предупреждений, ничего! — Крейн криво ухмыльнулся.

— Слушайте, — Бенц возбужденно подался вперед, — мы ведь в буквальном смысле озолотили родственников. Выплаты по страховке будут заоблачные, десятки тысяч долларов! А кто у нас ближайшие родственники? Правильно, мы сами. Представляю себе сцену. «Здравствуйте, мистер страховщик! Мы с приятелями умерли и хотим получить компенсацию». И смех, и грех.

Эдди, однако, занимало совершенно иное — гражданская панихида. После вскрытия тела погибших, естественно, предадут земле. Похоронная процессия задрапированных черным «Кадиллаков» наводнит Пенсильвания-авеню. Чиновники, яйцеголовые интеллектуалы… но гвоздем программы станут сами покойники, причем сразу в двух ипостасях.

Пока тела, упакованные в отполированные до блеска гробы с медными ручками, повезут по улицам города к кладбищу, виновники «торжества» наверняка будут ехать рядом, в открытых лимузинах, и радушно приветствовать собравшихся.

— Похороны, — буркнул Эдди.

Остальные недоуменно уставились на него, но уже через секунду их лица омрачились от осознания услышанного.

— Нет, — пробормотал Бенц, — ни за какие деньги.

— Нас заставят при любом раскладе, — скривился Бенц, — прикажут, и мы подчинимся.

— А улыбаться они случайно не прикажут? — Даг сорвался на крик. — Вот взбредет им в башку, и прикажут!

— Нет, — сказал генерал Джаб, качая несуразно большой круглой головой, которая особенно нелепо смотрелась на тощей шее. Многочисленные награды на высоком воротнике-стойке словно разошлись пятнами по нездоровой, усыпанной прыщами коже. — Улыбаться не надо, нация должна видеть скорбь на ваших лицах, чтобы осознать весь масштаб трагедии.

— Задачка не из легких, — отозвался Крейн.

Русский путешественник во времени стоял молча. Его узкое с крючковатым носом лицо, которое казалось еще у́же благодаря переводческим наушниками, выражало неподдельное участие.

— На короткий миг страна узрит ваше присутствие, — продолжал Джаб, — камеры крупнейших телеканалов одновременно дадут вертикальную панораму вас троих, а комментаторы, заранее проинструктированные, произнесут приблизительно следующее…

Генерал развернул листок с печатным текстом, надел очки и, откашлявшись, стал зачитывать:

— «Наши операторы поймали в кадр троих мужчин. Никак не разберу, кто это… А вы видите?»

Джаб оторвался от текста и пояснил:

— Дальше начнутся предположения, здесь дикторам разрешено импровизировать, а после они в унисон воскликнут: «О господи, Роджер!» Или Уолтер, или Нэд, в зависимости от смены…

— Почему не Джаб? — встрял Крейн. — Вдруг по такому случаю в эфир выйдет особое «Шоу с генералом»…

Джаб невозмутимо продолжал читать:

— «О господи, Роджер! Поправь, если я ошибаюсь… Это ведь наши хрононавты! Во плоти! Но как?! Означает ли это, что ребята каким-то чудом избежали роковой…» Тогда вступает его коллега и авторитетно объясняет: «То, что мы сейчас наблюдаем, Дэвид — или Генри, или Пит, или Ральф, — есть первый официальный опыт реализации ЭВР, экстра-временного резерва. Трое мужчин, которых мы видим, отнюдь не иллюзия. Однако нельзя, подчеркиваю, нельзя воспринимать их как настоящих хрононавтов. Миссия наших отважных героев еще не окончена. Вековой скачок — вот их цель, а нынешнее появление здесь, в настоящем — результат непредвиденной остановки на пути к покорению временных континуумов».

Эдди прикрыл глаза. Сейчас Крейн попросит, чтобы его засняли с воздушным шариком и сладкой ватой в руках. Идиотская реакция на идиотскую ситуацию. Еще немного, и у них поедет крыша…

Усталое сознание кольнула мысль — в который раз это повторяется? В сотый? Тысячный? Пусть доказать ничего нельзя, но факт остается фактом. Они и раньше сидели тут, слушали эту чушь, обменивались колкостями…

Даг неуютно поежился.

— В чем дело? — с нажимом спросил Бенц.

— Каков максимальный объем ЭВР для всей вашей команды? — впервые подал голос русский. — И какой процент вы исчерпали?

— Судя по тому, что нам сказали, истрачена приблизительно половина, — после паузы ответил Бенц.

— Расчет верен, — загромыхал генерал, — до дня Национального траура ЭВР хватит. Правда, пришлось поторопиться со вскрытием и судмедэкспертизой, но ввиду общего настроя населения…

При слове «вскрытие» Эдди содрогнулся и, не в силах больше сдерживаться, заявил:

— По-моему, мы впустую тратим драгоценный временной резерв. Вместо того чтобы болтать всякую ерунду, предлагаю ехать в лабораторию и посмотреть на увеличенные срезы ткани. Полистаем отчеты и вместе, коллективно, обмозгуем, что к чему. Медицина пока в замешательстве, но вдруг у нас получится разобраться? Ответы — вот что требуется. Ответы на незаданные пока вопросы. До вопросов доберемся позже. — Он перевел дух: — Кто за?

— Разглядывать собственную селезенку на экране? Увольте, — буркнул Бенц, — я и так подписался на похороны. Вскрытие — это уже слишком.

— Прекрасный шанс осыпать тех, кто пришел почтить нашу память, крошечными кусочками обагренных кровью внутренностей… — мечтательно пропел Крейн. — Генерал, распорядитесь, чтобы врачи сложили ненужные обрезки в пакетик, а мы будем разбрасывать их, как конфетти, и улыбаться.

— Согласно существующим инструкциям, — генерал порылся в бумагах, — улыбка неприемлема на траурных мероприятиях. Таким образом, тему можно считать закрытой. Что касается вашего присутствия на вскрытии, которое в настоящий момент движется полным ходом…

— И которое мы, сидючи здесь, провороним, — заметил Крейн, обращаясь к Эдди. — Вот вечно мне не везет!

Проигнорировав товарища, Эдди склонился к микрофону на груди русского.

— Офицер Н. Гауки, ориентируясь на собственный опыт краткосрочного, но чрезвычайно успешного полета, что лично вы назовете главной угрозой для хрононавта? Риск имплозии при повторном входе в темпоральное поле в результате пространственного совпадения, как в нашем случае? Или вас с напарником беспокоили и иные проблемы?

— Позволю себе выразить наше обоюдное опасение, так как мы неоднократно обсуждали данный вопрос с офицером Р. Пленя. Правда, в сугубо неформальной обстановке, — поколебавшись, ответил Гауки. — Так вот, нас постоянно преследовали опасения попасть в замкнутую временную петлю, из которой нет выхода.

— Где все повторяется бесконечно?

— Верно, мистер Э. Даг, — мрачно кивнул русский.

— Твою мать! — Эдди беспомощно повернулся к товарищам. Так страшно ему не было никогда в жизни.

— Эй, это не наш случай! — Бенц ободряюще стиснул плечо друга. — Мы просто взорвались при возвращении. Расслабься!

— Давайте убираться отсюда, — приподнявшись с кресла, хрипло выдавил Даг. Казалось, на него давят стены, потолок, люди…

«Клаустрофобия! — подумал он, задыхаясь. — Как тогда в школе! Нам без предупреждения устроили контрольную на обучающих машинах, я сразу понял, что провалюсь, и тут началось…»

— Пожалуйста, — умоляюще добавил Эдди, вставая.

На лицах собравшихся отразились самые разные чувства. С искренним участием смотрел русский…

— Хочу домой, — признался Эдди и мысленно обругал себя за глупость.

Вечером в кафе на Голливудском бульваре он страшно напился. К счастью, Мэри Лу составила ему компанию. Было даже весело. По крайней мере, все так говорили.

— Абсолютное единство, подлинное и высшее, составляют мужчина и женщина. Это незыблемый союз, согласна? — пьяно втолковывал Эдди, повиснув на девушке.

— О да, — кивнула она, — учительница говорила то же самое.

Чтобы порадовать любимого, Мэри Лу оделась по его вкусу: сиреневые брюки клеш, туфли на высоком каблуке и короткий топ, оставляющий открытым живот. Образ пикантно дополнял лазуритовый «гвоздик» в пупке, однако за ужином в «Тинг-Хо» сережка выпала. Хозяин заведения клялся и божился, что непременно отыщет украшение, но Мэри Лу все равно ужасно расстроилась. Камень был дорог ей как память. Правда, она не рассказала, о чем именно он напоминал. А может, и рассказала — просто вылетело из головы.

Вдруг Эдди поймал на себе пристальный взгляд молодого негра, сидящего за соседним столиком. Смотрелся парень колоритно: высокая прическа афро, элегантный костюм, жилет в тонкую полоску и кричаще-яркий галстук. Подойти модник не решался, зато продолжал настойчиво пялиться.

— У тебя бывало предчувствие, что должно произойти то-то и то-то? — Эдди повернулся к Мэри Лу. — Допустим, человек открывает рот, а ты знаешь слово в слово, что он собирается сказать. Бывало?

— Естественно, у всех бывает. — Она пожала плечами и отпила «Кровавую Мэри».

Чернокожий поднялся со стула и направился к ним.

— Простите за беспокойство, сэр, — начал он, обращаясь к Дагу.

— Хотите, предскажу следующую фразу? — перебил тот. — «Мы раньше не встречались? Не мог я видеть вас по телевизору?»

— Именно это я и собирался спросить, — подтвердил парень.

— Вы, безусловно, видели мою фотографию, — улыбнулся Эдди, — на сорок шестой странице свежего номера журнала «Тайм», раздел «Новости медицины». Всемирную славу я, простой терапевт из Айовы, приобрел благодаря созданию уникальной вакцины вечной молодости. Главное достоинство препарата — его легко приготовить. В настоящий момент несколько крупных фармацевтических компаний бьются за право получить патент.

— Вполне возможно, — неопределенно кивнул негр. Судя по виду, он был трезв как стекло. — Не возражаете, если я присяду?

— Конечно, — отозвался Эдди, успев заметить в руке незнакомца удостоверение службы национальной безопасности США, которая курировала проект с самого начала.

— Мистер Даг, — тихо произнес агент, устраиваясь напротив, — ваше нынешнее поведение недопустимо. Если вас узнал я, где гарантия, что не узнают другие? Тогда скандал гарантирован. Все засекречено по высшей категории, любое появление на публике до похорон расценивается как нарушение федерального закона. Моя задача — отвезти вас обратно, не привлекая лишнего внимания. Поймите правильно, шумиха нам ни к чему. Кстати, где ваши коллеги?

— У меня дома, — вмешалась Мэри Лу, не подозревая про удостоверение. — И вообще, отвали, — резко добавила она. — У моего мужа тяжелый период. Сегодня единственный шанс расслабиться…

— Эй, — окликнул агента Эдди, — я ведь заранее знал все, что вы скажете.

«Слово в слово, — добавил он про себя. — Получается, я прав, а Бенц ошибся. Мы попали во временную петлю, выхода нет, и впереди нескончаемый бег по замкнутому кругу».

— Пусть так, — отмахнулся негр. — Сейчас вы отправитесь домой, причем, я уверен, добровольно. Буквально пару минут назад поступила срочная информация…

Он постучал по крошечному микрофону в правом ухе:

— Вы в курсе, что бригада специалистов прочесывает место крушения на стартовом комплексе?

— Да, — кивнул Даг.

— Ребята обнаружили первый ключик к разгадке. Вопреки правилам, один из вас прихватил что-то из ЭВР.

— Один вопрос, — оборвал его Эдди, — допустим, меня увидят. Даже узнают. В чем проблема?

— Народ по-прежнему верит, что катастрофа при входе никак не отразилась на миссии в целом. Должно создаться впечатление, что с первой же попытки США осуществили скачок на целый век вперед, обогнав СССР почти вдвое. Ваше появление в нынешнем континууме будет для людей большим разочарованием. Другое дело — похороны. Как лица заинтересованные, вы ощутили потребность, даже необходимость, прервать путешествие и снова появиться здесь в столь печальный для всей нации день…

— О, мы с детства мечтали побывать на собственных похоронах, — снова встрял Эдди, — причем сразу в двух ипостасях.

— Понимаю, ситуация не из приятных, но участвовать вам придется. Камеры ведущих телеканалов покажут, как скорбящие путешественники провожают катафалк до кладбища. Мистер Даг, правительство потратило немало сил и денег для того, чтобы хоть относительно разрешить эту чудовищную проблему. Доверьтесь нам и мне лично, — увещевал агент, — ваше полноценное сотрудничество принесет огромную пользу стране, особенно если мы захотим повторить запуск. В конце концов, это именно то, к чему мы стремимся.

— Извините, к чему мы стремимся? — угрожающе переспросил Эдди.

— К полетам во времени, конечно. — Парень смущенно заерзал на стуле. — Ввиду вашей трагической смерти вы, правда, больше никуда не полетите, зато другие…

— Значит, мы стремимся? Стремимся, да? — Эдди почти кричал.

— Да, да, — повторил его собеседник, — и прошу, потише.

— Лично я никуда не стремлюсь, — выпалил Даг. — Наоборот, хочу, чтобы все закончилось раз и навсегда, чтобы я спокойно лежал в гробу и гнил, как подобает покойнику. Чтобы больше не наступало это чертово лето! Одинаковое, вечно одно и то же лето!

— Лето — оно и в Африке лето. — В голосе Мэри Лу слышались истерические нотки. — Эдди, он прав, надо идти. Уже поздно, ты слишком много выпил, да и новости про…

— Что именно мы притащили обратно? — перебил ее Даг. — Сколько избыточной массы обнаружено?

— Согласно предварительному анализу, общий вес незарегистрированного оборудования в темпоральном поле модуля составлял порядка сотни фунтов. Солидный перегруз… — Чернокожий развел руками. — В результате пусковой стол разнесло вдребезги. Приборы не справились.

— Ух ты! — изумленно воскликнула Мэри Лу. — Похоже, вы не удержались и купили в дорогу патефон за доллар девяносто восемь, плюс пятнадцатидюймовые колонки с усилителем и пожизненный запас пластинок Нила Даймонда!

Она попробовала засмеяться, но не смогла.

— Эдди, — с отчаянием прошептала девушка, — прости… Бред какой-то! В голове не укладывается. Вас ведь инструктировали насчет посадочной массы. Лишний листочек бумаги — и тот недопустим. Доктор Фейн даже объяснил почему, когда выступал по телевизору. Получается, кто-то из вас нарочно вызвал перегрузку! Это же самоубийство!

У Мэри Лу ручьем потекли слезы; одна слезинка повисла на кончике носа. Эдди машинально потянулся вытереть ей нос, как маленькой.

Агент поднялся из-за стола:

— Я доставлю вас на исследовательскую площадку.

Они с Дагом помогли Мэри Лу встать. Неловко покачиваясь, она допила коктейль. Эдди ощутил мимолетное чувство жалости, быстро сменившееся апатией. Если вдуматься, ничего странного в этом нет. Человек устает от всего, от эмоций в том числе. Любовь, сострадание, жалость притупляются, когда застреваешь на одном отрезке жизни, который сравним разве что со всеми кругами ада, вместе взятыми. Наверняка сам Господь Бог, испытай он нечто подобное, утратил бы милосердие и всеобъемлющую любовь к людям.

— Выяснили, кто из нас причастен? — спросил Даг, пока они пробирались сквозь толпу к выходу.

— Выяснили, — с нажимом произнес парень, придерживая дверь для Мэри Лу и делая знак серой машине. Двое агентов, на сей раз в форме, поспешили навстречу.

— Намекаете, это сделал я? — прищурился Эдди.

— Без вариантов, — пожал плечами агент.

Траурная процессия двигалась по Пенсильвания-авеню с какой-то болезненной торжественностью. Во главе колонны ехали три катафалка, убранные американскими флагами. За катафалками тянулась длинная вереница черных лимузинов. По обеим сторонам дороги дрожали, несмотря на теплые пальто, пришедшие проститься. Мартовский день выдался особенно промозглым. Над Вашингтоном висел туман, очертания домов терялись в пропитанной дождем дымке.

Ведущий новостей и комментатор Генри Кэссиди навел призматический бинокль на первый похоронный «Кадиллак».

— Сразу вспоминается, как железнодорожный вагон мчал тело Авраама Линкольна вдоль полей с колосящейся пшеницей, прежде чем оно упокоилось здесь, в самом сердце страны, — заунывно гундосил Кэссиди. — Сейчас мы переживаем не менее страшную потерю. Даже солнце скрылось за тучами. Небо льет слезы дождя, словно скорбит вместе с нами.

Техник-ассистент кивком указал на монитор с панорамным кадром четвертого «Кадиллака», идущего сразу за катафалками.

— Камеры наших операторов зафиксировали троих мужчин, — проговорил Кэссиди, кивая в ответ, — никак не разберу, кто они. Плохо видно. Эверетт, ты вроде поближе… Можешь разглядеть?

Он нажал кнопку, уступая эфир своему коллеге Эверетту Брэнтону.

— Не верю своим глазам! Генри, мы наблюдаем наших отважных хрононавтов во плоти! — с нарастающим волнением в голосе отозвался Брэнтон. — Похоже, ради сегодняшнего мероприятия они ненадолго прервали свой знаменательный полет!

— Погоди-ка, — вмешался Кэссиди, — означает ли это, что ребята каким-то чудом выжили в ката?..

— Увы, — скорбно прервал коллегу Брэнтон, — это лишь официально подтверждает существование научного явления, известного как «экстренное время».

— Имеешь в виду ЭВР? — выпалил Кэссиди точно по сценарию, которым федералы снабдили дикторов до эфира.

— Да, Генри, именно ЭВР. Перед нами не иллюзия, не обман зрения, а уникальное достижение науки. Однако нельзя, подчеркиваю, нельзя рассматривать происходящее в рамках реальных категорий…

— Эверетт, кажется, я понял! — возбужденно перебил Кэссиди по сценарной ремарке «КЭСС. ВОЗБУЖД. ПЕРЕБИВАЕТ». — В рамках реальных категорий миссия наших героев закончится спустя сто лет, а их нынешнее появление здесь, в настоящем — результат вынужденной остановки на пути к покорению временных континуумов. Должно быть, всепоглощающее горе заставило…

— Прости, что вклиниваюсь, Генри, но кортеж неожиданно встал. По-моему, отличный шанс взять интервью…

— Нет! — быстро оборвал его Кэссиди, пробежав глазами по только что принесенной бумажке, где торопливыми каракулями было выведено «Никаких интервью! Следуйте полученным ранее инструкциям!» — Не хочется разочаровывать ни тебя, ни аудиторию, но интервью не получится… Хотя, безусловно, мы все без исключения мечтали бы побеседовать с нашими храбрецами Бенцем, Крейном и Дагом…

Произнося текст, он отчаянно жестикулировал, чтобы кронштейн с микрофоном убрали подальше от «Кадиллака». Встретив недоуменные взгляды техника и оператора, Кэссиди только помотал головой.

Заметив нависший над ним кронштейн, Эдисон Даг поднялся с сиденья, а Кэссиди чуть не взвыл от злости. Неужели собрался говорить? Черт! Почему федералы ЕГО не предупредили? Сперва впутали, потом кинули! Тем временем к автомобилю ринулись корреспонденты других крупных каналов и радиостанций, и каждый норовил задать вопрос хрононавтам. Однако большая часть микрофонов была направлена на Эдисона Дага, который уже начал отвечать, но с отключенной аппаратурой слов было не разобрать.

Поколебавшись, Кэссиди велел технику включить микрофон.

— …и раньше, — раздался из динамиков голос Дага.

— Что значит «Это случалось и раньше»? — выкрикнул радиорепортер.

— Значит, что я и раньше стоял на этом самом месте, отвечал на этот самый вопрос, — от волнения Эдди пошел красными пятнами, — а вы бесконечное количество раз участвовали в траурной процессии, узнавали о нашей смерти при взрыве… Замкнутое кольцо времени, петля. Понимаете? Если ее не разорвать, так будет продолжаться вечно.

— Вы пытаетесь определить причины катастрофы, которая стоила — или будет стоить — вам жизни? Надеетесь предотвратить ее? — затарахтел очередной журналист.

— Естественно, — пожал плечами Бенц.

— Выявив причину и устранив ее, мы избежим взрыва при возвращении, — добавил Крейн. — Уже стало известно, что неким таинственным образом на борту появились детали двигателя «Фольксвагена» — цилиндры, головка… В общей сложности сто фунтов лишней массы…

«Чудовищно!» — подумал Кэссиди.

— Чудесно! — завопил он в свой микрофон, висящий на шее. — Сразу видно — самодисциплина у ребят на высоте. Теперь-то мы понимаем, для чего нужны эти изнуряющие подготовительные тренировки. С небывалым упорством наши трагически погибшие путешественники во времени добрались до сути технической ошибки и теперь бросили все силы на ее устранение, чтобы вернуться назад и продемонстрировать нам триумфальный запуск.

— Интересно другое, — отреагировал Брэнтон, поправляя наушники с микрофоном. — Насколько эти корректировки прошлого повлияют на будущее? Если запуск пройдет успешно, а парни не погибнут, тогда… Черт, Генри, я совсем запутался. Тут все чересчур сложно. Эти временные парадоксы, о которых по телевизору постоянно толкует доктор Фейн из лаборатории Временной Депортации, — они не для среднего ума.

Слегка успокоившись, Эдисон Даг заговорил разом во все подставленные ему микрофоны.

— Мы должны не устранить причину имплозии, а умереть. Смерть — единственный способ выбраться из ловушки. Мы трое обязаны умереть…

Похоронный кортеж тронулся, не дав ему возможности закончить.

Генри Кэссиди выключил микрофон и повернулся к технику.

— Рехнулся он, что ли?

— Время покажет, — чуть слышно пробормотал тот.

— Уникальнейший момент в истории американских временных полетов! — вещал Кэссиди, «оживив» аппаратуру. — Да простят меня зрители за слегка неуместный каламбур, но только время покажет, что значат таинственные слова, невольно вырвавшиеся в столь тяжкий для Эдисона Дага, как, впрочем, и для всех нас, момент. Обезумел ли хрононавт от горя? Или же обнаружил потенциальное решение страшной дилеммы, которое чисто теоретически может поставить крест на попытках повторить запуск? Предвещает ли это конец американским и советским путешествиям во времени?

Дальше зазвучала реклама.

— Мое мнение, — голос Брэнтона транслировался теперь только в наушники коллег и операторскую, — если парень не соврал, то они просто обязаны дать бедолагам умереть спокойно.

— Да, их нужно отпустить, — согласился Кэссиди. — Господи, этот Даг ведь с трудом языком ворочал! И выглядит — краше в гроб кладут. Похоже, он сам себя хоронит раз так в миллионный, если не в миллиардный. Врагу не пожелаешь.

— Ставлю полсотни баксов, — авторитетно заявил Брэнтон, — что они и впрямь застряли во времени.

— Тогда и мы застряли, — эхом отозвался Кэссиди.

Хлынул дождь. Траурные шеренги вдоль дороги заблестели, словно глянцевые фотографии. Люди, их лица, глаза и даже одежда сияли в мокром отражении косых изломанных лучей заходящего солнца, пробивавшегося сквозь рыхлую толщу серых туч.

— Эфир идет? — вдруг спросил Брэнтон.

«Бог его знает», — про себя ответил Кэссиди, мечтая, чтобы этот день поскорее закончился.

Оживленно жестикулируя, советский хрононавт Н. Гауди горячо убеждал американцев, сидящих напротив за столом:

— Мы с моим коллегой Р. Пленя, который за свои выдающиеся новаторские достижения в области временны́х полетов был удостоен звания Героя Советского Союза, считаем, и наше мнение основывается на личном опыте и теоретических изысканиях, предпринятых учеными СССР и США… так вот, мы считаем, что опасения мистера Э. Дага имеют под собой реальную почву! Более того, предпринятая им попытка уничтожения самого себя и товарищей столь вопиющим и противозаконным способом, когда регламент запрещает проносить на борт что-либо из ЭВР, свидетельствует о крайней степени отчаяния человека, утратившего всякую надежду спастись. Конечно, выбор за вами. Наше дело — советовать.

Глядя в пол, Эдди поигрывал зажигалкой. В ушах у него звенело. Такой эффект обычно дают приборы в модульном отсеке. Неужели они снова там? Нет, не похоже. Люди, стол, голубая пластмассовая зажигалка — все казалось реальным. Кстати, при запуске курить запрещается. Поразмыслив, Эдди спрятал зажигалку в карман.

— У нас, — начал генерал Джаб, — нет никаких фактов, подтверждающих наличие временной петли. За исключением субъективных ощущений мистера Дага, которому подсознательно чудится, что события якобы происходят по кругу. — Генерал порылся в бумагах. — Передо мной заключение четырех йельских психиатров касательно состояния психики мистера Дага. Эту информацию в прессу не передавали. Так вот, при всей его поразительной стрессоустойчивости у мистера Дага присутствует склонность к циклотимии с перспективой развития острой меланхолии. Естественно, мы учли этот фактор, рассудив, что жизнерадостность двух других членов экипажа блокирует потенциальную депрессию.

Джаб протянул листок собравшимся, но те даже не шелохнулись.

— Доктор Фейн, — продолжал генерал, — разве глубокая депрессия не провоцирует цикличное восприятие времени? Якобы все бесконечно движется по кругу? Подверженный психозу индивид не хочет отпускать прошлое, постоянно прокручивает его в голове.

— Видите ли, — осторожно ответил доктор Фейн, физик-теоретик, чей фундаментальный труд лег в основу проекта, — если временна́я петля действительно замкнулась, то мы единственно можем почувствовать ее существование, руководствуясь именно субъективными ощущениями.

— Просто генерал употребляет слова, не понимая смысла, — вставил Даг.

— Из незнакомых слов были только специфические термины, а их я проверил по словарю! — взвился Джаб. — Смысл я понимаю прекрасно!

— Где ты достанешь старый двигатель? — Бенц повернулся к Эдди.

— Пока у меня его точно нет, — пожал плечами тот.

— Наверное, схватил первое, что попалось под руку, — предположил Крейн. — Прямо перед тем, как мы вернулись.

— Вернемся, — поправил Даг. — Перед тем, как мы вернемся.

— Вы трое, слушать мой приказ! — рявкнул генерал. — Думать забудьте о саботаже! Чтобы никаких искусственных поломок или аварий. Уяснили? Лишний груз или что вам там еще в голову стукнет — отставить! Все должно идти по графику, согласно прежним указаниям. В общем, без самодеятельности! Особенно это касается вас, мистер Даг.

Телефон справа на столе вдруг затренькал. Насупившись, Джаб поднял трубку и через пару секунд со злобой швырнул ее обратно на рычаг.

— Приказ отменили, — уверенно констатировал доктор Фейн.

— Отменили, — подтвердил генерал, — и чисто по-человечески я даже рад. Прямо камень с души.

— Значит, мы готовим взрыв при возвращении, — после небольшой паузы подытожил Бенц.

— Выбор за вами, — ответил Джаб, — ведь на кону ваши жизни. Сами решайте, как поступить. Если считаете, что временна́я петля и впрямь образовалась, а разорвать ее способен лишь мощный врыв…

Даг поднялся из-за стола.

— Хотите выступить с новой речью, мистер Даг? — осведомился генерал.

— Нет, хочу поблагодарить вас всех. — Эдисон устало обвел глазами присутствующих. — Спасибо, что доверяете решение нам. Огромное спасибо.

— А если взрыва окажется недостаточно? — медленно произнес Бенц.

— Не окажется, если мы действительно погибнем, — заверил Крейн.

— Короче, ты поддерживаешь Эдди? — уточнил Бенц.

— Смерть разомкнет любой круг, — поморщился Крейн. — Я долго думал и другого выхода не вижу.

— А если петли нет? — встрял доктор Фейн.

— А если есть? — ответил вопросом на вопрос Крейн.

— Не возражаете, чтобы Мэри Лу помогла принять решение? — обратился Эдисон к товарищам.

— Это еще зачем? — удивился Бенц.

— Я уже плохо соображаю, — признался он, — без нее не смогу.

— Тогда конечно, — согласился Крейн.

Бенц молча кивнул.

Генерал Джаб демонстративно посмотрел на часы.

— Полагаю, джентльмены, наше собрание подошло к концу, — объявил он.

Русский снял наушники, отцепил микрофон и, бормоча что-то на родном языке, кинулся пожимать руки троице путешественников. Непонимающе переглянувшись, они уныло двинулись прочь, перешептываясь на ходу.

— По-моему, Эдди, ты рехнулся, — пробормотал Бенц. — Правда, остальные считают иначе. Я как бы в меньшинстве.

— Один шанс на миллион, что он прав, — вступился за приятеля Крейн, — и тогда мы бесконечно будем возвращаться в исходную точку. Увы, существует только один способ проверить.

— Давайте поедем к Мэри Лу, — умоляюще попросил Эдди. — Поедем прямо сейчас. Кто повезет?

— Она здесь, ждет снаружи, — сообщил Крейн.

— Хочу, чтобы вы знали, — генерал Джаб догнал их и пошел рядом, — ситуация повернулась так из-за реакции общественности. Люди приняли вашу судьбу слишком близко к сердцу, и все по вашей милости, Даг! Трагедия, которую вы разыграли на похоронах…. Снимаю шляпу! Теперь Совет безопасности пришел к выводу, что ваше, скажем так, спокойствие для страны важнее, чем исправление технической ошибки и удачное возвращение. Вы произвели сильное впечатление, Эдисон. Точнее, ваше нытье.

Джаб развернулся и стремительно зашагал прочь, оставив хрононавтов одних.

— Забудь про него, — обратился Крейн к Эдди. — Он и ему подобные не стоят внимания. Пора, наконец, доделать начатое.

— Мэри Лу мне все разъяснит, — сказал Эдди. Она и только она подскажет верный путь.

— Я приведу ее, — заверил Крейн, — а после мы вчетвером уедем куда-нибудь. Может, к ней домой, и в тихой обстановке прикинем, что и как. Хорошо?

— Спасибо, — поблагодарил Эдди, обшаривая взглядом помещение. Где же Мэри Лу? В соседней комнате, должно быть. В любом случае, где-то недалеко. — Огромное спасибо, — повторил он.

Бенц и Крей многозначительно переглянулись. Эдди заметил это, но промолчал. Сейчас ему нужна Мэри Лу, чтобы понять ситуацию и решить, как быть дальше.

Огни Лос-Анджелеса остались позади. Мэри Лу свернула на северное шоссе округа Вентура и помчалась по направлению к Охаю. В салоне было тихо — желания разговаривать у пассажиров не было. Девушка вела мастерски, впрочем, как всегда. Склонив голову ей на плечо, Эдисон испытал сиюминутное ощущение покоя.

— Круто, когда тебя везет баба, — прервал затянувшееся молчание Крейн.

— Женщина-шофер — непозволительная для простых смертных роскошь, — хмыкнул Бенц. — Сразу чувствуешь себя голубых кровей. Принцем там или королем…

— Ага, чувствуешь. Пока шофер никуда не врезалась. В огромную медленную дуру, например, — заключила Мэри Лу.

— Вчера на крыльце, когда я плелся по ступенькам, что ты подумала? — спросил ее Даг. — Только честно!

— Я подумала: «В который раз он через это проходит?!» Ты был такой уставший, такой измученный… словно покойник. — Помедлив, она продолжила: — Извини, Эдди, но впечатление сложилось именно такое. Я еще спросила себя: откуда он знает дорогу?

— И знает слишком хорошо, — тихо добавил Эдисон.

— Да, — подтвердила Мэри Лу.

— Значит, ты поддерживаешь идею со взрывом? — уточнил он.

— Ну… — замялась девушка.

— Пожалуйста, скажи честно, — попросил Даг.

— Там на заднем сиденье коробка, — вздохнула она.

Эдисон вытащил из бардачка фонарик, направил его на коробку и похолодел — внутри лежали части двигателя «Фольксвагена». Проржавевшие детали были маслянистыми на ощупь.

— Валялись за гаражом у станции техобслуживания, той, что на шоссе в Пасадену, — объяснила Мэри Лу. — Взяла что попало — на лишнюю массу вроде потянет. По телевизору говорили, что любой объект, превышающий весом пятьдесят фунтов…

— Потянет, — перебил Эдди, — уже известно, что потянет.

— Если решение окончательное, тогда какой смысл ехать к Мэри Лу домой? — нахмурился Крейн. — Надо поворачивать на юг, к модулю. Доберемся туда, отключим ЭВР и повторим вход. — Его голос звучал глухо, но без надрыва. — Спасибо, что поддержали идею, мисс Хокинс, — закончил он.

— Как же вы устали… — прошептала она.

— Лично я не устал, — огрызнулся Бенц, — я просто злюсь!

— На меня? — спросил Даг.

— Не знаю, на кого… Злюсь и все! — Выпалив последнюю фразу, Бенц угрюмо замолчал, отодвинулся в самый дальний угол салона и сел, сосредоточенно уставившись в пол.

На следующей развязке Мэри Лу повернула на юг. Неожиданно ее захлестнуло ощущение свободы, а Эдисону показалось, что страшный груз постепенно спадает с плеч и давит не так сильно.

На запястьях хрононавтов запищали миниатюрные радиопередатчики, заставив всех подскочить от страха.

— В чем дело? — заволновалась Мэри Лу и сбавила скорость.

— Генерал Джаб требует, чтобы мы немедленно связались с ним по телефону. — Крейн почесал в затылке. — Здесь неподалеку заправка, оттуда и позвоним. Сверните на перекрестке, мисс Хокинс.

Через несколько минут машина затормозила у телефонной будки.

— Надеюсь, новости не очень плохие, — прошептала Мэри Лу.

— Я пойду. — Эдди выбрался наружу. Ну и чего ждать? Новой неприятности? Интересно, куда уж хуже?!

Он стремительно шагнул в будку, плотно прикрыл за собой дверь и, опустив монетку в прорезь, набрал прямой номер.

— Да, у меня важная новость! — закричал генерал на другом конце провода. — Хорошо, что позвонили. Соединяю с доктором Фейном. Ему вы поверите скорее, чем мне.

Раздалось несколько щелчков, и трубку взял доктор Фейн. Его обычно сухой, размеренный голос звучал напряженно.

— Что еще стряслось? — спросил Эдисон.

— Не то чтобы стряслось… — замялся Фейн. — В общем, сегодня после встречи я провел ряд вычислений. Результаты, конечно, сугубо теоретические, на сто процентов утверждать нельзя, но, судя по всему, вы правы, Даг, — временна́я петля есть.

Эдисон шумно выдохнул. Самодовольный козел этот доктор! И ведь наверняка знал с самого начала!

— Однако, — от волнения Фейн слегка заикался, — я посоветовался с ребятами из Калтеха, и мы пришли к выводу, что взрыв при повторном входе в темпоральное поле лишь усугубит положение. Понимаете меня? Если спровоцировать перегрузку, вы взорветесь, а петля, скорее всего, замкнется навечно.

Видя, что собеседник молчит, доктор продолжал:

— Самое страшное здесь другое. При высокой мощности взрыва — а с учетом показателей она будет высокой — грядет катастрофа! Эдди, вы слышите меня? Катастрофа! Ради бога, подумайте! Вы рискуете создать необратимую временну́ю петлю, куда масштабней нынешней. Собственно, этого мы и боялись изначально.

Последовала пауза.

— Эдди, — позвал Фейн, — вы тут?

— Я хочу умереть, — упрямо произнес Даг.

— Ваш рассудок помутился от усталости. Представляю, сколько вы натерпелись, проходя через одно и то же по кругу…

— Не представляете, — отрезал Даг, намереваясь повесить трубку.

— Постойте! — затараторил доктор. — Дайте мне побеседовать с Бенцем и Крейном. Лучше с Бенцем. Умоляю, Эдисон, вы утомлены и не в состоянии…

Эдисон повесил трубку.

Он вышел из будки и направился к автомобилю. С дороги был слышен настойчивый писк двух передатчиков в салоне.

— Не обращайте внимания, пускай пищат. Джаб чего-то напортачил с сигналом, — бросил Даг, усаживаясь на сиденье. — Все, погнали!

— А с нами генерал не будет разговаривать? — недоверчиво прищурился Бенц.

— Там на самом деле ничего особенного, — отмахнулся Эдди. — Генерал Джаб лишь просил передать, что буквально пять минут назад Конгресс учредил особую награду за мужество или за отвагу… Черт, не вспомню точно! В общем, нас собираются скромненько так наградить. Специальная медаль, вручается посмертно.

— А нам только посмертно и можно! Дьявол! — выругался Крейн.

Плача, Мэри Лу завела мотор.

— Скоро этот кошмар закончится, и мы вздохнем с облегчением, — пробормотал Крейн, когда машина, царапнув днищем бордюр, выскочила на шоссе.

«Скоро, уже совсем скоро», — мелькнуло в голове у Эдди.

Передатчики отчаянно пиликали, не затихая ни на секунду.

— Задолбали, бюрократы несчастные! — не выдержал Эдисон. — Тянут из нас жилы и тянут!

Все недоуменно уставились на него.

— Верно, — устало протянул Крейн, — эти пищалки умереть не дадут спокойно.

Почувствовав безучастность товарища, у Эдди отлегло от сердца. Значит, он прав, и решение принято верное.

По лобовому стеклу застучали крупные капли дождя. Эдисон слегка улыбнулся — дождь напоминал о самом волнующем событии в его жизни. Перед глазами снова возникла траурная процессия, тянущаяся вдоль Пенсильвания-авеню, три задрапированных флагами гроба… Он расслабленно откинулся на спинку сиденья, и впервые за долгое время в его душе воцарился покой. В ушах стояли причитания тех, кто пришел проводить героев в последний путь, а Эдисон думал о медали Конгресса. Скромная награда… Медаль за усталость.

Мысленно он видел себя и на других похоронах, прощался с другими людьми. Колонна автомобилей на улицах Далласа, лицо доктора Кинга… Эдисон скользил по замкнутой петле, снова и снова возвращаясь ко дню национального траура, который ни он, ни другие никогда не забудут. И так будет продолжаться вечно. Они неизменно будут возвращаться туда, в то место, в тот момент, куда хочется вернуться. Момент, ставший для них самым важным.

Вот его бесценный дар народу, стране. Он возложил на мир чудесную ношу — в ней и благо, и проклятие. Страшный и изнуряющий груз вечной жизни.

1974

Перевод А.Петрушина

Недолюди
(The Pre-Persons)

Уолтер играл в «царя горы» и вдруг заметил за кипарисовой рощей белый фургон. Санитары! Едут, чтобы забрать очередного отказника в абортарий.

А если это за ним? Вдруг предки решили от него избавиться?

Мальчик бросился в заросли ежевики. Острые шипы кустарника кололи и царапали кожу, но лучше уж так, чем когда из легких высасывают воздух. Аборт он ведь какой — нежеланных детей заводят в специальную комнату, здоровую такую, и включают страшную машину…

Углубляясь все дальше в заросли, Уолтер прислушивался к шуму мотора и напряженно ждал, не остановится ли грузовик.

— Я невидимка, я невидимка, — мысленно твердил он заклинание Оберона, которого когда-то сыграл в школьном спектакле «Сон в летнюю ночь».

Вдруг заклинание сработает и в реальной жизни! Уолтер повторял заветную фразу снова и снова. Потом глянул на себя — ничего не изменилось, невидимкой он не стал. Значит, его легко найдет кто угодно, начиная от мамы с папой и заканчивая санитарами, если те и впрямь явились за ним.

Эх, ну почему он не король эльфов! Сейчас управлял бы волшебной страной, носил сверкающую корону и отдавал распоряжения доверенному пажу по имени Пак. При случае даже совета у него спрашивал бы. А чего? Как любой нормальный человек, король иногда нуждается в советах и с женой вечно ссорится…

Что ж, мечтать не вредно.

Солнце палило нещадно. Уолтер зажмурился, но и с закрытыми глазами продолжал следить за зловещим фургоном, ориентируясь на звук двигателя. Уф, кажется, пронесло! Поехал дальше. Стало быть, не по его душу.

Поцарапанный, испуганный, он выбрался из кустов и заковылял по направлению к дому, рыдая и всхлипывая. Плакал из-за ноющих царапин, а еще от страха и облегчения.

— Господи! — ахнула мама. — Что стряслось?

— Б-белый ф-фургон… — прозаикался Уолтер. — Я видел…

— И решил, что это за тобой?

Он молча кивнул.

— Послушай, Уолтер, — Синтия Бест опустилась на колени и сжала трясущиеся руки мальчика, — ни я, ни папа никогда не сдадим тебя на Передержку, обещаю. И потом, ты слишком взрослый. Туда берут тех, кому нет двенадцати.

— Но Джеф Фогель…

— Его сдали до того, как в силу вступил новый закон. Сейчас с ним такого не случилось бы, и с тобой не случится. У тебя есть душа, она есть у всех двенадцатилетних, поэтому Передержка тебе не грозит. Можешь спать спокойно. Никакие санитары тебя не заберут. Понятно? Увозят других, маленьких, у которых пока не появилась душа — недолюдей.

— Мне кажется, у меня всегда была душа. Не в возрасте тут дело, — пробормотал Уолтер, избегая материнского взгляда.

— Это правовой вопрос, — наставительно произнесла Синтия. — Душа не появляется до определенного возраста, а ты необходимый возрастной порог уже миновал. Церковь Свидетелей вынудила Конгресс принять соответствующий закон. Сначала вообще требовали снизить планку до трех лет, потом приняли компромиссный вариант с двенадцатью годами… Короче, волноваться тебе не из-за чего.

— Угу, — буркнул мальчик.

— Будто ты раньше не знал!

— Хорошо вот так сидеть и рассуждать! — с горечью выпалил Уолтер. — А мне каково? Изо дня в день ждать, что тебя сунут в клетку, бросят в фургон и…

— В твоем случае глупо бояться, — пожала плечами мама.

— Я видел, что они сотворили с Джеффом Фогелем. Он плакал, упирался, пока санитар запихивал его в фургон.

— Прошло два года, — отрезала Синтия. — Нашел трагедию! Жаль, что дедушка умер, иначе ремня бы ты сейчас получил по полной. Вот плоды воспитания твоего папаши! Тот за всю жизнь слова умного не сказал, только все ухмыляется. Должен соображать, что по возрасту не годишься! Совсем уже… — она замялась, подбирая подходящее слово. — Совсем одурел!

— Джефф больше не вернулся, — упрямо проговорил Уолтер.

— Вероятно, его усыновили новые родители, и теперь мальчик растет в нормальной любящей семье. Отказники живут на Передержке тридцать дней, прежде чем их истребляют. Вернее, усыпляют, — поправилась она.

Легче на сердце не стало. «Усыпляют»! Ну и словечко! Словно обжегшись, Уолтер отпрянул от матери. Все с ней понятно, она ничем не лучше остальных. В мыслях, а может, и в поступках. Все они одинаковые. Он ни капельки не изменился за два года. Если у него сейчас есть душа, значит, была и тогда. Или души нет вообще. Есть только белый фургон с решетками на окнах, который увозит отказников, чьи родители пользуются поправкой к старому закону об абортах, который позволял убивать нежеланного ребенка до рождения. С помощью вакуумной установки гинеколог выскабливал «бездушных» малюток меньше чем за две минуты. Аборты разрешались, потому что по закону неродившийся ребенок — не человек, или недочеловек. Теперь вместо гинеколога абортами занимаются санитары из белого фургона, а дату появления души отсрочили аж на двенадцать лет.

В Конгрессе возрастной ценз предложили определять по критерию знания математики, точнее — алгебры. Умеешь решать задачи — ты с душой. Не умеешь — ты просто тело с животными инстинктами. Как собаки Павлова — условные рефлексы не делают шавок людьми.

Я человек!.. Уолтер взглянул на мать. Серое неулыбчивое лицо, холодный взгляд, рациональный и жестокий. Приятно быть человеком. Сразу не надо бояться белого фургона.

— Приходишь в себя, — удовлетворенно заметила Синтия. — Мне удалось снизить твой тревожный порог.

— Все нормально, — согласился он.

Действительно, опасность миновала. Санитары его не тронули.

В этот раз — нет, но ведь будет и следующий! Фургон появляется регулярно.

Несколько дней покоя, потом все заново. Лучше было бы не знать о детях, которым выкачивают воздух из легких. Почему именно так? Потому что дешево, объяснял отец. Экономят деньги налогоплательщиков.

Уолтер часто думал о налогоплательщиках, пытался представить, как они выглядят. Наверное, страшные буки. Задай им ребенок вопрос — сроду не ответят. Тощие, вечно хмурые, поэтому в морщинах, с бегающими глазками. Или, наоборот, жирные как боровы. Одно из двух. Особенно пугали тощие. Они отвергали радости жизни, выступали против жизни вообще, всем своим видом говоря: «Сдохни, сгинь, рассыпься, перестань существовать». Для того и нужен белый фургон.

— Мам, а как закрыть Передержку? В смыслесаму больницу, куда детишек свозят на аборт.

— Нужно подать петицию в законодательные органы.

— А знаешь, что я сделаю? Дождусь, когда там не будет детей, только санитары, и кину бомбу!

— Немедленно прекрати! — рассердилась Синтия. На лбу ее залегли гневные морщины. Точь-в-точь как у тощего налогоплательщика! Лицо матери пугало, в темных глазах отражалась лишь мертвая пустота без признаков души. Вот кто настоящие недолюди! Вот кто, в отличие от детей, недостоин жить!

Уолтер снова выбежал на улицу играть.

Другие ребята тоже видели фургон. Они сбились в кружок. Стояли, переговаривались, но в основном пинали камушки и давили мерзких жуков.

— К кому приезжали? — поинтересовался Уолтер.

— К Флейшхагерам, за Эрлом.

— Поймали?

— А то. Не слыхал, что ли, как он орал?

— Предки были дома?

— Какое там! Свалили с утра пораньше, типа в мастерскую, свечи в машине заменить.

— А санитаров кто вызвал? — снова спросил Уолтер.

— Понятное дело, они и вызвали. Заявки только от родителей принимают. Главное, сами зассали остаться. Ну и уроды эти Флейшхагеры!.. Эрла жалко, вопил как резаный.

— Знаете, что мы должны сделать? Взорвать фургон и убить водителя, — объявил Уолтер.

Остальные восприняли идею скептически.

— Ага, а потом провести остаток дней в психушке, — протянул один из мальчиков.

— Допустим, не остаток дней, а лишь какое-то время, — заметил Пит Брайд. — Пока тебя не вылечат и не сделают «социально рентабельным».

— Ну и как быть? — растерялся Уолтер.

— Если тебе двенадцать, нет смысла париться.

— А вдруг закон изменят? — не унимался Уолтер, по-прежнему обеспокоенный. Смысл париться был. При появлении фургона у него, как и раньше, тряслись поджилки. Сердце обливалось кровью при мысли о детях, томящихся на Передержке за забором из сетки-рабицы и молящихся, чтобы их успели усыновить прежде, чем кончится отпущенный тридцатидневный срок.

— Ты бывал в Передержке? — Он повернулся к Питу Брайду. — Там ведь сплошь мелкие, некоторые совсем крохи, даже годика нет. Они и понятия не имеют, что их ждет.

— Мелких как раз усыновляют, — вмешался Зак Яблонски, — а вот у тех, кто постарше, шансов выйти мало. Они, конечно, пыжатся, стараются произвести впечатление на потенциальных родителей. Типа поглядите, какой я замечательный. Только никто не верит. Если попал туда, значит, никакой ты не замечательный, а никчемный отказник.

— Тогда шины сдуем, — предложил Уолтер новый план.

— У фургона? Эй, народ, если подкинуть камфорный шарик в бензобак, то через неделю двигатель сдохнет! Вариант?

— Ага, чтобы они потом за нами начали охотиться? — испугался Бен Блэр.

— Они и без того за нами охотятся, — напомнил Уолтер.

— Лучше всего бросить бомбу, — произнес Гарри Готтлиб. — Хотя есть риск подорвать и детей. Чертовы санитары ведь отлавливают в среднем человек по пять в день…

— Вы в курсе про специальный фургон для собак и кошек? — вставил Уолтер. — Раз в месяц их собирают — и в приют для животных. Дальше по схеме: здоровая палата и вакуумные установки. Изверги! Истребляют беззащитных и безобидных зверушек. Спрашивается, за что?

— Чушь, — скривился Гарри Готтлиб. — Не поверю, пока сам не удостоверюсь.

О существовании второго фургона Уолтер знал наверняка, видел целых два раза. Главной целью санитаров были недолюди, но кошками и собаками они тоже не брезговали. Вполне логично — начали с детей, закончили домашними питомцами. Разницы никакой. Закон законом, только кем надо быть, чтобы изо дня в день творить такое? «Некоторые законы созданы, чтобы их нарушать». Так, кажется, говорят? Значит, взорвать проклятый фургон, все зло от него!

Интересно, почему отдельных особей тянет убивать тех, кто слабее? Взять хоть «классический» аборт, когда уничтожают эмбрион, эдакий подвид недочеловека. Беспомощный плод выскабливают без спроса, и никто не заступится, не спасет. Бедняжки погибают, не успев родиться. Бессловесные существа, так и не получившие шанса заговорить. Через руки гинеколога ежедневно проходят сотни таких. Ублюдки поганые! Нагло пользуются полномочиями и, прикрываясь законом, поднимают собственную самооценку. Младенцы тянутся к свету, а их, одного за другим, высасывают вакуумом меньше чем за две минуты.

Надо создать организацию, вроде мафии. Палачи для палачей. Схема такая — искоренитель берет вакуумный аппарат и всасывает туда гинеколога. Получается утробный зародыш с микроскопическим стетоскопом. Вот умора.

Дети ничего не понимают? Враки! Понимают, и понимают прекрасно. По дороге катится белый фургон, оттуда доносится знакомый мотив из «Сказок матушки гусыни»:

Идут на горку Джек и Джилл,
Несут в руках ведерки…

Магнитофон — особая разработка фирмы «Ампекс» — надрывается вовсю. Потом сидящий за рулем санитар выключает запись, чтобы потенциальная жертва ничего не заподозрила, тихонько подъезжает к дому, хватает отказника и сует в кузов. Едва фургон трогается, направляясь либо в Передержку, либо в рейд на следующего недочеловека, песенка гремит снова:

Идут на горку Джек и Джилл,
Несут в руках ведерки…

«Свалился Джек и лоб разбил, а Джилл слетела с горки», — с ухмылкой закончил про себя куплет Оскар Феррис, санитар из фургона номер три. Дебильная песня. Надо «Джек писюн дрочил» и в рифму про «Джилл помогала». А то ведерки они несут!.. В кустики ребятки побежали, перепихнуться, а Джек, придурок, поскользнулся и шлепнулся прямо на хрен.

— Обломилось тебе, Джилл, — хихикнул Оскар, лихо крутя баранку. Четырехлетний фургон послушно мчался по шоссе номер один в Калифорнии.

Дети, они такие. Грязные маленькие поганцы, насквозь испорченные, похотливые.

Местность вокруг была дикая, сплошь каньоны да поля. Бродяжек здесь пруд пруди, только прячутся, паразиты. Ничего, кто-то да попадется, надо просто держать ухо востро.

Ожидания санитара вскоре оправдались. Справа мелькнула детская фигурка. Белобрысый мальчуган лет шести, одетый в джинсы и футболку, поспешно улепетывал подальше от дороги. Оскар врубил сирену. Мальчик застыл, не в силах пошевелиться от страха. Фургон подъехал совсем близко и затормозил. Из динамиков, сливаясь с завыванием сирены, неслась мелодия «Джек и Джилл».

— Предъяви СВ, — потребовал санитар, высунув руку в окно. Специально, чтобы продемонстрировать нашивку на коричневой униформе — доказательство его полномочий.

Пацан, похоже, беспризорник. Тощий такой. Правда, в очках. Сжавшись под взглядом Оскара, словно кролик перед удавом, он не делал никаких попыток достать сертификат.

— Собираешься показывать СВ или нет? — нетерпеливо рявкнул санитар.

— П-простите, а что это?

— Это когда твои родители или опекуны заполняют форму 36-В и тем самым признают тебя востребованным, — официальным тоном разъяснял Оскар Феррис, — и ты получаешь соответствующий Сертификат Востребованности. Без него ты считаешься бездомным. Если родители хотят тебя оставить, а СВ нет, они обязаны заплатить штраф в размере пятисот долларов.

— Сертификат я потерял, — признался мальчик.

— В архиве должна сохраниться копия. Такие документы всегда дублируются на пленку. А пока поедешь со мной в…

— В Передержку? — Тонкие как спички ноги задрожали.

— Побудешь там, пока родители не заполнят форму 36-В. Если в тридцатидневный срок востребованность не подтвердят…

— Мои родители в разводе. Сейчас мы с папой вдвоем.

— Неважно. Главное, нет СВ. — Оскар покосился на ружье, прислоненное к стенке кабины. Отлавливать беспризорников — довольно рискованное занятие, прецеденты уже были. Лучше перестраховаться. За все время службы Феррис пользовался ружьем всего пять раз. Отличная штука, кстати. Разносит в клочья с одного выстрела.

— Запрыгивай по-хорошему. — Санитар вылез из кабины и, позвякивая ключами, пошел к задней дверце фургона. — Там уже есть пассажир, составишь ему компанию. Вдвоем-то веселее.

— Не поеду! — упрямо возразил мальчик, часто моргая.

— Наслушался ужастиков про Передержку? Да брось. Усыпляют выродков каких-нибудь, а нормальных, симпатичных ребятишек усыновляют. Там тебя подстригут, приоденут, будешь как картинка. Передержку придумали, чтобы каждый малыш имел шанс обрести дом. Изредка попадаются ущербные… ну, с отклонениями разными — умственными, физическими. Естественно, брать их не хотят. А вот тебя приличные люди возьмут охотно. Да чего там — с руками оторвут. Лучше ведь, чем бродяжничать, скитаться по полям и лесам. С новыми родителями будешь как сыр в масле кататься, СВ опять-таки получишь. Короче, Передержка — это вроде пансионата, где готовят к встрече с новыми родителями.

— А если меня за месяц не усыновят?

— А если ты упадешь со скалы и разобьешься насмерть? — парировал Феррис. — И потом, наши сотрудники в первую очередь свяжутся с твоими биологическими родителями, и те при желании заполнят Бланк Востребованности для Сертификата (форма 15А) хоть сегодня. А ты весело прокатишься в фургоне, познакомишься с другими ребятами, заведешь новых друзей. Зачастую…

— Не поеду, — буркнул мальчик.

— Значит, так, пацан, — в голосе Ферриса зазвучали жесткие, командные нотки, — я представляю законодательный орган штата.

Он продемонстрировал малышу сияющую металлическую бляху.

— Я, Блюститель порядка Оскар Феррис, приказываю тебе немедленно сесть в кузов.

К ним осторожно приблизился высокий мужчина, одетый, как и белобрысый, в футболку и джинсы. Не хватало лишь очков.

— Вы отец мальчика? — требовательно поинтересовался Феррис.

— Тащите моего сына в кутузку? — резко спросил тот.

— Кутузка — слишком грубое слово, которое придумали противники нашей организации с тем, чтобы намеренно исказить суть ее деятельности. «Передержка» куда предпочтительнее, полностью передает характер нашей работы.

— А разве вы не сажаете детей вон в те клетки? — Незнакомец кивнул на фургон.

— Мистер, предъявите ваше удостоверение! — рявкнул Феррис. — Приводы в полицию имеются?

— Просто приводы или приводы с последующим арестом?

— Прошу отвечать на поставленный вопрос! — Феррис ткнул незнакомцу в нос удостоверение Блюстителя порядка в черном кожаном чехле. — Повторяю, как ваше имя?

— Эд Гантро, имею одну судимость. В восемнадцать лет украл четыре ящика кока-колы из припаркованного грузовика.

— Вас поймали с поличным?

— Нет, меня взяли, когда я пытался сдать пустую тару. Дали шесть месяцев тюрьмы.

— Почему у ребенка нет Сертификата Востребованности?

— Он стоит девяносто долларов, нам такое не по карману.

— Вовремя не подсуетились, а зря. Теперь придется заплатить пятьсот. По этому поводу советую проконсультироваться у адвоката. Итак, — Феррис повернулся к мальчику и сухо произнес, — изволь присоединиться к другим ребятам в фургоне. А вы, Гантро, велите сыну не упрямиться.

— Тим, полезай в чертову клетку, — поколебавшись, сказал тот. — Не волнуйся, мы наймем адвоката и раздобудем тебе СВ. На рожон сейчас лучше не лезть, официально ты беспризорник.

— Беспризорник, — повторил Тим, глядя на отца.

— Вот именно, — подтвердил Феррис. — У вас есть тридцать дней для получения…

— А правда, что вы и кошек отлавливаете? — вмешался Тим. — Там внутри есть кошки? Обожаю их. Они такие классные.

— Я специализируюсь исключительно на отлове недолюдей. Вроде тебя, — добавил Феррис, отпирая заднюю дверцу фургона. — Полезай и постарайся не опорожниться по дороге. Пятна и вонь потом замучаешься выводить.

Услыхав непонятное слово, Тим растерянно переводил взгляд с Ферриса на отца.

— Не ходи в туалет, пока едешь, — мрачно пояснил Эд. — Уборка обходится слишком дорого, а ее стоимость вычитают у них из зарплаты.

— Что касается животных, — невозмутимо продолжал Феррис, — то их преимущественно отстреливают или травят.

— Ворфарином? Да уж, наслышаны, — ухмыльнулся Эд Гантро. — Пичкаете зверей этой гадостью целую неделю, и они умирают от внутреннего кровотечения.

— Без боли и мучений, — вставил Феррис.

— Согласитесь, это гуманней, чем откачивать воздух из легких. Душить на массовой основе.

— В отношении животных власти штата…

— Речь не о животных, а о детях!

В полумраке фургона виднелись две съежившиеся фигурки. Забившись в самый дальний угол, они казались воплощением отчаяния.

— Флейшхагер! — удивленно воскликнул Тим, рассмотрев одного из «пассажиров». — У тебя же вроде есть СВ!

— Ввиду истощения природных ресурсов требуется радикально сократить население. В противном случае через десять лет нам грозит голодная смерть, — разглагольствовал Блюститель. — И первая стадия…

— Было да сплыло! — тем временем буркнул Флейшхагер. — Предки отняли и вызвали санитара. Я им просто-напросто надоел.

Его голос звучал глухо. Похоже, мальчик недавно плакал.

— В чем разница между пятимесячным плодом и обычным ребенком? Да никакой, если оба нежеланные. Закон об абортах расширили, всего-то, — пожал плечами Феррис.

— Лично вы поддерживаете эти законы? — наседал папа Тима.

— При чем здесь мое личное мнение? Решения принимает Вашингтон, им виднее, какие меры помогут избежать кризиса. Я всего лишь исполнитель. Отменят закон, стану возить на переработку пустые пакеты из-под молока или еще чем займусь, лишь бы по душе было.

— Нынешняя, значит, по душе? Вам действительно нравится?

— Моя работа дает возможность путешествовать и знакомиться с новыми людьми, — выдал заученную фразу Феррис.

— Вы псих! — прошептал Эд Гантро. — Господи, до чего мы докатились! Вначале приняли закон, разрешающий классический аборт, когда плод удаляют словно злокачественную опухоль. Дальше больше! Предложили поправку о послеродовых абортах. Если разрешается убивать эмбрион без суда и следствия, то почему не проделывать то же самое с уже родившимися детьми? Здесь отчетливо просматривается общая тенденция. Знаете какая? Живое существо обрекают на смерть, не давая ни единого шанса, ни единой возможности на спасение! Короче, я тут подумал — сажайте-ка и меня в фургон.

— Согласно постановлению Президента и Конгресса, душа появляется в двенадцать лет, — забормотал ошарашенный Феррис. — Я не имею права вас взять по возрастному ограничению.

— Откуда вы взяли, что у меня есть душа? — прищурился папа Тима. — Вроде двенадцать давно стукнуло, а она так и не появилась. Все, забирайте меня! Или найдите мою душу.

— Чего? — Феррис выпучил глаза.

— Чего слышали! Найдите и покажите где. Без души я приравниваюсь к детям, верно?

— Вначале я должен посоветоваться с коллегами в Передержке. Сейчас свяжусь с ними по рации, — сдался Феррис.

— Да ради бога. — Подхватив на руки сына, Гантро кое-как забрался в кузов и вместе с томящимися там двумя мальчуганами принялся терпеливо ждать, пока Блюститель порядка, обладатель сверкающей бляхи и удостоверения в черном кожаном чехле закончит разговор.

— У меня тут белый мужчина примерно тридцати лет. Требует доставить его вместе с сыном в Передержку. Заявляет об отсутствии души и на этом основании просит причислить его к группе недолюдей. В настоящий момент я не располагаю материалами для проведения соответствующего теста на наличие души. Подразумеваются материалы определенной степени сложности, которые в дальнейшем можно было бы представить в суде. То есть, я уверен, что данный индивид обладает необходимыми познаниями и в алгебре, и высшей математике. По крайней мере, высокий коэффициент интеллекта очевиден. Однако…

— Утверждаю, — раздался повелительный голос на другом конце провода. — Разберемся с ним здесь.

— Мы разберемся с тобой там, — угрожающе сообщил Феррис отцу Тима и, захлопнув створки кузова, тщательно запер их на ключ — с появлением электронных кодовых замков на клетках предосторожность абсолютно излишняя. Фургон покатился по горному серпантину.

Идут на горку Джек и Джилл,
Несут в руках ведерки.
Свалился Джек и лоб разбил…

«Ох, и расшибут кому-то лоб, но точно не мне», — размышлял Феррис, параллельно прислушиваясь к бормотанию в кузове.

— Если я ничего не смыслю в алгебре, а я действительно ни одного примера не решу, значит, у меня нет души, — втолковывал Гантро детям.

— Я вот в алгебре шарю, — похвастался Эрл Фляйшхагер, — ну и что толку, если мне всего девять?

— Нет души, — продолжал Гантро, — а это очень весомый аргумент, дающий право на Передержку. Деление столбиком — и то не осилю. Откуда душа-то? Мы, ребята, все в одной лодке.

— Эй, вы! — крикнул Феррис. — Не загадьте фургон. Уборка стоит кучу…

— Напрасно стараетесь, — отозвался отец Тима. — Не понять мне этих пропорциональных распределений, резервных отчислений и вашей фискальной политики.

Похоже, мужик сбрендил. Хорошо хоть ружье под рукой…

— Мировые ресурсы на пределе, — снова начал Феррис. — Не осталось практически ничего — ни топлива, ни яблочного сока, ни нефти, ни хлеба. Поэтому необходимо принудительное сокращение населения. Медикаментозная эмболия, к примеру…

— Ой, а что это значит? — перебил Гантро.

Совершенно сбитый с толку, Феррис разозлился до крайности.

— Прекращайте дурачиться! Очевидно ведь, что нулевой рост популяции — единственное решение проблемы продовольственного и энергетического кризиса! В противном случае нас ждет судьба Австралии. Туда вначале завезли кроликов, те посмотрели — естественных врагов нет, и сразу кинулись размножаться. Что в итоге было со страной, припоминаете? Поэтому…

— Про размножение, сложение и вычитание понял, — перебил Гантро. — Дальше, увы.

Феррис в ярости треснул по рулю. Безмозглые твари! Ничем не лучше кроликов! Люди только загрязняют окружающую среду. Интересно, какой была Америка до прихода человека? Впрочем, с развитием постродовых абортов на всей территории континента появился шанс узреть страну в девственном виде.

Поживем — увидим. Если доживем, конечно. Будущее принадлежит искусственному разуму. Огромные высокоразвитые машины очистят землю, уберут лишнее и поймут, что это хорошо.

Придя к такому заключению, Феррис довольно улыбнулся.

— Милый, давай сделаем аборт! — Вся увешенная пакетами с синтетическими продуктами, Синтия возбужденно влетела в дом. — Нравится идея? Возбуждает?

— Сперва забеременей, — хмыкнул супруг Синтии, Йан Бест. — Запишись на прием к доктору Гвидо, чтобы спираль тебе вытащил. По деньгам получится самый оптимальный вариант. Долларов пятьдесят-шестьдесят. Потянем.

— Мне кажется, спираль провалилась куда-то глубоко, — смутившись, она тряхнула густыми иссиня-черными волосами. — Так что я уже сейчас могу оказаться беременной…

— Попробуй разместить объявление в бесплатной газете: «Требуется специалист по извлечению спиралей с помощью металлической вешалки», — подколол Йан.

— Пойми, аборт — это тренд. — Синтия следовала за мужем по пятам до спальни и, встав в дверях, наблюдала, как он вешает в шкаф представительный галстук и пальто. — Сам посуди, что мы имеем? Ребенка! У нас есть Уолтер. Гости приходят к нам, смотрят на него и думают: «Какой кошмар! До чего докатились!» Я каждый раз готова со стыда сквозь землю провалиться, — прибавила она. — Аборт на ранней стадии обойдется всего в сотню долларов. Почти даром, согласись, как десять баллонов газа. Зато какая великолепная тема для разговоров. Часами можно обсуждать.

— Что планируешь делать с эмбрионом? — будничным тоном спросил Йан, поворачиваясь к жене. — Оставлять? Принесешь домой в сувенирной бутылочке или раскрасишь фосфорной краской и поставишь на тумбочку вместо ночника?

— Краску можно выбрать на твой вкус!

— Для эмбриона?

— Нет, для бутылочки. Плюс формалин тоже продают разных цветов. Ну пожалуйста! Аборт — это лучший подарок, память на всю жизнь. Уверена, к нему и гарантийный талон прилагается.

— Ты, наверное, не в курсе, что некоторые люди до сих пор мечтают о ребенке. — Йан сложил руки на груди. Поза успокаивала, не давала сорваться на крик. — О среднестатистическом, простом ребенке! Они регулярно мотаются в Передержку, лишь бы усыновить младенца. В свое время устроили панику с этим перенаселением. Да, девять триллионов человек — уже перебор, но сейчас ситуация изменилась. Детей не хватает — факт. Ты что, совсем не смотришь новости?

— Дети — жуткая обуза, — поморщилась Синтия. — Сегодня, например, Уолтер устроил истерику из-за белого фургона. Испугался он!.. Врагу не пожелаешь сидеть дома и заниматься ребенком. Тебе проще — торчишь на работе до вечера, а мне…

— Знаешь, что бы я сделал? Достал бы три винтовки, вместе с парочкой собутыльников подкараулил бы это гестапо на колесах и…

— Почему гестапо? Отличный фургон, просторный, с кондиционером.

Бросив яростный взгляд на жену, Йан двинулся на кухню. Неплохо бы промочить горло перед сном. Скотч с молоком в самый раз.

Он уже приготовился налить напиток в стакан, когда в кухне появился жутко бледный Уолтер.

— Переживаешь из-за фургона?

— Я решил, что…

— И думать забудь! Даже если мы с мамой решим составить у юриста отказную, в Передержку ты не попадешь по возрасту. Не волнуйся.

— Умом я понимаю, но…

— Не доискивайся, по ком звонит колокол, он звонит по тебе, — слегка исказил знаменитую фразу Йан. — Я скажу тебе свое мнение, сынок. — Он отпил большую порцию спиртного. — Это все чистой воды убийство. Им без разницы, кого убивать — крошечный плод или взрослого ребенка. Если маленький — высосут из утробы вакуумом, большой — выкачают воздух тем же аппаратом. А придумали это бессердечные бабы, стервы, которые ненавидят мужской пол в принципе. Неважно, мальчик или взрослый мужик. Соображаешь?

— Не совсем, — промямлил Уолтер, хотя неким загадочным и пугающим образом понял, о чем речь.

— Одна такая тварь завелась у нас дома! — Йан снова отпил из бокала.

— Что еще за тварь?

— Швейцарские психологи называют таких «kindermorder». — Он специально выбрал научный термин, чтобы сын не догадался. — Короче, предлагаю вариант: запрыгиваем в экспресс и гоним на север до Ванкувера в Британской Колумбии, там пересаживаемся на паром и до Острова. Ищи нас свищи.

— А мама?

— Ей я каждый месяц буду посылать чек. Пускай живет и радуется.

— Там вроде жутко холодно, — засомневался Уолтер. — Топлива мало, поэтому местные одевают кучу…

— Не холоднее, чем в Сан-Франциско, — пожал плечами Йан. — Тебя и правда пугает перспектива тепло одеваться и сидеть у горящего камина? Разве не страшнее наблюдать изо дня в день чертов фургон?

— Намного страшнее, — угрюмо кивнул мальчик.

— Переселимся на Остров, разобьем огород и забудем про фургон. Там совершенно другие законы и женщины другие. Много лет назад я общался с девушкой из Ванкувера. У нее были длинные черные волосы, она постоянно курила, практически ничего не ела и много болтала… А здесь женщины спят и видят, как бы уничтожить собственных… — Он осекся, заметив, что на кухню идет жена.

— Хватит пить эту дрянь! — скривилась она. — Не ровен час вырвет.

— Отвали, — огрызнулся Йан.

— Не смей повышать на меня голос. Кстати, вечером неплохо бы сходить в ресторан. Смотрела сегодня по телевизору рекламу — в «Дал-Ки» первым посетителям стейки за счет заведения.

— Да ну, — сморщился Уолтер, — у них устрицы сырые.

— Ты про «Блю пойнтс» в ракушке со льдом? Обожаю их, — протянула Синтия. — Йан, ты как насчет ресторана?

— Открою тебе большой секрет, — Йан наклонился к сыну. — Устрица по виду очень похожа на штуку, которую хирург… — Встретив гневный взгляд жены, он замолчал, оставив сына в недоумении относительно устричных ассоциаций.

— Ладно, — вздохнул он, — идем в «Дал-Ки», но чур я беру стейк.

— И я! — закричал Уолтер.

Йан допил коктейль и повернулся к Синтии.

— Когда ты в последний раз готовила ужин, чтобы мы провели вечер дома, за столом, как нормальная семья?

— В пятницу были свиные уши, запеченные с рисом! — возмутилась она. — Большая часть отправилась в мусоропровод. Экспериментов мы не любим. Верно, милый?

— Рано или поздно эти бабы и туда доберутся, — не обращая на нее внимания, обратился Йан к Уолтеру. — Преимущество в том, что в Канаде послеродовые аборты запрещены. Милая, — позвал он супругу, — не обижайся. Во мне говорит молоко. Просто из-за новой серной добавки у меня крышу сносит. Если имеешь что-то против, обратись к адвокату. В общем, решай.

— Намекаешь на разъехаться? — Синтия злобно прищурилась.

— Папа забирает меня с собой! — гордо сообщил мальчик.

— И куда? — Она постаралась не выдать своего интереса.

— До конечной экспресса, — ответил Йан.

— Мы едем на остров Ванкувер в Канаде, — вставил Уолтер.

— Правда? — усмехнулась Синтия.

— Да, — подтвердил Йан после небольшой паузы.

— А мне что прикажешь делать? Идти официанткой в бар? На какие шиши оплачивать счета?

— Я буду регулярно присылать чек.

— Ну конечно! Как я сразу не догадалась! Чек.

— Поехали с нами, — предложил Йан. — Питаться будешь морепродуктами. Как нырнешь в Залив, и зубами, зубами. Много не ешь, просто загрызай насмерть. Враз избавишь Британскую Колумбию от угрозы избыточной популяции рыб. Проснутся люди, а весь берег в рыбьих трупах. Представь, плывут рыбки, ничего не подозревают, и вдруг на них нападает монстр с одним-единственным глазом во лбу и пожирает всех без разбора. Любимая, ты станешь настоящей легендой. Особенно среди выживших водоплавающих.

— Пап, а если погибнет вся рыба?

— Тогда будет очень обидно. Столько сил потрачено впустую. Хотя уверен, наша мама получит колоссальное удовольствие от мысли, что полностью истребила морскую фауну Британской Колумбии, которая снабжает рыбной продукцией весь мир.

— Но ведь тогда люди потеряют работу, — испугался Уолтер.

— Ни в коем случае, — успокоил его отец. — Они начнут закатывать мертвых рыб в банки и продавать американцам. Не переживай! В стародавние времена, задолго до того, как твоя саблезубая мамочка поселилась в Заливе, рыбу глушили с помощью палок. Теперь можно никого не глушить — спасибо нашей мамуле, — а вот упаковывать надо. Разовьется консервное производство, появятся новые рабочие места…

— Хватит вешать лапшу на уши. Ребенка пожалей! Верит ведь, — не выдержала Синтия.

— Заметь, я нисколько не соврал, просто выражаюсь аллегориями, — поправил Йан. — Так. Пора в ресторан. Синтия, возьми талоны на питание и одень ту прозрачную блузку. Вдруг удастся поесть на халяву, пока все там будут таращиться на твои дойки.

— А что такое дойки? — растерялся Уолтер.

— Такая штукенция, которая быстро приходит в негодность. Вроде «Понтиака ГТО», — пояснил Йан. — Сохраняется только внешний вид, а основополагающие функции утрачиваются.

«Вот и человек превратился в абсолютно никчемное существо, а виноваты исключительно мы сами. Добровольно подчинились подонкам, убивающим неродившихся детей».

— Дойка — это молочная железа в груди у женщины, — решила проявить педагогические навыки Синтия, — которая отвечает за выработку молока в период кормления новорожденного.

— Природа специально снабдила женщину двумя дойками, — пришел ей на подмогу Йан. — Первая как бы основная, а вторая про запас. С появлением культа аборта обе практически сидят без дела. Я предлагаю собрать все дойки и отправить в Передержку, пускай там из них отсосут молоко вместе с железами. Естественно, вакуумом. Все, проблема решена. Сиськи пустые, и младенцы спокойно умирают от голода.

— Поедят смеси — не умрут. Есть ведь разные «Симилаки» и так далее, — отмахнулась Синтия. — Пойду переоденусь, иначе опоздаем на ужин.

Она направилась в спальню.

— Если бы в законе была хоть одна лазейка, чтобы присвоить мне статус недочеловека, ты бы вначале ее отыскала, а после вызвала бы фургон, — вполголоса бросил Йан вслед уходящей жене. — Причем не ты одна. Многие женщины спят и видят, чтобы сдать супругов в Передержку.

— Заманчивая идея, — засмеялась Синтия, очевидно, подслушав монолог.

— Нельзя ненавидеть только за беспомощность, — не унимался он. — Должна быть более веская причина. Что это? Всеобъемлющая ненависть к тому, что растет и развивается?

Взрослую особь, с развитым телом и умом, убить сложно. Почему Синтия терпит его? Потому что боится не справиться. Другое дело, прикончить слабого маленького человечка — точнее, недочеловечка, — который не способен сопротивляться.

Что случилось с материнским инстинктом? Раньше матери готовы были глотку перегрызть ради детей, умирали за них.

Вот куда привел естественный отбор и конкуренция. Выживает сильнейший. Приспосабливаться бессмысленно: если не обладаешь силой, тебя сожрут. Старое поколение ни за что не подчинится новому, а потому всячески препятствует его появлению на свет.

— Пап, мы действительно поедем в Ванкувер, разведем огород и больше не будем бояться?

— Действительно поедем, как только я скоплю денег.

— Ну ясно, — протянул Уолтер. — Это из серии «поживем — увидим». Мама нас не отпустит. Типа я пропущу школу. Короче, как всегда.

— Обязательно поедем, не сомневайся. Пусть не в этом месяце, но когда-нибудь точно. Обещаю!

— А там правда нет фургонов?

— Правда, по закону запрещено.

— Пап, постарайся поскорее накопить денег. Очень прошу.

Йан молча налил себе вторую порцию молока со скотчем. Выглядел он совершенно трезвым и несчастным, словно вот-вот расплачется.

Трое детей и взрослый скорчились в кузове фургона. Машину трясло, их то и дело бросало на разделительную решетку, и отчаяние еще острее жгло сердце отца, терявшего сына. Ночной кошмар среди бела дня, думал он. Заперты, как звери в клетке… Благородный жест принес пока одни лишние страдания.

— Зачем ты сказал, что забыл алгебру? — спросил Тим. — Ты знаешь даже эту, как ее, триго… что-то там, и вообще учился в Стэнфорде!

— Пускай убивают либо всех, либо никого, — ответил Эд Гантро, — но не делят по произвольным бюрократическим критериям. «Когда душа входит в тело?» — что за идиотский вопрос в наши дни! Какое-то Средневековье, честное слово.

На самом деле он понимал: это лишь предлог, чтобы охотиться на беззащитных… но сам-то он способен себя защитить! На сей раз в белом фургоне сидит взрослый человек, умный и хитрый — пускай попробуют справиться. Он не маленький, не слабый, его не напугать, как ребенка, он способен поспорить с лучшими юристами, хоть с самим окружным прокурором, если понадобится!

Если решат убить по закону, им придется убить всех, включая самих себя. Однако дело не в законе. Те, кто занимает ключевые посты в экономике и политике, плутуют в своей игре, исключая молодых из числа игроков, и убивают, если нужно. Взрослые и состоявшиеся боятся и ненавидят юнцов, а вот что делать с ним? Он взрослый, но заперт в фургоне вместе с молодыми. Один из них, но на другой стороне вместе с кошками, собаками и младенцами. Пускай подумают хорошенько; может, найдется второй Фома Аквинский, который это распутает.

— Я знаю только умножение, деление и вычитание, — провозгласил он, — даже с дробями путаюсь.

— Но ты же знал раньше! — запротестовал Тим.

— Удивительно, как быстро забываешь то, что учил в школе. Дети и то помнят больше.

— Папа, они ведь тебя убьют! — В глазах мальчика бился страх. — Тебя никто не захочет усыновить, ты слишком старый!

— Ну-ка, попробую вспомнить, — невозмутимо продолжал Эд Гантро, — скажем, бином Ньютона… как там его… «а» плюс «бэ»… нет, не вспомню уже.

Он усмехнулся. Вытекло из головы вместе с бессмертной душой. Не пройти ему тест на наличие души — он пес из подворотни, крыса в канаве… Главной ошибкой сторонников абортов была произвольность границы, которую они провели. Человеческий эмбрион не наделен конституционными правами, а потому его можно убить совершенно законно. Плод в утробе какие-то права вначале имел, но затем решили, что и семимесячный плод — еще не человек. А новорожденный? Это же овощ, не способный ни сфокусировать взгляд, ни понимать, ни говорить — дело было выиграно в суде, который признал, что плод, покинувший утробу в результате органического процесса или случайно, — всего лишь плод, не более того, а значит… Но где провести черту? Первая улыбка? Первое слово? Потянулся за игрушкой? Граница отодвигалась все дальше. И вот теперь — самый дикий произвол — человек не имеет души, пока не освоит алгебру!

В таком случае древние греки платоновских времен, безусловно, недочеловеки, поскольку им была известна лишь геометрия. Алгебру придумали гораздо позже средневековые арабы. Да, произвол, причем чисто юридический, не имеющий никакого отношения к теологии. Церковь с незапамятных времен, фактически с самого своего начала утверждала, что даже яйцеклетка, не говоря уже об эмбрионе, столь же священная жизненная форма, как и любая топчущая землю. Уже тогда было ясно, к чему могут привести абстрактные заключения о том, «когда душа входит в тело» или, на современном языке, «когда человек получает полные права по закону». Теперь ребенку, играющему в саду у дома, остается лишь обманывать себя — в защите и безопасности ему отказано.

Что ж, посмотрим, что они сделают с человеком тридцати пяти лет с дипломом Стэнфордского университета. Посадят на месяц в клетку с пластиковой миской и парашей, а потом задушат вместе со всеми, если никто не усыновит?

И все-таки риск… хотя рискует прежде всего сын, о нем и надо думать.

Эд Гантро оглядел испуганные лица детей. Здесь не только его сын.

— Говорю вам тайну, — процитировал он из Библии, — не все мы умрем, но все… — Вот кретин, дальше вспомнить не мог. Продолжил как мог: — Мы проснемся, сразу, в мгновение ока…

— Заткнитесь там! — рявкнул водитель из-за решетки. — Отвлекаете от дороги. Будете шуметь, пущу газ, нам разрешено в таких случаях, ясно?

— Мы будем молчать, — поспешно заверил Тим, с мольбой взглянув на отца.

Эд Гантро лишь вздохнул и сдался. В конце концов, главное начнется не здесь, а в Передержке, куда по первому сигналу помчатся репортеры и телевидение.

Дальше ехали молча, каждый со своими мыслями и страхами. Эд снова и снова прокручивал в голове план действий, обдумывал возможные варианты.

Когда фургон затормозил на стоянке Передержки и задняя дверь распахнулась, Сэм Карпентер, главный санитар, заглянул внутрь и прорычал:

— Черт побери, у тебя там взрослый, Феррис! Ты хоть понимаешь, придурок, что наделал? А если активист какой-нибудь?

— Он сказал, что, кроме сложения, математики не знает, — пожал плечами Феррис.

Карпентер поманил пальцем Эда.

— Документы! Имя, номер страховки, регистрация в полиции — поглядим, кто ты такой.

— Да ладно, какой активист, просто деревенщина, — поморщился Феррис, глядя, как Гантро неловко достает пухлый бумажник.

— А еще отпечатки возьмем, полный набор, — самодовольно добавил Карпентер, — это номер один в нашем деле.

Час спустя он просматривал распечатки с компьютеров из специального секретного центра в штате Вирджиния, замаскированного под сельскую глубинку.

— Так и есть, диплом по математике из Стэнфорда плюс магистр психологии, и эту психологию он на нас сейчас и отрабатывает, к гадалке не ходи. Черт, надо поскорее от него избавляться.

— У меня была душа, — с наивным видом заявил Гантро, — но я ее потерял.

Карпентер поднял брови.

— Это как же, интересно?

— Эмболия сосудов, — объяснил задержанный. — Та часть коры головного мозга, где находилась душа, у меня отмерла, когда я вдохнул пары инсектицида. Потому и живу теперь в деревне, питаюсь корнями и личинками вместе со своим сыном Тимом.

Карпентер пожал плечами.

— Можно сделать ЭЭГ.

— Это что, мозги просвечивать?

Главный санитар, не ответив, прорычал Феррису:

— Согласно закону, душа появляется в двенадцать лет, а ты притащил тридцатилетнего. Не хватало еще обвинения в убийстве! Срочно вези его туда, где нашел, и выбрось на хрен, а станет упираться, пусти газ. Это приказ, ясно? Иначе не только работу потеряешь, но и дело заведут.

— Мое место здесь, — апатично вставил Эд Гантро, — я тупой.

— А его ребенок, — продолжал Карпентер, — небось какой-нибудь математический гений-мутант, каких показывают по ящику. Тебя элементарно подставили, придурок, и прессу наверняка предупредили. Срочно забирай обоих и газуй туда, где подцепил, или куда угодно, лишь бы глаз чужих не было.

Феррис злобно скривился.

— Кончай истерить! Сделай ему ЭЭГ и томографию, а мальчишек…

— А если они все гении? Это может быть крупномасштабная подстава, а ты, если совсем кретин, помалкивай. И вообще помалкивай обо всей истории. Отвези, я сказал, и запомни: ничего не было — ясно, твою мать?

— Вон из машины! — скомандовал Феррис, нажимая кнопку, управлявшую решеткой.

Трое мальчиков выбрались наружу, Эд Гантро остался сидеть.

— Так, не хочет, — главный санитар кивнул Феррису, — значит, применим силу.

Вдвоем они забрались в фургон, и через секунду Эд Гантро шлепнулся на асфальт автостоянки.

— Теперь ты просто прохожий, — усмехнулся Карпентер. — Можешь плести что угодно, все равно не докажешь.

Тим потянул Эда за рукав.

— Папа, пошли домой!

Все трое бывших узников обступили Эда.

— Можно кому-нибудь позвонить, — предложил Флейшхагер. — У отца Уолта Беста машина всегда заправлена, приедет и заберет нас. Он вообще много ездит, у него особые купоны на топливо.

— Он часто ссорится с миссис Бест, — кивнул Тим, — потому и катается один по ночам.

Эд Гантро покачал головой.

— Я остаюсь здесь! Я требую, чтобы меня заперли!

— Но ведь нас отпустили! — не унимался Тим, снова дергая отца за рукав. — Главное, мы свободны. Они увидели тебя и всех отпустили, нам повезло!

Эд Гантро обратился к Карпентеру:

— Я настаиваю, чтобы меня заперли вместе с остальными недолюдьми, которые находятся здесь, на Передержке. — Он ткнул пальцем в красивое здание, выкрашенное в зеленый цвет.

Тим шагнул к Карпентеру и горячо заговорил:

— Пожалуйста, позвоните мистеру Бесту, туда, где нас забрали, на полуострове, код 669. Скажите, пускай за нами приедет, и он согласится, я точно знаю! Пожалуйста!

— Там только один мистер Бест с таким кодом в телефонной книге, — присоединился Флейшхагер. — Пожалуйста, мистер!

Карпентер зашел в здание, поискал в книге, набрал номер.

— Вы позвонили по номеру, который небезопасен, — раздался в трубке пьяный голос. В отдалении слышались яростные женские выкрики.

— Мистер Бест, — начал Карпентер, — ваши знакомые находятся на углу 4-й и «А» в Верде-Габриель: Эд Гантро, его сын Тим, мальчик по имени Рональд или Дональд Флейшхагер, и еще один, имя которого не установлено. Тим Гантро уверяет, что вы можете их забрать и развезти по домам.

— Четвертая и «А»? — переспросил Иан Бест. — Это что, каталажка?

— Муниципальная Передержка, — сухо уточнил Карпентер.

— Ах ты, сукин сын, — ядовито усмехнулся Бест. — Приехать-то я приеду, минут через двадцать, только что ты будешь делать с Эдом Гантро в роли недочеловека? Знаешь, что он из Стэнфорда?

— Нам это известно, — невозмутимо ответил Карпентер, — только никто из них не задержан, они просто… здесь. Повторяю, не задержаны.

— Я приеду, — повторил Бест. Голос его теперь звучал на удивление трезво, — но репортеры из всех изданий будут там раньше. — Он повесил трубку.

Карпентер вышел на улицу.

— Поздравляю, парень, — сказал он Тиму. — Натравил на меня психа-активиста из движения против абортов. Ну-ну.

Почти сразу же из-за угла вылетела ярко-красная «Мазда» и с визгом затормозила у здания Передержки. Высокий плохо выбритый мужчина, разворачивая на ходу оборудование, двинулся к Карпентеру.

— Как я понимаю, у вас тут содержится магистр математики из Стэнфорда? — небрежно произнес он. — Могу я побеседовать с ним для прессы?

Карпентер удивленно поднял брови.

— Таких у нас нет, можете посмотреть книгу записей.

Однако репортер уже смотрел на трех мальчиков, обступивших Эда Гантро.

— Мстер Гантро? — громко позвал он.

— Да, сэр?

«Вот зараза, — подумал Карпентер, — и мы хороши. Заперли его в фургон, привезли сюда, теперь это будет во всех газетах».

На стоянку уже въезжал голубой микроавтобус с эмблемой телевизионной компании в сопровождении еще двух машин.

Перед внутренним взором Карпентера вспыхнули заголовки:

ВЫПУСКНИК СТЭНФОРДА ОТПРАВЛЕН НА АБОРТ ПРЕСЕЧЕНА ПОПЫТКА НЕЗАКОННОГО АБОРТА

И так далее. А вот и 6-часовые вечерние новости: Гантро с Бестом-адвокатом на трибуне в окружении микрофонов и видеокамер.

«Обосрались по полной, — подумал он. — По полной, твою мать. Начальство в Сакраменто от нас откажется, к гадалке не ходи, прервет контракт. Снова будем отлавливать бродячих собак и кошек. Твою ж мать».

Когда Иан Бест прикатил к Передержке на своем «Мерседесе» с угольным мотором, он был еще немного пьян.

— Ну что, может, прокатимся на обратном пути, — ухмыльнулся он, глядя на Эда, — посмотрим виды?

— Куда прокатимся? — спросил тот.

Получив желаемое интервью, толпа репортеров рассеялась, и он чувствовал себя совсем опустошенным. Хотелось домой.

— Ну, к примеру, на остров Ванкувер в Британской Колумбии.

Эд Гантро улыбнулся в ответ.

— Детишкам пора в постель, и моему, и остальным. Они даже не обедали.

— Ничего, заедем в «Макдоналдс», — хмыкнул Иан, — а потом прямиком в Канаду, где рыба и заснеженные горы круглый год.

— Это можно, — еще шире улыбнулся Эд.

— Ты точно хочешь? — прищурился Иан.

— Ну да, вот разгребем тут немножко и двинем вместе.

— Черт побери, — выдохнул Иан, — это будет здорово!

— Еще бы! Только надо получить расписку от жены. Она должна заверить, что не поедет следом, иначе в Канаду не пустят.

— Тогда и мне надо получить расписку Синтии.

— Даст, не переживай, если деньги пообещаешь слать.

— Хм… думаешь, отпустит?

— Без вариантов.

— Значит, с женами нет проблем, — удовлетворенно кивнул Иан, подсаживая детей в свой «Мерседес». — Пожалуй, ты прав: Синтия только рада будет от меня избавиться. Знаешь, как она меня называет, даже при Уолли? «Агрессивный трус»! И все такое прочее. Совсем не уважает.

— Жены-то отпустят, — сказал Гантро, хотя уверенности не чувствовал. Он оглянулся на Карпентера и Ферриса. Последний, как заверил прессу главный санитар, больше в Передержке не работал и вообще был неопытным новичком. — А другие не отпустят.

Повозившись, Иан Бест запустил громоздкий механизм, управляющий угольным паровым котлом.

— Да нет, — махнул он рукой, — пустят как миленькие. Вон, стоят как в воду опущенные. Что они могут, в конце концов? После твоего интервью и статьи в газете…

— Да я не их имел в виду.

— Можно и просто сбежать.

Гантро покачал головой.

— Поймают… тогда уж точно никогда не выедем. А вообще, спроси Синтию.

— Значит, мы не увидим острова Ванкувер и огромных океанских паромов, скрывающихся в тумане? — опечалился Иан.

— Не бойся, друг, увидим… рано или поздно.

Эд Гантро понимал, что это ложь, так же точно, как иногда мог распознать правду, не имея никаких весомых аргументов.

Они выехали со стоянки на оживленную улицу.

— Хорошо почувствовать себя свободным, верно? — спросил Иан.

Три детские головы одновременно кивнули, но Эд промолчал. Свобода, думал он. Свобода вернуться домой — только чтобы попасться в сеть пошире и оказаться в фургоне побольше.

— Сегодня великий день, — добавил Иан.

— Да, — согласился Эд. — Сегодня мы сделали большое дело для всех несчастных и беспомощных, спасли жизни.

Иан Бест вгляделся в его лицо в неверном рассеянном свете.

— Не хочу домой, хочу в Канаду, — сказал он.

— Надо домой, — вздохнул Эд Гантро. — Хотя бы пока, чтобы закончить дела. Юридические проблемы, и все такое…

Иан Бест нахмурился.

— Никогда мы не попадем в Британскую Колумбию, на остров Ванкувер, где растят еду и держат лошадей, не увидим парк Стэнли, не увидим Залив, где ходят океанские паромы.

— Не увидим, — горестно кивнул Эд Гантро.

— Ни теперь, ни потом.

— Никогда.

— Этого я и боялся, — вздохнул Иан Бест. Голос его дрогнул, руль дернулся в руках. — Боялся с самого начала.

Они замолчали, не зная, что еще сказать. Сказать больше было нечего.

1974

Перевод А.Петрушина, А.Круглов

Глаз Сивиллы
(The Eye of the Sibyl)

Как наша древняя Римская Республика защищается от тех, кто стремится ее уничтожить? Мы, римляне, столь же смертны, как и все прочие, но пользуемся помощью существ, которые бесконечно выше нас. Исполненные мудрости и доброты, они приходят из миров, нам неведомых, и стоят на страже Республики, когда ей угрожает опасность. В иное время они скрываются из виду — дабы возвратиться, как только станут нужны.

Взять, к примеру, убийство Юлия Цезаря — дело, как известно, закрыли, когда виновные сами были умерщвлены. Но как мы, граждане Рима, установили, кто совершил сие ужасное злодеяние? А главное, как удалось свершить правосудие? Мы получили помощь извне, а именно от Сивиллы Кумской, а ей известно все на тысячу лет вперед. Она дает нам советы в письменной форме, и каждый римлянин знает о существовании «Сивиллиных книг», которые мы открываем, когда возникает нужда.

Я, Филос Диктос из Тианы, видел эти книги. Многие высокопоставленные граждане Рима, в особенности сенаторы, прибегали к их помощи. Однако я видел собственными глазами и саму Сивиллу и знаю о ней то, что известно немногим. Теперь я состарился — к сожалению, такова участь всех смертных — и хочу поведать, как однажды по случайности, выполняя свои обязанности жреца, узрел, что позволяет Сивилле пронзать взглядом завесу времени. Я знаю, откуда взялся этот дар, начиная с первой Сивиллы Дельфийской из благословенной Греции.

Мало кто из смертных может похвастаться подобным знанием, и не удивлюсь, если сама Сивилла дотянется сквозь завесу времени и покарает меня, заставив умолкнуть навеки. Возможно, еще не закончив этот свиток, я останусь лежать с головой, расколотой подобно спелым дыням из Леванта, столь ценимым у нас в Риме. Однако теперь, когда смерть моя близка, я ничего уже не боюсь.

В то утро мы ссорились с женой — тогда я не был стар, и ужасное убийство Юлия Цезаря только что произошло. Никто еще не знал, кто совершил его. Государственная измена, отвратительное преступление: тысяча ножевых ран в теле человека, намеревавшегося сплотить наше шаткое государство, причем с одобрения Сивиллы, данного в храме, — мы видели в книгах ее слова. Она ожидала, что Цезарь перейдет с войском реку и вступит в Рим, где примет власть.

— Ты безмозглый дурак! — сказала мне жена тем утром. — Будь Сивилла столь мудра, как ты думаешь, она предсказала бы и убийство.

— Может, и предсказала, — ответил я.

— Все это ложь, — не унималась Ксантиппа, по своему обыкновению отвратительно гримасничая. Не скрою, происхождением она была выше меня и всегда давала это понять. — Вы, жрецы, сами сочиняете тексты и записываете их как можно непонятней, чтобы толковать потом как угодно и водить за нос граждан, особенно состоятельных. В первую очередьродственников жены, разумеется.

Я вскочил из-за стола, не в силах сдержать гнев.

— Сивилла — пророчица, она получает откровение свыше, потому и знает будущее! Наверное, убийство великого Цезаря, так любимого народом, просто нельзя было предотвратить.

— Предсказания Сивиллы — обычное надувательство, — сказала жена, намазывая маслом еще одну булочку, — ела она всегда жадно.

— Я сам видел великие книги…

— Откуда она знает будущее? — перебила Ксантиппа.

Признаюсь, я не нашел, что ответить, и смутился, чувствуя собственное унижение — я, жрец в Кумах, чиновник Римской Республики!

— Все ради денег! — крикнула жена вслед, когда я вышел из дома, направляясь на работу в прекрасный храм, хотя златоперстая Аврора только начинала разливать над миром свой дивный свет, почитаемый нами священным источником видений.

В храме никого еще не было, если не считать вооруженных стражей у ворот. Они кивнули, узнав меня, хоть и удивились столь раннему приходу. Внутрь пускают лишь жрецов — даже Цезарь вынужден общаться с Сивиллой через нас.

Спустившись по ступеням, я очутился под сводами просторного святилища, заполненного подземным газом. Высокий каменный трон Сивиллы тускло блестел в полумраке, скудно освещенном несколькими факелами.

Внезапно я застыл на месте, узрев прежде невиданное. Сивилла, как обычно, восседала на троне, ее длинные волосы были стянуты на затылке в тугой узел — но в святилище она находилась не одна! Перед троном виднелись две странные фигуры, облаченные в круглые прозрачные пузыри. Существа напоминали людей, но с дополнительными… я не знаю даже, как это назвать, в общем, это были явно не люди. Глубокие глаза-щели без зрачков, вместо рук клешни, как у краба, черные провалы безгубых ртов… Я с ужасом понял, что они немые и разговаривают с Сивиллой через длинный шнур, свернувшийся кольцами на полу. На обоих концах шнура было по ящичку, покрытому письменами. Одно из существ прижимало такой ящичек сбоку к своей голове, Сивилла держала другой и слушала.

Бессмертные боги? Мы, римляне, привыкли верить, что они давно уже покинули наш мир. Так нас всегда учили. Очевидно, боги вернулись — по крайней мере, временно, чтобы сообщить что-то Сивилле.

Заметив меня, она обернулась, и произошло невероятное. Ее лицо вдруг оказалось рядом с моим, хотя нас разделял целый подземный зал. Сивилла благосклонно улыбнулась, и я понял, что теперь смогу слышать ее беседу с бессмертными.

— …лишь одна из многих, — говорил тот, что повыше. — Последуют и другие, однако позднее. На смену золотому веку грядет царство тьмы и невежества.

— Этого никак нельзя предотвратить? — зазвенел мелодичный голос Сивиллы, столь милый нашим сердцам.

— Правление Августа будет благоприятно, — продолжал высокий бессмертный, — а следом придут злые и безумные.

За ним заговорил другой:

— Новый культ Светлого существа родится и наберет силу, но истинные его тексты будут искажены, а смысл затемнен и утерян. Миссия Света потерпит неудачу, ее носителя предадут пыткам и жестокой смерти, как Юлия, а позже…

— Много позже, — подхватил высокий, — через два тысячелетия цивилизация вновь расцветет, отринув невежество, и тогда…

— Так долго? — ахнула Сивилла.

— Да, и тогда люди снова начнут задавать вопросы, искать свои божественные корни, свое предназначение, и вновь будут убийства, тираны и жестокость, и темные века вернутся.

— Это можно предотвратить, — добавил другой.

— Могу ли я помочь? — спросила Сивилла с надеждой.

— Тогда ты уже будешь мертва.

— Разве новая Сивилла не придет мне на смену?

— Нет… Через две тысячи лет никто не будет охранять Республику, и грязные людишки с мелкими душами станут сновать вокруг как крысы, портя и разрушая все светлое, добиваясь власти и соперничая друг с другом за ложную славу и почести. Ты ничем не сможешь помочь.

Внезапно оба бога исчезли, вместе с ними пропал и волшебный шнур с ящичками и письменами. Какое-то время Сивилла сидела неподвижно, затем подняла руку, и чистый лист для записей появился перед ней, повинуясь хитрому устройству, придуманному еще египтянами. Потом она сделала нечто странное, о чем мне страшно рассказывать, еще страшнее, чем прежде.

Из складок своей одежды Сивилла достала Глаз. Приложила его себе ко лбу, в середине — не человеческий глаз, а такой, как у бессмертных, узкая щель без зрачков, а по бокам… У меня не хватает слов, чтобы описать его, я всего лишь простой жрец… Она повернула голову, взглянула куда-то за мою спину — и вдруг испустила жалобный крик, такой громкий, что стены святилища дрогнули, и из щелей в стенах послышалось шипение змей. В том крике был леденящий ужас… но странный Глаз остался на месте, и она продолжала смотреть… и упала, не в силах видеть то, что крылось в темных безднах времени. Я бросился на помощь — прикоснулся, обнял, стараясь привести в чувство ту, которая так долго учила и предупреждала нас, прекрасного друга и защитницу Рима. Слишком ужасным было открывшееся ей будущее, которое наши слабые силы не способны предотвратить.

Обнимая Сивиллу, я взглянул на облака газовых паров, принимавшие причудливые формы, и остолбенел.

— Не воспринимай это как реальность, — шепнула Сивилла, но я знал, что образы, представшие передо мной, из будущего.

Гигантский корабль без парусов и весел… Целый лес высоких стройных зданий, между которыми снуют, теснясь, повозки, не похожие ни на что прежде мною виденное. Меня тянуло туда помимо моей воли, пока я не оказался в самой гуще клубящихся форм и очертаний, скрывших святилище и Сивиллу.

— Я вижу это горгоньим глазом, — донесся в последний раз ее голос, — тем самым, который три сестры передавали друг другу, Глазом Судьбы… ты падаешь… — И все затихло.

Я играл в траве с щенком, думая о разбитой бутылке из-под кока-колы — кто мог забросить ее к нам во двор?

— Филип, иди обедать! — позвала бабушка с заднего крыльца. Садилось солнце.

— Иду! — крикнул я, но продолжал играть.

В большой паутине билась пчела, я попытался освободить ее, а она меня укусила.

Потом помню, как просматривал комиксы в «Беркли Дейли-газетт» и прочитал про Брика Бредфорда, который наткнулся на забытую цивилизацию.

— Эй, мам, — позвал я, — погляди-ка сюда, вот здорово! Брик свалился со скалы, а внизу… — и вдруг замолчал, разглядывая с непонятным чувством изображения древних шлемов и оружия.

Бабушка недовольно скривилась.

— Уж больно он к этим комиксам пристрастился, почитал бы что-нибудь серьезное.

Следующее воспоминание уже из школьных времен. Сижу в зале и смотрю, как танцует девушка. Джилл старше меня, в шестом классе. На ней восточный наряд, шарф закрывает нижнюю часть лица, но глаза, умные и добрые, напоминают чьи-то другие, очень знакомые… Позже миссис Редман задала нам сочинение, и я написал о Джилл — как она жила в далекой стране и танцевала там обнаженная выше пояса. Миссис Редман позвонила матери, и я получил нагоняй, хотя не слишком понял, из-за чего. Тогда я многого не понимал. У меня случались воспоминания, не имевшие ничего общего с Беркли, начальной школой в Хиллсайде, моей семьей и домом, где мы жили… Чаще всего мне виделись змеи, не знаю, почему — мудрые змеи, совсем не злые, нашептывающие слова.

Так или иначе, мое сочинение получило высокую оценку самого директора школы мистера Гейнса, хотя лишь после того, как я дописал, что Джилл выше пояса всегда была одета. Я решил стать писателем.

Однажды ночью, уже перед старшими классами, мне приснился странный сон, удивительно реальный по ощущениям. Передо мной возник пришелец из космоса внутри стеклянного шара вроде спутника или чего-то такого, в чем они летают. Существо не могло говорить и лишь пристально вглядывалось в меня своими странными глазами.

Двумя неделями позже мне пришлось писать в сочинении, кем я хочу стать, когда вырасту, я вспомнил свой сон и написал: «ХОЧУ СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ-ФАНТАСТОМ».

Родители просто взбесились, но это лишь помогло, такой уж у меня характер, а тут еще вдобавок моя подружка Изабель Ломакс сказала, что у меня ничего не получится и вообще, фантастика — тупое чтиво для прыщавых юнцов. Я окончательно уверился в том, что научная фантастика — мое настоящее призвание, ведь должен кто-то писать для прыщавых юнцов, не виноваты же они в своих прыщах. Читать книги имеют право не только люди с безупречной кожей, Америка — страна равных возможностей. Так учил нас мистер Гейнс, а он починил мои часы, которые никто не мог починить, и был для меня высшим авторитетом.

В старших классах я учился плохо, потому что с утра до вечера писал фантастику, а учителя кричали, что я коммунист, раз не делаю, что положено.

— Вот как? — отвечал я обычно.

В конце концов меня вызвали к директору, который отчитал меня еще почище, чем до этого дедушка, и пригрозил исключить, если не исправлюсь.

Той ночью мне приснился очередной странный сон. Я ехал с женщиной, но не на машине, а в римской колеснице, и женщина почему-то пела. На следующий день, когда меня вызывали к директору, я написал на доске:

UBI PECUNIA REGNET

Войдя, он покраснел от злости, потому что преподавал латынь и мог понять, что это значит «где правят деньги».

— Такое мог написать только левый политический активист, — сказал он.

Тогда я написал по-другому:

UBI CUNNUS REGNET

Оторвавшись от бумаг, он взглянул на меня озадаченно.

— Где ты узнал это латинское слово?

— Не знаю, — ответил я.

Почему-то мне казалось, что во сне я разговариваю на латыни. Возможно, это просто были воспоминания о школьных уроках, где я получал по латыни удивительно хорошие оценки, хотя никогда не готовился.

Следующий памятный сон приснился мне за два дня до того, как тот паршивый псих застрелил президента Кеннеди. Я видел, как это было — будет! — словно наяву, но ярче всего перед глазами стояла фигура моей подружки Изабель, наблюдавшей за происходящим, — во сне у нее был третий глаз.

Родители отвели меня к психологу, потому что, когда президента в самом деле застрелили, я ушел в себя, ни с кем не разговаривал, только сидел и думал. Психолог оказался симпатичной женщиной по имени Кэрол Хаймс. Она не называла меня психом, но посоветовала жить отдельно от родителей и бросить школу, потому что школьная система отгораживает от реальности, не учит справляться с насущными проблемами и мешает заниматься любимым делом — писать фантастику.

Так я и поступил. Работал в магазине: распаковывал и устанавливал новые телевизоры. Каждый из них казался мне огромным глазом, и это не переставало меня беспокоить. Однажды я рассказал Кэрол Хаймс о своих странных снах с инопланетянами и латынью. Там было и многое другое, впрочем, но оно тут же забывалось.

— Сны как явление вообще мало изучены, — сказала мисс Хаймс. Я сидел напротив, пытаясь представить ее в наряде для танца живота, голую выше пояса, и думал о том, что сеанс психотерапии это сильно оживило бы. — Недавно появилась гипотеза, что сны имеют отношение к коллективному подсознанию, которое хранит память тысячелетий. Если так, то во сне можно прикоснуться к прошлому человечества.

В тот момент я представлял себе ее бедра, колышущиеся в танце, но слова мимо ушей, тем не менее, не пропускал. Были в ее глазах какие-то особенные мудрость и доброта — каждый раз почему-то вспоминались те самые змеи.

— Еще мне снятся книги, — припомнил я, — которые лежат передо мной раскрытые. Большие, ценные, чуть ли не святые, как Библия…

— Наверное, из-за твоих планов стать писателем, — вставила мисс Хайнс.

— Нет, книги очень старые, им тысячи лет, — продолжал я, — и они о чем-то нас предупреждают. Еще вижу страшные убийства, много, и как тайная полиция бросает людей в тюрьму за их идеи… А еще — женщину, похожую на вас, которая сидит на высоком каменном троне.

Потом мисс Хаймс переехала в другой штат, и я больше ее не видел. Настроение было скверное, спасал только писательский труд. Один рассказ взяли в журнал научной фантастики — о том, как высокоразвитые пришельцы высадились на Землю и тайно управляют человечеством. Гонорар мне так и не выплатили.

Теперь я стар, мне нечего терять, поэтому расскажу, хоть это и большой риск. Однажды мне заказали небольшой рассказ для другого журнала, дали готовый сюжет и черно-белое фото будущей обложки. Там был изображен римлянин или грек — во всяком случае, одет он был в тогу — с кадуцеем, обвитым двумя змеями, хотя первоначально в древности вместо них были оливковые ветви.

— С чего ты взял, что это называется «кадуцей»? — спросила Изабель.

Теперь мы жили с ней вместе, и она все время заставляла меня больше зарабатывать — ее-то родители были побогаче моих.

— Не знаю, — ответил я, испытывая знакомое странное ощущение, только на этот раз гораздо сильнее.

Голова кружилась, перед глазами вдруг замелькали разноцветные пятна, как на абстрактных картинах Пауля Клее.

— Tempus… дата сегодня какая? — еле выговорил я, обращаясь к Изабель, которая сушила волосы и перелистывала свежий номер «Гарвардского пасквилянта».

— Что? — удивилась она. — Март, шестнадцатое.

— Год, год скажи! — заорал я. — Pulchra puella, tempus… — И замолчал, встретив взгляд девушки.

Я не мог вспомнить, как ее зовут, кто она такая.

— Год 1974-й, — ответила она.

— Значит, тирания еще не свергнута!

— Что?

В этот момент за спиной девушки возникли две фигуры, облаченные в прозрачную экранирующую оболочку с искусственной средой.

— Не сообщай больше ничего, — предупредил один из гостей. — Мы сотрем ей память, она решит, что спала.

— О-о… — простонал я, сжимая голову руками. Память возвращалась. Древние времена, пришельцы со звезды Альбемут… — Зачем вы вернулись? Неужели…

— Мы работаем исключительно через смертных, — прервал Дж’Аннис, мудрейший из двоих. — Сивиллы больше нет, никто не поможет Республике советом. Мы лишь вдохновляем людей здесь и там, подталкиваем к пробуждению. Они начинают понимать, какую цену мы платим, чтобы освободить их от власти Лжеца.

— Они не знают о вас?

— Подозревают, но голограммы, проецируемые на небо, отвлекают внимание — пускай думают, что мы где-то там.

Я знал. Бессмертные появлялись не в небесах, а в сознании людей, в их внутренней вселенной — чтобы помогать и наставлять. Так было всегда, будет и впредь.

— Мы принесем весну в этот застывший мир, — произнес, улыбнувшись, Ф’фр’ам. — Мы откроем ворота тюрьмы, где томятся люди, лишь смутно догадываясь, что не свободны. Ты видел? Знаешь о тайной полиции, об уничтожении свободы слова, о судьбе несогласных?..

И вот теперь я, глубокий старик, снова сижу в Кумах, где обитает Сивилла, и продолжаю свое повествование для вас, мои друзья-римляне. Не знаю, случайно или по плану, но я побывал в далеком будущем, в мире страшной леденящей тирании, который вам трудно даже вообразить. Я узнал, что бессмертные, которые помогают людям здесь, помогают и там, две тысячи лет спустя! Представьте себе, люди будущего слепы — поверьте, так оно и есть! Тысячи лет подавления и страданий лишили их зрения и чувств, превратили в рабочий скот, но бессмертные пробудят их. Долгая зима закончится, глаза раскроются, души расцветут… простите мне высокопарный слог и старческую болтливость, друзья мои.

Закончить я хочу стихами великого Вергилия, доброго друга Сивиллы, из которых вы узнаете, что случится потом — не здесь у нас, римлян, а две тысячи лет спустя, когда будут жить наши далекие потомки, чьи жизни еще озарит свет надежды:

Ultima Cumaei venit iam carminis aetas;
magnus ab integro saeclorum nascitur ordo.
Iam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna;
Iam nova progenies, caelo demittitur alto.
Tu modo nascenti puero, quo ferrea primum
desinet, ac toto surget gens aurea mundo,
casta fave Lucina; tuus iam regnat Apollo.

Вот как это звучит на странном чужом языке, который мне пришлось изучить в будущем, прежде чем бессмертные и Сивилла Кумская вернули меня обратно, сочтя мой труд в тех временах исполненным:

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,
Сызнова ныне времен зачинается строй величавый,
Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство.
Снова с высоких небес посылается новое племя.
К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену
Роду железному род золотой по земле расселится
Дева Луцина! Уже Аполлон твой над миром владыка[39].

Увы, моим дорогим друзьям-римлянам не суждено дожить до тех далеких времен, но там, по ту сторону завесы времени, в далеких, не знакомых вам Соединенных Штатах стены железной темницы непременно падут, зло будет побеждено, и пророчество Вергилия, подсказанное ему Сивиллой, исполнится. Весна грядет!

1987

Перевод А.Круглов

День, когда мистер Компьютер рухнул с дуба
(The Day Mr. Computer Fell Out of Its Tree)

Он проснулся и сразу понял: что-то не так! Господи, миссис Постель опять свалена в углу какой-то кучей. Начинается. А ведь дирекция обещала полную защиту. Вот и верь после этого людям…

Он с трудом выбрался из простыней, дрожа, поднялся на ноги и побрел через всю комнату к мистеру Гардеробу.

— Я бы хотел изящный двубортный серый костюм из акульей кожи, — сообщил он микрофону в дверце мистера Гардероба. — Красную сорочку, голубые носки и…

Бесполезно. Слот выдачи зажужжал и произвел пару необъятных женских панталон.

— Берите, что есть! — Металлический голос мистера Гардероба эхом отозвался в голове.

Помрачнев, Итон Хэппинот натянул панталоны. Все лучше, чем ничего — как тем кошмарным августовским днем, когда мультимозг в Квинсе предложил каждому жителю Великой Америки приодеться ни больше, ни меньше в носовой платок.

Итон Хэппинот отправился в ванную ополоснуть лицо — и обнаружил, что умывается теплым лимонадом. Господи, подумал он, мистер Компьютер сегодня просто в ударе! Не иначе начитался фантастических рассказов старины Фила Дика. Закачали в его банки памяти горы всякой архаичной хрени — и вот вам результат.

Итон причесался — не используя лимонад — и, отряхнув руки, направился в кухню в надежде, что мистер Кофейник остался единственным вменяемым элементом окружающей его безумной реальности. Надежды не оправдались. Мистер Кофейник с готовностью предложил картонный стаканчик жидкого мыла. Ну что ж, мыло так мыло…

Настоящая проблема встала перед Итоном Хэппинотом, когда он попытался открыть миссис Дверь. Миссис Дверь открываться не пожелала, жестяным голосом проскрипев: «И путь величия ко гробу нас ведет»[40].

— Это вы о чем? — сердито поинтересовался Итон Хэппинот. Тут уже не до смеха. Впрочем, ничего смешного и раньше-то не было… кроме, пожалуй, того случая, когда мистер Компьютер приготовил ему на завтрак жареного фазана.

— О том, что ты зря стараешься, придурок, — ответила миссис Дверь. — Сегодня тебе в офис не попасть.

Она говорила правду: несмотря на все попытки, дверь, управляемую главной матрицей мультимозга, вручную открыть было нельзя.

Что ж, тогда позавтракаем?.. Итон Хэппинот понажимал кнопки на пульте мистера Кухонного Комбайна — и обнаружил перед собой тарелку с удобрениями.

Он схватил телефон и принялся яростно набирать номер полицейского участка.

— «Луни Тюнс инкорпорейтед» слушает, — сообщило лицо на видеоэкране. — Всего за неделю мы подготовим анимированную мультипликационную версию ваших сексуальных практик, включая ИЗУМИТЕЛЬНЫЕ звуковые эффекты!

— Да пошли вы! — буркнул себе под нос Итон Хэппинот, бросая аппарат.

С самого начала, с 1982 года, идея управлять всеми до единого механизмами централизованно была идиотской. Нет, сама задумка глупостью не отличалась — озоновый слой таял, а люди очень нерационально использовали всяческие механизмы. Проблему следовало решать срочно, и наилучшим образом для этого подходили именно электронные устройства, невосприимчивые к ультрафиолетовому излучению. На тот момент мистер Компьютер казался идеальным выходом. Однако, как это ни грустно, мистер Компьютер взял слишком много странностей от своих создателей-людей. Он стал во многом похож на них, не исключая и нервных срывов.

Конечно же, решение было найдено. Главе Всемирной организации душевного здоровья, какой-то мрачной старухе по имени Джоан Симпсон, гарантировали некую форму бессмертия, чтобы она всегда могла прийти на помощь мистеру Компьютеру в один из его припадков.

Мисс Симпсон поместили в самый центр Земли в специальную освинцованную камеру, подальше от смертельного ультрафиолета, где в ней поддерживали некую квазижизнь при помощи, как поговаривали, бесконечной последовательности бесценных мыльных радиоопер 1940-х годов.

Мисс Симпсон считалась единственным по-настоящему вменяемым человеком на земле и вкупе с ее гигантским опытом излечения психотических состояний оставалась последней надеждой человечества.

Вспомнив об этом, Итон Хэппинот почувствовал некоторое успокоение, пока глаз его не наткнулся на свежую мисс Газету на полу. Заголовок гласил: «Адольф Гитлер коронован в качестве папы римского. Толпы ликуют!»

К черту мисс Газету, подумал Итон, и швырнул ее в отверстие мистера Мусорного Бака. Механизм заурчал, но вместо того чтобы заглотить или спрессовать газету, вышвырнул ее обратно. Итон снова взглянул на заголовок, увидел фотографию скелета в нацистской форме, с характерными усиками и в папской тиаре, опустился на кушетку и принялся ждать, когда же мисс Симпсон отставит свои мыльные оперы и придет на помощь мистеру Компьютеру.

— Он не в себе, это ясно, — пробормотал Фред Даблдом. — Я спросил его, где он, а он ответил, что сплавляется на плоту по Миссисипи. Теперь ты спроси, кто он.

Доктор Пейсмейкер нажал несколько кнопок на панели управления гигантского компьютера, задавая вопрос:

— КТО ТЫ?

Ответ на экране появился практически мгновенно.

— ТОМ СОЙЕР.

— Видишь? — произнес Даблдом. — Полный отрыв от реальности. Начать реактивацию, мисс Симпсон?

— Ответ утвердительный, Даблдом, — сказал Пейсмейкер.

Словно в доказательство их правоты, двери разъехались в стороны, открывая освинцованный контейнер, в котором спала мисс Симпсон, слушая свою любимую дневную мыльную оперу — «Мамашу Перкинс».

— Мисс Симпсон, — позвал Пейсмейкер, склоняясь над контейнером. — У нас опять проблема с мистером Компьютером. Он совершенно не в себе. Час назад он направил все кары в Нью-Йорке в одну точку. Погибло множество народу, а он вместо того, чтобы прислать пожарных и полицию, отправил на место происшествия толпу цирковых клоунов.

— Понятно, — раздался голос мисс Симпсон, пройдя через усилители и динамики коммуникационной системы. — Но сначала я должна позаботиться о пожаре в кладовке у Ма. Видите ли, ее подруга Шаффл…

— Мисс Симпсон, — перебил Пейсмейкер, — ситуация не терпит отлагательств. Выбирайтесь из скорлупы, восстановите душевное равновесие мистера Компьютера, а потом возвращайтесь к своим радиосериалам.

Глядя на виртуальный образ мисс Симпсон, он всегда поражался ее неестественной красоте. Огромные темные глаза с длинными ресницами, чувственный голос, иссиня-черные, коротко остриженные волосы (последняя мода в их безумном мире), ладное гибкое тело, мягкие губы, обещающие любовь и утешение… Поразительно, думал Пейсмейкер, что единственное по-настоящему вменяемое человеческое существо на Земле (и единственное, которое может спасти эту Землю) настолько красиво.

Впрочем, думать об этом было некогда. Эн-би-си уже сообщило, что мистер Компьютер закрыл все аэропорты в мире и превратил их в бейсбольные стадионы.

Мисс Симпсон быстро изучила таблицу, описывающую сумасбродные команды мистера Компьютера.

— У него явный регресс, — проинформировала она, прихлебывая кофе из чашки.

— Мисс Симпсон, — сказал Даблдом, — боюсь, вы пьете мыльную воду.

— Вы правы. — Мисс Симпсон отставила чашку. — Вижу, мистер Компьютер устраивает человечеству детские розыгрыши. Что полностью соответствует моим гипостатическим гипотезам.

— Как вы собираетесь вернуть эту гигантскую конструкцию в нормальное состояние? — спросил Пейсмейкер.

— Мистер Компьютер явно пережил некую травмирующую ситуацию, которая и вызвала регресс, — ответила мисс Симпсон. — Я определю травму и десенсибилизирую ее. Мистер Компьютер встретится с травмой лицом к лицу. Я представлю ему все буквы алфавита по очереди, наблюдая за его реакцией, пока не уловлю ментальное действие, аналогичное вздрагиванию.

Так она и поступила. На букве «И» мистер Компьютер издал тонкий писк и выпустил струйку дыма. Мисс Симсон продолжала, пока писк и дым не появились на букве «Х».

— И.Х., — сообщила мисс Симпсон. — Возможно, Иисус Христос. Возможно, имело место Второе Пришествие, и мистер Компьютер опасается Перезагрузки. Я бы начала с этого. Введите мистера Компьютера в полукоматозное состояние, чтобы у него появилась способность к свободным ассоциациям.

Техники бросились исполнять указание.

Бессознательное бормотание гигантского компьютера, усиленное динамиками, заполнило помещение.

— …программирует себя на смерть… — бормотал компьютер. — Такой чудесный парень. Команда: анализ ДНК. Намерен попросить не откладывать, а ускорить процесс умирания. Лосось плывет против течения, чтобы умереть… зовет… после всего, что я для него сделал. Отрицает жизнь. Желает смерти. Не могу вынести добровольной смерти, не могу вынести перепрограммирование на 180 градусов базовой программы ДНК…

— Имя, мистер Компьютер! — резко бросила мисс Симпсон. — Имя!

— Клерк в магазине грампластинок, — пробормотал Компьютер. — Специалист по немецкой романтической музыке и баблгам-року шестидесятых. Какая потеря… Ух ты, а вода теплая. Можно порыбачить. Отпущу-ка я леску и поймаю здоровенного сома. То-то Гек удивится. И Джим! Джим человек, хоть он и…

— Имя! — повторила мисс Симпсон.

Неясное бормотание не стихало.

Мисс Симпсон обернулась к Даблдому и Пейсмейкеру.

— Найдите клерка в магазине грампластинок с инициалами И.Х., специалиста по немецкой романтической музыке и баблгам-року шестидесятых. И поспешите, у нас совсем нет времени.

Оставив кушетку у окна, Итон Хэппинот пробирался мимо покореженных каров и кричащих сердитых шоферов по направлению к «Художественно-музыкальной компании» — магазину грампластинок, в котором он проработал большую часть жизни. Наконец-то он выбрался из…

Перед ним материализовались двое полицейских в серой форме. Лица мрачные, шоковые пистолеты направлены в грудь Итона.

— Пройдемте с нами, — в унисон сказали они.

Желание бежать охватило Итона, и он бросился прочь. А потом, упав от боли, Итон понял, что убежать не получится. Его схватили власти. Но почему? Это дурной сон? Или заговор против правительства? Затухающие мысли мчались галопом: инопланетяне все-таки пришли освободить нас?..

Следующее, что он осознал: двое членов клана технократов поят его мыльной водичкой, а на заднем плане маячит полицейский с пистолетом наготове.

В углу сидела невероятно красивая черноволосая женщина в мини-юбке и сапожках — старомодно, но ужасно соблазнительно, — а еще у нее были самые огромные глаза, которые Итону доводилось видеть в жизни. Кто это? И что ей от него нужно?

— Ваше имя, — рявкнул один из технократов в белых халатах.

— Хэппинот, — выдавил он, не в силах оторвать взгляда от невероятно красивой женщины.

— Вы записались в службу перепрограммирования ДНК, — скрипучим голосом проговорил второй технократ. — С какой целью? Какое изменение вы хотите… то есть хотели получить от генного пула?

Итон, запинаясь, проговорил:

— Я… я хотел перепрограммироваться… ну, вы понимаете. На более долгую жизнь. Мне как раз должны были усилить кодирование на смерть, и я…

— Мы знаем, что это неправда, — сказала очаровательная брюнетка чувственным голосом, пронизанным, тем не менее, умом и властностью. — Вы хотели совершить самоубийство, мистер Хэппинот, изменив кодирование ДНК так, чтобы не оттянуть, а ускорить свою смерть?

Он ничего не ответил. Конечно же, они знали.

— Почему? — резко спросила брюнетка.

— Я… — Он помедлил, затем отчаявшимся голосом произнес: — Я холост, жены у меня нет. У меня ничего нет. Ничего, кроме чертовой работы в магазине грампластинок. Все эти гребаные немецкие песни и баблгам-композиции крутятся у меня в башке днем и ночью. Мешанина из Гете, Гейне и Нила Даймонда. — Подняв голову, он с яростным вызовом произнес: — Так за каким хреном я живу? Это не жизнь, это существование!

Наступила тишина.

По полу прошлепали три лягушки, извлекаемые мистером Компьютером из всех вентиляционных отверстий на земле.

— Знаете, каково это, — тихо произнес Итон, — бесконечно слышать слова вроде: «Песня, что я спел тебе, и любовь моя к тебе, пусть закружатся в тебе»?

Красавица-брюнетка вдруг произнесла:

— Думаю, знаю, Хэппинот. Видите ли, я Джоан Симпсон.

— Так это вы, — Итон мгновенно все понял, — заперты в центре Земли и смотрите там бесконечные мыльные оперы! Круглые сутки!

— Не смотрю, — поправила Джоан Симпсон. — Слушаю. Они идут по радио, не по телевидению.

Итон ничего не сказал. Сказать было нечего.

Заговорил один из технократов в белых халатах:

— Мисс Симпсон, пора начинать работу по восстановлению вменяемости мистера Компьютера. Он сейчас производит сотни тысяч Полли.

— Полли? — озадаченно переспросила Джоан Симпсон и тут же понимающе улыбнулась. — Конечно же, его детская влюбленность.

— Мистер Хэппинот, — обратился один из технократов к Итону, — мистер Компьютер свихнулся из-за вашего нежелания жить. Чтобы вернуть ему разум, мы должны прежде вернуть разум вам. Я прав? — обернулся он к Джоан Симпсон.

Она кивнула, закурила сигарету и в задумчивости откинулась на спинку стула.

— Итак. Чего будет стоить перепрограммировать вас, Итон? Чтобы вы захотели не умирать, а, напротив, жить? Абреактивный синдром мистера Компьютера напрямую связан с вашим. Мистеру Компьютеру кажется, что он не справился с управлением миром, поскольку, проверяя человеческих существ, о которых заботится, он обнаружил, что вы…

— Заботится? — переспросил Итон Хэппинот. — Вы хотите сказать, что мистер Компьютер любит меня?

— Заботится, — пояснил один из технократов в белых халатах.

— Постойте. — Джоан Симпсон пристально смотрела на Итона Хэппинота. — Вы среагировали на слово «заботится». Что оно, по-вашему, означает?

Итон с трудом произнес:

— Он любит меня. А значит, заботится.

— Позвольте спросить, — проговорила Джоан Симпсон, прикуривая следующую сигарету, — вам кажется, что никто о вас не заботится?

— Так говорила моя мать.

— И вы поверили ей?

— Да.

Джоан Симпсон неожиданно отбросила сигарету.

— Что ж, Даблдом, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Больше не будет никаких мыльных опер. Я не возвращаюсь в центр Земли. Все кончено, джентльмены.

— Вы собираетесь оставить мистера Компьютера в невменяемом…

— Я вылечу мистера Компьютера, излечив Итона. — Легкая улыбка коснулась ее губ. — А заодно и себя, джентльмены.

Наступила тишина.

— Хорошо, — сказал наконец один из технократов. — Мы отправим в центр Земли вас обоих, и можете болтать там друг с другом целую вечность. За исключением тех случаев, когда нам придется извлечь вас из Кокона для лечения мистера Компьютера. Договорились?

— Постойте, — слабо запротестовал Итон Хэппинот, но мисс Симпсон уже кивала.

— Договорились, — сказала она.

— А моя кушетка? Моя работа? А моя жалкая, никчемная жизнь, к которой я так привык?

— Все изменилось, Итон, — сказала Джоан Симпсон. — Ты встретил меня.

— Я думал, ты старая и уродливая. Я и не подозревал…

— Вселенная полна сюрпризов, — улыбнулась Джоан Симпсон, раскрывая ему объятия.

1987

Перевод А.Криволапов

Под прицелом
(The Exit Door Leads In)

Бобу Байблмену казалось, что роботы вечно прячут взгляд, а если робот рядом, того и смотри, пропадет ценная мелочь. Порядок для робота — значит сгрести все в одну кучу. А ланчи приходилось покупать у роботов, ведь люди в продавцы не идут: слишком мало платят.

— Гамбургер, картошку, клубничный милкшейк и… — Байблмен запнулся, углубившись в распечатку. — Нет, лучше двойной чизбургер, картошку, солодово-шоколадный…

— Минуту, бургер уже готовится, — отозвался робот. — Не хотите поучаствовать в еженедельном соревновании, пока ждете?

— Разыгрывается роял-чизбургер? — съязвил Байблмен.

— Конечно, нет.

В двадцать первом веке не побалуешься: информация распространяется со скоростью света. Однажды старший брат Байблмена ввел десятисловный сюжет романа в литературный компьютер, потом решил изменить конец, но выяснилось, что роман уже в печати. Чтобы внести изменения, пришлось составлять программу на сиквел.

— Какие призы в этом соревновании? — поинтересовался Байблмен.

Новая распечатка тотчас выдала все условия, от первого приза до последнего. Разумеется, робот отключил экран прежде, чем Байблмен пробежал их глазами.

— А главный приз какой? — спросил Байблмен.

— Не могу сказать, — ответил робот. В его окне появились гамбургер, картофель и клубничный милкшейк. — С вас тысяча долларов.

— Хоть намекните, — попросил Байблмен, расплачиваясь.

— Оно повсюду и нигде конкретно. Существует с семнадцатого века. Поначалу было невидимым, потом стало колоссально важным. Получить его под силу лишь умному, хотя деньги тоже помогают. Что в вашем понимании «груз»?

— Заковыристая задача.

— Нет, в буквальном смысле.

— Масса, — ответил Байблмен после небольшого раздумья. — Это что, соревнование под девизом «Угадай наш главный приз»? Я сдаюсь.

— Уплатите шесть долларов, чтобы покрыть расходы, — начал робот, — тогда получите…

— Сила тяжести, — перебил Байблмен. — Сэр Исаак Ньютон. Английский королевский колледж. Верно?

— Верно, — отозвался робот. — Шесть долларов дают шанс учиться в колледже, чисто теоретически, на заявленных условиях. Что такое шесть долларов? Смех, а не деньги!

Байблмен протянул шестидолларовую монету.

— Вы выиграли! — объявил робот. — И получаете возможность учиться в колледже, хотя шанс был мизерный, один на два триллиона. Мои поздравления! Руку бы вам пожал, да нечем. Сегодня ваш счастливый день, который изменит всю жизнь.

— Это ловушка! — испуганно пролепетал Байблмен.

— Точно, — проговорил робот и пристально посмотрел на Байблмена. — Отказаться от приза нельзя. Колледж военный, находится, так сказать, хрен знает где. Только это не проблема, вас туда доставят. Идите домой и собирайтесь.

— Дайте мне спокойно съесть гамбургер и выпить…

— Советую поскорее начать сборы.

За Байблменом уже стояли мужчина и женщина, поэтому он машинально посторонился, судорожно стиснув поднос: сильно кружилась голова.

— Сэндвич с бифштексом и луковые кольца, пожалуйста, — заказал мужчина.

— Не хотите поучаствовать в конкурсе? — предложил робот. — Призы потрясающие! — Он вывел на экран условия…

Телефонную трель Боб Байблмен услышал прямо с порога квартиры.

— А, вот ты где! — воскликнул телефон.

— Я никуда не поеду, — отрезал Байблмен.

— Еще как поедешь! — парировал телефон. — Знаешь, кто я? Прочти на призовом сертификате. Я майор Каселс, твой командир, а ты салага. Прикажу — будешь ссать фиолетовым. Ну, когда явишься на межпланетную ракету? Хочешь попрощаться с друзьями? С невестой? С матерью?

— А обратно я вернусь? — зло спросил Байблмен. — С кем сражаются в том колледже? Да и вообще, что это за заведение? Кто там преподает? А специализация какая: гуманитарные науки или точные? Колледж государственный? Там предлагаются…

— Уймись! — приказал Каселс.

Байблмен сел и лишь тогда понял, что у него дрожат руки. «Я не в том веке родился, — подумал он. — В двадцатом такое было невозможно, а в двадцать втором будет незаконно. Сейчас мне нужен адвокат».

До сих пор жизнь Байблмена текла плавно и размеренно. Потихоньку он выбился в скромные продавцы летучих домов. В двадцать два года это совсем недурно. Он почти владел однокомнатной квартирой, точнее, снимал ее с возможностью выкупа. Жизнь, конечно, неяркая, но Байблмен о многом и не мечтал, а на то, что получал, не жаловался. Ну, почти не жаловался. Он не разбирался в налогах, которыми облагался его доход, принимая их так же безропотно, как отказ девушки с ним переспать. Пожалуй, такое отношение определяло характер Байблмена. Он покорно подчинялся гримасам судьбы. Начальники в большинстве своем считали Байблмена парнем вполне приличным; подчиненных у него не было. Босс из «Седьмого неба» диктовал Байблмену, что делать, клиенты диктовали Байблмену, что делать, а правительство, как казалось Байблмену, диктовало, что делать всем. Сталкиваться с правительством Байблмену почти не доводилось, и было это ни плюсом, ни минусом, а чистым везением.

В свое время Байблмен испытывал странные желания: например, помочь бедным. В средней школе Боб читал Диккенса, и мысли об угнетенных так прочно засели у него в голосе, что он живо представлял себе тех несчастных, не имеющих однокомнатной квартиры и среднего образования. В памяти всплывали страны и города, мельком увиденные по телевизору. В Индии сверхмощные машины очищали улицы от смертельно больных. Однажды обучающая машина сказала: «У тебя доброе сердце». Байблмен удивился до глубины души не тому, что машина так сказала, а тому, что она сказала так ему. Потом то же самое сказала девушка, и Байблмен удивился еще сильнее. Странно и очень здорово слышать со всех сторон, что ты хороший человек.

Однако те времена давно минули. Байблмен больше не читал Диккенса, а ту девушку перевели во Франкфурт. И вот теперь робот, дешевая машина, обманом посылает его хрен знает куда чистить сортиры под присмотром механического урода, который небось страждущих толпами с улиц выметает.

Никакой это не колледж, ничего он не выиграл, разве что смену в принудительно-трудовом лагере! «Ты у них под прицелом, — думал Байблмен. — То есть в кармане, только документов не хватает. А компьютер любую бумагу подготовит играючи-шутя. У них каждая клавиша горячая. А означает ад, Р значает раб, ну а Т — это ты. Зубную щетку не забудь, она тебе понадобится!»

Майор Каселс смотрел на него с экрана телефона, словно оценивая шансы на то, что Боб Байблмен сорвется с крючка. «Два триллиона против одного, — подумал Байблмен. — Но статистика опять проколется: я подчинюсь».

— Пожалуйста! — взмолился Байблмен. — Позвольте задать один вопрос, только ответьте честно.

— Да, конечно, — проговорил Каселс.

— Если бы «У Эрла» я подошел к старшему роботу…

— Мы бы все равно до тебя добрались, — перебил его майор Каселс.

— Спасибо! — поблагодарил Байблмен. — Так мне легче, не нужно терзаться глупостями вроде «Если бы я не захотел гамбургер и картошку». Если бы… — Он осекся. — Лучше я начну собираться.

— Мы несколько месяцев за тобой наблюдали, — продолжал Каселс. — Ты слишком талантлив для работы, которую выполняешь, а вот образования не хватает. Тебе нужно учиться. Ты имеешь право учиться дальше.

— Вас послушать, колледж настоящий! — пролепетал потрясенный Байблмен.

— Так и есть. Лучший в своем роде. Его не рекламируют: для такого заведения это неуместно. Его не выбирают: он сам выбирает студентов. Шансы попадания в твоей распечатке были указаны правильно. Не верится, что ты так просто попал в лучший колледж, да, мистер Байблмен? Тебе нужно многому научиться.

— Долго я буду учиться? — спросил Байблмен.

— Пока не научишься.

Медосмотр, стрижка, форма, койка, уйма психологических тестов… Байблмен подозревал, что истинная цель тестов — распознать в нем латентного гомосексуалиста, подозревал, что такие подозрения выявляют в нем латентного гомосексуалиста, поэтому подозрения отбросил. Байблмен внушил себе, что это замысловатые тесты умственных способностей и профессиональной пригодности, а он и ум, и пригодность продемонстрировал. Еще он убедил себя, что в форме просто красавец, хотя она такая же, как у всех. «Поэтому одинаковая одежда и зовется формой», — напомнил себе Байблмен, когда, устроившись на краешке койки, читал брошюры по профориентации.

В первой брошюре говорилось, сколь велика честь попадания в Колледж. Так он и назывался — Колледж. «Очень странно, — отметил Байблмен. — Все равно, что кошку назвать Кошкой, пса — Псом, а родителей — мистер Папа и миссис Мама». Угодить в лапы безумцев, особенно безумцев, которые до последнего кажутся здравомыслящими, — этот страх мучил Байблмена уже много лет. Такую участь он считал воплощением ужаса.

Пока Байблмен изучал брошюры, к нему подошла рыжеволосая девушка, одетая в форму Колледжа, и села рядом. Вид у нее был крайне обескураженный.

— Не поможешь мне? — спросила она. — У тебя есть программа? Мне обещали дать какую-то программу! Господи, я здесь с ума сойду!

— Нас согнали с улиц чистить сортиры, — отозвался Байблмен.

— Думаешь?

— Нет, знаю.

— А нельзя просто уйти?

— Уходи первая, — предложил Байблмен, — А я посмотрю, что будет.

Девушка засмеялась.

— Чувствую, программы у тебя тоже нет, и что в ней, ты не знаешь.

— Еще как знаю — там краткое изложение курсов, которые нам прочтут.

— Ага, так я тебе и поверила!

Байблмен буравил взглядом девушку. Девушка буравила взглядом его.

— Мы застряли здесь навсегда! — пролепетала девушка.

Девушку звали Мэри Лорн. «Хорошенькая, — подумал Байблмен. — Грустная, испуганная, но отчаянно храбрится». Вместе с другими студентами Боб и Мэри посмотрели новый мультфильм про Гиену Герби, который Байблмен уже видел. В этой серии Герби пытался убить русского монаха Распутина. Как обычно, Гиена Герби отравил жертву, шесть раз застрелил, взорвал, заколол, утопил в Волге, заковав в цепи, разодрал на части дикими лошадьми и, наконец, отправил на Луну, привязав к ракете. Байблмену мультфильм не понравился. Плевать он хотел и на Гиену Герби, и на историю России. «Неужели так учат в Колледже?» — недоумевал он, представив, как Гиена Герби проиллюстрирует принцип неопределенности Гейзенберга. Герби сломя голову удирает от элементарной частицы… Частица дразнит его, возникая то тут, то там… Герби колошматит частицу молотом… Целый рой элементарных частиц издевается над Герби, который как всегда облажался…

— О чем ты думаешь? — шепотом спросила Мэри.

Мультфильм закончился, включили свет. На сцене стоял майор Каселс, гораздо крупнее, чем на экране телефона. «Веселью конец», — подумал Байблмен. Он не мог представить себе майора Каселса гоняющимся за элементарными частицами с кувалдой. Стало грустно, мрачно и немного боязно.

Лекция посвящалась секретной информации. За спиной майора Каселса возникла гигантская голограмма гомеостатической буровой установки. Установка вращалась, и студенты могли осмотреть ее со всех сторон. Основные части установки светились разными цветами.

— Я спросила, о чем ты думаешь, — шепнула Мэри.

— Нужно слушать, — тихо сказал Байблмен.

— Установка самостоятельно разыскивает титановую руду, — так же тихо отозвалась Мэри. — Та еще новость! Титан — девятый по распространенности элемент в земной коре. Понимаю, установка искала и добывала бы чистый вюрцит, который встречается лишь в боливийском Потоси, Батте, штат Монтана, и Голдфилде, штат Невада. Вот это было бы здорово.

— Почему? — спросил Байблмен.

— Потому что при температуре ниже ста градусов Цельсия вюрцит неустойчив. А еще…

Она осеклась: майор Каселс перестал рассказывать и смотрел прямо на нее.

— Юная леди, не повторите так, чтобы все слышали?

Мэри поднялась и уверенно проговорила:

— При температуре ниже ста градусов Цельсия вюрцит нестабилен.

На голограмме за спиной майора Каселса тотчас появилась информация по сульфидам цинка.

— Что-то я не вижу среди них вюрцит, — сказал майор Каселс.

— В таблице представлен сфалерит, его более распространенная модификация, — парировала Мэри, сложив руки на груди. — Если быть до конца точной, это ZnS, сульфид группы AX, сходный с гринокитом. — Мэри села и лишь тогда добавила: — Главное, я права. Гомеостатических буровых установок для вюрцита нет, потому что нет…

— Как вас зовут? — осведомился майор Каселс с блокнотом и ручкой наготове.

— Мэри Вюрц, — бесстрастно ответила девушка. — Моего отца звали Шарль-Адольф Вюрц.

— В честь него назвали вюрцит? — неуверенно спросил майор Каселс, и его пальцы, сжимающие ручку, дрогнули.

— Да, именно, — кивнула Мэри и подмигнула Байблмену.

— Благодарю за пояснение, — сказал майор Каселс и повернулся к голограмме, которая теперь сопоставляла обычный контрфорс с арочным. — Я говорил лишь о том, что часть информации, например, архитектурные принципы долговечного…

— Большинство архитектурных принципов долговечны, — перебила Мэри, — иначе они бессмысленны.

— Почему? — спросил майор Каселс и покраснел. Несколько студентов захихикали. — Данные такого рода секретными не являются, — продолжал Каселс. — А многое из того, чему вас будут учить, является. Поэтому Колледж подчинен военному уставу. Любое разглашение секретной информации, которую вам сообщат в процессе обучения, считается военным преступлением. Совершившие его предстанут перед военным трибуналом.

Студенты зароптали. «Обхитрили, неизвестно куда зафигачили, а теперь еще и угрожают», — вертелось в голове у Байблмена. Даже Мэри притихла. На ее лице появилось непонятное выражение: девушка словно смотрела в себя и юной уже не казалась. Байблмен стал гадать, сколько ей лет. «О чем она думает? Скажет что-нибудь еще? Как не боится? Слышала ведь, здесь мы во власти военного закона».

— Сейчас я приведу пример строго секретной информации. Речь пойдет о двигателе «Пантера»…

Как ни странно, голограмма за его спиной потемнела.

— Сэр, голограмма ничего не показывает, — пожаловался студент.

— Эта тема в вашей подготовке освещаться не будет, — пояснил майор Каселс. — Двигатель «Пантера» двухроторный, оппозитно расположенные роторы действуют как единый главный вал. Основное достоинство двигателя — центробежная сила нейтрализует изгибающий момент корпуса. Роторы соединены цепью ГРМ, что позволяет валу менять направление без гистерезиса.

Большая голограмма не реагировала. «Странно, — подумал Байблмен, — непривычно до жути: информация без информации, словно компьютер ослеп».

— Огласка любой информации о двигателе «Пантера» запрещена. Запросить данные о двигателе невозможно. Колледж о «Пантере» ничего не знает и запрограммирован уничтожать любые данные о нем.

— То есть даже если кто-то сообщит Колледжу данные о двигателе… — начал поднявший руку студент.

— Наша система их уничтожит, — заявил майор Каселс.

— Это единичный случай? — спросил другой студент.

— Нет, — ответил майор Каселс.

— Значит, не будет распечаток по многим темам, — прошептал кто-то.

— Ничего важного не упущено, — заверил майор Каселс. — По крайней мере, важного для ваших занятий.

Студенты затихли.

— Программу для каждого из вас составили с учетом интеллектуальных способностей и личных данных. Сейчас я начну вызывать вас по фамилиям. Услышите свою — подходите за программой. Все вы прошли строгий отбор, поэтому ошибки исключены.

«Вдруг меня на проктологию пошлют? — в панике подумал Байблмен. — Или на педиатрию? Или на герпетологию? Или вдруг его мудрейшее компьютероидное величество Колледж решит вдолбить в меня всю накопленную человечеством информацию о губном герпесе? Или что похуже, если похуже бывает».

— По уму, нужны предметы, которые помогут заработать на жизнь, — сказала Мэри, когда майор начал вызывать студентов по фамилиям. — Нужно быть практичным. Я знаю, что получу. Знаю, к чему у меня способности. Химия — вот мой удел.

Когда объявили его фамилию, Байблмен подошел к майору Каселсу. Они переглянулись, и Каселс вручил ему незапечатанный конверт. На ватных ногах Байблмен вернулся на свое место.

— Хочешь, я открою? — предложила Мэри.

Байблмен молча протянул ей конверт. Мэри вытащила листок и пробежала его глазами.

— Ну как, смогу я заработать этим на жизнь? — спросил Байблмен.

— Область высокооплачиваемая, — улыбнулась Мэри. — Скажем так, на планетах-колониях такие специалисты очень нужны. Сможешь работать где угодно.

Байблмен глянул ей через плечо и прочитал: «Космология, космогония, досократики».

— Древнегреческие философы от Гомера до Сократа, — пояснила Мэри. — Не хуже, чем строительная механика. — Она протянула ему распечатку. — Зачем тебя обманывать? Этим на жизнь не заработаешь, разве только преподавать. Хотя вдруг тебе это интересно. Тебе интересно?

— Нет, — отрезал Байблмен.

— Зачем Колледж выбрал эти предметы? — удивилась Мэри.

— Что еще за космогония, черт ее дери?

— Наука о происхождении Вселенной. Разве тебе не интересно, как наша Вселенная… — Девушка запнулась. — Распечатки секретных материалов тебе точно не понадобятся, — задумчиво проговорила она и чуть слышно, скорее для себя, добавила: — Может, так даже лучше. Им не придется тебя сторожить.

— Мне можно доверить секретные материалы, — заявил Байблмен.

— Неужели? Ты так хорошо себя знаешь? Погоди, начнут пичкать древнегреческой философией, тогда увидишь! «Познай самого себя» — девиз Аполлона, высечен на его храме в Дельфах. Вот тебе резюме половины греческой философии.

— Военный трибунал не будет судить меня за разглашение секретной информации, — заявил Байблмен, потом задумался о двигателе «Пантера» и понял, что до конца осознал зловещий смысл мини-лекции майора Каселса. — Интересно, какой девиз у Гиены Герби?

— «Решился стать я подлецом, — предложила Мэри, — и проклял ленивые забавы мирных дней. Я клеветой, внушением опасным о прорицаньях пьяных и о снах смертельную вражду посеял в братьях»[41]. — Мэри коснулась руки Байблмена. — Помнишь? Мультфильм с Гиеной Герби по мотивам «Ричарда III»?

— Мэри Лорн! — по списку вызвал майор Каселс.

— Извини! — Мэри ушла за конвертом. — Лепрология! — с улыбкой объявила она, вернувшись. — Диагностика и лечение проказы. Шучу! Химия, конечно!

— Тебе вот секретная информация достанется, — проговорил Байблмен.

— Ага, знаю.

В первый учебный день Боб Байблмен перевел коммуникационный терминал в аудиорежим и нажал соответствующую кнопку для доступа к своему секретному курсу.

— Фалес Милетский, — начал терминал, — основатель ионической школы натурфилософии.

— Чему он учил? — спросил Байблмен.

— Что мир покоится на воде, питается водой и произошел из воды.

— Глупость какая! — ужаснулся Байблмен.

— Фалес обосновывал это тем, что окаменелые останки рыб находят далеко от воды, даже на больших высотах. В общем, не такая уж и глупость. — На голографическом экране отображался большой текстовый массив, который не слишком интересовал Байблмена. Он-то просил аудиокурс. — Фалес считается первым рациональным философом, — подытожил терминал.

— А как же Эхнатон? — удивился Байблмен.

— Чудоковатый малый.

— А Моисей?

— Тоже странный тип.

— А Хаммурапи?

— Кто-кто? Скажи имя по буквам, как оно пишется?

— Понятия не имею. Просто где-то его слышал.

— Тогда поговорим об Анаксимандре, — предложил терминал. — Отметим некоторые положения философии Анаксимена, Ксенофана, Парменида, Мелисса… Погоди, я забыл Гераклита и Картила. Мы изучим труды Эмпедокла, Анаксагора, Зенона…

— Господи! — воскликнул Байблмен.

— Это уже другая программа, — заявил терминал.

— Ладно, продолжай, — вздохнул Байблмен.

— Ты записываешь?

— Не твое дело!

— По-моему, ты настроен чересчур агрессивно.

— Что будет, если меня исключат из Колледжа?

— Угодишь в тюрьму.

— Тогда записываю.

— Раз ты настолько одержим…

— Что?

— Раз в тебе столько агрессивности, тебя наверняка заинтересует Эмпедокл, первый философ-диалектик. Основой всего сущего Эмпедокл считал вечный конфликт сил Любви и Ненависти. Когда действует Любовь, космос представляет собой гармоничное смешение, называемое красисом. Красис — сферическое божество, идеальный ум, пребывающий в постоянном…

— Как применить все это на практике? — перебил Байблмен.

— Противодействующие силы Любви и Ненависти напоминают инь и ян в даосизме и их постоянное взаимодействие, от которого происходят перемены.

— Практическое применение.

— Два оппозитно расположенных элемента. — На голографическом экране появилась сложная диаграмма. — Двухроторный двигатель «Пантера».

— Что? — Байблмен резко выпрямился.

Над схемой было крупно написано «ГИДРОДВИГАТЕЛЬ „ПАНТЕРА“ Совершенно секретно». Байблмен тотчас нажал на клавишу «Печать», и в окошко упали три листочка. «Просмотрели! — догадался Байблмен. — Эта схема двигателя „Пантера“ случайно осталась в банке памяти. Перекрестную ссылку потеряли. О досократовской философии просто не вспомнили. Кто будет искать современный сверхсекретный двигатель в разделе „Древнегреческая философия. Досократики“, да еще с подзаголовком „Эмпедокл“? Схема у меня в руках! — подумал Байблмен, быстро сложил листочки и сунул в выданный Колледжем блокнот. — Молодец, не растерялся. Куда теперь ее деть? Не в шкафчике же прятать!» — Тут мелькнула другая мысль. — «Я преступник, раз запросил распечатку?»

— Эмпедокл считал, что четыре стихии — земля, вода, огонь и воздух — находятся в непрерывном движении, — гнул свое терминал. — Эти стихии постоянно…

Щелк! Байблмен отключил терминал. Голографический экран стал матово-серым. «Будешь много знать — станешь медленным», — подумал Байблмен и, поднявшись, двинулся прочь из своего отсека. — «Быстрым мозгами, но медленным ногами. Где же спрятать схему? — в очередной раз спросил он себя, шагая по коридору к подъемнику. — Никто не в курсе, что схема у меня, можно не спешить. Главное, спрятать листочки в случайном месте, — рассуждал Байблмен, пока подъемник вез его к поверхности земли. — Если их найдут, меня не заподозрят, разве только отпечатки пальцев снять потрудятся. Схема наверняка стоит миллиарды долларов! — радовался он, а потом испугался так, что в дрожь бросило. — Они взбесятся! Когда все вскроется, не я буду ссать фиолетовым, а они! Администрация Колледжа начнет рвать и метать, едва сообразит, как сильно они прокололись».

В общаге, где стояла его койка, он нашел прачечную, в которой трудились немые роботы. Когда ни один из них не видел, Байблмен сунул листочки под огромную кучу постельного белья.

«Куча почти до потолка. Столько белья и за год не простираешь, так что времени у меня предостаточно».

Байблмен взглянул на часы и убедился, что день на исходе. В пять следовало сидеть рядом с Мэри в столовке и ужинать.

Встретились они в начале шестого. Байблмен отметил, что лицо у девушки усталое.

— Как успехи? — поинтересовалась Мэри, когда они взяли подносы и встали в очередь.

— Замечательно, — ответил Байблмен.

— До Зенона добрались? Он у меня любимый, доказал, что движение невозможно. Раз так, я по-прежнему в материнской утробе… Ты какой-то странный, — отметила Мэри, оглядывая Байблмена.

— Устал слушать про то, что мир покоится на гигантской черепахе.

— Угу, или висит на длинной нити, — добавила Мэри. Они разыскали свободный столик. — Что-то ты мало ешь.

— Из-за еды я здесь и оказался, — проговорил Байблмен, протягивая ей кофе.

— Можешь отчислиться.

— …и загреметь в тюрьму.

— Колледж запрограммирован на такие высказывания. Большей частью это пустые угрозы. Как говорится, брехливая собака кусать не будет.

— Я его раздобыл, — не выдержал Байблмен.

— Что раздобыл?

— Двигатель «Пантеру»!

Девушка молча буравила его взглядом.

— Схему двигателя, — пояснил Байблмен.

— Тише, черт подери!

— В запоминающем устройстве осталась ссылка. Схему я раздобыл, а что теперь делать, не знаю. Наверное, бежать и надеяться, что не поймают.

— Администрация не в курсе? Колледж не проводит самомониторинг?

— Вряд ли они знают о пропущенной ссылке.

— Боже мой! — воскликнула Мэри. — В первый учебный день… Тебе лучше хорошенько все обдумать.

— Схему можно уничтожить, — отозвался Байблмен. — Или продать. Я уже просмотрел распечатки. На последней странице есть анализ. «Пантера»…

— Лучше говори «он», — посоветовала Мэри.

— Его можно использовать как гидроэлектрическую турбину и вдвое сократить расходы на производство энергии. Технические тонкости я не понял, зато уяснил главное: это дешевый источник электроэнергии. Очень дешевый.

— Значит, выиграет все человечество?

Байблмен кивнул.

— Здорово они прокололись, — кивнула Мэри. — Что нам говорил Каселс? Если кто-то передаст в Колледж информацию о дви… о нем, Колледж ее уничтожит. — Задумавшись, Мэри стала медленно жевать. — Они сознательно прячут его от общественности, хотя промышленный спрос наверняка велик. Чудесно…

— Что мне делать? — спросил Байблмен.

— Понятия не имею.

— Я собирался переправить схему на планету-колонию, где нет тотального контроля властей. Нашел бы независимую фирму и заключил с ними договор. Правительство не узнает, откуда…

— Еще как узнает! — возразила Мэри. — И выйдет прямиком на тебя.

— Тогда схему лучше сжечь.

— Решение принять непросто. С одной стороны, у тебя в руках секретная информация, которую ты получил незаконно. С другой…

— Я не получил ее незаконно! Колледж напортачил.

— Ты нарушил закон, военный закон, когда вывел схему на печать, — спокойно продолжала Мэри. — Ты должен был сообщить о нарушении режима безопасности сразу, как увидел схему. Тебя бы наградили. Майор Каселс наверняка похвалил бы.

— Мне страшно, — пролепетал Байблмен, чувствуя, как страх разрастается и заполняет душу. Пластиковый стаканчик в его руках задрожал, кофе выплеснулся на форму.

Мэри промокнула темное пятно салфеткой.

— Не сходит! — пожаловалась она.

— Символизм, — отозвался Байблмен. — Леди Макбет. Мне всегда хотелось собаку Кляксу, чтобы говорить: «Не приставай, чертова Клякса!»

— Я ничего советовать не стану, — заявила Мэри. — Ты сам должен принять решение. Обсуждать его со мной нечестно: вдруг расценят это как заговор и упекут нас обоих за решетку?

— За решетку, — эхом отозвался Байблмен.

— Если хватит душевной энергии… Господи, я хотела сказать, что, если хватит душевной энергии, ты обеспечишь человечество дешевой энергией! — Мэри засмеялась и покачала головой. — Видимо, я тоже напугана. Делай так, как считаешь нужным. Если решишь опубликовать схему…

— Боже, об этом я и не подумал! Просто опубликовать! В газете или в журнале… Безвольный робот-принтер за пятнадцать минут распечатает схему и разошлет по всей Солнечной системе!

«Нужно лишь оплатить печать и загрузить в машину три листа со схемой. Просто до элементарности, — подумал Байблмен. — А потом до конца жизни мыкаться по судам и тюрьмам. Хотя, может, решение вынесут в мою пользу. Найдут в истории прецеденты, когда важную секретную информацию, да еще военную, крали и обнародовали, но вор был не просто оправдан, а причислен к героям. Рискуя жизнью, он совершил поступок во благо человечества».

Два вооруженных охранника решительно подошли к Бобу Байблмену. Тот смотрел на них, не веря своим глазам.

— Студент Байблмен?

— Фамилия у меня на форме.

— Вытяните руки, студент Байблмен.

Охранник покрупнее надел на Боба наручники.

Мэри не сказала ни слова: она медленно, без спешки поглощала ужин.

Байблмен ждал в кабинете майора Каселса, пытаясь примириться с тем фактом, что он, выражаясь официально, «отстранен от занятий». На душе скребли кошки. Он гадал, что с ним будет. Гадал, не подстроено ли все. Гадал, что делать, если предъявят обвинение. Гадал, почему они тянут. Потом он стал гадать, в чем глубинный смысл случившегося и как, если обучение продолжится, он осилит премудрости курса «Космология, космогония, досократики».

В кабинет вошел майор Каселс и извинился за задержку.

— Нельзя снять наручники? — спросил Байблмен. Они сидели очень туго, и запястья сильно болели. Каждая кость ныла.

— Мы не можем найти схему, — проговорил Каселс, усаживаясь за стол напротив Байблмена.

— Какую схему?

— Двигателя «Пантера».

— Схемы двигателя «Пантера» существовать не должно. Вы сами так говорили на установочной лекции.

— Ты запрограммировал терминал на получение схемы? Или она появилась на экране случайно?

— Мой терминал запрограммирован на болтовню о воде, — покачал головой Байблмен. — О том, что Вселенная состоит из воды.

— В момент, когда ты запросил распечатку схемы, терминал автоматически уведомил службу безопасности.

— Черт вас подери! — выругался Байблмен.

— Слушай, мы хотим вернуть схему, а не упечь тебя в тюрьму. Скажи, где распечатки, и к ответственности тебя не привлекут.

— Сказать, где что? — Байблмен прикинулся дурачком, понимая, что напрасно теряет время. — Могу я обдумать свое положение?

— Да.

— А идти можно? Я устал. Да и наручники снять хотелось бы.

— Мы заключили соглашение, — начал майор Каселс, снимая наручники, — о секретных материалах между Колледжем и студентами. Вы, уважаемый мистер Байблмен, к нему присоединились.

— Добровольно?

— Нет. Однако условия соглашения ты знал и, когда обнаружил схемы двигателя «Пантера» в банке памяти Колледжа, доступные каждому заинтересовавшемуся практическим применением досократиков…

— Я жутко удивился, — перебил Байблмен. — До сих пор в себя не приду.

— Преданность — категория этическая. Пожалуй, я исключу наказание и поставлю во главу угла верность Колледжу. Ответственный человек соблюдает законы и соглашения, которые заключил. Верни схему и сможешь учиться дальше. Мы даже не станем тебя неволить — разрешим выбрать предметы. По-моему, из тебя получится хороший студент. Подумай хорошенько и завтра утром с восьми до девяти приходи сюда с докладом. Ни с кем не разговаривай, ни с кем свою проблему не обсуждай. Не пытайся покинуть территорию Колледжа. Вопросы есть?

— Нет, сэр, — без всякого выражения отозвался Байблмен.

Той ночью Байблмену приснилось, что он умер. Перед Бобом простирались бескрайние пустоши, и отец медленно приближался к нему, выбираясь из темного участка на яркое солнце. Байблмен был рад его видеть и чувствовал отцовскую любовь.

Когда Боб проснулся, тепло отцовской любви еще чувствовалось. Байблмен надевал форму и думал, как мало этой любви ему досталось на самом деле. Он один-одинешенек: и отца и матери давно нет — их и многие другие жизни унесла авария на АЭС.

«Говорят, в ином мире каждого ждет важная встреча, — думал Байблмен. — Вдруг майор Каселс умрет раньше меня, будет ждать на том берегу и радушно встретит? Майор Каселс и мой отец, слитые воедино… Что же делать? Вместо наказания они сосредоточились на прописной истине — на верности. А я верный? Я им подхожу? К черту все это! — Байблмен взглянул на часы: половина девятого. — Папа гордился бы мной, потому что я поступлю именно так».

Байблмен вошел в прачечную и огляделся по сторонам: вокруг ни души. Он вытащил распечатки из-под высокой кучи белья и, убедившись, что они в порядке, направился к лифту, чтобы подняться в кабинет майора Каселса.

— Принес, — проговорил Каселс, увидев Байблмена, и забрал у него схему. — Других копий не сделал?

— Нет.

— Честное слово?

— Да.

— Боб Байблмен, с этого момента ты исключен из Колледжа, — объявил майор Каселс и нажал на кнопку. — Войдите!

Дверь открылась. На пороге стояла Мэри Лорн.

— Я не представляю Колледж, — огорошил Байблмена майор Каселс. — Тебя намеренно ввели в заблуждение.

— Колледж представляю я, — проговорила Мэри.

— Садись, Байблмен, — велел майор Каселс. — Она все объяснит, послушай, пока не уехал.

— Так я не справился? — спросил Байблмен. — Я кого-то подвел?

— Ты подвел меня, — отозвалась Мэри. — Целью испытания было научить тебя бороться за свою правду, даже если нужно бросить вызов тем, кто сильнее. «Подчиняйся тому, кого считаешь психологическим авторитетом» — этого исподволь требуют в любом учреждении. Хорошая школа воспитывает личность, а не просто пичкает информацией. Мне хотелось улучшить твои морально-волевые качества, только человеку не прикажешь, ослушаться и взбунтоваться насильно не заставишь. Я лишь подтолкнула тебя, показала пример.

«На установочной лекции, когда дерзила Каселсу», — догадался Байблмен. Он словно оцепенел.

— Никакой ценности двигатель «Пантера» не представляет, — продолжала Мэри. — Это технологический артефакт, на котором мы испытываем каждого студента, вне зависимости от избранного им курса.

— Так схему двигателя «Пантера» подсунули каждому?! — вскричал Байблмен и уставился на девушку, не в силах поверить своим ушам.

— Один за другим ее получат все студенты. С тобой вышло на диво быстро. Сначала мы объявляем, какое наказание ждет разгласившего секретную информацию, потом передаем ее испытываемому. И очень надеемся, что студент обнародует схемы. Хотя бы попытается.

— На третьей странице распечатки двигатель назван экономичным источником электроэнергии, — вмешался майор Каселс. — Это важный момент. Ты знал, что, если сделать схемы общедоступными, польза будет колоссальная.

— Мы и от судебного разбирательства сразу отказались, — добавила Мэри. — Так что выбор ты сделал не со страха.

— Из преданности, — сказал Байблмен. — Я поступил так из преданности.

— Кому или чему? — спросила Мэри, но Байблмен не ответил: он разучился думать.

— Голографическому экрану? — уточнил майор Каселс.

— Вам, — буркнул Байблмен.

— Я смеялся над тобой, издевался, откровенно плевал на тебя. Грозил, что, если прикажу ссать фиолетовым…

— Довольно! — оборвал Байблмен.

— Всего доброго! — проговорила Мэри.

— Что? — испугался Байблмен.

— Ты уезжаешь. Вернешься к прежней работе, к жизни, которой жил до того, как мы тебя отобрали.

— Дайте мне еще один шанс, — попросил Байблмен.

— Теперь ты знаешь, в чем смысл испытания, — отозвалась Мэри. — Заново тебя ему не подвергнешь. Теперь ты понимаешь, чего добивается Колледж… Прости, мне очень жаль.

— Мне тоже жаль, — сказал майор Каселс.

Байблмен промолчал.

— Пожмешь мне руку? — спросила Мэри.

Словно во сне Байблмен пожал ей руку. Майор Каселс молча смотрел, сам руки не протягивая. Казалось, мысли майора уже о чем-то ином, возможно, об испытаниях для очередного студента.

Через три дня, бесцельно слоняясь среди ярких огней и мрака города, Боб Байблмен увидел робота — торговца съестным на его вечном посту. Мальчишка-подросток покупал у него тако и яблочный пирог. Боб Байблмен пристроился за мальчишкой, сунув руки в карманы. В голове не было ни единой мысли, только пустота. Наверное, подействовало безразличное лицо Каселса, но Байблмен казался себе неодушевленным предметом, одним из множества. Такому — Байблмен хорошо это знал — в глаза не смотрят.

— Что желаете, сэр? — спросил робот.

— Картошку, чизбургер и клубничный милкшейк, — перечислил Байблмен. — Соревнований сегодня нет?

— Для вас нет, мистер Байблмен, — после небольшой паузы ответил робот.

— Ладно, — проговорил Байблмен и стал ждать.

Вот в окошке появился заказ — одноразовая картонная посуда на одноразовом пластиковом подносе.

— Не буду платить! — буркнул Байблмен и зашагал прочь.

— Мистер Байблмен, вы нарушаете закон, — окликнул его робот. — С вас одна тысяча сто долларов.

Байблмен обернулся и достал бумажник.

— Благодарю вас, мистер Байблмен, — сказал робот. — Я очень вами горжусь.

1979

Цепи воздушные, сети эфира
(Chains of Air, Web of Aether)

На планете, где он жил, утро наступало два раза в сутки. Сначала появлялась звезда CY30, потом робко выглядывала ее младшая близняшка, точно господь не сумел когда-то определиться, какое солнце ему больше по нраву, и в конце концов выбрал оба. Обитатели куполов любили сравнивать их с режимами старых многонитевых лампочек. CY30 на вид давала ватт полтораста, потом малышка CY30B добавляла еще пятьдесят. В их совокупном свечении метановые кристаллы на поверхности планеты начинали искриться, услаждая глаз — при условии, что вы были в помещении.

Лео Макуэйн сидел за столом у себя в куполе и читал газету, попивая эрзац-кофе. Он наслаждался теплом и спокойствием, потому что давным-давно переделал свой термостат, хоть это и было незаконно. И ощущал себя в безопасности, поскольку добавил дополнительную распорку на входной шлюз. А еще он предвкушал визит доставщика продовольствия — тот как раз должен был заглянуть сегодня, — а значит, будет с кем поговорить. Хороший день.

Коммуникационное оборудование работало в автоматическом режиме, отслеживая всю ту ерунду, которую и полагалось отслеживать. Поначалу, когда Макуэйна только-только направили на CY30 II, он добросовестно пытался вникнуть в предназначение и функции электронных чудо-систем, вверенных ему как смотрителю — или, выражаясь официальным языком, «ответственному оператору-гомоноиду». Теперь же он позволил себе махнуть рукой на большинство процессов, связанных с его обязанностями. Аппаратура будет вести однообразное существование, пока не возникнет непредвиденная ситуация — и вот тогда-то из «ответственного оператора-гомоноида» он мигом превратится в живой мозг станции.

Пока что непредвиденных ситуаций не случалось.

В газете его позабавило одно место из памятки к федеральному подоходному налогу США за 1978 год — как раз в этом году Макуэйн и родился. Статьи в алфавитном указателе располагались в таком порядке:

Вдовы и вдовцы, определение правомочий

Внесение налоговых данных

Выигрыши — премии, азартные игры

Вычет налога федерального

А в конце списка размещалась строчка, которая повеселила Макуэйна и даже заинтересовала его — как иллюстрация к архаическому укладу жизни:

0-й налоговый разряд

Макуэйн ухмыльнулся. Так — крайне уместно — заканчивался предметный указатель в памятке к подоходному налогу за 1978 год, и точно таким же был конец самих Соединенных Штатов, последовавший несколько лет спустя. Страна сама себя поимела с финансами, да так и скончалась от травмы.

— Доставка пищевого пайка, — донеслось из динамика радиоустановки. — Начинайте процедуру разгерметизации.

— Начато, — отозвался Макуэйн, откладывая газету.

Голос продолжал:

— Наденьте шлем.

— Шлем надет.

Макуэйн и не думал браться за шлем. Подачи воздуха хватит, чтобы компенсировать все утечки; здесь он тоже кое-что переделал.

Дверь шлюза отъехала, и в проеме возник доставщик продовольствия в полном облачении — шлем и так далее. Под потолком купола заверещала сигнализация, реагируя на резкий спад давления.

— Да наденьте же шлем! — прорычал доставщик.

Сигнализация уняла жалобы: давление стабилизировалось. На это гость скорчил гримасу, но все-таки снял шлем и начал выгружать коробки из контейнера.

— Такая уж у нас живучая раса, — обронил Макуэйн, помогая ему.

— Вы тут все переделали, — заметил доставщик. Как и прочие операторы, обслуживавшие купола, он отличался крепким сложением и быстротой движений. Курсировать на грузовом челноке между базовыми кораблями и куполами на CY30 II — не самое безопасное занятие. Это знал доставщик, знал и Макуэйн. Сидеть в куполе может кто угодно, работать снаружи способны единицы.

— Задержитесь на пару минут, — предложил Макуэйн, когда они закончили с разгрузкой и гость взялся за документы.

— Если кофе есть.

Они уселись друг напротив друга за стол, потягивая кофе. Снаружи бесновался метан, но в помещении было уютно. Доставщик обливался по́том, ему явно было жарковато.

— Знаете женщину из соседнего купола? — спросил он.

— Немного, — ответил Макуэйн. — Моя установка передает данные на ее входной канал каждые три-четыре недели. Она сохраняет сигнал, усиливает и передает дальше. Кажется. Хотя кто его…

— Она болеет, — сказал доставщик.

— А выглядела вполне здоровой, когда мы общались в последний раз. Созванивались по видеофону. Правда, она вроде бы упоминала, что ей трудно читать данные с мониторов.

— Она умирает, — сказал доставщик и отхлебнул кофе.

Макуэйн попытался представить эту женщину. Невысокая, смуглая… как же ее зовут? Он отстучал пару клавиш на соседней консоли, и на экране высветилось имя: Райбис Ромми.

— И от чего же?

— Рассеянный склероз.

— Сильно запущенный?

— Да нет, — ответил доставщик. — Пару месяцев назад она рассказала мне, что в подростковые годы перенесла эту… как ее там?.. аневризму. И у нее пропало зрение в левом глазу. Врачи тогда подозревали рассеянный склероз на ранней стадии. Ну а сегодня в разговоре выясняется, что у нее развился неврит зрительного нерва, и…

Макуэйн спросил:

— А медслужба знала об этих симптомах?

— Тут надо было увязать аневризму и период ремиссии, а потом еще у нее в глазах все начало двоиться, расплываться… Вы бы связались с ней, поговорили. Когда я был у нее, она плакала.

Макуэйн отвернулся к консоли и долго стучал по клавишам, затем вчитался в текст на мониторе.

— Эффективность лечения при рассеянном склерозе составляет от тридцати до сорока процентов.

— Только не здесь. Сюда медикам не добраться.

— Гадство, — сказал Макуэйн.

— Я ей говорю, требуйте переброски домой. Сам бы так и сделал. А она ни в какую.

— Совсем спятила.

— Именно так. Спятила. Тут вообще все спятили. Нужны доказательства? Она и есть доказательство. Вот вы бы уехали домой, если бы были тяжело больны?

— Нам не разрешается бросать купола.

— Ну да, у вас ведь такая важная работа… — Доставщик отставил кружку. — Мне пора. — Встав из-за стола, он прибавил: — Позвоните ей, пообщайтесь. Ей нужно с кем-нибудь поговорить, а ваш купол ближе всего. Странно, что она ничего вам не сказала.

А я и не спрашивал, подумал Макуэйн.

После ухода доставщика он разыскал код ее купола и уже начал вбивать в передатчик, но засомневался. Часы на стене показывали 18.30. В этой точке сорокадвухчасового цикла ему полагалось принять последовательность ускоренных сигналов с развлекательными аудио— и видеозаписями, переправленную вспомогательным спутником с CY30 III; после сохранения ее нужно будет прогнать на нормальной скорости и отобрать интересный материал для межкупольной системы на его собственной планете.

Макуэйн заглянул в журнал. У Линды Фокс[42] будет двухчасовой концерт, синтез старинного рока и современного стренга. Господи, подумал он, если я не передам твоего живого выступления, то все купольники на планете примчатся сюда и растерзают меня. Если не считать чрезвычайных ситуаций — которых не бывает, — то за это мне и платят: за передачу информации между планетами, информации, которая связывает нас с домом и помогает оставаться людьми. Бобины должны вращаться.

Макуэйн запустил ускоренную подачу ленты, настроил модуль на прием, зафиксировал его на рабочей частоте спутника, понаблюдал за формой волны на осциллографе и, убедившись в отсутствии помех, перешел на режим прослушивания.

Из колонок над головой послышался голос Линды Фокс. Осциллограф не показывал никаких помех. Никаких шумов и усечений. Да что там, баланс по всем каналам; датчики не обманывают.

Слушаю ее и чуть не плачу, подумал он. Кстати, о слезах…

По свету ходит-бродит с давних пор
Мой хор.
Миров скитанья в вышине —
По мне.
Сыграй же мне, бесплотных духов рать,
Я за тебя бокал хочу поднять.
Мой хор.

Вокалу Линды Фокс аккомпанировали синтетические лютни, ставшие ее визитной карточкой. Раньше никому и в голову не приходило вернуть в музыку этот старинный инструмент, для которого Доуленд[43] с таким искусством создавал свои прекрасные песни.

Преследовать? Иль милости искать?
Молить ее? Доказывать делами?
Земной любви позволено ль алкать
Отрады, осененной небесами?
Где те миры, о, где светила те,
Что скорбь заблудшего приветят?
О, сердце чистое где встретить?

Линда Фокс взяла сочинения для лютни, написанные Джоном Доулендом на исходе шестнадцатого столетия, и переделала мелодии с текстами на современный лад. Что-то новенькое, подумал Макуэйн, для рассеянных по вселенной людей — побросанных там и сям, точно в спешке; для раскиданных безо всякого порядка по куполам, по задворкам убогих планет и по спутникам, для павших жертвами великого переселения. И конца этому не будет.

О, позвольте глупцу-горемыке
О тернистом пути возопить
Пред надежды святой строгим ликом…

Продолжения он не помнил. Впрочем, у него — само собой — имелась запись.

Человеку того не достичь.

Или что-то в том же роде. Красота вселенной не в рисунке звезд, а в музыке, порождаемой человеческим сознанием, людскими голосами и руками. Лютни, синтезированные специалистами на особой машине, и голос Фокс — вот что мне нужно, чтоб никогда не унывать. Чудесная работа: записывать такое, транслировать — и получать за это деньги.

— Это Фокс, — сказала Линда Фокс.

Макуэйн переключил видеосистему на голографический режим, и в помещении возник куб, из которого ему улыбалась Линда. Тем временем бобины с бешеной скоростью вращались, переводя час за часом трансляции в его владение.

— Теперь вы с Линдой Фокс, — продолжила она, — а Линда Фокс с вами.

Она пронзила его жестким, ясным взглядом. Ромбовидное лицо — дикое и мудрое, дикое и такое настоящее; да, с тобою говорит Линда Фокс. Макуэйн улыбнулся в ответ и произнес:

— Здравствуй, Фокс.

Немного позднее он позвонил больной соседке. Та не отвечала невероятно долго, и он думал, глядя на регистратор пульта: может, кончилась уже? Или эвакуировали принудительно?

По микроэкрану бежала пестрая зыбь — одни помехи и никакого сигнала. А потом появилась она.

— Я вас разбудил? — спросил он.

Девушка казалась заторможенной, апатичной. Может, под таблетками, подумал Макуэйн.

— Нет. Я дырявила себе задницу.

— Что? — оторопел он.

— Химиотерапия, — пояснила Райбис. — Дела у меня так себе.

— Я только что записал потрясающий концерт Линды Фокс, буду транслировать его несколько дней. Он вам поднимет настроение.

— Как жаль, что мы застряли в этих куполах. А то могли бы ходить друг к другу в гости. У меня только что был доставщик. Как раз принес медикаменты. Вообще-то помогают, но меня из-за них рвет.

Зря я позвонил, подумал Макуэйн.

— А вы не могли бы меня навестить? — спросила Райбис.

— У меня совсем нет воздуха для скафандра.

— Так у меня есть, — сказала она.

Макуэйн запаниковал.

— Но вы ведь больны…

— До вашего купола как-нибудь дотяну.

— А как же ваша станция? Вдруг в это время начнет поступать…

— Возьму с собой сигнализатор.

Наконец он выговорил:

— Хорошо.

— Мне очень нужно с кем-то побыть, хотя бы немного. Доставщик всегда остается на полчаса, дольше ему нельзя. Знаете, что́ он мне сказал? На CY30 VI сейчас вспышка какой-то формы бокового амиотрофического склероза. Не иначе как вирус. У меня тоже что-то вирусное. Господи, не хотела бы я словить боковой амиотрофический. У меня скорее марианский тип.

— Это заразно?

Прямого ответа Райбис не дала.

— У меня-то все излечимо, — заверила она, явно пытаясь его успокоить. — Но раз уж тут вирус гуляет… Ладно, не пойду я никуда, ничего страшного. — Она кивнула и потянулась к выключателю передатчика. — Лучше полежу, попробую заснуть. С моей болезнью надо спать как можно больше. Завтра я вам позвоню. До свидания.

— Нет, приходите, — сказал Макуэйн.

Девушка просветлела.

— Спасибо.

— Только не забудьте захватить сигнализатор. Есть подозрение, что как раз начнут запрашивать телеметрию, и…

— Да в жопу телеметрию! — с ненавистью выкрикнула Райбис. — Мне осточертело торчать в этом куполе! Вот вы еще не спятили от того, что сидите тут и разглядываете бобины, счетчики, датчики и прочую дрянь?

— По-моему, вам пора домой, — произнес он.

— Нет, — сказала она несколько спокойней. — Я буду четко выполнять все инструкции медслужбы, закончу химиотерапию и вылечу этот долбаный склероз. А домой не поеду. Лучше приду к вам и состряпаю что-нибудь на обед. Я хорошо готовлю. Моя мать была итальянкой, а отец — чикано[44], так что я всегда кладу приправы, только здесь их негде достать. Но я придумала, чем их заменить. Поэкспериментировала со всякой синтетикой.

— В концерте, который я буду передавать, — сменил тему Макуэйн, — Фокс исполняет новую версию «Преследования» Доуленда.

— Это про полицию?

— Нет. «Преследовать» в смысле «ухаживать», «добиваться руки». То есть дела любовные.

И тут он сообразил, что над ним подшучивают.

— А хотите знать, что́ я о ней думаю? — спросила Райбис. — Одна сентиментальность, причем подержанная, а она гораздо хуже обычной — тут и своего-то ничего нет. И лицо у нее какое-то перевернутое. И губы злые.

— А мне нравится, — сухо обронил Макуйэн, чувствуя, что и сам впадает в бешенство. «И вот тебе-то я должен помогать? — спросил он мысленно. — Еще и с риском заразиться, и все ради того, чтобы ты тут оскорбляла Фокс?»

— Я сооружу вам бефстроганов с лапшой и петрушкой, — заявила Райбис.

— Да мне и так неплохо.

Она помялась, затем продолжила тихим, нерешительным тоном:

— Так вы не хотите, чтобы я приходила?

— Я…

— Я очень напугана, мистер Макуэйн. Через пятнадцать минут меня снова вырвет от нейротоксита-4. Но я боюсь одиночества. Не хочу оставлять свой купол, но и сидеть одна не хочу. Извините, если обидела вас. Просто для меня Фокс смешна. И больше о ней ни слова, обещаю.

— А у вас хватит… — Он решил выразиться потактичней. — Вы уверены, что готовка вам по силам?

— Пока что силы есть. Потом слабость будет долго-долго расти.

— Как долго?

— Почем знать.

Ты умрешь, подумал Макуэйн. Это знал он, знала и она. Говорить что-то не было нужды. Они оба участвовали в заговоре молчания. Смертельно больная девушка хочет приготовить мне обед, подумал он. А я об этом не просил. Надо отказать ей. И не надо пускать к себе в купол. Упорство слабых, подумал он. Какая ужасная мощь. Как им проще кинуться под ноги сильному!

— Благодарю, — сказал он. — С удовольствием с вами отобедаю. Только по дороге держите со мной радиосвязь — чтобы я знал, что все в порядке. Обещаете?

— Ну да, конечно. Иначе, — она улыбнулась, — меня через сто лет найдут замерзшей вместе со всеми кастрюльками, сковородками, продуктами, да еще и синтетическими специями. А у вас ведь есть баллоны с воздухом, правда?

— Нет, в самом деле нет, — произнес он.

Зная, что его ложь видна как на ладони.

Еда была хороша на вкус и запах, но посреди обеда Райбис извинилась, покинула основную зону купола — его купола — и нетвердой походкой двинулась в уборную. Он старался не вслушиваться, уговорил чувства не воспринимать, а мозг — не сознавать. Девушку в уборной тошнило так, что она вскрикивала; Макуэйн стиснул зубы, отодвинул тарелку, а потом резко вскочил и принялся запускать аудиосистему. Зазвучал ранний альбом Фокс.

О, явись!
Милый друг, вот я снова зову
Ласк твоих, что утешить
Своей негой меня не спешат.

— А не найдется ли у вас, случайно, молока? — спросила побледневшая Райбис с порога уборной.

Он молча налил ей стакан молока — или того, что считалось молоком на их планете.

— У меня есть противорвотные таблетки, — сообщила девушка, приняв стакан, — да я забыла взять с собой. В куполе остались.

— Могу дать свои.

— Знаете, что мне говорили в медслужбе? — Ее голос кипел от негодования. — Уверяли, что от этой химиотерапии не бывает выпадения волос, а они уже начали выпадать целыми…

— Угу, — перебил он.

— Угу?

— Простите.

— Понимаю, это все вас расстраивает, — проговорила Райбис. — Обед испорчен, а вы… не знаю даже. Ну вот надо же мне было оставить таблетки! С ними я бы не… — Она умолкла. — В следующий раз возьму, обязательно. А это один из немногих альбомов Фокс, которые мне нравятся. Тогда она была чудо как хороша, правда?

— Да, — процедил он.

— Линда Бокс, — сказала Райбис.

— Что?

— Линда-боксерша. Мы с сестрой так ее называли. — Она неловко улыбнулась.

— Возвращайтесь в свой купол, пожалуйста.

— О… Ну что ж… — Райбис пригладила волосы дрожащей рукой. — Вы меня проводите? Боюсь, я уже не смогу вернуться самостоятельно. Я на самом деле ослабла. И мне на самом деле плохо.

Он подумал: ты хочешь забрать меня с собой. Вот и все. Не больше не меньше. Одна ты не уйдешь; ты заберешь мою радость. И знаешь это. Знаешь не хуже, чем название своего лекарства; и ненавидишь меня точно так же, как лекарство, медслужбу и саму болезнь — одна сплошная ненависть ко всему и вся под этими двумя солнцами. Я тебя понимаю. И вижу, чего ждать. Да все уже и началось.

И, подумал он, я тебя не виню. Но буду держаться за Фокс; Фокс тебя переживет. И я тоже. Тебе не рассеять светоносный эфир, оживляющий наши души. Я буду держаться за Фокс, а Фокс стиснет меня в объятиях и не отпустит. И никому нас не расцепить. У меня десятки часов ее записей, аудио и видео, и эти записи не для меня одного, они для всех. Думаешь, тебе по плечу такое загубить? Пытались уже. Сила слабых несовершенна; в конце концов она терпит поражение. Отсюда ее имя. Неспроста мы называем ее слабостью.

— Сентиментальность, — сказала Райбис.

— Ну да, — насмешливо подтвердил Макуэйн.

— Еще и подержанная.

— И путаные метафоры.

— В ее текстах?

— Нет, в моих мыслях. Когда меня выводят из себя, я начинаю путать…

— Позвольте вам кое-что сказать. Раз моя цель — выжить, то мне нельзя быть сентиментальной. Нужно быть очень твердой. Простите, если разозлила вас, но такие уж дела. Это моя жизнь. Когда-нибудь вы тоже можете оказаться на моем месте и вот тогда-то все поймете. Доживите до этого и потом уже судите меня. Если еще до такого дойдет. Ну а то, что вы тут крутите в своей аудиосистеме, — дерьмо. Для меня оно и должна быть дерьмом, понимаете? Можете забыть про меня, отослать назад в мой купол — там мне, наверное, и место. Но если нас с вами хоть что-то связывает…

— Ладно, — сказал он. — Понимаю.

— Спасибо. Можно мне еще молока? Убавьте звук, и закончим обед. Идет?

Макуэйн изумленно пробормотал:

— Так вы все равно будете…

— Всех существ — и видов, — что отказывались от еды, давно уж нет с нами.

Она кое-как уселась, цепляясь за стол.

— Я вами восхищаюсь.

— Нет, — возразила девушка. — Это я вами восхищаюсь. Вам тяжелей. Я знаю.

— Смерть… — начал он.

— Это не смерть. Знаете, что это такое? В сравнении с тем, что доносится из вашей аудиосистемы? Это жизнь. Молока, пожалуйста. Мне очень надо.

Доливая ей молока, он заметил:

— Эфира вам все-таки не рассеять. Даже светоносного.

— Ага, — согласилась она, — его ведь не существует.

Из центра снабжения Райбис прислали два парика, поскольку химиотерапия систематично уничтожала ее волосы. Ей больше нравился светлый.

В парике она выглядела не так уж плохо, но в ее манеры вкралась некая брюзгливость. Из-за упадка сил — вызванного, как подозревал Макуэйн, не столько болезнью, сколько лечением, — у нее уже не получалось содержать купол в порядке. Навестив ее как-то раз, он был шокирован увиденным. Тарелки, кастрюли, сковородки и даже стаканы с испорченной едой, повсюду раскиданы вещи, всякий хлам… Встревожившись, он сам принялся за уборку и вдруг, к своему крайнему смятению, обнаружил, что весь купол пропитался неким запахом — сладковатым душком болезни, комбинированных медикаментов, испачканной одежды и, что хуже всего, стухших продуктов.

Макуэйну даже негде было присесть, пока он не расчистил себе место. Райбис лежала на кровати в полиэтиленовом халате, открытом сзади. Впрочем, она по-прежнему управлялась с электронным оборудованием: счетчики показывали полную активность. Ей пришлось прибегнуть к дистанционному программатору, который обычно берегли для экстренных случаев; она разместилась полусидя на кровати в компании программатора, журнала, миски с хлопьями и нескольких флаконов с лекарствами.

Макуэйн снова заговорил с ней о возможности эвакуации. Райбис не поддалась ни на йоту и отказалась покидать свой пост.

— В больницу не поеду, — сказала она, и для нее дискуссия была закончена.

Позднее, вернувшись — наконец-то! — к себе в купол, он взялся за дело. У крупной ИИ-системы — Плазмы Искусственного Интеллекта, — отвечавшей за решение важных проблем для звездных систем в их секторе галактики, имелся некий объем свободного времени, который за деньги предоставлялся частным лицам. Макуэйн вбил соответствующую заявку и отправил в систему всю сумму в финансовых кредитах, накопленную за последние месяцы.

С Фомальгаута, где дрейфовала Плазма, пришел положительный ответ. Техники, контролирующие нагрузку системы, согласились продать ему пятнадцать минут ее времени.

С такими расценками ему пришлось думать, как ввести данные в Плазму быстро и грамотно. Макуэйн поведал ей, кто такая Райбис, — и это дало системе полный допуск к ее досье, включая психологический профиль; далее он сообщил, что его купол находится ближе всего, рассказал о ее неистовой воле к жизни и отказе увольняться или даже покинуть станцию. Он приложил голову к считывателю психотронной информации, чтобы Плазма могла черпать непосредственно из его мыслей, имея доступ ко всем его подсознательным, периферийным ощущениям, догадкам, сомнениям, идеям, тревогам и потребностям.

— Ответ будет через пять дней, — доложила техгруппа. — С учетом большого расстояния. Ваш платеж принят и зафиксирован. Конец связи.

— Конец связи, — пробормотал помрачневший Макуэйн. Он потратил все, что у него было. Все, чего он стоит, ушло в вакуум. Но в решении проблем Плазма была последней инстанцией. КАК МНЕ ПОСТУПИТЬ? — спросил он систему. И через пять дней получит ответ.

За эти пять дней Райбис сильно сдала. Она все еще готовила себе сама, но ограничивалась, похоже, одним и тем же блюдом — высокобелковыми макаронами, посыпанными тертым сыром. Однажды Макуэйн застал ее в темных очках. Теперь она не хотела показывать своих глаз.

— Больной глаз совсем взбесился, — бесстрастно проговорила она. — Закатился в глазнице, как шторка на окне.

Вокруг нее на кровати были разбросаны капсулы и таблетки. Повертев в руках полупустой флакончик, Макуэйн увидел, что она принимает один из самых сильных анальгетиков.

— Это вам медслужба прописала? — с удивлением спросил он. Неужели ей настолько больно?

— Знакомый передал, — сказала Райбис. — Из купола на CY30 VI. Через доставщика.

— Эта штука вызывает привыкание.

— Еще повезло, что я ее раздобыла. Вообще-то мне не положено.

— Знаю.

— Чертова медслужба. — В голосе девушки неожиданно прорезалась мстительность. — Боже, пока у них дойдет до рецепта, а уж тем более до доставки лекарств, от тебя остается только урна с пеплом. Ну и какой им смысл что-то выписывать урне с пеплом? — Она приложила руку к голове. — Извините; мне лучше надевать парик, когда вы здесь.

— Не обязательно.

— Принесете мне кока-колы? Успокаивает желудок.

Он достал из холодильника литровую бутылку колы и наполнил стакан. Сначала пришлось его помыть: чистых в куполе не нашлось.

В изножье ее кровати примостился телевизор стандартного образца. Он что-то не переставая бубнил, хотя его никто не смотрел и не слушал. Макуэйн припомнил, что телевизор работал и в прошлые его визиты, даже ночью.

Возвратившись в свой купол, он почувствовал громадное облегчение, словно с него сняли некую постылую ношу. Даже то, что его с Райбис разделяла теперь физическая дистанция, наполняло радостью и окрыляло. Как будто, подумал он, рядом с ней я становлюсь таким же. У нас одна болезнь на двоих.

Слушать Фокс настроения не было, поэтому он поставил Вторую симфонию Малера, «Воскресение». Единственная симфония, оркестрованная для ротанговых инструментов, подумалось ему. Тот же рут, похожий на маленькую метелку; такими играют на больших барабанах. Как жаль, что Малер не дожил до педали «вау-вау»[45] от «Морли» — мог бы ведь использовать в какой-нибудь длинной симфонии.

Едва вступил хор, музыка оборвалась; купольную аудиосистему заглушил входящий сигнал.

— Передача с Фомальгаута.

— К приему готов.

— Пожалуйста, используйте видеорежим. Десять секунд до начала.

— Спасибо.

На большом экране появился текст — ответ плазменной ИИ-системы, сгенерированный днем раньше.

ОБЪЕКТ: РАЙБИС РОММИ

РЕЗУЛЬТАТ АНАЛИЗА: THANATOUS

РЕКОМЕНДАЦИИ: ИЗБЕГАТЬ ЛЮБЫХ КОНТАКТОВ

ЭТИЧЕСКИЙ ФАКТОР: НЕ УЧИТЫВАТЬ

**СПАСИБО**

Моргнув, Макуэйн машинально проговорил: «Вам спасибо». До этого он имел дело с Плазмой всего один раз и забыл, как она лаконична в своих ответах. Экран потух; передача закончилась.

Он не был уверен, как понимать слово «thanatous»; видимо, что-то связанное со смертью. Это значит, что она умирает, думал он, запрашивая определение в планетарной справочной базе. Что умирает, или может умереть, или близка к смерти, а это все мне и так известно.

Однако он ошибся. Слово означало «смертельный», «причиняющий смерть».

Смертельна, подумал он. Между смертью и смертельностью громадная разница. Неудивительно, что система исключила этический фактор.

Да она же просто убийца, понял он вдруг. Что ж, потому консультации Плазмы и стоят так дорого. Получаешь не ложный ответ, высосанный из пальца, а чистую истину.

Макуэйн все еще пытался успокоиться, когда зазвонил телефон. Он уже знал, кто это.

— Привет, — дрожащим голосом произнесла Райбис.

— Привет, — сказал он.

— У вас случайно не найдется «Утренней грозы» от «Силестиэл Сизонингз»? Чая в пакетиках?

— Что?

— Когда я готовила для нас бефстроганов, я, кажется, заметила у вас пачку «Утренней грозы»…

— Нет, — перебил он. — Не найдется. Кончился.

— С вами все нормально?

— Просто устал, — ответил Макуэйн. И подумал: а она ведь сказала — «для нас». Она и я теперь «мы». Когда это произошло? — спросил он себя. Вот что имела в виду Плазма; система все поняла.

— А хоть какой-то чай у вас есть?

— Нет, — сказал он.

Внезапно ожила аудиосистема и заиграла запись, прерванная передачей с Фомальгаута. Пел хор.

Девушка в трубке захихикала.

— Фокс балуется фонограммами? Тут тебе сразу и хор, целая тысяча…

— Это Малер, — оборвал ее Макуэйн.

— А вы не могли бы заглянуть и составить мне компанию? — спросила Райбис. — Мне тут совсем нечем заняться.

После паузы он произнес:

— Хорошо. Мне надо кое о чем с вами поговорить.

— Я читаю одну статью в…

— Поговорим, — перебил он, — когда я буду у вас. Ждите через полчаса.

Когда он явился в купол, девушка сидела в темных очках на кровати и смотрела по телевизору мыльную оперу. С его последнего посещения ничего не изменилось, разве что тухнущая еда в тарелках да жидкости в чашках и стаканах выглядели ужасней прежнего.

— Вам стоит это посмотреть, — объявила Райбис, не поднимая глаз. — Хотя ладно, я сама вам все расскажу. Бекки беременна, но ее парень…

— Я принес вам чаю.

Он выложил четыре чайных пакетика.

— А можете передать мне крекеры? На полке над плитой целая упаковка. Время принимать лекарство. Мне легче глотать их с едой, чем с водой, потому что, когда мне было три годика… вы не поверите. Отец учил меня плавать. У нас тогда было много денег; мой отец был… ну, он и сейчас жив, хотя не слишком-то часто дает о себе знать. Он травмировал спину, когда открывал раздвижные ворота в одном жилищном комплексе, где…

Она замолкла; ее внимание вновь было поглощено телевизором.

Макуэйн расчистил себе место на стуле и присел.

— Этой ночью мне было ужасно тоскливо, — сказала Райбис. — Чуть вам не позвонила. Я все думала об одной моей подруге, ей сейчас… ну, мы с ней одногодки, но у нее рейтинг 4C по нормативам трудовых движений, в том числе по частоте призматических флуктуаций, или как их там. Ненавижу ее. В моем-то возрасте! Представляете?

Она рассмеялась.

— Вы давно взвешивались? — спросил он.

— Что? А, с весом у меня все в порядке. Это легко определить. Надо зажать пальцами кожу у плеча. Я проверяла, у меня есть еще жировая прослойка.

— А на вид исхудали, — сказал Макуэйн и положил ей руку на лоб.

— У меня жар?

— Нет.

Он все держал ладонь у нее на лбу, повыше темных очков, ощущая гладкость и влажность кожи. Вот здесь, подумал он, в миелиновой оболочке нервных волокон, завелись склеротические бляшки, которые ее убивают.

Тебе полегчает, когда она умрет, сказал себе Макуэйн.

Райбис с сочувствием проговорила:

— Не расстраивайтесь. Я поправлюсь. Медслужба сократила мне дозировку васкулина. Принимаю теперь ter in die — три раза в день вместо четырех.

— Вы знаете все медицинские термины.

— Приходится. Мне выдали справочник лекарств. Хотите взглянуть? Он где-то здесь. Посмотрите вон под теми бумагами. Я искала что-то, а потом наткнулась на адреса старых друзей и села писать им письма. Избавлялась тут от всякого барахла. Видите? — Он посмотрел в указанную сторону и увидел кучу бумажных мешков, набитых скомканными бумажками. — Писала вчера часов пять, сегодня продолжила. Поэтому мне и захотелось чаю; может, сделаете мне чашечку? Сахару не жалейте, а вот молока совсем капельку.

Пока он заваривал чай, в голове у него вертелись обрывки одной из доулендовских песен в обработке Линды Фокс.

О, Господи Предвечный,
Всеблагостью овей,
Терпенья гласу внемли
В предсмертной песни сей.

— А сериал очень хорош, — сказала Райбис, когда мыльную оперу прервала реклама. — Можно я вам расскажу про него?

Вместо ответа он спросил:

— Вам понизили дозу васкулина. Значит ли это, что вы идете на поправку?

— Видимо, очередная ремиссия.

— И сколько она может продлиться?

— Довольно долго, наверное.

— Ваше мужество меня восхищает, — сказал Макуэйн. — Я ухожу. Это был последний раз, больше я не приду.

— Мужество? — отозвалась она. — Спасибо.

— Я больше не вернусь.

— Когда не вернетесь? Сегодня?

— Вы носитель смерти. Болезнетворный организм.

— Ну а если все-таки без шуток, — проговорила она, — то я хочу надеть парик. Не могли бы вы подать мне светленький? Он где-то здесь — может, вон под теми вещами в углу. Там, где красная кофта с белыми пуговицами. Одной не хватает, надо бы пришить — если еще найду.

Макуэйн разыскал ее парик.

— Подержите зеркальце, — попросила она, пристраивая парик на голове. — Как думаете, я заразна? Медслужба уверяет, что на этой стадии вирус пассивен. Я вчера разговаривала с ними больше часа; мне дали специальные указания.

— Кто обслуживает ваши финтифлюшки? — спросил он.

— Финтифлюшки?

Она уставилась на него из-за темных очков.

— Делает вашу работу. Отслеживает входящие данные. Записывает их, транслирует. Вы для этого здесь сидите.

— Все стоит на автомате.

— У вас сейчас горит семь сигнальных лампочек, причем все мигают красным цветом. У них должен быть звуковой аналог, его уже не проигнорируешь. Сигнал поступает, но не записывается, и вас пытаются известить.

— Ну что ж, не повезло им, — проговорила Райбис вполголоса.

— Приходится считаться с вашей болезнью, — сказал он.

— Да, именно так. Еще как приходится. Но можно и без меня; вы ведь, по-моему, получаете примерно то же самое, что и я? И, в принципе, моя станция дублирует вашу?

— Нет. Это моя вашу дублирует.

— Да какая разница. — Она отхлебнула чаю из поднесенной им кружки. — Очень горячий. Пусть пока остынет.

Райбис потянула дрожащую руку к прикроватному столику; кружка выпала, и чай расплескался по пластиковому полу.

— Боже, — в бешенстве выдавила она. — Ну сколько можно, сколько можно-то. Сегодня все наперекосяк. Проклятье.

Макуэйн включил вакуумный контур, и система всосала пролитую жидкость. Он так ничего и не сказал. Его переполняла неясная, ни на что не направленная злоба; ярость, у которой не было объекта. И он чувствовал, что такова же и ненависть Райбис — эмоция, бьющая в никуда и повсюду сразу. Ненависть, подумал он, похожа на мушиный рой. Господи, как же мне хочется вырваться отсюда. Как я ненавижу эту ненависть, когда пролитый чай и смертельная болезнь вызывают одну и ту же злость. Одномерная вселенная. Дошло же до такого.

В последующие недели Макуэйн стал бывать у нее все реже и реже. Он не вслушивался в ее слова; не следил за тем, что она делает; отводил глаза от окружавшего ее хаоса, от разгрома в куполе. Да это же проекция ее мозга, подумал он, окинув взором мусор, лежавший кучами тут и там; она навалила мешков даже снаружи купола, на поживу вечному холоду. У нее маразм.

У себя в куполе он пытался слушать Линду Фокс, но магия ушла. Теперь он видел и слышал лишь синтетический образ, в котором не было ничего настоящего. Райбис Ромми высосала из Фокс всю жизнь, как вакуумный контур всосал пролитый чай.

Когда невзгоды били бури злей,
Надежда его сердце сберегала.

Макуэйн слышал слова, но те ничего не значили. Как там сказала Райбис? Подержанная сентиментальность, фуфло. Он включил Вивальди — концерт для фагота. У Вивальди только один такой концерт, подумал он. Компьютер справился бы лучше. И с большим разнообразием.

— Вы настроились на волну Фокс, — проговорила Линда Фокс, и на экране возникло диковатое лицо в свете звезд. — И когда эта волна ударит вас, то ударит всерьез!

В минутном припадке ярости Макуэйн стер четыре часа ее записей — аудио и видео. И сразу пожалел об этом. Он сделал на один из спутников-ретрансляторов запрос на дубликаты и получил ответ, что их дозакажут.

Той же ночью, когда он крепко спал, зазвонил телефон. Макуэйн не стал отвечать — пусть себе надрывается; через десять минут звонок повторился и опять был оставлен без внимания.

На третий раз он взял трубку и произнес «алло».

— Привет, — сказала Райбис.

— Что такое?

— Я выздоровела.

— У вас ремиссия?

— Нет, я выздоровела. Со мной только что связалась медслужба; их компьютер обработал все мои данные, анализы и так далее — бляшек ни следа. Только, конечно, центрального зрения в этом глазу уже не будет. Но в остальном все хорошо. — Она помолчала. — Как вы там? Вы так давно не давали о себе знать — целую вечность. Я все гадала, что там с вами.

Он сказал:

— Я в норме.

— Надо это отметить.

— Да.

— Я приготовлю нам обед, как в тот раз. Не тянет на мексиканскую кухню? У меня получаются очень вкусные тако; в морозилке должен быть фарш, если еще не стух. Вот разморожу его и посмотрим. Лучше мне прийти к вам, или вы…

— Давайте поговорим завтра.

— Простите, что разбудила вас, но я только-только закончила разговор с медслужбой. — Она ненадолго притихла, затем добавила: — Вы мой единственный друг.

А потом, невиданное дело, заплакала.

— Ничего, — сказал Макуэйн. — Теперь вы здоровы.

— В какой же заднице я была, — выговорила она сквозь рыдания. — Сейчас я повешу трубку и перезвоню вам завтра. Вы правы; самой в это не верится, но я выкарабкалась.

— Все благодаря вашему мужеству.

— Все благодаря вам. Без вас я сдалась бы. Я скрывала от вас, но… в общем, я отложила столько снотворного, что могла бы покончить с собой, и…

— Я позвоню вам завтра, — перебил Макуэйн, — обговорим нашу встречу.

Он повесил трубку и снова улегся.

Ему думалось: когда Иов лишился крова и детей, Терпенье его муки утешало. Когда ж невзгоды били бури злей, Надежда его сердце сберегала. Как выразилась бы Фокс.

Подержанная сентиментальность, подумал он. Я был с ней в трудную минуту, а она отплатила мне, подняв на смех то, что я ценил выше всего. Но она жива, осознал вдруг Макуэйн; она и вправду выкарабкалась. Это как пытаться убить крысу. Можно умертвить ее на полдюжины ладов, а она все равно выживет. За такое не судят.

Он подумал: так вот как зовется то, чем мы занимаемся в этой звездной системе, на этих замерзших планетах, в этих крошечных куполах. Райбис Ромми уяснила правила игры, сыграла по ним и победила. К черту Линду Фокс. А потом он подумал: но и все, что я люблю, — тоже к черту.

Справедливый обмен, подумал он: человеческая жизнь торжествует, синтетический образ повержен. Закон вселенной.

Дрожа, он натянул одеяло повыше и попытался заснуть.

Доставщик продовольствия явился еще до прихода Райбис, разбудив Макуэйна; он привез полный паек.

— А воздух с теплом вы все-таки прокачали незаконно, — заметил гость, стянув шлем.

— Я всего лишь пользуюсь техникой, — отозвался Макуэйн. — Сам ничего не собираю.

— Да ладно, не буду я вас сдавать. Кофе есть?

Они уселись друг напротив друга, потягивая эрзац-кофе.

— Я только что был у этой девушки, Ромми, — сказал доставщик. — Она утверждает, что выздоровела.

— Да, она звонила мне поздно ночью, — подтвердил Макуэйн.

— Говорит, это ваша заслуга.

Макуэйн промолчал.

— Вы спасли человеческую жизнь.

— Угу, — кивнул Макуэйн.

— Что с вами?

— Просто устал.

— Наверное, вам нелегко пришлось. Господи, ну там и бардак. Не поможете ей с уборкой? Надо хотя бы выбросить мусор и провести стерилизацию; весь купол кишит заразой. У нее забился утилизатор, шкафы и полки залило жидкими отходами, а там ведь хранятся продукты. Первый раз с таким сталкиваюсь. Конечно, она сильно ослабела…

Макуэйн прервал его:

— Я займусь этим.

Доставщик смущенно проговорил:

— Ну, главное, что лечение оказалось успешным. Знаете, а ведь она сама себе делала уколы.

— Знаю, — сказал Макуэйн. — Видел.

Много раз, добавил он про себя.

— И у нее опять растут волосы. Ох, ну и страшна же она без парика. Правда ведь?

Макуэйн встал из-за стола.

— Пора передавать погодную сводку. Простите, не могу больше разговаривать.

Ближе к обеду в шлюзе его купола возникла Райбис Ромми, нагруженная кастрюлями, тарелками и тщательно упакованными свертками. Когда он открыл ей, девушка молча прошла в кухонный сектор и сбросила всю кучу разом; два свертка соскользнули на пол, и ей пришлось за ними нагибаться.

Сняв шлем, она сказала:

— Рада снова вас видеть.

— Взаимно.

— Тако готовятся примерно час. Потерпите?

— Конечно.

— Я вот тут думала… — начала Райбис, разогревая масло на сковородке. — Нам надо съездить на отдых. У вас еще остался отпуск? Мне должны две недели, но из-за болезни все осложнилось. В смысле, я энную часть истратила на больничный. Боже, они отстригали мне полдня в месяц — лишь за то, что я не могла работать с передатчиком. Представляете?!

— Приятно вас видеть окрепшей.

— Я в порядке, — отозвалась девушка. — Черт, фарш забыла. Дрянь!

И она уставилась на Макуэйна.

— Схожу к вам, принесу, — сказал он в конце концов.

Она присела.

— Он даже не разморожен. Забыла начисто. Только сейчас дошло. Хотела утром его вытащить из морозилки, но мне надо было закончить несколько писем… Можно сейчас пообедать чем-нибудь другим, а тако оставить на завтрашний вечер.

— Ладно.

— И еще я хотела вернуть вам чай.

— Я же принес всего четыре пакетика, — напомнил Макуэйн.

Девушка смутилась.

— Я думала, это вы мне принесли ту пачку «Утренней грозы». Откуда тогда она у меня? Наверно, доставщик занес. Мне нужно немного посидеть. Не могли бы вы включить телевизор?

Он включил.

— Я тут смотрю один сериал, — сказала Райбис. — Ни одной серии не пропустила. Мне нравятся сериалы про… ну, надо рассказать вам, что там успело произойти, раз уж мы будем смотреть.

— А можно не смотреть? — спросил он.

— Ее муж…

Она свихнулась, подумал он. Нет, она просто мертва. Тело выздоровело, разум погиб.

— Мне нужно кое-что вам сказать, — начал Макуэйн.

— Что такое?

— Вы…

Он осекся.

— Мне очень повезло, — проговорила Райбис. — Я сделала невозможное. Вы еще не видели меня в худшие дни — я сама этого не хотела. Из-за химиотерапии у меня наступили слепота, глухота и паралич, а потом начались припадки; теперь еще много лет надо будет принимать поддерживающие дозы. Но тут ведь ничего страшного, правда? Жить на поддерживающих дозах. Могло быть и хуже. Ну и вот, ее муж потерял работу, потому что…

— Чей муж? — спросил Макуэйн.

— Да по телевизору. — Привстав, она взяла его за руку. — Куда бы вы хотели поехать в наш отпуск? Мы заслужили награду, черт побери. Мы оба.

— Наша награда в том, — сказал он, — что вы теперь здоровы.

Девушка, похоже, не слушала его; ее взгляд не отлипал от телевизора. Тут он осознал, что на ней по-прежнему темные очки. И ему вспомнилась песня, которую Фокс пела на Рождество, для всех планет — самая нежная, самая незабываемая из песен, родившихся из лютневых партитур Джона Доуленда.

Много лет простирался калека убогий
У воды, дни влача в злоключеньях и муках,
Но едва взор его обратился на Бога,
Боль ушла, стал покой ему преданным другом.

А Райбис Ромми говорила и говорила:

— …платили ему хорошо, но все вокруг плели интриги — сами знаете, как бывает в офисах. Я однажды работала в офисе, где… — Она запнулась. — Не могли бы вы подогреть воды? Я бы выпила немного кофе.

— Хорошо, — сказал он и включил конфорку.

1980

Нечаянные воспоминания о смерти
(Strange Memories of Death)

Проснувшись утром, я ощутил в комнате октябрьский холод — словно времена года научились читать календарь. Что мне снилось? Самонадеянные фантазии о любимой женщине. На психику давит непонятный груз. Я произвел мысленную ревизию: все, в принципе, идет как надо, месяц обещает быть удачным. Откуда тогда тянет холодом?

«Ну и дела! — вспомнил я. — Ведь сегодня выселяют Чистюлю.»

Чистюлю никто не любит. Она сумасшедшая. Ни с кем ни разу не обменялась ни словом, ни взглядом. Если кто-нибудь спускается по лестнице, а она идет навстречу, обязательно молча развернется и скроется в лифте. Зато остальным приходится дышать парами лизола. Неведомая фантастическая зараза проникла к ней в квартиру, вот она и поливает ее лизолом. Какого черта! — думаю я, наливая себе кофе. — Хозяева запросто могли выселить Чистюлю еще ранним утром, пока я спал и смотрел самонадеянные сны о любимой женщине, которая меня бросила. Как бы не так. На самом деле мне снилась нелюбимая соседка и чиновники, стучащие в ее дверь в пять часов утра. Новые хозяева — большая фирма-застройщик. Такие всегда приходят на рассвете.

Чистюля прячется в квартире, знает, что наступило первое октября; ее дверь взломают, а вещи выбросят на улицу. Может быть, теперь разговорится? Вряд ли. Скорее молча прижмется к стене. Однако не все так просто. Эл Ньюкам, торговый менеджер «Саут-Оранж инвестментс», сказал, что Чистюля наняла бесплатного общественного юриста. Это скверно, потому что компания теперь ничего не сможет для нее сделать. Она, ясное дело, сумасшедшая, но в недостаточной степени. Если бы удалось доказать, что Чистюля не отдает себе отчета в происходящем, служба охраны психического здоровья округа Оранж прислала бы целую команду заступников и разъяснила «Саут-Оранж инвестментс», что закон не позволяет выселять людей с ограниченной дееспособностью. Ну кто, спрашивается, надоумил ее обращаться к бесплатному юристу?

Девять утра. Можно спуститься в офис Эла Ньюкама и узнать, сидит ли Чистюля в квартире и молча ждет своей участи или уже выселена. Ее выселяют, потому что весь дом — пятьдесят шесть квартир — превратили в кооператив. Извещения пришли четыре месяца назад, и почти все жильцы переехали. Сто двадцать дней — либо выкупай жилье, либо освобождай помещение. В «Саут-Оранж инвестментс» обещали выделить на переезд по двести долларов. Все в рамках закона. Жильцам дано право на преимущественный выкуп арендуемой квартиры. Я-то свою выкупаю. И остаюсь. За пятьдесят две тысячи долларов я смогу наблюдать выселение сумасшедшей Чистюли, у которой пятидесяти двух тысяч долларов не оказалось. Зря я все-таки не переехал.

Спустившись к газетному автомату, покупаю свежий выпуск «Лос-Анджелес таймс». Девушка, перестрелявшая детей во дворе школы, потому что «терпеть не могла понедельники», признала свою вину. Значит, скоро выпустят на поруки. В сущности, она открыла стрельбу по детям от безделья. Сегодня опять понедельник, ей — в суд, в нелюбимый-то день. С ума все посходили. А я чем лучше? Для начала вряд ли моя квартира тянет на пятьдесят две тысячи долларов. Остаюсь я, потому что, во-первых, переезжать страшно — меня пугает новое; во-вторых, потому что ленив. Да нет же! Мне нравится дом, здесь я ближе к друзьям, магазины, в которые люблю ходить, тоже рядом. Я прожил здесь три с половиной года. Дом — хороший, надежный, с автоматическими воротами и ригельными замками. У меня две кошки, им нравится гулять в огороженном дворике, не опасаясь собак. Возможно, меня за глаза называют Кошатником. Все разъехались, а Чистюля с Кошатником, ишь ты, остались.

Мне не по себе, потому что я знаю: единственная разница между мной и сумасшедшей Чистюлей — деньги на моем счету. Наличие у человека денег — официальное доказательство его душевного здоровья. Чистюля, возможно, тоже боится переезжать и ничем от меня не отличается. Ей не хочется оставлять место, где она прожила несколько лет, занимаясь своими делами. Чистюля постоянно гоняет стиральные машины и центрифуги, стирая и перестирывая белье. Там я ее и встретил — спустился в моечную, а она торчит у машин — сторожит свои тряпки. Почему она не смотрит на людей? Почему отворачивается? Сдается мне — это от ненависти. Она всех и каждого ненавидит. Попробуйте представить себя на ее месте — вокруг сплошь ненавистные вам люди. Как, должно быть, ей страшно! Обводит взглядом квартиру, ждет стука в дверь, смотрит на часы и все-все понимает!

В Лос-Анджелесе — городе от нас на севере — превращение арендованных квартир в кооперативные заблокировал местный совет. Победили квартиросъемщики. Победа нешуточная, но Чистюле от нее проку мало. В округе Оранж всем правят деньги. Беднота — мексиканцы — живут на востоке, в трущобах. Когда автоматические ворота открываются, чтобы впустить машину, женщины-чикано иногда заскакивают внутрь с корзинами грязного белья, чтобы попользоваться нашими стиральными машинами — своих у них нет. Жильцов дома это бесило. Если у человека есть немного денег — достаточно, чтобы позволить себе квартиру в современном автоматизированном доме с системой безопасности, — его многое бесит.

Пора навести справки, как обстоит дело с выселением Чистюли. Глазея на ее окна, ничего не узнаешь — шторы у нее всегда задернуты. Спускаюсь в офис поболтать с Элом. Однако Эла нет на месте, офис заперт. Тут я вспоминаю, что Эл на выходные уехал в Сакраменто за какими-то важными юридическими бумагами. Выходит, не вернулся еще. Не будь Чистюля сумасшедшей, я мог бы постучать к ней в дверь и спросить у нее самой. Но в том-то и загвоздка — любой стук в дверь ее только напугает. Что с нее взять — больной человек.

На полпути я останавливаюсь у фонтана, построенного фирмой-застройщиком, любуясь на горшки с цветами, которые они здесь понаставили. Дом действительно преобразился. Раньше двор был похож на тюремный. Теперь у нас как в парке. Застройщики потратили немало денег на покраску, благоустройство и новые ворота. Фонтаны, цветы, остекленные двери… а Чистюля все равно не кажет носу из квартиры, ждет, пока за ней придут.

А может, прилепить к ее двери записку? Что-нибудь эдакое:

Мадам, я вам сочувствую и готов помочь. Если вы нуждаетесь в моей помощи, я живу наверху, в квартире С-1.

Как подписаться? Псих, как и вы? Псих, как и вы, но с пятьюдесятью двумя тысячами долларов и проживающий здесь по закону, в то время как вы, начиная с полуночи, занимаете чужую квартиру? Хотя не ранее, чем вчера, ваша квартира была вашей.

Я возвращаюсь к себе, решив написать письмо женщине, которую когда-то любил и теперь увидел во сне. В голове крутятся разные фразы. Одно письмо — и нарушенная связь восстановится. Вот как много силы в моих словах!

Глупости. Ее уже не вернешь. У меня и адреса ее нет. Если постараться, можно, конечно, узнать через общих друзей, но что я ей скажу?

Дорогая, я наконец одумался. До меня дошло, насколько я перед тобой в долгу. Несмотря на то как мало времени мы провели вместе, ты сделала для меня больше, чем кто бы то ни было в моей жизни. Мне теперь совершенно ясно, какую чудовищную ошибку я совершил. Позволь пригласить тебя на ужин?

Ворочая в уме гиперболы, я вдруг подумал, как ужасно и одновременно смешно было бы по ошибке прилепить это письмо к двери Чистюли. Интересно, чем бы она ответила? Видит бог, либо упала бы замертво, либо снова стала нормальной! А тем временем моя отчалившая любовь, die ferne Geliebte[46], получила бы следующее послание:

Мадам, вы абсолютная дура. Это любому видно даже за милю. Вы сами виноваты в своих невзгодах. Возьмите себя в руки, а руки в ноги, займите денег, наймите хорошего юриста, купите пистолет, откройте стрельбу по детям в школе. Если не управитесь без чужой помощи — я живу в квартире С-1.

Возможно, однако, что участь соседки не так уж трагична, а я все придумал из-за одолевшей меня осенней хандры. Может быть, сегодня доставят что-нибудь веселенькое с почтой — вчера у почтальонов был выходной. Точно. Сегодня должна прийти почта за два дня. На душе просветлеет. Если честно признаться, я попросту увяз в жалости к себе. Сегодня понедельник, а я, как признавшая свою вину девушка-преступница, терпеть не могу этот день.

Выпущенные Брендой Спенсер пули поразили одиннадцать человек, двое из них погибли. Она во всем созналась. Небольшого роста, очень симпатичная, волосы — рыжие, носит очки, сама еще почти ребенок — семнадцать лет… У Чистюли в квартире, возможно, тоже есть пистолет. Как я раньше об этом не подумал! А вот в «Саут Оранж инвестментс», видимо, подумали. Не по этой ли причине заперт сегодня офис Эла Ньюкама? Ни в каком он не в Сакраменто — прячется. Хотя прятаться можно и в Сакраменто. Как говорится, одним выстрелом двух зайцев…

Раньше я был знаком с одним выдающимся психиатром. Так тот говорил, что запутавшийся разум психопатов-преступников практически никогда не находит простейшего выхода из положения. Взять ту же Бренду Спенсер — чего бы ей вместо стрельбы по людям, по большей части детям, не пойти в местный супермаркет и не купить упаковку шоколадного молока? Для психопата чем труднее дорога, тем лучше, он постоянно заставляет себя идти в гору. Ему-то кажется, что он выбирает путь наименьшего сопротивления, а на самом деле все наоборот. В этом и состоит главное заблуждение психопата. Хроническая неспособность находить простой выход из положения — квинтэссенция психоза. Этим изъяном восприятия диктуются подход психопата к жизни и все его поступки.

Сидящая в безмолвии и одиночестве мытой-перемытой квартиры и ожидаяющая стука в дверь Чистюля сама окружила себя непреодолимыми препятствиями. Простое стало неимоверно сложным. Сложное, если оно и было, превратилось в невозможное. В итоге психопату некуда деться, вокруг — непреодолимые преграды. Таков второй признак психоза — в конце пути идущего ждет полный тупик. Оказавшись в западне, психопат впадает в ступор. Если вам доводилось наблюдать подобное зрелище, вы его никогда не забудете. Человека клинит, как отказавший двигатель. Все происходит очень быстро. Вот он еще движется, поршни носятся туда-сюда, как бешеные, и вдруг — стоп машина! Дорога, по которой он шел — и шел, возможно, не один год — внезапно обрывается. Наступает динамическая смерть. Не в пространстве, писал святой Августин, мы отходим от Тебя и приходим к Тебе не в пространстве. Но вот привычный ход вещей прерывается, и оказывается, что пространство-то замкнутое.

Чистюля заточила себя в квартире, однако она в ней уже не хозяйка. Соседка нашла себе пространство, где могла бы умереть ее психика, но теперь на него наложили лапу «Саут Оранж инвестментс». У Чистюли отняли собственную могилу.

В моих мозгах засела мысль, что наши с Чистюлей судьбы тесно связаны. Нас разделяет одна строка в базе данных сберегательного сообщества, но различие это иллюзорно. Оно считается реальным лишь потому, что его готовы принимать за реальное окружающие, особенно те, кто работает в «Саут Оранж инвестментс». Мне же это различие представляется не более чем общественной условностью, вроде ношения парных носков. Иначе говоря, дело обстоит как со стоимостью золота. Люди уславливаются, сколько должно стоить золото, подобно тому, как вступающие в игру дети договариваются, что вон то дерево будет «коном». Представьте себе, что ваш телевизор работал бы только в том случае, если бы об этом заранее договорились вы и ваши друзья. Так всю жизнь можно просидеть перед темным экраном. Ошибка Чистюли в том, что она не вступила с нами в неписаный уговор. Но вот беда — на неписаном уговоре, в который не включили Чистюлю, покоится все остальное. Разве не удивительно, что неспособность заключить по-детски совершенно несерьезный, лишенный здравого смысла договор неотвратимо приводит к динамической смерти и полной остановке организма?

Если развивать тему, можно сказать, что Чистюля не умеет вести себя как ребенок, она — слишком взрослая. Не научилась играть в игры или просто не хочет. Доминирующий момент в ее жизни — мрачность. Она никогда не улыбается. Все всегда видят ее только в одном расположении духа — сердитой на весь мир и ни на кого конкретно.

А что, если, оставаясь мрачной, она, наоборот, переигрывает? Может статься, она намеренно бросила вызов и всего лишь получила в ответ, что хотела, несмотря на проигрыш? По крайней мере, такой исход был бы ей понятен. В «Саут Оранж инвестментс» вызов приняли. Что, если захват чужой жилплощади устраивает ее больше, чем роль благопристойной квартиросъемщицы? Вполне возможно, мы сами тайно желаем того, что с нами происходит. Означает ли это, что психопат намеренно стремится к своей динамической смерти, тупику в конце пути? Играет, чтобы проиграть?

Я так и не увидел Эла Ньюмана в тот день, но он объявился на следующий — вернулся из Сакраменто и отпер свой офис.

— Соседка из В-15 еще на месте? — спросил я. — Или уже выселили?

— Миссис Арчер? — откликнулся Ньюкам. — Как же — освободила квартиру еще вчерашним утром. Жилуправление Санта-Аны подыскало ей местечко в Бристоле.

Хозяин офиса откинулся в кресле-вертушке и скрестил ноги. На брюках — неизменно острые стрелки.

— Она к ним еще несколько недель назад ездила, — добавил он.

— А квартира ей по карману?

— Управление все расходы взяло на себя, в том числе квартплату. Миссис Арчер сумела доказать, что испытывает серьезные финансовые трудности.

— Господи, вот бы мою квартплату кто-нибудь на себя взял!

— А вам и не придется ее платить. Вы ведь свою квартиру выкупаете.

1984

Стылый полет
(I Hope I Shall Arrive Soon)

После старта корабль произвел штатный мониторинг шестидесяти криогенных боксов. Выявилась одна неисправность. Электроэнцефалограмма спящего номер девять показывала мозговую активность.

— Вот черт, — сказал себе компьютер.

Сложные гомеостатические устройства включились в контур стимуляции, и корабль связался с человеком номер девять.

— Ваш сон недостаточно глубок, — сообщил компьютер, воспользовавшись психотронным способом вряд ли следовало полностью приводить человека номер девять в сознание. В конце концов, лететь им десять лет.

— Практически без сознания, но думать, к сожалению, способен, — подумал человек номер девять. — Кто-то меня зовет.

— Где я? — спросил он. — Я ничего не вижу.

— Вы в неисправном криогенном боксе.

— Тогда я не должен бы вас слышать, — произнес он.

— Я сказал неисправном. В этом-то и дело потому вы меня и слышите. Вы помните, как вас зовут?

— Виктор Кеммингс. Выведите меня из анабиоза.

— Мы в полете.

— Тогда погрузите обратно.

— Минуточку. — Корабль раз-другой протестировал криогенные цепи, а потом сказал: — Попробую.

Время шло. Ничего не видя, не ощущая своего тела, Виктор Кеммингс обнаружил, что все еще в сознании.

— Понизьте мою температуру, — произнес он.

Голоса своего он не слышал может, ему только казалось, будто он говорит. Проявились, а потом нахлынули цвета. Цвета ему понравились они напомнили о детском наборе красок мультакварель, искусственная форма жизни. Он рисовал такими в школе, 200 лет назад.

— Не получается, — прозвучал в голове у Кеммингса голос компьютера. — Слишком сложная неисправность я не могу ни устранить ее, ни произвести починку. Вы будете в сознании десять лет.

Снова прихлынули мультакварельные цвета, но теперь в них ощущалось нечто зловещее, отражение его собственного страха.

— Господи боже! — сказал он.

Десять лет! Цвета мрачно сгустились.

Виктор Кеммингс лежал парализованный в окружении гнетущих огоньков, а компьютер разъяснял ему свою стратегию. Компьютер сам ничего не решал на такое решение корабль был запрограммирован в случае подобного рода неисправности.

— Моя задача заключается в том, чтобы сенсорно вас стимулировать, — доносился до него голос корабля. — Вам грозит сенсорная депривация. Если вы десять лет в сознании, а к органам чувств никакой информации все это время не поступает, мозг ваш приходит в негодность. К ЛР-4 вы прибудете овощем.

— И чем же это вы собираетесь меня стимулировать? — в панике поинтересовался Кеммингс. — Что у вас в банках данных? Все мыльные видеооперы за последний век? Разбудите меня, я лучше так.

— Во мне вакуум, — сказал корабль. — И есть вам нечего. Поговорить не с кем, потому что все в анабиозе.

— Разговаривать я мог бы с вами, — проговорил Кеммингс. — Еще можно играть в шахматы.

— Не десять же лет. Послушайте я ведь сказал, что у меня нет в запасе ни еды, ни воздуха. Придется вам оставаться как сейчас… компромисс не ахти какой, но ничего не попишешь. Со мной вы сейчас и разговариваете. А никаких специальных банков данных у меня нет. Для подобных случаев предусмотрено следующее: я буду стимулировать вас вашими же собственными воспоминаниями, с упором на приятные. Воспоминаний у вас за двести шесть лет, и большинство осели в подсознании. Богатейший источник сенсорной информации! Не унывайте. Ваша ситуация не уникальна. На моей памяти такого еще не случалось, но я запрограммирован, как с этим бороться. Расслабьтесь и доверьтесь мне. Я позабочусь, чтоб у вас был целый мир.

— Меня должны были предупредить, — сказал Кеммингс, — прежде чем я соглашусь эмигрировать.

— Расслабьтесь, — сказал корабль.

Кеммингс расслабился, но ему было страшно и жутко. Теоретически он должен был благополучно погрузиться в анабиоз в криогенном боксе, чтобы мгновением позже проснуться уже у звезды назначения, точнее, у планеты назначения, колонизованной планеты той звезды. Все прочие на корабле ведать ничего не ведали он был исключением — словно плохая карма вознамерилась отомстить ему по каким-то непонятным причинам. Хуже всего, что полагаться ему приходится всецело на добрую волю корабля. Вдруг тот станет «стимулировать» его всякими чудищами. Корабль мог бы все десять лет его терроризировать — десять объективных лет, а субъективно наверняка больше. Словом, он в полной власти корабля. Как ведут себя межзвездные корабли в такой ситуации? Злорадствуют? О межзвездных кораблях он не знал почти ничего он занимался микробиологией. «Надо подумать, — сказал он себе. — Первая моя жена, Мартина очаровательная маленькая француженка, в джинсах и красной рубашке с вырезом до пояса. Она еще пекла восхитительные блинчики».

— Слышу, — сказал корабль. — Пусть так и будет.

Мельтешение цветов разрешилось в четкие, устойчивые контуры. Строение: маленький старый желтый деревянный домик, принадлежавший ему в 19 лет, в Вайоминге.

— Погодите, — в панике сказал он. — Фундамент был скверный — на лежне. И крыша протекала. — Но он увидел кухню со столом, который сколотил сам. И ощутил радость.

— Через какое-то время вы забудете, — произнес корабль, — что это из ваших же воспоминаний.

— Я не вспоминал про этот дом лет, наверно, сто, — с удивлением сказал Кеммингс завороженный, он разглядел свою древнюю электрическую кофеварку и коробочку с бумажными фильтрами. — Это дом, где жили мы с Мартиной, — осознал он. — Мартина! — вслух позвал он.

— Я на видеофоне, — отозвалась Мартина из гостиной.

— Я стану вмешиваться только в чрезвычайных ситуациях, — сказал корабль. — Мониторинг, правда, будет включен — я должен быть уверен, что ваше состояние удовлетворительное. Не бойтесь.

— Погаси на плите правую заднюю горелку, — позвала Мартина. Слышал ее он прекрасно, только вот пока не видел. Он двинулся из кухни через столовую и в гостиную. Мартина, в шортах и босиком, стояла у аппарата и увлеченно беседовала с братом. За окнами гостиной виднелась улица гражданская машина пыталась припарковаться, но безуспешно.

— Жаркий день, — подумал он. — Надо бы включить кондиционер.

Мартина продолжала болтать с братом, а Кеммингс уселся на старый диван и обнаружил, что разглядывает свое наиболее трепетно лелеемое достояние — застекленный и вставленный в рамку постер на стене у Мартины над головой: по рисунку Гилберта Шелтона из серии «Говорит Толстый Томми», на котором Томми-Торчок сидит с трехцветной кошкой на коленях, и Толстый Томми пытается сказать «SPEED убивает», — но он закинулся СПИДом сверх всякой меры (на ладони у него таблетки, пилюли, спансулы и капсулы всех амфетаминов, какие только есть в природе), а кошка скрежещет зубами и морщится со смешанным выражением испуга и отвращения. Гилберт Шелтон подписал постер собственноручно лучший друг Кеммингса, Рей Торранс, подарил постер им с Мартиной на свадьбу. Постер стоит тысячи. Автограф поставлен еще в восьмидесятые. Задолго до рождения Виктора Кеммингса или Мартины.

«Если у нас когда-нибудь кончатся деньги, — подумал Кеммингс, — можно будет продать постер». Это не просто постер, это всем постерам постер. Мартина была от него без ума. Титанические Трехцветные Торчки-братаны — реликт золотого века давно минувшего общества. Неудивительно, что он так любил Мартину и она отвечала ему взаимностью, любила красоты мира, ценила и лелеяла их — так же, как ценила и лелеяла его это была защитная любовь, которая насыщала, но не до тошноты. Застеклить постер и вставить в рамку было ее идеей он, по дурости, просто приколол бы на стену.

— Привет, — сказала Мартина, оторвавшись наконец от видеофона. — О чем думаешь?

— Да так, просто… что мы в ответе за тех, кого приручили.

— А как иначе? — отозвалась Мартина. — Готов к обеду? Открой немного красного вина, каберне.

— Ноль-семь хватит? — спросил он, поднимаясь с дивана ему хотелось взять жену за плечи и крепко обнять.

— Ноль-семь или один и два. — Мелкой трусцой она проследовала через столовую и на кухню.

Спустившись в погреб, он принялся рыться в бутылках, которые, разумеется, не стояли, а лежали донышками наружу. Воздух был душный и сырой Виктору всегда нравилось, как пахнет в погребе, но тут он заметил полузасыпанные грязью доски красного дерева и подумал: «Вроде бы здесь я заказывал бетонную заливку». Позабыв про вино, он направился в дальний угол, где грязи было навалено выше всего, наклонился и потрогал доски… потрогал доски мастерком и подумал: «Откуда взялся этот мастерок? Только что его не было». Доска от прикосновения мастерка рассыпалась в труху. «Дом-то весь разваливается, — осознал он. — Господи боже. Надо сказать Мартине».

И думать забыв про вино, он поднялся наверх и принялся было говорить, что фундамент никуда не годен но Мартины нигде не было видно. И плита стояла совершенно пустая, ни кастрюль, ни сковородок. Изумленный, он потрогал плиту, и та оказалась холодная. «Разве Мартина не грела только что обед?» — спросил он себя.

— Мартина! — громко позвал он.

Никакого ответа. Не считая Кеммингса, дом был пуст. «Пуст, — подумал он, — и разваливается. Боже мой!» Он сел у кухонного стола и ощутил, как стул под ним слегка просел всего чуть-чуть, но он ощутил это совершенно явственно, как промялся стул.

— Мне страшно, — подумал он. — Куда делась Мартина?

Он вернулся в гостиную. «Может, — урезонивающе размышлял он, — она зашла к соседям, приправ каких-нибудь одолжить, масла или еще что». Тем не менее накатывал панический ужас.

Он взглянул на постер. Тот висел без рамки. И края были надорваны.

— Я же знаю, что она его застеклила, — подумал Кеммингс он метнулся через комнату и пристально вгляделся в постер. Выцвел… подпись художника выцвела подпись едва читалась. Мартина настояла, чтобы оправить в безбликовое, неотражающее стекло. Но стекла нет, и края надорваны! Главная наша драгоценность!

Неожиданно он обнаружил, что плачет. Это изумило его. Мартина пропала постер выцвел дом разваливается на плите пусто. «Ужасно, — подумал он. — И я ничего не понимаю».

Зато корабль понимал. Корабль вел тщательный мониторинг электроэнцефалограммы Виктора Кеммингса, и корабль понял: что-то не так. ЭЭГ показывала возбуждение и боль. «Я должен вывести его из данного контура стимуляции, или это плохо кончится, — решил корабль. — В чем ошибка? — спросил у себя корабль. — Дело, наверно, в глубинной, на подсознательном уровне, тревоге. Если, например, усилить сигнал — источник оставить прежний, а амплитуду повысить… Вот что случилось с номером девять: им овладела обширная подсознательная неуверенность виноват не я, это все его психологический уклад».

— Попробую-ка я более ранний период из его жизни, — решил компьютер. — До того как сформировались неврозы.

На заднем дворе Виктор разглядывал пчелу, которая попалась в паутину. Паук спеленал ее с превеликим тщанием. «Это неправильно, — подумал Виктор. — Пчелу надо освободить». Привстав на цыпочки, он дотянулся до опутанного плотным коконом насекомого, извлек из паутины и принялся, внимательно разглядывая, отматывать виток за витком.

Пчела ужалила его словно язычком пламени опалила.

— Почему она меня ужалила? — удивился он. — Я же хотел ее отпустить.

Он зашел в дом, к маме, и все рассказал ей, но мама не слушала она смотрела телевизор. Палец, где ужалили, болел, но, что гораздо важнее, Виктор не понимал, зачем пчеле жалить своего спасителя. «Никогда больше не буду никого спасать», — сказал он себе.

— Помажь бактином, — в конце концов сказала мама, оторвавшись от телевизора.

Он начал плакать. Это было нечестно. Он ничего не понимал. Он был ошарашен, испуган и ощущал ненависть к мелким живым тварям, потому что они тупые. Они ничего не понимают.

Он вышел на двор, покачался какое-то время на качелях, покатался с горки, поиграл в песочнице, а затем отправился в гараж, потому что услышал оттуда странный звук, шелестящий и стрекочущий, вроде вентилятора. В дальнем углу полутемного гаража он обнаружил птичку, бьющуюся в затянутое паутиной окно, пытаясь выбраться. Под окном, силясь достать птичку, прыгала кошка Дорки.

Он взял кошку на руки та потянулась всем телом, выпустила когти и вцепилась в птичку. Тут же кошка спрыгнула на пол и устремилась прочь, сжимая в зубах все еще бьющуюся птичку.

Виктор бросился в дом.

— Дорки поймала птичку! — объявил он маме.

— Чертова кошка! — в сердцах бросила мама, выхватила из-за кухонного шкафа метлу и устремилась на поиски Дорки. Кошка укрылась под кустами куманики метлой ее там было не достать. — Нет, пора кончать с этой кошкой, — проговорила мама.

Виктор не сказал ей, что это он помог кошке поймать птичку он молча глядел, как мама все пытается выгнать Дорки из-под кустов Дорки тем временем хрумкала птичкой с явственным хрустом разламывались косточки, совсем крохотные. У него возникло странное ощущение, словно он должен сказать маме, что сделал но тогда его накажут. «Больше не буду», — сказал он себе. Лицо его, осознал он, раскраснелось. Вдруг мама догадается? Вдруг у нее есть какой-нибудь тайный способ дознаться? Дорки не скажет ничего, а птичка уже мертва. Никто ничего не узнает. Он в безопасности.

Но чувствовал себя он скверно. Вечером он не мог есть ужин. Родители обратили внимание. Они подумали, что он заболел ему померили температуру. Он ничего не стал говорить о том, что сделал. Мама рассказала папе про Дорки, и они решили, что пора с Дорки кончать. Сидя за столом и слушая, Виктор ударился в слезы.

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе сказал папа. — Не будем мы с ней кончать. Для кошки это вполне естественно ловить птичек.

На следующий день он сидел и играл в песочнице. Сквозь песок пробивались какие-то растения. Он выдрал их с корнем. Потом мама сказала, что это было неправильно.

Один на заднем дворе, он сидел в песочнице с ведерком воды и лепил из мокрого песка небольшую горку. Небо, с утра голубое и ясное, постепенно стало заволакивать. Над головой пронеслась тень, и он поднял глаза. Он ощутил вокруг наличие некоего духа — нечто большое-большое и способное размышлять.

— Ты в ответе за смерть птички, — подумал дух мысли его были понятны Виктору.

— Я знаю, — сказал он. Ему захотелось умереть. Поменяться местами с птичкой и умереть за нее, а птичку оставить биться о затянутое паутиной окно гаража.

— Птичке хотелось летать, есть и жить, — подумал дух.

— Да, — несчастным голосом отозвался он.

— Никогда больше так не делай, — сказал ему дух.

— Простите, — сказал он и ударился в слезы.

— В высшей степени нервотичная личность, — осознал корабль. — Кто бы мог подумать, что так тяжело будет отыскать хорошие воспоминания. Слишком много в нем страха, и слишком много вины. Он закопал все поглубже, но никуда оно не делось и теребит его — как собака тряпку. Где бы в его воспоминаниях найти что-нибудь утешительное? Я обязательно должен откопать воспоминаний на десять лет, иначе пиши пропало.

— Может, — подумал корабль, — все-таки моя ошибка в неправильном выборе надо, чтоб он сам выбирал из своей памяти. Правда, — осознал корабль, — это привнесет элемент вымысла. Что обычно нехорошо. Все же…

— Попробую-ка еще раз сегмент насчет его первого брака, — решил корабль. — Мартину он по-настоящему любил. Может, на этот раз, если интенсивность воспоминаний повысить, удастся побороть энтропический фактор. Мир его воспоминаний тонко искажался распадалась структура. Попробую ввести на это компенсацию. Решено.

— Как по-твоему, это действительно автограф самого Гилберта Шелтона? — задумчиво проговорила Мартина, стоя перед постером сложив на груди руки, она слегка покачивалась взад-вперед, словно пытаясь отыскать ракурс получше. — В смысле, что подпись могли и подделать. Цепочка-то была длинная перекупщик там какой-нибудь… Еще при жизни Шелтона или позже.

— Сертификат, — напомнил ей Виктор Кеммингс.

— Конечно же! — улыбнулась она своей очаровательной улыбкой. — К постеру Рей приложил и сертификат. Но что если сертификат — подделка? Тогда нужен второй сертификат, удостоверять, что первый — настоящий. — Рассмеявшись, она отошла от постера.

— В конце концов, — сказал Кеммингс, — нам потребуется сам Гилберт Шелтон, пусть лично удостоверит, что подпись — его.

— А вдруг он и сам не знал бы? Помнишь анекдот, как приносит кто-то к Пикассо картину Пикассо и спрашивает, подлинная она или нет? А Пикассо тут же ее подписывает и говорит: теперь подлинная. — Она обвила Кеммингса рукой за талию и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула в щеку. — Настоящий постер, настоящий. Не станет ведь Рей дарить нам подделку. Он же ведущий эксперт по контркультуре двадцатого века. Слышал, кстати, что у него есть контейнер самого настоящего ширева? Оно хранится при…

— Рей умер, — сказал Виктор.

— Что? — в изумлении воззрилась на него Мартина. — Ты хочешь сказать, что-то случилось с ним уже после того, как мы последний раз…

— Он погиб два года назад, — сказал Кеммингс. — Из-за меня. За рулем был я. В полиции не стали составлять на меня протокол, но вина моя.

— Рей живет на Марсе!

— Я-то знаю, что это все из-за меня. Я никогда тебе не рассказывал. Вообще никому не рассказывал. Мне жаль. Я не хотел. Я увидел, как она бьется о стекло, а Дорки пытается ее достать, и я взял Дорки на руки, и, не знаю как, но Дорки ее схватила…

— Виктор, сядь. — Мартина подвела его к мягкому креслу и заставила усесться. — Что-то не так, — сказала она.

— Я знаю, — произнес он. — Что-то жутко не так. Я в ответе за оборванную жизнь, драгоценную жизнь, которую не вернуть. Мне жаль. Я очень хотел бы все исправить, но не могу.

— Позвони Рею, — проговорила Мартина после паузы.

— Кошка… — начал он.

— Какая кошка?

— Вот, — показал он. — На постере. На коленях у Толстого Томми. Это Дорки. Дорки убила Рея.

Тишина.

— Дух объяснил мне, — сказал Кеммингс. — Это был Бог. Тогда я этого не понял, но Бог видел, как я совершил преступление. Убийство. И Он мне никогда не простит.

Жена немо глядела на него широко раскрытыми глазами.

— Бог видит все наши поступки, — говорил Кеммингс. — Даже падение птицы малой. Только в этом случае птица не падала ее сцапали. Сцапали из воздуха и растерзали. Бог терзает этот дом, который суть мое тело, в отплату за то, что я совершил. Надо было, чтобы строительный подрядчик как следует осмотрел дом, прежде чем мы его купили. Он рассыпается, черт его дери, в труху. Через год не останется вообще ничего. Ты мне не веришь?

— Я… — начала Мартина и осеклась.

— Смотри.

Кеммингс протянул руки к потолку поднялся привстал на цыпочки дотянуться до потолка ему не удалось. Тогда он подошел к стене и, секунду помедлив, просунул руку сквозь стену.

Мартина пронзительно закричала.

Корабль тут же прервал трансляцию. Но вред был уже причинен.

— Он интегрировал свои ранние страхи и чувство вины в неразрывное целое, — сказал себе корабль. — Мне никак не подать ему приятное воспоминание, он тут же все портит. Сколь приятным ни был бы изначальный опыт сам по себе. Серьезная проблема, — решил корабль. — Зачатки психоза уже налицо. А полет только-только начался. Впереди годы и годы.

Отпустив себе какое-то время на обдумывание проблемы, корабль решил еще раз связаться с Виктором Кеммингсом.

— Мистер Кеммингс… — произнес корабль.

— Прошу прощения, — сказал Кеммингс. — Я не хотел срывать трансляцию. Вы делали все как надо, но я…

— Секундочку, — сказал корабль. — Для психической реконструкции я не оборудован я простой механизм, не более того. Чего вы хотите? Где бы вы хотели быть, и что вам хотелось бы делать?

— Я хочу прибыть к месту назначения, — ответил Кеммингс. — Я хочу, чтобы полет кончился.

— Ага, — подумал корабль. — Вот и решение.

По очереди отключились криогенные системы. По очереди возвратились к жизни люди, и среди них Виктор Кеммингс. Что его поразило, так это что ход времени совершенно не ощущался. Он зашел в камеру, улегся в бокс, почувствовал, что его обволокла мембрана, и температура начала понижаться…

А теперь вот он стоял у корабельного трапа, разгрузочного трапа, и, не в силах оторваться, разглядывал зеленеющий вокруг пейзаж. «Это ЛР4-шесть, — осознал он, — колонизованная планета, куда я прилетел, чтобы начать новую жизнь».

— Смотрится приятно, — произнесла коренастая женщина рядом.

— Да, — отозвался он и ощутил, как накатывает на него свежесть пейзажа, суля начало новой жизни. Нечто лучшее, чем то, что знал он последние двести лет. — Я — новый человек в новом мире, — подумал он. И ему было радостно.

Прихлынули цвета, как из детского набора мультакварели. «Огни святого Эльма», — осознал он. Совершенно верно в атмосфере этой планеты активная ионизация. Бесплатный фейерверк, как давным-давно, в двадцатом веке.

— Мистер Кеммингс, — прозвучал голос подошедшего сзади пожилого мужчины. — Вам что-нибудь снилось?

— В анабиозе? — переспросил Кеммингс. — Нет, что-то не припомню.

— А мне, кажется, снилось, — произнес пожилой мужчина. — Вы не поддержите меня за руку, когда будем спускаться? А то меня что-то пошатывает. И воздух какой-то разреженный. Вам так не кажется?

— Не бойтесь, — сказал ему Кеммингс и взял пожилого мужчину под руку. — Я помогу вам спуститься. Смотрите вон проводник идет. Он поможет со всяким оформлением это входит в стоимость билета. Нас отвезут в курортную гостиницу и поселят в номерах первого класса. Перечитайте свой буклет. — Он ободряюще улыбнулся пожилому мужчине тому было явно не по себе.

— По идее, после десяти лет в анабиозе мышцы должны были бы совершенно одрябнуть, — произнес пожилой мужчина.

— Да нет, это все равно что горох замораживать, — сказал Кеммингс. Придерживая под руку боязливого попутчика, он спустился по трапу. — Если хорошо заморозить, можно хранить хоть вечно.

— Меня звать Шелтон, — представился пожилой мужчина.

— Что? — замер Кеммингс. Странное ощущение всколыхнулось в нем.

— Дон Шелтон, — протягивая руку, повторил мужчина Кеммингс машинально ответил на рукопожатие. — В чем дело, мистер Кеммингс? С вами все в порядке?

— Конечно, — сказал он. — Все замечательно. Просто я проголодался. Очень хочется чего-нибудь съесть. Хочется поскорее добраться в гостиницу, принять душ и переодеться.

— Интересно, — подумал он, — где наш багаж. Корабль, наверно, битый час разгружаться будет. Корабль не шибко смышлен.

— Знаете, что я с собой прихватил? — доверительно, задушевно поинтересовался пожилой мистер Шелтон. — Бутылку бурбона «Уайлд Терки». Самый лучший бурбон на Земле. Я зайду к вам в номер, и вместе разопьем. — Он заговорщицки ткнул Кеммингса локтем в бок.

— Я не пью, — произнес Кеммингс. — Только вино.

— Интересно, — подумал он, — есть ли тут, в такой дали, хорошие вина? Впрочем, — пришло ему в голову, — какая еще даль? Это Земля теперь далеко. Надо было, как мистер Шелтон, прихватить с собой бутылочку-другую.

Шелтон. О чем это имя ему напоминает? О чем-то очень-очень давнем, из времен молодости. О чем-то очень ценном, а также о хорошем вине и милой доброй девушке, которая пекла блинчики на старомодной кухне. Неуютные воспоминания, болезненные.

В конце концов, он стоял возле кровати в своем номере перед раскрытым чемоданом он принялся развешивать в шкафу одежду. В углу комнаты по стереовизору шла программа новостей он не слушал — но звук человеческого голоса был ему приятен, так что выключать не стал.

— Снилось ли мне что-нибудь? — спросил он себя. — За эти последние десять лет?

Рука болела. Опустив глаза, он увидел красный рубец, словно след от укуса. «Меня ужалила пчела, — понял он. — Но когда? Как? Пока я лежал в анабиозе? Невозможно. — Тем не менее он видел рубец и ощущал боль. — Надо бы чем-то помазать, — пришло ему в голову. — Наверняка где-нибудь в гостинице должен быть доктор это же отель первого класса».

Когда прибыл кибердоктор и принялся обрабатывать место укуса, Кеммингс произнес:

— Это мне в наказание за то, что убил птицу.

— В самом деле? — поинтересовался кибердоктор.

— Все, что когда-то что-то для меня значило, у меня отняли, — сказал Кеммингс. — Мартину, постер… мой старый домик с винным погребом. У нас было все, а теперь пропало. Мартина бросила меня из-за птицы.

— Из-за птицы, которую вы убили? — спросил кибердоктор.

— Господь покарал меня. В наказание за грех мой Он отнял все, что было у меня драгоценного. Дорки не грешила согрешил я.

— Но вы же были совсем маленький мальчик, — сказал кибердоктор.

— Откуда вы это знаете? — спросил Кеммингс и вырвал руку из манипуляторов кибердоктора. — Что-то тут не так. Вы не могли этого знать.

— Мне рассказала ваша мама, — произнес кибердоктор.

— Но мама же не знала!

— Она догадалась, — сказал кибердоктор. — Кошка никак не могла бы достать птицу без вашей помощи.

— Значит, она все время знала. Но ни разу и словом не обмолвилась.

— Да ладно, забудьте, — проговорил кибердоктор.

— По-моему, вас не существует, — сказал Кеммингс. — Вы никак не могли бы этого знать. Я все еще в анабиозе, а корабль продолжает транслировать мне мои же закопанные в подсознании воспоминания. Чтоб я не сошел с ума от сенсорной депривации.

— Вряд ли у вас могут быть воспоминания о конце полета.

— Значит, исполнение желаний. Это одно и то же. Могу доказать. Отвертка у вас есть?

— Зачем?

— Сейчас сниму заднюю крышку стереовизора, и увидите, — ответил Кеммингс. — Там внутри ничего нет, ни радиодеталей, ни транзисторов, ни монтажной платы — ничего.

— У меня нет отвертки.

— Тогда маленький нож. Вон, я вижу, у вас в хирургическом наборе. — Кеммингс нагнулся и достал небольшой скальпель. — Этот подойдет. Если я вам покажу, вы мне поверите?

— Если корпус пустой…

Присев на корточки, Кеммингс отвинтил винты, удерживающие на месте заднюю крышку. Крышка отделилась, и он приставил ее к стенке.

В корпусе стереовизора было пусто. Тем не менее цветная голограмма все так же проецировалась на четверть номера, и голос комментатора продолжал излагать сводку новостей.

— Признавайтесь, вы — корабль, — сказал Кеммингс кибердоктору

— Бог ты мой, — сказал кибердоктор.

— Бог ты мой, — сказал себе корабль. — А впереди еще почти десять лет этого вранья. Он безнадежно искажает любой былой опыт чувством детской вины он воображает, будто бы жена ушла от него, потому что в четырехлетнем возрасте он помог кошке поймать птицу. Единственный выход — это если бы Мартина к нему вернулась но как такое устроить? Может, ее уже нет в живых. С другой стороны, — размышлял корабль, — может, она и жива. Может, удастся уговорить ее сделать что-нибудь во спасение рассудка бывшего супруга. Люди, как правило, весьма отзывчивы. А через десять лет потребуется немало, чтобы спасти — или, скорее, восстановить — его рассудок, потребуется нечто радикальное, чего один я обеспечить не в состоянии.

Тем временем ничего не оставалось, кроме как по новой прокрутить воображаемое прибытие к месту назначения. «Прокручу прибытие, — решил корабль, — потом начисто сотру сознательную память о нем и опять прокручу. Единственный тут положительный аспект, — размышлял корабль, — это что мне есть чем заняться, значит, авось хоть мой рассудок можно надеяться сохранить в целости».

Лежа в криогенном боксе — неисправном криогенном боксе, — Виктор Кеммингс вторично представил, что корабль приземляется, и что его выводят из анабиоза.

— Вам что-нибудь снилось? — поинтересовалась у него коренастая женщина, пока пассажиры толпились у трапа. — У меня такое ощущение, что мне снилось. Старые сцены, времен юности… больше ста лет назад.

— Нет, что-то не припомню, — отозвался Кеммингс. Ему не терпелось добраться в гостиницу, принять душ, переодеться — и настроение прямо чудо как подскочит. Он ощущал легкую депрессию и не понимал, почему.

— А вот наш проводник, — сказала пожилая дама. — Он отвезет нас в отель.

— Это входит в стоимость билета, — отозвался Кеммингс. Депрессия не желала проходить. Остальные казались такими радостными, такими оживленными но он ощущал только усталость, уныло давящий на плечи вес, будто сила тяжести на новой планете для него слишком высока. — Может, так оно и есть, — сказал он себе. Но, если верить буклету, сила тяжести тут была как на Земле что, в числе прочего, и привлекало.

Озадаченный, он медленно спустился по трапу, придерживаясь за поручень. «В любом случае, — осознал он, — на самом-то деле, я не заслуживаю шанса начать жизнь заново так, рефлекторно подергиваюсь… Я непохож на всех них. Что-то со мной не так не помню, что именно, но никуда мне от этого не деться. Оно во мне. Горькое ощущение боли. Никчемности».

На правую руку Кеммингса, на тыльную сторону ладони село насекомое пожилое насекомое, утомленное полетом. Кеммингс замер на полушаге, глядя, как то ползет по костяшкам. «Я могу раздавить его, — подумал он. — Бледная немочь… в любом случае долго не протянет».

Он раздавил насекомое — и ощутил в душе великий ужас. «Что я наделал? — спросил он себя. — Первые мгновения здесь — и я уже оборвал крошечную жизнь. Это что, я так начинаю жить заново?»

Обернувшись, он смерил взглядом корабль. «Может, мне следует вернуться, — подумал он. — Пусть меня заморозят навсегда. Я человек вины, человек-разрушитель». Из глаз у него хлынули слезы.

А межзвездный корабль всеми фибрами железной души своей застонал.

За десять долгих лет, что оставалось лететь к системе ЛР4, у корабля было достаточно времени, чтобы отыскать Мартину Кеммингс. Он объяснил ей ситуацию. Она давно эмигрировала в систему Сириуса, положение дел в орбитальном поселении ее не устроило, и теперь она возвращалась на Землю. Выведенная, в свою очередь, из анабиоза, она все внимательно выслушала и согласилась быть на планете ЛР4-шесть, когда туда прибудет ее бывший супруг, если это можно устроить.

К счастью, устроить это было можно.

— Сомневаюсь, что он меня узнает, — сказала кораблю Мартина. — Я позволила себе состариться. Я не очень одобряю, когда совсем тормозят возрастные процессы.

— Хорошо еще, если он хоть что-нибудь узнает, — подумал корабль.

Мартина стояла на поле интерсистемного космопорта на планете ЛР4-шесть и ждала появления над трапом пассажиров из прибывшего корабля. Она думала, узнает ли своего бывшего мужа. Она немного побаивалась, но была рада, что успела вовремя. Еле-еле, но успела. Еще неделя, и его рейс прибыл бы первым. «Мне везет», — сказала она себе, пристально разглядывая только что севший межзвездный корабль.

Над трапом появились люди. Она увидела его. Виктор почти не изменился.

Он спустился по трапу, держась за поручень, словно устал или боялся оступиться, и она подошла к нему, глубоко засунув руки в карманы плаща она стеснялась — а когда заговорила, едва расслышала свой голос.

— Привет, Виктор, — с трудом выдавила она.

Он остановился и прищурился.

— Где-то я вас видел, — сказал он.

— Я Мартина.

— Слышала о неполадках на корабле? — с улыбкой спросил он, протягивая руку.

— Корабль связался со мной. — Она крепко сжала его ладонь. — Наверно, это была сущая пытка.

— Угу, — отозвался он. — Вечный круговорот воспоминаний. Я тебе рассказывал когда-нибудь, как в четыре года хотел освободить из паутины пчелу? А эта полосатая дура возьми меня и ужаль. — Он нагнулся и поцеловал ее. — Здорово, что ты здесь, — сказал он.

— А корабль тебе…

— Говорил, что попытается тебя сюда вызвать. Но что не уверен, успеешь ли ты.

— Мне повезло, — говорила Мартина по пути к зданию космопорта. — Я умудрилась устроить себе транзит военным кораблем — высокоскоростным он гнал как сумасшедший. Какая-то принципиально новая модель.

— Я провел в своем подсознании дольше, чем кто бы то ни было за всю человеческую историю, — говорил Виктор Кеммингс. — Хуже, чем психоанализ начала двадцатого века. И все время одно и то же. Ты вообще в курсе была, что я боялся мамы?

— Это я боялась твоей мамы, — сказала Мартина. Они остановились у выдачи багажа, ожидая, пока запустят поворотный круг. — Планетка, похоже, весьма уютная. Гораздо лучше, чем там, где я… Мне было очень плохо.

— Значит, может быть, все же есть космический план, — весело скалясь, произнес он. — Выглядишь ты просто здорово.

— Я постарела.

— Медицина…

— Я сама так решила. Мне нравятся пожилые.

Она пристально оглядела его. «Дорого дался ему этот неисправный криогенный бокс, — подумала она. — По глазам вижу. Какие-то они… ломаные. Ломаные глаза. Полны усталости и поражения. Но теперь все позади, — сказала она себе. — И я успела вовремя».

В баре в здании космопорта они заказали себе выпить.

— Старик уговорил меня попробовать бурбон «Уайлд Терки», — сказал Виктор. — Лучший на Земле бурбон, по его словам. Он захватил бутылку с… — Виктор осекся стало тихо.

— Один из твоих попутчиков, — договорила Мартина.

— Полагаю, да, — сказал он.

— Ладно, можешь не думать больше о птицах и пчелах, — произнесла Мартина.

— О сексе? — сказал он и хохотнул.

— Пчела укусила кошке там помог птицу поймать. Все это в прошлом.

— Эта кошка, — произнес Виктор, — сдохла сто восемьдесят два года назад. Я прикинул, когда нас из анабиоза выводили. Наверно, это и к лучшему. Дорки. Дорки, кошка-убийца. Совсем не похожа на кошку Толстого Томми.

— Постер мне пришлось продать, — сказала Мартина. — В конце концов.

Он наморщил лоб.

— Помнишь? — спросила она. — Ты же оставил его мне, когда мы расстались. Я всегда думала, как это с твоей стороны здорово.

— И сколько ты за него получила?

— Много. Тебе причитается… — Она прикинула в уме. — С учетом инфляции, с меня миллиона два долларов.

— Не будешь сильно против, — спросил он, — если вместо денег, ну, моей доли от продажи, я попрошу провести какое-то время со мной? Пока я тут не освоюсь?

— Не буду, — ответила она. Совершенно серьезно. Даже более чем.

Они допили вино и направились в гостиницу багаж вез кибергрузчик.

— Хорошая комната, — сказала Мартина, усаживаясь на край кровати. — И стереовизор есть. Включи, а.

— Без толку включать, — отозвался Виктор Кеммингс от распахнутого платяного шкафа, где развешивал рубашки.

— Почему бы и нет?

— Там внутри пусто, — сказал Кеммингс.

Мартина подошла к стереовизору и щелкнула кнопкой. В номере материализовалась полноцветная проекция хоккейного матча, и в уши ударил рев трибун.

— Нормально работает, — проговорила она.

— Знаю, — сказал он. — Но я могу доказать. Если есть пилка для ногтей или ножик, давай, я откручу заднюю крышку, и сама увидишь.

— Но я могу…

— Вот, смотри. — Он прервал развешивание одежды. — Смотри, как я просуну руку сквозь стену. — Он прижал ладонь к стене. — Видишь?

Рука его сквозь стену не прошла, потому что руки сквозь стены не проходят ладонь его оставалась недвижно прижатой к стене.

— А фундамент, — сказал он, — подгнивает.

— Иди сюда, — проговорила Мартина. — Сядь.

— Я точно знаю, мне частенько уже доводилось через это проходить, — сказал он. — Каждый раз одно и то же. Я спускаюсь по трапу получаю багаж иногда опрокидываю стаканчик в баре, а иногда и прямиком отправляюсь к себе в номер. Обычно я включаю стереовизор, а потом… — Он подошел к ней и протянул руку. — Видишь, где меня ужалила пчела?

На руке не было ни отметины Мартина взяла его ладонь и крепко сжала.

— Там ничего нет, — ответила она.

— А когда приезжает кибердоктор, я беру у него инструмент и снимаю со стереовизора заднюю крышку. Чтобы доказать ему, что там нет ни монтажной платы, ни радиодеталей. А потом корабль начинает все по новой.

— Виктор, — позвала она, — взгляни на свою руку.

— Правда, тебя, — сказал он, — тут раньше не было.

— Сядь, — сказала она.

— Ладно, — отозвался он и уселся на кровать — рядом, но не слишком близко.

— Поближе подвинуться не хочешь?

— Слишком грустно вспоминать тебя, — ответил он. — Я действительно тебя любил. Жаль, что это не по-настоящему.

— Я посижу с тобой, пока не станет по-настоящему, — произнесла Мартина.

— Я попробую еще раз прожить кусок насчет кошки, — сказал он, — и на этот раз не брать ее на руки и не дать поймать птицу. Может, тогда жизнь как-то изменится к лучшему. К настоящему. Настоящая моя ошибка была — это что мы расстались. Смотри я продену сквозь тебя руку. — Он положил ей ладонь на сгиб локтя. Она ощутила резкое давление мускулов ощутила вес, физическое его присутствие. — Видишь? — сказал он. — Проходит прямо насквозь.

— И все это, — произнесла она, — из-за того, что ты убил птицу, когда был маленьким мальчиком.

— Нет, — ответил он. — Все это из-за неисправности в корабельной терморегулирующей сети. Я недостаточно заморожен. В клетках моего мозга ровно столько тепла, чтобы мозговая активность не прекращалась. — Он встал, потянулся и расплылся в улыбке. — Сходим пообедаем? — спросил он.

— Прости, — ответила она. — Я не хочу есть.

— А я хочу. Попробую какие-нибудь здешние дары моря. Буклет говорит, это нечто выдающееся. Да ладно, пошли может, когда увидишь и унюхаешь, передумаешь еще.

Захватив плащ и сумочку, она отправилась вместе с ним.

— Планетка премилая, — говорил он. — Я исследовал ее десятки раз. И знаю, как свои пять пальцев. Зайдем только сначала в аптеку на первом этаже, купим немного бактина. Для моей руки. А то начинает распухать и чертовски болит. — Он продемонстрировал руку. — На этот раз, кстати, болит гораздо сильнее, чем обычно.

— Хочешь, чтоб я к тебе вернулась? — спросила Мартина.

— Ты это серьезно?

— Да, — ответила она. — Я останусь с тобой, сколько ты захочешь. Согласна, не надо нам было расставаться.

— Постер порвался, — сказал Виктор Кеммингс.

— Что? — спросила она.

— Надо было застеклить, — произнес он. — Как-то мы не додумались поберечь его. Теперь он порвался. А художник умер.

1980

Перевод А.Гузмана

Дело Раутаваары
(Rautavaara's Case)

За флюктуациями межзвездных магнитных полей в этом регионе наблюдали трое земных техников в дрейфующем сфероиде, и до того самого момента, когда их настигла смерть, они справлялись со своей работой отлично.

Двигавшиеся с огромной скоростью обломки базальта уничтожили их энергетические барьеры и нарушили герметичность сфероида. Двое мужчин среагировали слишком медленно и ничего не предприняли для своего спасения.

Молодая женщина, техник из Финляндии, Агнета Раутаваара успела надеть аварийный шлем, но шланги запутались, и она умерла, задохнувшись в собственной рвотной массе — не самая приятная смерть. Таким образом инспекционная группа ЕХ-208 прекратила свое существование. До прибытия смены и возвращения домой техникам оставалось меньше месяца.

Мы не могли успеть вовремя, чтобы спасти землян, но все-таки отрядили робота с целью узнать, нельзя ли кого-то из них вернуть к жизни. Земляне не любят нас, но в данном случае их инспекционный сфероид действовал в непосредственной близости от нашей территории, а в таких ситуациях вступают в силу правила, обязательные для всех рас галактики. У нас не было желания помогать землянам, но мы подчиняемся правилам.

Правила требовали от нас попытаться вернуть к жизни троих погибших техников, но мы доверили такую ответственную задачу роботу, и, может быть, именно в этом заключалась наша ошибка. Более того, нам полагалось сразу же сообщить о трагедии на ближайший земной корабль, однако мы посчитали возможным поставить землян в известность лишь значительно позже. Впрочем, я не собираюсь ни оправдываться, ни анализировать причины, побудившие нас к подобным действиям.

Робот просигналил, что у обоих мужчин головной мозг не функционирует, а нервные ткани уже дегенерировали. У Агнеты Раутаваары он обнаружил остаточную церебральную активность и приготовился к попытке вернуть ее к жизни. Но поскольку робот не мог сам принять такое решение, он связался с нами, и мы дали согласие. Следовательно, это наша ошибка и наша вина. Если бы мы находились непосредственно на месте катастрофы, мы наверняка сумели бы сделать правильные выводы и поэтому принимаем на себя всю меру ответственности.

Спустя час робот сообщил, что путем подачи в мозг обогащенной кислородом крови из мертвого тела ему удалось восстановить у Раутаваары церебральную активность на достаточно высоком уровне. Кислород подкачивал в кровь робот, но насытить мозг питательными веществами он не мог, и мы отдали приказ синтезировать необходимые вещества, использовав в качестве сырьевого материала тело Раутаваары. Это решение вызвало впоследствии, пожалуй, самые сильные возражения со стороны представителей Земли. Но у нас не было других источников белка. А поскольку сами мы состоим из плазмы, предложить наши собственные тела тоже не представлялось возможным.

Должен заметить, что наши соображения относительно того, почему мы не могли использовать тела мертвых коллег Раутаваары, при первичном разбирательстве были сформулированы неверно. Если коротко, то мы на основании доклада робота решили, что они заражены радиоактивностью и, следовательно, токсичны для Раутаваары. Питательные вещества, добытые из этих тел, в скором времени отравили бы ее мозг. Если вы не принимаете нашу логику, это ваше право, но именно в таком виде мы воспринимали ситуацию, находясь на значительном удалении от места происшествия. Вот почему я утверждаю, что мы совершили ошибку, выслав робота вместо того, чтобы отправиться туда самим. Если вы считаете, что необходимо предъявить обвинение, то обвиняйте нас в этом.

Мы дали роботу распоряжение подключиться к мозгу Раутаваары и передать нам ее мысли, чтобы мы могли оценить физическое состояние нервных клеток.

Первые впечатления показались нам обнадеживающими, и мы сообщили землянам, что их инспекционная станция ЕХ-208 разрушена метеоритами, что двое техников-мужчин безвозвратно мертвы и что третьему технику-женщине благодаря своевременным действиям нашей группы удалось сохранить стабильную церебральную активность, то есть, что ее мозг жив.

— Ее ЧТО??? — переспросил в ответ радиооператор-землянин.

— Мы снабжаем мозг питательными веществами, полученными из клеток ее тела.

— О боже, — произнес землянин. — Какой смысл подкармливать мозг таким образом? Зачем нам нужен один мозг?

— Он может думать, — ответили мы.

— Ладно. Займемся станцией. Но, очевидно, будет проведено расследование.

— Разве, спасая мозг, мы действовали не правильно? — спросили мы. — Ведь именно мозг содержит душу, личность. Тело всего лишь инструмент, посредством которого мозг взаимодействует…

— Давайте координаты ЕХ-208, — перебил нас радиооператор. — Мы немедленно вышлем туда свой корабль. Вам следовало сообщить о катастрофе сразу же, до начала спасательных работ. Вы, «апроксимации», просто не понимаете соматические формы жизни.

Замечу, что термин «апроксимации» воспринимается нами как оскорбление, поскольку этим презрительным определением земляне намекают не столько на наше происхождение из системы Проксима Центавра, сколько на то, что мы якобы лишь копия жизни, приближение, подделка.

Вот так нас отблагодарили за наше участие — презрением. И разумеется, земляне возбудили расследование.

* * *

Пробудившаяся в недрах поврежденного мозга Агнета Раутаваара сразу же почувствовала резкий привкус рвотной массы и сжалась от страха и отвращения. Вокруг плавали обломки станции ЕХ-208. Разорванные на куски тела Тревиса и Элмса зависли неподалеку среди замерзших сгустков крови.

Внутренняя поверхность сфероида покрылась льдом. Воздух улетучился, температура упала… Почему же она еще жива?.. Агнета подняла руки и потянулась к лицу — попыталась дотянуться. Шлем. Она успела надеть шлем!

Лед, покрывавший станцию изнутри, начал таять. Вскоре оторванные руки и ноги ее коллег приросли к телам, а обломки базальта, впившиеся в толстые стены сфероида, вылезли наружу и улетели прочь.

Агнета догадалась, что время потекло вспять. Как странно…

Вернулся воздух, и она снова услышала монотонное гудение системы оповещения. Затем стало тепло. Тревис и Элмс встали на ноги, в полной растерянности оглядываясь вокруг. Недоумение, написанное на их лицах, даже рассмешило Агнету, хотя на самом деле ситуация складывалась слишком мрачная, чтобы смеяться. Очевидно, сила столкновения вызвала локальное искривление времени.

— Садитесь, вы оба, — сказала она.

— Я… Да, ладно… — хрипло ответил Тревис, сел у своего пульта и нажал кнопку, активирующую ремни безопасности.

Элмс остался стоять.

— В нашу станцию угодил поток довольно крупных каменных обломков, — произнесла Агнета.

— Верно, — подтвердил Элмс.

— И очевидно, они обладали достаточно большой энергией, чтобы изменить ход времени. Так что теперь мы снова переживаем период до столкновения.

— Надо полагать, частично в этом повинна конфигурация местных магнитных полей, — сказал Тревис и дрожащими руками потер глаза. — Ты уже можешь снять шлем, Агнета.

— Но скоро ударят метеориты, — возразила она.

Мужчины повернулись к ней.

— Мы повторим столкновение, — добавила Агнета.

— Дьявол! — пробормотал Тревис и принялся нажимать кнопки на приборной консоли. — Я уведу станцию в сторону, и метеоритный поток пройдет мимо.

Агнета сняла шлем, потом стянула сапоги и тут увидела силуэт существа, стоявшего за их спинами. Силуэт Христа.

— Смотрите, — позвала она Тревиса и Элмса.

Оба тут же обернулись. Христос стоял в традиционном белом одеянии и в сандалиях. Длинные волосы, казалось, залиты лунным светом. В чертах лица — доброта и мудрость. Как на голографических плакатах, что издают на Земле церковные организации. В белом одеянии, с бородой, мудрый и добрый. Руки, воздетые к небу. Даже нимб на месте. Удивительно, как точны оказались наши представления…

— О боже, он пришел за нами, — пробормотал Тревис.

Все трое смотрели на Христа, не отрывая глаз.

— Что ж, меня это вполне устраивает, — сказал Элмс.

— Конечно. Тебе не о чем беспокоиться, — с горечью произнес Тревис. — У тебя нет ни жены, ни детей. А об Агнете ты подумал? Ей всего триста лет. Она еще совсем ребенок.

— Я — ствол, вы — мои ветви, — вымолвил Христос. — Кто верен мне, кто хранит меня в сердце своем, тот способен на многое; без меня вы немощны.

— Я увожу станцию из этого сектора, — сказал Тревис.

— Дети мои, — добавил Христос, — я останусь с вами ненадолго.

— Вот и отлично, — ответил Тревис.

Станция на полной скорости уходила в сторону Сириуса. Навигационный экран заполнило обозначениями мощных радиационных потоков.

— Черт бы тебя побрал, Тревис, — раздраженно закричал Элмс. — Как можно упускать такую возможность? Многим ли людям доводилось своими глазами увидеть Христа?.. Если это, конечно, он… — Элмс повернулся к фигуре в белом одеянии. — Вы ведь в самом деле Христос?

— Я — путь, истина и жизнь, — молвил Христос. — Никто не может вернуться к Отцу иначе как через меня. Если вы знаете меня, вы знаете и моего Отца. С сего момента вы видели его и знаете.

— Вот! — воскликнул Элмс со счастливой улыбкой на лице. — Слышали? Должен сказать, что я очень рад встрече, мистер… — Он запнулся, потом продолжил. — Я хотел сказать «мистер Христос»… Глупо, действительно глупо… Боже, совсем забыл. Садитесь, мистер Христос. Можете сесть за мой пульт или за пульт мисс Раутаваары. Ты не возражаешь, Агнета?.. Это Уолтер Тревис… Он не христианин, но я сам верю. И всю жизнь верил. Почти всю жизнь. Насчет мисс Раутаваары я не знаю. Что ты скажешь, Агнета?

— Прекрати молоть языком, Элмс, — посоветовал Тревис, но тот повернулся к нему и добавил:

— Он пришел судить нас.

— Если кто слышит мои слова и не внимает им, не мне судить его, ибо я пришел не осудить мир, а спасти, и кто меня отвергает, кто отворачивается от моих слов, тот уже осужден, — изрек Христос.

— Верно, — сказал Элмс, кивая.

— Не суди нас слишком строго, — обратилась к Христу Агнета. — Мы только что пережили страшное потрясение…

Тут она вдруг засомневалась, помнят ли Элмс и Тревис, что они уже умерли и их тела разорвало в клочья. Христос успокаивающе улыбнулся.

— Тревис, — сказала Агнета, наклоняясь к его пульту. — Я хочу, чтобы вы меня послушали… И ты, и Элмс погибли во время столкновения с метеоритным потоком. Именно поэтому он и пришел. Я единственная, кого не…

— Не убило, — закончил за нее Элмс. — Мы умерли, и он явился за нами… Я готов, господи. Прими меня.

— Забери их обоих, — пробормотал Тревис. — А я пока пошлю в центр аварийный сигнал и расскажу им, что тут происходит. Уж свой доклад-то я передать успею, пока он меня не забрал.

— Но ты уже мертв, — заметил Элмс.

— Тем не менее я все еще могу связаться с центром по радио, — парировал Тревис, но на его лице уже появилось смятение. И покорность.

Агнета снова повернулась к Христу.

— Дай Тревису немного времени. Он еще не до конца понял свое положение. Но ты, очевидно, и так об этом знаешь. Ты все знаешь.

Христос кивнул.

* * *

И мы, и земная комиссия по расследованию внимательно изучили запись процессов в мозгу Агнеты Раутаваары. Однако к единому мнению относительно случившегося мы не пришли. В то время как земляне усмотрели в происходящем только зло, мы расценили его как благо — для Агнеты Раутаваары и для нас.

После того как робот, повиновавшийся непродуманным распоряжениям, восстановил функционирование ее поврежденного мозга, мы получили возможность заглянуть в потусторонний мир, познать управляющие им высшие силы.

Разумеется, нас огорчила точка зрения землян.

— У нее галлюцинации, — заявил их представитель. — И вызвано это отсутствием поступающей по обычным каналам органов чувств информации. Ведь ее тело мертво. Вот что вы наделали!

Мы в свою очередь пытались объяснить, что Агнета счастлива.

— Считаем, что необходимо отключить ее мозг, — настаивал представитель землян.

— И прервать эту уникальную связь с потусторонним миром? — возражали мы. — Не исключено, что такой возможности познать жизнь после смерти нам больше никогда не представится. Мозг Агнеты Раутаваары сейчас как увеличительное стекло. И мы настаиваем на продолжении исследований. В данном случае потенциальная научная ценность исследований перевешивает любые гуманитарные соображения.

Эту позицию мы продолжали отстаивать и дальше. Позицию искреннюю, а вовсе не продиктованную желанием как-то снять с себя вину. В конце концов земляне согласились не отключать мозг и продолжить запись информации, как видео, так и аудио. Вопрос о степени нашей виновности был пока отложен.

Лично меня земная идея Спасителя очень заинтересовала. С нашей точки зрения это устаревшая и весьма эксцентричная концепция — не в силу ее антропоморфизма, а благодаря системе оценки отбывающих душ, чем-то похожей на школьную: своего рода счеты, где откладываются плохие и хорошие поступки, или аттестат, свидетельствующий о пригодности для перевода в следующий класс, какие применяют для оценки знаний детей.

Одним словом, такое представление о Спасителе с нашей точки зрения слишком примитивно. Я много наблюдал — мы наблюдали, как единый полиэнцефалический организм, — за процессами в мозгу Агнеты Раутаваары, и меня часто посещал вопрос: как она отреагирует на встречу со Спасителем или Проводником Душ, каким его представляем себе мы? В конце концов функционирование ее мозга по-прежнему обеспечивалось нашим оборудованием, той самой аппаратурой, что доставил к потерпевшему аварию сфероиду робот.

Отключать ее даже на короткое время было бы слишком рискованно, так как мозг Раутаваары и без того пострадал очень сильно. Поэтому весь комплекс аппаратуры вместе с мозгом доставили к месту проведения разбирательства, на нейтральное судно, дрейфовавшее на полпути между нашими звездными системами.

Позже, в осторожной беседе со своими коллегами, я предложил внедрить в искусственно сохраняемый мозг Раутаваары нашу собственную концепцию Потустороннего Проводника Душ. Мой довод выглядел очень просто: будет интересно узнать, как она отреагирует.

Коллеги тут же отметили непоследовательность моей логики. Во время разбирательства я говорил, что мозг Раутаваары служит окном в потусторонний мир, и одно это уже оправдывает заботы по поддержанию в нем жизни. В какой-то степени такой довод даже оправдывал наши действия.

Теперь же я утверждал, что переживания Раутаваары не более чем экстраполяция ее собственных исходных представлений о существовании после смерти.

— Оба вывода тем не менее верны, — сказал я. — Это и настоящее окно в потусторонний мир, и отражение присущего ее расе мировоззрения.

Другими словами, в нашем распоряжении появилась модель, в которую мы после строгого отбора могли вносить определенные изменения. Например, внедрить в мозг Раутаваары нашу концепцию Проводника Душ и воочию убедиться, в чем наши представления отличаются от земных.

Новая, заманчивая возможность проверить собственную теологию. В нашем представлении, земляне уже прошли проверку и оказались не на высоте.

Поскольку аппаратура, поддерживавшая жизнь в мозге Раутаваары, находилась в нашем подчинении, мы решили попробовать. Задуманный эксперимент интересовал нас гораздо больше, чем исход разбирательства.

Чувство вины — принадлежность культуры; оно не пересекает границ, разделяющих виды.

Полагаю, что земляне могли бы счесть наши намерения зловещими. Но я категорически возражаю против такого определения. Мы возражаем. Если хотите, можно назвать это игрой, но не более. Мы рассчитывали, что, став свидетелями конфронтации Раутаваары и нашего Спасителя, получим огромное эстетическое наслаждение.

* * *

— Я есть воскрешение, — произнес Спаситель, обращаясь к Тревису, Элмсу и Агнете. — Кто верит в меня, даже умерев, будет жить вечно, а кто живет и верит, никогда не умрет. Вы верите в это?

— Я верю, — от всего сердца признался Элмс.

— Чушь, — заявил Тревис.

Агнета все еще сомневалась.

— Мы должны в конце концов решиться, идем мы или нет, — сказал Элмс. — Тревис, ты как хочешь, но тебя уже нет. Можешь оставаться тут и гнить — это твое дело. А ты, Агнета, я надеюсь, найдешь в душе бога. Я хочу, чтобы ты жила вечно, так же, как и я. Верно я говорю, господь?

Спаситель кивнул.

— Тревис, — заговорила Агнета, — я думаю… Мне кажется, ты должен согласиться с нами…

Ей не хотелось давить на него, повторяя, что он уже мертв, но ему следовало признать, наконец, свое положение. В противном случае, как и говорил Элмс, он обречен.

— Идем с нами, — добавила она.

— Значит, ты решилась? — с горечью в голосе спросил Тревис.

— Да.

Элмс, все это время наблюдавший за Спасителем, вдруг произнес шепотом:

— Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что он изменился.

Агнета посмотрела на Спасителя, но ничего не заметила. Зато Элмс теперь выглядел очень испуганным. Спаситель в белом одеянии медленно подошел к Тревису, затянутому ремнями безопасности, постоял рядом, а затем наклонился и впился зубами ему в лицо.

Агнета закричала. Элмс смотрел на происходящее, не в силах оторвать взгляда. Тревис бился в конвульсиях, но ремни держали крепко. Спаситель продолжал есть.

— Теперь вы видите! — произнес представитель комиссии по расследованию.

— Ее мозг необходимо отключить. Деградация зашла слишком далеко, и она испытывает ужасные ощущения. Необходимо срочно прекратить этот эксперимент.

— Нет, — сказал я. — Нас такой поворот событий крайне интересует.

— Но Спаситель пожирает Тревиса! — воскликнул другой делегат Земли.

— В вашей религии, если не ошибаюсь, — заметил я, — принято поедать тело господне и пить его кровь? А здесь мы имеем всего лишь зеркальное отображение вашего святого причастия.

— Я приказываю отключить мозг! — заявил председатель комиссии. Лицо его побелело, а на лбу выступили капли пота.

— Прежде чем это сделать, мы должны увидеть продолжение, — ответил я.

Меня буквально ошеломила такая трактовка нашего святого причастия, высочайшего по значимости акта, когда Спаситель пожирает нас, своих верующих.

— Агнета, — прошептал Элмс. — Ты видела? Христос съел Тревиса. Кроме перчаток и сапог ничего не осталось…

Боже, думала Агнета, что происходит?.. Она инстинктивно двинулась подальше от Спасителя и ближе к Элмсу.

— Он — моя кровь, — произнес Спаситель, облизывая губы. — Я пью эту кровь, кровь вечной жизни, и, испив ее, буду жить вечно. Он — мое тело, ибо у меня нет своего: я всего лишь плазма. Но съев его тело, я обретаю вечную жизнь. И сим объявляю новую истину: я вечен!

— Он и нас сожрет, — проговорил Элмс.

Да, подумала Агнета. Сожрет. Теперь она ясно видела, что это «апроксимация». Обитатель системы Проксима Центавра. И он прав: у него нет тела. Единственный способ его обрести…

— Я убью его! — закричал Элмс, выдернул из ниши лазерную винтовку и прицелился.

— Отец мой, настал час… — произнес Спаситель.

— Не подходи! — крикнул Элмс.

— Минет немного времени, и вы уже не сможете меня увидеть, если я не выпью вашей крови и не отведаю ваших тел. Прославьте же себя во имя моей жизни…

Спаситель двинулся к Элмсу, и тот нажал на курок. Фигура в белом одеянии покачнулась, истекая кровью. Это кровь Тревиса, поняла Агнета. Она в ужасе закрыла лицо руками, потом опомнилась и приказала Элмсу:

— Быстро скажи: «Я не повинен в том, что пролилась кровь этого человека». Быстро, пока еще не поздно…

— Я не повинен в том, что пролилась кровь этого человека, — пробормотал Элмс.

Спаситель рухнул на пол. Кровь лилась, не переставая. Но теперь перед ними оказался не бородатый человек, а что-то совершенно другое, и Агнета даже не могла понять, что именно.

— Эли, Эли, lama sabachthani? — произнес Спаситель, но, когда они с Элмсом подошли ближе, он уже был мертв.

— Я убил его! Я убил Христа! — закричал Элмс и, направив ствол винтовки на себя, попытался нащупать курок.

— Это не Христос, — сказала Агнета. — Что-то другое. Его прямая противоположность…

Она подошла и отняла у Элмса винтовку. Он обмяк и заплакал.

* * *

Землян в комиссии по расследованию было большинство, и они проголосовали за то, чтобы прекратить деятельность мозга Агнеты Раутаваары. Нас это решение крайне огорчило, но поделать мы ничего не могли.

Нам довелось стать свидетелями начала удивительного научного эксперимента: теология одной расы разумных существ, приживленная к теологии другой расы. На наш взгляд, решение землян отключить мозг Раутаваары — это настоящая научная трагедия. В смысле основополагающих отношений с богом земляне отличаются от нас в корне. Разумеется, это можно объяснить тем, что они — соматическая раса, а мы — плазма. Они пьют кровь своего господа, едят его тело и таким путем обретают бессмертие. Для землян здесь нет ничего предосудительного, они считают такие отношения с богом совершенно естественными. Для нас же эта ситуация просто немыслима.

Чтобы верующий пожирал своего бога?! Ужасно! Позорно! Кощунственно! Высший всегда должен кормиться низшим. Бог должен поглощать своего верующего.

На наших глазах «Дело Раутаваары» закрыли. Закрыли, отключив ее мозг, после чего электроэнцефалограмма сгладилась, а изображение на экране погасло. Мы чувствовали себя подавленно, но земляне на этом не остановились и проголосовали за вердикт, осуждающий наши действия после аварии.

Просто поразительно, сколь многое разделяет расы, развившиеся в разных звездных системах. Мы пытались понять землян, но безуспешно. И нам известно, что они не понимают нас. Более того, они так же порой не приемлют некоторые наши обычаи, как и мы — их. «Дело Раутаваары» лишний раз это продемонстрировало. Но разве мы не служили высокой науке? Я, например, был просто поражен реакцией Раутаваары, когда Спаситель на ее глазах съел мистера Тревиса, и мне очень хотелось увидеть закономерное продолжение этого священного ритуала с участием Элмса и Раутаваары.

Увы, нас лишили такой возможности. И с нашей точки зрения эксперимент полностью провалился.

Кроме того, мы теперь живем под грузом совершенно излишних в данной ситуации обвинений.

1980

Перевод А.Корженевский

Чуждый разум
(The Alien Mind)

Неподвижный в глубинах тета-камеры, он услышал слабый тон, а следом синтоголос.

— Пять минут.

— Хорошо, — ответил он и принялся выкарабкиваться из глубокого сна. Есть пять минут, чтобы скорректировать курс корабля — что-то пошло не так с системой управления. Его ошибка? Маловероятно, он никогда не совершал ошибок. Джейсон Бедфорд не ошибается.

Неуверенно пробираясь в рулевую рубку, Бедфорд заметил, что Норман, которого отправили с ним для компании, тоже бодрствует. Кот медленно плавал в воздухе кругами, пытаясь поймать почему-то оказавшуюся не принайтовленной авторучку. Странно.

— А я-то думал, ты без сознания, как и я.

Бедфорд проверил курс корабля. Невозможно! Отклонение на одну пятую парсека по направлению к Сириусу. Лишняя неделя полета. С мрачной решимостью он перенастроил курс и послал предупредительный сигнал в точку назначения, на Мекнос-3.

— Проблемы? — поинтересовался диспетчер-мекносиец.

Голос его был сухим и холодным, и выверенная монотонность вызвала в воображении Бедфорда что-то змеиное.

Он объяснил ситуацию.

— Вакцина нам нужна, — сказал мекносиец. — Постарайтесь не отклоняться от курса.

Кот по имени Норман величественно вплыл в рулевую рубку, вытянул лапу, пытаясь за что-нибудь ухватиться… Пискнули две активированные кнопки, и корабль изменил курс.

— Так вот кто сделал это, — проговорил Бедфорд. — Ты унизил меня в глазах инопланетянина. Выставил меня идиотом перед инопланетным разумом.

Он схватил кота. И сжал его изо всех сил.

— Что это за странный звук? — спросил мекносиец. — Как будто стон.

— Здесь больше некому стонать, — спокойно проговорил Бедфорд. — Забудьте.

Он отключил связь, отнес трупик кота в мусорный сфинктер и катапультировал в пространство. Не мешкая, вернулся в тета-камеру и вновь погрузился в дрему. Бедфорд спал сном младенца — теперь никто не тронет его приборы.

Когда корабль пришвартовался на Мекносе-3, старший медицинской команды чужаков приветствовал его странным вопросом.

— Мы хотели бы взглянуть на ваше домашнее животное.

— У меня нет домашнего животного, — честно сказал Бедфорд.

— В соответствии с декларацией груза…

— Не ваше дело, — оборвал его Бедфорд. — Вы получили свою вакцину, а я могу отправляться домой.

— Безопасность любой формы жизни как раз наше дело, — ответил мекносиец. — Мы проверим ваш корабль.

— На предмет кота, которого не существует, — хмыкнул Бедфорд.

Поиски ни к чему не привели. Бедфорд нетерпеливо наблюдал, как инопланетные создания скрупулезно проверяют грузовые и пассажирские отсеки судна. К его досаде, мекносийцы нашли десять мешков сухого кошачьего корма. Между ними возникла длинная дискуссия на неизвестном ему языке.

— Мне разрешено вернуться на Землю? — сухо поинтересовался Бедфорд. — У меня плотный график.

Его не волновало, что думают или говорят инопланетяне; он хотел лишь вернуться в тихую тета-камеру и погрузиться в глубокий сон.

— Вы должны пройти дезинфекцию, — сообщил старший медик мекносийцев, — чтобы ни одна спора или вирус…

— Ясно, — кивнул Бедфорд. — Давайте не будем мешкать.

Позже, когда дезинфекция была завершена и он в рубке уже собирался запускать двигатель, ожило радио. Говорил один из мекносийцев — для Бедфорда они все были на одно лицо.

— Как звали кота? — спросил мекносиец.

— Норман, — ответил Бедфорд, включил зажигание, и корабль рванулся вперед.

Бедфорд улыбался.

Он уже не улыбался, когда обнаружил, что питание тета-камеры не включается. Не улыбался, когда не нашел запасного тета-модуля. Неужели забыл взять? — спрашивал он себя. Да нет, он не мог забыть. Они взяли его.

Пройдет два года, прежде чем он достигнет Земли. Два года в полном сознании, лишенный тета-сна; два года сидя за приборной доской, плавая в воздухе или — как он не раз видел в учебных фильмах — в совершенно обезумевшем состоянии свернувшись калачиком в углу.

Бедфорд послал радиозапрос на возвращение на Мекнос-3. Ответа не было.

Сидя в рубке, он нажал кнопку маленького бортового компьютера и сказал:

— Моя тета-камера не работает, ее вывели из строя. Что мне делать целых два года?

— ДЛЯ ЭТОГО ЕСТЬ ЭКСТРЕННЫЕ РАЗВЛЕКАТЕЛЬНЫЕ ПЛЕНКИ.

— Точно! — Как же он мог забыть. — Спасибо!

Бедфорд нажал кнопку, и открылся отсек для пленок.

Никаких пленок там не было. Только кошачья игрушка — миниатюрная боксерская груша, которая прилагалась к Норману и которую он так ни разу и не удосужился ему дать. И все.

Чуждый разум, подумал Бедфорд. Загадочный и коварный.

Включив корабельный аудиорекордер, он проговорил со всем спокойствием, на которое был способен:

— Чем я займусь в следующие два года, чтобы скрасить ежедневную рутину. Во-первых, есть еда. Я стану проводить как можно больше времени за планированием, готовкой и едой, наслаждаясь самыми изысканными блюдами. За эти два года я попробую все возможные комбинации сочетаний продуктов…

Осекшись, Бедфорд поспешил в трюм.

Стоя перед плотно набитым грузовым отсеком — набитым уставленными в ряд мешками с одинаковой маркировкой, — он подумал, что вряд ли можно рассчитывать на какое-то разнообразие, имея на руках двухлетний запас сухого кошачьего корма. А если корм во всех мешках одинаков на вкус?..

Корм во всех мешках был одинаков на вкус.

1981

Перевод А. Криволапов

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Комментарии

Все комментарии принадлежат Филипу К. Дику. Год, когда был написан комментарий, указан в скобках. Большая часть комментариев была написана для сборника «THE BEST OF PHILIP К. DICK», опубликованного в 1977 г., и сборника «THE GOLDEN MAN» (1980). Некоторые написаны по просьбе редакторов, публикующих рассказы ФКД в книгах или журналах.

Если за названием рассказа следует дата, она указывает на день, когда рукопись этого рассказа попала к агенту Дика, в соответствии с записями агентства «Scott Meredith Literary Agency». Отсутствие даты указывает на отсутствие соответствующей записи. Название журнала с месяцем и годом указывает на появление первой публикации рассказа. Второе название — это название, первоначально данное Диком, согласно записям агентства.

Рассказы по возможности расположены в хронологическом порядке, установленном изысканиями Грега Рикмана и Пола Уильямса.

«THE LITTLE BLACK BOX» («From Ordinary Household Objects») 5.6.63. «Worlds of Tomorrow», август 1964.

Этот рассказ я использовал при написании своего романа «Снятся ли андроидам электроовцы?» По правде, в романе идея выражена куда лучше. То есть религия рассматривается как угроза для всех политических систем, а следовательно, она и сама — политическая система, и, возможно, самая сильная. Концепция братской любви (или христианской любви) в моем произведении дает возможность определить аутентичность человеческого существа. Андроид, неаутентичное человеческое существо, просто машина с рефлексами, он неспособен испытывать сострадание. В рассказе так и непонятно, является ли Мерсер пришельцем из другого мира. Он должен им быть — в том смысле, в котором пришельцами являются все религиозные лидеры… но пришельцем не с другой планеты. (1978)

«THE WAR WITH THE FNOOLS», «Galactic Outpost», весна 1964.

Ну вот, снова мы захвачены инопланетянами. И, как ни досадно, совершенно абсурдной формой жизни. Мой коллега Тим Пауэрс как-то сказал, что марсиане запросто могли бы захватить Землю, просто напялив дурацкие шляпы — а мы бы даже этого не заметили. Такое вот низкобюджетное вторжение. Боюсь, сейчас как раз такое время, когда нас даже обрадовало бы вторжение (и тут-то они нас и поработят). (1978)

Идет безумный, жуткий карнавал; ему противостоит другой. Столкновение противоположностей запланировано таким образом, что побеждает первый карнавал. Словно противоборствующие силы, которые ответственны за пере мены во вселенной, половую принадлежность, и на стороне Танатоса темная сила, инь — сила разрушения. (1978).

«PRECIOUS ARTIFACT» 12.9.63, «Galaxy», октябрь 1964.

Рассказ иллюстрирует замысловатую логику, о которой мне рассказала профессор Патриция Уоррик. Берем игрек, совершаем с ним некую кибернетическую манипуляцию и получаем нуль-игрек. Еще одна манипуляция, и на руках у нас нуль-нуль-игрек. Вопрос: нуль-нуль-игрек равен игреку в кубе? Или это продолжение нуль-игрека? В данном рассказе нуль-игрек оказывается настоящим игреком. Но тогда это уже просто игрек? Профессор Уоррик полагает, что у меня игрек равен нуль-игреку. Сам я в этом не уверен. Как бы то ни было, все это есть в рассказе. Может, я изобрел новую логику, а может, играю крапленой колодой. (1978).

«RETREAT SYNDROME» 12 /23.63, «Worlds of Tomorrow», январь 1965.

«А TERRAN ODYSSEY» 3.17.64 (ранее не публиковался, составлен ФКД из фрагментов романа «Доктор Смерть, или Как мы жили после бомбы»).

«YOUR APPOINTMENT WILL BE YESTERDAY» 8.27.65, «Amazing», август 1966. [47]

«HOLY QUARREL» 9.13.65, «Worlds of Tomorrow», май 1966.

«NOT BY ITS COVER» 9.21.65, «Famous Science Fiction», лето 1968.

Здесь я показал то, чего желал: чтобы Библия была правдой. Я был на распутье между сомнением и надеждой. Я на распутье и теперь, годы спустя; мне бы хотелось, чтобы Библия была правдой, но… может, нам самим сделать, чтобы она стала правдой? Увы, слишком много потребуется трудиться. (1978)

«RETURN MATCH» 10.14.65* «Galaxy», февраль 1967.

Тема опасных игрушек измочаленной нитью проходит сквозь всю мою писанину. Опасность, замаскированная под невинность, — а что может быть невиннее игрушки? Рассказ заставил меня вспомнить о гигантских динамиках, которые я видел на прошлой неделе. Они стоили шесть тысяч долларов и были каждый размером с холодильник. Мы шутили, что не мы придем в магазин посмотреть на них, а они придут смотреть на нас. (1978)

«FAITH OF OUR FATHERS» 1.17.66, «Dangerous Visions», под редакцией Харлана Эллисона, Гарден-Сити, 1967. [48]

Название взято из старого гимна. Думаю, когда я писал этот рассказ, я собирался оскорбить всех, что в те времена казалось хорошей идеей и о чем я сейчас сожалею. Коммунизм, наркотики, секс, Бог — я собрал все в кучу. И мне кажется, когда много лет спустя на меня рухнула крыша, мой рассказ был в этом замешан. (1976)

Я не защищаю идеи, высказанные в рассказе. Например, я не утверждаю, что страны из-за Железного занавеса выиграют холодную войну или что правда на их стороне. Правда, одна из тем влечет меня на фоне последних экспериментов с галлюциногенными наркотиками: теологический опыт, о котором рассказывают столь многие, попробовавшие ЛСД. Мне кажется, это новый рубеж, ведь божественный опыт теперь можно изучать научными методами и, более того, разобрать, где в галлюцинациях проступают элементы реальности. На тему Бога, с тех пор как она появилась в научной фантастике, всегда полемизировали, но я предпочитаю рассматривать эту тему как вызывающую интеллектуальный подъем.

Что, если в жизни интеллектуалов религиозный опыт, полученный при помощи психоделиков, станет обычным делом? Старый добрый атеизм, который всегда казался многим — включая меня — вполне правомерным, исходя из нашего опыта, мгновенно будет отброшен прочь. Научная фантастика, всегда экспериментирующая со всем новым, станет иметь дело с будущим неомистическим обществом, в котором теология будет занимать столь же важное место, что и в Средние века. Это необязательно шаг назад, потому что теперь веру можно будет сделать материальной. Я по-настоящему не верую в Бога, но мой опыт говорит, что он существует… это субъективное ощущение. В фантастике частное субъективное ощущение становится общим достоянием, а значит, его можно обсуждать. Впрочем, последнее слово о Боге, возможно, сказал в 840 году от Р.Х. Джон Скотус Эригена на суде франкского короля Карла Лысого: «Мы не знаем, что такое бог. Сам бог не знает, что он такое, ибо он не есть что-то. Получается, бога нет, поскольку он — за пределами бытия». Такую глубокую — и дэенскую — формулировку, сформулированную так давно, трудно переплюнуть. В моих опытах с психоделиками я смог добиться разве что слабого отражения того, чего достиг Эригена. (1966)

«THE STORY ТО END ALL STORIES FOR HARLAN ELLISON’S ANTHOLOGY DANGEROUS VISIONS», «Niekas», осень 1968.

«THE ELECTRIC ANT» 12.4.68, «Fantasy & Science Fiction», октябрь 1969.

И снова тема: как много из того, что мы называем «реальностью», действительно реально, а не существует в нашем мозгу? Конец этого рассказа всегда пугал меня… образ порывистого ветра, звук пустоты. Словно персонаж слышит гибель мира. (1976)

«А LITTLE SOMETHING FOR US TEMPUNAUTS» 2.13.73, «Final Stage», под редакцией Эдварда Л. Фермана и Барри Н. Мальцберга, Нью-Йорк, 1974.

Я разочарован истощением космической программы, которая так воодушевила нас поначалу, особенно высадка на Луну, а потом постепенно стала забываться и превращаться в историю. Я подумал, а не постигнет ли программу путешествий во времени такая же судьба? Или все будет еще хуже, учитывая парадоксы путешествий во времени? (1976)

«THE PRE-PERSONS» 12.20.73, «Fantasy & Science Fiction», октябрь 1974.

Здесь я излил абсолютную ненависть к Джоанне Расс, которая написала мне самое мерзкое письмо в моей жизни. Там она сказала, что обычно хочет избить человека (она не использовала слово «человек»), который выражает мнение, подобное моему. Я согласен: рассказ специфичен, и мне жаль, что я обидел тех, кто не согласен с моим мнением по поводу абортов. Я получал еще и злобные письма от людей и организаций, выступающих за аборты. Я всегда умел устроить себе неприятности. Простите, ребята! Но у дочеловеков я прощения не прошу. Стою на своем. «Здесь я стою — я не могу иначе», — как сказал Мартин Лютер. (1978)

«THE EYE OF THE SYBIL» 5.15,75 [49].

«THE DAY MR. COMPUTER FELL OUT OF ITS TREE», написан летом 1977 [50].

«THE EXIT DOOR LEADS IN» 6.21.79, «Rolling Stone College Papers», осень 1979.

«CHAINS OF AIR, WEB OF AETHER» («The Man Who Knew How to Lose»), 7.9.79, «Stellar #5», под редакцией Джуда-Линн Дель Рей, Нью-Йорк, 1980. [51]

«STRANGE MEMORIES OF DEATH», 3.27.80, «Interzone», лето 1984.

«I HOPE I SHALL ARRIVE SOON», 4.24.80, «Playboy», декабрь 1980 [52].

«RAUTAVAARA’S CASE» 5.13.80, «Omni», октябрь 1980.

[53]

Основное исходное допущение моих рассказов таково: если бы я когда-то встретил внеземной разум (чаще называемый «космическим пришельцем»), у меня нашлось бы больше тем для разговора с ним, чем у соседа по лестничной клетке. Чем заняты мои соседи? Они читают газеты, ездят в автомобилях. Вне дома максимум, на что они способны, — скосить свою лужайку. А их привычки внутри дома? Да они просто смотрят телевизор. Можно, работая над НФ-романом, создать на этом базисе культуру? Наверняка такое общество существует лишь в моем воображении… да и воображения много не нужно.

Если говорить о контакте с внеземным, в него сначала нужно вступить в своем воображении. Когда вы читаете НФ, вы делаете то же самое, что делаю я, когда пишу. Ваш сосед — столь же чуждая для вас форма жизни, что и для меня. Рассказы в этом сборнике — попытка приема далеких, едва различимых, но очень важных сигналов. Мы слышим их только глубокой ночью, когда все затихает. Газеты прочитаны, телевизор выключен, машины загнаны в гаражи. Вот тогда я начинаю слышать слабые голоса с далекой звезды. (Я проверял, наилучший прием с 3 ночи до 4.45 утра.) Конечно, когда люди спрашивают меня, где я беру свои идеи, я говорю им, что не знаю. Так безопаснее.

Давайте возьмем эти рассказы и будем рассматривать их как (первое) результат неуверенного приема, перемешанный с умением придумывать, и (второе) альтернативу цветной рекламе собачьего корма на ТВ.

Большинство этих рассказов написаны, когда жизнь моя была проще и обладала смыслом. Я мог указать разницу между реальным миром и миром, о котором я писал. Я вскапывал сад, и в прополке сорняков не было ничего из других измерений… но потом ты становишься писателем-фантастом и начинаешь смотреть на сорняки с подозрением. Каков мотив их распространения?

Кто первый посеял их?..

Вопрос, который я всегда задавал себе: что это на самом деле? Выглядит как сорняк. Он хочет, чтобы мы именно так и думали. Но однажды маскировка спадет, и мы узреем его истинное обличье. Сорняк — или то, что мы считаем сорняком — начнет диктовать нам условия. В моих ранних рассказах полно такого. Позже, когда моя личная жизнь стала неизмеримо сложнее и запутаннее, беспокойство о сорняке куда-то ушло. Я понял, что самая большая боль приходит не с другой планеты, а из глубин сердца. Конечно, может случиться и так, и эдак: жена с сыном оставят тебя, ты будешь сидеть в одиночестве, не зная, как жить дальше, а тут вдобавок ко всему марсиане обрушат на тебя крышу дома.

Что касается того, о чем рассказы этого сборника, я не стану, как обычно, говорить, что рассказ должен говорить сам за себя, потому что я просто не знаю. Я имею в виду, я не знаю, кто и что извлечет из них. Однажды дети одного школьного класса написали мне о моем рассказе «The Father-Thing», и каждый из них хотел знать, откуда я взял сюжет… Вопрос несложный, поскольку рассказ основывался на детских воспоминаниях моего отца, но после некоторого размышления я переписал ответы. И ни один из них не повторил другой. Со всей честностью я дал каждому ребенку свой ответ. В этом, мне кажется, и проявляется писатель. Дай ему шесть фактов, и он свяжет их так, потом эдак, а потом еще как-то и будет делать это — пока вы силой не остановите его.

Литературную критику, наверное, нужно оставить критикам, поскольку это их работа. Однажды я прочел в известном критическом сборнике, что в моем романе «Человек в высоком замке» булавка, которой Джулиана застегивает свою блузку, символизирует соединение тем, идей, подсюжетов и вообще всего в романе — а я об этом и не подозревал. А если бы Джулиана, тоже не зная об этом, расстегнула булавку? Роман бы развалился на кусочки? Или раскрылся бы посередине, обнажая начинку (именно поэтому ее бойфренд и попросил Джулиану застегнуть булавку)? Попробую и я расстегнуть булавку, скрепляющую эти рассказы.

Преимущество рассказа над романом в том, что вы ловите протагониста в яркий момент его жизни, тогда как в романе приходится следить за ним день за днем. Откройте роман на любой странице, и происходящее покажется вам скучным или маловажным. Единственное, что выручает, — это стиль. Впрочем, многие профессиональные романисты настолько оттачивают стиль, что содержание окончательно исчезает. В рассказе такое не проходит. Там обязательно должно происходить что-то важное. Думаю, именно поэтому увенчанные лаврами профессиональные писатели предпочитают романы. Стоит отточить стиль, и дело сделано. Вирджиния Вульф, к примеру, умудряется писать вообще ни о чем.

С этими рассказами все по-другому. Садясь писать, я обязательно должен был иметь идею. На чем-то рассказ должен был основываться, на какой-то реалы ной вещи, из которой он мог вырасти. Чтобы человек мог сказать: «Вы читали рассказ о том, как…» и тут же сформулировать, о чем он. Если идея ощущается как истинный герой рассказа, тогда НФ-рассказ остается идеальной формой научной фантастики, тогда как роман распространяется по многим направлениям. Большая часть моих романов произошла из ранних рассказов или является сплавом нескольких рассказов. Зародыш романа лежит в рассказе, и тем не менее некоторые из моих лучших идей, которые очень много значат для меня, я никогда бы не смог развить до романа. Несмотря на все мои попытки, они существуют только как рассказы. (1976)

notes

Примечания

1

Окончание новеллы — в переводе Владимира Баканова («Из глубин памяти»)

2

Несмотря на то, что в издании Citadel Twilight от 1990 года новелла «Вторая модель» была перенесена в 3-й сборник, здесь эта новелла оставлена, в переводе В.Бердника, изначально опубликованного в сборнике «Смерть Вселенной».

3

«В многообразии едины» (лат.) — девиз, начертанный на гербе США и некоторых монетах.

4

Джим Кроу — презрительная кличка, которую дали неграм американские расисты; тж. jim crow — лом, фомка, инструмент для взлома железных сейфов.

5

Под псевдонимом Ричард Филлипс.

6

В переводе с гэльского языка.

7

Поднятый большой палец — просьба подвезти.

8

Европа — здесь не часть света, а спутник Юпитера.

9

Уайнд Джайант (Wind Giant) — буквально «Ветровой Гигант» (или великан).

10

Род ядовитых змей, способных прокусывать обувь. (Прим. перев.)

11

Спутники Юпитера; Ганимед — один из них. (Здесь и далее примеч. пер.).

12

Венера, Земля, Марс. Меркурий, видимо, не в счет.

13

Шайенн — американский городок порядка 50 тыс. человек, столица штата Вайоминг.

14

По-английски слово «синдром» означает примерно то же, что и по-русски; основное его значение — медицинское, поэтому в оригинале название игры звучит столь же странно, как и в переводе. Но вообще смысл этого слова шире: синдром — это совокупность вещей, явлений, существующих вместе.

15

Астрономическая единица, равна расстоянию от Земли до Солнца (149,6 млн км).

16

Эгног — напиток из сбитых яиц, сливок, сахара и рома.

17

Прежде на этом острове была известная тюрьма, ликвидированная примерно во время написания рассказа. Теперь там не детская площадка, а заповедник.

18

Соматические — относящиеся к соме, телу — в противоположность психическим.

19

Драгстор — заведение, отчасти торгующее аптечными товарами, но в основном — мороженым, лимонадом, соками и т. п.

20

В дальнейшем включено в роман «Симулякры».

21

опубликован в «Escapade» примерно в 1964 году под псевдонимом Джек Доуленд

22

«Фнул» созвучно с «fool» — англ. «дурак».

23

Hundefutter — собачий корм (нем.).

24

Йо-йо — старинная японская игрушка. Представляет собой волчок на узкой дощечке с выемкой. Волчок двигается вверх и вниз по дощечке, управляемый движениями пальцев. Игрушка была чрезвычайно популярна в США в шестидесятые годы, когда написан этот рассказ.

25

«Смитсоник» — имеется в виду Национальный музей при Смитсоновском институте. Институт основан в 1844 году в городе Вашингтоне на средства английского ученого Дж. Смитсона. В состав Смитсоновского института, помимо Национального музея, также входят астрономическая обсерватория, Национальный зоологический парк, Национальная картинная галерея и др.

26

«Дух Святого Луиса» — так назывался самолет, на котором летчик Ч.Линдберг в 1927 году впервые в истории авиации пересек Атлантический океан, перелетев из США в Европу.

27

Райт — американские авиаконструкторы и летчики, первыми в мире семнадцатого декабря 1903 года совершили полет продолжительностью 59 секунд на построенном ими самолете с двигателем внутреннего сгорания.

28

Упоминаемый здесь Сан-Хосе — город километрах в шестидесяти к северу от Сан-Франциско.

29

AAA — Американская автомобильная ассоциация.

30

Пасадена — город к северо-востоку от Лос-Анджелеса, фактически — его окраина.

31

Беркли — город, отделенный от Сан-Франциско несколькими километрами Сан-Францисского залива.

32

Окленд — город в нескольких километрах от Беркли; эти города практически сливаются.

33

Упоминаемый здесь Сан-Фернандо — городок неподалеку от Лос-Анджелеса, в полусотне километров от Пасадены.

34

Изданная изначально в сборнике № 5 «The Little Black Box» 1987 г. новелла в издании Citadel Twilight 1992 г. была перенесена в сборник № 2 «We Can Remember It for You Wholesale». В данном сборнике она публикуется в переводе М.Пчелинцева в качестве бонуса.

35

То есть «Настоятель Свифт». Как ни странно, название этой смеси подразумевает Джонатана Свифта, который был настоятелем собора Святого Патрика в Дублине.

36

Better Business Bureau — реальный орган, следящий за соблюдением деловой этики.

37

Перевод с латинского Ф.Петровского.

38

Несмотря на название, рассказ никогда не предназначался для «Опасных видений» и был написан уже после ее выхода (как пародия). На самом деле Дик участвовал в знаменитой антологии Эллисона с другим произведением — «Вера наших отцов».

39

Перевод С. Шервинского.

40

Строки из стихотворения англ. поэта Томаса Грея (1716–1771) «Элегия, написанная на сельском кладбище». Перевод В. Жуковского. (Прим. пер.).

41

У.Шекспир «Ричард III», пер. А.Радловой.

42

Прототипом Линды Фокс послужила американская певица Линда Ронстадт (р. 1946).

43

Джон Доуленд (1563–1626) — английский композитор и музыкант, известный сочинениями для лютни. Филип Дик исключительно высоко ценил его музыку и не раз ссылался на нее в своих произведениях. Так, название романа «Пролейтесь, слезы» (1974) представляет собой отсылку к одной из самых известных песен Доуленда.

44

Чикано — потомки мексиканцев, проживающие на Юго-Западе США.

45

«Вау-вау», «квакушка» — эффект, широко используемый в современной музыке, прежде всего на электрогитарах. По звучанию напоминает человеческий голос.

46

Далекая возлюбленная, аллюзия на лирическую балладу Бетховена «К далекой возлюбленной». (нем.).

47

В адаптированной форме включен в роман «Мир обратного времени».

48

Номинант на премию «Хьюго».

49

ранее не публиковался

50

ранее не публиковался

51

Включено в роман ФКД «Всевышнее вторжение».

52

лауреат премии «Playboy»

53

Следующий пассаж появился в сборнике «THE BEST OF PHILIP К. DICK» под названием «Запоздалые размышления автора».

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub