Аннотация

Франсуа Баранже – многоликий художник: автор комиксов, иллюстратор книг (российский читатель знаком с его великолепными работами по повестям Говарда Лавкрафта «Зов Ктулху» и «Хребты Безумия»), дизайнер компьютерных игр. Он много работал для кинематографа как концептуалист («Принц Персии», «Гарри Поттер и Дары смерти», «Битва титанов», «Красавица и чудовище»). В 2013 году он написал научно-фантастический роман «Dominium Mundi», восторженно встреченный читателями и критикой. В 2017 году за ним последовал триллер «Эффект домино».

2202 год: на планете Земля после кровопролитной войны, охватившей все континенты, возникает Новая христианская империя. Урбан IX, всемогущий папа, властитель мира, железной рукой правит народами, вернувшимися к средневековому образу жизни. По его приказу космический корабль отправляется к созвездию Центавра в надежде завоевать для человечества новые территории. Новоявленные колонизаторы с удивлением обнаруживают на одной из планет неизвестный народ – атамидов. Но это открытие меркнет по сравнению с еще более ошеломляющей находкой: подлинной гробницей Христа! Посланцы Земли, движимые непоколебимой верой, пытаются завладеть ею, но терпят сокрушительное поражение. В ответ папа Урбан снаряжает гигантский космолет «Святой Михаил», способный перевезти миллион человек. В крестовом походе к новому Иерусалиму принимают участие рыцари-тамплиеры Танкред и Альберик. Найдут ли земляне контакт с атамидами или сметут их цивилизацию с лица планеты? Может ли история повториться?

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Франсуа Баранже
Dominium Mundi. Властитель мира

* * *

Dominium Mundi[1].

Властитель мира

О Заратустра, сказали на это звери, для того, кто думает так же, как мы, все вещи танцуют сами по себе: все приходит, подает друг другу руки, смеется, убегает и вновь возвращается.

Все уходит, все возвращается; вечно катится Колесо Бытия. Все умирает, все вновь расцветает; вечно бежит Год Бытия.

Все разрушается, все строится вновь; вечно возводится все тот же Дом Бытия. Все разлучается и встречается вновь; вечно верным себе остается Кольцо Бытия[2].

Фридрих Ницше.

Так говорил Заратустра

Пролог

Я не сумел бы сказать, кто – человек или зверь – более достоин своего наименования.

Большой соблазн ответить: ни один из них. Лично я не нахожу ни избытка человечности в одном, ни особого зверства в другом. Как бы добросовестно ни искал.

Единственно верный вопрос, то есть единственный, который имело бы смысл себе задать, звучит просто: а существует ли что-либо иное? Более высокий уровень сознания, идеальное существо, уж не знаю… на крайний случай я согласен даже на завалящего ангела, случись ему и впрямь оказаться у меня перед носом.

Положа руку на сердце, я не думаю, что бывает хоть что-то иное, а главное – лучшее. Придется обойтись тем, что имеем.

Единственные, с кем мне довелось иметь дело в моей короткой жизни, что с одной стороны, что с другой, так это бегуны на длинную дистанцию в том самом долгом из марафонов, какой только смогла породить ирония богов: в выживании. Жалкие ничтожные создания, вцепившиеся в свой крошечный каменистый шарик, который тупо кружится в безразличной Галактике среди миллионов других каменистых шариков. Отправьте часть их на свалку, никто даже не заметит.

В конечном счете человек или зверь – нет ни малейшей разницы.

В тот вечер, сидя по-турецки на подстилке, предохранявшей меня от песка, мало-помалу теряющего накопленное за день тепло, я разглядывал лица моих товарищей по несчастью, расположившихся вокруг огня. Хотя мы лишь изредка обменивались парой слов, наше общение было куда насыщеннее и реальнее, чем те глупые и пустые разговоры, которые я вел с себе подобными на протяжении всей предыдущей жизни.

Лицо каждого физически отличалось от остальных, но для меня в тот вечер существовало только сходство. Все несли на себе те же отметины, нанесенные жизнью, те же стигматы усталости или старости, а главное – во взгляде каждого читалась одно и то же изнеможение. Изнеможение после долгого бессмысленного марафона, нескончаемого бега, лихорадочного и напрасного.

Выживание хреново.

Пока огонь медленно угасал и подступал момент возвращения в палатку, я откинулся назад и улегся на спину, чуть поелозив ягодицами, чтобы разровнять песок под толстой подстилкой. И на несколько минут забылся, погрузившись в созерцание звезд, пытаясь мысленно соединить светила и вообразить новые созвездия в незнакомом небе.

Часть первая

I

Клермон, Франция

9 мая 2204 ПВ[3]

Ч – 28:31

– Схожу еще за пивом.

Сказано – сделано, Льето Турнэ поднялся и стал пробираться через заполненный бар, задевая кое-кого по дороге, но неуклонно приближаясь к хозяину, который собирал солдатские денежки, укрывшись за дешевой стойкой. Он заказал четыре пинты желтоватой жидкости, которую здесь продавали под видом пива, и повернулся, готовясь проложить себе обратный путь. С парой пинт в каждой руке задачка будет посложнее. Но Льето, со своими внушительными даже для фламандского солдата габаритами, видел, что большинство клиентов непроизвольно стараются посторониться, давая ему пройти. Несколько капель все-таки пролилось на плечи разгоряченных солдат, зато ему удалось благополучно добраться до колченогого столика, где он терпеливо сидел с шести утра в компании брата Энгельберта и двух недавно встреченных парней.

Оба с квадратными челюстями, серо-голубыми глазами и рыжеватыми волосами, Льето и Энгельберт были достаточно похожи, чтобы их родство не вызывало сомнений. Однако Энгельберт выглядел скорее долговязым и телосложением не намного крепче среднего, в то время как в Льето было больше ста кило веса и двух метров роста. Несмотря на столь солидные размеры, молодое безмятежное лицо придавало ему симпатичный и приветливый вид.

Маленькая и набитая до отказа таверна, на которую пал их выбор, походила на все прочие заведения, расплодившиеся как грибы у входа в космопорт с самого начала его строительства. Сидячие места им удалось найти исключительно по счастливому стечению обстоятельств: их вызвали очень рано утром, задолго до основного наплыва посетителей. В качестве бонуса к их местам прилагался роскошный вид на причальные доки – головокружительную вертикальную конструкцию из переплетений металла и бетона, заполненную сотнями тысяч ожидающих отбытия солдат. Причем все они пребывали в убийственном настроении, главным образом из-за сенсорного хаоса, в котором вынуждены были вариться вот уже несколько часов: вокруг царил водоворот звуков и запахов, где гул толпы заглушал общие объявления, скрежещущие призывы которых доносились из громкоговорителей, затерянных в самой вышине, а душная вонь горелого машинного масла проникала аж до переполненных столовок, образуя противоестественную смесь с запахом остывшей еды. И как если бы deus ex machina[4], заправлявший этим безумным спектаклем, решил, что ему недостает завершающего штриха, десятки военных транспортников постоянно взлетали и садились, несмотря на явную опасность, которую представляло собой такое количество кораблей в непосредственной близости от леса балок и несущих опор военного космопорта Нахор.

Когда двумя годами раньше потребовалось определиться с местом для постройки будущего транзитного предорбитального порта, выбор района Эркери, расположенного рядом с легендарным городом Клермоном[5], показался авторам проекта само собой разумеющимся как с географической точки зрения, так и с символической. Близость Клермона, по общему мнению, представлялась счастливым предзнаменованием для начала этой военной кампании.

Завершенное менее чем за двадцать месяцев в приливе энтузиазма, последовавшего за объявлением крестового похода, величественное задание возносило теперь свой трапециевидный силуэт над вершинами деревьев, покрывающих окрестные холмы, напоминая жесткостью форм о военном предназначении данного объекта.

Вереница транспортников, совершающих челночные перелеты на низкую орбиту, окружала его вершину, как рой возбужденных пчел, в то время как внутри оглушительный шум увеличивал неразбериху, и без того производимую толчеей в очередях, вибрацией при взлетах и дурманящим запахом горючего. Десятки уровней, перечеркнутых мостками, подвешенными над пустотой, хаотично переплетались в гигантской бетонной колоннаде. Все в целом неизбежно вызывало головокружение.

Мобилизованные полки получали приказы об отбытии с определенным интервалом, чтобы распределить приток персонала в транспортники, но даже при этом концентрация людей в Нахоре достигала такой плотности, что это не могло не обеспокоить ответственных за переброску. Весь личный состав должен был переправиться в пространство за неделю, и никто не знал, удастся ли уложиться в срок. А глядя на это невероятное бредовое зрелище, любой разумный человек предположил бы, что нет.

Однако это было сделано.

К моменту, когда Льето Турнэ добрался до стола и умелыми движениями расставил кружки, они провели в ожидании худо-бедно уже семь часов, надеясь услышать, как вызывают их подразделение, и исчерпали все темы для разговора со своими двумя попутчиками.

– Спасибо, солдат, но если я выпью еще хоть глоток этой дряни, то наверняка заработаю дырку в желудке! – воскликнул Олинд, один из двух мужчин, которых они встретили, явившись сюда ни свет ни заря.

Увидев их нарукавные повязки, братья поняли, что те должны присоединиться к тому же подразделению, и решили скоротать время вместе.

– Ты позволишь? – спросил его товарищ, чье имя, Дудон, значилось у него на груди, прямо у сердца. – Я парень попроще, а главное, не знаю, когда удастся выпить в следующий раз.

– Можешь не волноваться, на борту этого добра полно. Не дадут же они нам умереть от жажды за полтора года.

– На борту-то да, – вмешался Льето, делая шумный глоток, – а вот с Акией дело другое.

– Да ладно тебе, должно же найтись хоть какое-то пойло на этой паршивой планетке!

Позади них, словно для того, чтобы сделать общий уровень шума еще невыносимей, настенная панель сообщала последние новости христианского мира, выводя при этом постоянный обратный отсчет красными цифрами внизу картинки: Ч – 28:17.

…официально осудил новую атаку мятежников Пембы против папской базы Накалы; результатом атаки стало тридцать пять погибших в лагере мятежников и двенадцать раненых среди солдат регулярных сил. Экономика: посол германского императора прибыл сегодня во Флоренцию, где его ожидал епископ Ди Финокьяро, чтобы обсудить вопрос сельскохозяйственной пошлины. После этого он должен отправиться в Ватикан, где…

Энгельберт, который унесся мыслями куда-то вдаль, не отводя глаз от экрана, вернулся к действительности, пока брат настойчиво совал кружку ему в руки.

– Спасибо, – сказал он, принимая пиво.

Хотя некоторые физические черты у них с Льето были общими, Энгельберт Турнэ являлся почти прямой противоположностью своему брату. Характер у него был спокойный, уравновешенный при любых обстоятельствах, а вот моральные устои иногда граничили с суровостью. Подстриженные ровным ежиком, его темные волосы вычерчивали линию, параллельную прямым и строгим бровям, часто придававшим ему осуждающий вид. И тем не менее Льето знал, что за этой внешностью строгого блюстителя правил скрывается существо пылкое, открытое людям. А главное – его старший брат.

– …и даже главный дед в нашей казарме, старик Викториан, которому натикало уже семьдесят шесть, попытался записаться, – рассказывал Олинд. – Одуреть можно, сколько ребят ринулось в эту кампанию. Думаю, только два типчика из всего нашего полка не пошли добровольцами…

– Ты говоришь об испанцах? – прервал его Дудон, пихнув локтем. – Парочка недавно завербованных, этакие приблатненные, успевшие отправить в лазарет кучу новобранцев. А в результате оба забились куда подальше, когда мы все явились на сборный пункт. Ежу понятно, что они не рискнули пойти добровольцами!

Он расхохотался во все горло, второй только возвел глаза к небу. Льето уже заметил склонность парня отпускать шуточки по любому поводу, как и то, с каким трудом его приятель эти шуточки переносит.

– И все же они отказали девяносто двум нашим парням, – продолжал тот, словно ничего не заметив. – Посмотрели бы вы, как у них морды вытянулись, когда им пришлось остаться в казарме! Уверен, что некоторые всерьез подумывали убрать втихую кое-кого из товарищей, чтобы занять их место. По правде говоря, у начальства с этой военной кампанией главная проблема была – кого выбрать.

– Что до меня, – встрял Льето с хищной улыбкой, – если бы сержант-вербовщик сказал мне «нет», думаю, я бы намотал его кишки ему же на шею… а еще думаю, он это знал!

Олинд заулыбался, продолжая задаваться вопросом, действительно ли сидящий напротив него гигант шутил.

– Тут не поспоришь, такой случай, как нынешний, подворачивается только раз в жизни, – признал он.

– Целиком согласен! – подхватил Дудон. – Уж не знаю, как давно был последний крестовый поход, но точно, что следующего вскорости не будет!

– Может, заткнешься для разнообразия, вместо того чтобы кудахтать попусту? – вскинулся Олинд. – Хуже любой кумушки!

Льето отметил про себя, что за видимостью парочки не выносящих друг друга склочников наверняка скрываются два старых друга.

– Одиннадцать веков.

Уже некоторое время Энгельберт не говорил ни слова, и сейчас, когда он ответил на слова Дудона, все повернулись к нему.

– Первый крестовый поход начался недалеко отсюда, больше одиннадцати веков назад.

Впечатлившись, Олинд восхищенно присвистнул.

Внезапно кто-то усилил звук, чтобы услышать репортаж об отправке контингента. С момента, когда началась переброска войск, тема крестовых походов стала постоянным сюжетом в ежедневных новостях. Сейчас на экране возник межпланетный корабль на низкой земной орбите. Изображение было нечетким, но внимательный наблюдатель мог заметить десятки медленно передвигавшихся вокруг корпуса крошечных точек и понять, что это челноки. А следовательно, прикинуть размеры самого корабля.

…был построен всего за пять лет, из которых два года ушли на его переоборудование под военные цели и вооружение; это потребовало привлечения более восьмидесяти тысяч квалифицированных рабочих. Он должен быть готов к отправке завтра, с миллионом мужчин и женщин на борту, чтобы в 4,36 светового года совершить перелет к планете Акия созвездия Центавра, второй планете центральной звезды альфа Центавра. Это невообразимое расстояние будет преодолено всего за полтора года благодаря технологии, разработанной для Ватикана во время подготовки первой миссионерской экспедиции, отправленной в две тысячи сто девяносто девятом году.

Именно во время этой мирной экспедиции туземцы жестоко убили наших добрых миссионеров, чем и навлекли на себя праведный гнев всего христианского мира. Эти дикари, очевидно, не поняли, что человеческая раса послала им священников исключительно по доброте душевной, а раз ее посланцы были подло убиты, то теперь аборигенам придется познакомиться с легионами крестоносцев. С этой целью «Святой Михаил», папский боевой корабль класса «Норд», был снабжен вооружением, превратившись в острие копья…

Льето хлопнул себя по ляжкам.

– Тысяча чертей, мне не терпится оказаться на борту! – воскликнул он. – Это ожидание меня доконает!

Энгельберт испепелил его взглядом:

– Сто раз тебе говорил: не смей сквернословить.

– Хорошо, старший братец, – машинально ответил Льето.

– И все же, – проворчал Дудон, – полтора года только на то, чтобы туда добраться… меня это заставило задуматься, прежде чем подписывать. А вас – нет?

– Да ладно тебе, – одернул его Олинд, – просто скажи себе, что это восемнадцать месяцев, – звучит куда лучше. И потом, на борту достаточно развлечений. Вспомни, ведь вначале его задумывали как гражданский корабль: уж поверь, там предусмотрено, чем хоть как-то развлечься во время путешествия.

– В любом случае, – подхватил Льето, – поверь, со специальной подготовкой, которую нам предстоит пройти, у тебя не останется времени скучать. К тому же из этих месяцев десять мы проведем в холодном сне. Значит, в итоге остается всего восемь.

– Точный термин «стазис», а не «холодный сон», – не удержался, чтобы не поправить, Энгельберт.

– Ладно, согласен, – ответил Дудон, обращаясь к Льето и пропустив мимо ушей замечание Энгельберта. – Я просто, когда говорил, подумал о жене и дочках. Даже если допустить, что кампания пройдет быстро и успешно, учитывая дорогу туда-обратно, мы вернемся не раньше чем года через три… Целая вечность!

– Нет, солдат, все куда хуже! – снова вмешался Энгельберт. – Ты забываешь одну деталь: относительность. При той скорости, которой мы достигнем, время для нас будет течь медленнее, чем на Земле. Значит, когда ты их увидишь, на Земле пройдет больше пяти лет…

– …и твоя молодая жена окажется старее тебя, – не упустил возможности вставить шуточку Олинд.

– Эй, парни, – с грохотом поставив кружку, оборвал их Льето, – вы что, хотите подорвать наш боевой дух? Тут мы все в одной лодке, и никто от нас не скрывал, сколько это продлится. – Но, заметив насупленные физиономии собутыльников, добавил: – Я вам так скажу: мы и не заметим, как время пройдет. А когда вернемся, будем героями. И ух как заживем!

– Так-то оно так, но раньше времени губы не раскатывай. Мы еще не вернулись.

– Ну что за нытики!

Энгельберт задумчиво разглядывал младшего брата, пока тот залпом приканчивал пиво. В свои двадцать девять лет Льето казался почти таким же юным, как в девятнадцать, несмотря на впечатляющую стать и несколько шрамов. Вплоть до последнего времени Энгельберт так и не смог заставить себя относиться к нему как к взрослому, к тому же он знал, что слишком часто читает брату нотации. Но мальчик давно уступил место прославленному солдату, чья отвага на поле боя более не нуждалась в доказательствах.

– Вы знаете, кто войдет в состав нашего подразделения? – спросил Олинд у братьев.

Льето, медленно водя пальцем по краю кружки, словно это хрустальный бокал, из которого он желает извлечь чистую ноту, неторопливо ответил:

– Нет, пока что рано об этом говорить. Может, механизированная кавалерия вкупе с пехотой, но раз уж они расформировали феодальные войска, то заранее не узнать, куда и с кем мы попадем.

Олинд кивнул в знак того, что пришел к тому же мнению.

– Только надеюсь, – весело добавил Льето, – мой будущий командир в рукопашной никому спуску не даст!

– Тебя только это и интересует, – укорил его брат.

– Что бы там ни говорили, – снова вступил Олинд, – а мне кажется глупым вот так перетряхивать войска. Когда люди остаются под личным командованием своих сеньоров, они сражаются и целенаправленнее, и эффективнее.

– Ты прав, – кивнул Энгельберт. Он вспомнил, как часто его упрекали в том, что он относится к собеседникам свысока, а потому попытался воздержаться от поучений. – Я думаю, что на самом деле Ватикан опасался, как бы слишком серьезная диспропорция в численности армий, собранных сеньорами, не поставила под угрозу хрупкое равновесие авторитетов, необходимое для успешного ведения такой кампании, как нынешняя.

Олинд, приоткрыв рот, глянул на Льето, который приподнял бровь, как если бы пытался расшифровать ответ брата, потом увидел, как тот, громко хрюкнув, уронил голову на плечо Энгельберта. Дудон прыснул, а Энгельберт покачал головой, задаваясь вопросом, за что Господь послал ему такое испытание, наградив столь пустоголовым братцем.

– Я понял твое объяснение, – заявил Олинд. – Однако мы все знаем, что некоторые бароны получили от папы определенные поблажки, позволяющие оставить основной костяк своих войск под своим же командованием…

В этот момент из всех громкоговорителей донеслось общее объявление, произнесенное бесцветным женским голосом:

Полк М тысяча триста девяносто шесть, подразделения с семидесятого по семьдесят девятое, немедленная погрузка в доке семьсот восемь.

– Это же мы! – воскликнул Дудон.

Льето мгновенно оказался на ногах:

– Наконец-то!

Все четверо выскочили из таверны и торопливо направились к указанному причалу. Нагруженные тяжелым багажом, они обильно потели, взбираясь по бесконечным пролетам в перегретой толпами атмосфере. Солдаты, в ожидании сгрудившиеся на переходах и лестницах, ворча, расступались, освобождая им дорогу. И все равно с лица Льето не сходила широкая улыбка, которой он приветствовал объявление о посадке их подразделения. Наконец-то он своими глазами увидит тот пресловутый военный колосс, во всех отношениях наипревосходнейший корабль: «Святой Михаил». А главное, его не покидала мысль, что едва он окажется на борту, как по-настоящему начнется крестовый поход – главное приключение всей его жизни.

Они несколько раз путались в лабиринте ведущих к причалам переходов, и дважды им пришлось возвращаться назад, к великому огорчению тяжело пыхтящего Дудона. Опоздав на немало минут, они наконец пристроились к очереди из солдат, ожидающих регистрации перед МТА – межорбитальным транспортным аппаратом; большая баржа грязно-серого цвета могла вместить сто двадцать восемь человек, не считая летного экипажа. Ее корпус, сравнительно простых очертаний, представлял собой огромное вздутое брюхо, снабженное четырьмя магнитными отталкивателями, служившими для маневров на поверхности, а сзади – двумя пульсационными реакторами, собственно и выводящими аппарат на орбиту.

Солдаты один за другим проходили регистрацию, и очередь медленно продвигалась. Их посадочный трап располагался выше других, чем Энгельберт и воспользовался, чтобы с интересом оглядеться вокруг. Многие другие МТА загружали своих пассажиров с этого же терминала. Большинство солдат казались веселыми и расслабленными, некоторые перекликались от одной очереди к другой или посылали приветственные знаки своим семьям, пришедшим их проводить. Часто чья-то жена или сын пробирались через защитные барьеры, чтобы в последний раз поцеловать мужа или отца под снисходительными взглядами охраны, которая затем вежливо загоняла их обратно. Энгельберт подумал, что легкомысленное настроение этих людей скорее наводит на мысль об отъезде в отпуск, чем об отправке на войну.

Переведя взгляд чуть дальше, он заметил другую очередь, куда менее оживленную, чем остальные. Контраст просто бросался в глаза. Там мужчины с мрачными лицами поднимались по пандусу, тяжело волоча ноги. Их пришедшие попрощаться семьи выказывали скорее отчаяние, чем беспечную веселость; кстати, их держали за заградительной лентой и не допускали никаких нарушений порядка. И в довершение всего офицеры, надзирающие за этой очередью, были нарочито вооружены.

Большинство солдат не обращали никакого внимания на это печальное зрелище, но Энгельберт слишком хорошо знал, о чем речь. Эти люди были бесшипники – эвфемизм, который использовали для обозначения мобилизованных насильно, которых принудительно набирали в самых неимущих слоях населения или среди студентов, по большей части антимилитаристов и вообще не очень склонных записываться добровольцами. Их использовали для выполнения работ, за которые не взялся бы ни один уважающий себя солдат, или же, напротив, для тех весьма специальных видов деятельности, где без нужного количества профессионалов было не обойтись.

Энгельберта всегда глубоко смущало это злоупотребление силой ради латания дыр в личном составе, но ему было прекрасно известно, что, когда доходит до дела, нужда свой закон пишет.

– Интересно, как нас расквартируют? – спросил Льето, прервав размышления брата.

Тот рассеянно ответил, не отводя глаз от зрелища внизу:

– Полагаю, как всегда: тесно и неудобно.

Когда наконец подошла их очередь, разводящий протянул им контрольную панель для идентификации. Они по очереди провели своими персональными месседжерами над портативным экраном, тот высветил их личные данные, а им переправил приказ о назначении. После этого они смогли подняться на корабль и устроиться в немногих пока свободных креслах. Места шли в четыре ряда, каждая пара располагалась лицом друг к другу. Толстые металлические предохранительные штанги соединяли подлокотники с изголовьями сидений, а страховочные ремни были вмонтированы непосредственно в кресла.

Как только все пассажиры пристегнулись, дежурные офицеры быстро закрыли дверцы и постучали в стену кабины пилота, подавая знак, что можно взлетать, как если бы речь шла о простом грузовике. Отталкиватели заработали, и транспортник закачался, приподнимаясь над ложементом, на котором покоился прежде. Использование магнитных полей вместо реакторов для выхода из порта и набора первых пятисот метров высоты позволяло не убирать причальные пандусы при каждом взлете, поддерживая тем самым определенный темп погрузки. Пока, высвобождаясь, их МТА кренился вбок, Льето заметил в иллюминатор, что на их место уже выдвигалось следующее подразделение.

Затем аппарат поднялся к полой вершине порта и прошел через рой челноков, постоянно снующих на подступах к Нахору. Энгельберт обратил внимание на свист в ушах – признак того, что кабину только что загерметизировали. Гудение отталкивателей вкупе с качкой вызывали довольно неприятные ощущения, и некоторых начало подташнивать. Но как только первые пятьсот метров высоты были набраны, включились реакторы, и сильный толчок, полученный аппаратом, приковал всех к креслам. Дудон изо всех сил стиснул зубы, опасаясь, как бы ужасная вибрация, через которую они проходили, не бросила их вниз. Люди полностью сосредоточились на собственном дыхании – настолько трудной задачей вдруг стал этот простой рефлекс при таком ускорении. Только у одного хватило сил, чтобы испустить радостное «ура!», – у Льето.

Облака за иллюминаторами мелькали так быстро, что возникал эффект стробоскопа. Потом голубое небо сменилось серым, чтобы через несколько минут превратиться в чернильную черноту.

* * *

Ч – 27:44

«Проходите! Давайте проходите!» – орал один из стражников, знаком заставляя нас поторопиться. А ведь он прекрасно видел, что цепочка бесшипников продвигается в собственном ритме. Кричать на людей было бесполезно. Наверно, невольно я злобно глянул на него, потому что он задержал на мне пристальный взгляд. Я тут же отвел глаза. В последний раз я чуть не нарвался на разряд оглушителя Т-фарад.

К несчастью, краем глаза я увидел, что он подходит ко мне, поигрывая дубинкой. Я опустил подбородок, скрывая, как дернулся мой кадык, когда я сглотнул. Я категорически не желал доставить гадине вроде него удовлетворение тем, что он способен простым взглядом запугать насильно мобилизованных.

– Альберик… Вильжюст, – прочел он на бейдже, прикрепленном к моей рубашке. – Ну и дурацкое имечко!

Даже если бы у молодчика не было разрешения бить бесшипников, ни перед кем потом не отчитываясь, я все равно не знал бы, что ответить на такое бессмысленное замечание.

– Желаешь получить маленький разряд, Вильжюст? – спросил он, приблизив свою пасть прямо к моему лицу.

– Нет!

Я старался не дышать носом, чтобы не так чувствовать тяжелый запах из его рта.

– Тогда лучше бы тебе пялиться на свои башмаки, а не на парня с оглушителем.

– Да! Мне очень жаль.

– Еще бы не жаль! А будет куда жальче, если вылупишься еще раз.

Ну и вонючка!

Проблема таких сцен в том, что они происходят буквально в несколько секунд, а мне потом требуется много часов – а то и дней, – чтобы побороть гнев, вызванный унижением. И я знал, что до окончания этой кампании мне предстоит пережить еще немало подобных сцен.

Вместе с группой других насильно мобилизованных я пробыл в Нахоре только двадцать четыре часа и уже жалел, что позволил себя рекрутировать.

Мой приказ об отправке пришел всего несколько недель назад, и, хотя я предполагал, что этот день настанет, я испытал настоящий шок. Когда меня призвали в армию крестоносцев, я долго колебался, не сбежать ли, как многие из моих друзей, в Центральную Африку, где христианское владычество еще не так укрепилось и я на некоторое время оказался бы вне досягаемости для репрессий. Но в конце концов официальное обещание после окончания крестового похода вернуть на Землю всех бесшипников, кто этого пожелает, и предоставить им безоговорочную свободу перевесило чашу весов в пользу армии. Лучше уж, сжав зубы, потерять три или четыре года, чем находиться в бегах всю оставшуюся жизнь.

Но теперь, когда принятое решение приобретало конкретную форму и я имел возможность составить представление о военных, которые нас окружали, и о том презрении, которое они к нам испытывали, я уже не был так уверен, что выдержу несколько лет в рядах армии.

Думай о Гийеметте и об отце.

Это единственный способ не сломаться: не забывать, ради кого я это делаю.

Когда перевозивший всех насильно мобилизованных в Нахор транспортник муниципальных войск остановился перед отделением полиции Вернона, папа крепко прижал меня к себе, а Гийеметта, моя сестра, разрыдалась. В свои неполные семнадцать лет она только и искала, как бы со мной поцапаться, но в глубине души очень меня любила. Я все же был ее старшим братом. А в придачу еще и единственной надеждой семьи на будущее.

Такое заявление звучит довольно претенциозно. Однако это чистая правда.

Пока я был маленьким, папе удалось отложить достаточно денег, чтобы записать меня на парижский факультет биоинформатики. Это было большой жертвой, потому что, помимо расходов на такого рода обучение, я еще и должен был уйти с работы, чтобы переместить свою задницу на университетскую скамью. А значит, я больше не приносил денег в семью, зато дорого ей обходился.

Поскольку это современное направление почтенной науки информатики могло изучаться только с пультов биоСтрукта, закупка учебного оборудования полностью поглощала наши скудные семейные накопления. На протяжении долгих лет учебы мне часто становилось очень стыдно при мысли о том, какую нищенскую жизнь ведут отец и сестра, пока я тут отрываюсь за пультом сверхсовременных машин.

Но хотя от людей вроде нас это требовало значительных финансовых усилий, оно того стоило. Получаемое мной образование после его завершения в принципе должно было гарантировать должность узкого специалиста высшей квалификации в промышленности или даже в армии – но уже не как насильно мобилизованного – и обеспечить таким образом достойный доход для всей семьи. Не стоит забывать, что к тому моменту папа будет уже слишком стар, чтобы работать.

Извещение о призыве в крестовый поход пришло полтора года назад, почти в сочельник. На тот момент до получения диплома мне оставался еще год, поэтому меня сочли годным к моменту отправки весной 2204-го. Вообще-то, прогнозисты утверждали, что эта кампания продлится не больше трех-четырех лет Относительного Времени, включая возвращение, а значит, меня не будет на Земле около пяти-шести лет.

Когда я вернусь, папе стукнет чуть больше шестидесяти пяти, и, вероятно, ему предстоит работать лет пять-шесть, пока я не найду постоянную должность в какой-нибудь серьезной компании. Если все пройдет хорошо, это принудительное рекрутирование не станет катастрофой для семьи. Вот почему скрепя сердце я подчинился мобилизации, а не сбежал за границу.

И наконец, если уж быть совсем честным, все эти соображения, конечно, сыграли свою роль в принятии окончательного решения, но не они были определяющими. Меня убедил Некто.

Совершеннейший незнакомец.

Я никогда никому не признавался, но я и впрямь едва не уехал в Центральную Африку. Раздобыв адрес проводника, я отправился в одно из тех пользующихся дурной славой местечек, которые во множестве расплодились в окрестностях Эврё. Приготовившись выплатить задаток, я взял с собой левую кредитку, на которой лежали заработанные по-черному деньги, и больше всего боялся, что домой вернусь ограбленным, а не с названием корабля и датой. Все дорогу меня мучил стыд. Я брошу Гийеметту и папу. Я оказался слишком труслив, чтобы пожертвовать частью своей жизни – то есть сделать то, что мой отец сделал для меня!

И вот, пока я бродил под проливным дождем по бидонвилям Эврё, заблудившись, несмотря на полученные точные инструкции, и безуспешно пытаясь сориентироваться в путанице ржавых железных листов и гнилых досок, оскальзываясь в грязи и остерегаясь использовать месседжер, который мог бы выдать меня в случае проверки, заворачивая за угол очередной халупы, я чуть было не столкнулся с кем-то. Человек замер, пока я рефлекторно балансировал на одной ноге, чтобы не врезаться в него. К несчастью, мокрая грязь, покрывающая землю, не способствовала сохранению равновесия, и я почувствовал, что если не вцеплюсь во что-нибудь, то рухну плашмя. Поэтому моя рука взметнулась, пытаясь ухватиться за воротник пальто незнакомца в надежде удержаться.

Не знаю в точности, что произошло затем, но, к своему великому удивлению, рука встретила лишь пустоту. Или же из-за заливающего глаза частого дождя я неверно определил, где находится его воротник, или же этот тип просто отступил в сторону, увернувшись; так или иначе, увлекаемый собственным весом, я завершил свой смехотворный пируэт, шлепнувшись в грязь.

Весь пунцовый, я поспешно поднялся. Человек даже не шевельнулся, чтобы мне помочь.

Передо мной стоял мужчина не первой молодости в простом белом пальто и шляпе в стиле галеро[6], какие уже давно не носят. Я подметил эту деталь, потому что отец когда-то носил такую же в память о своей военной службе, которую проходил в Бретани. Кстати, потертое пальто тоже могло бы принадлежать ему. Полагаю, что именно это отдаленное сходство и побудило меня задержаться, вместо того чтобы сразу пойти своей дорогой.

Я пробормотал какие-то извинения и спросил, все ли с ним в порядке. Пусть даже я не ощутил соприкосновения, у меня не было уверенности, что я его не толкнул. Странным беззвучным голосом мужчина ответил, что с ним все хорошо, а вот со мной вроде бы нет. Чувствуя, что впадаю в полное замешательство, я начал придумывать какое-то фантастическое объяснение моему присутствию в подобном месте, сам понимая, как мало доверия вызывают мои слова. Если этот тип из полиции, я пропал. Я едва осмеливался на него смотреть.

Однако незнакомец продолжал со мной говорить, и в конце концов его необычный голос меня успокоил. Пусть я так толком и не объяснил, зачем здесь оказался, не требовалось особой догадливости, чтобы понять, что именно привело меня сюда. Я был не первым и не последним. Сочувствуя моей растерянности, он поднес два пальца к полям шляпы и собрался откланяться. Уходя, он тем не менее задал мне странный вопрос: Вы уже спрашивали себя, в чем смысл вашей жизни?

Я застыл на месте, глядя, как он удаляется, а потом исчезает за углом улочки.

Смысл моей жизни…

Конечно, я мог покинуть эту страну, обустроиться где-то за границей, чтобы избежать мобилизации, подождать, пока все не уляжется, а потом, через несколько лет, попытаться вернуться по подложным документам. Но что я буду делать все эти годы? Кое-как перебиваться. Тянуть время…

Внезапно я понял, до какой степени был глуп. Я рисковал не только тем, что никогда больше не увижу семью, покину их навсегда, но еще и тем, что никогда больше не сяду за пульт! А я ведь создан для биоинформатики. Бессмысленно прятать голову в песок. Я действительно создан для этого. В этом заключалась вся моя жизнь студента, и в этом же, только в большей степени, она будет заключаться и позже. Представить себе хоть на мгновение, что я буду лишен этого до конца дней, казалось просто ужасным. В ту минуту у меня просто в голове не укладывалось, как я мог даже помыслить о таком!

Подумать только, понадобилась эта невероятная встреча, чтобы до меня наконец дошло. Мне хотелось поблагодарить незнакомца за невольную услугу, которую он мне только что оказал, но он наверняка был уже далеко.

Может, смутное сходство с отцом усилило воздействие его слов? В любом случае факт остается фактом: с того мгновения любые мысли о бегстве меня покинули.

Поездка из Нормандии в Эркери в старом, провонявшем метаноловым топливом послевоенном грузовике заняла больше двух часов. Когда мы прибыли в космопорт, нас отвели в отдельный зал ожидания, где и продержали двадцать четыре часа, запретив выходить. После полудня нам принесли безвкусный обед, а потом вынудили нас там же провести ночь, скорчившись в неудобных креслах или прямо на полу, на грязном ковровом покрытии. На следующий день, когда объявили посадку, наша группа с ломотой во всем теле, еле волоча ноги, двинулась к ожидавшему нас МТА.

Когда наконец подошла моя очередь, я, с облегчением заметив, что вонючий цербер потерял ко мне интерес, протянул контролеру свой бейдж и приказ о мобилизации. В проеме я уже видел спартанскую внутренность челнока. Стоящий передо мной парень, с которым я утром перекинулся парой слов, поднялся на борт, и настал мой черед. Я бросил последний взгляд на квадратик синего неба, видневшийся в высоте над зданием, спрашивая себя, когда я увижу его вновь, потом, под окрик офицера, велевшего мне поторапливаться, поднялся на борт баржи.

* * *

Ч – 27:13

Максимальный разгон занял минут десять, после чего реакторы отключились, предоставив челноку продолжить движение. Льето почувствовал, как его тело слегка приподнялось в страховочных ремнях. Он не сдержал веселого возгласа.

– Чувствуешь, братец? – со смехом спросил он.

Судя по удивленным восклицаниям в кабине, его товарищи по полету тоже осваивались с непривычным пьянящим ощущением: невесомостью. Но привлекательность новизны скоро улетучилась; в иллюминаторах возникло нечто особенное, привлекшее всеобщее внимание.

– Да, чувствую, – не сразу ответил Энгельберт. – Но снаружи есть кое-что поинтереснее…

Хотя Льето сидел спиной к проему, по лицу брата, сидящего напротив и устремившего взгляд наружу, он понял, что пропускает какое-то зрелище. Он повернул голову, едва не свихнув шею, и наконец увидел то, на что смотрели остальные.

Сначала он не различил ничего, кроме усеянного звездами неба, еще затуманенного мощным световым ореолом Земли, которую они оставляли за кормой. Уже и эта картина производила впечатление, но Льето почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал холодок, когда рассмотрел темное пятно, которое быстро увеличивалось, пока под его изумленным взглядом не превратилось в парящую гору, опоясанную и усеянную мириадами световых точек. Гора и была их кораблем.

– Господи Исусе… – выдохнул он.

Траектория челнока провела их мимо передней части корабля, где они смогли полюбоваться воздвигнутой на носу фигурой: титанической статуей святого архангела Михаила, предводителя воинств небесных, воздевавшего меч возмездия. Ангел был так велик, так ослепителен, что все онемели от потрясения. Но где-то в глубине кабины один из солдат все-таки смог продекламировать:

В тебе свет величия,
Никто не сравнится с тобой красотою;
Восседающий рядом с Создателем,
Ты ведешь святую когорту:
Ты правишь дальними солнцами
И сверкающими звездами[7].

По обе стороны фигуры светящимися буквами шло название корабля, подкрепленное девизом, который несли все суда Новой христианской империи: A. M. D. G. «Ad Majorem Dei Gloriam» – «К вящей славе Божией».

Вскоре МТА сменил курс, с тем чтобы пролететь вдоль борта до причальных портов, предоставив таким образом восхищенным солдатам возможность обозреть из первого ряда панорамный вид металлического колосса в два километра длиной.

«Святой Михаил» был раза в три больше в длину, чем в ширину. Высота его корпуса, более-менее прямоугольного в сечении, в зависимости от конкретных зон могла достигать четырехсот метров. Ближе к двум расположенным позади перпендикулярным оконечностям, в которых располагались вспомогательные палубы, корпус постепенно сужался.

Внизу четкие очертания корабля теряли чистоту своей безупречной линейности – там, где размещались технические установки, включающие в себя двигатели и генераторы поля. Льето вспомнил, как где-то читал, что именно здесь находятся пресловутые туннельные приводы, основанные на принципе исключения Рёмера, разработанном двенадцатью годами раньше в исследовательских лабораториях Фильсхофена, в Германии. Эти приводы стали решающим элементом в предложенном папой Урбаном IX на двадцать шестом году его понтификата глобальном проекте звездной колонизации, выходящей за пределы Солнечной системы. До этого выдающегося технологического прорыва Папское управление астральных наук считало подобные планы утопическими в силу межзвездных расстояний.

На верхней части корабля бросали свои полукруглые тени на главные палубы восемнадцать выстроенных в два ряда куполов. Льето знал, что основная их часть предназначалась для подготовки войск. Он прикинул, что самые большие имеют метров шестьсот в основании. Другие, поменьше, располагались внутри корпуса.

И все же самой поразительной суперструктурой для того, кто видел корабль впервые, была, безусловно, череда гравитационных арок. Эта часть «Святого Михаила», похожая на контрфорсы готического кафедрального собора, простиралась над всем кораблем, связывая воедино огромное гравитационное поле, созданное находящимися в трюме генераторами. Вращаясь вокруг корпуса со скоростью более ста десяти тысяч оборотов в секунду, оно позволяло поддерживать внутри силу тяжести, сходную с земной.

На внешней оболочке судна рабочие в скафандрах все еще вели последние многочисленные работы и наладку, а десятки транспортников выстроились в нескончаемую цепь, торопясь завершить снабжение корабля. Все в целом, казавшееся столь неколебимым и законченным, если смотреть издалека, вблизи больше походило на биомеханический муравейник невероятных размеров. По-прежнему взволнованный до глубины души Энгельберт прочел себе под нос «Отче наш». Многие солдаты в кабине выражали свое воодушевление куда громче, аплодируя и крича «виват».

Челнок вошел в гравитационное поле корабля, и все замолкли, удивленные возвращением собственного веса. Мелкие предметы, порхавшие в воздухе после отключения реакторов, разом упали на пол. Снаружи возникновение поля породило белую световую волну, распространившуюся во все стороны, чтобы медленно рассеяться через несколько сот метров, как рябь на поверхности воды. Этот феномен очень красиво смотрелся с борта «Святого Михаила», но был совершенно незаметен для пассажиров МТА.

А сам аппарат описал широкую дугу, выходя на осевую линию одного из гигантских ангаров, куда влетало и откуда вылетало множество суденышек. Затем, пройдя через восемь последовательных слоев, отделявших внутренний порт от пространственного вакуума компенсирующих полей, челнок снова включил отталкиватели и встал перед одним из дебаркадеров.

Люди покинули его всего за несколько минут, и началась разгрузка трюмов. Льето и Энгельберт не уставали восхищаться всем окружающим. Необъятность внутреннего порта «Святого Михаила» ничем не уступала его собрату в Нахоре. Энгельберт забавлялся, глядя, как брат озирается по сторонам с приоткрытым ртом и выпученными глазами.

– Я и впрямь впервые вижу, как ты любуешься чем-то, не оглушая меня воплями.

– Все так… невероятно. Я бы в жизни себе не простил, если бы пропустил такое зрелище.

К ним присоединились Дудон и Олинд, таща свое воинское снаряжение, выгруженное из трюма.

– Я бы вам посоветовал быстрее забрать свои пожитки, парни. Здешний каптенармус не выглядит хомячком.

– Понятно, уже идем, – ответил Энгельберт.

Он уже собирался встать в очередь из солдат, дожидавшихся выдачи багажа, но Льето дернул его за руку.

– Глянь-ка туда, – сказал он, ткнув пальцем в пандус напротив, где только что причалил другой челнок.

На лицах у спускающихся по причалу людей было написано такое же изумление, когда они открывали для себя местные виды. У всех, кроме одного.

– Скажи-ка мне, вон тот христианин никого тебе не напоминает?

Прищурившись, Энгельберт посмотрел в направлении, куда указывал брат, на противоположную палубу. У мужчины, спускавшегося из МТА, выражение лица резко отличалось от всех прочих. Его спокойные черты не отражали того потрясения, которое читалось на лицах окружающих. Мощного телосложения, он казался почти таким же крупным, как Льето, но явно был куда менее взволнован. Свои темные волосы он носил собранными в простой хвост на затылке, глаза тоже были темными; линия носа как бы продолжала линию лба, без обычной впадинки. Эта особенность придавала ему сходство с классической скульптурой.

В отличие от остальных, он не кинулся за своими вещами, а невозмутимо встал в очередь, отрешенно глядя куда-то вдаль.

– Разве это не знаменитый Танкред Какой-то-Там? – спросил Льето.

Энгельберт покопался в памяти, и перед ним всплыла картинка, мимолетно увиденная то ли на экране, то ли в газете. Но Олинд вспомнил имя раньше его:

– Тарентский. Это Танкред Тарентский.

– Точно! – неожиданно обрадовавшись, вскричал Льето. – Это он! Значит, мы будем служить в том же подразделении, что Танкред Тарентский. Святый боже, ну и пруха!

– А кто такой этот Тарентский? – спросил Дудон, заинтригованный бурным энтузиазмом Льето.

Тот прыснул, наградив молодого рекрута мощным хлопком по плечу:

– Он не знает Танкреда Тарентского! Мой бедный друг! Это же легенда сражений. Лейтенант, получивший больше всего наград во всей христианской армии. Свирепый воин, о котором рассказывают во всех военных школах… кроме твоей, очевидно.

– Не обращай внимания, – бросил Энгельберт. – Как обычно, он делает из мухи слона. Я тоже никогда не слышал об этом человеке. И уверен, что его знают только те, у кого голова забита мечтами еще выше продвинуться в классификации элитных воинов.

– По мне, так для типа, помешанного на войне, вид у него уж больно спокойный, – поддакнул Дудон, скорчив гримасу.

– Думаю, он один из редких метавоинов в нашем флоте, – заметил Олинд.

– Метавоин? – снова не понял Дудон. – Это такая общевойсковая классификация? Да?

– Откуда же ты выполз, друг? – поразился Льето, у которого в голове не укладывалось, что кто-то может не знать подобных вещей.

Энгельберт нахмурился, заметив, что брат свысока относится к этому совсем молодому парню, только недавно вступившему в армию.

– Льето, не будь высокомерным, – осадил его он.

– Ты прав, – немного смутившись, признал тот, – извини меня, Дудон. Сейчас объясню: так называется иерархия элитных воинов. Когда ты достигаешь определенного военного статуса, ты становишься элитным воином первого класса. Дальше идут еще три класса, в каждый из которых все труднее и труднее пробиться. Тех, кто достигает четверки, называют метавоинами.

– А у тебя какой класс?

Напыжившись от гордости, Льето попытался напустить на себя безразличный вид – безуспешно – и ответил:

– А я, мой друг, недавно прошел в третий класс, то есть стал супервоином.

– Значит, у меня класс Ноль, если я все правильно понял, – насупившись, вздохнул Дудон.

– Нет, несчастный! – снова вмешался Олинд, смеясь. – Нулевой класс – это оскорбление! Так называют всякую деревенщину, тех, кому не очень хочется воевать, и приходится давать им легкий поджопник, чтобы настроить на нужный лад. Их как бы делают невольными добровольцами. В конце концов, на фронте требуются не только солдаты, нужны еще и штатские, чтобы заниматься всякой грязной работенкой! Вот они и есть бесшипники, то есть класс Ноль.

На мгновение Энгельберту захотелось заметить, что если бы тот имел несчастье родиться в семье крестьян или рабочих, а однажды утром за ним явились бы к нему же в дом, чтобы manu militari[8] отправить прямиком на фронт, где он рисковал бы жизнью, да еще без всякого вознаграждения, возможно, у него поубавилось бы уверенности в справедливости происходящего. После того как в Нахоре Энгельберт увидел этих насильно мобилизованных, у него на душе кошки скребли, но бороться против такого рода воззрений, находясь в армии, – все равно что сражаться с ветром, размахивая шпагой.

– Как бы то ни было, – продолжил Дудон, – с Танкредом Тарентским в нашей части мы устроим еще тот спектакль на театре боевых действий. Это уж точно.

– Кстати, – сказал Дудон, – если он действительно такая знаменитость, как ты говоришь, вполне вероятно, его назначат полевым офицером нашего подразделения. А значит, он будет нашим командиром.

– Ну да, хотя для меня он всегда будет блатным родственничком, – вмешался Олинд. – Его дядя, Боэмунд Тарентский, член военсовета крестового похода. С такими тылами не так уж трудно стать командиром части.

Это замечание вогнало Льето в задумчивость.

– Правда? Так его двигают по знакомству… – протянул он, потирая синеватый от суточной щетины подбородок и по-прежнему не отрывая глаз от знаменитого лейтенанта, ожидающего своей очереди на противоположном пандусе.

В этот момент офицер-регулировщик, пребывающий в скверном расположении духа, прервал их беседу, приказав забрать свои пожитки и немедля отправляться на место расквартирования.

* * *

Ч – 25:24

– Приступаю к нашей идентификации, чтобы получить разрешение на посадку, ваша светлость, – не оборачиваясь, доложил пилот.

В нескольких метрах позади него Годфруа Бульонский, один на борту МТА, предназначенного для баронов, просто кивнул, слишком поглощенный тем, что видел в иллюминатор, чтобы ответить. «Святой Михаил» изумлял его, как и всех прочих. А ведь он видел его не впервые: два года назад ему представился случай побывать там трижды. Но всякий раз он испытывал все тот же восторг.

Когда 18 марта 2202 года Урбан IX бросил призыв к крестовому походу, Годфруа откликнулся в числе первых. Учитывая его репутацию превосходного и неподкупного военачальника, папа естественным образом назначил его одним из руководителей.

– Приоритетный челнок – Джи – тридцать восемь, – монотонно наговаривал пилот. – Идентификационный код – пятьсот сорок четыре триста сорок четыре-эль, код безопасности – эпсилон-каппа-тау-сигма-альфа. Передаю криптокоды для посадки в спецпорт.

Годфруа появился на свет на землях Валлонии, на руинах великой европейской конфедерации, почти день в день через век после Войны одного часа. Ему исполнилось шесть лет, когда произошла реставрация монархии, он застал только конец Великого Хаоса, последовавшего за войной, и вырос в уважении к феодальным законам. С самого начала своей солдатской карьеры он сумел заслужить надежную репутацию воина, не дрогнувшего ни в одной битве, однако лишь намного позже возник тот образ рыцаря безупречных моральных качеств, каким его и знал теперь весь христианский мир.

– Коды идентификации приняты, ваша светлость. Сейчас пройдем через силовые поля.

Оторвавшись от зрелища титанического корабля, Годфруа выпрямился в кресле и постарался привести свою одежду в порядок.

Мужчина в расцвете сил, с коротко стриженными волосами и обрамляющей лицо длинной ослепительно-золотой бородой, он обладал мощной харизмой, оказывающей неизменное воздействие на окружающих. Хотя ростом он был чуть выше среднего, спокойная уверенность, которая читалась в синеве его нордических глаз, производила впечатление даже на самых представительных его собеседников.

Сегодня на нем была тяжелая мантия из бежевой ткани, прямыми складками спадавшая вдоль черных брюк, зауженных у щиколоток на манер военной полевой формы. На уровне сердца был вышит лотарингский герб – три легко узнаваемых алериона[9] и девиз: Casuve, Deuove[10], четко выписанный на ленте, окаймляющей рисунок. Скромная планка военных орденов сразу под ним была, казалось, единственным отступлением от строгости облика, с которым герцог был вынужден смириться. Среди них внимательный наблюдатель мог заметить знаменитый Золотой Потир, высшую награду, которую папа всегда вручал лично.

Годфруа заметил, что легкий свист, давивший на уши, прекратился. Кабина была разгерметизирована.

– Позвольте пожелать вам приятного пребывания на борту, господин герцог, – сказал пилот.

– Спасибо, и примите поздравления за идеально выполненный маневр сближения, – учтиво ответил Годфруа, в то время как межорбитальный транспортный аппарат заканчивал посадку в одном из доков «Святого Михаила».

Едва люки челнока распахнулись, Годфруа попросил появившегося прапорщика немедленно проводить его к капитану судна Гуго де Вермандуа. Молодой солдат повел его по коридорам к тубе, горизонтальному транспортному средству корабля, позволявшему максимально быстро покрывать расстояние от расположенных на корме причальных палуб до командного пункта на носу.

Коридоры и внушительные залы стремительно мелькали за стеклянными окнами несшегося стрелой транспорта. Вагончик, в который они сели, был экспрессом со всего четырьмя предусмотренными остановками по всей протяженности корабля; но даже при этом им потребовалось около десяти минут, чтобы пересечь судно из конца в конец.

Когда они добрались до носовой части, прапорщик двинулся впереди Годфруа по лестнице, ведущей к главному мостику, приложил свой мессенджер к контрольной панели часового – тот подскочил, увидев, кто идет следом, – потом зашел в командный пункт, объявив о прибытии герцога Нижней Лотарингии. Бо́льшая часть офицеров и техников, сосредоточившихся на своей работе, даже не шевельнулись, но человек с седеющими волосами обернулся и из глубины помещения направился к ним. Его манеры и форма не оставляли никакого сомнения ни в его звании, ни в социальном положении: Гуго Французский, граф де Вермандуа, капитан «Святого Михаила», член Совета крестоносцев, а главное, брат короля Франции. С широкой улыбкой он распахнул руки, чтобы тепло обнять Годфруа:

– Дорогой друг, добро пожаловать на борт!

– Не слишком протокольный прием, господин граф, – ответил Годфруа, тоже засмеявшись, – но весьма приятный. Счастлив вновь вас увидеть, Гуго.

– Как и я. Хорошо иметь людей ваших достоинств в такой военной кампании, как эта.

– Вы мне льстите.

– Вовсе нет. – Он взял Годфруа за руку и отвел немного в сторону от напряженно работающего командного состава. – Как поживает госпожа ваша матушка?

– Прекрасно. Она не пожелала проводить меня на посадку из опасения, как бы ее воодушевление, вызванное моим отъездом, не померкло в последнюю минуту, но я знаю, как она счастлива, что я стал крестоносцем. Ведь вы знаете, что Ида очень набожна.

– И правда, знаю. Она образец благочестия. Уж как она обхаживала моего брата, чтобы он лично принял участие в новом крестовом походе, но в конечном счете это бремя выпало на мою долю.

Годфруа с легкой улыбкой наклонил голову. Он знал, что Гуго поддразнивает его, намекая, что Ида косвенным образом вынудила его принять участие в крестовом походе: на самом деле брат короля Франции ни за что на свете не отказался бы от назначения на пост капитана «Святого Михаила».

В действительности мать Годфруа всеми доступными ей способами оказывала давление на многих сеньоров, считая своим долгом убедить баронов встать под знамена святого дела. Но у короля Франции Филиппа IX и в мыслях не было покидать свое королевство на многие годы, и он выступил с официальным предложением, чтобы его заменил брат. Хотя в кулуарах всем было ясно, что король не пожелал оказаться в подчинении у папы, с которым у него уже давно установились очень непростые отношения. А потому Гуго изначально знал, что именно на него будет возложена миссия представлять на фронте цвета французского королевского дома.

– Снабжение корабля проходит соответственно вашим пожеланиям? – спросил Годфруа, снова становясь серьезным.

– На данный момент, клянусь, да. Как бы невероятно это ни выглядело, мы вроде бы выдерживаем сроки и будем готовы завтра к семнадцати часам, как и предполагалось.

– Я никогда и не сомневался, Гуго. Вы не из тех, кто обещает то, чего не может исполнить.

– Ваш черед подхалимничать.

Годфруа расхохотался и дружески ткнул его в плечо. Они познакомились восемь лет назад во время военных действий в Новой Гвинее и сразу же прониклись взаимной симпатией. Простота Гуго, хоть он и был братом короля Франции, и его опыт покорили Годфруа, который, в свою очередь, произвел впечатление на графа своей смелостью и прямотой. Однако помимо этих общеизвестных черт характера, у двоих мужчин нашлось еще нечто общее: оба были любителями и тонкими ценителями культурных ценностей, что весьма редко встречалось в эти неспокойные времена.

Часто долгими вечерами во время осады Ириана[11] они вместе предавались своей страсти к эпической поэзии, читая друг другу длинные отрывки из Тассо или Ариосто и рассуждая о достоинствах новых послевоенных поэтов. Сам жанр познал неожиданный взлет вследствие исчезновения мировых развлекательных сетей во время великого катаклизма 2061 года.

– Вы прибыли к нам сразу за Раймундом де Сен-Жилем, Годфруа. Я уже начал опасаться, не остановила ли вас в последний момент какая-нибудь досадная помеха, лишив возможности блистать во время этой кампании.

– Напрасные тревоги, ничто не могло бы удержать меня от участия в крестовом походе во имя служения Всевышнему. Некоторые административные неурядицы задержали меня in extremis[12], только и всего. Все сеньоры уже поднялись на борт?

– Все… кроме одного. Роберт де Монтгомери еще не с нами.

Услышав это имя, Годфруа почувствовал, как потускнела радость, которую он испытал, встретив старого друга.

– Роберт Дьявол, – вздохнул он.

– Вам не следовало бы так его называть, вы можете оговориться в его присутствии.

– Я не боюсь этого человека.

– Нимало не сомневаюсь. И тем не менее он пользуется огромным влиянием среди большинства крупных французских феодалов и вплоть до других европейских дворов.

– Знаю, но он такой не один. Мы не должны допустить, чтобы фанфаронство этого ультра заставляло нас идти у него на поводу. В конце концов, ему бы следовало привыкнуть слышать такое прозвище. Разве не верно, что он его вполне заслужил?

– Похоже что так, – согласился Гуго. – Кстати, возможно, именно потому, что прозвище так ему подходит, оно и приводит его в бешеную ярость. Сколько раз при дворе своего брата я видел, как он лишь с величайшим трудом удерживает себя в руках, и только потому, что ему показалось, будто кто-то назвал его так за спиной.

Годфруа недоумевающе развел руками:

– Для меня по-прежнему остается непостижимым, как удалось убедить папу принять подобного человека в наши ряды.

– Даже Урбан не мог себе позволить отказаться от поддержки столь существенного контингента, коим является его армия.

– Еще полгода назад из-за бесчинств, которые он творил и продолжает творить до сих пор на своих землях, речь шла о его отлучении от церкви!

– Разумеется, но вы, как и я, знаете, что политические соображения часто берут верх над вопросами морали.

– Знаю, но никогда с этим не смирюсь. Тем более что у этого человека есть неприятная привычка заражать бо́льшую часть тех, кто его окружает, своими пагубными воззрениями. Я уверен, что к концу путешествия мы обнаружим среди нас вдвое больше ультра, чем мы бы имели без него.

– Будем надеяться, что вы окажетесь не правы. Значит, мы должны быть более убедительны, чем он.

Годфруа не скрывал своего скепсиса:

– Для нашего крестового похода было бы куда предпочтительней обойтись вообще без него. Возможно, Господь в своей бесконечной мудрости ниспошлет ему в последнюю минуту действительно серьезную помеху, чтобы помешать его челноку взлететь.

Гуго заставил себя рассмеяться, но никакого веселья не испытывал. Без сомнения, он бы тоже предпочел, чтобы этот человек не поднимался на борт его корабля.

* * *

Ч – 25:03

Люди из 78-го смешанного пехотно-кавалерийского подразделения добрались до пункта своего расквартирования в несколько взвинченном состоянии. По прибытии на место сбора большинство из них были вынуждены как минимум двадцать часов ждать посадки в Нахоре, и возбуждение, испытанное при приближении к «Святому Михаилу», лишь отчасти разогнало накопившуюся нервную усталость. Поэтому заселялись они шумно, словно банда подростков, обживающая спальню своего интерната.

В общей каюте номер 48–57 насчитывалось сорок коек. Значит, больше половины подразделения будет находиться здесь. Помещение имело форму шестиугольника, пять сторон которого занимали секции по восемь коек. Сами койки были заключены в ячейки, прикрепленные прямо к стене и расположенные в два яруса, по четыре в каждом. В шестой стене каюты находилась дверь, ведущая в круговой коридор, куда выходили и другие общие каюты этого сектора, в свою очередь вписанные в общий шестиугольник.

Меблировка помещения сводилась к минимуму, то есть к нескольким столам и стульям в центре. Зато ячейки с койками были снабжены массой приспособлений. А именно индивидуальной панелью, подключенной к внутренней видеосети – Интра, – и медицинскими датчиками, встроенными непосредственно в ложе и позволяющими еженощно отслеживать состояние здоровья обитателя. Помимо этого, так сказать, классического оборудования, каждая ячейка могла быть изолирована от остального пространства корабля – либо перегородкой, автоматически развертывающейся в случае аварийной разгерметизации, либо индивидуальным компенсирующим полем, обеспечивающим выживание жильца во время фазы разгона и торможения.

Согласно замыслу, «Святой Михаил» должен был набирать основную скорость в момент старта, а по прибытии, наоборот, резко тормозить в течение нескольких дней, прежде чем остановиться. Эти две фазы были бы смертельны для экипажа, если бы люди не были защищены компенсирующими полями. Но главным образом это сложное оборудование было установлено в каждой ячейке для обеспечения долгого периода стазисного сна, в котором людям предстояло провести бо́льшую часть путешествия.

Братья Турнэ нашли номера своих коек и стали распаковывать багаж. Оказавшиеся в той же каюте Дудон и Олинд уже знакомились с соседями. В возбужденной атмосфере, среди громких солдатских разговоров и смеха, появление Танкреда Тарентского прошло незамеченным. Он остановился у своей койки, сбросил на нее поклажу и начал, как и остальные, убирать вещи в шкаф.

Вот тогда Льето его и заметил. Энгельберт поднял голову и увидел, что брат, снова потирая подбородок большим и указательным пальцем, во все глаза уставился на знаменитого лейтенанта. Энгельберт, слишком хорошо знавший Льето, понял, что сейчас тот что-то выкинет. Он открыл было рот, но молодой человек уже решительным шагом направился к Танкреду Тарентскому. Льето воздвигся перед офицером, скрестив руки, и громко спросил:

– Это ты Танкред Тарентский?

В каюте наступила тишина. Казалось, температура резко упала на несколько градусов. Тот, к кому был обращен вопрос, медленно повернулся и посмотрел на Льето. Он был чуть ниже, но от этого его стать производила не меньшее впечатление.

Лицо Танкреда не выражало никаких эмоций, а на губах Льето играла уверенная улыбка. Лейтенант ответил спокойным тоном:

– А кто ты?

Забыв про свой вопрос, Льето тут же продолжил:

– Говорят, ты просто ходячий ужас.

Танкред выдержал паузу.

– Похоже, тебя я не ужасаю.

– А я думаю, что ты всего лишь блатной родственничек. И офицером ты стал наверняка благодаря Боэмунду Тарентскому!

Энгельберт устало вздохнул. Брат вечно нарывался на скандалы, а его самого это приводило в отчаяние. Танкред Тарентский ответил все тем же ровным тоном:

– Пока подразделение официально не сформировано, ты волен думать все, что пожелаешь.

– Умничай сколько хочешь, но никогда мной не будет командовать какой-то паршивый папенькин сынок!

На лице Танкреда появилось такое выражение, будто разговор потерял для него всякий интерес. Энгельберт подумал, что хладнокровие этого человека просто поразительно, – уж он-то знал, каким несносным может быть брат, когда на него находит. Лейтенант выдержал взгляд рыжего гиганта, через мгновение отвернулся и продолжил разбирать свои вещи.

Тогда Льето сделал шаг вперед и положил руку ему на плечо, чтобы заставить повернуться. В мгновение ока Танкред схватил его за запястье и каким-то неуловимым движением оказался у него за спиной. Из этой позиции он простым выворачиванием локтя припечатал Льето к стенке, вроде бы не приложив ни малейших усилий. Тот удивленно вскрикнул и попытался высвободиться, но противник держал его как в тисках. Солдат отчетливо понял, что если попытается дернуться, то первым делом лишится локтя.

– Дядюшкин сынок, – медленно проговорил Танкред. – Тебе следовало сказать: дядюшкин сынок, потому что Боэмунд де Отвиль, князь Тарентский, является моим дядей и я ношу это имя в его честь. Мой отец, Эд Бонмарши, даже не вступал в армию.

После чего он ослабил давление на руку молодого человека.

Тот мгновенно обернулся, и двое мужчин оказались лицом к лицу. Тишина в каюте, казалось, весила многие тонны. Льето побагровел, пригнулся и готов был броситься в бой. Несколько мгновений он неподвижно стоял, весь подобравшись, потом вроде бы расслабился. Распрямился и так же неожиданно, как впал в ярость, расхохотался. Искренне и простодушно.

– Дядюшкин сынок! Классная шуточка! – Он дружески хлопнул Танкреда по плечу. – С чувством юмора у тебя все в порядке, христианин. Вот и отлично, значит, с тобой мы не заскучаем.

Все тоже рассмеялись, и напряжение спало. Явно удивленный, Танкред еще некоторое время разглядывал его, после чего как ни в чем не бывало снова принялся раскладывать свои вещи. Льето вернулся на место, подмигнув брату, который ответил ему мрачным укоризненным взглядом.

– Не можешь обойтись без своих выкрутасов, да? Тебе обязательно надо выставиться перед всеми, пусть даже подравшись с человеком, которого ты вовсе не знаешь!

– Я его знал, он же знаменитость, – проказливо возразил Льето.

– Вспомни, мы должны сражаться во имя Господа, а не ради собственного тщеславия.

Льето возвел глаза к небу и не без иронии сложил ладони:

– О, прости меня, дорогой брат. Mea culpa, mea maxima culpa![13]

Кое-как покидав вещи в шкаф, Танкред Тарентский вышел из общей каюты и направился к Центральной аллее.

Этот огромный коридор шел почти вдоль всего корабля. Туда вели практически все соединительные артерии, и его же использовали многие транспортные линии. Размеры коридора варьировались в зависимости от зоны, но могли достигать тридцати метров в высоту и пятидесяти в ширину.

Если двигаться по ней, Центральная аллея производила впечатление изборожденного переходами и мостиками бесконечного огромного ангара, края которого не было видно; на нее выходили прилегающие этажи, выставляя напоказ свое содержимое, так что в целом создавалось впечатление домов, разрезанных гигантскими ножницами. Здесь туба шла в высоте, но даже с самого низкого уровня можно было расслышать характерный шум ее магнитной тяги.

Повсюду кишела куча народа, стоял непрекращающийся гул голосов. Но каждый был занят делом, и никто не прогуливался. Отправка явно близилась.

Пораженный размерами окружающего пространства, Танкред долго шагал без всякой цели, просто любуясь техническими достижениями человеческого гения, встречающимися здесь на каждом шагу, и проникаясь по дороге столь знакомой атмосферой лихорадки и возбуждения, которая всегда предвещала начало крупной кампании. Потом он вспомнил об изначальной цели своего ухода из зоны кают: найти общественный терминал. Всего через сто метров он его обнаружил. Какая-то женщина уже сидела за пультом и была полностью поглощена разговором; Танкред остановился позади и стал ждать своей очереди.

Мысли его вернулись к недавнему столкновению с солдатом. В тот момент он не мог понять, с какой стати этот молодчик без всякой причины набросился на него на глазах у всех остальных, прекрасно зная, что имеет дело со своим будущим командиром. Однако теперь, когда напряжение спало, ответ показался ему очевидным: тот метил свою территорию.

Солдат стремился произвести впечатление на товарищей по оружию и с самого начала заработать репутацию крутого парня, атаковав наиболее знакового из всех – единственного класса Четыре в отделении. Танкреду такой поступок показался глупым, но ему была хороша знакома подобная манера поведения, часто встречающаяся в армии. И все же в случае с этим парнем он невольно признавал, что для того, чтобы вот так накинуться на метавоина, требуется определенная смелость. К тому же простота, с какой тот, без стыда и гнева, признал поражение, показалась Танкреду признаком здорового духа. И хотя он пока не был знаком с этим гигантом с фламандским акцентом, тот уже пробудил его любопытство.

Женщина невысокого роста, за спиной которой он терпеливо дожидался, ласковым голосом обращалась к собеседнику на панели терминала. Что-то в ее повадке – может, манера склонять голову набок – вызвало в памяти Танкреда образ его матери, Эммы де Отвиль. Он увидел ее такой, какой она встретила его в их фамильном замке по возвращении из предыдущего похода. Как всегда, когда он появлялся в родовом поместье между двумя военными конфликтами, в ней странным образом боролись разочарование и радость, глаза ее были полны любви, а в голосе звучал укор.

Их разговор перед его отбытием на «Святой Михаил» был тому лучшей иллюстрацией. Хотя это была далеко не первая военная кампания, в которую он отправлялся, мать по-прежнему не могла смириться. Да и кто на ее месте мог бы спокойно видеть, как сын уходит сражаться? Но на этот раз все было даже хуже, чем обычно.

Она много плакала, уговаривая его отказаться ехать и остаться на Земле. По ее мнению, он уже достаточно потрудился ради расширения границ Новой христианской империи, так что одним походом больше, одним меньше дела не меняет. Танкред не выносил ее слез, особенно при отце и сестре. За последние годы он очень редко навещал свою семью, и всякий раз, когда он возвращался в родовое гнездо, мать, конечно же, была счастлива его видеть, но рыдала долгими часами при мысли, что вскоре сын опять отправится на фронт. Молодому человеку было тяжело оставлять ее в таком состоянии, и он вынужден был обещать, что после окончания крестового похода всерьез подумает об уходе с действительной военной службы. В прошлом он уже давал подобные обещания как минимум полдюжины раз и тут же забывал о них, едва закрыв рот. Однако на этот раз данное им слово вызвало у него неприятное чувство, как если бы теперь он всерьез опасался, что его придется сдержать.

Вся семья поехала в Нахор проводить его, но родители предпочли не заходить в космопорт из опасения, что нервы Эммы сдадут на глазах у всех. Семье их ранга не подобает давать повод думать, будто она не оказывает крестовому походу полной и искренней поддержки. Поэтому родители попрощались с ним перед выходом на посадку, а вот его сестра Ниса пошла вместе с ним к стойке регистрации офицерского состава, чтобы провести с братом несколько лишних минут, пока он стоит в очереди.

– Мать никогда не смирится, верно? – сказала она Танкреду.

– Никогда, ты права. Как и не откажется от попыток при каждом моем возвращении домой убедить меня уйти с действительной службы.

– Может, однажды ты так и сделаешь?

Порыв сквозняка бросил один из локонов на лицо Нисы. Танкред мягко отвел прядь и заложил ее вместе с другими сестре за ухо.

– Не знаю. И что я буду делать целыми днями? Думаешь, нам еще не поздно снова играть в рыцаря – убийцу ведьм в папоротниковом лесу?

При этом воспоминании лицо сестры осветилось.

– А почему бы и нет? Ты и впрямь стал великим воином, зато не знаешь, что я стала ужасной ведьмой!

– Нет, прекрасно знаю.

– Грубиян! – бросила она, рассмеявшись.

Танкред был счастлив видеть, что хоть толика радости вернулась на лицо сестры. Пусть она, в отличие от матери, явно этого не показывала, но он знал, что Ниса за него тревожится. Вся семья привыкла видеть, как он уезжает на войну, но эта кампания к звездам таила в себе куда больше опасностей, чем сражения на средиземноморских склонах.

– Ты мог бы управлять родовым имением, – заметила она, вновь обретя серьезность.

– Наш отец уже это делает, и я не собираюсь занимать его место. И потом, разве я похож на управляющего? Организовывать сбор урожая, продавать рассаду ультрапонных культур или концессии на пошлины, поднимать налоги на фабрики и тому подобное?

– Да, на мой взгляд, очень даже похож. Мне даже кажется, что тебя первого удивит, как скоро ты начнешь получать от этого удовольствие. А что до отца, он будет только счастлив передать тебе эстафету. К тому же я могла бы тебе помогать…

У Танкреда сжалось сердце. Он хорошо понимал, куда клонит Ниса. Учитывая, с какими трудностями она столкнулась в связи с собственным замужеством, сестра явно начинала привыкать к мысли, что ей предстоит стареть одной в родовом поместье, и надеялась, что Танкред рано или поздно там обоснуется.

Хотя они и принадлежали к очень старинному роду – одному из редких в НХИ, чье генеалогическое древо могло претендовать на то, что его корни уходят во времена до Войны одного часа, – семья Отвиль – Бонмарши уже несколько лет пребывала в весьма плачевном финансовом положении, и выгодные женихи не толпились, чтобы завоевать расположение Нисы. А главное, бедняжка была бесплодна. И в этой области, учитывая, что Господь рассудил лишить данную особь способности к размножению, никто был не в праве что-либо изменить. Танкред часто размышлял о том, что, если бы подобное несчастье пало на мужчину, ничто не помешало бы ему выбрать себе супругу, а потом, чуть поступившись самолюбием, найти способ сделать ее беременной, в то время как у женщины, объявленной бесплодной, шансы обрести семью сводились практически к нулю. А поскольку честь семей страдала меньше, если одна из дочерей становилась монахиней, то многие из этих несчастных в конце концов принимали постриг. Танкред знал, что его родители никогда не стали бы принуждать сестру удалиться в монастырь, но опасался, как бы она сама в один прекрасный день не сочла себя обязанной это сделать.

На протяжении последних лет несколько отпрысков достойных семей проявляли к ней интерес, но потом, узнав об ее «ущербности», убегали со всех ног. И пусть даже Танкред испытывал к ним за это глубочайшее презрение, по крайней мере, ни один не выдал тайны, оберегая тем самым честь девушки. Однажды Ниса призналась ему, что готова выйти за любого плебея ради счастья создать свой очаг. К несчастью, она прекрасно понимала, что родители никогда не решатся позволить ей сочетаться браком с кем-либо, не соответствующим ее положению. Танкред, не склонный обращать внимание на социальный статус, находил такой подход абсолютно нелепым и обещал себе как-нибудь поговорить об этом с отцом. Однако до сих пор ему так и не представился случай, и он укорял себя в некотором эгоизме. Сестра страдала, и он считал своим долгом любым способом помочь ей.

Когда он был ребенком, Ниса, как и большинство старших сестер, поначалу выступала в роли второй мамы. Потом, взрослея, они стали товарищами по играм, проводя бо́льшую часть времени вместе и придумывая всяческие состязания и необыкновенные истории. Они не расставались даже во время учебы, делили одних и тех же учителей и бок о бок корпели над латынью или математикой. Но когда Танкреду исполнилось четырнадцать, возраст, в котором братья и сестры обычно начинают цапаться, постепенно завоевывая собственную независимость, он отбыл в военную школу. Прошло четыре года, прежде чем они увиделись снова, и это долгое отсутствие упрочило ту особую связь, которая их объединяла. На сегодняшний день, когда Танкреду уже минуло тридцать три, а Нисе – тридцать шесть, они по-прежнему были очень близки.

Лицо сестры сияло улыбкой, но Танкред прекрасно понимал, что она чувствует. Он надавил указательным пальцем на кончик ее носа, как частенько делал, желая ее развеселить:

– Тебе не обязательно ждать, пока я вернусь к гражданской жизни, чтобы по-сестрински заняться семейными владениями, к тому же я уверен, что скоро ты найдешь достойного тебя мужчину!

На лице Нисы мелькнула скептическая гримаса.

– Может, ты думала, что я не замечу, как часто в последнее время ты наведываешься к одному торговцу тканями из Сен-Марселя? Или в тебе внезапно вспыхнула страсть к вязанию, или же эта страсть связана с сыном торговца, а? Как там зовут этого молокососа, Антуан Куржемель, кажется?

Щеки Нисы заалели. В отместку она ткнула своего гиганта-братца в плечо:

– Дурачина несчастный! Его зовут Антуан Киргмель, и он вовсе не молокосос! Очень приятный парень, и он, по крайней мере, не придает такого значения внешности, как эти размалеванные индюки из молодых аристократов!

Потирая ушибленное плечо, Танкред подумал, что и сам не описал бы точнее тех претендентов, которых видел увивающимися вокруг сестры.

– Но в любом случае это не имеет значения, – продолжила Ниса, – Антуан не благородного происхождения, и отец никогда не согласится даже познакомиться с ним.

– Я просто тебя дразнил. Я его немного знаю, он честный и трудолюбивый человек. К тому же он займет хорошее положение, когда отец передаст ему свое дело. А еще я знаю, что он придумал новые «умные» синтетики, которые поставляются даже ко двору. Наш отец мог бы пересмотреть свое отношение к такой партии, пусть скромной, конечно, но вполне достойной.

Выражение лица Нисы показывало, насколько маловероятным ей кажется такое предположение. Когда подошла его очередь предъявить командировочное предписание, Танкред добавил:

– Не теряй надежды, обещаю, что поговорю с ним, как только получу на борту сеанс тахион-связи[14]. Мне уже давно следовало это сделать, но ты же знаешь, дома я себя чувствую немного напряженно.

– Все в порядке, господин лейтенант, можете отправляться на причал номер семьсот десять.

Не давая ему времени ответить, Ниса крепко обняла его.

– Спасибо, Танкред, от всего сердца надеюсь, что тебе удастся его убедить, – выдохнула она.

Уходя, молодой человек несколько раз обернулся, чтобы еще раз помахать сестре. Ни одной слезинки не скатилось по щеке Нисы, но он знал, как она переживает.

Женщина перед Танкредом закончила разговор и уступила ему место. Подтверждая свою личность, он быстрым жестом провел наручным мессенджером перед детектором, потом набрал на клавиатуре зашифрованный пароль. Пока сервер переключался на защищенную линию, экран на мгновение потемнел, потом на нем появилось плохо освещенное лицо. Человек несколько секунд вглядывался в Танкреда, очевидно сверяя фотографию на собственном терминале с той, которую передал мессенджер. Удовлетворенный результатом, он сказал лишь:

– Танкред Тарентский, вы должны немедленно прибыть в двадцать шестой пехотный отдел, уровень Т, этажный коридор – сорок четыре.

Не отвечая, Танкред прикоснулся к зоне «отключение» на экране, и призрачное лицо исчезло, уступив место обычному общественному терминалу. Танкред поднялся на четыре уровня к линии тубы, проходившей по верхней части Центральной аллеи. Он уже собирался полюбоваться открывающимся с остановки панорамным видом, но состав прибыл почти мгновенно.

Поездка позволила Танкреду ознакомиться с одной из самых удивительных частей «Святого Михаила» – огромным застекленным проемом, выходящим прямо на лес тахионных антенн. Эти огромные металлические структуры, ощетинившиеся по обоим бортам корабля вокруг его носа, позволяли обмениваться сообщениями с Землей на протяжении всего полета. Основанный на комплексной кодировке, сжимающей данные в соотношении один к десяти тысячам, этот способ передачи данных посылал тахионные импульсы, частицы которых делали возможным отправку и получение данных в реальном времени, даже если речь шла об астрономических расстояниях. В самом зрелище леса разномастных копий – самые длинные достигали многих сотен метров – было нечто поразительное, особенно с высоты галереи тубы.

Сигнал закрытия дверей вырвал Танкреда из мечтательного состояния. Он осознал, что прибыл на уровень Т, и вскочил с кресла, чтобы выпрыгнуть из дверей ровно в тот момент, когда они уже закрывались. Осуществляя свой маневр, он кого-то толкнул, и человек выразил глубокое недовольство показанным через стекло неприличным жестом. Танкред послал ему извиняющуюся улыбку, что еще больше вывело брюзгу из себя.

С этой станции переходы от тубы шли к уровню Т и к административным зонам «Святого Михаила». Ознакомившись с многочисленными поэтажными планами, развешенными в коридорах судна, Танкред не слишком уверенно выбрал маршрут, не переставая размышлять о том, сколько времени ему потребуется, чтобы научиться ориентироваться в этом парящем городе.

Не единожды усомнившись, туда ли он идет, Танкред в конце концов оказался у двери с надписью: «Легкая пехота – 26-й отдел». Он вошел без стука.

И попал в самое стандартное и безликое помещение, где сидела секретарша, работавшая за терминалом. При его появлении она подняла голову и посмотрела на него отсутствующим взглядом:

– Что вам угодно?

Танкред снял мессенджер с браслета на запястье и протянул ей маленький черный прямоугольник. Секретарша приложила его к считывающему устройству на терминале и проверила подтверждение его доступа. Вернула мессенджер, не поднимая головы.

– Вам туда, – сказала она, кивнув на маленькую дверь в глубине помещения.

В знак благодарности он поклонился и направился к двери. Отметил для себя, что видимость приемной с секретаршей выполнена безукоризненно. От унылой обстановки кабинета с серыми стенами и вплоть до вялой безучастности секретарши – все заставляло думать, что вы попали в административный предбанник. Но двадцать шестого отдела легкой пехоты не существовало. Просто фасад для любопытствующих.

Он прошел по узкому коридору со стенами из шумопоглощающего пластика, единственным выходом из которого была другая дверь, запертая на кодовый замок. Танкред без колебаний набрал код на маленькой светящейся клавиатуре, и дверь бесшумно отошла в сторону, открыв темную, затянутую мглой комнату. Он сделал шаг вперед, и дверь за ним закрылась.

Рассеянный свет в круглом помещении исходил от потолочного светильника. Вдоль стен, так близко к ним, что почти не оставлял прохода, шел ряд приземистых колонн. В центре комнаты стояло семь расположенных кругом кожаных кресел, в которых сидели шесть человек. Двое курили сигары, выпуская спирали синеватого дыма в столб света, падающий с потолка. Все повернулись к Танкреду, когда он появился.

Он прошел к центру комнаты и преклонил колени перед одним из сидящих.

– Dominus illuminatio mea[15], – твердым голосом произнес он.

– Sit nomen Domini benedictum[16], – ответил тот.

Знаком он велел Танкреду подняться и встал сам. Стоя друг против друга, они обнялись.

– Танкред Тарентский, к услугам ордена.

– Нам известно, кто вы, молодой Тарент, было бы трудно не знать о ваших подвигах. Мы ждали только вас, чтобы начать. Соблаговолите занять свое место. – Он указал на пустующее кресло и добавил: – Добро пожаловать на Совет тамплиеров «Святого Михаила».

* * *

Ч – 25:00

Мое перемещение на орбиту прошло не слишком удачно. Я и без того знал, что страдаю воздушной болезнью, но для меня стало открытием, что я к тому же не переношу невесомости. Весь тот короткий промежуток времени, когда мое тело утратило вес, жуткие судороги сводили внутренности и вызвали рвоту столь внезапную, что я едва успел выхватить из-под кресла бумажный пакет и поднести его ко рту. Разумеется, именно в этот момент МТА вошел в гравитационное поле «Святого Михаила». Неожиданное возвращение веса частично перенаправило струю рвоты мне на куртку, что мгновенно вызвало исполненные отвращения протесты моих непосредственных соседей. Мысль, что мне на протяжении многих часов придется терпеть на себе этот отвратительный запах, окончательно подорвала мой и без того невысокий моральный дух.

Всех бесшипников разместили во втором квадранте «Святого Михаила», подальше от тех, кто записался добровольно. Наши казармы были обустроены так же, как у военных, без всяких различий в комфорте или безопасности, хотя не вызывало сомнений, что сделано все возможное, чтобы мы не смешивались.

От челнока до общей каюты я бездумно тащился вслед за всеми. Я был мрачен, не в себе после перелета на орбиту, и меня переполняло отвращение к ситуации в целом. Я всеми силами старался не думать о той полосе препятствий, которую мне предстояло преодолеть до того, как я через много лет вернусь – если вернусь – на Землю, и не говорить себе, что этот паршивый день лишь первый в череде многих паршивых дней. Простой факт, что я оказался на борту, тут же поставил меня в полную зависимость от кучи мелкого чванливого начальства, вынуждая до самого конца стискивать зубы и гнуть хребет. Одна эта мысль вызвала прилив такой тошноты, что я предпочел выбросить все из головы, а не из желудка. Свою порцию публичного унижения я на сегодня уже получил.

Сержант, который проводил нас до самой каюты, провел перекличку по присвоенным нам номерам и выделил каждому его ячейку, приказав встать рядом по стойке смирно. Когда все распределились по местам, он приступил к вступительной речи типа «добро пожаловать», расхаживая между нами с заложенными за спину руками и суровым взором, – идеальная карикатура на тупого солдафона. Я чувствовал, как от гнева, усиленного боязнью замкнутого пространства, у меня кружится голова, пока слушал эту бесконечную тираду, которую, казалось, знал наизусть:

– …От насильно мобилизованных, вроде вас, лично меня с души воротит! С самого начала я не мог в толк взять, как может найтись хоть один человек, достойный имени христианина, который не захотел бы участвовать в крестовом походе. Подумать только, толпы отличных солдат так и рвались наперегонки, чтобы записаться, и им вынуждены были отказать, а вот вас пришлось заставить впрячься! Вы просто сборище трусов, и, если бы это зависело от меня, ни одного из вас здесь бы и духу не было. Вас взяли только потому, что нуждались в подобных ничтожествах для выполнения грязной работы!

Ну конечно, и вы докопались до специалиста по биоинформатике только потому, что кто-то должен выносить мусор, так? А это, случайно, никак не связано с тем, что в вашей армии одни лишь безграмотные кретины?

– …И здесь вам лучше ходить по струнке и стараться, чтобы вас в упор не видно было. На борту этого корабля собрана элита христианских армий всего мира, то есть люди, которым не очень нравятся сачки вроде вас. Поэтому вбейте себе в голову: пусть наше начальство решило, что с насильно мобилизованными нужно обращаться так же, как с кадровыми солдатами, но далеко не все на борту «Святого Михаила» придерживаются того же мнения!

Нетрудно было догадаться, стоит только на тебя глянуть, свинья несчастная! От тебя так и несет ненавистью и спесью. Твое умственное развитие не выше, чем у хорошо дрессированной собаки, вот ты и кидаешься на нас из-за собственного комплекса неполноценности.

– …Если у вас есть вопросы относительно вашего статуса класс Ноль, или проблемы со здоровьем, или еще что, вы должны обратиться в общевойсковой отдел бесшипников в административном квадранте. А если вы сами станете проблемой на борту из-за неладов с дисциплиной или еще почему, то будете иметь дело со мной, и запомните хорошенько: я обожаю улаживать проблемы сачков!

Вот тут я тебе охотно верю. Так и вижу тебя вечером в пригороде, как ты вместе со своими дружками-легионерами охотишься на евреев-вероотступников.

– …Итак, не забудьте: вы на борту по необходимости, но ни один из вас не является незаменимым. Стоит вам дернуться не в ту сторону – и вам крышка! Если вам нравится на нарах, скажите сразу: я прямо сейчас могу выхлопотать вам персональное местечко в камере четыре звезды…

Я решил, что лучше не слушать ядовитый поток, изрыгаемый этим пафосным остолопом, а сосредоточиться на дурноте, которая не только не утихала, но становилась все сильнее. Я попытался контролировать дыхание, равномерно и глубоко дыша, но сделал только хуже, перенасытив легкие кислородом. Голова закружилась еще сильнее, и я начал всерьез опасаться, что сейчас рухну на пол и привлеку внимание садиста в форме, который продолжал расхаживать по каюте. Кстати, а что он здесь застрял? Свой треп он закончил, однако крутится между бесшипниками, словно вынюхивающий добычу хищник. Никто не осмеливался поднять голову и встретиться с ним взглядом, потому что все знали, что кадровые солдаты только и искали повода сорвать зло на каком-нибудь бесшипнике. Наконец, бросив последнее саркастическое предупреждение, сержант направился к выходу:

– Всегда помните, что вы пустое место, так что ходите по струнке!

В сопровождении двух зеркальных шкафов из военной полиции он вышел за порог, и бесшипники наконец остались в общей каюте без посторонних. Большинство впервые за четыре дня оказалось без непосредственного надзора враждебно настроенных военных.

Я облегченно вздохнул и прислонился лбом к дверце своего шкафчика, наслаждаясь прохладным металлическим прикосновением, от которого головокружение, не оставлявшее меня после перелета на МТА, немного утихло. Мало-помалу каюта перестала вращаться вокруг меня. Я смог наконец присесть на край койки и расслабить дрожащие ноги.

– Ну и козлина же этот сержант, а?

Глубокая мысль была высказана моим соседом, молодым человеком с нечесаной темной шевелюрой, который, казалось, лишь недавно вышел из отрочества, несмотря на суровое лицо, пересеченное двумя внушительными шрамами. Он уже начал раскладывать свои вещи в прикроватном шкафу. Я встал с намерением заняться тем же.

– Боюсь, он окажется типичным представителем тех начальников, которые будут помыкать нами следующие несколько лет.

Тот безнадежно покачал головой:

– Не уверен, что выдержу так долго этих кретинов.

Что он себе думает, этот типчик? Что мне своих собственных переживаний недостаточно?

– Поступишь как все: стиснешь зубы в надежде вернуться, когда все будет кончено.

Похоже, он был немного задет.

– А ты так уверен, что они сдержат обещание? Уверен, что снова увидишь Землю, даже если они выиграют эту кампанию, а?

Маленький мерзавец не мог придумать более резкую отповедь. Его ответ подействовал на меня как удар ледяного копья прямо в сердце. С самого начала я изо всех сил старался не думать именно о подобном исходе – в такой ужас вгоняла меня эта мысль. Никогда больше не увидеть Землю, никогда не увидеть столь милых моему сердцу нормандских пейзажей, никогда больше не ощутить луч солнца на лице… Никогда не увидеть мою семью.

Если я не вернусь, Гийеметта и папа совершенно точно скатятся в полную нищету. Вот что переворачивало мне душу. Представить себе, как сестра в базарные дни просит милостыню у городских ворот, а папа заканчивает свою жизнь в жуткой общей камере за то, что украл в чьем-то саду несколько яблок… Нет. Я обязан вернуться. Они обязаны сдержать обещание.

– Да, я увижу Землю!

Я произнес эти слова с такой убежденностью, что сосед перестал складывать вещи в шкаф и уставился на меня:

– Похоже, ты знаешь, чего хочешь, а?

– Ты любую фразу заканчиваешь своим «а»?

– Ну надо же, ваша светлость получили хорошее воспитание, а? И с образованием все в порядке, как я погляжу. Так для чего же тебя мобилизовали, кроме как чтобы давать остальным уроки синтаксиса?

Если этот молокосос решил говорить со мной свысока, то сейчас он свое получит. Не без доли ложной скромности я ответил:

– Специалист по биоинформатике, категория Д.

– Да ну, – машинально откликнулся он, – как и я, надо же!

От удивления я быстро выпрямился, а поскольку до того, доставая вещи из сумки, стоял склонившись над койкой, то здорово приложился головой о верхнюю койку.

– Чего? Ай! Ты тоже?

– Ну и что? Или тебе казалось, что ты единственный парень на Земле, который сумел получить такое образование, а?

– Нет, конечно же нет.

Проклятье, как такой примитивный тип мог добраться до категории Д? Что-то он темнит.

– Значит, мы наверняка будем работать вместе в биоСтрукте, – заговорил я, потирая затылок.

– Не знаю. Зависит от твоей специальности. Я оператор пульта 2CG эрго-команд.

В точности как я. Я не знал, стоит мне радоваться этой новости или нет.

– Гм… Ну, я тоже.

Он улыбнулся, выставив напоказ все зубы, и протянул мне руку:

– Очень приятно, дорогой коллега.

Я ответил на рукопожатие, чувствуя, что во мне пробуждается интерес к парню, который на первый взгляд смахивал на деревенщину, но выказывал живой ум и был специалистом в области, которая требует редкой компетенции.

– Меня зовут Альберик Вильжюст, а тебя?

– Паскаль Жалоньи.

– Рад познакомиться. Извини за недавнишнее, я не очень хорошо перенес перелет и паршиво себя чувствовал.

– Понимаю. Без проблем.

– Ты откуда?

– Из Парижа. Живу недалеко от рынка Блан-Манто.

– Знаю этот квартал, – кивнул я.

– Ты тоже парижанин?

– Нет, моя семья живет в Верноне. Это в Эре, в восьмидесяти километрах от столицы. Но я учился в Париже. А чем занимаются твои родители? Тоже работают в биоинформатике?

– Мои родители умерли восемь лет назад. Они были торговцами.

– О, прости.

– Ничего, ты же не мог знать. Они были убиты сыном маркиза и его бандой мелких отморозков. Те выпили, было поздно, они искали каких-нибудь бедолаг, чтобы покуражиться, и им попались мои родители.

Он сказал это спокойно, уставившись в пустоту, как о чем-то не имеющем к нему отношения. Я не нашелся что ответить; такое частенько случалось в деревнях – в Париже намного реже, – и всякий раз меня это возмущало до глубины души. Сынки аристократов, капризные и одуревшие от безделья, постоянно разгоняли жестокостью свою позолоченную скуку, подбиваемые всякого рода темными субъектами, которые жили за их счет как паразиты. Эти ночные вылазки часто заканчивались кровью, но терпимость властей оказывалась прямо пропорциональна рангу преступника. В большинстве случаев молодой аристократ и его свита отделывались предупреждением, даже без всякого наказания.

– Мерзавцы! – сквозь зубы проговорил я в конце концов. – А что произошло с тобой? Тебе удалось убежать?

– Меня там не было, – буркнул Паскаль. – Иначе я и не пытался бы убежать, а маркизишка отправился бы вслед за моими родителями!

Он повысил голос к концу фразы, и несколько голов обернулись в нашу сторону. Но потом все снова занялись своими делами, больше не обращая на нас внимания. В каюте было до странности тихо, все разговаривали негромкими голосами, словно не чувствуя себя вправе вести себя как обычно. В отличие от почти всего остального корабля, никакой особой радости здесь не ощущалось.

– В один прекрасный день кому-то придется за это заплатить.

Хоть прозвучало это неубедительно, мои слова отражали поднимавшийся во мне глухой гнев. Удивленный такой неожиданной горячностью, Паскаль Жалоньи исподтишка взглянул на меня:

– Кое-какие вещи не стоит говорить при посторонних. Даже здесь.

– Да, ты прав. Но меня это возмущает.

– Как и меня, можешь не сомневаться. Как-нибудь поговорим об этом при случае, в другом месте.

Этот заговорщицкий тон пробудил мое любопытство. Однако я понял, что больше он ничего не скажет.

Сознательно сменив тему, Паскаль продолжал:

– Как бы то ни было, мне не терпится посмотреть вблизи на тот биоСтрукт, за пультом которого придется сидеть!

– А ты что, биоСтруктов никогда не видел?

– Видел, конечно, я даже работал на CYRA-4, когда готовил диплом, но никогда не видел ничего такого масштаба, как на «Святом Михаиле».

– Это нормально. Никто никогда не видел такого, как на «Святом Михаиле», по той простой причине, что ничего столь огромного никогда не создавали.

* * *

Ч – 24:32

Во внутреннем порту «Святого Михаила» величественные подъемные краны выгружали контейнеры, во множестве доставляемые на корабль для завершения снабжения. Затем транспортники более скромных размеров переправляли грузы в предназначенные для них секторы. А дальше уже простые автопогрузчики освобождали их от содержимого и развозили все по местам.

Направляя свою машину к погрузочной платформе, которая обслуживала цеха распределительной палубы, водитель контейнеровоза номер 203 Мишель Лассе думал только об одном: о Бертраде, ладненькой официантке из столовой. Он появился на борту в качестве водителя-такелажника за четыре недели до прибытия основного солдатского контингента и с тех пор всякий раз, когда отправлялся получать свою порцию трехразового питания, не упускал случая приударить за этой цветущей девицей, которая призывно хлопала ресницами, поглядывая на него из-за стойки раздачи. На сегодняшний вечер у них было назначено свидание.

Два дня назад он наконец решился и пригласил ее провести вместе вечер. К великому его удивлению, она согласилась. Его это немного смутило: приличная женщина не должна так легко поддаваться на заигрывания мужчины. Однако в его положении не приходилось проявлять излишнюю разборчивость: до сегодняшнего дня ни одна женщина не принимала его предложений, а ему уже стукнул сороковник, причем не вчера.

И теперь он раз за разом проигрывал в голове все, что собирался сделать и сказать сегодня вечером в гостинице, нервничая при мысли, что может ляпнуть глупость или допустить оплошность. Подумать только, какой невероятной удачей было бы найти себе женщину во время крестового похода, а главное – удержать ее.

Он прибыл на место разгрузки, и, постучав в окно кабины, диспетчер прервал ход его мыслей:

– Эй, вы, там, внутри, подъезжайте к пандусу задним ходом!

Мишель знаком показал, что понял, и сдал назад сорокаметровый контейнеровоз, пристраиваясь к разгрузочному терминалу. Потом заглушил двигатель и приготовился вылезти наружу, чтобы помочь. В этот момент он различил внутри контейнера глухой удар. Заинтригованный, он прислушался, но звук не повторился. Опять ящик плохо закрепили, подумал он, спускаясь из кабины.

Техники с промежуточных палуб подходили по очереди получать заказанные материалы, а диспетчер сверял их имена со списком у себя на планшете. Двадцать минут спустя контейнер был пуст, за исключением одного ящика в глубине. Мишель склонился, вглядываясь в путевой лист, и с удивлением обнаружил, что этот ящик в нем не фигурирует.

– Не понимаю, вроде эта штука не вписана, – сказал он диспетчеру.

С недовольной гримасой тот полез в контейнер, чтобы тоже осмотреть ящик:

– Действительно, на нем даже спецификации нет.

– Что теперь будем делать? Я уже и так из графика выбился, больше ждать не могу.

И Бертрада убьет меня, если я опоздаю; может, она даже ждать меня не станет!

Диспетчер растерялся, не рискуя брать на себя какую-либо инициативу, и Мишель решил ему слегка помочь:

– Может, открыть его и посмотреть, что там внутри? Тогда будем знать, кому доставить.

– Хм… теоретически мы не имеем права… Вдруг там точное оборудование…

– Ну же, христианин, этот контейнер предназначался для техников. Откуда там точное военное оборудование! Иначе, можешь мне поверить, этот ящик не потерялся бы. Ничего мы там особенного не найдем, кроме кучи грязных инструментов.

– Может, ты и прав. Давай открывай.

С облегчением подумав, что не придется терять еще больше времени, Мишель сказал себе, что сможет наверстать опоздание за счет дневного перерыва и поспеет на вечернее свидание. Он достал из предписанного набора инструментов кусачки и перерезал пластиковые стержни, воткнутые в каждое ушко крышки. Диспетчер снял ее, и у обоих глаза округлились от удивления.

Хромированный металлический параллелепипед, закрепленный внутри ящика между блоками полимера, поглощающего возможные удары, отбрасывал тревожные отблески в слабом свете, просачивающемся в глубину контейнера. На его холодной, абсолютно гладкой поверхности не было ни единой щербинки, а углы казались настолько острыми, что об них было страшно порезаться. Единственной различимой отметиной был черный круг диаметром двадцать пять сантиметров на верхней части.

– Святый боже! – вскричал диспетчер. – Кажется, мы только что крупно лажанулись.

– Почему? – не понял Мишель. – Что это такое?

– Гомеостатический ящик! Никогда таких не видел? Это абсолютно герметическая и практически неразрушимая коробка, которая служит для перевозки сверхточного оборудования!

– Ай! – лаконично отреагировал Мишель, внезапно осознав, какую неимоверную глупость они совершили. – Послушай, – продолжил он, – может, тебе лучше сходить за офицером? А я пока посторожу эту штуку. Ты меня слышишь? Эй!

Совершенно оцепеневший диспетчер не отвечал. Его глаза были устремлены за спину Мишеля, зрачки расширены, дыхание прервалось. Исказивший его черты внезапный ужас мгновенно передался Мишелю. Совершенно не понимая, с чего вдруг его затопила такая паника, он целую вечность оборачивался, чтобы разглядеть ее источник.

Первое, что он увидел, была раздвинувшаяся в глубине контейнера тонкая скользящая перегородка, за которой обнаружилось тесное пространство, обустроенное как крошечная герметичная кабина. Там, в окружении различной аппаратуры, необходимой для жизнеобеспечения в космической пустоте и холоде, царящих в трюме во время перевозки контейнеров, стояло ковшеобразное кресло с отстегнутыми ремнями. Что эта штука там делает?

Второе, на чем остановились его глаза, была тень. Черный силуэт, возникший перед ними, облаченный в длинную черную рясу с огромным капюшоном, в котором виднелась одна темнота. Видение было столь внезапным и бесшумным, что Мишеля просто парализовало. Нутряной ужас, который его обуял, добрался до головы. Из тени вытянулась рука и наставила в их направлении обвиняющий палец. Мишеля словно загипнотизировали. Как ни странно, он не смог отогнать мысль, что и впрямь опоздает на свидание с Бертрадой.

Неожиданно ему пришлось зажмуриться и отвернуться от слепящей вспышки. Остаточная слепота продлилась несколько секунд. Сначала он почувствовал запах паленого мяса, и это напомнило ему, что он еще не ел. Потом он услышал сдавленный вскрик, что-то вроде едва различимого бульканья. Тогда он открыл глаза и увидел стоящего на коленях диспетчера; двумя руками тот держался за горло, рот был открыт в немом вопле. Густой дым поднимался из его еще пламенеющего горла, и Мишель понял, откуда взялся запах горелой плоти. Ужаснувшись, он медленно повернулся к призраку, который так и не шевельнулся.

В этот момент инстинкт самосохранения взял верх. Спотыкаясь, Мишель отступил назад, не отводя взгляда от глубокой тьмы, заменявшей силуэту лицо. Когда рука поднялась снова и направила палец на него, паника распространилась по его нервной системе, как морской прилив, и он кинулся к выходу из контейнера. Но новая вспышка осветила все вокруг, и Мишель успел только увидеть бесконечные переливы электрических арок, звездообразно исходящих из его горла, прежде чем почувствовал пронзившую его невообразимую боль. Ноги больше не держали его, и он рухнул, с размаха ударившись головой об пол. Несколько мускульных сокращений – и он умер.

Словно ничего не случилось, силуэт в рясе медленно вернулся обратно. При ходьбе он не производил никакого шума, а поскольку ряса скрывала нижнюю часть его тела, казалось, будто он скользит над поверхностью пола. Рука снова вынырнула из складок одежды и набрала какую-то команду за раздвижной перегородкой. Та закрылась с легким шорохом, полностью слившись с задней стеной и став неразличимой. Секунду спустя оттуда вылетел легкий дымок, свидетельствующий о том, что перегородка спаялась с остальным контейнером.

Тень вернулась к ящику и откинула боковые фиксаторы. Четыре стенки тяжело упали на пол, далеко отбросив полимерные блоки. Но гомеостатическая коробка не сдвинулась ни на миллиметр, оставшись подвешенной в воздухе в тридцати сантиметрах над полом. Силуэт достал плоский металлический футляр, тоже хромированный, и направился к ящику. Тяжелый металлический блок пришел в движение, неукоснительно следуя за маленьким футляром. Затем тень вслед за парящим в метре перед ней странным параллелепипедом вышла из контейнера.

Оказавшись снаружи, силуэт, вместо того чтобы направиться к выходу из зоны разгрузки, остановился у боковой стены. Какое-то мгновение его рука шарила за вентиляционной шахтой. И прямо перед ним перегородка раздвинулась, открыв темный и узкий межэтажный коридор. По-прежнему следуя за хромированным блоком, силуэт скользнул туда, и стенка с сухим щелчком сомкнулась за ним.

И тут в шипении и потрескивании кислоты вся задняя часть контейнера странным образом смялась, как будто состояла из дряблого студенистого теста, большие листы железа медленно отделились, удерживаемые только тянущимися расплавленными волокнами. Под контейнеровозом образовалась едкая лужа, а в помещении распространился белый дымок. Задняя часть контейнера уже представляла собой бесформенную спекшуюся кучу металла и пластика.

Все произошло за несколько минут, и ни один звук не встревожил людей, работавших в соседнем пакгаузе.

* * *

Ч – 24:05

Танкред устроился в пустом кресле и оглядел других членов собрания. Хотя никого из них он раньше лично не знал, минимум троих он уже видел.

Прежде всего – человека, сидящего напротив и встретившего его по прибытии. Ему не удавалось вспомнить имя, но ему было известно, что этот приземистый рыцарь с проницательным взглядом – влиятельный член ордена, представлявший его при всех европейских дворах. Сейчас он был облачен в бежевое одеяние главы Совета, и именно поэтому Танкред преклонил перед ним колени.

Слева от главы, в довольно небрежной позе, с толстой сигарой в правой руке, сидел высокий Гийом де Северак с подстриженными ежиком волосами. Несколько лет назад Танкред слышал одну его речь на церковном соборе во Флоренции и тогда еще отметил в нем неоспоримые таланты политика, которым отчасти препятствовала непомерная самоуверенность, неизбежно вызывавшая раздражение слушателей. Он не сомневался, что когда-нибудь этот габалитянин[17] добьется высших постов в ордене, возможно даже столь притягательного титула Magister Templi[18].

В сидящем справа от главы Танкред сразу узнал знаменитого Эврара Беро. В свое время военная слава этого сутулого старика с обветренным загорелым лицом не знала границ. Давным-давно он отличился в великих сражениях Реконкисты[19] во имя папы, а главное, сыграл важную роль в возрождении ордена Храма. В последнее время он имел лишь совещательный голос, но его тонкий ум оставался бесценным источником советов для членов ордена. Танкред был счастлив встретить его и надеялся в скором времени познакомиться с ним поближе.

Трое остальных членов Совета были ему совершенно незнакомы.

Глава взял слово:

– Milites Templi[20], я Арман де Бюр, главный асессор Великого магистра ордена храмовников.

Услышав это имя, Танкред вспомнил: Арман де Бюр, возможный будущий Великий магистр ордена в Европе.

– В качестве преамбулы позвольте уточнить, что мое присутствие среди вас носит временный характер, я покину корабль до того, как он будет готов к отлету. Если я выразил желание возглавить это первое собрание на борту «Святого Михаила», то лишь в силу необходимости удостовериться, что вы, мои друзья и единоверцы в этом крестовом походе, до конца понимаете всю важность данной военной кампании для нашего ордена. – Мановением руки он указал на своего соседа слева. – После моего отъезда рассматривайте Гийома де Северака как главу данного представительства тамплиеров, хотя все решения in fine[21] будут приниматься нашим Великим магистром – в той мере, разумеется, в какой это позволят средства связи. Во время нашего собрания Гийом будет выполнять роль первого асессора.

Он сделал паузу, и Северак учтиво склонил перед ним голову.

– Прежде всего, – продолжал Арман, – вы должны знать, что вы и сейчас, и впредь являетесь единственными тамплиерами на этом корабле.

По залу пробежал неодобрительный шумок. И действительно, в армиях Ватикана традиционно на тысячу солдат приходился как минимум один тамплиер. Теоретически представительство ордена на борту должно было насчитывать приблизительно тысячу человек. Но это только теоретически: всякий понимал, что, несмотря на подписанные с папой договоры, на «Святом Михаиле» никогда не согласились бы принять тысячу тамплиеров. Но никому и в голову не приходило, что их окажется всего шесть.

Хотя Танкред был удивлен не менее остальных, он не присоединился к всеобщему ропоту. Его внимание сосредоточилось скорее на личности Армана де Бюра и его манере переходить сразу к делу. Да, этот человек не утруждал себя обходными маневрами.

– Вы не хуже меня знаете, с какими трудностями сталкивается наш орден в отношениях с папской властью в Риме. А в последнее время, после того как магистр ордена Гийом де Соннак был принят при германском императорском дворе самим Генрихом Восьмым, напряжение возросло еще больше. Не имеет смысла объяснять вам, насколько Урбану не понравилось это сближение. Мне не пристало судить о действиях нашего главы, но я только надеюсь, что этот визит того стоил, потому что впоследствии нам пришлось преодолеть множество препятствий, чтобы добиться нашего присутствия на борту. Урбан был в такой ярости, что поначалу решил запретить ордену участвовать в крестовом походе. Божьей милостью и путем оказания всяческого мягкого давления число шесть было сочтено компромиссом, устраивающим обе стороны.

Сидящие в креслах задвигались, явно обеспокоенные. Всем было очевидно, что эта напряженность в верхах предрекает тамплиерам возможные трудности во время кампании.

Однако Арман де Бюр, не обращая внимания на всеобщее замешательство, продолжал:

– В этой весьма неординарной ситуации, я полагаю, излишне напоминать вам, что сейчас, как никогда, необходимо сохранять в тайне состав данного представительства. Только Петр Пустынник, духовный лидер и Pгаеtor peregrini[22] крестового похода, знает ваши имена.

– Если нас на борту всего шестеро, – вмешался Эврар Беро, – полагаю, так оно и лучше.

– Безусловно, – согласился Арман, – анонимность есть гарантия должного выполнения миссии ордена: помочь распространить власть церкви повсюду, где явится такая необходимость, а главное, неусыпно следить за строгим следованием священным текстам.

Он замолчал, этой паузой воспользовался Гийом де Северак, чтобы потушить свою сигару. Танкреду никогда не нравилась эта страсть к курению, которой в последнее время обзавелись многие тамплиеры. Он видел в ней признак легкомыслия, несовместимого с суровыми доктринами ордена. Арман заговорил снова:

– А теперь я вам напомню о неофициальной стороне миссии нашей делегации – в той форме, в какой это было высказано нашим Великим магистром: удостовериться, что представители Урбана Девятого ничего не скрывают от глаз ордена Храма и не действуют против наших интересов. И в то же время имейте в виду, что никто из руководителей похода не обманывается относительно настоящего положения вещей. А посему будьте особенно осторожны и дипломатичны. Не забывайте, что вы находитесь на борту военного корабля, вооруженного Ватиканом, а следовательно, полностью подчиненного власти верховного понтифика.

В этот момент заговорил один из тех троих, которых Танкред никогда не видел:

– Присутствие членов ордена в папских армиях всегда имело косвенной целью следить за соблюдением наших интересов; и однако, мне кажется, что никому еще не приходилось выполнять эту задачу в подобных условиях.

Он сопровождал свою речь величественной жестикуляцией, словно стараясь придать словам больше веса. Танкред заметил, что он все еще носит стрижку под горшок, как было принято при королевских дворах лет десять назад.

– Наше малое число, – продолжал тот, – а главное, наша абсолютная зависимость от тех, в чьих руках будет власть на этом корабле, едва он отбудет, ставит нас в крайне уязвимое положение. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что стоит «Святому Михаилу» стартовать – и минимум три относительных года отделят нас от любой официальной поддержки. Наша значимость в глазах руководителей этого похода предстанет весьма незначительной.

– Скажите, друг мой, – высокомерно прервал его Гийом де Северак, – разве, когда вы вступали в ряды тамплиеров, вам обещали, что все ваши миссии будут простыми и безопасными?

Он заговорил в первый раз и сразу показался Танкреду самодовольным и неприятным. То, как он только что одернул Стрижку-под-горшок, наводило на мысль, что он заранее практикуется, готовясь к тому дню, когда сам станет Великим магистром ордена. Очевидно, тот был убежден, что такой день непременно наступит, потому что не рискнул дать отпор и только выдавил смущенную улыбку.

– Это верно, мы будем отдалены от наших обычных сфер влияния, – снова заговорил Арман де Бюр, – но не следует недооценивать надежность нашей сети в Новой христианской империи. Совет крестоносцев, даже в межзвездном пространстве, даже в четырех световых годах от Земли, не забудет, что должен считаться с тамплиерами.

– И какова, по-вашему, будет позиция его членов по отношению к нашему ордену? – спросил сосед Стрижки-под-горшок, которого Танкред тоже не знал.

– Я лично несколько раз встречался с Петром Пустынником, – ответил Арман. – Он произвел на меня впечатление человека твердого и несгибаемого, абсолютно лояльного по отношению к папе. Тем не менее я не думаю, что он испытывает принципиальную враждебность к тамплиерам. Зато совершенно ясно, что он неодобрительно относится к любому противодействию позициям Ватикана.

– Что до главного военачальника крестового похода, Годфруа Бульонского, – вступил в разговор старый Беро, – он образцовый солдат исключительной честности. Он тоже верен папе, хоть я и знаю, как для него притягательна моральная строгость, присущая ордену Храма.

– Достаточно ли велик его интерес к нам, чтобы стать нашим союзником в трудный момент?

Танкред, с самого начала не сказавший ни слова, счел момент подходящим, чтобы принять участие в беседе.

– Не думаю, что он зайдет так далеко. Его верность папе нерушима.

– Вы с ним знакомы?

– Лично – нет. Но дядя часто говорил о нем. Он очень его уважает.

Арман де Бюр поменял положение в кресле, внезапно почувствовав неудобство.

– Кстати, господа… Думаю, необходимо привлечь ваше внимание еще к одной детали. Как вы уже поняли, услышав имя нашего сотоварища, – он кивнул в сторону Танкреда, – его дядя – сам Боэмунд Тарентский, член Совета крестового похода и, соответственно, советник Петра Пустынника.

От этого заявления в зале повеяло холодом. Танкред остался невозмутим. Явно удивленный, Гийом де Северак пристально разглядывал его. Не моргнув, Танкред выдержал его взгляд, искренне сомневаясь, что столь влиятельный человек мог быть не в курсе подобной информации.

– Клянусь Господом, это довольно… затруднительное обстоятельство, – заявил тот. – Друг мой, простите мою прямоту, но куда будет направлен ваш меч в случае явного конфликта между Советом крестоносцев и орденом?

Танкред мгновенно почувствовал легкое покалывание в затылке – верный признак подступающего гнева. Но провокация Северака была слишком очевидной – хотя и косвенной, – чтобы он на нее поддался. Поэтому он тщательно взвешивал каждое слово.

– Не думаю, что дал когда-либо малейший повод сомневаться в моей преданности взятым на себя обязательствам. Больше того, Гийом де Северак, вот уже много лет, как я постоянно подвергаю испытанию свою честность, тщательно скрывая от дяди – того, кто помог мне сделать первые шаги в военной карьере, – свою принадлежность к ордену Храма. Подобная ситуация – постоянный источник моих внутренних переживаний, которые должны бы вызывать у вас скорее сочувствие, нежели недоверие.

То, что простой лейтенант осмеливается отвечать ему с такой уверенностью, согнало краски с лица де Северака. Он уже открыл рот, собираясь возразить, но Арман де Бюр решительно вмешался:

– Не надо так горячиться, молодой Тарент. Задавая подобные вопросы, Гийом де Северак всего лишь исполняет свой долг. Не забывайте, наша задача здесь – защищать интересы ордена, и если один из нас станет препятствием для осуществления этой задачи, то, как вы, я надеюсь, понимаете, ему уже не будет места в Совете.

– Естественно, – ответил Танкред. – Я прекрасно осознаю эту необходимость, но не думаю, что окажусь в подобном положении.

Северак, на лицо которого так и не вернулись краски, явно не желал на этом останавливаться.

– Разумеется, племянник Боэмунда Тарентского, вы не предполагаете, что окажетесь в подобном положении. Но не угодно ли вам будет со всею определенностью ответить на мой вопрос, а не отделываться сентиментальными рассуждениями. Прошу вас.

Думая одернуть наглеца, Танкред не предполагал, что тот продолжит настаивать. Повторить вопрос, учитывая, какой был дан ответ, заключавший в себе клятву честью, было равнозначно сомнению в его порядочности. Струна гнева завибрировала во всю силу. Обвиняющим жестом он наставил указательный палец на асессора и ледяным тоном произнес:

– Не провоцируйте меня снова, Гийом де Северак, я не из тех, кто дважды спускает оскорбление!

Столкнувшись со столь неожиданной и бурной реакцией, Северак на мгновение заколебался, затем взял себя в руки и оперся о подлокотники кресла с явным намерением вскочить, но Арман де Бюр в очередной раз оказался быстрее, приказав громовым голосом:

– Достаточно, господа! Оставайтесь сидеть, Гийом! А вы, Тарент, немедленно возьмите назад свою угрозу, это приказ!

Танкред на несколько секунд замялся, понимая, что Арман предлагает ему достойное отступление, смирил свою гордость и процедил сквозь зубы:

– Прошу извинить меня, магистр. Я не должен был угрожать асессору, находящемуся при исполнении своих обязанностей.

Приподнявшийся было Гийом де Северак с побелевшим лицом рухнул обратно в кресло. Танкред с удовлетворением отметил про себя, что тот, без сомнения, не скоро повторит подобную попытку. Он наверняка не привык к достойному отпору в ответ на свою заносчивость.

– Я не желаю, – продолжал Арман, – чтобы впредь возникали столкновения такого рода. Вас будет всего шестеро на борту, и вы должны быть едины, а не разделены.

Сделав небольшую паузу, он обратился к Танкреду куда более примирительным тоном:

– И тем не менее, Танкред, мне бы хотелось, если вам будет угодно, чтобы вы ответили на вопрос, сформулированный Гийомом де Севераком, хоть я и не одобряю ту форму, в какой он был задан.

Атмосфера в зале ощутимо сгустилась. Несмотря на иголочки гнева, все еще покалывающие в затылке, Танкред уже жалел, что привлек к своей персоне столько внимания. К тому же он отдавал себе отчет, что его вспышка была лишь неявным способом уйти от вопроса. Он знал, что его взгляды в этом отношении отличаются излишней для тамплиера умеренностью. Чувствуя на себе пронзительный взгляд Армана, он решил все-таки дать откровенный ответ:

– Я думаю, что Урбан Девятый – человек прямой, все прошлое которого указывает, что он умеет быть справедливым. Я не отношусь к тем, кто полагает, будто у Ватикана и ордена противоположные интересы. Однако я выбрал службу ордену, когда пришел к выводу, что папа при всей своей искренности выбрал себе не лучшее окружение и прислушивается не к лучшим советам.

– Хорошо, – заговорил Арман, не давая вступить никому другому, – я считаю этот ответ вполне удовлетворительным.

Затем он демонстративно сменил тему, перейдя к скучной повестке заседания Совета и предложив обсудить способы шифровки сообщений, которыми предстояло обмениваться с руководством ордена в Монпелье. Танкред предпочел до самого конца просто следить за ходом совещания; Гийом де Северак больше не удостоил его ни единым взглядом.

Менее чем через час Совет завершился, и семеро мужчин покинули штаб-квартиру, расходясь по одному через промежутки в несколько минут, чтобы не привлекать внимания. Последними в зале остались Танкред и Эврар Беро.

Старик спокойно рассматривал его, синие радужки глаз поблескивали в льющемся с потолка скудном рассеянном свете. Танкред колебался, не очень представляя себе, должен ли он воспользоваться случаем, чтобы поговорить, или же после несдержанности, проявленной в стычке с Гийомом де Севераком, ему лучше уйти, не добавив ни слова. Беро избавил его от проблемы выбора, заговорив первым. Несмотря на возраст, его голос сохранил высокий тембр, а по живости напоминал бегущий между камнями ручеек.

– Мой юный друг, вам следовало бы научиться сдерживать свои чувства. Всякий раз, позволяя гневу взять верх, вы неизбежно будете ставить себя в невыигрышное положение.

Банальность совета слегка разочаровала Танкреда, который ждал чего-то более глубокомысленного от такого человека, как его собеседник. Но неожиданно на эту сцену наложилось воспоминание о его учителе фехтования в Королевской военной школе Робере де Клеруа, и он подумал, что тот при подобных обстоятельствах сказал бы то же самое. Ему захотелось оправдаться.

– Северак публично поставил под сомнение мою порядочность.

– Работа асессора в этом и заключается. А своей строптивостью вы нажили себе врага.

– У меня столько врагов, что я утешаюсь уверенностью, что большинству из них предстоит остаться с носом, так и не насладившись местью.

Эврар Беро не удержался от улыбки. Этому лейтенанту недоставало политического чутья, но вовсе не ума.

– Разумеется, но все же я надеюсь, что вы доживете до старости, чтобы понять: достоинство человека оценивают не по количеству нажитых врагов. – Пока Танкред искал достойный ответ, старик встал, тоже собираясь уйти. Но добавил: – Должен признаться, что искренность вашего ответа относительно папы меня тронула. Мало кто из солдат – членов ордена – осмелился бы, подобно вам, встать на защиту Урбана. Я не совсем согласен с вашим пониманием ситуации, но оно свидетельствует о независимости мышления.

Слегка сбитый с толку этим неожиданным комплиментом, Танкред пробормотал:

– Что ж, благодарю вас за поддержку…

– А я вас не поддерживаю, – прервал его Эврар. – Для этого, друг мой, вы слишком непредсказуемы. И все же знайте, что вы мне симпатичны.

Он кивнул Танкреду в знак прощания и вышел.

* * *

Добрый вечер всем, и спасибо, что вы присоединились к НВ[23]-девять, лучшему информационному каналу во всем христианском мире! Со вчерашнего дня мы изменили всю нашу сетку вещания, чтобы час за часом наблюдать за подготовкой к старту «Святого Михаила». Уже менее чем через двадцать четыре часа вы сможете увидеть в прямом эфире отбытие этого стального гиганта. А пока я предлагаю вашему вниманию репортаж, рассказывающий об основных этапах развития этой не имеющей себе равных военной кампании! Оставайтесь с НВ-девять!

Двенадцать лет назад, когда был задуман «Святой Михаил», он назывался «Святой Фома» и не имел военного предназначения.

Это судно должно было стать первым из серии «кораблей-сеятелей», запущенных к звездам с целью покорения новых миров человечеством в поисках жизненного пространства. Поскольку Война одного часа облучила больше двух третей обитаемой поверхности Земли, а постоянно дующие ветры неотвратимо заражают радиоактивным ядом редкие еще пригодные для проживания области, год за годом неумолимо сокращая их, колонизация новых планет стала необходимостью для будущего выживания человеческой расы.

И хотя возможность обнаружения иных форм жизни во время осуществления этой грандиозной программы считалась вполне вероятной, никто не ожидал найти настоящую цивилизацию. И тем более цивилизацию враждебную!

И вот в 2095 году, после того как Новая христианская империя вложила в исследования колоссальные суммы, была подготовлена первая экспедиция, имеющая целью колонизацию за пределами Солнечной системы. Пунктом ее назначения стало наиболее близкое к Земле созвездие, центральным светилом которого является альфа Центавра А.

Через три относительных года экспедиция высадилась на вторую планету этого нового солнца, на скалистый шар, во всех отношениях подобный Земле, который астрономы Папского управления астральных наук с академической строгостью окрестили АКА-2. Средства массовой информации – во главе с НВ-9, разумеется, – сделали все возможное для максимального освещения продвижения передового отряда в прямом эфире, с тем чтобы позволить исполненным новой надеждой народам следить за передвижениями тысячи пилигримов, отправившихся в это рискованное странствие.

Ученые знали, что на АКА-2 существует жизнь, но не предполагали, что она достигла стадии разумности. А потому первая встреча с аборигеном глубоко всколыхнула общественное мнение. Обнаружение этих странных созданий – атамидов, как они сами себя называют, – и их поселений на некоторое время затмило колониальную цель всего предприятия, и многие начали сравнивать эту звездную экспедицию со славными миссионерскими деяниями евангелистов семнадцатого века. Однако настоящее потрясение произошло, когда в одном из их городов обнаружился христианский храм!

Здание, возвышающееся над одним из их крупнейших городов, венчалось гигантским крестом христианской формы, вырубленным из каменной глыбы. Даже само его сходство с символом католической религии трудно было отнести на счет случая, но самым невероятным было то, что на нем находилась скульптура распятого человека… У миссионеров не осталось и доли сомнений: перед ними изображение Христа!

Зачарованные этим открытием, миссионеры проникли в святилище, не подозревая, какой шок их там ожидает. В помещении стоял каменный гроб, в котором покоились древние останки. Человеческие останки, облаченные в саван, с терновым венцом на голове…

Когда вызванное этим открытием огромное волнение немного улеглось, они были вынуждены признать очевидное: лежавшие перед ними останки могли быть телом самого Христа! Ученые миссии исследовали терновый венец и саван, и проведенные анализы не оставили места для сомнений: в отличие от всех фальшивок, предъявляемых на протяжении веков, эти мощи были очевидно подлинными! Установленная дата совпадала, состав венца и савана соответствовал растительности Средиземноморского региона того времени. И хотя для окончательного подтверждения еще предстояли более обстоятельные исследования, отныне было признано, что смертные останки Христа покоятся на этой безбожной планете.

Весь христианский мир испытал истинное потрясение. Объяснения теологов не заставили себя ждать.

После своего воскресения Христос не вернулся в Царствие Небесное. Он покинул людей, чтобы выполнить новую миссию: нести слово Всемогущего в другой мир, другому народу. По всей видимости, этот не знающий веры народ не смог воспринять Его учение, и Господь призвал Сына к себе, оставив телесные останки как знак, адресованный человечеству. Знак, который человек сможет увидеть, когда научится путешествовать к звездам. И знак этот гласил: новая Земля обетованная находится здесь.

Народные массы быстро прониклись этой смелой теологической гипотезой и взяли ее на вооружение, недвусмысленно назвав «Неодогматом».

Немногим позже папа Урбан IX заявил права на эту землю от имени единственного истинно христианского народа Вселенной, и миссионеры предъявили туземцам свои законные притязания на данное место.

Однако дикари яростно воспротивились этому требованию, и ситуация обострилась. Аборигены напали на миссию, и поток изображений, постоянно передававшийся на Землю, внезапно прервался. Только устный доклад одного из державших в лагере оборону офицеров позволил узнать, что же произошло. Сотни мужчин, женщин и детей были жестоко истреблены.

Это варварское деяние потрясло народы Земли, и во всех церковных приходах мира возносились моления о спасении душ невинных, павших во имя Христа. Получив это ужасное известие, Ватикан на протяжении сорока восьми часов развил бурную деятельность: руководители государств бесконечной чередой являлись на переговоры с папой или его советниками. По завершении этих консультаций Урбан IX сделал торжественное заявление в прямом эфире по всем информационным каналам.

В память о неправедно убиенных невинных душах и дабы отмстить за них, наказав варваров-атамидов, а главное, дабы освободить гробницу Христову, оскверняемую самим присутствием этих существ, он возвестил о начале нового крестового похода на АКА-2.

Девятого крестового похода.

Вы по-прежнему на НВ-9, лучшем информационном канале всего христианского мира! А теперь в прямом эфире наш специальный корреспондент на борту «Святого Михаила» для эксклюзивной экскурсии по этому невероятному военному межзвездному кораблю!

Всем привет! Мне посчастливилось получить официальное разрешение попасть на борт «Святого Михаила», так что предлагаю вам начать наш визит с краткого обзора жизни на борту – той, которую будут вести наши храбрые Milites Christi[24] на протяжении последующих месяцев.

Сейчас, когда я говорю с вами, на борту «Святого Михаила» уже вечер. Как вы можете видеть, свет медленно гаснет. На самом деле, чтобы войска не утратили представления о времени и биологические часы сбились не так быстро, общее освещение корабля постоянно регулируется, воспроизводя циклы день/ночь, а также имитируя метеорологические изменения, то есть чередуя рассеянный свет дождливого дня с ярким светом солнечного. Когда наступает ночь, освещенными остаются только центральные проходы, а в остальных частях корабля включаются ночники, вмонтированные в пол у основания стен и испускающие желтый свет, немного напоминающий лунный свет в сельской местности Земли.

Теперь мы ненадолго уйдем на рекламу, а потом сразу вернемся к эксклюзивной беседе с главным квартирмейстером корабля. Обещаю вам поразительную информацию об этой огромной военной машине, которую мы готовы запустить к звездам! До самой скорой встречи на НВ-9!

* * *

Ч – 19:33

Несмотря на звуковой фон, создаваемый панелью, передающей репортаж, сейчас, в конце дня, в общей каюте номер 48–57 было относительно тихо. Все солдаты подразделения явились на ужин в восемнадцать тридцать, а затем воспользовались своим свободным временем. Те, кто решил вернуться в каюту, отдыхали или развлекались по своему разумению. Одни играли в карты, другие читали или смотрели программу «Специальный выпуск „Святой Михаил“» по НВ-9.

Сидя на стуле и положив ноги на соседний, Льето рассеянно следил за партией в итальянское Таро, в которую рубились за соседним столом. Когда в помещение вошел Танкред, он поднял голову и проследил за ним взглядом.

Лейтенант снял куртку, аккуратно положил ее на койку и включил панель в своей ячейке. Поняв, что большинство информационных каналов повторяют по кругу сюжеты о девятом крестовом походе, он переключился на внутренний канал, чтобы послушать последние новости. Под делано энергичный голос комментатора он воспользовался свободной минутой, чтобы окончательно переложить свои вещи в шкафчик и навести в нем порядок. Внезапно в потоке скучной информации его внимание привлекли два слова: «чудовищная смерть». Дальше он слушал внимательнее:

…офицер-диспетчер и водитель контейнеровоза были обнаружены сегодня в пакгаузе технической палубы умершими при странных обстоятельствах. Несчастные погибли от проникающих ожогов в области горла, происхождение которых остается неустановленным. Контейнер, разгрузкой которого они занимались, также получил серьезные повреждения, позволяющие предполагать связанный с электричеством несчастный случай или взрыв химических веществ, которые и могли стать причиной трагедии. Все техники, работавшие в соседнем пакгаузе, были опрошены в качестве свидетелей, но ни один из них не смог сообщить следователям полезных сведений. В довершение всех бед оказалось невозможным просмотреть записи камер видеонаблюдения зоны разгрузки в пакгаузе, поскольку агент службы безопасности по недосмотру стер их…

Продолжения Танкред не услышал, так как подошедший Льето выключил панель. Усмехнувшись, он бросил:

– Не стоит тебе слушать эту хрень, внутреннему инфоканалу «Святого Михаила» можно верить не больше, чем самому Иуде.

Мужчины, игравшие в карты, прыснули, даже не поднимая носа от игры. Энгельберт испепелил его взглядом, но Льето не обратил на это внимания и продолжил:

– Слушай, друг, а как ты насчет того, чтобы выпить пивка, которое наливают на борту? Мы с братом обнаружили тут один вполне сносный кабачок.

Танкред на секунду задумался, разглядывая этого колосса с такими ребяческими повадками. Он еще не забыл утреннюю провокацию и размышлял, не задумал ли этот парень какую-нибудь пакость в отместку. Потом глянул на Энгельберта, вконец раздосадованного поведением брата, и решил, что такой простодушный и естественный вид не может быть наигранным.

– Почему бы и нет?

«Единорог» оказался темным и шумным баром, как две капли воды похожим на те забегаловки, которые встречаются на Земле в предместьях больших городов. Танкред с братьями выбрали столик чуть в сторонке, и Льето сделал знак трактирщику принести три пинты.

– Я удивлен, что на борту разрешены такие заведения, – заметил Танкред, усаживаясь на скамью.

– А ты себе представляешь миллион парней, на полтора года втиснутых в эту посудину без возможности поразвлечься? – возразил Льето. – И полугода не пройдет, как начнется бунт.

– И то верно, однако военному командованию не впервой ставить экипаж в трудные условия. На каравеллах, некогда бороздивших океаны, такими соображениями не заморачивались.

– Разница в том, – вмешался Энгельберт, – что это судно поначалу было гражданским. А раз уж такие заведения на нем уже существовали, то наши командиры, наверно, решили, что будет разумно оставить несколько.

– К величайшей нашей пользе, – поставил точку Льето, увидев приближающегося официанта.

Тот небрежно грохнул три кружки на стол, выплеснув немного пены. Все резко отпрянули, пытаясь избежать брызг; отходя от стола, официант пробормотал извинение. Танкред недоверчиво обмакнул губы в пиво и был приятно удивлен, найдя его совсем неплохим. Выходит, командование и впрямь решило поддерживать моральный дух войск.

– Поскольку мой дурень-братец не способен по-человечески представить людей друг другу, – продолжал Энгельберт, – я сделаю это за него. Меня зовут Энгельберт Турнэ, а его – Льето, мы фламандские солдаты на службе у графа Льежского.

– Так, значит, вы прибыли с контингентом Годфруа Бульонского?

– Нет, не совсем. Хотя все фламандские солдаты по феодальному праву действительно подчиняются Годфруа Бульонскому, не все войска служат под его началом. По правде говоря, мы его и видели-то всего пару раз: когда он приезжал проводить смотр войскам графа Льежского и в сражении с мятежниками Иваншчицы[25]. Мы шли на приступ горного склона прямо за ним. Крутой молодчик!

– Охотно верю, – кивнул Танкред. – Мне не терпится увидеть его в бою. А вы обычно какие посты занимаете?

– Я полевой наводчик уровня С, а он только что получил свои нашивки класса Три.

– Супервоин? – спросил Танкред Льето. – Неплохо.

– Да ладно тебе, – ответил тот, – не скромничай. Все знают, что ты класс Четыре.

Танкред приподнял бровь:

– Ты и утром это знал, когда задирал меня?

– Конечно, приятель, а ты как думал? – усмехнулся Льето, двинув его локтем. – Метавоин – это ж интересно! Но честно говоря, уж я-то в курсе, что начиная с класса Три солдат учат сохранять хладнокровие!

– Понимаю… – ухмыльнулся Танкред.

– А вот ты, могу поспорить, прогулял все занятия, – бросил Энгельберт.

– Ах, дорогой братец, ты всегда готов поддержать в нужный момент, верно? Ну, Танкред, расскажи нам, кто ты таков и откуда взялся?

– По происхождению я нормандец, служу в регулярных войсках НХИ. Поэтому подчиняюсь непосредственно папским властям, а вовсе не Боэмунду Тарентскому, как кое-кто мог подумать; он командует нормандцами Сицилии и Южной Италии…

– Ну да, знаю, – прервал его Льето, нарочито потирая плечо. – Твой дядя… не твой отец.

Вот уж незлопамятный парень, подумал Танкред, начинавший понимать, с кем имеет дело, и даже находить в этом солдате нечто привлекательное.

– Точно. Мои родители по-прежнему живут в своем нормандском поместье и остаются гражданскими. Именно Боэмунд еще в юности подтолкнул меня к военной карьере. И он же помог мне поступить в Королевскую военную школу Дании.

Льето восхищенно присвистнул:

– Королевская школа в Ольборге! Неплохо иметь связи!

– Льето! – повысил голос Энгельберт.

– Он прав, – продолжал Танкред. – Что верно, то верно, попасть в эту школу без протекции почти невозможно. Но, откровенно говоря, обучение там настолько тяжелое, что не уверен, пошел бы я туда снова сегодня, будь у меня выбор.

– Да, датская академия этим славится, – в знак согласия кивнул Энгельберт.

– Может, и так, – бросил Льето, – но вот мне пришлось ждать два года, чтобы попасть в настоящее сражение, а после этой школы в действующую отправляют враз. Хоть не приходится мариноваться.

– Верно, – ответил Танкред, внезапно помрачнев. – Как только я получил первые нашивки, меня сразу отправили в зону конфликта… в Сурат[26].

Льето стремительно повернулся к нему:

– Ты участвовал в кампании в Сурате? Черт, ну конечно, как же я мог забыть?

Он вдруг смутился и что-то забормотал, но старший брат оборвал его:

– Не можешь не вляпаться, а? Прости его, Танкред, вечно он мелет языком, не подумав.

– Ничего страшного.

– Но скажи-ка, – продолжал Энгельберт уже мягче, – ведь мятеж в Сурате случился как минимум… четырнадцать лет назад. Ты же тогда был совсем мальчишкой.

– Говорю же, я только окончил школу. Мне было девятнадцать.

– Господи…

Льето неодобрительно нахмурился:

– Это отвратительно – посылать совсем зеленых солдат на такие задания.

За столом воцарилось неловкое молчание. Уже очень давно Танкред старался стереть из памяти те ужасные события и каждый раз, когда что-то напоминало о них, ощущал, как присущий ему оптимистический взгляд на жизнь мгновенно мрачнеет, как чистая вода от капли чернил.

Однако на сидящего рядом молодого фламандца вполне можно было положиться, чтобы разрядить атмосферу. Тот быстро встряхнулся и высоко поднял свою кружку:

– Да ладно, хватит вспоминать тяжелые времена, давайте выпьем! За девятый крестовый поход!

Без особого энтузиазма – но и не упуская возможности сменить тему – Танкред тоже взялся за пиво и добавил:

– За крестоносцев!

Вслед за ними поднял свою кружку Энгельберт и торжественно возгласил:

– Во славу Господа!

Льето удрученно возвел очи горе́, но тем не менее залпом осушил свою пинту и грохнул кружкой о стол под насмешливым взглядом развеселившегося Танкреда. Общение с кем-то вроде Льето Турнэ – отличный способ не пережевывать до бесконечности черные мысли.

Льето снова подозвал трактирщика, чтобы повторить заказ, и недобрым глазом следил за подавальщиком, когда тот ставил кружки на стол. Но дурные привычки прилипчивы, и пена снова брызнула им на ноги. Энгельберт подколол брата:

– Думаю, тебе еще следует поработать над грозным взглядом, пока получается не слишком убедительно.

Проигнорировав насмешку, тот внезапно напустил на себя заговорщицкий вид и понизил голос, чтобы спросить:

– Кстати, вы слышали, что говорят?

– Очередная сальная и пошлая история, на которые ты мастер? – процедил брат.

– На самом деле я тут в столовке застал разговор двух техников. По их словам, похоже, что на борту уже действует какая-то группа недовольных и они из-под полы раздают листовки.

– Ничего неожиданного, раз на борту миллион человек, – заметил Танкред. – Скорее следовало бы удивляться, если бы таких не нашлось.

– Конечно, – согласился Льето. – Но всего через сорок восемь часов – что-то уж больно быстро.

– Некоторые на борту уже несколько недель, – возразил Танкред, – и у группы было полно времени сформироваться. Ну, если она действительно существует. Судя по тому, что ты говоришь, это всего лишь слухи.

– Если я правильно понял, – не сдавался Льето, – там всем баронам, кто в крестовом походе, досталось: из серии «все лжецы, все продажные».

– Старая песня эта твоя «серия», – высказался Энгельберт тоном строгого внушения. – Не стоило бы тебе обращать внимание на такие вещи. Слухи – это всегда лишь жалкие сплетни, распространяемые в угоду одному из самых неприятных пороков рода человеческого: любопытству.

Льето вздохнул:

– Как тебе удается всегда быть таким предсказуемым? И кстати, далеко не все слухи всегда оказываются ложными. Иногда если в них разобраться, то можно извлечь крупицу истины.

– Я с тобой не согласен, – заявил Танкред. – Слухи или анонимные листовки – это всегда клевета, запущенная теми, кто слишком труслив, чтобы взять на себя ответственность за собственное мнение. Чтобы не рисковать лично, они ставят на старый предрассудок «нет дыма без огня». Если у этих людей есть серьезные основания для обвинения, они просто должны высказать их публично – и будут услышаны.

– Отлично сказано, Танкред, – поддержал его Энгельберт.

– Что ж, – шутливо заметил Льето, – я и не знал, что выпиваю с двумя святошами. Мало мне было братца, читающего нотации при каждом удобном случае, так еще и командир туда же. Два воплощения добродетели на одну мою голову!

От смеха Танкред чуть не поперхнулся пивом. Даже уже приготовивший строгую отповедь Энгельберт прыснул. В этот момент дверь кабака открылась и вошла молодая женщина.

Не особенно красивая, с длинными, спадающими на плечи волосами и открытым взглядом, она обладала очарованием простой девушки без комплексов. Нос с небольшой горбинкой, а глаза казались то карими, то серыми. Она окинула взглядом зал – не обращая внимания на рассматривающих ее мужчин – и направилась прямо к столику Танкреда и братьев Турнэ. При ее приближении все трое подняли голову, а она без всякого стеснения присела на колени Льето и положила ему руку на плечо.

– Эй, привет, красотка, – весело воскликнул тот, – как ты меня отыскала?

– Я зашла к вам в каюту и спросила, – пояснила она ясным приятным голосом. – Некий Дудон мне помог. Милый паренек этот Дудон.

– Друзья, – обратился Льето к двоим другим, – познакомьтесь с Вивианой. Я встретился с ней сегодня днем в прачечной, и мы сразу нашли общий язык!

И он подмигнул брату.

– Привет, парни, – прощебетала Вивиана. – Кто из вас угостит меня выпивкой?

Танкред поднял руку, делая знак хозяину принести еще пива.

– Экий важный господин наш Танкред, – бросил уязвленный Льето.

– Глазам своим не верю! – вмешался изумленный Энгельберт. – Еще и суток не прошло, как мы на борту, а ты уже погряз в грехе!

– Это меня ты называешь грехом? – лукаво поинтересовалась Вивиана. – Я польщена.

– Ладно тебе, Энгельберт, – осадил брата Льето. – Ты решил вести жизнь аскета, и отлично, но не рассчитывай, что я последую твоему примеру.

– Так-то оно так, – шепнул Танкред, заметив, что многие взгляды в зале обратились на них, – но, может, лучше бы Вивиане присесть на скамью.

Молодой фламандец бросил взгляд на пялившихся на него мужчин. Танкред отметил, что его лицо внезапно окаменело. Зарождающийся гнев, который оно сейчас выражало, не имел ничего общего с напускным, которым он недавно пугал официанта, и действительно производил впечатление. Льето выдержал их взгляды, пока они не отвели глаза. И только тогда согласился отпустить Вивиану, чтобы она села как положено.

– Хорошенькое нас ждет путешествие, если даже в кабаке нельзя расслабиться…

Молодая женщина устроилась напротив него; похоже, ей ситуация тоже пришлась не по вкусу.

– Я здесь всего три дня, – желчно заметила она, – а уже видела на борту больше консерваторов и ультра, чем во всем Ватикане.

При этом заявлении Энгельберт резко повернул к ней голову, но воздержался от нотации, не желая обострять ситуацию.

Остаток вечера прошел спокойно, и благодаря постоянным усилиям Льето разрядить обстановку веселое настроение постепенно вернулось к ним. Природная жизнерадостность Вивианы делала ее общество весьма приятным. Танкред нимало не удивлялся, что эти двое так быстро спелись, столько у них было общего.

Поздно ночью, возвращаясь по месту расквартирования, они свернули в коридор, идущий вдоль внешней оболочки корабля. Проходя мимо еще не закрытых створками обзорных иллюминаторов, они на мгновение остановились, чтобы насладиться зрелищем: перед их глазами, за надстройками «Святого Михаила», висело величественное освещенное полушарие Земли, являя им множество деталей и тонкостей, недоступных даже лучшим экранам, на которых они обычно разглядывали виды своей планеты.

С такого расстояния вид континентов и океанов почти вызывал головокружение – как у парашютиста, прыгнувшего со слишком большой высоты и не знающего, пора ли уже дергать за кольцо. В этот момент над Азией занимался день, одновременно заливая светом такие разные регионы, как Таиланд, Бирма, Китай, Суматра и даже Россия.

Сколько когда-то живых и населенных областей, а сегодня мертвых и навсегда зараженных радиацией. Глядя на эту картину в натуральную величину, Танкред почувствовал отвращение к чудовищной глупости людей, которые сами навлекли на себя тяжелейшую кару. Потребуются еще десятки лет, чтобы снова подняться на ноги и восстановить общество, достойное этого названия и на более здоровой основе – благодаря Новой христианской империи.

Другая мысль, еще более душераздирающая, внезапно пронзила его, когда он смотрел на медленно проплывающие у него перед глазами континенты и постепенно озаряющиеся светом горы: Людей не видно. С такого расстояния невозможно было заметить ни единого признака присутствия или деятельности человека. Не угадывались ни граница, ни город, ни дороги, эта планета могла бы быть девственна… и, возможно, однажды такой и станет. Мы ничто, пустое место, к чему все это? На мгновение его разумом овладел великий ужас. Все, что мы делаем, тщетно, всему суждено исчезнуть! Все абсурдно и бесцельно!

Он уже не впервые испытывал подобные ощущения, не впервые нечестивые мысли смущали его разум. Всякий раз он яростно старался побороть их, однако рано или поздно они всегда возвращались, еще более сильные и коварные. И, как всякий раз, он ощутил на своих плечах тяжкий груз, пригибающий его к земле. Чтобы сохранить равновесие, ему пришлось ухватиться за поручень под иллюминатором.

Энгельберт заметил это и положил руку ему на плечо:

– Все в порядке, друг? Тебе вдруг вроде как поплохело.

Огромным усилием воли Танкред отогнал охватившее его губительное оцепенение:

– Да… Да, Энгельберт, благодарю… Наверняка просто усталость…

Но в глубине души он знал, что это не так. Как он уже замечал с некоторого времени, его старые демоны вернулись.

* * *

10 мая 2204 ПВ

Ч – 6:02

На следующий день только одно занимало все умы: проповедь Петра Пустынника в соборе.

Она должна была прозвучать ближе к полудню, и этому важнейшему событию, знаменующему начало крестового похода, предстояло стать символом нерушимой клятвы верности армии крестоносцев, а также ключевым моментом, когда официально прозвучит воззвание к Господу, дабы имя Его вело людей в этой небесной миссии и помогло им сдержать данный обет.

Большинство впервые увидит собственными глазами Петра Пустынника во плоти, причем именно тогда, когда он официально станет истинным главой крестового похода, а также его духовным вождем. Завершение проповеди послужит сигналом к окончательному обратному отсчету времени, оставшегося до старта «Святого Михаила».

В одиннадцать часов по всем помещениям разнесся призыв к общему сбору:

Всем: мужчинам и женщинам, членам экипажа и военным, техникам и гражданским лицам – предлагается явиться, отложив текущие дела, в собор в квадранте один; неаккредитованным, а также тем из аккредитованных, кто находится слишком далеко от квадранта один, предлагается направиться к ближайшим общественным панелям, чтобы прослушать проповедь Петра Пустынника и перед отправлением получить благословение епископа Адемара Монтейльского.

Эхо этих слов еще разносилось по просторным помещениям корабля, когда каждый мужчина и каждая женщина оставляли свои занятия – наконец-то пришел долгожданный момент – и все как один двигались в первый квадрант. Почти повсюду перед общественными панелями собирались все более плотные группы.

Танкред находился на борту уже почти два дня, а единственными, с кем у него установился неплохой контакт, были братья Турнэ. Хотя Энгельберт производил впечатление немного сварливого сурового монаха, в нем угадывались человеческая теплота и ум, которые нравились Танкреду. Что до его брата Льето, пусть импульсивного и иногда поступающего как незрелый юнец, он обладал несокрушимым оптимизмом и общительным характером. Поэтому Танкред, разумеется, предложил вместе пойти слушать проповедь Петра Пустынника.

Опасаясь сутолоки, они явились больше чем за час до общего сбора и умудрились найти места в самом соборе, у подножия колонны недалеко от балдахина[27]. Они ждали стоя – сидячие места, естественно, предназначались для более важных персон. По правде говоря, Танкред мог бы без труда заполучить такое местечко, но подумал, что это будет некрасиво по отношению к Льето и Энгельберту, вдобавок ему было нетрудно и постоять.

Когда, несколькими часами раньше, они вошли под купол квадранта один, их прежде всего поразили его размеры. Пространство, отведенное под строительство священного храма, было, наверно, одним из самых больших на судне, за исключением, возможно, некоторых тренировочных куполов.

Такова была воля Урбана IX: выстроить внутри самого «Святого Михаила» точное подобие римского собора Святого Петра, самого большого культового здания христианского мира. Такому кораблю, авангарду христианских армий в других мирах, было бы недостойно не вместить в себе также и наиболее грандиозный дом Бога, который когда-либо создавался человеком.

С этой целью все мельчайшие детали сооружения, начатого Браманте в 1450 году и законченного Микеланджело полтора века спустя, были описаны и тщательно воспроизведены в мраморе из Массы[28], а затем переправлены на борт и собраны уже здесь. Площадь шириной более трехсот метров, на которую выходит благородный фасад оригинала, здесь заменили оставшимся пространством купола, где установили несколько гигантских экранов.

Наличие такого грандиозного сооружения в самом сердце военного межзвездного корабля являло собой поразительное зрелище для тех, кто видел его впервые. Это было так красиво, так величественно, так значимо, что присутствие здесь Бога казалось почти осязаемым. Танкред и Льето онемели от удивления, а Энгельберт, шепча молитву, осенил себя крестным знамением.

Лишь одна деталь немного портила эту почти совершенную картину: верхняя часть собора, возвышавшаяся на Земле на высоту ста тридцати метров, на двадцать пять метров превосходила высоту купола квадранта один. Поэтому пришлось урезать знаменитый свод, созданный Микеланджело, убрав изначально венчавшую его башенку с крестом. На некоторых это производило неприятное впечатление, которым пришлось пренебречь, чтобы втиснуть весь ансамбль под корабельный купол, но ватиканские власти сочли, что символическая мощь этого памятника на борту перевешивает эстетические соображения.

Восхищение Танкреда и братьев не уменьшилось, когда они оказались внутри собора. Подавляющие размеры нефа – более ста восьмидесяти метров в длину – ничуть не умаляли гармонии единого целого, а создатели копии проявили особое внимание к деталям, воспроизведя все окружавшие на протяжении веков центральную часть оригинала скульптуры, вплоть до бронзового изображения святого Петра работы Арнольфо ди Камбио или же знаменитой Пьеты[29] самого Микеланджело.

Хотя Танкред не был знатоком классического искусства, он уже видел все эти произведения раньше, поэтому его внимание привлек главным образом балдахин Бернини, заключавший в себе папский алтарь. Возведенные на пересечении трансепта[30] четыре витые колонны, чьи верхушки возносились почти на тридцать метров, казалось, изменяли ракурсы и пропорции собора, заставляя все взгляды устремляться к центральной точке, откуда Урбан IX обращался к миру в особо важных случаях.

Привлеченный этим легендарным местом, Танкред с братьями Турнэ, следовавшими за ним по пятам, пробился вперед, чтобы оказаться поближе. И все трое приготовились к долгому ожиданию начала проповеди.

Шестьдесят тысяч мест – максимальная вместимость огромной церкви – были быстро заполнены, а вновь прибывшие собирались у гигантских экранов, которые транслировали вид алтаря. Что до бесшипников, им настоятельно рекомендовали довольствоваться общественными панелями Интрасвязи, которые имелись в коридорах корабля.

– Клянусь, тут весь цвет общества! – присвистнув, бросил Льето. – Видел своего дядю, Танкред?

– Нет еще.

На самом деле с самого своего прихода Танкред искал его глазами, но никак не мог различить в плотной толпе первых рядов. Он знал, что Боэмунд взошел на борт за день до него, но случая встретиться с ним еще не представилось. Впрочем, он не понимал, почему Боэмунд не призвал его к себе сразу по прибытии, и страдал от этого. С самых юных лет дядино внимание очень много значило для него. И сегодня, в его почти тридцать четыре года, это оставалось не менее важно.

Прежде, когда он был всего лишь юным аристократом, праздным подростком, не знающим никаких увлечений и редко покидавшим пределы нормандских семейных угодий, визиты дяди Боэмунда представляли для него яркие события, которых он ждал с нетерпением. Всякий раз, когда приезжал этот прославленный воин, его сопровождала вереница рассказов о приключениях и героических свершениях, окружая его присутствие возбуждающим ореолом мечтаний и чудес.

Оставаясь в имении, Боэмунд никогда не упускал возможности провести время с племянником, обучая его владению оружием или рассказывая о постоянно обновляющихся техниках боя. Время от времени он соглашался отправиться с ним в лес Кодильи, где юный Танкред построил себе целый мир таящихся монстров и легендарных схваток и несколько крепких хижин, и делал вид, что верит во все наивные истории, придуманные мальчиком.

Танкред взрослел, его физические возможности заметно возрастали, и он все лучше усваивал уроки боевых искусств, которые давал ему дядя. В шестнадцать лет он был ростом метр восемьдесят пять сантиметров и обладал исключительными физическими достоинствами. Заметив целеустремленность и хладнокровие молодого человека, Боэмунд сообщил родителям, что рекомендует его в датскую Королевскую военную школу.

Для родителей это стало тяжелым решением, особенно для матери. Школа в Ольборге была, конечно, наиболее престижным военным университетом во всем христианском мире, в ней мечтали учиться сыновья и дочери самых высокопоставленных аристократов, а также гарантией высокого положения ad vitam[31] в европейской военно-аристократической иерархии. Но в то же время обучение в ней неизбежно означало, что они снова увидят сына только через несколько лет – да и то лишь на время кратких увольнительных – и что в дальнейшем он будет постоянно находиться на театре военных действий и рисковать жизнью.

Каждый желает своему ребенку самого лучшего. Нет ничего естественней. Но когда осуществление этих надежд подразумевает, что вы на долгое время потеряете его из вида, а потом будете мучиться страхом, что однажды вам сообщат о его гибели, появляется дилемма, разрешить которую практически невозможно. В конце концов Боэмунду пришлось поклясться своей сестре Эмме, матери Танкреда, что он будет неотступно приглядывать за племянником, что бы ни случилось.

Внезапно заполнявший собор непрерывный гул усилился, прервав размышления Танкреда. На несколько ступеней центрального алтаря взошел облаченный в изумрудную рясу служителей ордена Святого Северина священник и, воздев руки, призвал к молчанию. Поток переполнявших пространство голосов понемногу иссяк, и в относительной тишине святой отец объявил:

– Milites Christi! Духовный вождь и Pгаеtor peregrini крестового похода: Петр Ащенский, называемый Пустынником.

Через один из трансептов в неф вошел человек, и на толпу пала тишина. Все не сводили глаз с вновь прибывшего, глядя на него с почтением, смешанным с изумлением.

Это был высокий и исхудалый, аскетического вида, с твердым взглядом, выстриженными тонзурой волосами и безбородым лицом, в длинном черном облачении с колораткой[32], строгом и ладно подогнанном. Все в нем выражало суровость и непреклонность, но в глазах словно мерцал внутренний огонь, некое бурление, остающееся под строгим контролем. Он был таким, каким Танкред и представлял его себе по проповедям и наставлениям, и выглядел так же, как в тех редких случаях, когда он появлялся на информационных каналах. Самые ярые поклонники считали его святым. Никак не меньше.

Быстрым шагом пройдя через собор, Петр Пустынник поднялся под балдахин и остановился перед алтарем. И совершенно спокойно оглядел собравшихся. Слегка откинув голову назад и устремив глаза в бесконечность, он на несколько мгновений замер в позе человека, пребывающего в полном согласии с самим собой, словно хотел напитать окружающее пространство своим присутствием, прежде чем начать проповедь.

В соборе воцарилась полная тишина.

Он воздел руки и обвел толпу горящими глазами. Его отчетливый голос заполнил все вокруг, и все почувствовали, как их электризует звучащий в нем огонь:

– О сыны Божии!

Слова прозвучали как молитвенный призыв, и их эхо долгие секунды звенело в огромном пространстве собора.

– О сыны Божии! Поклявшись Господу поддерживать мир в ваших странах и верно служить Церкви в защите ее прав, вы сможете получить награду, обратив ваше мужество на выполнение иной задачи. Это дело касается Бога и каждого из вас. Ваш долг немедля прийти на помощь братьям, еще остающимся на Акии Центавра. А если не осталось живых, которых вы могли бы спасти, вы должны отомстить за их незаслуженную гибель!

Последние слова Петр Пустынник почти выкрикнул, и Танкред увидел, как все внимание присутствующих сосредоточилось на проповеднике. Даже аристократы из первых рядов, обычно склонные оставлять экзальтацию на долю плебса, приоткрыли рты и подались вперед.

– Как большинство из вас уже знает, несколько лет назад отправившаяся на эту планету миссионерская экспедиция сделала там необыкновенное открытие: они нашли истинную гробницу Христа, возведенную в самом сердце варварского безбожного города! Мы все были потрясены этим необычайным знаком судьбы: Всемогущий указал нам, что мы следуем верным путем и должны быть тверды в нашем выборе. В своей великой мудрости руководители миссии от имени единственного истинно христианского народа Вселенной – человечества, объявили о правах на это место. Ответ туземцев был ужасен. Они зверски убили миссионеров. Тысяча мужчин, женщин и детей пала под их ударами.

Отныне эти варвары, эти языческие создания, порожденные самим дьяволом, безнаказанно оскверняют своим присутствием и мерзкими ритуалами благословенную планету, избранную Создателем, дабы принять людей в свое лоно. Но величайшая задача, которую мы должны осуществить во имя Его, есть не что иное, как освобождение гроба Его Сына, святилища, хранящего останки Его телесной оболочки. Однако, стремясь устрашить нас, лукавый направил свои легионы, и эти монстры постоянно порочат своим присутствием вновь обретенный Гроб Господень.

Посему я вас призываю и умоляю – и это не я вас призываю, но сам Господь, – вас, провозвестников Христовых, к какому бы слою общества вы ни принадлежали, рыцарей или пехотинцев, богатых или бедных, отправиться на Акию Центавра отомстить за смерть наших христианских мучеников и оттеснить убивший их зловредный народ подальше от Божественного святилища. Я говорю это всем присутствующим здесь и возвещаю отсутствующим: этого требует Христос!

Теперь Петр впал в настоящий транс. От обилия картинных жестов с него лил пот, речь стала прерывистой, будто требовала от него огромных усилий. Загипнотизированное его мистической аурой, собрание завороженно внимало его горячим призывам. Танкред бросил взгляд на братьев Турнэ и увидел, что они тоже впились глазами в проповедника. Спросил себя, почему же он сам не впадает в экстаз от того, что слышит, почему его не отпускает легкое беспокойство, мешая полностью включиться в это коллективное причащение.

– Всем, кто отправится в путь и умрет в дороге или же лишится жизни в сражении с язычниками, будет даровано отпущение грехов. Властью, полученной от самого Господа, я даю его всем участвующим в этом походе. Какой позор, если народ столь презренный, столь низменный, раб демонов, возьмет верх над нацией, которая следует стезе Господней и почитает себя христианской! Идите же в бой против неверных – бой, достойный участия в нем и неизбежно ведущий к победе. Будьте отныне рыцарями Христа! Бейтесь за правое дело против варваров и получите вашу вечную награду! Что же до неимущих, обездоленных и бесшипников, тех, кто изнурял себя в ущерб телу и душе, они будут трудиться во имя двойной чести и награды. На Земле они были печальны и бедны, там они будут веселы и богаты. Все вы были здесь слугами Всевышнего; там вы станете Его друзьями!

Речь была встречена долгими и бурными приветственными возгласами. Собравшиеся ликовали и кричали «виват». Некоторые плакали от радости. Одни падали на колени и судорожно сжимали ладони в страстной молитве, другие, воздевая руки, заклинали Вседержителя даровать успех походу.

Все еще задыхаясь, Петр Пустынник обвел толпу медленным взором, его пламенеющие зрачки выхватывали то одно лицо, то другое. Танкред обратил внимание, что кое-кто, в стремлении как можно дольше оставаться в луче его глаз, почти неуловимо перемещается, следуя за взглядом проповедника, отчего в толпе как будто образовывались волны. От этого возникало поразительное ощущение, как если бы Петру удавалось чисто физически внушать свою волю, увлекая людей одной только силой своего взгляда.

Однако Танкред никак не мог избавиться от тягостного чувства внутреннего дискомфорта, упорно мучившего его с самого начала, причем до такой степени, что ему становилось неловко перед окружающими, которые всеми доступными способами проявляли свой энтузиазм. Напрасно кто-то, желая поделиться радостью, дружески хлопал его по плечу: Танкред держался отстраненно. Бросив взгляд в сторону Энгельберта, он увидел, что тот хоть и выглядит более-менее спокойным, но растроган проповедью до слез, а Льето, захваченный всеобщей эйфорией, выражал свой восторг, крича и свистя вместе со всеми остальными.

Трифорий[33] в верхней части собора был пуст, потому что власти предержащие решили, что слишком опасно было бы запустить сюда толпу, желающую послушать проповедь. Излишне разгорячившиеся люди могли бы, перегнувшись через балюстраду, свалиться вниз.

Однако что-то шевельнулось за колонной, что-то темное, почти неразличимое в царившем там полумраке. Оно медленно перемещалось и на мгновение попало в луч света. Силуэт в черной рясе, отражающий так мало света, что он казался оптической дырой в окружающей среде. Просто тень среди теней.

Силуэт задержался еще на мгновение, оглядывая всю картину из своего уединенного убежища, затем развернулся и исчез, никем не замеченный.

Закончив проповедь, Петр Пустынник покинул возвышение, а система общего оповещения напомнила мужчинам и женщинам «Святого Михаила», чтобы они держались ближе к своим ячейкам, так как старт состоится менее чем через четыре часа. Танкред и братья Турнэ вышли из высоких соборных дверей и направились в свой отсек.

– Клянусь Господом, какая выдающаяся проповедь! – воскликнул Льето. – Теперь, когда я своими глазами увидел, с какой легкостью Петр Пустынник воодушевил огромную толпу, я куда лучше понимаю, почему он так прославился.

– Верно, у этого человека великая сила убеждения, – согласился Энгельберт.

– Уверен, если бы он приказал, большинство присутствующих без колебаний выбросились бы в космическую пустоту! – со смехом добавил Льето. Внезапно его, казалось, осенила новая мысль. – Знаете, до сегодняшнего дня меня не слишком волновала цель нашего путешествия. Мне было важнее принять участие в самой крупной военной кампании всех времен. Но сейчас, прах меня побери, этому человеку удалось придать смысл моему решению. Те твари должны заплатить за свое преступление! Ешкин кот, как представлю, что высаживаюсь на эту планету, так в ногах сразу мурашки бегут, а пальцы сами тянутся к спусковому крючку! Долго же придется ждать, целых полтора года!

– Да, поучение Петра было до крайности убедительным, – произнес Энгельберт, немного смущенный воинственным пылом брата. – Есть что-то почти… сверхъестественное в такой способности заставить других разделять твое ви́дение, порыв, столь пламенную веру…

– Скажи-ка, Танкред, – прервал брата Льето, – ты, похоже, не в восторге от услышанного. Тебе проповедь не понравилась?

Вопрос застал Танкреда, который не участвовал в разговоре, а просто слушал, как оба брата выражают свои восторги, врасплох. Он не разделял общего энтузиазма, и это было заметно. Однако ему было бы очень сложно объяснить почему. В чем причина внутреннего замешательства, не покидавшего его в течение всей проповеди?

– Просто… меня немного разочаровало содержание его речи…

– Разочаровало? – удивился Энгельберт. – А чего же ты ждал?

– Ну, может быть, не такого… исступления. Я хорошо изучил реакции людей на поле боя, и можешь мне поверить, совершенно не обязательно, чтобы в сражение их толкали гнев или ненависть. Напротив, стоит им впасть в неистовую воинственность, как становится трудно поддерживать дисциплину. Петр мог бы, например, подробнее объяснить причины этой кампании, чтобы все хорошо понимали, за что мы будем сражаться.

– Да ладно тебе, – возразил Льето, – это же проповедь, а не лекция по геополитике. Большинство солдат ничего не понимают в таких высоких материях, и я первый. Все, что нам нужно, – это ясный и простой повод драться.

– Тут я согласен, – признал Танкред. – И сознаю, что призыв к крестовому походу должен в первую очередь пробуждать всеобщий энтузиазм и воодушевление…

– …но ты бы предпочел нечто более умеренное, – заключил Энгельберт. – Чтобы Петр Пустынник не рисовал эти создания истинными приспешниками Сатаны.

– Что-то вроде этого, – кивнул Танкред, благодарный Энгельберту за то, что тот помог прояснить его мысль. – Я согласен, что эти создания нечестивы, следовательно, в качестве таковых должны быть повержены, а затем изгнаны из всех христианских пределов. И все же я сомневаюсь, что они действительно адские отродья.

Говоря это, Танкред отчетливо осознавал, что кривит душой, и прежде всего по отношению к самому себе. Его внутреннее смятение точно не имело никакого отношения к давнему христианскому спору между теми, кто видел везде след лукавого, и теми, кто полагал, что человек не нуждается в помощи дьявола, чтобы творить зло. Нет, он отлично знал истинную причину и делал все возможное, чтобы не дать этим мыслям всплыть на поверхность из глубин своего подсознания.

– Ладно, поторопимся, – бросил он, чтобы скрыть неловкость. – Я не хочу, как вчера, битых полчаса искать место в столовке.

– Ты прав, – согласился Льето, – иначе придется лопать на полной скорости, чтобы успеть к старту.

* * *

Ч – 3:52

Петр Пустынник был счастлив. Его проповедь имела ожидаемый успех, и даже больше того. Помимо бурного одобрения толпы, он ощутил тот порыв воодушевления, что пронесся среди собравшихся, ту электризацию умов, которые, когда ему удавалось их добиться, приводили его в состояние высшего экстаза. Это доставляло ему такое острое удовольствие, что у него иногда даже возникало чувство вины, словно он совершал нечто греховное. Но он раз и навсегда решил для себя, что будет считать эти нравственные сомнения пустыми придирками, ибо трудился во имя величайшего дела: дела Божьего.

Проповедь отняла у него столько сил, что, когда он вышел из центрального нефа, ему пришлось ненадолго присесть. Мгновенно к нему устремилось множество дьяконов, протягивающих ему стакан воды, утирающих лицо прохладными салфетками и помогающих снять длинное черное облачение, которое он упорно носил, несмотря на занимаемые теперь высокие посты. Этот явный знак смирения представлял для него очень значимый символ.

Радость, снизошедшая на него после окончания проповеди, была внезапно омрачена появлением широко улыбающегося папского легата, епископа города Пюи Адемара Монтейльского.

– Мой дорогой Петр, я непременно хотел быть первым, кто вас поздравит!

Означенный Петр встал и, приветствуя прелата, склонил голову. Было заранее обговорено, что в силу особых обстоятельств военной кампании от обычно соблюдаемого священниками по отношению к епископу протокольного этикета временно откажутся. В качестве Pгаеtor peregrini данного крестового похода Петр не мог склониться и поцеловать перстень епископа, будь то даже Адемар Монтейльский.

– Какая великолепная проповедь! Какая пылкая речь! Как должен возрадоваться Господь, когда подобные слова возносятся к Нему!

Петр ответил вежливой улыбкой, хотя, будь его воля, лучше закатил бы ему пощечину. Лицемерие прелата было отвратительно; ни для кого не секрет, что Адемар предпочел бы увидеть, как труп Петра выносят из Камеры забвения, нежели явиться с такого рода изъявлениями восторга. Однако политическая необходимость рассудила по-другому.

Возвышение Петра Пустынника на протяжении двух последних лет оказалось головокружительным. Этот амьенский монах впервые привлек к себе внимание в 2202 году, когда вопреки всем военным запретам совершил паломничество к руинам священного города – Иерусалима. Он отправился пешком, увлекая за собой толпу правоверных, коих и довел до средиземноморских границ НХИ: до западного побережья Босфора. Там он пустил в ход все средства, чтобы получить разрешение и технические возможности, дабы пересечь пролив, чем привлек к себе внимание всех средств массовой информации христианского мира. Кем был этот блаженный, желающий с риском для жизни попасть на зараженную радиацией землю и втянувший в эту авантюру тысячи паломников? Так и не добившись желанного разрешения, он встал временным лагерем на берегу Эгейского моря, твердо решив любым способом выкрутить властям руки.

И там во сне ему однажды ночью явился Христос.

Сын Божий приказал ему присоединиться к сражению с неверными и поднять армию, дабы привести христиан к победе. Вечно жадные до сенсаций информационные каналы коршунами набросились на событие, неустанно донося до общего сведения любое заявление этого увлекающего за собой толпы монаха.

А поскольку всего лишь несколькими месяцами ранее был объявлен крестовый поход на Акию, Петр ни на мгновение не усомнился в значении полученного им послания. Босой и в одной рясе, он пустился в путь к Риму, неся от города к городу проповедь священной миссии во исполнение воли Всевышнего. Его ораторские таланты были таковы, что поток кающихся грешников без конца нарастал, а идея крестового похода – и без того всячески пропагандируемая средствами информации – мало-помалу обрела действительно внушительную силу.

Политические комментаторы не ожидали, что верховный понтифик согласится принять этого блаженного, однако двери Ватикана широко распахнулись перед ним. Отчет о встрече гласил, что обе стороны по достоинству оценили друг друга. Для Урбана было приятной неожиданностью увидеть перед собой человека пылко верующего, но обладающего живым и ясным умом, вполне способного уловить все нюансы обязательных условий, которые выдвигает операция такого масштаба, как крестовый поход; Петр же был ослеплен встречей с этой почти мифической личностью, первым папой после Великого Хаоса и человеком, возродившим идею Dominium Mundi. Поэтому проповеднику, разумеется, было предложено принять участие в крестовом походе.

Следует заметить, что в тот момент на роль руководителя этой военной экспедиции прочили епископа города Пюи Адемара Монтейльского. Уже много лет он был папским легатом, посланником, сумевшим добиться особенно больших успехов при различных европейских дворах, а главное – давнишним другом брата короля Франции, Гуго де Вермандуа, будущего капитана «Святого Михаила». Если с политической точки зрения все эти достоинства делали его наиболее вероятным главой крестового похода, то для средств массовой информации он был темной лошадкой. И вот, едва увидев появившегося в ближайшем окружении Урбана Петра Пустынника, епископ мгновенно понял, что этот харизматичный проповедник его затмит.

И действительно, с течением месяцев слава Петра только росла. Он не щадил себя, чтобы увлечь за собой толпы, и результатом его усилий стала мобилизация такого количества народа, что под конец многим даже приходилось отказывать. Стало очевидным, что Урбан IX колеблется, не зная, кого из двоих выбрать. Чувствуя, что проигрывает, Адемар прибег к неприглядным маневрам, стараясь подорвать влияние Пустынника и запятнать его репутацию, для чего организовал клеветническую кампанию в прессе, которая распространяла самые дикие измышления. Однако эта стратегия грешила очевидностью и привела только к еще большему росту популярности Петра, превратив его в единственного достойного представителя христианского народа, от которого в высших сферах попытались избавиться самым постыдным образом.

Несмотря на все свои усилия, в тот день, когда канал НВ-9 в утренней передаче сообщил в прямом эфире, что Адемар страдает одной из тех неизлечимых генетических болезней, которые появились после Войны одного часа, епископ получил последний удар. Это открытие ipso facto[34] ставило его вне игры в том, что касалось командования долгосрочной военной экспедицией. Никто так никогда и не узнал, каким образом подобная информация попала к журналистам, но она стала решающим фактором.

В тот же день Петр Пустынник был официально объявлен Praetor peregrini. А также стал верховным судьей армии крестоносцев, ее главнокомандующим и религиозным лидером.

Адемару же Монтейльскому предстояло принять участие в походе только в качестве папского легата. Роль, конечно, почетная, но исключительно совещательная; он будет заседать в Совете крестоносцев, но не иметь в нем реального влияния.

И вот теперь, после такого падения, он как ни в чем не бывало явился ломать комедию перед своим давним соперником – человеком, похитившим у него пост, о котором он так мечтал, должность, которая увенчала бы его карьеру, – как если бы он действительно восторгался проповедью Петра.

– Монсеньор, я счастлив, что моя проповедь вам понравилась.

– Просто поразительно, какое воздействие на толпу всегда производят ваши речи, мой дорогой Петр.

– Я лишь смиренно стараюсь быть наилучшим глашатаем слова Божия.

– В действительности вы играете гораздо большую роль! – продолжал рассыпаться Адемар, медоточивый как никогда. – С таким апологетом, как вы, можно не беспокоиться о воцарении истинной веры. Лично я убежден, что не существует ни одного безбожника, которого вы не смогли бы обратить.

Намерение епископа обиняком низвести его до уровня простого коммивояжера никоим образом не ускользнуло от Петра, ощутившего, как внутри у него вспыхивают искры гнева. Ему хотелось ответить, что с Божьей помощью он мог бы постараться обратить даже некоторых епископов, но пришлось ограничиться улыбкой и легким наклоном головы. Адемар продолжал:

– Его святейшество лично поручил мне передать вам свои поздравления с этой проповедью ad gloriam Dei[35].

Петр не сумел сдержать удивления:

– Урбан Девятый нашел время прослушать мою проповедь?

И тут же пожалел о своем вопросе. Если папа его поздравляет, значит он его слушал. Петр разозлился на себя за слишком поспешно вырвавшиеся слова. Он постарался овладеть собой и поспешно продолжил:

– Он оказал мне большую честь, я знаю, как мало времени оставляют ему дела империи.

– Верно, но он всенепременно пожелал лично отследить этот решающий этап крестового похода. Я должен был связаться с ним после вашей проповеди по другим поводам, и он не скупился на похвалы вашей пламенной речи.

Петр подумал, что, если Адемар и дальше будет упражняться в своем лицемерии, рано или поздно у него изо рта потечет желчь.

– Я вам глубоко признателен, монсеньор.

Кто-то порывисто вошел в помещение, переключив на себя внимание обоих священнослужителей. На вновь прибывшем была широкая, расшитая золотом коричневая накидка и тяжелые кожаные сапоги, громко клацающие по металлическому полу. Темные брови, перечеркивающие квадратное лицо, прямой нос над короткой ухоженной бородой. Молодые дьяконы расступились, а льстивое выражение мгновенно исчезло с лица Адемара Монтейльского.

– Роберт Нормандский! – воскликнул Петр Пустынник громким голосом, в котором прозвучала нотка неудовольствия. – Вам удалось пропустить мою проповедь!

Роберт де Монтгомери, герцог Нормандии, прошел вперед со странным выражением – смеси суровости и раскаяния – на лице.

– Можете поверить, мне искренне жаль, мой дорогой Петр, но я только что поднялся на борт. К несчастью, меня задержало начало мятежа в одном из моих владений…

Вслед за ним вошел другой человек, моложе, но с таким же непреклонным видом. И застыл в трех шагах позади герцога.

– На ваших землях всегда мятежи, – с раздражением заметил Петр Пустынник.

Роберт приблизился к Адемару Монтейльскому, глядя ему прямо в глаза. Тот выдержал его взгляд, но невольно слегка откинул голову. Это непроизвольное движение не ускользнуло от внимания Роберта, и на лице у него появилась дерзкая ухмылка, когда он наклонился, чтобы поцеловать перстень. Потом он обернулся к Петру и, не меняя жесткого выражения лица, неожиданно ответил ему почти жалобным, совершенно не идущим ему тоном:

– Поймите же, дорогой Петр, даже при всех современных военных технологиях сеньору всегда будет сложно сохранять порядок на столь обширных землях.

Епископ, который явно чувствовал себя не в своей тарелке с момента появления герцога, предпочел откланяться:

– Хм… господа, к сожалению, вынужден вас оставить: до старта мне нужно еще кое-что уладить в моем ведомстве.

Роберт де Монтгомери в ответ проговорил «монсеньор», но Петр повел себя более официально:

– Ваше присутствие на моей проповеди было для меня честью, монсеньор.

Адемар в последний раз обернулся, чтобы ответить вежливой улыбкой, затем быстрым шагом вышел из помещения под непроницаемым взглядом спутника Роберта.

Петр Пустынник отослал присутствующих дьяконов, и они остались одни.

– Я хотел бы представить вам моего нового ближайшего помощника, – заговорил Роберт, указывая на сопровождающего его человека.

Тот подошел ближе и почтительно склонился перед Петром.

– Его зовут Арган. Я полностью ему доверяю и полагаю, что он будет крайне полезен нам на борту.

Петр посмотрел на доверенное лицо Роберта и не смог сдержать презрительную гримасу. Герцог явно нанял на службу бандита. Арган уловил реакцию проповедника, и в его глазах блеснула молния. Но он не выказал ничего больше, только отступил, в знак почтения склонив голову.

– Вы уже в курсе новостей относительно Годфруа Бульонского? – спросил Роберт де Монтгомери.

– Нет, о чем речь?

– Он положил конец своей распре с Боэмундом Тарентским, которая тянулась с две тысячи сто девяносто восьмого года. Годфруа официально отказался от намерения разместить германскую военную базу в Валоне и покинул те места, развязав таким образом Боэмунду руки и оставив за ним контроль над обоими берегами пролива Отранто.

– Не понимаю. Ведь такова была воля самого германского императора, а Годфруа относится к числу его сторонников. Так какого же черта он делает подобное одолжение какому-то сицилийскому нормандцу?

– Действительно, в этом нет ни малейшего военного смысла. Что меня и беспокоит.

– Не говорите загадками, Роберт! – резко оборвал его Петр.

– Я полагаю, что в этом есть политический смысл, – пояснил Роберт, тщательно выделяя каждое слово.

Войдя в ближайшее окружение Петра, Роберт научился бестрепетно выдерживать перепады его настроения. К тому же он давно понял, что проповедник не выносит, когда ему дают понять, что ему не хватает политического или дипломатического чутья. Вообще говоря, Петр Пустынник был вынужден уделять внимание такого рода соображениям только с момента, когда официально встал во главе крестового похода, и в этой области чувствовал себя как в новой, плохо подогнанной одежде.

– Ваши намеки означают, что лагерь умеренных усиливается? – уточнил Петр.

– По-моему, это единственно возможное объяснение столь неожиданного сближения.

– Да, это действительно может создать некоторые затруднения, но Годфруа абсолютно предан папе, возможно даже больше, чем своему императору. А потому я не разделяю вашего беспокойства.

– Конечно, отец мой. Вполне вероятно, вы правы, – ответил Роберт с едва заметной улыбкой на губах.

Петр Пустынник нахмурился и едва не повысил тон при виде этой завуалированной иронии, но герцог Нормандский уже развернулся и, отвесив легкий поклон, в сопровождении своего помощника покинул помещение.

* * *

Ч – 00:58

Меньше чем за час до запуска двигателей весь «Святой Михаил» охватило огромное возбуждение. Все члены экипажа были заняты подготовкой к великому отбытию, отлаживая последние детали или с лихорадочной поспешностью выполняя последние инструкции.

Каюта номер 48–57 не избежала общей лихорадки, и все солдаты 78-го подразделения П/К суетились, производя адский шум, или же в сотый раз просили разъяснить процедуру индивидуальной изоляции в ячейке. Танкред осуществлял общий контроль над подготовкой, стараясь не терять спокойствия и безостановочно повторяя одни и те же указания:

– Вы должны ввести свой персональный код через персональный терминал вашего спального места и активировать команду взлет. Не спутайте с командой стазис-сна, это надо будет сделать позже! Понятно? Затем вы ложитесь с голым торсом, и за десять минут до отлета прозвучит первый общий сигнал, который скомандует вам улечься в своей койке.

– А раздеваться догола, господин лейтенант? – смущенно спросил один из солдат.

– Нет, солдат, только до пояса!

Послышались смешки, парень вдруг сильно побагровел. Льето, который заметил, как брат сокрушенно вздохнул, поражаясь глупости отдельных представителей рода человеческого, не удержался от желания подколоть его:

– Эй, Энгельберт, знаешь, как техники называют предсветовые реакторы?

– Нет.

– «Адовы пасти»… – с широкой удовлетворенной улыбкой сообщил тот.

– Шайка безбожников, – сердито проворчал Энгельберт.

Танкред продолжал набивший оскомину инструктаж:

– Заняв горизонтальное положение на койке, подключите два электрода, которые находятся в отделениях с пометкой ECG слева от спального места. Один вы прикрепляете в области сердца, другой слева в паху…

– Хм… простите, господин лейтенант, – снова прервал его тот же солдат. – Пах – это ведь под мышкой? Верно?

На этот раз хохотом разразилась вся каюта, и Танкред сделал глубокий вдох, чтобы не взорваться. Он подошел к слегка заторможенному парню, который отступил на шаг, увидев, как этот здоровяк с раздраженным видом надвигается на него. Танкред взял его за руку и приложил ладонью к тому месту, где смыкались ляжка и живот:

– Это тут, солдат!

В этот момент в каюту влетел запыхавшийся от бега адъютант и окинул взглядом помещение. Пытаясь перекрыть гвалт, он прокричал:

– Лейтенант Танкред Тарентский! Будьте любезны!

Тот, услышав свое имя, обернулся:

– Чего тебе, христианин?

– Лейтенант, меня послал за вами ваш дядя, сеньор Боэмунд. Он желает, чтобы вы немедленно пришли к нему.

Танкредом мгновенно овладело раздражение. Он взошел на корабль уже сорок восемь часов назад, а дядя изыскал возможность вызвать его только за сорок пять минут до отлета.

– Сейчас? Ты уверен?

– Да, господин лейтенант. Он ждет вас у входа в гексагон.

Значит, у входа в сектор их кают. Не так уж далеко, это не займет слишком много времени. Он обернулся и подозвал старшего прапорщика Юбера, следующего по старшинству в подразделении после него самого:

– Мне нужно отлучиться ненадолго, старший прапорщик. Замените меня и повторяйте инструкции, пока не будете уверены, что все их действительно поняли.

– Слушаюсь, мой лейтенант, – кивнул Юбер.

– Отлично, иду, – сказал Танкред адъютанту.

Они двинулись по коридорам, петляющим между общими каютами шестигранника, кое-как пробираясь сквозь бурлящую там толпу солдат. Боэмунд поджидал их у входа в отсек, стоя у перил и рассеянно следя за суетой на внутренней палубе. Казалось, он не обращал внимания на удивленные взгляды пробегающих мимо солдат, не ожидавших увидеть столь высокопоставленное лицо в месте своего расквартирования.

На первый взгляд сложно было уловить хоть какое-то родственное сходство между ним и Танкредом – настолько разными были эти двое мужчин. Но если приглядеться внимательней, становилась заметна та же решительность во взгляде, та же сдержанная свирепость, которая и сделала из них знаменитых воинов.

Несмотря на седеющие волосы и легкую склонность к полноте, в свои сорок пять Боэмунд оставался благородным воином, выглядящим весьма внушительно в облегающем мундире и коротком плаще сицилийских нормандцев. Едва заметив Танкреда, он, распахнув руки, как для объятия, всем телом развернулся к нему и широко улыбнулся:

– Танкред, наконец-то! Рад тебя видеть.

Он дружески потряс его за плечи, однако от крепких объятий воздержался. Боэмунд всегда держал племянника на определенной дистанции и, несмотря на связывающие их тесные узы, так и не стал ему по-настоящему близким человеком.

– Дядюшка, я тоже рад вас видеть. Уж и не думал, что до отлета представится такой случай.

– Да, знаю, мне следовало бы заглянуть к тебе раньше, но, как ты сам понимаешь, у меня было много работы на корабле в связи с последними приготовлениями. Совет крестоносцев требует постоянного внимания.

– А, так сеньоры уже начали проводить совещания?

– Разумеется. С первого дня, едва взошли на борт. Чтобы собрать Совет, Петр не стал дожидаться, пока выступит со своей проповедью.

– Вы слушали его сегодня утром?

– Хм… нет. Я был занят. Как раз в это время мне пришлось отвлечься на решение одного безотлагательного вопроса. – Он подался вперед, чтобы быть к Танкреду поближе, и понизил голос: – Однако, откровенно говоря, мне и необязательно было присутствовать, чтобы знать, о чем пойдет речь. Его магическая сила, так действующая на толпу, всегда обходит меня стороной. Проповеди Петра обычно оставляют меня безучастным и даже имеют неприятную особенность нагонять на меня тоску. Слишком много поучений, призывов гнева Божьего и упоминаний всех святых подряд по христианскому календарю. Я, Танкред, искренне считаю, что война, какой бы священной она ни была, выигрывается на поле боя и благодаря хорошей стратегии.

Танкред про себя отметил, что отреагировал так же, но по другим причинам. Дядю смущала не столько форма высказываний, сколько их расхождение с чисто военным подходом. Что и неудивительно – Боэмунд всегда был прагматиком, и какому-либо обстоятельству следовало превратиться в реальное препятствие, чтобы привлечь его внимание. В своих проповедях Петр Пустынник мог распинаться как угодно, лишь бы это не мешало военачальникам вести боевые действия по своему усмотрению.

Дядя взял его под руку, и они сделали несколько шагов, продолжая беседовать.

– А как твои родители? – продолжил Боэмунд. – Я не связывался с ними вот уже несколько месяцев, думаю, сестра наверняка заклеймила меня позором!

– Вряд ли, – с легким смешком ответил Танкред, – она привыкла. Сейчас у них все нормально, но чуть больше месяца назад у отца был приступ, который отправил его на неделю к госпитальерам.

– Приступ? Но все обошлось?

– Да. Они провели ему клеточную реконструкцию, и, по его собственным словам, теперь ему кажется, будто у него сердце двадцатилетнего!

– Реконструкцию? Проклятье, это же стоит целого состояния! Разве имение приносит такой доход?

– Хм… на самом деле пришлось частично взять под залог в аббатстве Жюмьеж.

Боэмунд резко остановился:

– Брать под залог? И к тому же в аббатстве? Какое безумие! Вам ни в коем случае не следовало на это соглашаться.

– Отец был в критическом состоянии, у нас не было времени искать другой выход.

– Бог мой, нужно было обратиться ко мне, Танкред! Я бы обязательно помог.

– Знаю, дядя. Но мать не захотела, для нее это вопрос принципа.

– Пошла она к дьяволу со своими принципами! Она всегда считала делом чести со всем справляться самой, не обращаясь ни к кому за помощью. Благородная позиция, пока она не заставляет закладывать фамильное имение! Это часть твоего наследства, Танкред, ты хоть отдаешь себе отчет?

Танкред прекрасно отдавал себе отчет. На самом деле он пытался переубедить мать, но безрезультатно. Он знал, что следовало проявить больше твердости и что, когда отца не станет, именно ему придется взять на себя бразды правления кланом, а значит, он должен быть к этому готов. Но долгие годы военной службы, проведенные вдали от семьи, зародили в нем смутное ощущение некоторой утраты законности своего положения как владельца и наследника. От этого он терялся, как если бы упрекал самого себя в том, что не выполняет обязательств, которыми его никто на самом-то деле и не наделял. Наверняка эти чувства отразились у него на лице, потому что Боэмунд внезапно смягчился.

– Ну вот, я тебя уже отчитываю, хотя мы не виделись столько недель. Ты же знаешь, я тебя понимаю, должно быть, как никто другой, Танкред, я-то слишком хорошо знаю, в какие трудные обстоятельства может вогнать военное ремесло человека, надолго отдалив его от близких. В конечном счете кто знает, проявил бы я больше прозорливости, оказавшись на твоем месте.

Танкред ответил ему легкой улыбкой – он оценил этот знак внимания.

Дядя продолжил:

– На самом деле я пришел кое-что тебе сказать. Момент, конечно, не лучший, но я не уверен, что сумею повидаться с тобой вскоре после старта.

– Слушаю вас, дядя.

– Я только хотел сказать, что на борту – и в более широком смысле, во время этой кампании – я буду вынужден вести себя с тобой так, как если бы ты не был моим племянником.

Танкред нахмурился, не понимая, куда клонит Боэмунд.

Тот не замедлил уточнить:

– Разумеется, я говорю исключительно об официальных обстоятельствах. Когда мы будем встречаться в неформальной обстановке, я буду вести себя как обычно. Однако на публике или если речь зайдет о тебе в связи с делами военными, я не могу допустить, чтобы у кого-то создалось впечатление, будто я отношусь к тебе по-особенному.

Танкред по-прежнему не мог понять, зачем дяде понадобилось специально вызывать его на разговор, чтобы высказать все это. У него мелькнула мысль, что Боэмунд, возможно, узнал о его принадлежности к ордену Храма, и он ощутил смутное беспокойство. Однако немедленно отбросил такое предположение. Если бы Боэмунд действительно что-то услышал, он вел бы себя не так непринужденно, а, наоборот, наверняка пришел бы в ярость.

– Разумеется, дядя, так всегда и было, и я никогда не ожидал от вас особых привилегий.

Боэмунд с явным удовлетворением положил руку ему на плечо:

– Да-да, конечно, Танкред. Я прекрасно знаю, не беспокойся. Мне просто хотелось на всякий случай прояснить этот момент в наших отношениях. В конце концов, мы ведь впервые вместе участвуем в одной военной кампании.

По всем коридорам разнесся сигнал общего вызова:

До времени «Ч»[36] менее тридцати минут. До времени «Ч» менее тридцати минут. Персоналу занять свои места в ячейках, прекратить всякую деятельность и перейти в режим взлета. Приказ подлежит немедленному выполнению.

– А, думаю, мне пора идти, – сказал Танкред. – Я еще должен проверить, правильно ли подготовилось мое подразделение.

– Конечно, конечно! Я постараюсь сделать так, чтобы мы виделись чаще, чем раньше. В конце концов, мы же на борту одного корабля, – добавил Боэмунд, улыбаясь, – так что это будет проще, верно?

Они снова обнялись, и на этот раз по-настоящему. Может, дядя тоже немного нервничал перед отлетом.

Вернувшись в каюту, Танкред увидел, что все его люди, болтая и перешучиваясь, уже расположились по ячейкам на койках. Старший прапорщик Юбер ждал его, чтобы самому подготовиться. Танкред поблагодарил прапорщика за то, что тот подменил его, и оба тоже устроились на своих местах.

Хотя его люди весело балагурили в ожидании сигнала к отбытию, Танкред различал в их голосах тревожные нотки. Их беспокойство нарастало по мере приближения старта. Он припомнил, что сам всегда относился к этому моменту как к простой рутине, не заключавшей в себе никакого риска. Но в то же время вероятность воспламенения при старте, какой бы малой она ни была, все-таки не сводилась к нулю. Он вдруг ощутил, что у него стали мокрыми ладони, когда вообразил, как кабину вдруг заполняет раскаленный газ, испепеляя все на своем пути, пожирая тела и… Прекрати! Он заставил себя думать о чем-то другом, хотя теперь прозвище реакторов – Адовы пасти – показалось ему куда менее остроумным.

Натянув предписанные уставом тонкие хлопковые штаны, он улегся на койку и прицепил к себе два электрода, предназначенные для наблюдения за его жизненными показателями. Ремни, которыми он затем пристегнулся, играли скорее символическую роль, поскольку компенсирующие силовые поля, которые скоро сомкнутся вокруг ячейки, должны поглотить все ужасные последствия предстоящей перегрузки.

Громкоговорители в каюте объявили:

До времени «Ч» менее пяти минут. Персоналу немедленно занять свои койки.

Теперь все умолкли или тихонько молились. Танкред следил за высвечивающимися на его панели цифрами обратного отсчета, стараясь изгнать из головы все мысли и расслабить мускулы. Льето не только не беспокоился – он буквально сгорал от возбуждения; Энгельберт с жаром читал последнюю молитву:

Господь Всевышний и славный Бог, приди
и просвети тьму моего сердца;
Дай мне искреннюю веру, твердую надежду
и безупречное милосердие;
Дай мне чувствовать и знать, чтобы я мог исполнить святую волю Твою, дабы не дала она мне впасть в заблуждение[37].

До времени «Ч» менее трех минут. Запуск последнего обратного отсчета. Если кто-либо не смог добраться до своей ячейки, у него есть шестьдесят секунд, чтобы остановить отсчет с любого терминала.

Льето взмолился, чтобы никто не оказался в подобной ситуации, но не только из альтруизма, а потому, что это прервало бы процесс взлета и потребовались бы, возможно, часы, чтобы заново запускать его. Но никакого сигнала тревоги не прозвучало, и минуту спустя индивидуальные силовые поля были активированы, окружив каждую ячейку мягким пульсирующим голубоватым светом. Танкред почувствовал легкое затруднение дыхания и покалывание на коже – эффект воздействия излучения фи, в которое они теперь были погружены.

Время «Ч» менее чем через пятнадцать секунд… четырнадцать… тринадцать… двенадцать… одиннадцать…

Последние секунды обратного отсчета неслись из всех громкоговорителей в гигантских артериях теперь опустевшего корабля, вместившего в себя миллион мужчин и женщин, которые решили отправиться в опасную и непредсказуемую экспедицию, одну из величайших, которые когда-либо предпринимало человечество.

…десять… девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… три… два… один… Пуск.

Сила толчка превзошла все самые пессимистичные страхи. Каждый человек на борту почувствовал его всем телом, несмотря на защиту силовых полей пятого уровня.

Струи раскаленного газа вырвались из всех двенадцати термоядерных сопел «Святого Михаила», мгновенно растянувшись на многие сотни километров. Чудовищный грохот прокатился по всему судну, а выбросы плазмы расширялись, постепенно заполняя все пространство сопел.

В ядре термоядерных реакторов плотность нарастала по экспоненте благодаря действию векторных тяжелых бозонов[38], бомбардирующих со скоростью миллиардов раз в секунду атомы бериллия, накапливающие мощную энергию в объеме диаметром в несколько молекул. Если на этом этапе произойдет сбой, цепная реакция распространится на весь корабль, сминая миллионы тонн металла, как бумагу, чтобы завершиться чудовищным физическим явлением, сингулярностью пространства-времени: черной дырой.

И тут потоки слились воедино, синхронизируя фазы, как голоса в хоре, взрывающиеся в dies iгае[39]. Температура резко взлетела на тысячи градусов, послав тем самым последний сигнал системе зажигания. Головокружительная энергия, накопленная в бериллиевых реакторах, внезапно освободилась от своих оков и, как свора бешеных собак, сбросивших путы, ринулась в сопла.

Пламя – вспышка, – вырвавшееся из реакторов, зажглось в земном небе и на мгновение затмило сияние солнца, как маяк в зените. Тогда корабль пришел в движение, почти медленно по сравнению с адским пеклом, которое разверзлось позади него, потом все быстрее и быстрее. Люди на борту почувствовали, как на них наваливается давление, вызванное ускорением. Через 180 секунд это ускорение достигло 9,7 процента скорости света, и реактивные сопла были отключены. Им на смену пришли классические силовые установки, чтобы продолжить разгон корабля до необходимых на данной фазе полета 87 процентов. Для достижения этой фазы потребуется четыре месяца, после чего весь экипаж погрузится в холодный сон, чтобы «Святой Михаил» мог набрать пресловутые 175 процентов скорости света, которые и позволят преодолеть отделяющую их от альфы Центавра пропасть за полтора года вместо четырех лет, требуемых фотону.

Было запущено огромное ротационное силовое поле, обеспечивающее судну имитацию почти земного притяжения, а несколькими минутами позже сняты индивидуальные защитные поля ячеек. Мужчины и женщины экипажа поднялись, но с величайшим трудом – настолько их вымотали шесть минут взлета, которые им пришлось перетерпеть.

Циклопический корабль был уже далеко от Земли и теперь устремлялся к звездам, свет которых едва отражался от его длинного темного корпуса.

Люди оставили позади голубое пятнышко на черном фоне, родной мир, который они покинули ради достижения новых горизонтов, столь же грозных, сколь и притягательных, не зная, сколько времени продлится их изгнание и будет ли ему когда-нибудь конец.

II

Охра. Желтизна. Огонь.

Воздух дрожит и переливается.

Песок – повсюду.

Я чувствую тебя.

Скалы беззвучно распадаются. Камни скрежещут, скатываясь по склону. Слишком много света, он вынужден сощуриться.

Я нашел тебя. Наконец.

Теперь скалы ближе. Но там и в тени жарко. Почти как на солнце. От жары не укрыться. Она душит. Он сгорит, если останется на солнце, он уверен.

Иди сюда.

Это невыносимо. Даже в тени он сгорит. Выдержать невозможно.

Иди сюда.

Темное пятно в тени. Пещера.

Ловушка? Нет, никого. Пусто.

Внутри не так жарко. Он наконец-то скрыт от солнечных лучей.

В пещере ни звука. И однако, она не пуста. Кто здесь?

Я здесь.

Здесь кто-то есть! Он не должен тут оставаться. Это опасно.

Нет, не опасно. Здесь я смогу с тобой говорить. Сюда ты сможешь прийти.

Внутри только песок. Везде и всюду песок. Ни следа влаги. Ни следа жизни. Все здесь выжжено. Надо отдохнуть.

Он так устал…

* * *

12 августа 2204 ОВ[40]

Во рту у Танкреда привкус песка.

Наверняка песчинки попали и в горло, потому что ему дико хочется откашляться. Но придется сдержаться любой ценой, если он не хочет наделать шума. Распластавшись на животе на склоне дюны, он боится лишь одного: вдохнуть по оплошности еще песчинок и рефлекторно закашляться.

Чтобы добраться сюда, им пришлось долгие минуты ползти под палящим солнцем, таща на себе оружие и обильно потея в полном обмундировании, и теперь лица всех двадцати человек первого подразделения 78-го искажала гримаса страдания. Температура на уровне почвы была настоящей пыткой. Если порыв ветра время от времени и вздымал облачко песка, этого в любом случае не хватало, чтобы охладить перегретые тела. Они на несколько мгновений остановились передохнуть, но совсем скоро им предстояло продолжить медленное продвижение по этой пустыне.

Лежащий слева от Танкреда Льето казался совершенно спокойным и вроде бы нимало не страдал от изнурительной жары. Чуть ли не завидуя той легкости, с которой молодой человек переносил окружающую среду, Танкред спросил себя, придет ли день, когда он увидит этого парня выбившимся из сил. Его мысли прервал шепот Энгельберта:

– Мой лейтенант, у меня сигнал.

Танкред перевернулся на спину, чтобы подставить солнцу другую половину тела, и перенес свое внимание на подползшего поближе Энгельберта. У него был характерный затуманенный взгляд оператора, который обращается к кому-то, продолжая отслеживать тактические данные, отражаемые через ИЛС[41], – наложение на забрале его шлема. Полчаса назад, когда они только начали свой путь ползком, он переключил вывод спутниковых данных dirSat[42] на забрало, чтобы свернуть экран на нагрудной пластине. Спутник засек вражескую группу, медленно перемещающуюся в двухстах метрах от их позиции. Отделение продолжало неспешно ползти, стараясь приблизиться к врагу в полной тишине.

– У меня движение в сорока метрах на северо-северо-запад, – снова заговорил Энгельберт, все так же шепотом. – Их около тридцати; может, немного больше.

Танкред прикусил нижнюю губу:

– Черт, больше, чем нас.

Приняв к сведению плохую новость, он, пока Энгельберт пальцем протирал запотевшее забрало с системой ИЛС, спешно прокрутил в голове все возможные стратегии и повернулся к терпеливо дожидавшемуся указаний Льето:

– Твой выход, Льето.

Тот выпрямился, широко улыбаясь:

– Без проблем, лейтенант!

– Да тише ты, дурень! – нервно прошипел Танкред. – Хочешь, чтобы нас засекли?

– Простите, – выдохнул молодой фламандец, переходя на более подходящий регистр. – Что я должен сделать, командир?

– Возьми трех человек и обойди с ними неприятеля с запада. Когда займете позицию, поставишь маячок с имитацией, но с задержкой на пять минут.

– Ладно… – нахмурившись и пытаясь догадаться, что на уме у лейтенанта, кивнул Льето.

– Затем снова обойдешь их, на этот раз с севера, и займешь позицию к востоку от них.

– Хм… простите, лейтенант, но какой смысл ставить имитационный маячок, если они точно знают, где на самом деле находится наше подразделение?

– Возможно, никакого, но не думаю, что они нас засекли. Иначе они непременно уже атаковали бы нас, ведь у них численное превосходство. А главное, как только маячок включится и заставит их детекторы поверить, что мы на их западном фланге…

– …тут-то мы и навалимся с восточного.

– Именно. Результат: они решат, что их взяли в клещи, и укроются на другом склоне своей дюны…

– …и окажутся прямо у вас на линии огня. Отлично, я понял; считайте, уже сделано.

Он включил свой микрофон и тихонько позвал:

– Рено, Людовико и Олинд, живо! Выдвигаемся.

Скользнув к подножию дюны и вызвав небольшие песчаные лавины, покрывшие склон изящными силикатными волнами, четверо солдат бесшумно двинулись на запад. Энгельберт перекатился на спину и развернул экран dirSat нагрудника, чтобы Танкред тоже мог отслеживать передвижения своих людей. Четыре световые точки, на каждой из которых высвечивался личный номер солдата, как и было задумано, быстро, чтобы не быть замеченными, перемещались по широкой эллиптической траектории. Танкред кивнул одному из своих людей, засевших на вершине дюны, спрашивая, молча спрашивая, не засек ли он движение. Тот отрицательно помотал головой. Энгельберт не сводил глаз с белых пятнышек.

– Они окажутся на виду, когда пойдут по восточной стороне… – обеспокоенно прошептал он.

Танкред мельком взглянул на него, но ничего не ответил. Он думал о том же, но рассчитывал, что благодаря талантам Льето все пройдет хорошо. На экране четыре точки замерли в опасной близости от расплывчатой массы, которая отражала приблизительную оценку, данную dirSat позиции и числу неприятелей. Целую минуту ничего не происходило. В ярко-синем небе немилосердно палило солнце, тишину нарушало только тяжелое дыхание солдат. Затем четыре точки снова пришли в движение и тронулись по пути, проходящему через север зоны.

Танкред включил общий канал:

– Отлично, парни, будьте наготове. Наступление неминуемо. Только не двигайтесь, мы должны до последнего обманывать их детекторы.

Внезапно вдали разнесся пронзительный треск винтовок Т-фарад.

– Уже? – во весь голос воскликнул Танкред. – Вот дерьмо! Маячок еще не заработал, наверняка их просто засекли!

Он поспешно дополз до вершины песчаного склона и вырвал бинокль из рук наблюдателя. И сразу же увидел четырех солдат на верхней части дюны к востоку от неприятеля; двое уже лежали на земле, двое других еще стреляли вниз. Почти скрытый от взгляда Танкреда ливнями песка, поднятого неприятельскими разрывами, Льето орал, не прекращая стрелять. Людовико, второй солдат, еще остававшийся на ногах, изо всех сил размахнувшись, бросил гранату во врагов, но он выжидал слишком долго, и она взорвалась еще в воздухе, чересчур высоко, чтобы причинить повреждения.

– Маячок сработал! – закричал Энгельберт от подножия дюны.

– Давно пора, – сквозь зубы проворчал Танкред, не отрывая глаз от вершины дюны напротив. – Ну же, покажитесь…

Стрельба из впадины между дюнами внезапно стихла, словно противник заколебался, какую тактику выбрать.

– Оставайтесь в укрытии! – в микрофон приказал Танкред Льето и Людовико. – Дайте им показаться с нашей стороны!

В то самое мгновение, когда он произносил эти слова, человек тридцать в полном беспорядке выскочили на вершину своей дюны и, оказавшись как раз на линии огня, бросились вниз по другому склону. Там они незамедлительно заняли позицию, чтобы встретить лицом к лицу атаку воображаемых преследователей.

– Есть, они клюнули!

Танкред во весь рост выпрямился на песчаном хребте и прокричал:

– Огонь на поражение!

Шестнадцать оставшихся от отделения человек принялись разряжать оружие в сгрудившихся внизу солдат. Пока те осознали свою ошибку, половина их уже была уничтожена, сметенная потоком энергетических разрядов, взметавшим песчаные вихри. В панике они устремились на другую сторону дюны, где Льето и Людовико, встретив их стрельбой из винтовок Т-фарад, уложили еще пятерых.

Охваченный неудержимым боевым порывом, Льето бросился вперед, паля в неприятеля из оружия, вместо того чтобы оставаться в укрытии, как это сделал Людовико. Внезапно его прямо в грудь поразил разряд энергии, оторвав от земли и с силой отбросив назад. Танкред увидел, как он, словно снаряд, пролетел над гребнем дюны от края до края и исчез по другую сторону.

Несколько врагов, еще сохранивших боеспособность, отступили на другой склон и продолжали периодически отстреливаться. Торопясь покончить с ними и разъяренный потерей Льето, Танкред дал очередь и выкрикнул: «В АТАКУ! В АТАКУ!»

Подхлестнутые командиром, его люди ринулись на приступ вражеского гребня, и сражение стало яростным. Но на этот раз численный перевес был на их стороне, и противника быстро смяли. Последние перестрелки шли уже практически в упор, разряды Т-фарадов валили еще держащихся на ногах врагов на расстоянии буквально нескольких метров. Никто не бросил оружия, чтобы сдаться. Никто не выжил.

Ярость боя сменилась тишиной. Измотанные солдаты первого отделения 78-го подразделения попадали на землю, пытаясь продышаться, несмотря на саднящее горло. Танкред быстро подвел итог своих потерь и насчитал восемь покойников в своих рядах. А потом вскарабкался на дюну – туда, где в последний раз видел Льето.

По другую сторону он обнаружил Людовико, сраженного в последние секунды боя, тела Рено и Олинда, а в самом низу – неподвижного Льето. Он обернулся и увидел Энгельберта, который вопросительно смотрел на него с вершины другой дюны. Он подключился к его каналу.

– Энгельберт, думаю, у меня плохая новость… – начал он. Но не успел закончить фразу.

С неба спустился и завис рядом с ним на парящей в воздухе металлической платформе какой-то человек. На нем была офицерская форма с капитанскими погонами. Из круглой решетки, прикрепленной к основанию платформы, струились потоки прохладного воздуха, не давая ему страдать от жары.

– Лейтенант Танкред! Мои поздравления с вашим обходным маневром. Ловко сработано.

– Спасибо, мой капитан, – склонив голову, ответил Танкред. – Однако я потерял сорок процентов моих людей.

– Да, но те потеряли все сто, – заметил офицер, с удовлетворением кивая на тела противников. – Только это и в зачет.

Он нажал кнопку на своем пульте, и низкий, мощный, как гром, звук рога разнесся в вышине. Затем механический голос объявил: Конец учений.

В тот же миг все мертвые пробудились.

Те, кто был смертельно ранен во время сражения, потирали ноющие члены, как если бы очнулись от тяжелого сна. Некоторые бойцы из 78-го протянули им руки, помогая подняться. Капитан переместил свою маленькую платформу, приблизившись к ним, и загромыхал, уставив на них обвиняющий перст:

– Что до вас, покойнички, вы хоть понимаете, с какой легкостью вас уделали? Можно подумать, что всякие технологические прибамбасы окончательно лишили вас представления о тактике! Но когда очутитесь там, сразу поймете разницу между реальностью и симулякром-тренажером!

Все солдаты подразделения противника опустили голову или смотрели в сторону, чтобы не видеть разъяренного лица офицера-инструктора, что добавляло к стыду от поражения еще и унижение от публичного выговора. А победители украдкой ухмылялись, глядя на их расстроенные физиономии, смакуя удовольствие оттого, что обличительная речь на этот раз к ним не относится.

Тем временем Танкред спустился по другому склону дюны и помог Льето подняться на ноги. Фламандцу еще трудно было сохранять равновесие.

– О господи, как же я ненавижу сим-смерть! От этих отключек у меня всегда жуткие мигрени. Уверен, что настоящая смерть не так омерзительна!

– Не спеши сравнивать, а то допросишься! – со смехом бросил Танкред.

Но у молодого человека всегда резко портилось настроение, когда его убивали.

– Ладно тебе, хорош ворчать. Решил поиграть в грозного вояку, теперь плати по счетам.

– Да знаю я, знаю, – проворчал Льето и, поморщившись, потер затылок. – Ну не устоял.

– Вечно с тобой так. Девять десятых задания ты держишь себя в руках, а под конец как с цепи срываешься. Или ты думаешь, что твой статус класса Три делает тебя неуязвимым для зарядов и помешает прикончить?

– Ладно, ладно. Кончай свою проповедь, а то мне кажется, что я братца слушаю.

Они поднялись на дюну. Внезапно небо исчезло, а солнце погасло, уступив место гигантскому металлическому своду, исчерченному сотнями параллельных балок со множеством развешенных голографических проекторов. Дюны и некоторые отдельно стоящие скалы по-прежнему оставались на месте, создавая картину круглой искусственной пустыни более пятисот метров в диаметре. Под полом скрывалась гигантскаямашинерия, позволяющая изменить топографию купола менее чем за ночь и теоретически обеспечивающая воссоздание бесконечных вариаций видов местности. У каждого из тренировочных куполов «Святого Михаила» была своя специализация; конкретно этот предназначался для песчаных пустынь.

Люди с облегчением окунались в вернувшуюся прохладу и выходили через высоченные ворота в северной части купола. Пять подвешенных к своду огромных цилиндров метеоимитации развернулись на 180 градусов и медленно поднялись, возвращаясь в свои гнезда, где техники могли приступить к их обслуживанию. Весь купол наверху окаймляли застекленные проемы, через которые возможные зрители могли бы следить за ходом учений. Это зрелище высоко оценил экипаж «Святого Михаила», полюбивший наслаждаться им в свободные часы. Однако сегодня круговая галерея была почти пуста.

Семьдесят восьмое подразделение П/К вернулось в раздевалку, люди переодевались, принимали душ или чистили обмундирование. На такого рода учения они надевали только легкую броню, чтобы не привыкать к комфорту боевого экзоскелета, особенно в том, что касается удобства движений и климатического контроля. Им потребуется несколько часов, чтобы полностью освободить оружие и пластины углеродно-семтаковой брони от песка, забившегося в мельчайшие щели.

Разговоры крутились вокруг финальной атаки, каждый рассказывал о своих более-менее славных подвигах или же старался объяснить, благодаря какой «чистой непрухе» он попал под разряд и был убит. Члены «вражеского» подразделения приняли участие в обсуждении и пытались защитить свою стратегию, несмотря на ее провал, когда их лейтенант, некий Мийо, вылез из душа с полотенцем на бедрах. Он подошел к Танкреду:

– Браво, Тарент, классная работа! Ты обставил нас, как желторотых новобранцев.

– Нет-нет, вы хорошо справлялись. Просто сегодня повезло нам.

– Ну да… Очень любезно с твоей стороны так говорить, но мы-то знаем, что дело не в этом.

Несколько человек вокруг них яростно закивали.

– Ты со своим отделением с самого начала полета бьешь на учениях всех. Значит, везение здесь ни при чем. Если бы присваивали места по количеству побед, вы были бы далеко впереди.

– Ладно тебе, не напрягайся, – небрежно отмахнулся Танкред. – Нам предстоят еще долгие месяцы тренировок. Думаю, что к концу вы раскусите мои приемы и мы все окажемся на одном уровне.

– Надеюсь, потому что я уже по горло сыт выволочками.

– А все же, парни, – влез Льето, – мы вас сделали!

– На твоем месте, – не сдавался Мийо, – я бы особо не хорохорился. Должен напомнить, что один из наших скосил тебя с дюны, каким бы классом Три ты там ни был!

– Напоминаю, вообще-то, это называется «супервоин»! «Класс Три» звучит слишком официально. Может, вы и заставили меня наглотаться песка, но прежде я успел уложить семерых или восьмерых из ваших!

– Нет, вы только поглядите на этого хвастуна-фламандца! Да мы все слышали, как ты сопел как бык, когда ползком обходил нас с севера. Незаметный, как танк «Зубр М4», когда он рвет с места!

Солдаты обоих подразделений расхохотались – включая самого Льето, – хотя все знали, что это вранье и маневр они распознали только задним числом. К тому же всем было известно, как ловок Льето в бою: молодой человек, вроде не прилагая особых усилий, понемногу приобретал солидную репутацию на борту.

– Говори по правде, когда получишь класс Мета, а? – иронично бросил кто-то из солдат.

– А на хрена мне морочиться с Испытанием Мета, когда мне приходится сражаться с клоунами вроде вас?

– Может, тогда ты научишься не переть в одиночку на тридцать вооруженных до зубов парней! – подмигнув приятелю, не удержался, чтобы не подколоть его, Танкред.

Со всех сторон послышались смешки, но молодой фламандец обидчивостью не отличался и с дорогой душой принимал шутки. Его ценили не только за военные подвиги, но и за чисто человеческие качества.

Закончив собирать свои вещи, Танкред направился к выходу. На пороге он обернулся и бросил своим людям: «Milites Christi, поздравляю с хорошим боем. Никому из тех, кто сегодня пал, не за что краснеть, потому что все отлично сражались».

Он всегда старался похвалить своих людей за удачно проведенные маневры, даже если речь шла всего лишь об учениях. Невелик труд, но это поднимало боевой дух.

– Сегодня вечером все свободны.

Это объявление вызвало одобрительный свист и аплодисменты, затем Танкред вышел, а следом за ним братья Турнэ.

У входа в купол их ждала Вивиана. Она поспешила им навстречу с присущей ей теплой улыбкой и бросилась на шею Льето. Тот чуть спружинил колени, удерживаясь на ногах при столкновении, и запротестовал было, но она заткнула ему рот властным поцелуем. Он осторожно поставил ее на землю, и она радостно поприветствовала остальных.

– Ну как, хорошо прошла тренировка?

– Мы их прикончили, – лаконично ответил Льето.

– Как всегда! – со смехом заметила она. – Я уж даже не знаю, зачем задаю этот вопрос.

– Да, наше подразделение хорошо работает, – согласился Танкред. – Высокий боевой дух, да и люди все лучше узнают друг друга.

– Вот только Льето опять труп, – усмехнулся Энгельберт.

– Опять-таки как всегда, – шаловливо бросила Вивиана.

– Ну хоть ты-то не начинай! – проворчал Льето, уперев руки в бока.

Она слегка отпрыгнула в сторону и сделала вид, что приняла боевую стойку, подняв кулаки:

– Поосторожней, господин Турнэ, вы разговариваете со своей будущей женой!

– Что? – воскликнул Танкред. – Будущей женой?

– Льето не поделился с тобой великой новостью?

– Я собирался сделать это чуть позже, – пробубнил тот, немного разочарованный тем, что она испортила ему весь сюрприз.

– Какой великой новостью? – спросил Танкред, хотя уже догадался.

– Вивиана и я… – начал Льето.

– …мы решили пожениться, – закончила молодая женщина, воздевая руки к небу, словно в знак победы.

– Это потрясающе! – сказал Танкред, искренне радуясь за друзей. – Будете праздновать на борту?

– Да, мы еще вчера решили, – пояснил гигант-фламандец. – И то сказать, мы не сможем продолжать вот так месяцами встречаться, если не оформим все официально…

– С такой кучей ханжей-ультра, которыми кишит «Святой Михаил», – прервала его Вивиана, – нам непременно рано или поздно придется предстать перед кюре.

Энгельберт бросил на нее мрачный взгляд, который она благополучно проигнорировала. Вивиана научилась не обращать внимания на его благочинные реакции, которые он неизменно выказывал, стоило ей дать волю своей несдержанной натуре.

– Какая замечательная новость, друзья! – повторил Танкред. – Рад за вас.

Но хотя он улыбался, сердце у него защемило. Всякий раз, когда ему сообщали нечто подобное, он с грустью вспоминал о сестре, которой никак не удавалось найти себе пару. Эта мысль потянула за собой другую: прежде чем идти в столовую, он собирался записать послание семье.

– Я должен вас оставить. Схожу в сады Армиды, расслаблюсь немного.

– Давай, – ответил Льето. – Встретимся за ужином?

– Как обычно…

На борту «Святого Михаила» постепенно сгущались искусственные сумерки. Сад располагался совсем недалеко, и Танкред решил отправиться туда пешком.

По своему обыкновению, он хотел набросать что-то вроде внутреннего отчета, чтобы вынести уроки из сегодняшнего сражения. Однако сегодня что-то мешало ему сосредоточиться. Прошлой ночью ему приснился странный сон: будто он бродит, изнемогая от солнца, по пустыне во власти невыразимой тоски. Потом некий голос указал ему путь и привел в убежище.

Странные грезы, без начала и конца, посещали Танкреда довольно часто – как, впрочем, и любого другого. Но в отличие от всех прочих этот сон возвращался: с начала путешествия Танкред видел его много раз. Что его смущало и даже всерьез тревожило. Он всегда считал себя рационалистом, абсолютно не склонным ни к каким суевериям, широко распространенным в армии. И все же этот проклятый сон, так похожий на предупреждение, ему совершенно не нравился. Но если предупреждение, что о чем? Раскаленная пустыня, где я рискую жизнью, в сущности, очень похожа на сегодняшние учения. Но для вещего сна повод слишком пустяковый.

Дойдя до нужного места, он выбросил эти мысли из головы. Ему хотелось в полной мере насладиться короткой передышкой в той изнурительной жизни, которую он вел на «Святом Михаиле». Прогулка по извилистым аллеям садов Армиды, особенно вечером, когда там почти никого не было, оставалась одной из простых радостей, которые он мог позволить себе на борту. Этот сад был одной из самых обширных зеленых зон на корабле, но не шел ни в какое сравнение с огромным садом Святой Марии, занимавшим всю поверхность двадцать шестого купола.

По образу традиционных парков, которыми славились европейские столицы в девятнадцатом веке, сады Армиды расстилались на многочисленных высоких холмах, покрытых травой и засаженных деревьями различных пород, между которыми змеились посыпанные гравием дорожки. Со всех сторон неслась живая музыка потока, ниспадающего бесчисленными небольшими водопадами; дорожки перепрыгивали через них по мостикам из искусственно состаренного дерева. Воздух был насыщен пыльцой и густо замешенным на запахе земли, мха и коры ароматом леса, которому все-таки не хватало существенного ингредиента: оттенка гнили. Танкред еще при первом посещении сразу же заметил это. Тяжелый запах разложения, царивший в любом подлеске и пропитывающий все, из чего состоял лес, здесь странным образом отсутствовал, напоминая тем самым об искусственной природе этого места, питаемого химическими концентратами и другими непахнущими веществами.

Легкие порывы ветра, исходящего неизвестно откуда, освежали нечастых бегунов, предпочитавших тренироваться здесь, а не на спортивных снарядах в огромных скучных гимнастических залах. За те почти четыре месяца, что прошли с момента старта, бо́льшая часть членов экипажа и солдат обзавелись своими привычками, худо-бедно воспроизводя на «Святом Михаиле» тот образ жизни, который предпочитали на Земле.

После отбытия у Танкреда совершенно не оставалось времени, чтобы хоть как-то наладить свой быт, настолько он был занят организацией и координацией работы своего подразделения.

Поначалу серьезным испытанием для всех стал сам взлет. Исходное ускорение продлилось всего шесть минут, но вызванная небывалым давлением, которое им пришлось выдержать, усталость, пусть даже по большей части смягченная компенсирующими полями, была такова, что практически вырубила людей на двадцать четыре часа. Потом понадобилась еще неделя, чтобы солдаты 78-го научились не блуждать в лабиринте корабельных переходов и начали привыкать к новой жизни.

Шли дни, и в монотонном чередовании военных учений и интенсивных физических тренировок, размеченном посещением столовой, воскресными богослужениями или же свободными вечерами, проведенными в таверне с друзьями, Танкред нашел свои ориентиры.

За недолгое время крепкая дружба связала его с братьями Турнэ, особенно с Льето. Его самого удивило, с какой быстротой их отношения стали почти близкими. Уже давно Танкред не испытывал такого взаимопонимания ни с кем из солдат. Он даже начал подумывать, что ничего подобного уже больше никогда не случится. Однако неожиданно для самого себя поддался обаянию этого безбашенного молодого фламандского барбоса, возможно, потому, что тот оказался одним из редко встречавшихся ему людей, кто не питал задних мыслей по отношению к другим, был простым и искренним, а главное, его не смущала та стена, которой Танкред порой отгораживался от прочих представителей рода человеческого.

В дальнейшем тренировки стали более техничными и сложными, они постоянно требовали полной личной включенности, особенно начиная с этапа, когда инструкторы перешли к сражениям подразделений между собой. Танкред получал массу удовольствия от этих противостояний, где он мог в полной мере проявить свои стратегические и боевые способности, использовать весь свой военный опыт, причем не отнимая человеческие жизни. В последние годы ему становилось все труднее во время сражений превозмогать муки совести, так что он совершенно забыл о чувстве удовлетворения, которое можно испытывать после удачно проведенного боя. С этими тренировками и сим-смертью бойцов он снова открывал для себя удовольствие от сложных маневров, неистовых атак или личных подвигов в самом что ни на есть чистом духе кодекса чести военной аристократии.

К тому же внушительные размеры корабля и количество его пассажиров позволяли раствориться в общей массе даже такому относительно известному человеку, как он, избавив его тем самым от гнета светских условностей. Только нечастые собрания ордена Храма регулярно вновь погружали его в так сильно претившую ему атмосферу борьбы за власть и влияние. Однако случались они достаточно редко, поэтому в остальное время ему удавалось о них забыть. Как ни странно, похоже, после стычки, произошедшей между ними в первый день, Гийом де Северак не испытывал к нему неприязни. А ведь Танкред опасался, что тот воспользуется своим свежеприобретенным превосходством в Совете (после того, как Арман де Бюр перед самым отлетом покинул корабль), чтобы предпринять против него какие-нибудь мелочные мстительные шаги. Может, он неверно судил об этом человеке?

Приняв участие в этой кампании, он, не особенно решаясь признаться даже самому себе, в глубине души полагал, что это последний шанс. Последний шанс, который он дает армии, чтобы вернуть себе вкус к военной жизни и к сражениям, чтобы помочь побороть своих демонов. К великому его удивлению, именно это сейчас и происходило. Беспрерывная череда одержанных его подразделением на тренировках побед наполняла его гордостью, а недавно зародившаяся дружба содействовала восстановлению душевного равновесия.

Единственным обстоятельством, которое до сих пор никак не поддавалось его контролю, были отношения с противоположным полом. За четыре месяца в смешанной армии уже образовалось немало пар, нередко завершавшихся затем законным браком. Однако Танкред так и не сумел пробудить в себе интерес к женщинам. Или же, скорее, не сумел найти женщину, которая бы его заинтересовала.

Всю свою жизнь он привычно рассматривал этот вопрос как второстепенный, ответ на который найдется сам собой, если только хватит времени. Но теперь, когда ему уже стукнуло тридцать четыре и он по-прежнему оставался холостяком, он не мог больше отворачиваться от истинного положения вещей. Хотя мимолетных романов в его жизни случалось немало, с течением лет они теряли свою привлекательность, принося ему лишь убогие ощущения. Он прекрасно сознавал, что со временем эта проблема только обострится. В таком темпе у него есть все шансы превратиться под конец жизни в старого одинокого вояку, удалившегося под сень своего сырого и промозглого замка, без любимой и любящей жены. А главное, без потомства.

Дойдя до берега текущей по саду реки, он тряхнул головой, пытаясь отогнать гнетущие мысли, и взобрался на травянистый склон, откуда свешивала свои ветви до самой воды плакучая ива почтенного возраста. Это была его ива. Место, куда он привык приходить, чтобы побыть в одиночестве, когда хотел расслабиться. С тропинки впадина, образованная склоном у подножия дерева, была не видна; усевшись среди похожих на щупальца замершего спрута толстых корней, Танкред наконец-то обрел некое спокойствие духа. Сколько раз с наступлением темноты, среди обволакивающих запахов травы и влажного дерева, ему удавалось совершенно забыться и предаться иллюзии, что он на часок-другой вернулся в лес своего детства, в Кодильи.

Но сегодня его привела сюда задача, которую в последние дни он слишком часто откладывал: записать еженедельное послание семье. Каждый солдат имел право на одно послание в неделю продолжительностью не более пяти минут и на одно свидание той же продолжительности в реальном времени раз в месяц. Хотя передачи по тахионной связи действительно позволяли связываться с Землей в реальном времени, они сжирали такое количество энергии, что экипаж был вынужден придерживаться строгих ограничений. А сами послания накапливались, потом сжимались в плотные пакеты и отправлялись каждые двадцать четыре часа.

Сомкнув веки, глубоко дыша и наслаждаясь свежестью летнего вечера, Танкред на мгновение расслабился. На «Святом Михаиле» подходил к концу август; жаркое время года, пусть и имитированное, не преминуло воспользоваться своими правами, послав несколько дней настоящего зноя.

Почувствовав, что готов, он, постаравшись, чтобы на его лицо падали последние лучи света, поднес к нему свой мессенджер марки «Плеяды-3», немного старомодный по сравнению с оснащенными кучей новых функций последними поколениями. Из-за скверного качества изображения в сжатых посланиях отправителя зачастую можно было узнать с большим трудом. Танкред старался говорить как можно отчетливее: звук в тахион-связи тоже оставлял желать лучшего.

– Дорогая матушка, дорогой отец, дорогая сестра. Знаю, что запоздал на несколько дней с этим посланием, и, поверьте, искренне сожалею. Жизнь на борту оставляет мне мало передышек. Здесь все в порядке. Тренировки напряженные, но я привычный, а люди у меня крепкие и преданные. Так что не волнуйтесь за меня. Эта кампания, как и другие, пройдет успешно до самого конца. Сегодня Льето объявил мне о своем намерении жениться на Вивиане. Я очень рад за него, он прямой, искренний парень и заслуживает счастья. Я до сих пор не понимаю, как он умудрился найти себе жену в экипаже «Святого Михаила»; что же касается меня, то я и представить себе не могу, что сумел бы отыскать родную душу в подобном месте.

Он выдавил смешок.

– Я… я часто думаю о вас… и о нашем родовом имении. Мне не хватает пастбищ и лесов. Я столько лет пренебрегал ими, что порой словно ощущаю пустоту, когда думаю об этом, как будто воспоминания начинают стираться, исчезать…

Заметив, что, говоря о своих истинных чувствах, становится излишне откровенен, Танкред резко распрямился и перешел на более твердый тон:

– Но я отвлекся, да, отвлекся. Не беспокойтесь обо мне, просто я сейчас немного устал. Высплюсь как следует, и все будет в порядке. Отец прошел последнее послеоперационное обследование у госпитальеров в Монтьернёфе? А Ниса все еще встречается со своим милым Антуаном Киргмелем?

Во время последнего сеанса связи в реальном времени сестра сообщила ему, что их отец вроде бы что-то заподозрил касательно ее отношений с возлюбленным, но, вопреки всем опасениям, не стал запрещать им встречаться. Тогда Ниса была вне себя от радости, но теперь боится, как бы он не передумал. Это была хорошая новость, однако Танкред знал, что должен поговорить с отцом, чтобы тот поборол последние колебания.

Это было уже месяц назад по относительному времени, значит три месяца для сестры. За такой срок многое могло случиться; возможно, она призналась молодому человеку в своей неполноценности, и, может, он стал первым претендентом, кого это не остановило?

Танкред продолжал:

– Что нового про нашу распрю с Робертом де Монтгомери? Удалось ли вам наконец-то доказать нашу правоту? Представьте, за все четыре месяца, что я здесь, мы ни разу с ним не столкнулись.

На самом деле тренировки занимали столько времени, а корабль был таким просторным, что он практически никогда не встречал никого из знакомых, кроме собственных солдат и офицеров. Даже его сподвижники-тамплиеры, казалось, отсутствовали на борту – кроме как на ежемесячных собраниях.

Что же до Монтгомери, то это даже хорошо, что они пока еще ни разу не столкнулись на «Святом Михаиле». В последний раз, когда такая встреча произошла – шесть лет назад, при дворе Филиппа IX, – Танкред публично отказался ответить на приветствие герцога. Инцидент наделал много шума, и Танкреду пришлось срочно покинуть королевский двор. Но по крайней мере, он получил удовлетворение, унизив врага своей семьи.

Их вражда началась более пятнадцати лет назад. Во время одной из своих бандитских вылазок герцог Нормандский захватил территории Льёвена, составлявшие основную часть владений отца Танкреда, графа Лизьё. Этому и противозаконному, и противоречащему запрету ведения военных действий, изложенному в эдикте Урбана IX, захвату сопутствовали кровопролитные битвы, в которых нашли смерть многие сторонники Тарентов.

Однако семья Танкреда была недостаточно могущественна, чтобы противостоять собственному герцогу, а тем более такому влиятельному сеньору, как Роберт де Монтгомери. Их поместье даже до насильственного захвата недотягивало и до трети владений герцога Нормандского, а их воинским контингентом можно было и вовсе пренебречь. Самое большее – они располагали полицейским корпусом.

Вот потому-то Роберт не колебался, решив силой завладеть практически беззащитными территориями, дабы расширить таким образом свои владения и обеспечить себе свободный выход к Сене, главному речному пути для торгового флота и великому источнику всякого рода налогов и пошлин. Отец Танкреда перепробовал все возможные законные способы, взывая и к королевскому правосудию, и даже к папскому, но судебные дела тянулись вот уже несколько лет, не продвинувшись ни на йоту. Бездействие властей казалось прямо пропорциональным могуществу Роберта де Монтгомери, герцога Нормандского и графа Руанского.

Со временем Танкред перестал изводить себя из-за этой несправедливости. Однако, пусть и скрытые где-то глубоко в душе, угли злопамятства продолжали тлеть и ждали только дуновения, чтобы вспыхнуть. Втайне он надеялся, что однажды ему удастся собрать армию, достаточную для того, чтобы пройтись огнем и мечом уже по владениям Роберта, вернув таким образом Льёвен в лоно семейного достояния. А пока, чтобы не будить болезненных воспоминаний, лучше не касаться этой темы.

– Через четыре дня начнется фаза холодного сна. Тогда, как вы знаете, я не смогу отправлять вам послания на протяжении десяти месяцев Относительного Времени. Я знаю, что для вас это будет тяжело, хотя для меня пройдет лишь миг – не дольше, чем просто моргнуть. Но обещаю наверстать все потерянное время, как только закончится эта кампания, и таково мое твердое намерение.

Он искренне надеялся, что на этот раз ему удастся сдержать обещание.

– Ну что же, я с вами прощаюсь, мне пора на ужин, после сегодняшней тренировки я сильно проголодался. Моя дорогая семья, все мои мысли с вами.

* * *

– Недоноски никчемные! Вы не выйдете отсюда, пока у меня не будет полного списка корректив двенадцатой палубы! – рявкнул Харберт, старший техник пульта 2CG контроля теплообмена. – Если проголодались, пошевеливайтесь, – может, и не слишком опоздаете на ужин!

– Этому толстобрюхому самому не мешало бы попоститься, – подмигнув, шепнул я Паскалю Жалоньи.

– Вы хотите что-то сказать, Вильжюст?

– Нет, – ответил я. – Просто попросил Паскаля передать мне отчет о термических аномалиях в секторе Н.

– Умничаете, Вильжюст, да? Советую вам не рассусоливать, если не хотите лечь спать с пустым брюхом.

– Да.

Харберт был в ярости, потому что запаздывание на пульте не позволяло и ему пойти на ужин. Однако, в отличие от бесшипников, его-то в столовке в любое время хоть чем-нибудь да покормят. К тому же вся ответственность за это опоздание полностью лежит на нем, потому что это он неправильно оценил объем порученных его команде работ. Теперь он тешит свое самолюбие, сваливая все на нас, но прекрасно понимает, что собственное начальство ему не провести. Потому-то он и бесится.

– Альберик, я послал тебе массив данных по теплообмену в гидросистеме, – прошептал мне Паскаль. – Отчет об аномалиях у тебя уже был.

– Знаю. Спасибо, постараюсь побыстрее его обработать.

Как и остальных, меня не радовала перспектива жевать холодный ужин, но требовалось нечто большее, чтобы испортить мне удовольствие от работы за пультом. Честно говоря, единственными приятными моментами в моей жизни на борту «Святого Михаила» были те, которые я проводил, подключившись к биоСтрукту и манипулируя этой невероятной машиной.

Когда я в первый раз зашел в корабельный зал общего управления, он произвел на меня незабываемое впечатление. Даже будучи специалистом по информатике, оператором, специализирующимся на биоСтруктах, я никогда и не надеялся увидеть нечто подобное.

Зал имел форму двадцатигранника и был вписан в пространство со сторонами в тридцать метров, а на каждой из боковых граней был установлен один из пультов управления. Внутренние перегородки между пультовыми кабинами были стеклянными и выходили в замкнутую центральную зону; потолки кабин первого уровня служили полом для второго, потолки второго – полом для третьего. Создавалось полное впечатление, что находишься внутри гигантского кристалла. Поначалу это могло даже привести к потере ориентации. Официально это место именовалось «зал общего контроля», но операторы очень быстро нашли ему более лаконичное прозвание: Алмаз.

Я сказал, что был совершенно зачарован, попав сюда впервые четыре месяца назад, но меня поразила не столько удивительная конструкция Алмаза, сколько то, что находилось в ее центре, в замкнутой зоне. За стеклянными перегородками пультовых кабин возвышалась самая сложная искусственная структура, когда-либо созданная человеком: биоСтрукт Нод-2.

На самом деле «зачарован» – это еще недостаточно сильно сказано, я был буквально покорен Нод-2. На какое-то мгновение, при мысли, что я мог упустить такой опыт, такую встречу, отступила даже вызванная насильственной мобилизацией ярость. У меня мурашки прошли по телу, когда я осознал размеры этого компьютера – возможно, самого большого биокремниевого гибрида, которым мне предстоит управлять в своей жизни, – и вычислительную мощь, которую он в себе несет. В центре Алмаза, за перегородками из двухатомного стекла в восемьдесят сантиметров толщиной, парила гладкая сфера диаметром пять метров с черной матовой, словно эбеновой, поверхностью. Поддерживаемая мощными силовыми полями, она функционировала в полном симбиозе с остальным кораблем, с которым ее соединяли четыре пучка толстых кабелей. Если с географической точки зрения это было сердцем Нод-2, то по сути являлось его мозгом.

Я без всякого труда представлял себе миллиарды выращенных непосредственно в кремниевых схемах, впечатанных в них до последнего атома и постоянно подпитывавшихся искусственной кровяной плазмой клонированных сенсорных нейронов у него внутри. БиоСтрукту были доступны любые, даже мельчайшие операции по внешнему или внутреннему контролю над «Святым Михаилом», и мне они невольно виделись как действия бесчисленных нервных или мускульных окончаний парящего передо мной огромного мозга. Конечно, это была лишь воображаемая картина. Но какая картина!

Только в последний момент я узнал, на какой пост меня определят. Я нисколько не сомневался, что меня мобилизовали исключительно из-за моих навыков пультовика 2CG и что мне, вероятно, предстоит работать с Нод-2. Однако спектр задач, связанных с управлением биоСтруктом, был очень широк, а уж установленный на «Святом Михаиле» требовал особенно внушительного количества суперспециалистов.

Разумеется, ни одного класса Ноль не назначили бы на столь ответственную должность, если бы биопрограммисты высокого уровня не были такой редкостью. Позже я узнал, что из ста семидесяти двух работающих с Алмазом техников сто двадцать три были бесшипниками! Очевидно, власти увидели в этом серьезную проблему для себя и, дабы скомпенсировать возникший дисбаланс, установили в пультовых железную дисциплину. Здесь правила поведения были строже и исполнялись неукоснительней, чем в тире, где стреляют боевыми зарядами.

Моя команда состояла из восьми человек, и семь из них были бесшипниками. В наши обязанности входило управление распределением термической энергии на борту. Говоря яснее, отопление и климатическая система. Мы должны были следить за соблюдением температурных норм во всем корпусе с точностью до полуградуса по Цельсию. Но за обманчивой прозаичностью этой задачи скрывалась ее основополагающая важность. Слишком большие локальные перепады температур могли повлечь за собой структурные деформации, которые, распространившись в масштабе такого корабля, как «Святой Михаил», рано или поздно проделали бы многометровые разрывы в корпусе.

Когда я впервые уселся за свой пульт, ладони у меня стали влажными. Сочетание стекла и хромированного металла в рабочих консолях показалось мне излишне строгим, но это было частью обстановки, неизбежно связанной с высокими технологиями. Такой биоСтрукт, как Нод-2, и не может выглядеть расхлябанно, как робот-уборщик.

Поудобнее устроившись за пультом, я вытащил из кармана небольшой черный футляр и осторожно достал оттуда два длинных посеребренных кабеля, с одной стороны заканчивающихся полым штырьковым разъемом, а с другой – серым матовым каучуковым диском, усеянным концентричными металлическими кружочками. Это были мои щупы, основной рабочий инструмент любого оператора биоСтрукта. Два электрода, которые биопрограммисты часто заказывают по своей мерке, чтобы они с максимальной плотностью прилегали к месту электроэнцефалограммы. Хотя реальная польза от щупов по мерке всегда казалась мне сомнительной, я по глупости пошел на поводу у коллег и тоже, в ущерб семейному бюджету, заказал себе такие в специализированной мастерской.

Затем из специальной коробочки, расположенной рядом с пультом, я вынул два маленьких пластыря и наклеил по одному на каждый электрод. После чего закрепил щупы у себя на висках и воткнул штекеры в центр пульта. Я выполнил все действия как некий незначительный, множество раз повторяемый ритуал, который предшествует самому главному моменту в жизни любого оператора пульта: подсоединению к биоСтрукту.

Едва контактные разъемы вошли в пульт, я ослеп. Нод-2 проложил себе путь к моим зрительным нервам, взяв на себя визуальное восприятие. Какое-то время в черноте завивались вокруг собственной оси длинные горизонтальные ленты, затем все поле зрения поглотила глубокая тьма, более непроницаемая, чем любой мрак в реальности. Потом на периферии появились радужные разводы, как капельки масла в луже, отражающей свет солнца, и мало-помалу превратились в незабываемое зрелище. Лес гигантских деревьев тянул свои ветви вверх, к постоянно меняющему свой цвет своду, и каждая ветвь оканчивалась белыми шарами разных размеров, символизирующими все уровни, все панели управления Нод-2. Длинные световые нити связывали сферы между собой, а корни деревьев, по сравнению с которыми операторы казались жалкими муравьями, погружались в туманные глубины, где находились в постоянном движении пятнышки света. Сейчас я находился в своей рабочей области. В Инфокосме Нод-2.

Тогда я обеими руками взялся за две черные сферы, возвышающиеся в центре пульта – устройства ручного управления. Закрепленные на оконечности манипулятора, эти штуковины размером с апельсин были покрыты кнопками с выгравированными техническими символами. Поскольку сферы вращались во всех направлениях, операторы могли комбинировать кнопки между собой. Едва рефлексы, позволяющие работать вслепую, приходили в норму, становилось возможным выполнять все текущие задачи во вселенной биоСтруктов.

Чтобы машина признала меня, я на ощупь вложил мессенджер в приемное устройство терминала, после чего сообщил данные о своей персональной рабочей области. Затем, передвигаясь вдоль центрального дерева, чьи циклопические размеры приковывали взгляд, я решил ознакомиться с командными механизмами Нод-2. Я поднялся на один уровень, чтобы осмотреть все в целом, и не смог удержаться, чтобы не присвистнуть от восхищения. Никогда еще я не видел узла управления с таким количеством соединений и разветвлений. Одна только внутренняя древовидность Алмаза представляла собой многие тысячи отростков, которые переплетались и накладывались друг на друга, а между ними перемещались десятки операторов-пультовиков.

Определив расположение нейронного блока, я попытался спуститься по рабочему стволу на два уровня, надеясь увидеть, на что похожа центральная нервная система. Но мир Нод-2 мгновенно помутнел, и ослепительный свет, в который был погружен Алмаз, снова хлынул на мою сетчатку. После чего ко мне вернулось природное зрение, а пульт управления заблокировался и послал сигнал тревоги. Немедленно со мной через наушник связался контролер, чтобы жестко призвать к порядку. Я, обменявшись едва заметной улыбкой с соседом, с невинным видом принес извинения и опять подсоединился. В мозгу снова возник визуальный мир Нод-2, и я заново начал вводить свои персональные данные. Зато я узнал то, что и хотел: мы все находимся под жестким наблюдением.

С течением дней внутренние структуры Нод-2 все же начали проявляться, раскрывая передо мной такие перспективы, о наличии которых в биоинформатике я и не подозревал, то есть совершенно новые области применения. Должен сказать, что я намного быстрее других освоился со своей рабочей обстановкой, чем не преминул привлечь к себе внимание. За несколько недель я был признан одним из самых эффективных пультовиков.

Когда я погружался в Инфокосм, у меня иногда возникало ощущение, будто я становлюсь кем-то другим и словно бы вибрирую в унисон с этой удивительной машиной. Я сам не очень понимал то мощное чувство, которое испытывал всякий раз, подсоединяясь к биоСтрукту, перемещаясь среди переливающихся графических аналогов бесчисленных источников данных или же несясь по пенистым синим волнам собранной в центральной памяти информации…

– Кончай витать в облаках, Вильжюст!

Я вздрогнул. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что я сквозь дымку наложенных данных из биоСтрукта в упор смотрю на Харберта. Потом я вспомнил, где нахожусь, и понял, что контролер вторгся в поле моего зрения, нарушив его отделенность от внешнего мира, чтобы задать мне трепку. Я безропотно вернулся к работе.

Время от времени такое со мной случалось. Отвлекаясь на ирреальную красоту информационных полей, я забывал, зачем я здесь. И тогда я отдавался на волю потока, плыл среди радужных разводов внутренней вселенной Нод-2, наконец-то вырвавшись из того разлагающегося мира, в котором, как мне казалось, был вынужден существовать.

– Думаете, биоСтрукт построили исключительно для того, чтобы вы могли прогуливаться по его контурам? – проревел Харберт. – Я уже по горло сыт тем, что должен работать с самой дерьмовой командой во всем управлении! Шевелитесь, черт бы вас побрал, иначе мы здесь до утра проторчим! А тогда, будьте уверены, вам несдобровать!

Все, не смея поднять голову, уткнулись носом в свои терминалы. Даже Морен, единственный техник в команде, который не был бесшипником, явно почувствовал себя неуютно.

– Все в порядке, – прошептал Паскаль, – я поработал с блоком жидкостных подводок. Можешь опустить их обратно на операционный уровень.

– Понял, – ответил я, восстанавливая непрозрачность поля зрения. – Я этим займусь и постараюсь сделать все побыстрее.

– Вполне на тебя полагаюсь, – подмигнув, заверил Паскаль.

Какое везение, что этот парень рядом. Без Паскаля мне было бы намного труднее выдержать существование на борту «Святого Михаила».

Поначалу меня смутила его… как бы сказать… задиристость. Но прошло несколько дней, и в конце концов я не устоял перед привлекательностью того забавного контраста, который и был его отличительной чертой, – с одной стороны, этакий мятежный горлопан, причем в весе пера, но при этом с другой – наделенный удивительной способностью к тонкому анализу. Мы с самого начала подружились. А положа руку на сердце, возможность рассчитывать на чью-то поддержку в подобном окружении была совсем не лишней.

Даже если всем оказалось сложно приспособиться к жизни на борту, то для бесшипников это было особенно тяжело. Выяснилось, что многие солдаты регулярных войск рассматривают класс Ноль как идеальную отдушину, то есть как мальчиков для битья. Несмотря на то что начальство категорически запрещало любые меры физического воздействия, постоянные издевательства делали жизнь насильно мобилизованных невыносимой.

Для меня стал жестоким разочарованием тот факт, что даже кадровые служащие зала общего контроля не были исключением из общего правила. Несмотря на то что их образовательный уровень был выше среднего, они легко позволяли себе такие же злобные и агрессивные выходки, как любой рядовой солдат. Паскаль воспринимал эту ситуацию еще тяжелее, чем я, – он всю жизнь отвечал ударом на удар и никогда не позволял себе прогибаться. А здесь ему все время приходилось сдерживать свою воинственность, что было для него крайне мучительно.

Мы поддерживали друг друга в тяжелые моменты, стараясь забыть про свои неприятности во время долгих ночных бесед, когда мы затрагивали самые волнующие темы, куда менее будничные, чем проблемы отопления «Святого Михаила».

– Есть! – воскликнул Адельф Пероль, еще один бесшипник из нашей команды. – Я нашел аномалию в секторе С. Забилась одна из вентиляционных решеток на складе инструментов. Возможно, не так поставили ящики или что-то вроде того.

– Понял, – проворчал Харберт. – Пошлю туда кого-нибудь. Вильжюст, вы закончили?

– Практически да. Не думаю, что на двенадцатой палубе есть другие термические аномалии. Жидкостные подводки выглядят идеально.

– Плевать мне, как они выглядят. Что за дерьмо ты несешь? Они в порядке, да или нет?

Даже не глядя на Паскаля, я знал, что он стиснул челюсти, пытаясь сдержаться и не послать начальство куда подальше. Я поспешно ответил, пока он не пошел вразнос:

– Да, они в порядке. Список полный.

Харберт с силой выдохнул и резким щелчком закрыл свою консоль.

– Проклятье, а я уж думал пристрелить кого-нибудь, чтобы остальным неповадно было. Ладно, закончили, валите все отсюда! Разрешаю отключить пульты.

Услышав это, все семеро бесшипников отсоединились, и мы смогли наконец размять свои члены, затекшие от многочасового беспрерывного сидения. Как и каждый раз, отключаясь от Нод-2, я ощутил легкий укол сожаления, но голод, от которого сводило желудок, быстро взял верх над этим чувством. В глубине зала Морен, перешучиваясь и бросая на остальных насмешливые взгляды, уже болтал о чем-то с Харбертом.

– Еще один жополиз нашелся, – пробормотал Паскаль. – А что ему остается: как пультовик он годится только консоли включать.

Морен живо обернулся на нас, словно услышал, но ничего не сказал. Паскаль уставился в пол и направился к выходу. Это позволило ему не заметить неодобрительную гримасу на моей физиономии, а главное, избежать столкновения с Мореном. Не говоря ни слова, мы прошли между двумя охранниками у двери, и та издала три неопределенных звука, указывающие, что наш (или, вернее, мессенджеров, которые мы при себе носили) выход зарегистрирован.

Оказавшись снаружи, я немного ускорил шаг, догоняя Паскаля. От небольшой нотации ему не отвертеться.

– Однажды…

– Да, знаю, – прервал он меня.

– Однажды ты зайдешь слишком далеко.

– Ты мне твердишь это почти ежедневно.

– Я, может, и твержу, да ничего не меняется.

Паскаль остановился. Мы уже дошли до главного коридора носовых палуб, где даже в этот час было полно народа. Многие выходили после ужина и направлялись в казармы или же собирались провести вечер в каком-нибудь кабаке. В том, что располагался поблизости, уже было шумно и накурено.

– Послушай, этот кретин Харберт достал меня по самое не могу, – заговорил Паскаль. – Стоит ему подойти к моему пульту, я уже готов вскочить и двинуть ему по роже! А когда вижу, как этот говнюк Морен его обхаживает, мне просто блевать охота!

Его вечная порывистость начала меня немного раздражать.

– Черт, да ты хоть соображаешь, где находишься? Ты сейчас на папском военном корабле, и ты простой бесшипник, у которого есть одно-единственное право: заткнуться! Со своими неразумными реакциями ты надолго загремишь в карцер, а то и хуже! Может, пора уже вбить это себе в башку? – Увидев его недовольное лицо, я смягчился. – Я понимаю, почему ты бесишься, ты же знаешь, что я думаю так же, как и ты. Но что произойдет в тот день, когда ты перегнешь палку и всерьез спровоцируешь Харберта или Морена?

Мы опять двинулись в сторону столовой.

– Во всяком случае, я знаю, что произойдет, если ничего не делать, – бросил Паскаль.

– В каком смысле?

– Ладно тебе, не будь наивен. Ты что, правда думаешь, что, когда кампания закончится, они вручат тебе обратный билет на Землю?

– Не понимаю, почему бы им этого не сделать.

– Потому что ничто их не заставляет.

– Может, ты рассчитываешь сам их заставить?

Паскаль засунул руки в карманы.

– Не знаю, получится ли, но стоит попробовать.

Такого я не ожидал.

– Что это за загадочный вид? Похоже, ты задумал какую-то подлянку.

– Точно. Ведь если сидеть, как ты, в своем уголке и ждать, пока все само образуется, то никакой «подлянки» не задумаешь.

Я снова остановился. Шедший за нами человек резко притормозил и обогнал нашу парочку, бросив на нас осуждающий взгляд.

– Ладно, выкладывай, великий конспиратор. Я тебя слушаю.

С недоверчивым видом Паскаль проводил глазами обогнавшего нас человека и потянул меня за руку, предлагая продолжить движение.

– Я не один так думаю, – снова заговорил он, понизив голос. – Другие бесшипники согласны со мной, и их очень даже немало. Может, пришло уже время действовать. Штаб должен понять, что мы не стадо безответных овец, которыми он сможет располагать по своему усмотрению, когда крестовый поход закончится. Они должны научиться с нами считаться.

Ну вот, приехали. Я давно опасался, что такой момент наступит. Вскоре после нашего знакомства я понял, что Паскаль не будет вечно мириться с создавшимся положением и захочет вернуть себе контроль над тем, что с ним происходит. Я и сам много над этим размышлял и пришел к единственному выводу: лучше сидеть спокойно.

– И что? Что вы собираетесь делать, ты и эти другие бесшипники?

– Еще не знаю, я только-только вступил с ними в контакт. Но мы попробуем тайно собраться кое с кем из парней, чтобы вместе поразмыслить над этим. Я знаю, что некоторые уже начали действовать.

– Вы все закончите в Камере забвения.

– Ты-то уж точно не рискуешь туда попасть, – сухо ответил он.

Я был глубоко задет этим замечанием, а потому замолчал. Просто не видел смысла продолжать разговор в таком тоне, тем более что был совершенно уверен: переубедить его не удастся. Паскаль никогда не сможет понять, как сильно я привязан к родным и какую ответственность перед ними испытываю. Сколько раз мне тоже хотелось дать отпор и бороться, чтобы заставить себя уважать, но меня всегда останавливала угроза тюрьмы. Если бы дело касалось только меня, я бы не испугался и рискнул. Но это означало бы оставить семью без средств к существованию, после всех жертв, на которые они ради меня пошли, бросить их на произвол судьбы. А на это я никогда не смогу решиться.

– Я только надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

Вместо ответа Паскаль пожал плечами.

* * *

Незыблемый устав гласил, что никому нет допуска в трапезную после начала чтения Писания. К счастью для Танкреда, на «Святом Михаиле» Устав соблюдался не так строго, как в монастыре. К тому же он был знаком с унтер-офицером, надзиравшим за вновь прибывшими. А потому он, пусть и с небольшим опозданием, смог зайти в столовую, когда та была уже заполнена. Заметив братьев Турнэ, он быстрым шагом двинулся к ним.

Взойдя на амвон, монах читал Послания святого Петра, перекрывая своим мощным голосом рассеянный гул, производимый несколькими сотнями человек, тихо переговаривающихся за ужином. Молчание за столом не было жестким предписанием, но всем настоятельно рекомендовалось слушать чтение Священного Писания, а если уж разговаривать, то тихо.

Соблюдение древних религиозных армейских обрядов на борту «Святого Михаила» могло иногда показаться обременительным, но это были сущие пустяки по сравнению с некоторыми командорствами[43] тамплиеров, где случалось бывать Танкреду. Там ему всегда претило строжайшее следование Уставу. Он никак не мог понять, в чем смысл подобного давления на личность, как если бы глубина веры каждого исчислялась количеством и тяжестью ритуалов, которые ежедневно предписывались к исполнению. Самым неприятным для него было обязательное молчание во время трапез и на исходе дня, после повечерия[44]. В этот момент все люди замыкались в себе, что создавало атмосферу тягостного заточения, и этим в немалой степени объяснялась та сдержанность, с которой Танкред относился к местам, где религиозные отправления отличались излишней суровостью.

Льето приберег ему место за столом. Танкред уселся между ним и Энгельбертом, произнес благодарственную молитву и быстро перекрестился. И тут же принялся за ужин: овощной суп, салат с куриной грудкой, хлеб, сыр и апельсин. Как всегда, меню было разработано диетологами в белых халатах, которые мыслили только калориями и минеральными солями. Кухня на борту была такой выверенной, что Танкред почти скучал по простой солдатской жратве, то есть извечном тушеном месиве, основном блюде полевой кухни, которым его потчевали во время военных кампаний на Земле. Пусть не всегда было понятно, из чего состоит эта посредственная стряпня, зато у нее неизменно имелся вкус, не то что у этого обеззараженного и лишенного запаха корма, который сейчас лежал у него перед носом. Благодарение Господу, в отличие от вкусовых качеств, количественные показатели были на высоте; всем дозволялось просить добавку, если они не насытились первой порцией. Хотя устав призывал к воздержанности в вечерней трапезе, после дня изматывающих тренировок не многие солдаты согласны были довольствоваться «супом и толикой молока».

Олинд и Дудон оказались за тем же столом. Когда Танкред усаживался на свое место, спор об аборигенах Акии был в самом разгаре.

– Я никак не могу вообразить, как же эти дикари выглядят, – говорил Олинд. – Ни разу не видел достаточно четкой картинки, чтобы представить их себе.

– Я тоже, – подхватил Льето. – Те несколько репортажей на эту тему, которые я посмотрел, повторяли одни и те же кадры, отснятые первой экспедицией. И везде качество было так себе, почти ничего не видно.

– К тому же мне кажется, их там несколько рас, – добавил Дудон. – У них всех разное… хм… телосложение.

– Ну да, есть маленькие, толстые, высокие, но, главное, все уроды! – высказался кто-то с другого края стола, вызвав смех соседей.

– У миссионеров на месте было полно времени до трагедии, – не сдавался Олинд, – не понимаю, почему они не сделали больше снимков. Это же важно – показать, какие они.

– Думаю, туземцы сами отказывались сниматься, – предположил Энгельберт, – поэтому изображений мало и они такие плохие: наверняка все сделаны издалека.

– Во всяком случае, – заметил Льето, – сам христианский храм мы видели во всех подробностях, и он великолепен. Никогда дикари не смогли бы его построить, если бы их не вдохновил Господь!

– Льето, – протянул Энгельберт, напустив на себя удивленный вид, – временами ты можешь сойти за доброго христианина!

– Во всяком случае, – заявил Олинд с полным ртом, – совершенно ясно, что на кресте, который они возвели над фронтоном, никакой не дикарь, а самый что ни на есть человек.

– Христос, – поправил Энгельберт.

– Ну да, – продолжил Олинд, – а эти умники, которые считают, что тут какое-то художественное совпадение… так их и слушать-то смешно. Можно подумать, научные анализы ничего не подтвердили!

– Следует признать, – вмешался Танкред, – если бы имелась возможность произвести анализы найденного ими тела, а не только тернового венца и савана, не осталось бы места последним сомнениям.

– Насчет этого можешь не беспокоиться, я уверен, что именно так и будет сделано, едва мы захватим город. Миссионеры произвели бы все анализы, если бы не были зверски убиты.

– Как бы там ни было, – заметил сосед Олинда, – даже со всеми анализами эти тупые скептики никогда не будут довольны. Они из тех, кто без конца все подвергают сомнению. Как те анонимы, на чьей совести подметные листки с протестами, которые сейчас появляются повсюду.

– Ага, вот видите! – воскликнул Льето, обращаясь к брату и Танкреду. – Я вам с самого начала полета о них говорил, а вы меня держали за простофилю.

– Нет, – ответил Танкред, пихая его локтем. – Тебе-то мы верили. Только сказали, чтобы ты сам не верил всему, что читаешь.

– Думаю, военная полиция уже поймала парней, которые так развлекались, – бросил Дудон. – Наверняка им теперь небо с овчинку покажется.

– Я не слышал никаких новостей на эту тему по Интрасвязи, – заметил Олинд. – Ты уверен, что их взяли?

– Прямо диву даюсь, – вмешался один из сотрапезников, – ну почему всегда найдутся придурки, которым не терпится все окунуть в дерьмо…

– Miles Christi! Следи за языком, когда читают Писание! – отчитал его Энгельберт сухим и властным тоном, который заставил многих повернуться к их столу.

Застигнутый врасплох молодчик съежился на стуле. Энгельберт умел быть очень убедительным, когда речь заходила об уважении к религиозным правилам.

Льето воспользовался моментом, пока все разглядывали солдата, получившего столь суровую отповедь, чтобы склониться к сидевшему справа от него Дудону и тихонько спросить:

– Дудон, а ты и правда на гражданке был учеником ювелира, а?

– Да, я учился гранить камни у Фарне в Париже. Но это оказалось чересчур сложно, и я предпочел записаться в…

– Ладно, – со смущенной улыбкой оборвал его Льето, – сойдет. Я просто собирался попросить у тебя совета по поводу кольца, которое хочу подарить.

– Кольца? Это для Вивианы, да? Спорю, что у нее день рождения.

– Хм… нет. Не совсем. На самом деле это скорее кольцо на помолвку.

– Помолвку? – повторил Дудон в полный голос. – Ты собрался жениться?

– Т-ш-ш-ш! – прошипел побагровевший Льето. – Не хочу, чтобы…

– Эй, парни! Льето женится на Вивиане! – с радостной физиономией объявил Дудон всем окружающим, а лицо Льето перекосилось до неузнаваемости.

Все повернулись к фламандцу, который жалобно лепетал, умоляя соседа заткнуться, и дружно закричали «ура!» в честь будущего новобрачного. Бенедиктинец, продолжавший читать с возвышения на другом конце зала, внезапно остановился и бросил разъяренный взгляд в их сторону. Однако, поскольку повторного нарушения не последовало, он смог продолжить свою заунывную литанию.

– Думаешь, стервец, ты самый сообразительный! – проворчал Льето, испепеляя взглядом развеселившегося Дудона. – Мне следовало бы отрезать тебе нос, чтобы научить держать язык за зубами!

– Да успокойся ты, друг, все равно тебе пришлось бы всем объявить рано или поздно.

– Да, но все будто сговорились, чтобы помешать мне сделать это самому!

– Все равно я тебя поздравляю. Вот бы и мне так повезло и я встретил бы женщину вроде Вивианы! А ты собираешься провернуть все до фазы холодного сна?

– Но это же невозможно, дурень! Холодный сон всего через несколько дней, у нас никак не хватит времени подготовить даже чисто символическую церемонию.

– На твоем месте я бы все-таки попытался. А то вдруг потом у тебя ничего не получится…

– Ох, только не начинай нести всякий вздор. Эти россказни – полная чушь.

– Ну, не знаю, я что-то дергаюсь, когда думаю об этом странном сне.

Рассеянно прислушивающийся Танкред повернулся к нему:

– Чего ты боишься, Дудон? Что не проснешься?

– За это можешь не беспокоиться, – бросил ему Олинд. – Проснешься, как положено, через десять месяцев, только, когда попытаешься встать, не поймешь, что происходит. Твои когти заскребут по стенке камеры, а хилые крылышки начнут бесполезно трепыхаться, потом ты захочешь позвать на помощь, а получится: ко-ко-ко!

Тут солдат изобразил глупую курицу, вызвав дружный смех соседей по столу.

– Не вижу ничего смешного, – обиженно пробурчал Дудон.

Обычно он легко переносил шутки в свой адрес, но ему все же не нравилось, когда его при всех выставляли тугодумом.

– Я так сказал просто потому, что ходят слухи, будто холодный сон может вытворять с нашим телом разные штуки. Мутации и все такое.

– Ну да, – поддержал кто-то, – а еще ожоги, а то и отмороженные конечности.

– Нет, это все ахинея, – ответил Танкред. – Холодный сон только название. На самом деле он не такой уж холодный. А вот что действительно пугает людей, так это запуск двигателей Рёмера. Вся проблема в проходе через туннель ускорения; мы, конечно же, сэкономим несколько лет путешествия, но правда и то, что никто в точности не знает, как на организмы подействует созданное при этом поле. Вот люди и выдумывают разные страшилки вроде этих небылиц про мутации.

– Ну, в кур мы, может, и не превратимся, – заметил Олинд, – но я все же слышал, что у парней из первой миссии после сна в стазисе начались странные болезни. Например, острая лейкемия.

– Думаю, это пустые россказни, – вступил Энгельберт. – От миссии не поступило никаких отчетов на эту тему, и мне не верится, что эксперименты выявили хоть какие-то серьезные побочные эффекты для организма. Самое большее – легкие нарушения в нервной системе.

– Ага… – лаконично ответил не слишком убежденный Олинд.

Закончив ужин, Льето одним глотком допил остатки вина и обратился к Танкреду:

– Скажи-ка, лейтенант, а когда мы перейдем к тренировкам в боевых экзоскелетах?

Прежде чем проглотить последний кусок, Танкред тщательно прожевал его и ответил, наливая себе воду:

– К несчастью, друг мой, боюсь, что план тренировок в этом смысле однозначен. До нового приказа все учения будут проводиться в легкой броне.

– Ну вот, имело смысл горбатиться, чтобы перейти в класс Три, – с расстроенным видом вздохнул Льето.

– Ладно тебе, не кисни! До окончания полета тебе еще точно представится случай поразвлечься со своим «Вейнер-Никовым», – поднимаясь из-за стола, ободрил его Танкред.

– Встретимся попозже в «Единороге»? – спросил Льето.

– Договорились, – с улыбкой кивнул Танкред.

– А ты придешь, Энгельберт?

– Жаль, но нет, не сегодня. Я хочу провести вечер в молитвах и размышлениях. Думаю, мне это пойдет только на пользу.

– Вы только гляньте на этого святошу!

– Придержи язык, наглец. Кстати, мог бы составить мне компанию.

– А вот насчет этого можешь…

Предчувствуя очередную грубость, Энгельберт, театрально нахмурившись и приложив палец к губам, сделал ему знак заткнуться.

Вернувшись в общую каюту, Танкред быстро принял душ и на вечер переоделся в менее официальную форму: длинную легкую рубашку из грубой ткани светло-коричневого цвета, какие выдавали в армии, и темно-синие брюки из умной синтетики, которые сохранились после обучения на класс Четыре. Их функции были давным-давно отключены, но Танкред к ним привязался и до сих пор частенько носил, когда был не при исполнении.

Переодевшись, он вышел из жилого сектора и направился в «Единорог», собираясь подождать Льето там. Хотя на борту было множество кабачков, они чаще всего встречались именно в этом, потому что в нем было меньше народа. Хозяин – батав[45], который потерял руку в войнах реконкисты и так и не пожелал заменить ее протезом из семтака, – был довольно приятным и не слишком возражал против излишеств. К тому же этот бар был первым, на который пал их выбор, и они не видели причин что-либо менять.

Он пришел в заведение около девяти вечера; Льето еще не явился. Кстати, таверна была почти пуста, если не считать двух о чем-то жарко спорящих в глубине зала парней, которые даже головы не повернули при его появлении. Танкред поприветствовал хозяина, назвав того по вполне ожидаемому прозвищу – Голландец, потом выбрал столик недалеко от входа, надеясь, что там будет посвежее. Хотя уже давно стемнело, стояла, как и положено в конце августа, душная жара. Некоторые протестовали против копирования погоды, свойственной каждому времени года; Танкреду, напротив, нравилось ощущение, что ты на природе, которое возникало в артериях корабля.

Он присел на край банкетки, втиснувшись между уже постаревшим от пятен пива и сигаретных подпалин деревянным столом и длинным сиденьем, обтянутым красной кожей, набивка которого давно пыталась сквозь многочисленные прорехи вылезти наружу.

Там, где сиденье соединялось со спинкой, он ощутил какое-то вздутие. Слегка приподнявшись, пошарил рукой в щели, вытащил комок смятой бумаги и машинально его разгладил. Это был обычной листок с плохо напечатанными большими черными буквами, слагавшимися в текст, первая фраза которого сразу бросалась в глаза: «СОЛДАТЫ, ВАС ОБМАНЫВАЮТ!»

А вот и одна из пресловутых листовок, о которых недавно говорил Олинд, подумал Танкред.

Наверху страницы стояло странное заглавие: Метатрон[46] Отступник. Начало текста было выдержано в том же духе, что и броская фраза:

Milites Christi, все руководители девятого крестового похода коррумпированы и обманывают вас! Ватикану плевать…

– Что тебе сегодня подать?

Танкред вздрогнул и поспешно спрятал листок под стол. Перед ним в ожидании заказа стоял Голландец. Он подошел бесшумно, но, кажется, не заметил листовки или же сделал вид. Растерявшись, Танкред с глуповатым видом уставился на него, пока Голландец не начал собирать со стола кружки, оставленные предыдущими клиентами.

– Хм… извини, я… я читал… одну служебную записку и… э-э… Две пинты «Аббатства Ретель», пожалуйста. Льето сейчас подойдет.

– Понял, мигом принесу, – ответил хозяин, перед уходом проведя влажной тряпкой по столу.

Постаравшись на этот раз сделать все незаметнее, Танкред продолжил чтение:

Milites Christi, все руководители девятого крестового похода коррумпированы и обманывают вас!

Ватикану плевать, покоится ли Христос на Акии Центавра! Прелатам нужно одно – новые земли и власть. Угнетать нехристианские народы на Земле им недостаточно, теперь они желают господствовать и над другими планетами!

Этим безнравственным крестовым походом руководят преступники или фанатики!

На Земле Петр Пустынник хотел увлечь за собой толпу несчастных, обрекая их на ужасную смерть в радиационных развалинах Иерусалима; какую же судьбу он готовит невинному населению Акии?

Роберт де Монтгомери на Земле за преступления, которые он постоянно совершает в своих владениях, получил прозвище Роберт Дьявол; какие преступления совершит он на Акии?

Дальше листовка перечисляла всех без исключения сеньоров крестового похода, смешивая слухи, клевету и ложь. Заканчивалась она так:

Milites Christi, настоящие цели этой отвратительной военной кампании вовсе не те, о которых вам говорят, но истина проторит себе путь к свету, несмотря на титанические усилия, которые прилагаются в верхах, чтобы ее скрыть.

Milites Christi, не верьте в то, что вам говорят, и никогда не говорите, во что вы верите! Milites Christi, всегда думайте своей головой!

Танкред сложил листок и убрал его в карман.

Ничего особо нового, подумал он. Легко критиковать или кричать об опасности, сохраняя анонимность. Однако он был готов к худшему. Следовало признать, что в листовке отчасти содержалась правда. Разумеется, преувеличенная, но все же правда. Что касается Роберта Дьявола, например, то кому, как не Танкреду, знать, что это отъявленный бандит, недостойный своего благородного титула.

А если эти бунтари обладают точной информацией о некоторых баронах крестового похода, то почему бы и другим их утверждениям также не быть частично истинными? Разумеется, Танкред не был так наивен, чтобы не узнать старые приемы клеветы, когда зерна истины смешиваются с ложью, чтобы зародить сомнение. Однако его смущал сам тон листовки. Это не походило на зажигательную агитацию, скорее на методичную обвинительную речь.

Голландец опытной рукой поставил перед ним две кружки пива. Танкред обмакнул губы, потом глянул на мессенджер: 9:34. Он спросил себя, куда подевался Льето, опаздывать не в его духе.

Полчаса спустя фламандца все еще не было. Даже мелкими глотками Танкред уже осушил половину своей кружки, и ожидание начинало действовать ему на нервы. Таверна мало-помалу наполнялась народом, почти все столики были заняты. Офицеров здесь было мало. Как правило, они проводили время в своем кругу, а не в общественных местах. Молодых рекрутов тоже немного; их скорее можно было увидеть в нескольких модных барах, которые тоже имелись на борту, – как, например, знаменитый «Вавилон» в четвертом секторе.

Танкред вытянул под столом ноги и похрустел позвонками, чтобы расслабиться. Вот уже несколько минут, сам не понимая почему, он чувствовал, как в желудке завязывается узелок тревоги, как если бы он лажанулся на маневрах и знал, что его ждет разнос. Но сейчас для этого не было никаких оснований. Сегодняшний день не омрачило ни одно неприятное событие, не было никаких ссор, так что напрасно он ломал себе голову, объяснений этому гнетущему чувству не находилось.

Потом в памяти всплыл тот странный навязчивый сон с его чередой абсурдных и не связанных между собой картин. Не он ли стал источником теперешнего смятения? Чем больше Танкред вспоминал, тем сильнее ощущал, как его охватывает глухое беспокойство. Что мог означать подобный сон? Если только он вообще означал хоть что-то. Из каких забытых событий в его жизни это сновидение черпало сцены и образы, перемешав их без всякой логики до такой степени, что они становились совершенно невразумительными?

Вдруг, грубо вырвав его из размышлений, с грохотом распахнулась входная дверь и в зал ворвался задыхающийся Энгельберт. В два шага он оказался у столика лейтенанта:

– Танкред! Идем, скорее!

Выражение его лица мгновенно сработало в голове Танкреда как сигнал тревоги. Он понял, что случилось что-то серьезное. Вскочив, он без колебаний ринулся вслед за фламандцем, который уже выскакивал из таверны.

– Эй! А платить кто будет? – закричал Голландец.

– Запиши на мой счет! – бросил Танкред, выбегая за порог.

Он следовал за Энгельбертом, который со всех ног мчался по главной артерии палубы Е.

– Что случилось? – выдавил он между двумя вздохами.

– Льето… – ответил Энгельберт. Ему пришлось резко затормозить, чтобы не налететь на двух женщин, которые их не заметили. Но он тут же бросился дальше. – Он вызвал меня из прачечной, где работает Вивиана, там вроде что-то серьезное.

– Тогда поторопимся! – ответил Танкред, прибавляя ходу.

Хотя коридоры в этот час были малолюдны, им приходилось лавировать между людьми, которые с удивлением глядели на двух бегущих сломя голову молодчиков.

После долгих минут бешеной гонки они наконец добрались до центральных прачечных «Святого Михаила». Сюда ежедневно свозили тонны грязного белья. Каждый комплект одежды обрабатывался за несколько часов, а затем отправлялся обратно, туда, откуда поступил, уже выстиранным и, если речь шла об умных тканях, реактивированным.

Они промчались через большие пустынные залы – ночью здесь никто не работал, – заваленные огромными грудами белья, выложенными рядами перед десятками стиральных машин. Когда здесь не было людей, место приобретало несколько ирреальный вид. Задыхаясь, Энгельберт бросил:

– Льето сказал, что он на складе L!

Но Танкред уже засек лучик света в глубине помещений и бросился в том направлении с криком:

– Туда!

На другом конце прачечных, за простой складской дверью, их ждало жуткое зрелище.

Втянув голову в плечи и содрогаясь от спазмов, Льето стоял на коленях перед лежащей на полу какой-то темной массой. Танкред остановился как вкопанный, едва оказавшись в помещении. Первое, что его поразило, – запах. Тошнотворный запах горелой плоти, едкий и сильный. Потом он осознал, что спазмы Льето – это на самом деле рыдания, и импульсивно двинулся было к нему, чтобы ободрить и предложить помощь, какова бы ни была причина его скорби. В это мгновение он понял, над чем склонился его друг. И, оцепенев от ужаса, замер на месте.

Энгельберт позади него первым медленно двинулся вперед, словно тоже догадался, какая трагедия здесь разыгралась. Неуверенными шагами Танкред последовал за ним. И мрачное предчувствие, охватившее его при входе в склад, стало реальностью. Перед Льето на полу лежало нечто в форме человеческого тела, обугленного, застывшего в чудовищной судороге боли.

– Господи… – пробормотал Энгельберт, осеняя себя крестным знамением.

Танкред, хоть и закаленный долгим пребыванием на полях сражений, почувствовал, как его захлестывают эмоции. Лицо жертвы было неузнаваемым, но некоторые части тела избежали ожогов, и среди них ясно различалось изящное женское запястье, обвитое тонким серебряным браслетом. Браслет был подарком Льето. Он преподнес его Вивиане в конце первого месяца их любовной истории.

Танкред упал на колени рядом с другом и выдохнул:

– Господи, смилуйся над ее душой…

Дрожащей рукой Энгельберт осенил крестом голову усопшей и срывающимся от волнения голосом, с катящимися по щекам слезами, глухим голосом принялся читать:

Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим,
подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.
Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня[47].

* * *

Три часа ночи. Все обитатели каюты 48–57 спали глубоким сном.

Льето лежал в своей ячейке, свернувшись на боку почти в позе зародыша, с закрытыми глазами. Его грудь медленно вздымалась в ритме дыхания. Энгельберт, сидя на краю койки, держал брата за руку, не сводя с него глаз. Льето казался совершенно неподвижным. Брат отпустил его руку, поправил одеяло и бесшумно поднялся. Протирая красные от усталости глаза, он присоединился к Танкреду, сидящему немного в стороне.

– Заснул, – прошептал он.

Тоже совершенно измотанный, Танкред устало кивнул. Они провели больше четырех часов с полицией, и теперь начал сказываться наложившийся на шок от жуткого открытия недосып, беря верх даже над тренированными организмами.

Обнаружив Льето на складе, они, парализованные ужасом увиденного, какое-то время пребывали в полном ошеломлении. Потом, немного придя в себя, Энгельберт медленно поднялся, словно все его члены весили больше обычного, и по мессенджеру известил власти.

Двадцать минут спустя квартал оцепила военная полиция. Весь сектор перетрясли сверху донизу, но ни одного подозрительного или свидетеля не обнаружили. Потом приступили к долгому осмотру места происшествия, и тут уже главная роль была отведена научной полиции.

По настоятельной просьбе Гуго де Вермандуа, капитана корабля и брата короля Франции, контингент военной полиции на борту подбирали из рядов французской королевской стражи. Однако весь оперативный состав и инспекторы находились в непосредственном ведении Ватикана, как и тот человек, который подошел к ним, – со светящимся знаком уполномоченного Святым престолом дознавателя, вытатуированным на обритом черепе.

– Добрый вечер, господа. Алькандр Данон, именем короля Франции и папы военный дознаватель.

Проступившая щетина оттеняла его щеки, подчеркивая лежащую на лице печать усталости. Танкред готов был поспорить, что дознаватель как раз закончил рабочий день, когда его вызвали сюда.

– Я буду вести это дело. Прежде всего должен сказать, что сочувствую вашему горю и выражаю искренние соболезнования.

Сидящий в сторонке с тех пор, как научная полиция приступила к следственным мероприятиям, Льето вместо ответа просто кивнул. При помощи нейронного зонда врач проверил его состояние, чтобы удостовериться в отсутствии угрозы посттравматического шока. Сейчас он казался спокойным и неподвижно сидел, глядя прямо перед собой. Разумеется, Танкред и Энгельберт не оставляли его.

– Сожалею, что беспокою вас в такой момент, – снова заговорил Данон, – но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Льето повернул голову и посмотрел на него, как если бы только сейчас осознал присутствие дознавателя. А затем кивнул в знак согласия.

– Хорошо. Прежде всего я должен спросить, какие отношения связывали вас с мадемуазель Манси.

– Мы собирались пожениться, – едва слышно ответил Льето.

Дознаватель записывал разговор на служебный мессенджер. В отличие от гражданских аналогов, его файлы принимались как вещественные доказательства в суде.

– Она здесь работала, верно?

– Да, занималась прачечным хозяйством.

– И у вас на вечер здесь было назначено свидание?

– Да.

– Придя, вы обнаружили ее в таком виде?

– Да.

– Вы прикасались к чему-нибудь? Перемещали предметы или тело?

– Нет, ничего.

– Вы ни с кем не встретились, когда шли сюда? Или, может, заметили кого-нибудь, кому здесь быть не положено?

– Нет. Когда я пришел, в прачечных никого не было.

– Заметили ли вы, зайдя в помещение, что-нибудь странное или необычное?

– Вы хотите сказать, кроме трупа моей невесты?

Дознаватель Данон слегка вздрогнул, но, учитывая обстоятельства, очевидно, сказал себе, что поведение Льето простительно. Тот продолжил:

– Нет-нет, я не заметил ничего особенного. Стояла полная тишина, и никакого движения.

– Каковы были ваши первые действия после обнаружения тела?

Словно раздавленный новой волной горя, Льето склонился вперед и схватился руками за голову. Энгельберт положил руку ему на плечо.

– Я позвонил брату, – проговорил наконец Льето.

Дознаватель что-то пометил на маленьком экране мессенджера и продолжил:

– Хорошие ли отношения были у вас с мадемуазель Манси?

Льето поднял голову и уставился на него:

– Я же вам сказал, что мы собирались пожениться.

– Это ничего не значит. Вы могли поссориться…

Глаза Льето сверкнули.

– И я, выходит, убил ее, а потом сжег? Так, что ли?

– Нет-нет, я ничего подобного не имел в виду, – явно ощутив неловкость, запротестовал дознаватель. – Это всего лишь вопрос. Я обязан задавать такого рода… – Он глубоко вздохнул. – Знаете, я полагаю, на сегодняшний вечер достаточно. Не буду больше вам докучать в такой момент.

– И правда, господин дознаватель, – вмешался Энгельберт, – может, продолжим наш разговор завтра? У всех нервы на пределе, и лучше бы нам пойти отдохнуть.

– Вы совершенно правы.

В этот момент к ним подошел один из собиравших улики на месте происшествия сотрудников научной полиции в стерильном костюме:

– Извините, что прерываю, господин дознаватель. Думаю, мы установили причину смерти.

– Слушаю вас.

Полицейский указал на экран своего анализатора, где высветились десятки технических данных:

– Смерть от электротермического ожога.

– Она умерла от удара током?

– Результаты анализов однозначны. Обширный рабдомиолиз тканей, а также тромбоз мелких сосудов и тканевые некрозы являются неоспоримыми признаками смерти от электрического разряда. Крайне мощный выброс энергии. Без сомнения, температура поднялась приблизительно на полторы тысячи градусов.

– Поражение электрическим током, – повторил Данон. – А источник найден?

– Нет, мы продолжим поиски, но…

– Но?

– Тут есть кое-что довольно любопытное. Первые анализы остаточного магнитного поля указывают на напряжение разряда порядка в два или три миллиона вольт.

– И что?

– А то, что это очень большая цифра. Насколько я знаю, такого напряжения на борту «Святого Михаила» не существует. Если только вы не сунете пальцы в выходное устройство термоядерного реактора.

– Вы уверены в своих заключениях?

– Нет, пока не совсем. Теперь следует подвергнуть все данные лабораторному анализу со специальной программой. Возможно, что-то от нас ускользнуло или исказило результаты. В любом случае несчастная погибла от последствий электрического удара. Это абсолютно точно.

– Отлично, спасибо.

Специалист поклонился и отошел к группе своих коллег. Данон обвел помещение безнадежным взглядом:

– И конечно же, в таких местах никогда не устанавливают камер наблюдения…

Дознаватель какое-то время размышлял, потом сделал очередную пометку в своем мессенджере и обратился к Танкреду и Энгельберту:

– Завтра утром ровно в восемь приходите в центральный комиссариат и скажите, что вы ко мне. Что касается вас, Льето Турнэ, ввиду серьезного шока, который вы испытали, будет разумнее поместить вас на эту ночь в госпиталь под наблюдение.

Его слова вывели молодого фламандца из оцепенения. Он встал и во весь свой рост выпрямился перед дознавателем, который как будто уменьшился в размерах.

– И речи быть не может. Я выдержу. Лучше мне остаться со своими.

Сама мысль провести ночь в госпитале, один на один со своей болью, да еще среди чужаков, казалась ему сейчас невыносимой.

Представитель закона на мгновение заколебался, оценивая великана-солдата и его решительный вид, потом пожал плечами и удалился.

Им пришлось задержаться еще на некоторое время, чтобы заполнить документы, после чего они получили разрешение вернуться в казарму. Перед уходом врач дал Льето транквилизатор, чтобы тому было легче заснуть. Льето его сразу проглотил. Через пять минут ноги у него стали слегка заплетаться, а когда они добрались до каюты, он уже спотыкался на каждом шагу. Энгельберт помог ему раздеться и уложил в койку. Он и сам постоянно зевал, но все-таки держал брата за руку, пока не убедился, что тот ушел в долину снов.

Теперь только ровное дыхание спящих нарушало молчание, которое Танкред и Энгельберт хранили уже пять минут. Глядя в пустоту и пытаясь осознать события последних часов, они сидели за столом в центре каюты. Внезапно Энгельберт потянулся так, что хрустнули суставы, и поднялся со стула:

– Больше не могу. Пора и нам по койкам.

Танкред тоже распрямился, но не встал. Его лицо выражало явную озадаченность.

– Скажи-ка, – произнес он медленно, – что ты об этом думаешь?

Несколько секунд Энгельберт стоял, как будто не реагируя, потом оперся о спинку стула.

– Не знаю… Как ни посмотри, мерзкая история. Насколько я знаю Льето, он выдержит удар и сделает вид, что ничего не произошло. Но еще долго будет страдать.

Танкред кивнул:

– Да, вероятно. И ему вовсе не станет легче оттого, что завтра весь полк только об этом и будет говорить. К тому же я уверен, что все увидят в этом происки дьявола…

Некоторое время Энгельберт хмуро смотрел на него.

– Не знаю почему, но мне кажется, будто ты думаешь, что ее смерть была не случайной.

Танкред взглянул ему прямо в глаза. Несмотря на усталость, его сознание работало ясно и четко.

– Ты же слышал мнение эксперта: ее убил мощный электрический разряд.

– И что?

– И ничего. Просто у меня в голове концы с концами не сходятся. Не исключено, что завтра мы получим простое объяснение, но пока мой инстинкт подсказывает, что все не так очевидно.

– Твой инстинкт? Ты у нас теперь дознаватель? Что тебя смущает в этой истории?

– Ну, например, объясни мне, как можно умереть от удара током посреди помещения, где нет ни единого источника электричества?

Он помолчал, но Энгельберт, устало глядя на него, только приоткрыл рот от удивления. Все так же шепотом, чтобы не разбудить остальных, Танкред сам ответил на свой вопрос:

– Очень может быть, что после ее смерти тело переместили.

Энгельберт впал в задумчивость:

– Возможно… Но зачем?

Танкред представления не имел, почему его интуиция подсказывала ему, что ни о каком несчастном случае здесь речи нет. Напрасно его разум изощрялся как мог, ему не удавалось придать этому ощущению форму конкретной мысли.

– Может, чтобы скрыть сам факт преступления… – наугад предположил он, глядя куда-то в пустоту.

Он словно размышлял вслух.

– Преступление? Честно говоря, Танкред, шел бы ты лучше спать, тебе это еще нужнее, чем мне! Ведь не думаешь же ты, что ее убили?

– Не знаю. На данный момент нельзя утверждать обратное.

– Зачем? Кому могло понадобиться убивать Вивиану? И почему таким способом?

Продолжая говорить шепотом, Энгельберт попытался повысить тон и в результате заговорил голосом одышливого старика.

Танкред поднял руки в знак того, что сдается:

– Понятия не имею… Может, она стала свидетельницей чего-то подозрительного или услышала компрометирующий кого-то разговор. Да что угодно могло случиться. По правде сказать, вся эта история не только трагическая, но и по-настоящему странная.

– Еще бы не странная! Бедняжка вся обуглилась, такое не каждый день увидишь!

Танкред продолжал, словно не услышав замечания Энгельберта:

– Кое-кто утверждает, что на борту творятся странные дела. Согласись, что случившееся с Вивианой относится именно к этой категории событий.

– По мне, что действительно странно, так это речи, которые ты ведешь последние пять минут. Что у тебя на уме, когда ты говоришь такое?

Какой-то шум заставил Танкреда резко обернуться: наверное, кто-то из спящих пошевелился во сне, но сейчас все опять было спокойно. Он подождал несколько секунд, чтобы удостовериться, что никто ничего не услышит, а потом, порывшись в кармане, достал найденную несколько часов назад в «Единороге» листовку. Развернул ее и протянул Энгельберту:

– Нашел сегодня вечером. Похоже, кое-кто располагает сведениями, которые приводят к подобным выводам.

Разглядывая бумагу, Энгельберт нахмурился:

– Я принципиально не доверяю такого рода писулькам. Легко бросаться туманными обвинениями, не приводя доказательств. Это просто пропаганда… или контрпропаганда, если тебе так больше нравится.

В данном случае Танкред был вынужден признать, что друг прав. Вообще-то, он и сам разделял такой здравый подход. Однако эта маленькая, плохо отпечатанная прокламация его тревожила. В обычное время он не обратил бы на нее никакого внимания, но сейчас она возбудила его любопытство. Тут он перехватил осуждающий взгляд Энгельберта и неожиданно почувствовал себя дураком. С каких это пор он, метавоин безупречной честности, прислушивается к жалким сплетням и черпает информацию из сомнительных листовок?

– Ладно, ладно, ты прав. То, о чем здесь говорится, конечно же, никак не связано со смертью Вивианы. Должно быть, из-за того, что эта бумажка попалась мне как раз перед трагедией, на меня и нашло затмение.

Вернув ему листовку двумя пальцами, словно это какая-то грязная заразная дрянь, Энгельберт принялся расстегивать рубашку, чтобы сменить ее на простую футболку, в которой обычно спал ночью.

– А главное, я думаю, что наши мозги устали не меньше нас самих. Если хочешь знать мое мнение, в такой час уже никто не способен рассуждать здраво.

Танкред кивнул и тоже наконец поднялся со стула, чтобы пойти к своей койке.

И спустя недолгое время они присоединились к когорте спящих, с трудом пробираясь в мире, состоящем из снов, взбудораженных отголосками прошедшего дня. В общей каюте номер 48–57 воцарился покой, как в детской комнате глубокой ночью.

Однако через полчаса в темноте что-то зашевелилось. Какой-то силуэт поднялся с койки, торопливо накинул одежду и, держа башмаки в руках, чтобы не шуметь, выскользнул из каюты, никого не разбудив.

III

13 августа 2204 ОВ

Панорама, открывающаяся с командного поста, была совершенно потрясающей.

Защищенная мощным компенсирующим полем десятого уровня застекленная надстройка, возвышающаяся над носовой палубой «Святого Михаила» в виде полукруглой арки с раствором в 120 градусов, открывала вид на переднюю часть корабля и на глубины пространства. Этот необъятный иллюминатор, разумеется, не диктовался действительной необходимостью, а был скорее данью первым шагам авиационно-космической промышленности, эпохе, когда обеспечение непосредственного взгляда вовне полагалось обязательным. Ни одному самому последнему пилоту или технику командного отсека и в голову не могла прийти нелепая мысль посмотреть сквозь стекло, чтобы проверить тот или иной параметр полета, – полные данные поступали прямо на их терминалы из биоСтрукта.

Петр Пустынник приходил сюда так часто, как только мог, даже в первые часы искусственного рассвета, как в этот день. Особенно ему нравилось подниматься на узкую галерею, идущую вдоль стеклянного проема в некотором отдалении от суеты командного поста, и вглядываться в межзвездные бездны. В этой абсолютной черноте было нечто завораживающее, словно перед ним простиралась гипнотическая ловушка, пытающаяся затянуть в свое нутро любого смельчака, достаточно безумного, чтобы бросить туда взгляд.

В первый раз Петр был удивлен тем, что не видит, как звезды перемещаются, надвигаясь на него, как это было в старых пленочных фильмах двадцатого века. Но даже на скорости в почти 80 процентов от световой невооруженным глазом заметить смещение невозможно. Расстояния слишком велики. Неизменно застывший звездный пейзаж иногда раздражал членов экипажа, поскольку создавал ощущение, что корабль стоит на месте. Однако Петр заметил, что если достаточно долго оставаться неподвижным и смотреть в пространство прямо перед собой, то удастся засечь перемещение звезд на периферии поля зрения. Естественно, речь могла идти об иллюзии, но ему это доставляло почти такое же удовольствие, как если бы он действительно увидел несущиеся ему навстречу звезды. Раздавшийся у него за спиной голос заставил его вздрогнуть и вырвал из мечтательной задумчивости:

Признан я находящимся под сильным подозрением в ереси, то есть что думаю и верю, будто Солнце есть центр Вселенной и неподвижно, Земля же не центр и движется.

Петр обернулся. Капитан корабля Гуго де Вермандуа тоже поднялся к нему на галерею и теперь смотрел на звезды, стоя рядом с ним.

– Галилео Галилей, – ответил Пустынник, раздосадованный тем, что позволил себе вздрогнуть на глазах у одного из членов Совета.

– Когда видишь такое невероятное зрелище прямо перед собой, – задумчиво продолжал Гуго, – голова кругом идет при мысли об ослеплениях прошлого, не так ли?

– Да, Галилей подвергся обращению, которое стало одной из величайших ошибок Церкви, это верно.

Пытаясь вернуть себе уверенность, Петр принялся разглаживать ладонью полы своего черного плаща.

– И тем не менее вполне возможно, что судьи того времени увидели в деяниях этого ученого мужа первый серьезный удар, нанесенный людской вере. И будущее некоторым образом доказало их правоту. Прошло шесть веков, и человечество истребило себя в чудовищном Армагеддоне, потому что утратило веру. Только возвращение к Закону Господа через воцарение Новой христианской империи и осуществленное Урбаном Девятым возрождение Dominium Mundi гарантирует нам сегодня мир под Его благостной защитой. В конечном счете, может быть, для миллиардов душ, истребленных сто сорок лет назад, было бы лучше, чтобы одна сгорела на костре шестью веками раньше.

– Разумеется, НХИ обеспечивает нам мир на Западе, но что происходит со всеми другими народами, которых мы еще и сегодня силой заставляем повсюду на Земле присоединиться к нашим догматам?

Петр глянул на Гуго и задумался, осознаёт ли капитан, что высказывания такого рода могут привести его прямиком в папские застенки.

– Это совсем другое дело, дорогой друг: мы сражаемся под знаменем единственного истинного Создателя всего сущего, и наш долг нести свет даже в самые враждебные края, вплоть до самих звезд… – Широким жестом он обвел всю расстилающуюся перед ними картину, дабы придать особую силу своим словам, и перешел на тон, свойственный скорее его проповедям, чем простому разговору. – Если бы все люди объединились в слове Христовом, Войны одного часа не было бы.

– Разумеется, Петр, – с дипломатичной улыбкой согласился Гуго, поняв, что позволил себе лишнее и высказал свои мысли с чрезмерной прямотой. – Но я наверняка утомил вас своей необдуманной риторикой, таков недостаток всех нас, французов, – мы слишком привержены рассудочности и словесным баталиям, не правда ли?

– Франция – картезианская[48] страна. Самая антиклерикальная из всех европейских предвоенных и, однако же, главный организатор крестового похода… Что вы на это скажете?

Если уж Петр во что-то вцеплялся, то не ослаблял хватку. Гуго надолго это запомнит.

– Не думаю, что в этом есть противоречие, – осторожно заметил он. – С тех пор как моя семья вновь утвердилась в своем сане, королевство обрело набожность, а государство в полной мере выполняет свой долг перед духовенством. Поэтому Святой престол, естественно, обратился к сеньорам Франции, чтобы обеспечить основную материально-техническую базу.

Он остерегся упоминать, что именно Франция была одной из зон, наименее пострадавших от губительных последствий войны, и на сегодняшний день обладала самой крепкой экономикой в НХИ. Германия тоже могла бы внести существенный вклад, если бы германский император не был в натянутых отношениях с Урбаном IX. Поэтому его участие в кампании носило в основном технологический характер. Например, сверхсветовой привод был детищем немецких инженеров и сам по себе являлся существенным элементом всего предприятия.

Что до большей части других европейских стран, они обеспечили основной контингент, но в очень малой степени материальную базу и финансирование. Они и так были слишком поглощены поддержанием собственной экономики или же ведением тяжелых сражений, призванных расширить границы НХИ на Земле. Что же касается недавно покоренных стран или же находящихся в процессе обращения в истинную веру, то, разумеется, и речи не могло быть об их участии в столь деликатной и в высшей степени символичной кампании.

Вроде бы удовлетворенный ответом, Петр сменил тему:

– Итак, мой дорогой Гуго, скажите же наконец: все ли готово для фазы стазисного сна?

– Если исключить человеческую ошибку в последнюю минуту, туннельные двигатели будут активированы через три дня, ровно в двадцать два тридцать. Завтра я представлю Совету крестоносцев полный отчет.

– Прекрасно. Я только надеюсь, что при пробуждении нас не ждут неприятные сюрпризы.

– Это невозможно!

Гуго начал уставать от необходимости постоянно успокаивать неофитов на этот счет.

– За последнее десятилетие принцип исключения Рёмера был тщательно изучен и подтвержден множеством экспериментов. Не было выявлено ни одного дефекта в теории. Напротив, полный успех перелета первой миссии послужил яркой демонстрацией возможностей этой технологии.

На губах Петра мелькнула легкая улыбка. Гуго де Вермандуа куда более рьяно защищал свой корабль, чем святую церковь.

– И все же есть что-то тревожное в этом способе пронзать ткань пространства-времени быстрее, чем это делает сам свет, как бы проламывая себе проход. Это кажется противоестественным, почти насилием над Вселенной… Если бы подобная технология не использовалась для святого дела, будьте уверены, что я потребовал бы у папы внесения ее в Индекс[49].

Ни минуты не сомневаюсь, подумал Гуго. Мракобесные инстинкты очень живучи, а технологическая трагедия, какой стала Война одного часа, вернула их к жизни еще более мощными, чем когда-либо.

– Полагаю, что вы воспринимаете все в несколько преувеличенном виде, – ответил он, взвешивая каждое слово. – Пусть Господь вездесущ, но Вселенная не обладает сознанием в прямом смысле этого слова. И пересекать ее таким способом вовсе не означает нарушать христианские принципы.

Петр Пустынник долго смотрел на него, прежде чем с усмешкой, вызывающей неприятное чувство, проговорил:

– Вы ведь всегда были не слишком верующим, верно, Гуго?

Капитан стойко выдержал удар. При других обстоятельствах это было бы очень серьезным обвинением, способным завершиться просто-напросто казнью или, еще того хуже, Камерой забвения. Но здесь, на корабле, это звучало скорее как предостережение. Петр давал понять, что в его распоряжении имеется информация, которая могла опасно скомпрометировать Гуго. Нечто, что могло повлечь за собой отлучение от церкви…

Самым тяжким его бременем, которое он всячески скрывал даже от собственной семьи с того момента, как осознал это, была его гомосексуальность. С шестнадцатилетнего возраста, поняв, что его привлекают мужчины, он жил в постоянном ужасе, что его выведут на чистую воду. Если Петр действительно был в курсе этого аспекта его жизни, дело могло обернуться трагическими последствиями для его военной карьеры и даже для его семьи, какой бы королевской она ни была.

Но почему он только что обиняком намекнул на ту власть, которую над ним имел? Собирался ли он прибегнуть к мерзкому шантажу или же удовлетворится тем, что укажет рамки, за которые нельзя заходить? Гуго был известен своими симпатиями к умеренным, в то время как Петр, само собой, уже давно примкнул к лагерю ультра. Возможно, он рассчитывал воспользоваться этой информацией позже, а пока что ему достаточно просто нагнать страха, чтобы Гуго понял, что лучше ему вести себя тише воды ниже травы.

Господи, я становлюсь отпетым параноиком! В конце концов, Петр не сказал ничего определенного.

Он вдруг заметил, что так ничего и не ответил, а только глупо уставился на претора, уже несколько долгих секунд не отводя от него глаз. Он собирался разразиться гневными отрицаниями, но ему помешало внезапное и шумное вторжение.

– Мое смиренное уважение достопочтенному главе крестового похода и достойному брату короля Франции!

В командной рубке появились Роберт де Монтгомери, герцог Нормандский, и его неразлучный помощник Арган и стали взбираться по винтовой лестнице, желая присоединиться к стоящим на галерее у обзорного проема. Петр и Гуго ответили на приветствие, вежливо склонив голову, но не слишком низко. Гуго питал к герцогу глубокое презрение, как, впрочем, и большинство приближенных ко двору. Почти все аристократы Франции ненавидели этого жестокого человека с грубыми манерами, которого тем не менее были вынуждены принимать в своем кругу, поскольку ему принадлежали самые обширные поместья королевства. Брат короля предпочел удалиться, лишь бы не оказаться вынужденным слушать то, что желал сказать Роберт.

– Прошу простить меня, господа, но командование «Святым Михаилом» требует ежеминутного присутствия.

Он снова склонил голову и распрощался со всеми тремя. Роберт смотрел, как он спускается по лесенке, с насмешливой улыбкой на губах.

– Вы что, обязаны всегда таскать с собой вашего бульдога? – буркнул Петр, который был не расположен выносить присутствие Роберта.

– Аргана? Дорогой, но он же мой телохранитель! Без него я ни шагу.

Давно привыкший к презрению Петра Пустынника, Арган и бровью не повел в ответ на оскорбление.

– Вам для защиты требуется охранник? – с нескрываемой иронией удивился Петр. – А я полагал, что буду иметь дело с превосходным солдатом, когда Урбан рекомендовал выбрать вас в качестве военного советника.

Петр знал, что, несмотря на язвительный тон, его слова были лестны для самолюбия Роберта. Тот и впрямь пользовался репутацией грозного противника.

– И вы сделали прекрасный выбор, можете мне поверить. Ибо достоинства превосходного солдата проявляются на полях сражений, но также и в эффективности его разведывательной сети.

Петр сразу же понял, что произошло нечто серьезное и Роберт явился сообщить ему об этом. А поскольку военный советник любил, чтобы его просили, он заставил себя добавить:

– Слушаю вас, Роберт.

Тот взял его под локоть и отвел в сторону вдоль гигантского иллюминатора. Арган остался у лестницы, перекрывая тем самым доступ на галерею.

– На нас свалилась новая проблема, – начал Роберт. – Высокопоставленные друзья из военной полиции утром сообщили мне об одном инциденте, который произошел сегодня ночью.

– Каком инциденте? – спросил Петр, стараясь скрыть любопытство.

– Убийство, – коротко обронил Роберт.

Они остановились у края галереи и ради пущего соблюдения тайны отвернулись к звездам. Млечный Путь расстилал по вертикали свою длинную белесую ленту, и, как это часто бывало, взгляд Петра притянула сияющая раскаленным синим светом в самом центре альфа Лебедя. Нескончаемый гул командного поста долетал сюда слегка приглушенным.

– Около двадцати трех часов в центральных прачечных восемнадцатого сектора был обнаружен труп. Женский.

– Аристократка?

– Нет, простолюдинка.

– Ну и что тут важного? На борту случается по нескольку убийств в месяц.

– Вследствие мощного электрического разряда она полностью обуглилась.

Лицо Петра исказилось.

– Опять! О боже! – совершенно убитый, выдохнул он. – Свидетели были?

– Нет. И никаких подозреваемых.

– Кто нашел тело?

– Ее жених. У них было назначено свидание, но его ждал труп. Он вызвал брата и друга, а те сразу же известили полицию. Вот в этом-то и заключается наша проблема.

– В том, что они известили полицию?

– Нет. Проблема в том, что вышеозначенным другом оказался Танкред Тарентский.

– Ну и что?

– Этот человек – отдельный случай. Он известен во всех армиях своими перепадами настроения, недисциплинированностью, ошибками в командовании…

– Он, случайно, не ваш сосед? – прервал его Петр.

С оскорбленным видом Роберт Нормандский резко вскинул голову:

– Нет. Ну то есть не совсем. Земли его родителей действительно граничат с моими владениями. Однако он, как и его дядя, проводит больше времени за границей на полях сражений, чем в Нормандии.

– И вы бы предпочли, чтобы так оно и оставалось впредь, верно? Тяжба, которую вы много лет ведете с его семьей, конечно же, никак не отразилась на вашем суждении об этом человеке.

Роберт тотчас ощутил, как по его жилам побежал огонь гнева. Его охватило бешеное желание ударить этого жалкого самодовольного священника и заставить проглотить свои насмешливые слова. Наверно, это отразилось в его глазах, потому что Петр выпрямился, словно желая показать, что нимало не впечатлен, и посмотрел ему в лицо. Но герцог Нормандский сдержался и даже выдавил почтительную улыбку, казалось означавшую: Радуйся, Пустынник, радуйся, пока можешь…

Поняв, что он сохранил контроль над ситуацией, Петр спокойно закончил разговор:

– Я предупрежу его святейшество, но за этим делом следует пристально наблюдать.

Не преминув напоследок бросить снисходительный взгляд на Роберта, он покинул командную рубку, оставив герцога лицом к лицу со звездами. Арган подошел и встал по правую руку своего господина. Но при виде его разъяренного лица не решился заговорить.

– Чего тебе? – не оборачиваясь, буркнул Роберт.

– Тот человек из семьдесят восьмого, что меня известил, особо подчеркнул, что лейтенанта мучают серьезные подозрения и он явно не собирается на этом останавливаться, – вполголоса доложил Арган.

– Да, вот и мне так кажется. Но этот прихвостень Петр не будет ничего предпринимать. Если мы не хотим, чтобы ситуация усложнилась, придется действовать самим. Нечего Танкреду Тарентскому повсюду совать свой нос!

– Я могу им заняться, господин.

Роберт развернулся, чтобы посмотреть своему телохранителю прямо в лицо:

– Он представитель высшей знати, болван! Ты же не думаешь, что его можно отдубасить, как какого-нибудь бесшипника!

Арган опустил голову.

– Но ты действительно им займешься, только не на свой лад. У него великолепная военная репутация, и в армии им восхищаются. Это должно измениться – пусть совершит несколько серьезных ошибок или просчетов…

– Можете на меня положиться, господин.

* * *

Когда Танкред проснулся после ночи без сновидений, он увидел Льето, сидящего на краешке койки с пустыми глазами и осунувшимся лицом. Воспоминания о вчерашнем вернулись, как скверный привкус во рту, а вместе с ними и боль за друга.

Он посоветовал Льето принять душ и надеть форму: на восемь часов была назначена встреча с Даноном. Фламандец тряхнул головой, словно выходя из летаргии, и кивнул с отсутствующим видом. Затем Танкред разбудил прапорщика Юбера. Не теряя времени на объяснение ситуации, он попросил подменить себя на утренней физподготовке. Энгельберт встал чуть позже, они вместе вышли из каюты до всеобщей побудки и, без особого аппетита проглотив завтрак, отправились на встречу с дознавателем Даноном.

Даже в этот ранний час центральный комиссариат «Святого Михаила» представлял собой гудящий и суетящийся улей. На корабле такого размера количество уголовных дел превышало показатели многих больших городов на Земле и требовало привлечения серьезных полицейских сил. Естественно, здесь действовала исключительно военная юрисдикция, и ни одного гражданского полицейского на борту не было.

Они представились на проходной и объяснили, что явились по приказанию Алькандра Данона. Молодой полицейский сверился со списком и предложил им присесть. Зал ожидания был полон разномастной публики – солдат или гражданских, которым этой ночью пришлось иметь дело с полицией. Прямо напротив Танкреда, рядом с молодым человеком весьма жалкого вида, сидела женщина с впечатляющим фингалом под глазом и время от времени бросала на своего спутника недобрые взгляды. На другом конце комнаты перечитывал свои показания водитель контейнеровоза с рукой на перевязи и забинтованной головой. Те же, за кем предполагались более серьезные правонарушения, сидели в наручниках или же просто были прикованы к многочисленным железным брусьям, вделанным в стены. Имелся даже один пилот истребителя-перехватчика – в рубашке, заляпанной неопределенными жидкостями, он, свесив ноги на пол, валялся на узкой скамье и пытался проспаться. Вымотанные скукой, которая мучила их на борту корабля, где, естественно, они не могли использовать свои боевые машины, пилоты истребителей часто к утру бывали мертвецки пьяны. Обычно начальство проявляло к ним снисходительность – до определенных пределов.

Танкреду и его товарищам пришлось прождать не меньше часа в постоянном шуме и неприятных запахах – пилота в конце концов вырвало тем немногим, что оставалось у него в желудке, что вызвало в помещении взрыв недовольства. Когда молодой полицейский вызвал их и предложил подняться на второй этаж, усталость уже давно уступила место нервному напряжению.

Их провели через анфиладу огромных залов, разделенных перегородками в полтора метра высотой на маленькие секции, где и работали офицеры полиции. Шум стоял, как на вокзале в час пик. Настенные панели Интрасвязи безостановочно передавали последние новости, внося свой вклад во всеобщую какофонию.

Когда они добрались до отсека дознавателя Данона, тот поднялся им навстречу.

– Здравствуйте, господа. Присаживайтесь, прошу вас, – предложил он, указывая на простые пластиковые стулья, стоящие рядом с его письменным столом.

У него был угрюмый вид человека, проснувшегося ни свет ни заря, хотя это не входило в его привычки. Небрежность в одежде выдавала возможную поспешность сборов, а серо-синий налет щетины, покрывавший его щеки накануне, стал еще темнее. Явно пребывая в дурном настроении, он сразу двинулся напролом:

– У меня для вас важная новость: дело закрыто.

Танкред и братья Турнэ онемели. Льето хотел было заговорить, но Данон поднял руку, останавливая его:

– Позвольте вам объяснить. Эксперты представили свой окончательный отчет и пришли к выводу, что произошел несчастный случай. А значит, полиции это не касается.

– Несчастный случай? – удивился Танкред. – Как такое возможно?

– Источник электрического разряда был обнаружен сегодня утром. Это высоковольтный кабель, проходящий под полом, в котором из-за фабричного брака внезапно обнаружилась пробоина. Обнажившийся медный провод вошел в контакт с металлической балкой в перекрытии, создав тем самым мощный разряд. Несчастная мадемуазель Манси, скорее всего, умерла на месте. Это пультовики Нод-2 обнаружили аномалию и сообщили нам. Мадемуазель Манси ужасно не повезло оказаться там в момент короткого замыкания. Повторяю еще раз: мне очень жаль.

Льето был ошеломлен:

– Вчера вечером ваш эксперт сказал, что подобного напряжения на «Святом Михаиле» не существует!

– Верно. Однако он не знал, что речь идет о коротком замыкании. Сам я не специалист в этом, но мне объяснили, что при коротком замыкании весь заряд высвобождается разом. Этим и объясняется напряжение, которое потребовалось, чтобы обуг… чтобы убить мадемуазель Манси.

Льето тряс головой, его подбородок нервно дергался. У него был вид человека, который отказывается принять то, что слышит. Внезапно он взорвался:

– В жизни не слышал такой отъявленной чуши!

От удивления дознаватель Данон заморгал:

– Прошу прощения?

– Эта ваша версия просто курам на смех! Вы напортачили в своем расследовании!

– Сударь, – оскорбленно отозвался Данон, – я понимаю, что перенесенный удар лишает вас хладнокровия, но я попросил бы проявить ко мне некоторое уважение.

– Вся ваша паршивая теория и гроша ломаного не стоит! Вероятность того, что Вивиана окажется над балкой ровно в момент замыкания, практически равна нулю!

– Ну и что? Как это ни маловероятно, однако же такое могло случиться. Только это и имеет значение!

– Я уверен, что ток должен был уйти в металлический каркас корабля или что-то в этом роде!

– Не до такой степени, чтобы стать безопасным, если находишься непосредственно над источником.

– Что за херня!

– Осторожнее, молодой человек! – зарычал Данон. – Как бы вам, несмотря на все пережитые потрясения, не оказаться в карцере! Насколько я знаю, вы не специалист. Свое заключение вынесли эксперты, официально признанные папской юрисдикцией!

С самого начала разговора Танкред, не говоря ни слова, наблюдал за дознавателем. Поведение Данона казалось ему вымученным, куда менее естественным, чем накануне. Он заметил, что тот часто бросает нервные взгляды куда-то им за спину, в правый угол. Выбрав момент и пользуясь тем, что все внимание обращено на обоих мужчин, давших волю своему гневу, Танкред обернулся и незаметно оглядел ближайшие секции. Через несколько секунд он заметил какого-то субъекта, неподвижно сидящего в темном углу в глубине зала. Танкред не смог различить его лицо, но был уверен, что тот за ними наблюдает. Он медленно отвернулся и легким кивком указал на странную личность Энгельберту.

Тем временем перебранка между Льето и дознавателем становилась все жарче и грозила перерасти в нечто более серьезное. Фламандец уже готов был вскочить. Танкред удержал его за руку и властно заговорил:

– Дознаватель Данон, прошу вас, соблаговолите извинить солдата Турнэ. Как вы сами заметили, он перенес серьезный шок и до сих пор не пришел в себя. Я знаю, что многое он сказал, не подумав.

Льето выпучил на него глаза. Не менее удивленный Данон явно не знал, каким богам теперь молиться. Танкред поднялся со стула и заставил Льето поступить так же.

– Как бы то ни было, господин дознаватель, мы благодарны вам за то, что вы проинформировали нас о результатах расследования, и остаемся в вашем распоряжении, если понадобимся.

– Я… э-э… Все нормально, в этом и заключается моя работа на борту, – ответил Алькандр Данон, обескураженный тем, какой оборот внезапно приняла ситуация. – Я постараюсь забыть клеветнические намеки вашего друга.

Льето собрался было ответить, но Танкред сильно сжал ему руку, принуждая к молчанию. Данон, испытывая явное облегчение от перспективы избавиться от этих нарушителей спокойствия, добавил:

– Вас вызовут через несколько дней, чтобы заполнить кое-какие документы. И тогда мы сможем считать дело закрытым.

– Спасибо большое, господин дознаватель, – поклонился Танкред. – Хорошего вам дня.

Данон что-то пробормотал в ответ, уже уткнувшись носом в другое досье. Без лишних слов Танкред и Энгельберт поспешили к выходу, таща за собой Льето, слишком удивленного, чтобы протестовать. Танкред бросил незаметный взгляд через плечо, проверяя, по-прежнему ли человек в тени за ними следит. Стул был пуст.

Как только они оказались снаружи, Танкред потянул их на проходящую недалеко Центральную аллею. На главной артерии «Святого Михаила» кишела толпа народа и плотным потоком двигался транспорт. Много шума и суеты – как раз то, что требовалось.

Льето продержался недолго:

– А теперь объясните, что на вас нашло!

Ему ответил брат:

– Похоже, Танкред кое-что заметил…

– Кое-что? Что именно?

– Дознаватель Данон как минимум здорово нервничал во время нашей беседы, – пояснил Танкред. – Он все время смотрел нам за спину.

– Ну и что? – буркнул Льето, не расположенный принимать на веру никаких объяснений.

– А то, что я заметил в глубине зала человека, которого, похоже, очень интересовала наша беседа.

– И кто это был?

Судя по всему, терпение Льето было на исходе, так что Танкред перешел к сути дела:

– Не знаю, я его никогда не видел. Зато всегда с первого взгляда узнаю члена Legio Sancta[50].

Среди многочисленных боевых подразделений, которыми располагал Ватикан, Legio Sancta был проводником его воли во всех военных структурах, подвластных папе. В то же время эта группа не имела никакого официального статуса. Некоторые считали ее членов банальными исполнителями грязных поручений на службе у католических сеньоров. Когда речь заходила о сомнительных делах, в которые был замешан легион, не единожды упоминалось имя герцога Нормандского, Роберта Монтгомери. Вот почему Танкред был в курсе. На борту связь между нормандским сеньором и этими самозваными подручными полиции была настолько очевидной, что Legio Sancta даже получил прозвище «легион Роберта Дьявола».

Льето остановился прямо посреди дороги, не скрывая своего недоверия:

– Legio Sancta? Надеюсь, ты шутишь.

– Даже и не думал. А тот легионер прямо-таки гипнотизировал нашего дознавателя.

– А как ты узнаёшь члена Legio Sancta, когда его видишь?

Возможно, Льето вложил в свой вопрос больше сарказма, чем собирался, но Танкред решил не обижаться по пустякам. Он посмотрел на носки своих башмаков и вздохнул с видом человека, знающего, что сейчас придется давать объяснение кому-то, кто все равно его не поймет, но тут вмешался Энгельберт:

– Я, конечно, не так поднаторел в подобных штуках, как Танкред, но мне тоже показалось, что тот человек вел себя не очень естественно.

– Допустим, вы попали в точку, но какого дьявола этому чертову легиону понадобилось лезть в нашу историю?

– Представления не имею, – признал Танкред.

– Значит, вы мне сейчас на голубом глазу говорите, – снова дал волю гневу Льето, – что я был прав, когда сцепился с тем говнюком-копом! Все их россказни о несчастном случае всего лишь куча брехни!

– Мы говорим совсем другое: не надо было тебе так привлекать к себе внимание! – разозлился Энгельберт. – Если тот дознаватель врал, то наверняка не по собственной воле, так что бесполезно наезжать на него, не подумав!

– Если Legio Sancta рыщет где-то поблизости, – подхватил Танкред, – значит что-то их беспокоит или интересует. В обоих случаях они замнут дело, чтобы развязать себе руки. А поэтому нет смысла бороться на официальном уровне; что бы ты ни делал, последнее слово останется за ними, стоит им подергать за ниточки.

– Это подло, – простонал Льето, – и слишком несправедливо! Нельзя им спускать такое!

Танкред всем сердцем стремился поддержать друга, но в эту минуту чувствовал себя таким беспомощным, что не знал, как ему ответить. Ощутимое страдание молодого человека и ему причиняло боль. Энгельберт попытался найти выход:

– А может, подать ходатайство в Верховный суд?

– Если кто-то действительно хочет закрыть дело, это ничего не даст, – вздохнул Танкред.

– Я не допущу, чтобы им все сошло с рук, – прорычал Льето, сжав челюсти. Потом воздел палец к небу. – «Мне отмщение! И Аз воздам!»[51]

Услышав это, Энгельберт пришел в бешенство:

– Хватит, Льето!

Он почти кричал, и брат вздрогнул.

Старший Турнэ проявил суровость, которой Танкред за ним и не подозревал:

– Не нам искать мести. Только Всемогущему принадлежит право карать. Вспомни, что однажды все люди предстанут перед Его судом. Если в этот день ты окажешься среди тех, кто взял правосудие в свои руки, твоя душа будет весить не больше, чем душа убийцы!

Только сейчас Танкред осознал, как велико до сих пор влияние Энгельберта на младшего брата. Хотя Льето давно достиг совершеннолетия, был на добрых десять сантиметров выше и старше по званию, он с жалобным видом повесил голову.

– Она была такой простодушной, такой ранимой… – простонал он.

Его подбородок снова задрожал. Танкред ощутил ком в желудке.

– Ей наверняка было очень страшно умирать. Как Господь мог такое допустить?

– Будь уверен, что, если ее смерть не была случайной, Господь покарает виновного, как он того заслуживает, – добавил Энгельберт.

Услышав эти слова, Льето, со сжатыми кулаками и яростным огнем в глазах, выпрямился во весь рост:

– И для него будет лучше, если наказание возьмет на себя Господь, а не я…

* * *

В тот день ближе к вечеру Совету крестоносцев, как каждые две недели, предстояло собраться на обычное заседание.

Годфруа ожидал в одиночестве, медленно потягивая чай, поданный одним из асессоров Совета. Он всегда старался прийти пораньше, потому что любил покой этого сумрачного зала и предпочитал насладиться им, пока остальные еще не появились. Он очень прямо сидел в своем кресле, устремив взгляд вдаль и тихонько дуя на обжигающую жидкость. Годфруа всегда был до крайности терпелив, и, в отличие от многих, ожидание никогда не действовало ему на нервы.

Утром многочисленные асессоры и их помощники тщательно подготовили помещение, и теперь не хватало только самих владетельных сеньоров.

Квадратный зал отличался необычайно высокими потолками. А поскольку освещение было приглушенным, свода, который терялся в полутьме на пятнадцатиметровой высоте, было не различить. Хотя четыре опорные колонны, стоящие в каждом углу, напоминали классическую земную архитектуру, это впечатление мгновенно исчезало при взгляде на голубовато поблескивающие анодированные стены. В глубине четко вырисовывались три круга гигантских иллюминаторов, которые открывали вид на оставшиеся позади звезды, поскольку зал находился на оконечности кормы корабля.

В центре помещения полукругом располагались семь резных деревянных тронов из столетних дубов, выполненных по образцу епископских кресел в Реймсском соборе. Над каждым из них с потолка свисал длинный стяг с гербами дома. На знамени Петра Пустынника, не имевшего дворянских титулов, красовались ключи святого Петра – эмблема Ватикана.

Стены украшали широкие гобелены с изображениями великих античных сражений или же королевских коронаций. Никаких копий: изношенная бахрома ясно указывала на почтенный возраст и, возможно, огромную стоимость.

К девяти часам начали прибывать и другие сеньоры. Сначала Боэмунд Тарентский, которого Годфруа хорошо знал хотя бы потому, что недавно между ними произошла земельная тяжба. Фламандский сеньор именем германского императора занял город Валону на берегу пролива Отранто, прямо напротив тарентских владений графа на юге Италии.

Боэмунд не единожды обращался к Урбану IX с протестами против этого захвата, лишившего его стратегических плацдармов у самых ворот его владений. Но разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы развязать боевые действия против одного из сеньоров Новой христианской империи. Прекращение распрей между великими домами стало одним из пунктов, по которым Урбан занимал непримиримую позицию.

А потому, во имя стабильности и сплоченности империи, было выбрано политическое решение. И тем не менее ни для кого не являлось секретом, что достигнутое согласие в основном объясняется слабостью лагеря умеренных, старавшегося таким образом обрести больше веса в борьбе за влияние, которую вели великие дома.

Умеренные представляли собой некоторую – остававшуюся в меньшинстве – часть сеньоров, полагавших, что империя слишком расширилась после реконкисты, несправедливо и аморально подавив другие народы Земли. Согласно их воззрениям, старым нациям должно быть предоставлено право самим решать, хотят ли они обращаться в христианство и становиться частью НХИ или же попытаются самостоятельно побороть последствия Войны одного часа.

Конечно же, большинство умеренных склонялось к такой точке зрения не из чистого альтруизма. Играли роль и экономические соображения. Постоянные войны требовали серьезных инвестиций, а многие сеньоры предпочли бы использовать эти ресурсы на собственных территориях, нежели отправлять их за тысячи километров.

Войдя в зал, Боэмунд учтиво поприветствовал Годфруа и обменялся с ним несколькими любезностями. Хотя они уже уладили свой конфликт и были знакомы много лет, эти двое так и не стали близкими друзьями. На это потребуется еще некоторое время.

Боэмунд принадлежал к числу сеньоров, ставших умеренными по чисто экономическим причинам, что не нравилось Годфруа, чей выбор был обусловлен этическими принципами. И тем не менее этот военачальник с чеканным лицом, который славился своей прямотой и военными достоинствами, вызывал живейший интерес у фламандского герцога, который надеялся вскоре узнать его ближе.

За ним появились Раймунд де Сен-Жиль и Адемар Монтейльский и неторопливо устроились на своих местах. Епископ Монтейльский попросил асессора принести ему подушку для спины и, слегка поморщившись, сел. Судя по всему, кресла показались ему на редкость неудобными.

Раймунд IV де Сен-Жиль, граф Тулузы и Прованса, глава контингента рыцарей Юга, приветствовал Боэмунда и Годфруа натянутой улыбкой. Их семьи разделяло давнее соперничество, и только по настоятельной просьбе его святейшества эти двое согласились совместно заседать в Совете крестоносцев. К тому же Раймунд был отъявленным ультра, и кое-кто поговаривал, что Боэмунд присоединился к лагерю умеренных, исключительно чтобы не оказаться на одной стороне с Раймундом де Сен-Жилем.

Капитан «Святого Михаила» Гуго де Вермандуа явился чуть позже. Боясь опоздать, он бежал и теперь слегка запыхался. Когда его друг Годфруа сообщил ему, что он прибыл даже с запасом, граф прыснул, вызвав тем самым презрительную гримасу Раймунда.

Военные советы часто ставили Гуго в затруднительное положение: ответственность за корабль, подобный «Святому Михаилу», оставляла ему совсем немного времени. Когда он покидал командный пост, два капитан-лейтенанта подменяли его и обеспечивали преемственность власти. Но Петру Пустыннику не раз приходилось освобождать Гуго от присутствия на Совете крестоносцев, потому что очередная серьезная проблема не позволяла ему покинуть мостик.

Последним оказался, естественно, Роберт де Монтгомери. Он пришел один, без Аргана, и поклонился остальным сеньорам, стоя у края полукружья кресел. Все церемонно ответили на поклон. Как аристократ и военачальник крестовой войны, Роберт по своему положению ничем не отличался от других, однако чувствовалось, что сподвижники отвели ему особое место и относились к нему со смесью опаски и презрения. При всех европейских дворах за ним закрепилась репутация жестокого и властного сеньора. Его считали немногим более отесанным, чем крестьянин, и о нем ходило множество слухов, приписывающих ему массу глупых поступков, хотя подобные предположения постоянно опровергались его политической ловкостью.

Теперь все сеньоры крестового похода были в сборе. Не хватало только Петра Пустынника. В ожидании разговоры касались самых разных тем, от внутренней европейской политики до высказанного солдатами пожелания проводить на борту меха-турниры[52]. Все асессоры и помощники выстроились по периметру зала, готовые служить любому из сеньоров.

Внезапно секретарь совета объявил:

– Верховный магистрат крестового похода, Раеtor peregrini Петр Амьен, называемый Пустынником!

В зале мгновенно воцарилась тишина, и все встали. Петр вошел через дверь в глубине помещения, быстрым шагом направился к своему креслу и устроился там, несколько театральным жестом расправив складки длинной рясы. После чего уселись и остальные сеньоры.

Годфруа нашел Петра озабоченным, черты его лица осунулись, словно он провел тяжелую ночь. Но, даже обведенные кругами, его глаза, казалось, обжигали. Петр произнес:

– Сеньоры, восьмое заседание военного совета «Святого Михаила» объявляю открытым. Предлагаю начать, как обычно, с отчета о том, как проходит полет. Сеньор Гуго Французский, граф Вермандуа?

– Благодарю, сеньор претор, – ответил тот, склонив голову. – Со времени последнего совещания на корабле не возникало значительных проблем, поэтому я ограничусь напоминанием, что мы почти достигли кинетического апогея нашей траектории, преодолев барьер в 87 процентов скорости света. Туннельные двигатели будут включены, как и предусматривалось, когда эта цифра достигнет значения в 87,32 процента, то есть послезавтра к тринадцати часам. Все приготовления к фазе стазисного сна экипажа прошли благополучно, а программы Нод-два для выхода из туннеля Рёмера перепроверены десятки раз.

– Во время последних симуляций не выявлено никакой аномалии? – спросил Раймунд де Сен-Жиль.

– Ни малейшей. Я знаю, многие опасаются фазы стазисного сна, но все испытания доказали надежность этой технологии. По правде говоря, единственное, о чем я всерьез беспокоюсь, – это что какой-нибудь олух не займет вовремя место в своей ячейке.

– Будет сделано несколько объявлений, – заметил Боэмунд. – Ничего подобного случиться не должно.

– На что я и надеюсь, – ответил Гуго.

– Я слышал, – вмешался Раймунд де Сен-Жиль, – что близость палуб с истребителями-перехватчиками к туннельным двигателям предположительно может вызвать нарушения при переходе Рёмера. Как в действительности обстоит дело?

– Речь идет о явлении интерференции, возникающей из-за генераторов истребителей. Эти генераторы порождали остаточные фоновые шумы в сердечнике Рёмера, которые слегка искажали результаты тестов. И как бы ничтожно малы ни были эти искажения, мы еще до старта на всякий случай приняли меры предосторожности, изолировав смежные зоны между двумя секторами путем заделывания целых коридоров. Мы забили их соломой.

– Соломой? – воскликнул Роберт де Монтгомери.

– Да, соломой, – с улыбкой подтвердил Гуго. – Понимаю, что это может показаться несколько архаичным, но проведенные эксперименты доказали, что плотно спрессованная пшеничная солома обладает удивительной способностью поглощать бериллиевые бета-лучи, например. Понадобились сотни тысяч спрессованных кирпичей.

Боэмунд не смог сдержать веселый смешок:

– Оказывается, нужна солома, чтобы заставить функционировать вершины современной технологии…

Петр Пустынник, не проявлявший большого интереса к техническим деталям, выпрямился в кресле и воспользовался возможностью закрыть тему:

– Так, полагаю, по этому вопросу достаточно. Перейдем к повестке дня. В первую очередь рассмотрим вопрос о тренировках амазонок. Инженеры ждут разрешения на использование прототипа боевого бипеда RK2 с целью проверки его реальных возможностей. Затем мы должны обсудить подробности вывода с орбиты мобильных элементов «Святого Михаила», для которого были проведены новые симуляции на…

Петр прервал перечисление вопросов. Он вдруг заметил, что присутствующих охватило необъяснимое замешательство.

– Сеньоры? У кого-то имеются замечания по повестке дня?

Адемар заерзал в кресле, Годфруа покашливал, а Раймунд де Сен-Жиль поглаживал ладонью плохо выбритые щеки. Роберт де Монтгомери обвел собрание презрительным взглядом. Его высокомерное неодобрение красноречиво свидетельствовало о том, что́ он думал о присутствующих и их пренебрежении этикетом. И только Боэмунд решился развеять неловкость и, как всегда, пошел напрямик:

– Да будет мне дозволено выразить всеобщее мнение, дорогой Петр. Полагаю, никто из нас не собирается пренебрегать столь важными вопросами, но, возможно, прежде чем перейти к ним, следует обратить внимание на то, что сейчас бурно обсуждает весь корабль.

Боэмунд Тарентский редко прибегал к столь дипломатичным оборотам речи, но противоречить главе крестового похода перед лицом всего военного совета могло быть чревато неприятными последствиями. Петр Пустынник спокойно смотрел на собеседника и не выказывал недовольства. Однако, когда он заговорил, в его голосе явно проскальзывали ироничные нотки:

– И что же это за жизненно важный вопрос, который нарушает повестку дня, дражайший Боэмунд Тарентский?

По лицу сицилийского нормандца пробежала тень. Заметив это, Годфруа оценил способность Боэмунда к самоконтролю и умение мгновенно вернуть на лицо любезное выражение. Очевидно, что заслуженный военачальник вроде него с трудом подчиняется власти простого священника. Однако он продолжал ровным тоном:

– Во всех рапортах моих капитанов отмечено, что солдаты и члены экипажа озабочены происшествием со смертельным исходом, имевшим место вчера в центральных прачечных.

Раймунд де Сен-Жиль кивнул, но не промолвил ни слова, чтобы своей публичной поддержкой не доставить Боэмунду удовольствия. Годфруа искоса бросил взгляд на Роберта де Монтгомери. Тот сохранял невозмутимость и ни на мгновение не спускал с Пустынника пристального взгляда.

А тот мрачнел буквально на глазах. Настойчивость Боэмунда явно была ему неприятна.

– А могу ли я узнать, чем именно так озабочены ваши люди, сударь?

Годфруа почувствовал, что пора вмешаться, прежде чем Боэмунд потеряет терпение:

– Если позволите, Петр… – (Все взгляды обратились на него.) – Как часто бывает в подобных случаях, люди распустили языки. Похоже даже, что уже пошли слухи, будто дело предположительно было замято при вмешательстве Legio Sancta и…

– …и это недопустимо!

Петр почти выкрикнул эту фразу, и эхо его слов прокатилось под высоким сводом. Годфруа Бульонский слегка нахмурился, но замолчал. Он очень не любил людей, не умеющих сохранять хладнокровие в затруднительных случаях, и до сих пор не думал, что Петр Пустынник относится к их числу. Тот заговорил снова, голосом более спокойным, но по-прежнему твердым:

– Это ваша задача, сеньоры, проявлять непримиримость к смутьянам и безжалостность к тем, кто распространяет грязные слухи. Они опасные возмутители спокойствия.

– Разумеется, святой отец. Это принципиальная позиция, которая не подлежит пересмотру.

Годфруа по-прежнему владел собой, тем не менее от него не ускользнул суровый тон священника.

– Однако не думаете ли вы, что лучшим способом положить конец любым слухам было бы обнародовать все детали этого дела, чтобы не возникало впечатление, будто мы что-то скрываем?

Петр поморщился. Несмотря на примирительный тон, Годфруа только что задал весьма провокационный вопрос. Он ответил ледяным тоном:

– Уж не ставите ли вы под сомнение результаты официального расследования, господин герцог Нижней Лотарингии?

Слишком тонкий политик, чтобы не понимать, за какие пределы не следует выходить, Годфруа умерил свой пыл:

– Я этого не говорю. Я уверен, что процедура была проведена с соблюдением всех законов и наиболее эффективным образом. Однако создается впечатление, что расследование уложилось в необычайно сжатые сроки, что и зародило сомнение в умах.

На самом деле он прочел это в экземпляре «Метатрона Отступника», который нынче утром показал ему один из его офицеров. Но признаться в этом перед лицом Совета он, разумеется, не мог. И задумался о том, каким образом авторы листовки умудрились так быстро реагировать на события.

Но тут, не дав Петру времени ответить, вмешался Роберт де Монтгомери. Его вкрадчивый голос шел вразрез с тем резким оборотом, который приняло обсуждение.

– Не понимаю, что вас смущает, Годфруа. Скептикам и недовольным нет места в нашем крестовом походе.

Раймунд де Сен-Жиль одобрительно кивнул, что мгновенно разозлило Годфруа, которому не нравилось столь полное единодушие двух ультра. Он ответил, медленно выговаривая каждое слово:

– И к какой же из этих двух категорий вы меня причисляете, господин герцог?

– Ни к одной из них, конечно же, дорогой Годфруа, – поспешил пояснить Раймунд. – Герцог Нормандский просто хотел сказать, что Петр Пустынник прав, утверждая, что за порядок на борту отвечаем именно мы, сеньоры. Искать любви своих солдат, конечно же, хорошо, но главное – заставить себя уважать.

– Зачастую любить и означает уважать, – заметил Годфруа.

– А вот бояться – это всегда уважать, – хлестко отрубил Роберт.

– Ну-ну, – попытался унять их Боэмунд. – Думаю, все присутствующие здесь сеньоры любимы и уважаемы своими людьми.

Кроме этого проклятого Роберта, подумал Годфруа. На стяге герцога Нормандского, мягко колышущемся над его головой в струях постоянно циркулирующего в помещении воздуха, был изображен лежащий лев с разверстой пастью и выпущенными когтями, окруженный переплетенными ветками колючего можжевельника и увенчанный двуручным мечом. Количество заостренных или режущих символов на этом гербе словно гласило: «Не прикасайтесь».

Петр попытался подвести итог:

– Я хотел сказать только одно, мои сеньоры: произошла весьма печальная история, даже трагическая, однако же это всего лишь простой несчастный случай.

– Тогда почему полицейским расследованием занимается Legio Sancta? – на унимался Боэмунд.

– Но кто вам сказал, что он им занимается? – бросил Пустынник куда резче, чем собирался.

– Именно такого рода обвинения и способствуют распространению самых грязных слухов! – не без сарказма добавил Роберт де Монтгомери. – Не понимаю, как сеньор вашего ранга может опуститься до того, чтобы подхватывать их.

– Вовсе мы не подхватываем, – возразил Годфруа. – Но если наши солдаты только об этом и говорят, мы не можем делать вид, что ничего не знаем! Иначе они решат, что дело замяли не предположительно, а на самом деле. Я лишь задаю тот же вопрос, что и многие другие на борту.

Он закончил фразу, обратив долгий настойчивый взгляд в сторону Роберта де Монтгомери, который тут же побагровел. Когда он отвечал, его голос слегка дрогнул:

– Теми, кто задает такие вопросы и распускает слухи, должно заняться правосудие. Трибунал святой инквизиции для того и существует, чтобы судить еретиков и предателей, всех предателей…

Под конец своей тирады он вернул обвиняющий взгляд Годфруа Бульонскому, у которого тотчас вскипела кровь. Он решил, что заставит Роберта пожалеть о своей наглости.

– Является ли это официальным обвинением? Вы мне угрожаете, Роберт Дьявол?

Все краски схлынули с лица Роберта, который, гневно направив палец на Годфруа, резко вскочил с кресла и взревел:

– Никогда не называйте меня так!

Тут их прервал голос Петра, грозный, как скопление черных туч на горизонте:

– Сеньоры, немедленно прекратите.

Он даже не повысил тона, однако оба мужчины тут же умолкли. Петр Пустынник действительно умел вгонять в робость, когда говорил так холодно. В течение буквально нескольких минут между некоторыми членами Совета возникло сильнейшее напряжение, и все неожиданно полыхнуло. Для Годфруа было совершенно невыносимо поведение Роберта, который уже и не стремился скрывать, каким влиянием он пользуется в политических вопросах, и только что опробовал – безуспешно – свои мерзкие способности запугивать других, вот только не на того напал.

Герцог Нормандский снова уселся на свой дубовый трон, хотя внутренне все еще кипел. Они с Годфруа сверлили друг друга взглядами, но Петр Пустынник вновь заговорил, и это заставило их временно забыть про стычку. Священник избрал подчеркнуто мягкий тон:

– Мне думается, Роберт де Монтгомери никого не обвинял, дорогой Годфруа. Однако, учитывая то огромное – и заслуженное – уважение, которое питают к вам солдаты всей армии, было бы желательно, чтобы вы ни в коем случае не отмежевывались от позиции Совета.

Если гнев все еще затмевал дипломатические соображения Годфруа, малочисленность умеренных в рядах Совета заставила его задуматься. Здесь только он сам и капитан корабля Гуго де Вермандуа позволяли себе открыто высказывать свое мнение. Конечно, Боэмунд тоже присоединился к их рядам, но слишком недавно. Было еще трудно предугадать, какую позицию он займет в зависимости от обстоятельств. Что до легата Адемара Монтейльского, он был обыкновенным оппортунистом, не имеющим ни дарований, ни смелости. Он всегда присоединялся к лагерю тех, кто сильнее. В данном случае – к ультра. Его давняя дружба с семьей Гуго де Вермандуа не перетянула бы чашу весов в случае возможного кризиса. А потому идти на открытую конфронтацию в данный момент было бы крайне преждевременно, следовало принять статус-кво, предлагаемый Петром Пустынником.

– Само собой разумеется, дорогой Петр. Не сомневайтесь в моей позиции. И речи нет о том, чтобы я поставил под сомнение официальную точку зрения Совета, будь то в этих стенах или вовне. Прошу извинить мою несдержанность.

– Все уже забыто, – небрежно отмахнулся Пустынник. – Дело Манси квалифицируется, разумеется, как весьма печальное, но совершенно случайное происшествие. Таково было и таковым останется заключение официального следствия.

* * *

Как огромная ленивая птица, я медленно парил над полями данных Нод-2; поля переливались в ритме радужных колебаний циркулирующей информации. Время от времени световая точка мимолетно вспыхивала на вершине одного из волоконцев данных, сигнализируя о доступе к этим регистрам внешнего оператора. Тогда пульсирующая волна передавалась соседним волокнам, на мгновение нарушая флуоресцирующую вибрацию текущих потоков информации. Эта аллегорическая информационная картина иногда и впрямь создавала впечатление, будто ты стоишь у края пшеничного поля, по которому гуляет ветер. С той только разницей, что от здешних колосьев исходил мягкий разноцветный свет и небо было не синим, а состоящим из бесконечных структур с различными иерархическими уровнями Нод-2. Я находился в кибернетическом пространстве биоСтрукта «Святого Михаила»: в Инфокосме.

В мою задачу входило постоянно следить за термическими данными, поступающими через сенсоры Нод-2 на всех палубах уровней от G до L. И даже если передаваемый сюда поток информации был очень внушительным, его представление в форме поля из волокон данных позволяло одному-единственному оператору управляться с контролем. Мне оставалось только, медленно планируя, отдаваться на волю дующего между секторами псевдоветра, чтобы одним взглядом охватывать весь информационный обмен моего сектора. Бо́льшую часть времени я летал, лежа на животе, как если бы плавал в бассейне, потому что такова была поза, которую я принимал инстинктивно. Я мог бы перемещаться и стоя вертикально, ничего бы не изменилось. Понятия верха и низа здесь были неприменимы.

Находясь в биоСтрукте, я всегда бывал счастлив. Мне удавалось на несколько часов забыть обычные издевательства, которым подвергался насильно мобилизованный на борту. Здесь ни один тупой солдафон, ни один самовлюбленный служака или легионер в поисках, к кому бы прицепиться, не мог до меня добраться. Сам крестовый поход был мне совершенно чужд, но в недрах этого абстрактного пространства я с некоторым стыдом иногда ловил себя на мысли, что лишился бы чего-то важного, если бы дезертировал.

Наблюдение за полями данных Нод-2 было мне так же приятно и так же надежно расслабляло, как и чудесная природа в верховьях Сены, где я родился, и позволяло обрести мгновения покоя в повседневности, насыщенной несправедливостью, которую вынуждены были терпеть все бесшипники на «Святом Михаиле». Свободная от пороков и абсурдностей, кишащих в мире человеческом, вселенная биоСтрукта манила абсолютной чистотой.

В дни, когда дел было немного, я позволял себе вылазки за пределы своей рабочей зоны. Я отдавался на волю ветра, уносящего меня между плоскостями и открывающего места с фантастическими пейзажами, образованными десятками полей данных. Они пересекались в невозможных геометриях или же поднимались вдоль иерархических деревьев, похожих на гигантские мангры, чьи корни и ветви уходили вглубь ткани Инфокосма Нод-2. Иногда я даже приближался на опасную дистанцию к запретным зонам засекреченных данных, защищенным грозной черной решеткой с мелкими ячейками, которая причиняла боль при малейшем соприкосновении и была смертельной при попытке проникновения.

Вот уже несколько часов в моем секторе не было заметно ни одной аномалии, и медленно проплывающие перед моими глазами волокна приносили с собой успокоение, которое я так любил. Простое движение рукой или ногой позволяло мне поменять направление или скорость, а в случае необходимости, проделав особое движение ногами, которое стремительно выбрасывало меня в нужную сторону, я мог перенестись в сектор коллеги. Моим непосредственным соседом был Паскаль. Он отвечал за уровни от М до R и тоже парил над гигантскими наклонными поверхностями, на которых простирались десятки тысяч волокон.

Я долетел до поля на уровне L, потом стабилизировал движение, чтобы оставаться на месте. Отсюда я уже мог разглядеть сектор Паскаля. На случай если он дрейфует сейчас в мою сторону, я решил подождать некоторое время. Поглядывая на окружающие волокна, я не различал ни одной специфической искорки, сигнализирующей замеченную Нод-2 термическую аномалию. Значит, на данный момент никаких проблем. Через несколько минут я заметил наконец своего друга и помахал ему. Он тоже меня увидел и чуть шевельнул ногой, чтобы подплыть ближе.

Когда пультовики вливались в Инфокосм, они представали там в виде стилизованной гуманоидной формы: что-то вроде обычных серых, почти плоских кукол с длинными трубчатыми конечностями. Только перемещающиеся по их телам символы позволяли понять, кто скрывается за той или иной виртуальной марионеткой. Каждому пультовику позволялось самому выбрать себе символы, даже бесшипнику. Крошечная уступка индивидуальной свободе в строго регламентированном и сверхорганизованном мире биоСтруктов.

Лично я выбрал мушмулу. Мне всегда нравилась символичность этого дерева, которое даже зимой, когда все остальные давным-давно отцвели и уснули, продолжало приносить плоды. Старики говорили, что они даже вкуснее, если попали под легкие заморозки. Символ Паскаля представлял собой совсем юную девушку, скорее, девочку, изогнувшуюся в сладострастной позе с огромной хромированной пушкой в руке, – героиню старого сериала для взрослых «Хей, Гвиневра!», недавно опять вошедшего в моду.

– Сегодня прямо застой какой-то, – бросил мне Паскаль. – В моем секторе тишь да гладь, даже утечки пара нигде не было.

Однотипные лица кукол-аватаров не выражали никаких эмоций и уж тем более не передавали движения губ при разговоре. Сначала при общении это слегка напрягало, но мы быстро привыкли.

– И у меня, – ответил я. – Полная тишина. Можно подумать, техники стали с этой паршивой посудины пылинки сдувать!

Я никогда бы не позволил себе так отзываться о «Святом Михаиле» при посторонних. Но Инфокосм Нод-2 казался мне местом настолько безопасным, что тут я терял бдительность. Мы с Паскалем часто обсуждали возможность того, что разговоры пультовиков прослушиваются даже внутри биоСтрукта, но всегда приходили к выводу, что – в основном по чисто техническим причинам – это решительно невозможно.

– Только что над полем палубы С, – продолжал Паскаль, – я видел нашего жополиза Морена. Этот кретин закрутился штопором вокруг собственной оси, как зеленый новичок. После четырех месяцев практики он все еще не способен правильно перемещаться в Инфокосме!

Единственный биокомпьютерщик-небесшипник в Алмазе был самым отвратительным подхалимом, какого я только встречал. Он не упускал ни одного случая подмазаться к Харберту, всячески льстя ему или отчаянно привирая о собственных заслугах. Готов побиться об заклад, что своим назначением он обязан самому беззастенчивому блату, иначе в голове не укладывается, по какому критерию он мог пройти.

– Вообще-то, я тебя сегодня не видел после подъема, – заметил Паскаль. – Тебя уже не было, когда прозвонили побудку.

– Обязательный визит в медчасть.

– А, я был не в курсе.

– Бесшипников они всегда предупреждают в последнюю минуту, ты же знаешь. Думаю, в ближайшие дни тебе это тоже предстоит.

– Я прямо сейчас вижу всю картину: «Вы себя хорошо чувствуете?» – «Да» – «Отлично, следующий».

– Ты недалек от истины. Они это делают только для очистки совести и чтобы обнаружить заразные заболевания. На наше здоровье им глубоко плевать – так я думаю.

Паскаль кивнул в знак согласия. Его марионетка обвела взглядом окружающие нас волокна данных. Как обычно, изгибы Лолиты[53], служащей ему опознавательным знаком, привлекли мое внимание, что неизменно меня злило.

– Если ты ушел очень рано, значит не слышал утренних новостей по Интрасвязи? – продолжил Паскаль.

– Нет.

– По поводу той женщины, которую нашли вчера мертвой в прачечных. Дело официально закрыто.

– Вот черт! Так быстро… Они здорово рискуют.

Кукла Паскаля склонила голову набок:

– Что ты хочешь сказать?

– Если они даже не дают себе труда провести псевдорасследование, значит их что-то всерьез беспокоит. Они хотят, чтобы все забыли про эту историю как можно скорее, даже несмотря на риск распространения слухов.

– Думаешь, на этот раз Legio Sancta вышел из-под контроля?

– Не знаю… Или же какой-то важный хлыщ решил с ней малость поразвлечься, а дело обернулось трагедией. Может, они хотят кого-то прикрыть.

– Изнасилование? Которое закончилось убийством через сожжение? По мне, так за уши притянуто, странноватая версия.

– А сам ты что думаешь?

– Знаю, что, на твой взгляд, это смешно, – осторожно начал Паскаль, – но меня начинает всерьез занимать история с Испепелителем.

Я заставил безликую голову моей куклы качнуться вправо-влево, выражая печальную растерянность.

– Да ладно, только не говори, что тебя все еще занимает эта байка для простаков!

– Какой бы дикой она ни была, эта байка хороша тем, что полностью соответствует событиям.

– Конечно соответствует, для того ее и придумали! Этакий демон, который шляется ночами по пустым коридорам «Святого Михаила», поражая молниями любого, кто имел несчастье его встретить. Верх идиотизма. Обычная страшилка для умственно отсталых.

– Значит, я умственно отсталый, потому что считаю это возможным.

Я прикусил язык. Мне было хорошо известно, что с Паскалем следует выбирать выражения, чтобы не задеть его вспыльчивую натуру.

– Я провел собственное расследование, – продолжил он, – и узнал, что еще в первые дни, возможно даже во время погрузки, при схожих обстоятельствах уже погибли два человека. Их нашли в контейнере рядом с палубой истребителей-перехватчиков.

– При схожих обстоятельствах? То есть?

– То есть обугленными. Следствие пришло к заключению, что виной стала неисправность расположенного в том же контейнере трансформатора под высоким наряжением – что с технологической точки зрения полная бессмыслица, – и в суматохе первых дней информация прошла незамеченной.

– И по-твоему, этого достаточно, чтобы поверить в легенду об Испепелителе и принять ее как серьезную гипотезу?

– Нет, но с тех пор были зафиксированы еще три случая насильственной смерти от поражения электрическим разрядом, причем два произошли ночью. Я также узнал, что кое-кто замечал – всегда ночью – некое передвигающееся по коридорам в малолюдных зонах корабля призрачное существо в черной хламиде.

Слушая, как мой друг, обычно ярый картезианец, ведет речи, продиктованные банальным легковерием, я не мог опомниться.

– Хм… а не слишком ли много предположений? – осторожно пробормотал я.

– Конечно, но если бы этот Испепелитель действительно существовал – кем бы он ни был, – то только так и можно было бы заметить его присутствие. Я хочу сказать, что если бы какой-нибудь псих ночами болтался по кораблю, убивая людей мощным электрическим разрядом, то информация о нем неизбежно выглядела бы как глупая выдумка, ведь так?

– Согласен, но, по мне, объяснение из пальца высосано.

– У тебя есть лучше?

– А может, настоящий демон?

– Брось.

– А если другая группа недовольных? Вроде той, к которой принадлежишь ты, только они не довольствовались подпольной газетой, а перешли к жестким действиям.

Паскаль ответил не сразу. Его кукла была невозмутима.

– Я думал об этом, – признал он в конце концов. – И даже задействовал в этом направлении нашу осведомительную сеть. С нулевым результатом. Если так оно и есть, то они до чертиков скрытные ребята.

– А главное, с чего бы им ополчаться на простую женщину вроде Манси?

– Это и правда странно. Может, она вела двойную жизнь? Или же произошла ошибка. Возможно, целью был кто-то другой.

– Можно также предположить, что это некое радикальное ответвление ультра, какое-то до крайности фундаменталистское меньшинство, которое решило ополчиться на людей с сомнительными моральными устоями. Как я слышал, эта Манси вроде бы была легкого поведения. Может, она невольно навлекла на себя молнии какой-то группы помешанных на добродетели?

– Хм… сомневаюсь. Почему именно она, когда на борту полно женщин, которые почти в открытую торгуют своим телом?

– Не знаю. Но с кого-то же надо начинать?

Внезапно в нескольких десятках метров от нас полыхнула сиреневая вспышка. Одно из информационных волокон на мгновение озарилось, создав вокруг себя концентрическую волну, которая передалась соседним. Волна меняла окраску каждого волокна, вызывая радужное свечение во всей зоне.

– Кажется, в твоем секторе тревога, – коротко заметил Паскаль.

Не теряя ни секунды, я метнулся над зоной и дернул за подавшее сигнал волокно. Оно вытянулось на многие метры, а на стебле появились маленькие черные символы. Я последовательно прихватил некоторые из них, и из стебля выдвинулся контрольный экран в форме молочно-белой пластины. По ней тут же побежали различные данные.

– Проблема с увлажнением воздуха, – сказал я приблизившемуся Паскалю.

Сиреневый свет распространился на множество волокон вокруг, превратившись в фиолетовое пятно, яркость которого усиливалась ближе к периметру.

– Похоже, проблема разрастается, – констатировал Паскаль. – Лучше бы тебе предупредить Харберта.

Я кивнул. Сделал быстрое движение правой рукой, и перед нами возник испускающий мягкий пульсирующий свет мерцающий двенадцатигранник.

– Докладывает пультовик Вильжюст. Замечена аномалия в секторе…

– Знаю! – громко рявкнул голос Харберта, отчего яркое свечение двенадцатигранника завибрировало. – Техник уже на месте. Так что кончайте прохлаждаться в Нод-два и вытряхивайтесь быстрее, чтобы ответить на его вопросы.

Двенадцатигранник тут же исчез, подавив в зачатке любые поползновения что-то обсудить. Я медленно развернулся к Паскалю. Пусть даже лицо его куклы ничего не выражало, мне нетрудно было представить, какая ярость отражалась бы на нем в реальном мире. Я приложил ладони к вискам своей марионетки, легко надавил и громко произнес: «Выход из Нод-два».

Кибернетическое пространство Нод-2 исчезло. Потребовалось несколько секунд, чтобы мои глаза заново приспособились к яркому освещению Алмаза. Руки вцепились в стальные брусья, расположенные по обе стороны кресла; когда пультовик возвращался в реальный мир, по этим брусьям пропускался низковольтный ток, чтобы позволить телу быстрее восстановить свой центр тяжести. Без этого вызванная выходом из Нод-2 дезориентация могла спровоцировать жестокие головокружения.

– Быстрее приходите в себя, Вильжюст!

Харберт, как всегда, клокотал и торопился вернуться за свой диспетчерский пульт, где мог бы вволю предаваться любимому занятию: бездельничать, поглядывая, как вкалывают другие.

– Вы и так филоните у себя в Нод-два, так что здесь будьте любезны шевелить задницей!

Мне было известно, что, когда начальник пультовой устает, он становится грубым, но я привык. К его непрошибаемой жирной физиономии кадрового военного и природной злонамеренности тоже привык. А вот к чему мне никогда не привыкнуть, так это к его вопиющей некомпетентности во всем, что касается работы за пультом, – из-за нее бесшипникам регулярно приходилось засиживаться допоздна, чтобы исправить его ляпы. К счастью, пока, общаясь с ним, мне удавалось стоически сдерживаться. Но именно пока.

Остерегаясь головокружения, я осторожно поднялся, потом, удостоверившись, что с моим внутренним ухом все в порядке, отпустил брус под слабым током. Поджидавший с нескрываемым нетерпением Харберт подал знак стоящему у входа в зал молодому человеку. Тот приблизился, оробев от пребывания в этом легендарном для всех техников на борту месте, пожирая глазами все вокруг и наслаждаясь тем, что именно ему выпала удача быть выбранным для разрешения возникшей в его секторе проблемы. На парне была серо-синяя служебная форма технического персонала с двумя зелеными нашивками на уровне бицепсов, указывающими на принадлежность к группе специалистов по вентиляционным системам. Молодое улыбчивое лицо говорило о приветливой натуре и живом уме.

Я устроился за своим пультом и включил монитор. Молодой спец был так впечатлен, что аж вздрогнул, когда я зна́ком подозвал его к себе.

– Ну… здравствуйте, – торопливо пролепетал он, – я спец по вентиляционным системам одиннадцатого сектора. Меня вызвали сюда, чтобы отследить зафиксированную Нод-два аномалию.

Он произнес «Нод-два» почти как магическое заклинание.

Я указал ему на пустое кресло рядом с собой. Молодой человек осторожно опустился в него, а Харберт воспользовался этим, чтобы вернуться за свой пульт, не забыв проворчать напоследок:

– Поверьте мне, Вильжюст, в ваших интересах не тратить времени впустую.

Спец исподтишка взглянул на него.

– С вашим шефом не так-то просто, – тихонько заметил он.

Я приподнял брови, как другие приподнимают плечи:

– Это еще цветочки. Сейчас он старается держаться в рамках, потому что в пультовой посторонний.

Молодой человек сделал сочувственную мину, и я почувствовал прилив симпатии к этому мобилизованному парню, который явно не испытывал предубеждений к бесшипникам. Протянув руку, я представился:

– Альберик Вильжюст.

Он тепло пожал мою ладонь:

– Жан Шерак, очень приятно.

– Сейчас объясню, в чем проблема, – сказал я, подключаясь к Нод-2.

Сначала, манипулируя двумя контрольными сферами пульта, я в спокойном темпе прогнал данные на пластине-мониторе. Изображение во весь экран содержало тысячи термических показателей всего сектора; потом я сосредоточился на нужной колонке, параллельно объясняя информацию Жану:

– Как ты можешь видеть, в Алмаз ежедневно поступают миллионы данных, что позволяет нам получить точный обзор всех параметров «Святого Михаила».

Молодой человек с расширившимися от восхищения глазами не мог оторваться от экрана.

– Эта гигантская картина – всего лишь простой отчет о термических и гидрометрических изменениях в одиннадцатом секторе за последний час.

– Господи, всего один сектор… и всего за час… – вырвалось у Жана, забывшего закрыть рот.

Восторг молодого человека напомнил мне собственную реакцию, когда я впервые подключился к биоСтрукту в университете Париж XI.

– Зона, которая мигает фиолетовым в этой колонке, указывает место, где была замечена проблема.

Я развернул нужную колонку, чтобы получить выводы, предлагаемые биоСтруктом.

– Вот, мы на месте. Это аномальное повышение влажности в невентилируемых воздуховодах сектора. Нод-два считает, что дело в спорах плесени, которые уже начали размножаться в некоторых путях.

Жан яростно закивал, показывая, что внимательно слушает каждое мое слово.

– На мой взгляд, если вы установите фистулу, подсоединив ближайший вентилируемый воздуховод, аномалия рассосется сама собой. Я вышлю на твой мессенджер полный перечень всех затронутых воздуховодов, чтобы вы смогли начать работать незамедлительно. Дай мне свой номер ID.

Молодой спец послушно продиктовал, и данные тут же были переданы в его наручный коммуникатор.

– Но как вам удается на таком огромном корабле, как «Святой Михаил», быть в курсе таких мелких подробностей? – поразился он. – У меня в голове не укладывается.

Я отпустил контрольные сферы и положил ладони на пульт, раздумывая, как лучше объяснить этому неофиту специфику работы информационного сердца судна.

– БиоСтрукт – это не только машина, но еще и искусственный организм. Клонированные в кремнии нейроны позволяют обрабатывать данные на такой скорости, которую и вообразить было трудно до наступления эры биоинформатики.

У молодого спеца глаза стали круглыми, как бильярдные шары.

– Однако следует иметь в виду, что, хотя биоСтрукт «Святого Михаила» – самая сложная и мощная структура из всех когда-либо созданных, он ничего не стоил бы без своей сети датчиков.

Я прервался, незаметно бросив взгляд в сторону Харберта. Начальство было занято тем, что распекало одного из пультовиков-итальянцев, Сильвио Арнабольди. Значит, я мог потратить еще несколько драгоценных минут своего времени, чтобы описать Жану диковины Нод-2.

– В мельчайшие закоулки судна встроены сотни тысяч органических сенсоров в оболочках из совершенно необыкновенного материала. Это его аксоны. Они и позволяют Нод-два буквально чувствовать каждую частицу корабля. Представь себе нечто вроде нервной системы гигантского тела.

– Но почему органические клетки? В чем смысл? Ведь кремниевые цепи самые быстрые.

Я не смог удержаться от улыбки, но в ней не было и доли снисходительности. На данном этапе объяснений люди всегда задавали этот вопрос.

– Ошибаешься. Технология, основанная на кремнии, была разработана еще в начале эры информатики, более двух веков назад. По правде говоря, она продемонстрировала свою ограниченность уже в двухтысячных годах. Создание гибридов на основе кремния и живых клеток позволило выйти на новый уровень, и мощь компьютеров возросла в почти логарифмической прогрессии. БиоСтрукты появились после того, как на микросхемах удалось в промышленных масштабах клонировать искусственные нейроны.

На лбу Жана прорезались две глубокие морщины – ему было трудно следить за моей мыслью.

– Но я не могу понять, как можно совместить живые клетки и кремний.

– На самом деле в поверхность микросхем встроены трансплантаты – молекулярные щупы ДНК, способные соединяться с другими клетками. Это матрицы. Затем нейроны развиваются в питательных ваннах и соединяются друг с другом через щупы ДНК. Они созданы для этого. Они не могут реагировать иначе. На этом этапе щупы превращаются в органические микросистемы, которые вмещают в себя целые колонии живых клеток, связанных с собственно компьютерным центром.

– А в чем преимущество нейронов?

– В МПА. В массивно-параллельном анализе. Обработка информации нейронной сетью – это нечто фантастическое. Иногда кажется, что ее возможности беспредельны. Массивно-параллельная обработка позволяет получить почти моментальную картину всего, что происходит на «Святом Михаиле». Данные, собранные сенсорами через цепочки аксонов, переносятся посредством суперРНК, которая стимулирует нейроны Нод-два без всякого тока – иначе они бы окислились и погибли, – пользуясь своей способностью к поляризации, которая индуцирует появление заряда. А этот заряд, в свою очередь, запускает электрохимический процесс, изменяющий состояние нейрона. Начиная с этого момента обработка информации снова становится областью информатики в классическом значении этого слова, но основная часть работы уже проделана…

Вдруг я осознал, что спец на меня больше не смотрит – его глаза устремлены в какую-то точку за моей спиной. По спине пробежала леденящая дрожь. Я резко обернулся и оказался нос к носу с Харбертом. Этот говнюк подобрался совершенно бесшумно и казался еще более разъяренным, чем обычно.

– Вы и впрямь издеваетесь надо мной, Вильжюст! – прошипел он сквозь сжатые зубы.

Долгая практика общения с властями предержащими мгновенно подсказала мне, что сейчас лучше не реагировать. Когда вышестоящему лицу представляется прекрасный повод наехать на вас, предпочтительней вести себя смирно и стараться не смотреть ему в глаза. И тем не менее я не мог заставить себя опустить голову перед этим тупицей, а потому, пока он метал громы и молнии, пялился на его подбородок. Все остальные пультовики в смущении делали вид, что не видят нас.

– Вы действительно думаете, что сидите здесь – причем за счет армии, – чтобы кичиться своей наукой перед маленькими впечатлительными спецами?

Жан залился краской и, едва Харберт знаком велел ему убираться, немедленно исчез.

– Мне уже давно осточертел ваш спесивый вид, господин Вильжюст. Может, вы решили, что ваши таланты пультовика позволяют плевать на дисциплину? Это большая долбаная ошибка. Я не выношу, когда меня держат за болвана, а у меня сложилось неприятное впечатление, что именно это вы и делаете.

Его раскормленная физиономия стала такой красной от прилива крови, что, казалось, его вот-вот хватит удар.

– Так вот, чтобы в будущем вы не забывали, что, когда я даю вам указания, их лучше выполнять: каждый вечер после ухода остальных вы будете оставаться за пультом на два дополнительных часа до тех пор, пока я не изменю своего решения.

Ни разу за все время его обличительной речи я не поднял глаз, перенося поток упреков и оскорблений с видимым спокойствием. Но меня так и распирало от бешенства. Какое, к черту, дело этому кретину, что я потратил пять минут, оказав любезность парню, который тоже неожиданно проявил ко мне дружелюбие? У этого придурка такой комплекс неполноценности, что ему как нож острый, что какой-то бесшипник в сто раз лучше его разбирается в технических принципах биоСтруктов!

Два дополнительных часа вечером означали еще большую усталость, всякий раз холодный – и одинокий – ужин, еще большее чувство изолированности…

Потом я случайно встретился взглядом с Мореном, который наблюдал за сценой, сидя за своим пультом. И я тут же догадался, что именно этот мерзавец, прервав беседу Харберта с Сильвио, обратил на меня его внимание, чтобы он заметил, как какой-то бесшипник нагло пренебрегает всеми его указаниями.

Я почувствовал, как ярость разливается во мне с мощностью несущегося с горы селевого потока и волна злобы затуманивает мне глаза. Похоже, до Морена дошло, потому что он сразу отвернулся и уткнулся в свой пульт.

Прежде я еще никогда не давал таких обещаний, но сегодня поклялся, что до конца кампании отомщу этой крысе.

* * *

Когда Петр покидал Совет, дьякон напомнил ему о назначенной встрече с его святейшеством. Претор сухо кивнул, потом знаком предложил своим телохранителям следовать за ним.

Разбираться с текущими делами до самого конца заседания после всех стычек и провокаций стало для Петра настоящей пыткой. Все это время у него в голове билось единственное желание: выбросить вон этих проклятых сеньоров, которые, пренебрегая самым элементарным этикетом, осмеливаются оспаривать его власть. Чего бы он только не отдал за возможность ухватить их по одному за шиворот, дотащить до дверей Совета и вышвырнуть вон, как какой-нибудь сброд! В такие моменты он мечтал скинуть с себя ярмо зависимости от голосования, часто, даже притом, что его голос шел за два, не позволявшее ему принимать наиболее правильные решения.

Разговор с Урбаном IX должен был состояться через двадцать минут, и он решил дойти до часовни пешком. Прогулка позволит ему немного расслабиться. Стража следовала за ним по пятам.

В сущности, он заставлял себя выносить этих раздутых от гордыни сеньоров только ради блага НХИ. Без них не было бы войск, без войск – христианской армии, а без нее – империи. Но сегодня этим мыслям не удалось побороть ни чувство гнева, ни отвращение к самому себе, которое внушала ему безвыходная ситуация: он вынужден терпеть открытые провокации, не обладая реальной властью отбить у их зачинщиков всякое желание повторить нечто подобное еще раз.

Сборище идиотов!

В такие моменты он неустанно твердил себе, что если бы эти сеньоры оказались перед лицом самого Урбана, то малейшего движения его бровей было бы достаточно, чтобы они немедленно заткнули свой рот, впали в нутряной ужас и не смогли бы сдержать дрожь в руках. Даже стыдясь себе в этом признаться, Петр Пустынник бесился оттого, что не имеет такой власти, и пребывал в уверенности, что другие члены Совета отдают себе отчет в этой его неудовлетворенности.

Разумеется, он глубоко сокрушался из-за собственной суетности и проводил долгие часы в покаянии, распростершись ничком на полу своей каюты с раскинутыми крестом руками перед статуей Святой Девы. Однако, борясь с этими постыдными чувствами, он напрасно пытался очиститься от угрызений совести: единственным его желанием оставалось одно – чтобы эти могущественные мужи боялись его и восхищались им так же, как простонародье. Петр Пустынник был способен до истерии разжечь энтузиазм тысячных толп мужчин и женщин, но эти сеньоры считали делом чести изображать полное безразличие.

Однако в последнее время главным предметом его беспокойства стало безответственное поведение Роберта де Монтгомери: тот начал проявлять досадную склонность к весьма неудачным инициативам или же терять самообладание на публике. Его глупое нападение на Годфруа во время заседания Совета вынудило фламандского военачальника жестко отразить удар, осложнив тем самым весь ход дальнейшего обсуждения.

Я должен во что бы то ни стало его образумить. Придется сурово с ним поговорить и напомнить, кто является верховной властью на борту.

Он дошел до папской часовни, расположенной недалеко от входа в запретную зону, проникать в которую имели право только высшие сановники крестового похода. Техник поднялся при его появлении:

– Мое почтение, сеньор претор. Будьте любезны подождать несколько минут, пока мы настроим частоту.

– Хорошо, но не теряйте времени. Было бы недопустимо заставить ждать его святейшество.

– Разумеется, сеньор претор.

Петр устроился в кресле, и его мысли вернулись к Роберту де Монтгомери.

Когда несколько лет назад ему представили герцога, он быстро понял, какую выгоду сможет извлечь из тесного сотрудничества с ним. Они были сильны своей взаимодополняемостью. Роберт, сеньор, о котором ходила дурная слава и которого не любили, тем не менее оставался могущественной и влиятельной фигурой, в то время как Петр был священником-идеалистом, без свиты и приближенных и без материальных средств. Но у него имелся главный источник силы, которого недоставало Роберту де Монтгомери: популярность. В противоположность герцогу Петр умел пробуждать в людях любовь к себе. Вызывать воодушевление было его второй натурой, возбуждать восхищение стало почти искусством.

Горячее стремление каждого из них заполучить важный пост в командовании военной кампанией заставило их действовать сообща, как того требовали взаимные интересы. Однако теперь, когда Петр Пустынник встал во главе крестового похода, его начала тяготить столь непредсказуемая и эгоцентричная личность, как Роберт. Он бы дорого заплатил, чтобы избавиться от такого союзника, прекрасно понимая при этом, что не сможет обойтись ни без него, ни без его сети влияния.

Однако на данный момент проблемой, весьма далекой от любых политических соображений, но и наиболее важной, оставалась женщина, найденная мертвой в прачечных. Слухи об этом деле грозили нарушить общественный порядок и усугубить разногласия между ультра и умеренными. Он не знал, как положить конец дурацкой войне кланов, и страдал при мысли, что может принять неверное решение.

Это и стало причиной, по которой, едва узнав утром неприятную новость, он попросил Урбана IX об аудиенции. Петр надеялся, что беседа со святейшим отцом все расставит по своим местам.

– Часовня готова, отец мой.

– Спасибо, сын мой.

В действительности само место – простая кабина тахион-связи с серыми стенами – вряд ли заслуживало названия часовни. И тем не менее она была частной тахион-кабиной, а главное – прямой линией со Святым престолом в Риме. Здесь духовный лидер крестового похода и Урбан IX обсуждали вопросы, имеющие решающее значение для хода кампании. Поэтому назвать ее просто «кабиной тахион-связи» означало бы принизить ее роль. «Папская часовня „Святого Михаила“» звучало куда внушительней.

Обстановка была самой незатейливой. Всего несколько свечей, большой позолоченный крест с отходящими от него мириадами стилизованных солнечных лучей и икона, изображавшая снятие Иисуса с креста, напоминали, что Петр иногда уединялся здесь, чтобы помолиться вдали от суеты собора.

На полу в центре алтаря, резко контрастируя с религиозной символикой, выделялся продукт высоких технологий: состоящий из десятков холодных серых чешуек и обозначающий зону проецирования объемного изображения круг полутора метров в диаметре. В этом пространстве во время секретных переговоров с Петром и появлялся папа.

Другой круг располагался в нескольких метрах от первого, это был передатчик. Петр встал в нем на колени, и под стеклом тотчас заискрились многоцветные точки, сигнализируя, что установка в активном состоянии. Значит, с этого момента объемное изображение Петра стало видимым на приемном устройстве в кабинете Урбана в Ватикане. В знак смирения он опустил голову, не зная, видит ли уже его Урбан и заставляет ждать, или же его еще нет в кабинете.

В отличие от распространенной в свое время официальной версии, первая встреча Петра Пустынника с папой состоялась не в результате его паломничества в Ватикан. За два года до крестового похода, когда в своем лагере на Босфоре он ждал разрешения пересечь пролив, Петр испытал потрясение, увидев, как однажды ночью в его палатку вваливается швейцарская стража[54]. Его препроводили в IT-джет-невидимку – вполне вежливо, но не спрашивая согласия – и доставили прямиком к самому Урбану IX.

На протяжении всего полета он опасался, что окажется в застенке за то, что с целью добиться от папы разрешения на пересечение Босфора развязал в средствах массовой информации целую кампанию. Страхи оказались напрасными.

Напротив, Урбан принял его с распростертыми объятиями, извинившись за форму приглашения. Он долго объяснял, что давно ищет человека вроде Петра, дабы тот возглавил крестовый поход, человека, способного вызвать любовь толпы, и носителя истинной веры. Урбан не видел на этом посту Адемара Монтейльского. Много жира, и мало веры – так он сказал.

Разумеется, Петр согласился со всем пылом, и они договорились сделать так, чтобы остальные пребывали в уверенности, будто Святой престол до последней минуты колеблется, выбирая между двумя кандидатами.

Но сам он никогда бы не заподозрил, что в этом назначении была и теневая сторона. Даже, можно сказать, уводящая во мрак. И только за несколько дней до старта Урбан открыл ему все. Оставив Петру эти несколько дней (и не больше) на то, чтобы побороть вызванные его откровениями этические сомнения, прежде чем придет час взойти на борт «Святого Михаила».

Какие-то жалкие несколько дней, чтобы оправиться от подобного шока…

Легкий запах разогретого металла заставил его поднять голову. Неожиданно перед ним материализовался Урбан. Как и всякий раз, Петр невольно вздрогнул – настолько внезапным было это появление. Когда ему объясняли, как действует кабина тахион-связи, он представлял себе формирование объемного образа как сложный оптический феномен, как слагающийся из мириад световых точек человеческий силуэт, по которому проходят цветовые волны, пока не образуют полную реалистичную картину. Он совершенно не ожидал чего-то столь прозаического, как мгновенное явление.

Едва рассеялась оторопь, он снова склонил голову и смиренно произнес:

– Sanctissime[55], примите мое глубочайшее уважение.

Объемный образ в полной мере соответствовал оригиналу – даже рельефность была доскональной, – и любой, кто зашел бы в этот момент в помещение, решил бы, что здесь действительно присутствует Урбан IX. Единственный оптический дефект изображения был заметен только вблизи: легкая прозрачность по краям силуэта. И конечно же, изображение не передавало освещения того места, откуда исходило.

Папа сидел в синем бархатном кресле, положив руки на подлокотники, и не сводил с Петра проницательных глаз. Священник почти физически ощущал, как этот взгляд упирается ему в лоб. Он тут же почувствовал, как по затылку потекли капли пота и просочились за ворот сутаны.

Лицо Урбана – лицо усталого старика – было испещрено десятками морщин и борозд и заканчивалось заостренной безволосой макушкой, полностью прикрытой шапочкой. Вены на руках выступали так сильно, что казались маленькими змейками, обвивающимися вокруг костей. В свои сто три года Урбан IX обладал слабым телом, изнуренным сорока годами одного из самых тяжелых понтификатов, какие только выпадали на долю римских пап.

Но ни в коем случае не следовало доверять этому впечатлению. Иногда самые опасные воды – те, которые кажутся глубоко спящими. В случае необходимости Урбан еще умел наносить стремительные и мощные удары, а папские застенки были полны теми опрометчивыми смельчаками, которые решили, будто можно не обращать внимания на старика, впавшего, как они думали, в маразм.

– Ну, дорогой мой Петр, как проходит наш крестовый поход?

Голос у него был совершенно спокойным. Возраст, источивший тело до такой степени, что любые передвижения стали для папы мучительны, чудесным образом не отразился на великолепном тембре, который до сих пор заставлял трепетать первые ряды во время литургий в соборе Святого Петра – настоящем соборе. Некоторые утверждали, будто этот прекрасный голос, теплый и обнадеживающий, сыграл далеко не последнюю роль в его стремительном восхождении к вершинам абсолютной власти, к полному господству над человеческими судьбами: понтификату возрожденного Dominium Mundi. Едва он начинал говорить, как завоевывал доверие собеседников. Когда его слушали, возникало желание ему доверять. И Петр Пустынник не был исключением из правила.

– Все складывается к лучшему, ваше святейшество. Последние приготовления к туннельной фазе уже закончены, и каждый теперь знает, какие задачи должен выполнять до последней минуты.

– Отлично. И чему же я обязан удовольствием беседовать с вами?

Петр напрягся. Папа был не из тех людей, кто потерпит увертки, и прекрасно понимал, что Петр попросил о неурочной встрече не для того, чтобы просто отчитаться о текущих делах. Священник снова заговорил, стараясь не обращать внимания на вдруг пересохший, словно картонный, рот:

– Я по поводу инцидента с Манси, ваше святейшество.

Вид у Урбана сделался удивленный и недовольный.

– Как я понял, дело закрыто.

Петр медленно сглотнул, надеясь, что его поза это скроет: он по-прежнему не поднимал головы.

– Так оно и есть, ваше святейшество. Но при этом официальное закрытие дела, вернее, та быстрота, с которой завершилось следствие, внесла смуту во многие умы. Следует полагать, что по кораблю уже ходят слухи о неких махинациях.

– Вы Pгаеtor peregrini этого крестового похода, Петр. Вы должны проявлять твердость в такого рода обстоятельствах.

– Что я и делаю, ваше святейшество. Ну, скажем, что я и стараюсь делать, насколько позволяет ситуация. Однако два фактора сводят на нет мои усилия. Первый из них – группа подпольных смутьянов, которые продолжают отравлять умы…

– Я полагал, что виновные уже задержаны.

Петр заколебался. Он входил в зону турбулентности, которой и опасался с самого начала.

– Мы действительно совладали с ними три недели назад, но, кажется, нам не удалось выкорчевать все корни зла, и, как обычно и бывает в подобных случаях, дурная трава проросла с еще большей силой. Мятежники по-прежнему распространяют злобные настойчивые призывы, которые передаются тайно, перенося всяческую ложную информацию, в высшей степени подрывную и якобы разоблачительную. Провокации ради они не нашли ничего лучшего, как выбрать название «Метатрон Отступник»…

– Богохульство!

Урбан всего лишь чуть возвысил голос, но этого хватило, чтобы у Петра замерло сердце. Он никогда еще не видел, чтобы папе изменяло самообладание, и теперь очень опасался, что окажется тому свидетелем.

– Как эти безбожники осмеливаются осквернять имя носителя слова Божия! Во искупление они будут низвергнуты в седьмой круг ада![56]

– Расследование продолжается, ваше святейшество. Наши лучшие люди без устали идут по следу. Мы методично прочесываем все отдаленные зоны корабля, где могла бы располагаться подпольная типография. Мы допрашиваем каждого, у кого обнаружена такая листовка…

– Вам следует сделать нечто большее, чем допрашивать: вы должны их покарать…

Петр медленно выдохнул, по-прежнему не поднимая глаз. Сердце билось о ребра, словно пыталось выпрыгнуть, но священнику удалось совладать с голосом. Ну, по крайней мере, он надеялся.

– Святейший отец, ваше слово… непреложно и, без сомнения, является гласом разума… но…

Петр Пустынник запутался и уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Он по-прежнему ощущал на себе пылающий взгляд папы, прожигающий его череп. Внезапно он осознал, что оказался в абсолютно том же положении, что Годфруа Бульонский, пытавшийся противостоять ему час назад. Целую вечность назад.

– …но мы знаем, что почти половина людей уже – хотя бы раз – держали в руках «Метатр…»… такую листовку. Мне кажется, что, если мы начнем их систематически наказывать, это породит больше волнений, чем если бы мы ограничились допросами и вразумлением тех, кого застали с поличным. Безусловно, это всего лишь мое личное мнение, ваше святейшество, а я лишь смиренный священник. Если вы скажете, что следует покарать всех этих солдат, я все исполню без колебаний и с уверенностью, что таково лучшее средство от подобной напасти.

На этот раз его рот лишился последнего следа влаги, и Петр опасался, что, когда ему вновь придется заговорить, слизистая просто склеется. Он предполагал, что в этом вопросе Урбан останется непоколебим, но надеялся, что самому ему ораторские ухищрения позволят избежать папского гнева.

Когда Урбан ответил, его голос вновь стал мелодичным напевом, каким и был обычно:

– Вы правы, Петр.

Священник призвал себе в помощь все свои способности к сосредоточению, чтобы не испустить глубокий вздох облегчения.

– Мои многочисленные обязанности здесь, на Земле, заставили меня упустить из вида те огромные трудности, с которыми вы вынуждены ежедневно сталкиваться на корабле, затерянном в темных пространствах космоса. В данном случае ваше суждение более взвешенно, нежели мое. В этих вопросах я полагаюсь на вашу прозорливость. Поднимите голову, прошу вас.

Духовный лидер крестового похода подчинился. Почувствовал, как хрустнули шейные позвонки, и посмотрел в серо-голубые глаза Урбана, взгляд которых, как и всегда, было трудно выдержать. Верховный понтифик продолжал, четко выговаривая каждое слово, как если бы обращался к ребенку:

– Тем не менее совершенно необходимо выследить этих псов, очерняющих Церковь и безнаказанно бросающих ей вызов. И в этом я также полагаюсь на вас.

В конце фразы он поднял правую руку и уставил узловатый палец на Петра, который мгновенно почувствовал, что обречен добиться полного успеха.

– И каков второй фактор, мешающий вашим усилиям взять ситуацию под контроль, дорогой Петр?

Этот человек был стар, но его ум оставался острым, как свежеотточенный клинок. Он никогда не терял нить рассуждений или разговора.

Петр заколебался. Несмотря на то что сейчас ему представлялся случай поговорить о проблемах с Робертом де Монтгомери, он не рискнул показаться слабым в глазах вождя всех христиан. До сих пор Пустынник пользовался репутацией непреклонного руководителя, не подверженного перепадам настроения. Никто не знал о его внутренних страданиях, о вызванных всепоглощающей гордыней приступах чувства вины. Он быстро прикинул в уме и решил, что сейчас лучше ограничиться своими проблемами с умеренными.

– По правде говоря, это не так уж важно. Я только хотел довести до вашего сведения, что герцог Нижней Лотарингии как будто заинтересовался делом Манси. Для вас, разумеется, не секрет его одержимость абсолютной справедливостью. Так вот, эта навязчивая идея привела его к тому, что он тоже проникся подозрениями в махинациях. Не далее как сегодня, во время Совета крестоносцев, его настойчивость в этом вопросе граничила с неповиновением. Мне пришлось призвать его к порядку.

– Вы призвали к порядку Годфруа Бульонского?

– По необходимости, ваше святейшество.

– И он не заупрямился?

– Теперь он знает свое место.

Петр сказал это не без гордости, однако скептическое выражение на лице Урбана немного охладило его энтузиазм.

– Вы меня поражаете, Петр Пустынник. Но не забывайте, что Годфруа Бульонский – военачальник. Люди такого типа не привыкли «знать свое место», как вы выразились. Не злоупотребляйте ответными мерами с этими сеньорами, иначе они могут устать подчиняться.

– Разумеется, Sanctissime, и тем не менее, поскольку ваше святейшество в своей великой милости сделало меня верховным лидером крестового похода, все мои речи несут на себе отпечаток папской ауры. В сущности, без этого такие воители, как сеньоры-крестоносцы, никогда не стали бы следовать за простым священником.

Внезапно Петр осознал, что слишком увлекся наслаждением риторическими экзерсисами и только что весьма ловко напомнил папе, что тот своими руками связал свою судьбу с ним, Петром. Пустынник считался мастером словесной манипуляции, но тут он забыл, к кому обращается.

Урбана, казалось, не рассердило то, что он услышал. Однако в его случае огонь мог очень долго таиться подо льдом.

– Другие сеньоры высказывали озабоченность делом Манси?

– Гуго де Вермандуа, ваше святейшество. А также Боэмунд Тарентский.

– Понимаю. Таким образом, кланы определились.

– Да, похоже, что политическая необходимость на время перевесила даже территориальные конфликты.

Петр намекал на отвод войск, осуществленный Годфруа Бульонским с целью положить конец своему соперничеству с Боэмундом Тарентским и тем самым приблизить того к лагерю умеренных. Он был рад, что Роберт заранее предупредил его об этой стратегии, что и позволило ему сегодня произвести выгодное впечатление на папу.

Как он ни вертел в голове проблему, рассматривая ее под всеми углами, союз с Робертом де Монтгомери оставался для него суровой необходимостью. Без помощи герцога этот важнейший политический аспект от него полностью ускользнул бы. Но сама зависимость приводила его в бешенство.

Урбан медленно наклонил голову, показывая, что согласен с оценкой, данной лидером крестового похода:

– Мы должны с особым вниманием относиться к любым колебаниям в сферах влияния военной аристократии. Могущество НХИ основывается, в частности, и на ее политической стабильности.

Урбан умолк и повернулся в сторону, как если бы кто-то, стоящий слева, подал ему знак. Он нажал на маленькую кнопку, скрытую в передней части правого подлокотника, и стал что-то отвечать тому, кто находился вне поля зрения Петра. Его губы двигались в тишине, как на экране с отключенным звуком. Очевидно, он не желал, чтобы Петр мог услышать то, что он говорит.

Он беседовал так несколько секунд, потом, казалось, вспомнил, что Петр по-прежнему ждет его. Снова нажал на крошечную кнопку и обратился к священнику, все еще стоящему на коленях:

– Мой дражайший Петр, я должен вас оставить. Неотложные обязательства требуют моего внимания. Незамедлительно предупредите меня, если дело Манси примет неожиданный оборот. Dominus cum tibi[57].

После чего изображение папы исчезло, столь же внезапно, как и появилось. Петр так пристально на него смотрел, что чуть не упал вперед, словно потеряв равновесие от воображаемой воздушной тяги.

– Et cum spiritu tuo[58], – автоматически ответил он. И тут же почувствовал себя глупо, разговаривая один в опустевшей комнате.

Он медленно поднялся, чувствуя, как похрустывают затекшие члены, и вышел из папской часовни, ощущая ту смесь неудовлетворенности и унижения, которую всегда испытывал после встреч со святейшим отцом.

IV

14 августа 2204 ОВ

Буря была в разгаре, когда 78-му подразделению пришлось совершить тактическое отступление. Или так, или попасть в мясорубку.

Раскаты грома, еще более оглушительные от близости грозы, сочетались со слепящими молниями, складываясь в ужасающую картину нечеловеческих пропорций.

Танкред и его люди укрывались в глубине каменистой щели, окруженной черными обрывистыми скалами, за которые то тут, то там цеплялись снежные наносы – очевидный признак высокогорья. Облачность была такой плотной, что практически не пропускала дневного света, и лежала так низко, что закрывала долину, как крышкой. Людей постоянно хлестали порывы ледяного дождя, они секли лицо и делали еще более скользкими камни под ногами.

Полтора часа назад, перед началом тренировки, им приказали расположиться в глубине щели и ждать звука горна, сообщающего о запуске симуляции. Но сегодня сигнал оказался излишним, потому что разразившейся бури, которую для них запрограммировали, было вполне достаточно, чтобы дать понять, что учения стартовали.

При первых каплях дождя умная синтетика их формы стянула свои петли, выиграв в непромокаемости то, что потеряла в вентиляции. К большому разочарованию солдат, тренировки в очередной раз проходили в простых усиленных боекостюмах, а не в военных экзоскелетах. И хотя они носили легкую броню, состоящую из кремниево-семтаковых пластин, прикрывающих торс и основные суставы, ледяная вода без труда проникла под одежду.

После ужасной трагедии, случившейся в жизни Льето, прошло два дня. Танкред предложил на какое-то время освободить его от тренировок, но великан-фламандец категорически отказался. Всем было ясно, что, оставшись в одиночестве в общей каюте или, того хуже, в больничной палате, Льето в два счета станет неврастеником или потеряет контроль над собой. Зато если дать ему возможность по-прежнему участвовать в боевых симуляциях, он сумеет высвободить часть накопившейся в нем негативной энергии.

И действительно, наблюдая за ним во время тренировки, Танкред пришел к выводу, что мощь и отвага, которыми Льето раньше отличался, и теперь блистательно проявляются с прежней силой. Похоже, он пережил первоначальный шок и тщательно скрывал страдания, которые наверняка терзали его изнутри. Однако от Танкреда не ускользнуло, что, если боевая симуляция и вызывала в нем временное оживление, застилающая его взгляд печаль никуда не делась.

Вынужденные сражаться в таких сложных условиях, пятьдесят человек в ожидании приказов окружили своего командира. Прежде чем выбрать определенную стратегию, Танкред попросил у Энгельберта данные dirSat. Фламандец сразу же подключился к спутнику – или, скорее, к симуляции спутника, которым они будут располагать, когда окажутся на Акии, – чтобы получить обзор местности. На мониторе мгновенно появилось множество белых точек, и он выкрикнул что-то вроде: «Господи, да их там десятки, прямо над нами!» Но никто не смог расслышать конца фразы – его заглушил грохот начавшейся стрельбы.

Все солдаты бросились под прикрытие бесчисленных камней, в беспорядке лежащих у подножия скал. Очереди из винтовок Т-фарад хлестали с высоты, как ливень с градом, стуча по камню и выбивая снопы синеватых искр. Три человека рухнули в первые же секунды неожиданной атаки.

Танкред поискал взглядом Энгельберта. Наводчик нашел укрытие метрах в тридцати от него. Он связался с ним на его частоте и затребовал больше подробностей о позиции и численности неприятеля. В картине, обрисованной Энгельбертом, не было ничего обнадеживающего. Впадина, где они находились, выходила в ледниковую долину в форме ковша со стенками, круто спускающимися к старому ложу давно исчезнувшего ледника. И только через нее можно было вырваться из их высокогорной ловушки, а неприятель расположился через равные промежутки на восточном склоне, прямо у горловины впадины. Откосы долины возвышались как минимум метров на сорок и под таким углом, что взобраться на них было крайне затруднительно.

Танкред видел только один способ выбраться отсюда, и он ему чрезвычайно не нравился: прорываться напрямую. Дно долины шло под небольшим уклоном и было усеяно крупными глыбами, которые могли служить временными укрытиями. Но между их скоплениями придется бежать на виду. Танкред опасался, что ни один из них не выберется живым из этой мышеловки. И тем не менее он отдал приказы по общему каналу и начал маневр.

Люди вылезли из своих укрытий и побежали к долине. С высоты горной гряды снова раздалась стрельба, сразу же уложившая еще двоих солдат. Остальным удалось невредимыми добраться до надежно прикрывшей их скалы, и теперь они ждали сигнала лейтенанта к следующей перебежке. Они преодолели всего тридцать метров.

Так, борясь с ветром, который норовил сбить с ног, и тщетно пытаясь дать отпор невидимому врагу, они с великим трудом продвигались вперед. Полчаса спустя и на двести метров дальше пали еще тринадцать человек, а позади было всего треть расстояния, отделявшего их от безопасной позиции, где огонь с гребня их уже не достанет. Неумолимая арифметика ситуации и задумчивый взгляд Льето убедили Танкреда, что таким способом ни одному из них не удастся выбраться из долины живым. Тогда он скомандовал отход в глубину расщелины, где они снова окажутся в относительной безопасности. Там он поразмыслит над выбором новой тактики.

Отступление увеличило потери среди солдат подразделения 78 П/К, доведя счет убитых до двадцати из пятидесяти – против нулевых потерь у неприятеля.

Сгрудившись за монументальной гранитной глыбой, тридцать выживших не сводили глаз с сидящего на обломке скалы размышляющего командира. Не выдержав, один из них воскликнул:

– Дохлое дело, командир! Под их огнем нам не пройти!

Другой бросил:

– Они не имели права ставить нас в такое положение, у нас нет шансов!

– Шанс всегда есть, солдат, – проговорил Танкред.

– Скажите это парням, которые там лежат, и все еще сим-мертвые, – раздался язвительный голос из задних рядов.

Это был Арделион. Танкред давно уже заметил негативный настрой этого вандейского солдата. Сейчас явно был не тот момент, чтобы демонстрировать праведный гнев, но осадить смутьяна следовало.

– Смерть – это в нашем ремесле неизбежный риск, – презрительно бросил он. – Настоящий солдат должен уметь не моргнув посмотреть ей в глаза. Или у тебя духу не хватает встретить… сим-смерть?

Послышались смешки, и Арделион отвел взгляд. Танкред еще несколько секунд пристально смотрел на него, дабы группа прониклась уважением к авторитету командира, но сам при этом внутренне был согласен, что симуляция продумана не слишком хорошо. Потом он встал и, опираясь на камни помельче, взобрался на вершину скалистой глыбы, чтобы осторожно оглядеться вокруг. Сколько ни прокручивай в голове эту ситуацию, а деваться некуда: они так же надежно попались в ловушку, как крысы в клетку.

Если бы это произошло в реальности, вполне возможно, что у Танкреда мелькнула бы мысль о капитуляции. Но Устав тренировочных куполов гласил, что существует только два способа закончить учения: победить или погибнуть. Кстати, это же правило было одной из неофициальных составляющих искусства войны, на котором основывалась школа в Дании. Даже в полевых условиях Танкред ни разу не слышал, чтобы какое-то папское подразделение сдалось.

Значит, этому бою суждено стать первым поражением подразделения 78 П/К.

Годфруа Бульонский следил за тренировкой через застекленную стену наблюдательного пункта.

Помимо любопытствующих, которые убивали время, глазея на учения с опоясывающей купол галереи для посетителей, сюда также прибыло несколько офицеров. Они собрались в контрольном центре, который представлял собой нарост в форме шара на круговом проеме купола, откуда разработчики симуляций наблюдали за развитием событий.

Годфруа неожиданно явился часом раньше, внеся смятение в ряды присутствующих офицеров, которые, невнятно бормоча приветствия, принялись торопливо оправлять форму. Он не привел никакой особой причины, оправдывавшей его визит, а спросить никто не осмелился. Поэтому ему не пришлось объяснять, что его интерес уже некоторое время возбуждали лавры 78-го подразделения, особенно в том, что касается их лейтенанта – пресловутого Танкреда Тарентского. Так чего же в действительности стоит этот военный со своей спорной репутацией и послужным списком длиной с руку? А главное, чего с военной точки зрения стоит семья его нового союзника, Боэмунда Тарентского?

Оборот, который принимали события в глубине купола, захватил присутствующих, и Годфруа постоянно обменивался замечаниями с другими офицерами. Тактические данные боя высвечивались внутри шара прямо на застекленном проеме, накладываясь на его поверхность и позволяя наблюдателям постоянно отслеживать передвижения отрядов и количество потерь, даже когда метеоусловия внутри купола не позволяли делать это непосредственно. Сегодня, когда по другую сторону стекла все усиливалась буря, это было необходимо.

При помощи одной из камер Годфруа задумчиво наблюдал за подразделением Танкреда, укрывшимся за скалистой преградой.

– Ситуация у парней безвыходная, – в конце концов заключил он. – Если они останутся на этой позиции, рано или поздно на них нападут с тыла, а если попытаются пересечь проход, полягут все до единого.

– Так и есть, – согласился один из офицеров. – Не хотел бы я оказаться на их месте. Их первая попытка форсировать проход была обречена на провал, но ничего иного им не оставалось.

– Известно, что хорошие солдаты иногда раскрывают свой потенциал в наиболее сложных обстоятельствах, – продолжил Годфруа, – но в данном случае, если бы все происходило в реальности, никто бы из них не выжил. – Он повернулся к стоящей позади него группе офицеров. – Какой смысл в том, чтобы тренироваться умирать?

Все присутствующие внезапно очень заинтересовались состоянием своих башмаков или пуговиц на манжетах.

– Кто составлял программу этой тренировки? – громко спросил Годфруа.

Вперед, отдавая честь, выступил толстощекий офицер, чей жесткий взгляд контрастировал с пухлым румяным лицом:

– Это я, господин герцог.

Годфруа холодно оглядел его и спросил:

– И часто вы ставите людей в безвыходное положение вроде этого?

– Вы же сами сказали, сеньор, – растерянно ответил тот. – Именно в бедственном положении солдаты раскрывают свои боевые качества.

– А вам самим часто случалось бывать на поле боя?

Вопрос, казалось, возмутил его собеседника.

– Я офицер и отвечаю за разработку программы тренировок, а не простой солдат, сеньор.

– А вы спустились бы в купол вместе с этими простыми солдатами, если бы я вас об этом сейчас попросил?

Офицер запаниковал.

– Но ведь это их работа, а не моя! – взвизгнул он. – К тому же это подразделение с самого начала полета получало лучшие оценки. Логично предлагать им варианты сложнее среднего уровня!

Годфруа очень не любил такой тип офицеров, которые говорят о солдатах как о расходном материале. По его мнению, хорошие солдаты никогда бы не загнали себя в такое дурацкое положение и уж точно не полезли бы в подобную дыру на вражеской территории. Но в глубине души он был вынужден признать, что ему любопытно посмотреть, какую тактику выберет Танкред Тарентский, столкнувшись с этой западней.

Герцог еще мгновение сверлил офицера взглядом, потом перенес свое внимание на происходящее в куполе. Едва он повернулся спиной, разработчик учений исчез, не дожидаясь продолжения.

Дождь в расщелине чуть ослабел, но ледяной ветер дул все так же свирепо, безжалостно пронизывая боевые костюмы, с трудом поддерживавшие сносную температуру солдатских тел. Гроза несколько отдалилась, превратив раскаты грома в тяжелое ворчание. Однако никто не строил иллюзий, затишье могло продлиться недолго.

По-прежнему сидя на обломке скалы, Танкред обратился к Энгельберту, лицо которого было, как и всегда, совершенно непроницаемо:

– Ты видишь хоть один проход, который позволил бы не попасть под огонь?

Наводчик в энный раз вгляделся в спутниковые данные на своем экране и сокрушенно покачал головой:

– Нет, мой лейтенант. Ничего подобного не вижу. Стоит нам высунуть нос за пределы этой зоны, и мы попадем прямо на линию огня. Только здесь мы вне досягаемости.

На лице Танкреда, который вглядывался в очертания нависшей над ними гряды, появилось досадливое выражение.

– И то, на мой взгляд, ненадолго. Будь я на их месте, я бы воспользовался полученным преимуществом, чтобы незаметно продвинуться поверху и окружить нас.

Из группы жавшихся вокруг него солдат раздался плаксивый голос:

– Черт, не хочу снова умирать! Мне уже два раза перепало на этой неделе! Сыт по горло!

Льето мгновенно повернулся к рядовому второго класса, который это сказал:

– Замолчи, солдат! Может, когда ты окажешься в настоящем бою, ты еще пожалеешь о тренировочных!

В группе пробежал недовольный ропот. Похоже, люди отказывались принимать столь несправедливые условия учений. И Танкред не мог их за это винить, поскольку сам отчасти разделял их мнение.

– Что ж, если все потеряно, так хоть всыплем им как следует.

Он говорил сам с собой, но все его услышали.

– Мой лейтенант… Что это вы сейчас сказали? – клацая от холода зубами, спросил какой-то солдат.

Танкред поднял голову и оглядел своих промокших до костей людей, которые с тревогой в глазах ждали его распоряжений. Он поднялся во весь рост:

– Milites Christi, слушайте меня!

Едва раздался его громкий уверенный голос, все немедленно замолчали.

– Похоже, нас захотели подвергнуть испытанию, и мы пройдем его с должным мужеством и решимостью! Мы покажем, что вполне заслужили свою славу. Те, кто нам противостоит, надеются, что смогут блеснуть за наш счет? Что ж, если нам не дали ни шанса выйти победителями, сделаем все, чтобы их победа потускнела! Не так мне лестно славой обладать, как заслужить ее![59]

Энгельберт выглядел озадаченным.

– Мой лейтенант… мне кажется, это такой риск, – вполголоса проговорил он.

Не обращая внимания на замечание полевого наводчика, нормандец, расхаживая из стороны в сторону, продолжал речь, обращенную к своему поредевшему отряду:

– Слава – лишь недолговечная вспышка. Стоит ей тебя озарить, и вот уже другие кидаются ее оспорить. Пусть же даже в поражении засияют наши доблести! До сегодняшнего дня ни одно подразделение армии крестоносцев не могло с нами соперничать, а потому чем забиваться в щель и спасаться ползком, окажем достойное сопротивление! Пусть все увидят острия наших мечей, а не спины наших доспехов. Будем достойны нашего доброго имени!

Слова Танкреда попали в цель, его пламенная речь воодушевила людей. Те, кто только что согнулся от усталости, распрямлялись, сидевшие поднимались. Взгляды обретали жесткость, руки сжимались на оружии. Танкред перестал расхаживать и остановился перед ними:

– Мы атакуем трусов! Мы взберемся по склонам прямо к ним! Обрушимся на жалких слабаков, как рой яростных шершней!

– Пока мы долезем до вершины, они нас всех сметут! – встрял Арделион.

– Они так или иначе это сделают, если мы останемся внизу. По крайней мере, если мы поднимемся им навстречу, у тех, кто сумеет добраться, будет время добавить кое-кого из них к списку своих охотничьих трофеев. Может, мы и проиграем эти учения, зато все запомнят, что значит поймать в ловушку семьдесят восьмое!

Если прежде, до трагедии, Льето впитывал бы каждое слово, то сейчас он, вяло вглядываясь в пустоту, держался в стороне. Его брат, с хмурым озабоченным лицом, покачивал головой в знак неодобрения. Он хотел было охладить пыл своего командира:

– Мой лейтенант, я не уверен, что…

Не дав ему закончить фразу, Танкред закричал, обращаясь к своим людям:

– Milites Christi! Вы со мной? Готовы ли вы раздавить врага в самом его гнезде? Полны ли вы решимости показать тем, кто придумал эту тренировку, из какого металла выкованы люди семьдесят восьмого?

После каждой фразы, отчеканенной Танкредом, все подразделение как один человек скандировало:

– Да, командир!

Удовлетворенный, Танкред повернулся к проходу, через который им предстояло двинуться в последний бой. Ему удалось воодушевить свое подразделение, чтобы оно мужественно последовало за ним в это заведомо проигранное сражение.

Наверху 34-е подразделение уже добрых четверть часа поджидало, когда же 78-е снова выползет из своего импровизированного убежища в глубине расщелины. Голландский офицер лейтенант Ван Низан, который пришел с небольшим контингентом, посланным безвестным сеньором с низовий Рейна, уже начал подумывать о том, чтобы продвинуться дальше по хребту и напасть на них с тыла. Но слава, которая шла о подразделении Танкреда, заставляла его колебаться. Кто знает, какие ловушки способен подстроить этот человек своим противникам даже в таком неблагоприятном положении?

Двумя часами раньше, когда тренировка только началась и ему передали сводные данные о позиции 78-го, он невольно дернулся от удивления, увидев, какое огромное преимущество предоставил ему офицер-разработчик. От легкого укола чувства вины он даже ощутил спазм в желудке. Однако профессионализм быстро взял верх; он здесь, чтобы уничтожить подразделение противника, и именно это он и постарается сделать. К тому же мысль, что он станет первым, кто разгромит 78-е, была ему по вкусу. Конечно, полученная в подобных условиях победа не принесет ему бессмертной славы, но добиться любой победы над Танкредом Тарентским все равно редкая удача, от которой грех отказываться.

И все же ладони Ван Низана немного вспотели. Какого черта они засели там в своей расщелине? Что хотят выгадать? Если только они не придумали какой-нибудь выход из тупика, который ему самому не пришел в голову. По слухам, этот нормандец способен на все. Ван Низан прекрасно понимал, что репутация противника парализует его и мешает проявить инициативу. Однако представился уж слишком удобный случай. Достаточно послать небольшую группу атаковать с тыла, и те вылезут прямо под их огонь. Он знал, что уже слишком затянул время, и решил попробовать этот маневр, ничего больше не дожидаясь. Повернулся к своему наводчику, собираясь спросить об оптимальном маршруте.

В этот момент на дне долины разразилась стрельба из Т-фарадов. Люди 34-го тут же ответили. Ван Низан бросился плашмя на землю и торопливо пополз к краю хребта, где сидели в засаде его солдаты. Глаза у него округлились от удивления, когда он увидел, что вытворяют люди Танкреда.

– Это еще что за бардак? Они спятили!

Единственными звуками в шаре наблюдательного центра было легкое пощелкивание пультовиков, которые вели постоянное наблюдение и регулировку запрограммированных событий – метео и прочих – внутри купола. Чтобы не мешать им, офицеры переговаривались шепотом.

После завершения первой вылазки Годфруа обменивался мнениями кое с кем из присутствующих военных относительно возможностей, которые еще оставались у подразделения 78 П/К, чтобы выбраться из столь затруднительного положения. Все неизменно сходились на том, что у людей Танкреда нет ни малейшего шанса выйти победителями.

Внезапно их окликнул капитан военно-воздушных сил:

– Кажется, они что-то задумали!

Годфруа перенес внимание на внутренность купола, где его ждало странное зрелище. Все люди из 78-го подразделения с воинственными криками выскакивали из укрытий и, карабкаясь по склону долины, кидались прямо на врага.

Поняв цель маневра, капитан воздушных сил поднес руку ко лбу и воскликнул:

– Боже, какое безумие! Это будет верная бойня! Этот лейтенант настоящий псих.

Годфруа Бульонский застыл, внимательно наблюдая за сценой:

– Насчет психа – не уверен. А вот храбрец – это точно.

– В АТАКУ! – ревет Танкред своим мощным голосом. – В АТАКУ!

Все 78-е подразделение бросается вперед.

Солдаты бегом огибают скалистые преграды, которые раньше служили им прикрытием, чтобы как можно шире рассеяться по узкому плато, каким является дно впадины. Главное – не создавать групповую цель, прежде чем они успеют добраться до обрывистого склона долины. Всего пятьдесят метров отделяют их от начала подъема. И все же четыре человека падают, не сумев добежать.

Наконец они оказываются у склона и бросаются на приступ, испуская воинственные крики. Ситуация, похоже, складывается благоприятно для подразделения Ван Низана, потому что его противникам трудно карабкаться по очень крутому откосу, оскальзываясь на камнях и оставляя оружие висеть на ремне, чтобы помогать себе руками на самых сложных подъемах. И в то же время скалы дают им больше укрытий, чем в глубине теснины, позволяя некоторым отстреливаться, пока другие продолжают подъем.

Задыхаясь от усилий, окруженный своими людьми Танкред изо всех сил лезет вверх, как вдруг замечает потрескивание искр очереди Т-фарад, приближающейся к солдату справа, тремя метрами выше его. Тогда он напрягает мускулы бедер, прыгает на ничего не замечающего парня и сбивает его левым плечом. Оба откатываются на несколько метров, по пути несколько раз жестко натыкаясь на камни. Солдат кричит от боли, но он цел. Не теряя времени на выслушивание того, что он говорит, Танкред мгновенно поднимается и с новой энергией начинает подъем. Адреналин, захлестнувший его организм, позволяет не чувствовать боли и удесятеряет силы. Выстрел попадает в камень рядом с его головой, он падает, перекатывается, в свою очередь выпускает очередь в том направлении, не зная, попал ли в цель.

Повсюду вокруг него солдаты 78-го продолжают карабкаться, как бешеная свора, с воплями преодолевая препятствия. Эффект неожиданности уже рассеялся, стрельба с гребня делается более организованной, и попаданий становится больше. Танкред пока не может прикинуть, сколько его людей убито, но знает, что до вершины хребта доберутся немногие. Он быстро оглядывается, ища Льето. Молодой класс Три находится метрах в тридцати, в первых рядах. Как всегда, усталость над ним не властна; он преодолевает склон большими шагами, поливая гребень разрядами Т-фарад и не забывая продвигаться зигзагами, чтобы не представлять собой легкую цель.

Сделав глубокий вдох, Танкред снова кидается вперед, едва не поскальзывается на мокром от дождя камне, сохраняет равновесие, упершись другой ногой в скалу, и с воплем, как и его люди, устремляется дальше.

Энгельберт следует общему движению в последнем ряду, свернув экран dirSat, чтобы освободить руки для оружия. Таким образом он оказывает огневую поддержку наиболее подставленным бойцам, изводя противника круговой стрельбой. Шансов задеть кого-то у него крайне мало, но его роль заключается скорее в том, чтобы мешать подразделению противника, чем в сокращении его личного состава.

К исходу двадцати минут отчаянной атаки остатки 78-го достигают наконец гребня. Их всего шестнадцать.

Начинается жестокая схватка. Люди кидаются друг на друга, катаются по грязи в жестких объятиях, пытаясь отвести ствол, опасно приближающийся к их боку или голове; одни сражаются, чтобы отвоевать несколько метров земли, другие, чтобы сохранить их за собой.

Лейтенант Ван Низан пребывает в полной растерянности. Как столь простая для его подразделения ситуация могла так быстро обернуться полным хаосом? Несколько минут назад его люди еще спокойно разряжали свое оружие по целям внизу, как на стенде в тире, а теперь они вынуждены ввязаться в куда более опасную рукопашную. Даже если это не помешает им победить, Ван Низан знает, что они потеряют много баллов.

Но прежде всего он чувствует себя униженным. Он не должен был столько ждать, прежде чем начать окружение. Он знает, что принять решение ему помешала репутация Танкреда, и это приводит его в ярость. К дьяволу этого человека и его невозможные тактики! Ни один вменяемый солдат не пошел бы в атаку на гребень! Никто не мог предвидеть ничего подобного.

И тут вдруг этот несносный неприятель появляется собственной персоной, преодолев последние метры склона в боевом раже. Он перепрыгивает со скалы на скалу, разряжая свое оружие в солдат 34-го, как в простые картонные мишени, и без всякого видимого усилия уворачиваясь от ударов и выстрелов. Схватка преображает его. Некоторые даже перестают сражаться, глядя, как он перемещается по полю боя, потрясенные видом этого человека, рядом с которым остальные кажутся неловкими и тяжеловесными.

Вне себя от ярости, Ван Низан кидается к Танкреду, твердо намереваясь во что бы то ни стало остановить его. Он стремглав бежит, чтобы сбить противника с траектории движения, огибает большую глыбу, на краткий момент скрывающую его от врага, и снова появляется с другой стороны, понимая, что Танкред до сих пор не заметил его маневра. Ван Низан прицеливается и выпускает длинную очередь. Но тот передвигается слишком быстро, и снопы искр разбиваются о камни вокруг него, а разряды Т-фарад так и не попадают в цель. Какой-то солдат из 34-го, оказавшийся ближе к Танкреду, чем командир, тоже бросается за ним следом.

Проклиная одышку, мешающую как следует прицелиться, Ван Низан несется по следам нормандского лейтенанта и одним прыжком оказывается на вершине скалы. Он снова берет Танкреда на мушку и стреляет. Но на этот раз тот предвосхищает маневр. Он оборачивается и прямо на бегу хватает за ворот солдата, который тщетно пытается его догнать. А затем, резко затормозив, позволяет собственной инерции проделать за него всю работу и выталкивает ошеломленного парня перед собой. Несчастного мгновенно укладывает очередь его же лейтенанта, у которого не было времени изменить прицел.

В три огромных прыжка Танкред оказывается рядом с Ван Низаном. Он перескакивает на его скалу и наносит удар в солнечное сплетение. Ван Низан летит кувырком и приземляется в узкую щель между двумя камнями. У него перехватывает дыхание, в ушах взрывается несмолкаемый гул. Камни полностью перекрывают ему поле зрения, и единственное, что он видит, – Танкред Тарентский, который с высоты своей позиции наводит на него оружие. Ван Низана поражает спокойствие, написанное на лице метавоина. Все мускулы тела напрягаются в ожидании неизбежного разряда, который вот-вот его сразит. Время растягивается, мгновение длится целую вечность.

В арьергарде Дудон с трудом завершает восхождение. Он двигается сразу за Энгельбертом, который бежит немного впереди. Случайности боя понемногу сместили его с основного направления атаки. Поэтому он не мог вести прямую стрельбу и теперь предвкушает, как врежется в схватку, когда преодолеет последние метры.

Неожиданно Энгельберт оборачивается, делая отчаянные знаки и что-то крича. Собственное тяжелое дыхание заглушает Дудону прочие звуки, и он не может разобрать ни слова. Вдруг синий сноп взрывается за Энгельбертом, отбрасывая его на несколько метров ниже, прямо на Дудона. Лобовой толчок катапультирует обоих на груду острых камней. Удар, зажавший молодого солдата между массивным телом наводчика и минеральной наковальней за спиной, выбивает весь воздух из легких Дудона, и он на несколько секунд остается лежать, оглушенный.

Его винтовка Т-фарад скатывается вниз, задевая по дороге кучу камней, и наконец застревает в попавшейся выемке. Никто не замечает, что ее подбирает какой-то человек, сдвигает заглушку, расположенную внизу оружия, нажимает на фиксатор блокировки, чтобы реактивировать систему безопасности, и переводит указатель в положение боевая стрельба. Начинает мигать предупреждающий сигнал, одновременно издавая пронзительный писк. Тогда человек быстрым движением бьет индикатор о камень, как если бы оружие просто упало на него, и звуковой сигнал тут же смолкает.

Дудону наконец удается спихнуть с себя внушительную тушу Энгельберта, так и оставшегося неподвижным. Выстрел, который наводчик получил прямо в спину, оказался для него роковым. Дудон с трудом поднимается, торопливо проверяет, не сломал ли себе чего, спускается за оружием, подбирает его и снова карабкается наверх, еще более решительно, чем когда-либо. Чтобы добраться до гребня, ему хватает нескольких шагов.

Он вскакивает на скалу, целится в двух солдат 34-го, которые поливают огнем его друзей, сами оставаясь вдали от схватки. Поскольку на тренировках его учили, что лучший способ поразить что бы то ни было из автоматического оружия – это выпустить очередь в землю, а потом поднимать огонь к мишени, он наводит ствол на камни в нескольких метрах от людей. Но на этот раз, когда разряд Т-фарад касается земли, вместо обычного снопа синих частиц, характерного для тренировочной стрельбы, ударяют сверкающие шары бело-голубой энергии. Гремит серия взрывов. Воздушная волна сметает десяток людей вокруг, и в почве с грохотом разбитых камней и искореженного металла образуется провал.

Все искусственные декорации рушатся от удара, обнажая сложную арматуру из металлических балок, гидравлических цилиндров, электрических кабелей и несущих опор. Обломки декораций с адским громыханием летят сквозь эту многоуровневую конструкцию, приземляясь десятками метров ниже. Потрясенный Дудон застывает, окаменев от удивления, что спровоцировал подобную катастрофу. И только когда порыв ветра рассеивает дым, вызванный происшествием, становятся видны трагические последствия: если одного из солдат, в которых целился Дудон, далеко отбросило взрывной волной, то другого, наоборот, втянула воздушная тяга обрушения, и сейчас он цеплялся за кабель, повиснув над пустотой.

В контрольном центре купола воцаряется ужас. Несколько офицеров разражаются криками, а офицер-разработчик устремляется к обзорному окну. Годфруа вскакивает и рычит:

– Ради Христа, что происходит?

Офицер смотрит на него в полной оторопи и лепечет:

– Сеньор, я не знаю. Возможно, кто-то из солдат случайно перевел оружие в режим боевой стрельбы.

Годфруа не скрывает удивления:

– Разве такое возможно?

По всему шару заходятся пронзительные сигналы тревоги, вынуждая их кричать, чтобы перекрыть какофонию.

– Как сказать… я не знаю… – Офицер жалко трясет головой. – Это крайне маловероятно, но полагаю, что в хаосе боя всякое может случиться.

Танкред держит лейтенанта Ван Низана на мушке своей винтовки Т-фарад. В этот момент лицо противника приобретает хорошо знакомое ему выражение – смесь удивления и завороженности, вызванное и неожиданностью того, что он оказался в чьей-то полной власти, и странным гипнотическим воздействием направленного на него ствола. Но Танкред совершенно не собирается давать ему шанс выйти из секундного оцепенения, и его палец уже напрягается на гашетке, готовый выстрелить.

Внезапно позади него раздается дикий грохот, и волна горячего воздуха едва не валит его с ног. Он поворачивается вправо и сквозь дождь каменных осколков видит, что в настиле декорации образовался многометровый провал. Большинство солдат просто попадали на землю, но одному не так повезло: потеряв равновесие, он летит в пустоту и только in extremis умудряется ухватиться за электрический кабель.

Не раздумывая Танкред бросает оружие, спрыгивает со скалы и устремляется к провалу. Ван Низан, которому со дна его щели не видно случившейся катастрофы, не понимает, чем вызваны странные действия его врага. В любом случае он об этом и не задумывается. Самое главное, он жив и не должен дать Танкреду Тарентскому второго шанса взять над ним верх. Он выпрямляется, наводит оружие на противника и стреляет. Но все происходит слишком быстро, чтобы как следует прицелиться, и разряд попадает Танкреду в ногу.

Огненная звезда вдруг вспыхивает в левой ноге Танкреда. Он кричит, когда электрический импульс ввинчивается в его нервы, имитируя боль от раны, и тяжело падает. Но тут же встает и снова бежит, стараясь не обращать внимания на мучительную резь в бедре. Он знает, что это всего лишь иллюзия, что его мускулы и сухожилия не разорвутся, несмотря на то что нервная система вопит об обратном.

Всего несколько метров отделяют его от провала. Чтобы выиграть время, он прыгает на каменистый склон и скользит по нему горизонтально. Скорость он набирает, но десятки камней раздирают ему спину. Углеродно-семтаковые пластины тренировочной брони принимают на себя бо́льшую часть ударов, но немалая их доля все же отдается в позвоночнике. Все вокруг застывают при виде его безумного маневра.

Кажется, будто провал надвигается с огромной скоростью и грозит поглотить его в конце пути. Вместо того чтобы затормозить у края разлома, он протягивает руку и хватается за одну из балок, чуть не промахивается, но успевает вцепиться в нее и рискованно подтягивается, что позволяет ему усесться верхом на металлическую перекладину. Тут же упирается ногами в поперечный брус, чтобы иметь твердую опору, наклоняется и протягивает руку висящему над пустотой человеку.

Тот, раненный в бок, с залитым потом лицом, весь сжался от усилия удержаться на кабеле одной рукой.

– Если хочешь жить, солдат, возьмись за мою руку! – на одном дыхании бросает ему Танкред.

Парень, почти обессилев, с трудом поднимает раненую руку и умудряется вложить свою ладонь в руку Танкреда. Глуби́ны конструкции декораций кажутся бездонными, словно трехмерная сеть из металлических брусьев, кое-где освещенная дежурными неоновыми лампами. Это зрелище вызывает у Танкреда головокружение, и ему приходится сделать над собой усилие, чтобы сконцентрироваться на задаче.

– Ты отпустишь кабель и начнешь падать. Я качну тебя и постараюсь перебросить на край провала. Понял?

Тот в знак согласия прикрывает глаза; Танкред боится, как бы парень не отпустил его руку. Он в последний раз поворачивается к краю, прикидывая расстояние, потом сосредоточивается на раненом, по-прежнему висящем на кабеле. Делает глубокий вдох, прочнее усаживается на балке и кивает солдату, показывая, что готов. Тот кивает в ответ.

– Давай!

Вопя от страха, солдат выпускает кабель и рушится в пустоту. Танкред готов и выдерживает рывок. Его мускулы напрягаются до предела, пока он одной рукой держит тело. Масса раненого заставляет его описать дугу, проходящую под нормандцем. С искаженным от усилия лицом Танкред пытается придать ему еще большую скорость. Подброшенный в воздух солдат, испустив болезненный стон, приземляется прямо на нависающей над ними закраине.

Вся сцена занимает несколько мгновений. Большинство солдат прекратили бой, когда взрыв потряс гору, но, ошеломленные, никак не реагировали. Однако едва их товарищ оказывается в безопасности, некоторые спохватываются и подбегают: одни – чтобы заняться раненым, другие – чтобы помочь выбраться Танкреду. Когда он появляется на гребне, со всех сторон стихийно раздаются приветственные крики и радостный свист.

Внезапно мучительная боль, продолжающая раздирать сим-раненую ногу Танкреда и заставляющая его хромать, исчезает как по волшебству. Дождь прекращается, ветер стихает, температура поднимается, свет становится ярче, а мертвые встают. Мощный звук рога, означающий окончание учений, раздается под куполом, и эхо разносит его по искусственным долинам.

Проскочив сквозь волны задержавшихся туч, гравитационная платформа офицера-контролера только что опустилась до уровня земли рядом с группой людей. Все замолчали, увидев, кто на ней находится.

Годфруа Бульонский сошел с платформы и проложил себе дорогу через толпу солдат, которые сгрудились вокруг медиков, оказывающих первую помощь раненому. Стоящий рядом с ним на коленях Танкред только в последний момент заметил герцога. Он мгновенно вскочил и постарался придать себе достойный вид, несмотря на разорванную и заляпанную грязью форму. Годфруа застал его врасплох, хлопнув по плечу, а потом крепко пожал руку:

– Лейтенант Танкред Тарентский, я хотел поздравить вас лично. Я присутствовал при вашем подвиге, и ваша отвага достойна всяческих похвал!

Нормандец почтительно поклонился.

Годфруа с воодушевлением продолжил:

– Совершенный вами храбрый поступок, безусловно, искупает исключительную небрежность одного из ваших солдат, которая иначе неизбежно бросила бы тень на ваше подразделение. Перевести свое оружие в боевой режим во время тренировки – серьезная оплошность. Но совершенно очевидно, что, незамедлительно приняв меры по спасению, вы эту ошибку блестяще исправили.

– Благодарю, господин герцог, – запинаясь, проговорил изумленный Танкред, размышляя, почему этот сеньор дал себе труд сделать подобное заявление публично.

– Я решил понаблюдать за учениями, потому что многие превозносили ваши таланты, а также, – он бросил многозначительный взгляд на окружающих солдат, – достоинства вашего подразделения. Должен признать, ваша репутация вполне заслуженна.

Льето был готов поклясться, что на какое-то мгновение лицо лейтенанта зарделось, однако Танкред незамедлительно овладел собой:

– Еще раз благодарю, господин герцог. Но на самом деле моих заслуг тут немного. Со столь доблестными воинами любой офицер добился бы таких же результатов.

– Подобная скромность делает вам честь, но мы все здесь знаем, что это не совсем так.

Солдаты пребывали в растерянности. Было чрезвычайной редкостью, чтобы сеньор ранга Годфруа Бульонского вот так общался с войсками. Его простота только усилила уважение, которое они питали к этому человеку, снискавшему себе легендарную славу на полях сражений.

Фламандец отвернулся от Танкреда, чтобы громким голосом обратиться ко всем солдатам:

– Сегодня вы все сражались с большой отвагой. Множество достойных солдат пало, что не умалило их доблести, учитывая, что вы вели бой, шаг за шагом тесня противника, имевшего все позиционные преимущества. Должен сказать, что если все наши солдаты обладают такой железной закалкой, как вы, то война на Акии будет простой формальностью!

Его речь была встречена громкими возгласами одобрения. Те из присутствующих, кто еще никогда не видел Годфруа Бульонского, теперь понимали, почему он занимает особое место в сердцах всего войска.

Спустя несколько минут оба подразделения вперемешку возвращались в раздевалку; солдаты, как всегда, толкались, пробиваясь в душ. В этой неразберихе Танкред углядел Дудона и знаком подозвал его. Тот с встревоженным лицом двинулся к нему.

– Думаю, ты должен мне кое-что объяснить, – сказал Танкред, отводя его в сторонку.

– Конечно, командир, – жалобно ответил Дудон. – Я так и знал, что меня ждет головомойка. Но я не понимаю, что произошло. Честное слово!

– И все же постарайся мне объяснить.

Чувствуя себя крайне неловко, Дудон через плечо лейтенанта обежал раздевалку взглядом.

– Можешь не искать Олинда, – суровым тоном одернул его Танкред. – Он не всегда будет под рукой, чтобы помочь тебе выпутаться.

Дудон как будто смирился.

– Да, командир, я знаю. Но вот все, что я могу сказать: в разгар атаки меня сбило с ног тело Энгельберта, которого в тот момент подстрелили, и я, наверное, на несколько секунд потерял сознание. Заметьте себе, он еще та туша, этот Энгельберт, может, не такой, как его братец, но…

– Ближе к делу, – прервал его Танкред.

– Ну да. Так вот, потерял я сознание на несколько секунд, уж не знаю на сколько, а когда оклемался, то оказался придавленным Энгельбертом. Пришлось из-под него выбираться, а потом я заметил, что оружия при мне нет. Я предположил, что оно могло скатиться по склону, и действительно, нашел его пятнадцатью метрами ниже, под скалой. Должен признаться, я так спешил вернуться в бой, что не обратил особого внимания, в каком оно состоянии. Может, если бы я увидел, что индикатор раскололся, то что-нибудь заподозрил.

– Но ты уверен, что заглушка на предохранительной панели была защелкнута?

– Уверен на все сто, командир! Вы же знаете, что, когда панель открыта, вы не можете положить палец на гашетку!

Танкред кивнул. Дудон прав, именно так все и было задумано. Разумеется, когда имеешь дело со столь сложным вооружением, невозможно узнать, что же произошло на самом деле. Случайный выход из строя в результате слишком сильного удара? Очень маловероятно, но какой инженер мог бы поклясться, что такое невозможно? Танкред положил руку на плечо Дудона и как можно мягче сказал:

– Не переживай, Дудон, я тебе верю. И не сомневаюсь, что ты ничего плохого не сделал. Однако ты же понимаешь, что я должен вынести тебе порицание за серьезную ошибку. Если я этого не сделаю, будет расследование и эту историю раздуют до неприятных размеров.

Несчастный Дудон опустил голову, словно пытаясь скрыть слезы.

– Но я обещаю тебе, – снова заговорил Танкред, – что, как только эту историю подзабудут и устанут о ней говорить, я воспользуюсь кое-какими своими связями, чтобы убрать выговор из твоего личного дела.

– Спасибо, командир, – пробормотал Дудон, пытаясь улыбнуться, несмотря на затуманенные слезами глаза. – Я знал, что вы хороший человек.

Танкред в последний раз дружески хлопнул его по плечу и направился к Льето, который только что зашел в помещение. Он уселся на длинную скамью, которая шла вдоль всей стены, поджидая, пока фламандец к нему присоединится, и начал снимать пластины своей тренировочной брони, сопровождая каждое движение гримасой боли. Долгое скольжение на спине наградило его синяками, и тут никакой симуляцией и не пахло.

Льето устроился рядом и тоже стал переодеваться.

– Ну что, не можешь удержаться и не поиграть в героя, а? – подколол он Танкреда.

Но как он ни пытался шутить, чувствовалось, что на сердце у него тяжело.

– Да ладно тебе, уверен, что ты поступил бы так же, – ответил нормандец, проверяя, не треснули ли спинные пластины.

– Может быть. В любом случае вопрос не в этом: именно ты не раздумывая бросился на помощь тому парню, и никто другой. Это ты проявил отвагу.

На лице Танкреда, пока он снимал последнюю углеродно-семтаковую пластину, появилось задумчивое выражение:

– Это называют отвагой, когда все хорошо заканчивается. В противном случае говорят о безрассудстве.

Он отлепил от своего тела соединенные у него на поясе с коробочкой сим-смерти электроды, которые посылали в нервную систему импульс, погружающий солдата в бессознательное состояние, если он получал смертельное ранение.

– Согласен, – бросил Льето. – Вот только Годфруа Бульонский вроде так не думает. Он на это не купился. Или ты полагаешь, что он многих солдат поздравлял лично? Тебе сегодня была оказана великая честь.

– Я вполне это осознаю. И должен признать, он произвел на меня впечатление. Спуститься вот так к солдатам в тренировочный купол только потому, что ему захотелось лично выразить свое восхищение, – это свидетельство истинной прямоты души. Я понимаю, почему целые армии без колебаний следуют за ним, – такой человек естественным образом внушает доверие.

Льето с улыбкой повернулся к нему:

– Вот уж не думал, что доживу до дня, когда Танкред Тарентский кем-нибудь впечатлится!

Внезапно разговоры в раздевалке смолкли. Вошел Ван Низан и вперил свой взгляд в Танкреда. Всем уже было известно, что он выстрелил в Танкреда в момент, когда тот бросился на помощь жертве обрушения декораций. Без сомнения, это был бесчестный поступок, и никто не знал, как отреагирует лейтенант Тарентский. Ван Низан подошел к нему с напряженным лицом:

– Танкред, я хотел кое-что сказать о нашей схватке… ну, между мной и тобой.

Нормандец молча смотрел на него. Лицо его было непроницаемо.

Ван Низану было явно непросто делать подобное заявление на публике. И тем не менее он сбивчиво продолжил:

– На самом деле… я должен принести свои извинения за то, что стрелял тебе в спину. Я не видел, что случилось, и думал, что ты бежишь с поля боя. Короче, мне очень жаль, и сегодня я не сделал чести своему подразделению.

За этими словами последовала тяжелая тишина. Каждый осознавал, чем был для офицера подобный акт раскаяния в присутствии своих людей.

Танкред поднялся со скамьи и с улыбкой протянул ему руку:

– Принимаю твои извинения, Miles Christi. И подтверждаю, что оттуда, где ты находился, ты никак не мог видеть, что происходит.

Атмосфера в помещении мгновенно разрядилась. Все испытали облегчение оттого, что деликатная ситуация разрешилась так просто.

* * *

Роберт де Монтгомери клокотал от ярости.

Судя по всему, кардинал де Колдинг открыто плевал на него, а он, несмотря на все свое бешенство, вынужден был выказывать всяческое почтение.

Вот уже добрых двадцать минут Роберт торчал в кабине тахион-связи, и с самого начала его самолюбие подверглось испытанию ожиданием, которое заставил его вытерпеть кардинал Убальд де Колдинг, третий личный советник папы. Проклятый датчанин, своим рукоположением в Ватикан обязанный исключительно тому почтению, которое неизбежно выказывалось руководству военной школы в Ольбурге. Прелат в конце концов появился, приведя в качестве единственного извинения крайне плотный распорядок рабочего дня папы, с чем и приходится считаться всем приближенным. Но ввиду важности своего ходатайства Роберту пришлось подавиться самолюбием и ограничиться изложением своего ходатайства.

Он явился пожаловаться на постоянное преследование со стороны семьи Тарент, которому он подвергается на своих собственных землях, и объявить, что хотел бы привести доводы в свою защиту на самом высоком уровне. Другими словами, получить аудиенцию у самого Урбана IX. В действительности преследование выражалось в том, что Таренты просто приняли ответные меры против оккупировавших их исконные земли отрядов Роберта и, кстати, не нанесли этим отрядам особого вреда. Если с военной точки зрения Роберт счел это глупостью, то сам факт вылазок позволил ему сегодня занять позицию жертвы.

Однако с самого начала разговора кардинал де Колдинг, казалось, испытывал зловредное наслаждение, делая вид, что не понимает, куда клонит нормандский сеньор. Роберт чувствовал, что теряет терпение. Что ж, если этот слизняк желает, чтобы он высказался без обиняков, он с радостью доставит ему такое удовольствие.

– Позволю себе привлечь внимание монсеньора к тому, что Таренты за последний год провели как минимум семь незаконных военных вылазок на мои земли в Льёвене. Во время этих акций устрашения погибло множество невинных крестьян, а предприятия были сожжены.

Роберт продолжал использовать принятые при обращении к высшим сановникам Церкви почтительные формулировки, но тон его стал твердым. Он не сомневался, что Убальд это заметил и стал еще тщательнее взвешивать каждый свой ответ. Будучи герцогом Нормандским, Роберт привел с собой в крестовый поход один из наиболее многочисленных контингентов, и никто не мог позволить себе игнорировать этот факт. Даже папа, а уж его кардинал тем более. А главное, он принадлежал к небольшой группе людей, посвященных в деликатные детали похода. И полагал, что это поможет ему получить от Урбана некоторые милости.

Но эта шавка стоит у меня на дороге!

Он посмотрел собеседнику прямо в глаза и продолжил тем же тоном:

– Я понимаю, что его святейшество стремится поелику возможно избегать вмешательства в локальные политические междоусобицы, но данная ситуация, на мой взгляд, достаточно серьезна, чтобы ожидать окончательного ее разрешения от самого Урбана Девятого.

– И у вас, разумеется, нет сомнений, что разрешит он ее в вашу пользу, – невозмутимо заметил кардинал.

Роберт стиснул зубы.

– Разумеется, только святейший отец может судить о том, насколько обоснована моя жалоба, – проговорил он. – Однако мне доподлинно известно, что, согласно обычаям, в этой тяжбе закон на моей стороне.

Кардинал изменил позу и спросил:

– А не были ли эти земли всего несколько лет назад официальной собственностью семьи Тарент?

Роберт был уверен, что наглый прелат только притворяется наивным простачком.

– Такое положение дел было следствием беззакония, монсеньор! Мой дед был изгнан с этих земель предком сегодняшнего графа Лизьё. Вернув себе эти владения, я всего лишь восстановил свои права.

– Но не находится ли подобное дело в ведении короля Франции?

Для Роберта это было уже слишком.

Ты ищешь драки? Что ж, получи.

– Разумеется, но святейший отец может и сам разрешить данный вопрос. Никто не посмеет оспорить его мнение. Поэтому я подумал, что, учитывая мою роль в крестовом походе и мою изначальную личную причастность, обращение к королю могло бы навлечь на нашу военную кампанию излишние риски. Меня могли бы подвергнуть опасному давлению, что, в свою очередь, могло бы заставить меня раскрыть некоторые детали, которым лучше оставаться необнародованными.

Кардинал побледнел.

Погоди, дружок, это еще не все.

– Если папа узнает, что мне пришлось пойти на такой риск, обратившись к королю Франции только потому, что один из его кардиналов не счел возможным донести до него мое прошение…

При этой угрозе Убальд де Колдинг распрямился так стремительно, словно получил пощечину. Вспышка гнева промелькнула на его лице, исказив черты; он прекрасно уловил намек Роберта. А потому заговорил чрезвычайно взвешенным тоном:

– Ну конечно же, господин герцог, я буду рад передать ваше прошение святейшему отцу со всей возможной быстротой.

– Счастлив это слышать, монсеньор, – ответил Роберт самым медоточивым голосом.

Кардинал поднялся, и Роберт почтительно поклонился.

– Да пребудет с вами Господь, сын мой.

Изображение прелата на мгновение замерцало, потом чуть сместилось направо, создав странный эффект перспективы, и полностью исчезло.

Роберт остался один в кабине тахион-связи. Внезапно он взревел во весь голос и ударил кулаком по подлокотнику кресла. Наконец-то он мог дать волю ярости, которую сдерживал на протяжении всего разговора. Ах, если бы простой закон оружия был единственным способом разрешать все проблемы! Тогда ему не пришлось бы виться ужом во время бесконечных политических или административных баталий. Как жалкий служитель Церкви вроде датского кардинала, ничтожный муравей по сравнению с любым его вооруженным солдатом, мог посметь препятствовать его планам?

Все еще в гневе Роберт, нахмурившись и сжав кулаки, вышел из кабины тахион-связи. Он попытался успокоиться, подумав о важности своего ходатайства. Было жизненно необходимо раз и навсегда заполучить в официальное владение этот проклятый кусок земли между Гавром и Эврё. От этого зависело выживание его герцогства.

Все были уверены, что он так стремится заполучить удобный выход к Сене исключительно по политическим соображениям, но это было верно лишь отчасти. Существовала и иная причина, куда более важная, нежели вопросы принципа и прав владения, восходящие к царствованию далеких предков.

Герцогство Нормандское, ленное владение Роберта де Монтгомери, было практически разорено.

Роберт знал, что оказался дрянным управляющим и его владения не приносили того дохода, какой должны были бы, учитывая их размеры. Вот уже много лет он жил в кредит, на грани банкротства, спасаясь только за счет обширности своих территорий и крепости союзнических связей. Приток наличности, ожидаемый от новых земель, а главное – от взвинчивания налогов на торговое судоходство по Сене, позволил бы ему отсрочить финансовые проблемы на несколько лет, пока не начнут поступать прибыли, которые он надеялся извлечь из крестового похода. Акия Центавра изобиловала природными ресурсами, которые только и ждали, чтобы их начали использовать, так что он был кровно заинтересован в успехе этой военной кампании. Тем временем в ожидании лучших дней ему придется употребить все средства, чтобы сохранить за собой земли Льёвена, без которых уже через несколько недель ему нечем будет платить своим солдатам. Ужасающая перспектива для такого воинственного сеньора, как он.

Никто не должен быть в курсе его реального финансового положения, иначе, даже при всей политической поддержке, которой он располагал, информационные каналы накинутся на него, как стая голодных волков.

Терпеливо сидящий в одном из кресел зала ожидания Арган при его приближении встал с немного скованным видом. Роберта он всегда раздражал, хотя тот и сам не мог сказать, чем именно. Упрекнуть его, как правило, было не в чем. Хотя на самом деле герцога Нормандского раздражали все. Зато он ценил специфические таланты своего подручного, обычно эффективного и не мозолящего глаза.

– С чего это у тебя физиономия скотины при виде мясника? Хочешь сообщить плохую новость? Предупреждаю, я сейчас в таком расположении духа, что готов прикончить того, кто мне скажет, что у меня шнурок развязался.

Как обычно, Арган не отреагировал на шутку и приступил к докладу. Иногда Роберт сожалел, что так и не сумел подобрать помощника, с которым мог бы хоть немного сблизиться.

– Во втором куполе два часа назад кое-что произошло, – сообщил подручный.

– На тренировке? Ну а мне какое дело?

Роберт почувствовал, как напряглись мышцы его лица. Раздражение неудержимо нарастало.

– Подразделение Танкреда Тарентского проходило подготовку, – продолжил Арган, не обращая внимания на агрессивный настрой хозяина.

Роберт мгновенно замер, явно заинтересованный:

– Рассказывай дальше. Я весь обратился в слух.

– Произошел несчастный случай.

– Случай… случайный?

– Нет. Наш человек.

– И?..

– Был произведен выстрел из оружия в режиме боевой стрельбы, который разрушил часть декораций. Один солдат оказался на грани гибели, и Танкред бросился ему на помощь.

– И спас?

– Да… – Арган заколебался. – Весьма героическим образом.

Роберт хмыкнул:

– То есть ты хочешь мне сказать, что произошел непредвиденный несчастный случай, который должен был дискредитировать подразделение Танкреда Тарентского, а в результате он вышел из ситуации возвеличенным, в ореоле новой славы? Теперь я лучше понимаю твою траурную мину, которую ты нацепил, прежде чем приступить к докладу.

Чувствуя себя все более неловко, Арган переминался с ноги на ногу.

– Это еще не все, сеньор. На тренировке присутствовал Годфруа Бульонский. После происшествия он спустился в купол, чтобы лично поздравить Тарента.

Ироничное выражение мгновенно сползло с лица Роберта. Лоб пошел множеством морщин, а уголки губ опустились в озабоченной гримасе.

– Хм… А вот это действительно никуда не годится. Я бы предпочел, чтобы эти двое не познакомились. Мало того что Годфруа и Боэмунд Тарентский помирились… если еще и племянничек вступит в игру, в лагере умеренных станет слишком многолюдно…

Ожидая указаний, Арган не сводил с него глаз. Немного помолчав, Робер тихо сказал ему:

– Если мы будем действовать по-умному, то убьем одним ударом нескольких зайцев. Но чтобы все получилось, тебе придется дискредитировать этого человека… или же заставить его совершить ошибку.

* * *

Задуманный как торгово-развлекательный центр для колонистов, ностальгирующих по земному образу жизни, «Вавилон» был переоборудован в место, где военные могли бы на несколько часов забыть о строгой дисциплине, которой подчинялись в остальное время. Здесь закрывали глаза на многие нарушения Устава – если только они не распространялись за стены заведения. Кстати, входы и выходы контролировались непосредственно военной полицией.

С наступлением вечера многие встречались здесь и расходились по разным уровням – верхние этажи были, разумеется, отведены офицерам и аристократам. Просторный центральный проем позволял окинуть взглядом все этажи, в том числе и расположенные на самой высоте, но большинству рядовых, обретающихся на нижнем уровне, никогда не представлялось случая рассмотреть их поближе.

Как и во всех заведениях такого рода, здесь грохотала музыка, стоял несмолкаемый гул и было сильно накурено.

Танкред и братья Турнэ, решившие на этот раз изменить «Единорогу», чтобы присоединиться к другим бойцам подразделения, которые предпочитали местечки покруче, обсуждали ход кампании. Кстати, едва ли не все беседы на борту «Святого Михаила» велись именно на эту тему, словно людям недостаточно было проживать все события, им хотелось еще и постоянно их обсуждать, ad nauseam[60].

– Вам не приходило в голову, – рассуждал Рено, один из солдат класса Два из их подразделения, – что цель кампании представляется несколько абстрактной? О ней никогда не говорят, во всяком случае не говорят подробно, и она остается такой же расплывчатой, как и до посадки на корабль.

Энгельберт кивнул:

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Правда, сам я тоже редко думаю о задаче, которая ждет нас на Акии. Все эти тренировки с сим-смертью занимают столько времени, что иногда я ловлю себя на мысли, что мы здесь только для этого.

– И я тоже! Положа руку на сердце, если сначала мне это нравилось, то теперь уже изрядно осточертело… Реализм, изменение декораций и метеоусловий – это все, конечно, хорошо, но quid[61] с Акией? Кто может сообщить мне хоть какие-то подробности об этой проклятой планете, ну хотя бы ее размеры?

– 11 270 километров в диаметре, – тут же отозвался полевой наводчик подразделения.

– Ну, я хотел сказать, кроме тебя, Энгельберт!

– А мне вообще все по фигу, – заявил Грегуар, еще один солдат 78-го, сидящий за тем же столом. – Там или еще где, война есть война. Но если вы непременно хотите стать спецами по атамидам, то для нас предусмотрен курс по аборигенам. В конце полета, как я полагаю.

– Почему так поздно? – сам себя спросил Танкред. – Войскам нужно больше информации; лишних сведений о противнике не бывает.

– А может, им просто нечего нам особо сказать по этому поводу? – предположил Энгельберт.

Скрестив руки на затылке, Грегуар развалился на стуле.

– Ну, в конце концов, они же почти животные, достаточно просто стрелять в кучу! Тут и говорить больше не о чем. Прилетим, наведем порядок и вернемся домой! Не забивайте себе попусту голову, парни!

– Сомневаюсь, что на месте все окажется так просто, – заметил Танкред, скорчив скептическую гримасу. – Мы окажемся далеко от дома, во враждебном и незнакомом окружении, лицом к лицу с существами, которых видели только на фотографиях, да и то… А вот они-то будут у себя дома. И в этом огромная разница, если хотите знать мое мнение.

– Кроме того, они уже нападали на людей, – добавил Энгельберт. – Они знают, с кем имеют дело.

– Именно. Я просто не понимаю причин, по которым нам так мало рассказывают. Полное впечатление, будто нас хотят заставить забыть, что по прилете нас ждет война.

– Может, берегут моральный дух войск.

– Может, и так, – согласился Энгельберт. – И правда, нас заставляют так тренироваться, что и думать-то некогда…

Танкред больше не слушал. Он заметил, что Льето уже некоторое время остановившимся взглядом смотрит в пустоту и не участвует в разговоре. Остальным вроде не было до него дела, а его глаза наливались слезами. Танкред упрекнул себя за то, что мало уделял внимания другу, хоть и знал, как тот мучается. Положив руку ему на плечо, он спросил:

– Вивиана?

Бедолага кивнул.

– Не получается думать о чем-то другом, да?

– Вроде того, – бросил Льето с болезненной гримасой. – Да и как бы я мог?

– Конечно, ты прав. Глупый был вопрос.

Льето глубоко вздохнул:

– Нет, прости, вопрос был не глупый. Иногда сознание у меня словно плывет, и я ловлю себя на том, что наконец-то думаю о другом. Но едва я себя на этом поймаю, как все, конечно же, возвращается – и прямо мне по мозгам.

Танкред покачал головой: он очень хорошо представлял себе, о чем речь.

– Тогда, чтобы обмануть собственную голову, я стараюсь полностью сосредоточиться на чем-то сиюсекундном. – Он неуверенно улыбнулся. – К несчастью, это не всегда срабатывает.

Продолжая говорить, Льето рисовал пальцем абстрактные узоры в маленькой лужице пролившегося на стол пива.

– Может, я покажусь тебе бесчувственным, но я знаю, что переживу это и однажды все станет лишь воспоминанием. Конечно болезненным, но далеким. А пока это мое настоящее, и жить в нем ужасно.

Танкред непроизвольно приобнял его рукой за плечи, чтобы как-то ободрить. И встретился взглядом с Энгельбертом, который хоть и смотрел на брата с сочувствием и грустью, сам выглядел беспомощно и подавленно, будто не знал ни как реагировать, ни что сказать при виде столь глубокого горя. Оттого что в этот момент он был ближе к Льето, чем Энгельберт, Танкред почувствовал смущение. Из вежливости другие глядели в сторону, делая вид, что не замечают смятения своего однополчанина.

Несколько секунд прошло в молчании, потом Льето выпрямился и, схватив свою кружку, проговорил срывающимся голосом:

– Ладно, не хочу портить всем вечер своим настроением! Выпьем, друзья! Примем пивка и постараемся забыть грустные мысли!

Они все громко чокнулись, а Грегуар, желая разрядить обстановку и сменить тему, бросил Танкреду:

– Ну, лейтенант, и каково это – получить комплименты от самого Годфруа Бульонского?

– Все вышло совершенно непроизвольно, солдат, можешь мне поверить. Я даже не знал, что он присутствовал на учениях.

– Уж не знаю, произвольно или непроизвольно, – встрял Энгельберт, – но в тот момент ты прямо раздулся от гордости, как павлин!

– Бросьте, парни, такое ведь не каждый день случается!

– И то верно, зрелище было что надо, – признал Грегуар. – Величайшая армейская легенда нашего времени явилась лично пожать вам руку…

Все от души расхохотались, и никто не обратил внимания на трех человек, подошедших к их столу. В тот момент, когда Танкред подносил свою кружку ко рту, один из них прикрыл ее ладонью, заставив поставить обратно на стол. Слишком удивленный, чтобы оказать сопротивление, Танкред поднял голову, взглянув на пришельца. Смех мгновенно смолк.

Незнакомец был одет элегантно, и это позволяло предположить, что он вхож в аристократические круги, где слишком простой наряд считался непозволительным. Но хоть он и пытался придать своим манерам налет изысканности, вся его повадка выдавала простолюдина, а взгляд не предвещал ничего хорошего. К Танкреду он обратился в настолько враждебном тоне, что за столом испарились остатки хорошего настроения.

– Выходит, простой служака оказался героем?

Танкред и бровью не повел, но Льето подобная дерзость вывела из задумчивости.

– У тебя какая-то проблема, христианин? – спросил он.

Не обращая внимания на фламандца, тот продолжил:

– Говорят, сегодня на учениях произошел несчастный случай… и все считают, что ты отличился… А по мне, когда один простой пехотинец кидается спасать другого, в этом нет ничего героического!

Двое его подручных за спиной у наглеца заржали.

Танкред по-прежнему не реагировал. Нелепость нападения заставила хихикнуть и Льето.

– Чего надо этому шпаку? – поинтересовался он у Танкреда.

– Какой из тебя герой? Ты всего лишь жалкий блатной купчик и всегда им останешься! – гнул свое незнакомец. – А сегодня ты просто подставил своих людей! Вот и вся правда!

– Это был несчастный случай, солдат, – вмешался Энгельберт, опасавшийся, как бы стычка не переросла во что-то серьезное. – Спроси кого хочешь из подразделения, тебе любой скажет.

По-прежнему не отвлекаясь ни на кого другого и устремив глаза на Танкреда, как хищник на добычу, человек продолжил, повысив голос, чтобы соседние столы тоже могли слышать ссору:

– Кстати, не всегда ты был таким смелым. Мне говорили, будто во время кампании в Сурате ты бросил своих людей подыхать! Хорош герой дня! Сколько людей погибнет из-за тебя, когда мы окажемся на Акии?

Его слова переполнили чашу терпения Льето, и он взвился со стула, красный от ярости:

– Ты проглотишь свои слова, шелудивый пес!

– Льето, стой! – закричал Энгельберт.

Его гигант-братец застыл в нескольких сантиметрах от наглеца, который даже не шевельнулся и продолжал смотреть ему прямо в глаза.

– Это всего лишь слова. Оставь его, пусть себе брызжет желчью, – видно, слишком много у него накопилось.

Остававшийся невозмутимым на протяжении всей сцены Танкред холодно сказал:

– Сядь, Льето. Не обращай внимания на эту шавку.

Друг скрепя сердце подчинился, отодвинувшись от штатского, и тот, несмотря на уверенный вид, который постарался напустить на себя, увидев прямо перед носом рыжего великана, испытал явное облегчение, когда тот сел обратно на свое место.

– Прячешься за спиной других, потому что сам слишком труслив, да? Меня это не удивляет, ничтожество!

Танкред, сжав губы, продолжал холодно смотреть на него. Смирившись с полным отсутствием реакции, человек решил отступить, бросив последний презрительный взгляд на присутствующих и не удержавшись от прощальной шпильки, перед тем как дать задний ход:

– Посмотрим после высадки, на поле боя, какой из тебя храбрец!

Потом сплюнул на пол и удалился с обоими своими приспешниками.

– Да откуда он взялся, этот молодчик? – воскликнул Льето. – Я бы с радостью свернул ему шею! Танкред, я не понимаю, почему ты позволил так себя оскорблять. Этот наглец специально тебя провоцировал.

Танкред сделал знак официанту принести еще пива.

– Слова меня не волнуют, Льето. Если в один прекрасный день этот человек встанет у меня на пути, я им займусь. А если ему охота просто проехаться на мой счет, вряд ли он найдет много слушателей. К тому же, пожелай он бросить мне вызов, мог бы сделать это по всем правилам. Судя по его поведению, он скорее хотел, чтобы я полез в драку.

– Но зачем? Ты ведь его даже не знаешь.

– Да нет, на самом деле этот человек не так уж мне незнаком. Думаю, я уже видел его в легионе Роберта Нормандского, недалеко от владений моих родителей, в районе Уш. Кажется, его зовут Арган. Бандитское отродье.

– Роберт Дьявол? Военный советник Петра Пустынника? Срань господня!

– Не богохульствуй! – одернул его Энгельберт.

– Он самый, – подтвердил Танкред, поднося к губам кружку.

– Я никогда не понимал, – продолжал Льето, – почему высокопоставленные персоны вроде Петра Пустынника окружают себя такими поганцами!

Потягивая пиво, Танкред оглядывал верхние этажи.

– Да, мне этот вопрос тоже не раз приходил в голову. – На самом последнем этаже он, похоже, обнаружил то, что искал. – Как бы то ни было, не думаю, что провокация была случайной…

Друзья проследили за его взглядом и наверху, в гостиной, увидели Роберта Нормандского собственной персоной, сидящего с другими сеньорами за столом, расположенным рядом с круговым ограждением, откуда открывался прекрасный вид на зал. Герцог даже не смотрел вниз, демонстрируя полное безразличие к тому, что сейчас произошло.

– У этого барона с тобой какие-то счеты, поэтому он решил таким образом спровоцировать тебя? – спросил Энгельберт.

– Хм… между нами есть небольшие разногласия, но ничего, что могло бы оправдать такой образ действий.

– Если вы соседи, то должны быть знакомы?

– На самом деле почти нет: война долгие годы удерживала меня вдали от дома. Мой отец хорошо знал его отца, они вместе воевали во время английского мятежа, но сейчас наши семьи конфликтуют из-за территорий на стыке двух владений.

– А ты знаешь, почему его называют Роберт Дьявол?

– Потому что он вроде местного тирана, чье единственное занятие на своих землях – нести зло. Его подозревают в чудовищных преступлениях, совершенных из чисто садистского удовольствия, но ни разу не удалось представить весомых доказательств. И тем не менее обвинения дошли до самого папы и тронули его. Говорят, Урбан уже готов был отлучить его от церкви, когда этот жалкий тип записался в крестовый поход. Он ни за что на свете не упустил бы возможности вернуть себе достойное место в международном христианском сообществе.

Энгельберт яростно закивал:

– Вот почему эта часть обращения Урбана всегда вызывала у меня отчаянный протест. Обещать отпущение грехов любому крестоносцу – это неизбежный риск, что поход привлечет множество мерзавцев. Такое обещание имело смысл тысячу лет назад, когда в армиях постоянно не хватало людей. Но сегодня, и тем более для такой войны, следовало бы, наоборот, многим отказать. Нет, я решительно не могу понять.

– Это чистая политика, Энгельберт, – с горечью пояснил Танкред. – К религии никакого отношения не имеет.

* * *

Стояла уже глубокая ночь, когда Роберт де Монтгомери и его подручный двинулись к отведенному для важных персон выходу из «Вавилона». Широкая лестница вела в небольшой дворик, откуда можно было совершенно незаметно попасть на Центральную аллею.

– Не слишком-то удачно ты выступил, Арган.

– Понимаю, сеньор, мне очень жаль.

Они спустились по лестнице, потом подождали, пока те, кто вышел одновременно с ними, отойдут достаточно далеко, чтобы их не слышать. Чудовищно раздосадованный тем, что потерпел полный провал и не смог достойно проявить себя в области, где, как он считал, равых ему нет – в уличной потасовке, – Арган к тому же знал, что ему не избежать серьезного нагоняя.

– Тебе жаль, идиот? Я тебе обеспечу повод действительно пожалеть, если ты не дашь мне удовлетворительного объяснения!

– Я не понимаю! – зашипел Арган на грани срыва. – Я ему наговорил такого, что он просто должен был вцепиться мне в горло! У этого человека стальные нервы, если он сумел не реагировать на подобные оскорбления, да еще публичные!

– Или же твоя провокация была слишком примитивна, чтобы он слетел с катушек!

– Нет, сеньор, поверьте, кто угодно поддался бы гневу. Даже его друг, рыжий детина, не сдержался. И я уж было подумал, что с ним придется пустить в дело мой клинок, если бы другой парень не приказал ему сесть на место!

– Ты не только завалил поручение и не сумел заставить этого самодовольного ублюдка напасть на тебя, но еще и признаешься, что едва не зарезал солдата при всем честном народе! Ты что, рехнулся?

Раздавшийся из ниоткуда голос прервал их разговор:

– Если он нападет на кого-то из моих друзей, ему и правда придется побеспокоиться за свою шкуру.

Роберт и Арган резко обернулись, словно рядом с ними прогремел выстрел. Танкред вышел из тени под лестницей, где скрывался, и двинулся вперед. Вне себя от ярости, что не справился с заданием, да вдобавок, вздрогнув от неожиданности, еще и проявил секундную слабость, Арган сжал кулаки и прорычал:

– Ах ты, говнюк, сейчас покажу, как ты меня напугал!

Он сделал шаг к невозмутимо разглядывавшему его Танкреду, но Роберт удержал его за руку.

– Арган, – ледяным тоном произнес он, – ты ведь не собираешься давать этому человеку основания для законной самообороны?

Злобный прихвостень замер на месте, словно пес на предельно натянутом поводке, но продолжал с искаженным яростью лицом сверлить Танкреда взглядом. А тот, не обращая на него никакого внимания, дерзко и внимательно рассматривал его хозяина.

– И что же делает простой пехотный лейтенантишка у входа, предназначенного для аристократов? – выплюнул Роберт де Монтгомери, тоже раздраженный тем, что в первую секунду вздрогнул.

– Должен напомнить вам, господин герцог, что мое положение легко обеспечило бы мне доступ сюда. И тем не менее я никогда не пользуюсь столь показными привилегиями.

Грязный молокосос позволяет себе неслыханную наглость! Роберт, совершенно непривычный к отпору, на мгновение замер от удивления, но тут же ответил презрительным смешком. Если этот жалкий червяк думает, что сумеет помериться с ним силами всего лишь потому, что одолел его наемника, то милости просим, мало ему не покажется, Роберт доставит себе такое удовольствие.

– Что ж, племянник князя Тарентского, ваше вмешательство в частную беседу имело иную причину, кроме привычного вам хамского поведения?

– Чего вы от меня хотите, Роберт де Монтгомери?

– Абсолютно ничего, сопливый девственник. Что человек моего ранга может хотеть от деревенщины вроде тебя? Я и о самом твоем существовании едва помню.

– Не стоит считать меня деревенским дурачком! Я только что слышал, как вы вместе с вашим головорезом замышляли против меня какой-то заговор! Не знаю, почему вы на меня ополчились, но с вашей стороны было бы ошибкой думать, что я стану легкой добычей. Ваше положение не будет защищать вас вечно!

Сработало, подумал Роберт с удовлетворением, и времени мне потребовалось меньше, чем Аргану. Интересно, что его больше разъярило – «девственник» или «деревенщина»? Теперь оставалось только вогнать гвоздь поглубже.

– С какой стати мне ополчаться на такое ничтожество, как ты? Думаешь, если ты отличился в бою, то стоишь дороже грязи, из которой выполз? Твои родители живут как собаки, в нищем имении, их драгоценный сынок, на которого они возлагали все надежды, не дослужился в армии выше простого лейтенанта, а их дочь бесплодна, так что ни один мужчина, достойный этого имени, ее не желает!

Танкред ничего не ответил. Сжав кулаки и стиснув зубы, он не отрываясь смотрел в глаза герцога Нормандского. Было очевидно, что ему пришлось собрать в кулак все свое самообладание, чтобы совладать с бурлящим внутри гневом. Роберт всегда умел ударить по самому больному – таков был его врожденный талант.

– А теперь слушай меня хорошенько, – продолжил герцог, нагло уставив на Танкреда палец. – Если еще когда-нибудь ты посмеешь приблизиться ко мне в обход протокола, я буду рассматривать это как нападение и мой телохранитель с полным правом прибегнет к силе. Даже такому солдафону, как ты, это должно быть понятно, а?

Кулаки Танкреда по-прежнему подрагивали от напряжения. Казалось, еще никогда он не был так близок к тому, чтобы броситься на Роберта. Оставаясь чуть в стороне, Арган держал руку на рукояти ионизированного клинка, спрятанного под кителем, полный решимости продырявить шкуру этого человека при малейшем угрожающем жесте в сторону хозяина.

Роберт изобразил самую оскорбительную из улыбок:

– И долго ты собираешься торчать здесь сложа руки? Если тебе больше нечего сказать, можешь убираться в свою казарму, солдат.

Тогда, все так же молча, Танкред Тарентский бросил на него последний испепеляющий взгляд и ушел.

Наслаждаясь тем, что размазал противника, Роберт все же почувствовал в желудке небольшой спазм. Угроза, написанная на лице жертвы в тот момент, когда тот покидал поле схватки, произвела на него большее впечатление, чем он думал. В какой-то момент он испугался, что перегнул палку, но потом спохватился. Чего ему было опасаться от такого ничтожества?

* * *

Настенные часы общей каюты 48–57 показывали пятый час утра, когда Энгельберт проснулся.

Ему было очень жарко, и в горле пересохло; снова заснуть не удастся, если он не освежится. Он неохотно откинул в сторону простыню и отправился в туалет. Долго пил из сложенных ковшиком ладоней, потом смочил водой затылок. Возвращаясь к койке, он заметил, что занавеска ячейки Танкреда приоткрыта. Охваченный внезапным предчувствием, Энгельберт отдернул ткань до конца. Ячейка была пуста.

Он неодобрительно нахмурился.

* * *

Когда Танкред обнаружил тайный коридор, уровень адреналина у него в крови резко подскочил. Это было узкое пространство, зажатое между двумя сборными перегородками, внутри которых шли технические коммуникации. Не больше пятидесяти сантиметров шириной и без всякого источника света.

Сорок минут назад он незаметно выскользнул из каюты, чтобы посетить четвертый склад центральных прачечных. В три часа ночи переходы судна были пусты и безмолвны, по дороге он никого не встретил. Оказавшись на месте, он пересек яркие многоцветные ленты полицейских ограждений, запрещающих доступ к месту происшествия, и ему даже не пришлось прятаться.

Проникнув на склад, он зажег фонарь и приступил к обыску, ради которого и явился, ища малейшую, пусть самую незаметную улику, тщательно обследуя каждый уголок, где что-то могло ускользнуть от внимания команды дознавателей.

Стычка с Робертом де Монтгомери привела его в такую ярость, что он так и не смог заснуть. Ему даже не удавалось понять, что именно взбесило его больше всего. Тот факт, что он так и не получил ответа на свой вопрос, или же способность Роберта легко манипулировать им, заставляя терять контроль над собой? Но прежде всего он жутко злился на самого себя за то, что едва не поддался желанию заставить герцога проглотить свои слова, рискуя тем самым провести остаток дней в тюрьме. Физическое нападение на герцога Французского королевства должно иметь под собой очень серьезные основания. Разумеется, в намерения нормандской гадюки как раз и входило толкнуть его на нечто подобное, и Роберт едва не преуспел по всем статьям. По крайней мере, мысль подстеречь его на выходе из «Вавилона» оказалась удачной, позволив подтвердить то, что Танкред уже подозревал: герцог желает погубить его.

Вот уже четверть часа Танкред методично обшаривал все помещение, но ни одна деталь не привлекла его внимания. Напрасно он открывал шкафы, поднимал стопы белья, перетряхивал корзины – ничего подозрительного не всплыло из окружающей полутьмы. К тому же все его мысли занимал образ ухмыляющегося герцога Нормандского, словно витая перед его глазами и накладываясь на все, куда бы он ни посмотрел.

Значит, эта змея ищет моей погибели. У герцога, разумеется, много врагов, включая самого Танкреда. Но почему моя персона приобрела в его глазах такое значение?

Обычная месть за обиду, нанесенную в дни молодости? Политический расчет, целящий в его дядю Боэмунда? Стратегия, направленная на ослабление его семьи в территориальном споре, который они так давно ведут? Или же все дело в его принадлежности к ордену Храма? По правде говоря, причин хватает. Как бы то ни было, если сегодняшнее унижение послужит мне уроком, я навсегда запомню, что нельзя недооценивать герцога, пожурил он себя.

Танкред уже несколько минут оглаживал перегородки кончиками пальцев, как вдруг ощутил странную неровность в глубине шва. Заинтригованный, он посветил фонариком, приложив его к поверхности стены, чтобы стал виден возможный перепад плоскостей. Ничего подобного не было. Он снова поискал неровность в шве, просунул туда указательный палец и резко нажал. Послышался щелчок, и часть панели внезапно отошла, бесшумно развернувшись вокруг собственной оси и открыв погруженный во тьму узкий коридор.

Мгновенно насторожившись, Танкред достал служебный пистолет и снял его с предохранителя.

Не забыв заблокировать панель кучей стоящих рядом пластиковых корзин с бельем, чтобы не оказаться взаперти, он двинулся по проходу и медленно прошел метров пятнадцать, прислушиваясь к малейшему шуму. Коридор заканчивался обыкновенной дверью. Он приложил к ней ухо. Полная тишина. Стараясь действовать как можно незаметнее, он осторожно повернул ручку. По ту сторону обнаружилась небольшая полутемная комната, слабо освещенная экраном включенного терминала.

Чтобы, войдя, не оказаться слишком заметной мишенью, Танкред прыгнул в центр комнаты, упал на колени и стремительно обернулся, наставив пистолет на пространство позади двери. Никого. Тогда он приступил к осмотру места.

Оно было задумано как крошечная квартирка спартанского вида. Почти никакой мебели, крошечный санузел, множество ящиков с армейскими пайками, которые вообще не портились. Обитатель этого жилища явно старался покидать его как можно реже. Койка была той же модели, что у любого из пассажиров, способная обеспечить все фазы ускорения, торможения и холодного сна. Оглядывая комнату, Танкред заметил в углу большой параллелепипед, накрытый черной простыней.

По-прежнему сжимая оружие, он подошел ближе. Медленно приподнял ткань и увидел гладкий хромированный металлический блок с черным кругом наверху. Черт подери, гомеостатический ящик! Хотя ему самому прежде не приходилось сталкиваться с подобным оборудованием, он знал, что такие кубы открываются, только если человек, под которого они были запечатаны, прикладывает руку к кругу, чтобы их отпереть. Никакого другого способа добраться до содержимого не существует, даже с самыми продвинутыми техническими средствами. Кроме как, конечно, разрушить ящик, а в этом случае его содержимое автоматически уничтожается вместе с ним.

Пораженный, он провел рукой по острым граням куба, как вдруг что-то вспыхнуло у него в голове.

Он понял, что должен уйти. Немедленно!

Пройдя многолетнюю особую подготовку метавоинов, Танкред развил в себе особое чувство, что-то вроде внутреннего сигнала тревоги, которое позволяло иногда почувствовать неотвратимую опасность. Долгие часы, которые он провел в кессонах ментального внушения, бесконечно повторяя сложные мантры, давали ему в определенных ситуациях преимущество в несколько десятых долей секунды по сравнению с реакцией обычного человека. Несколько десятых – вроде бы пустяк, но иногда этого хватает, чтобы спасти вам жизнь. А тут его внутренний сигнал тревоги надрывался: Вали отсюда!

Не теряя ни мгновения, он снова накинул черную простыню на гомеостатический ящик, вышел из комнаты, закрыл дверь и так быстро, как только позволяла осторожность, двинулся обратно. Он едва не забыл сдвинуть обратно корзины, блокирующие дверь с внешней стороны, потом метнулся за коробки с воротничками от рубашек – как раз когда в соседнем помещении послышался легкий шум. Панель возвращалась на место куда медленнее, чем Танкред ожидал. Время, пока она закрывалась, показалось вечностью, а финальный щелчок – оглушительным. В этот момент в помещение кто-то зашел.

У Танкреда не было времени выбрать позицию, дающую нормальный обзор. И все же он рассмотрел остановившуюся на пороге фигуру. Невозможно было понять, заподозрил что-либо вошедший или нет. Он был высок и одет в грубую черную монашескую рясу с накинутым на голову капюшоном. В помещении и так было маловато света, но ряса, казалось, поглощала и ту малость, которая добиралась до нее, делая того, на ком была надета, почти невидимым – если не знать, что он там. Танкреду были знакомы технические ткани такого рода, но он никогда еще не слышал, чтобы из них шили подобную одежду.

Человек, не производя ни малейшего шума, сдвинулся с места, словно скользя над полом, потом остановился перед закрывшейся несколькими секундами раньше панелью. Плавным движением он привел в действие механизм и уже переступил порог, как вдруг замер и развернулся лицом к складу.

И тогда случилось нечто необычайное. Танкред испытал страх.

Танкред никогда не чувствовал страха. И дело тут не в мужестве или чести и не в безрассудстве или подсознании. Просто это было фактом. Он мог бояться за людей, которых любил, но никогда – за себя. Он этим не гордился, поскольку считал свою особенность врожденным физическим свойством, которое он лично ничем особенным не заслужил. Как свой рост или цвет глаз. Природа сотворила его неспособным на это чувство[62].

Однако в тот момент, когда человек, вообще не отражавший света, повернулся к нему, он ощутил, что его захлестнула волна страха, словно все тело внезапно окунули в холодную стоячую воду. По лбу покатились капли пота, Танкред затаил дыхание, стараясь стать как можно незаметнее. Черная ряса сделала шаг внутрь помещения, как раз к штабелю коробок с воротничками, и ужас достиг предела – то есть дошел до того, что Танкреда охватило внезапное и неодолимое желание вскочить и кинуться бежать со всех ног. И тут он понял.

В этом страхе не было ничего естественного. Слишком абсолютный, слишком мощный. Совершенно очевидно, что за ним стоит технология. Вот уже несколько лет в армиях ходили слухи о психоактивных имплантах, способных вызывать различные эмоции у тех, кто становится их целью, но штаб неизменно все опровергал. Танкред был готов поклясться, что этот человек оснащен чем-то подобным. Едва он понял причину необъяснимого ужаса, тот отступил достаточно, чтобы полученная подготовка позволила контролировать его.

Черная ряса уже продвинулась до середины комнаты и теперь стояла в нескольких метрах от укрытия Танкреда. Человек не делал ни одного движения, кроме странного покачивания головой. Господи, можно подумать, что он принюхивается! Потом черная тень развернулась и направилась обратно в темный коридор, позволив панели захлопнуться за собой.

На случай если это уловка, призванная выманить его из укрытия, Танкред прождал еще долгие минуты, прежде чем шевельнуться. Решив наконец, что опасность миновала, он выскользнул из прачечных и пошел обратно к казармам. Мысли в голове мешались; куб, нелегал в черном плаще, психоактивные импланты – следовало разобраться в куче новой информации, чтобы попытаться найти связное объяснение, но на данный момент возбуждение не давало мыслить ясно.

Внезапно за поворотом коридора перед ним возник человек.

Танкреду и раздумывать не пришлось: дав волю сработавшим за него условным рефлексам, он железной хваткой поймал человека за горло и впечатал его в стену.

– Прекрати, Танкред!

– Энгельберт!

Танкред тут же ослабил хватку, и Энгельберт снова смог дышать. Потом закашлялся и оперся о стену, чтобы перевести дух.

– Черт побери, Энгельберт! Никогда больше так со мной не шути, если хочешь дожить до старости!

Полевой наводчик собрался было ответить, но помешал новый приступ кашля.

– Прости, старина, но тебе станет полегче, если откинешь голову назад.

– Какого дьявола людей обучают таким штукам? – наконец умудрился прохрипеть тот.

– Чтобы убивать. И что ты здесь делаешь в такой час?

– Могу спросить тебя о том же. – Дышал он уже нормально, но продолжал потирать горло. А раз Танкред не ответил, он продолжил: – На самом деле я тебя искал. И был уверен, что найду там.

– Почему?

– Ты решил провести собственное расследование, верно?

Танкреду не очень понравился инквизиторский тон друга. Однако он не видел причин молчать о своем открытии.

– Да, так и есть. И похоже, я был прав.

– Почему? Ты что-то нашел?

– Пошли вернемся в каюту, лучше не привлекать внимания. По пути объясню.

Обратная дорога лежала через Центральную аллею. Для того, кто привык ходить по ней днем, когда она бурлила жизнью и шумом, увидеть ее ночью пустой и безмолвной было довольно странно. Танкред заметил, что перешел на шепот.

– Я нашел тайник.

– Тайник?

– Да, и не какой-нибудь наспех сооруженный схрон. Этот тайник был оборудован на высшем уровне. Вход так хорошо скрыт в изоляционной панели, что я наткнулся на него чисто случайно. И представь себе, что расположен он недалеко от места, где нашли тело Вивианы.

Энгельберт уже чувствовал, что эта история вряд ли придется ему по вкусу.

– Сам тайник рассчитан на одного и оборудован всем, что нужно, чтобы продержаться до конца полета. И главное, я обнаружил там весьма необычный предмет: гомеостатический ящик. А это не из тех ящиков, в которых перевозят абы что, и я готов поспорить, что мы там найдем весьма интересное содержимое. К несчастью, мне не хватило времени, чтобы рассмотреть все подробно, в этот момент он как раз появился.

– Обитатель тех мест?

– Да, и чуть было не засек меня. Но я сумел вовремя выбраться и спрятался.

– Ты разглядел его лицо?

– Нет. На нем было что-то вроде грубой рясы, я ничего подобного никогда не встречал, одежда прямо впитывала любой свет. Смотреть на этого человека – все равно что вглядываться в глубину темного колодца.

– Ряса? Ты же не хочешь сказать, что там был монах?

– Нет, я не к тому.

Вдруг у Энгельберта сделался такой вид, будто его осенило.

– Надеюсь, ты не собираешься рассказывать одну из тех бредовых историй, что ходят по кораблю. Про страшилище…

– Про Испепелителя?

– Ну вот. Этого-то я и боялся.

– Я не говорю, что речь о нем, и все же больно велико сходство.

– Брось, Танкред! Ты не хуже меня знаешь, что эти истории – полный бред!

– Может быть. Как бы то ни было, одно могу сказать: человек, которого я только что видел, очень хорошо натренирован, это точно. Мне было до чертиков трудно контролировать дыхание, чтобы ничем не выдать свое присутствие.

Он сознательно не стал упоминать о своей гипотезе относительно психоактивных имплантов. Слишком странно, слишком сверхъестественно. Что окончательно сделает его историю неправдоподобной в глазах такого рассудительного человека, как Энгельберт.

– Думаешь, это он и убил Вивиану? – спросил Энгельберт, хотя не сомневался в ответе.

Танкред остановился, чтобы оказаться к нему лицом:

– Я думаю, однажды он был недостаточно осмотрителен, когда выходил из своего укрытия. Он наткнулся на бедняжку, которая заканчивала работу, и убил ее! Он наверняка не слишком любит свидетелей.

Внезапно обмякнув, Энгельберт опустил голову:

– Да упокоит Господь ее душу. Умереть так… какая ужасная несправедливость! Если это действительно сделал тот человек, он должен ответить за свое преступление!

Они снова двинулись в путь.

– Тут я с тобой согласен, Энгельберт. Вот только явился он сюда не один. Чтобы нелегально подняться на борт и обустроить такой великолепный тайник, требовалась поддержка очень влиятельных лиц.

Энгельберт отметил, что его лейтенант начал проявлять признаки возбуждения. Руки у него немного дрожали, и он непривычно много жестикулировал. Это не вязалось с его обычной сдержанностью.

– Но ты хоть представляешь, что это за лица?

– Пока нет.

Суровость тона Танкреда свидетельствовала о с трудом сдерживаемом гневе.

– Возможно, коррупционеры вроде тех, кто вращается в высших сферах власти, обманывая святейшего отца и совершая его именем худшие мерзости. Те, кто извращает христианский идеал, чтобы он не стал препятствием для достижения их презренных целей. Те, кто послал нас, меня и моих людей, в Сурат, в средоточие ада, чтобы принести нас в жертву на алтаре их некомпетентности! Те, кто…

Танкред натолкнулся на взгляд Энгельберта, который смотрел на него с тревогой. И тут же умолк.

Повисла тягостная пауза. Подойдя к каюте, Энгельберт, не открывая двери, остановился на пороге:

– Не обижайся, Танкред, но боюсь, что у тебя началась легкая паранойя. Может, ты принял эту историю слишком близко к сердцу. Я понимаю, что смерть Вивианы…

– Нет, Энгельберт. Я всего лишь констатирую факты. Или ты уже забыл про того типа из Legio Sancta, который тайком следил за нашим дознавателем?

– Может, мы слегка погорячились тогда. Вдруг это просто случайность?

– И то, что я только что видел, тоже случайность? – проворчал Танкред, раздраженный скептицизмом друга. – Но будь уверен: я докопаюсь, кто стоит за всем этим.

Он набрал код дверного замка и уже собирался переступить через порог, когда Энгельберт удержал его за руку.

– Думай что хочешь, Танкред, – шепотом обратился он к нему, – но держи Льето подальше от всего этого. Он и так еще долго будет приходить в себя после смерти Вивианы, поэтому не надо непрестанно снова и снова погружать его в эту историю.

Танкред ничего не ответил, только глянул на ладонь, лежащую на его руке. Энгельберт отпустил его, и нормандец, не добавив больше ни слова, вошел в каюту.

* * *

Песок. Потоки песка.

Миражи. Слишком много солнца.

Почему он здесь? Кто привел его?

Я нашел тебя.

Скала. Камень холодный.

Иди за моим голосом.

В тени наконец-то прохладно. Он пытается подняться, но ноги еще слишком слабы.

Ему так жарко. Кто говорит с ним?

Я есть ты?

Нет, он есть он. Никто другой. Он уверен.

Ветер сухой. Надо зайти глубже в пещеры. Это спасет его.

Что это за линии? Куда они ведут?

Ко мне. Иди за ними.

Как больно идти! У него не осталось сил. Он так давно в дороге.

Что его ждет? Кто его ждет? Кто это?

Тень, облаченная в хламиду с капюшоном.

Пусть обернется!

Иди за моим голосом.

Он задыхается.

Пусть обернется! Он хочет его увидеть.

Твои вопросы.

Он устал, безмерно устал.

Твои сомнения.

Пусть он обернется!

Иди по линиям.

Силуэт оборачивается. Он больше не может, он хочет, чтобы все закончилось.

Силуэт откидывает капюшон. Он хочет отдохнуть.

Иди за моим голосом, иди моим путем.

Под капюшоном только тьма. Ничего, кроме тьмы.

* * *

15 августа 2204 ОВ

Танкред резко проснулся.

Он знал, что разбудил его не шум. Просто его сон закончился. Сон, который снился ему уже много месяцев, теперь всегда обрывался резко, без перехода.

Каждый раз все происходило одним и тем же образом. Сон начинался в пустыне, где он едва не умирал от жара ужасного солнца, потом он неизменно приходил к пещерам в скале, где мог наконец-то укрыться от палящего зноя. Обычно именно там он ощущал некое присутствие, голос. Очень мягкий, успокаивающий. Бывало, голос давал ему указания, но он никогда их не понимал. Слишком смутные.

Сон иногда немного менялся, но на этот раз он поменялся сильнее обычного. Тот, кто говорил, едва не показался, но потом, в последнюю секунду, Танкред увидел лишь черноту. А вдруг тот, кого я видел, вовсе не тот же, кто говорил? – спросил он себя. Ох, да к дьяволу эти нелепые сны! Я действительно сойду с ума, если начну искать смысл в ночных кошмарах!

Зато он был уверен, что сны начались вскоре после взлета корабля. Усматривалась ли здесь связь? Вначале он не обращал внимания. Он даже подумал, что так повлияли на его подсознание первые тренировки подразделения в куполе «Пустыня». Но на сегодняшний день про это объяснение можно уже забыть. Даже если его давние демоны никогда не принимали подобную форму, приходится признать, что эти сны, возможно, были вызваны именно ими.

Приподнявшись на локтях, он глянул на настенные часы: шесть утра. Через полчаса прозвучит искусственный горн, поднимая в каюте всех, кто пока еще глубоко спит. Танкред знал, что больше не заснет, а потому постарался успокоиться, чтобы избавиться от напряжения, узлом сводящего желудок.

Сомнение.

Когда, много лет назад, сомнение появилось впервые, он был так потрясен, что решил отвергнуть его, загнав как можно дальше в глубины своего порочного сознания. Разумеется, попытка оказалась бессмысленной, гнусная мысль вернулась чуть позже, еще более настойчивая. С течением времени он привык воспринимать это как происки демонов, стремящихся совратить его с пути истинного. Его собственных демонов. Проблема в том, что эти демоны оказались до чертиков убедительны.

Разгром в Сурате был первым сокрушительным ударом. Плохая подготовка операции, результатом которой стало кровавое месиво, и несправедливое обращение, испытанное им самим, зародили в его голове сомнение в непогрешимости армии. На протяжении следующих лет, за время многочисленных кампаний, в которых он принимал участие, Танкред слишком часто становился свидетелем расхождения между религиозным догматами и тем, что на деле совершали солдаты Новой христианской империи. Его демоны трудились без устали, заставляя терять доверие к армии и даже – о высшая мерзость! – к самой Церкви, пока в одно прекрасное утро прошлой зимой при виде бесчинств, творимых войсками, он не решил покончить со своей военной карьерой.

Однако отказаться от профессии, ради которой он столько трудился, отказаться от идеала воссоздания цивилизации, ради которого он сражался, а главное, покрыть позором свою семью – такое решение было не так-то легко принять. Танкред предпочел отложить его на потом и дать себе время подумать. Получив приказ принять участие в крестовом походе, он воспринял его как знак свыше. Эта столь символичная кампания, возможно, и была той долгожданной миссией, которая сумеет вернуть ему веру в Церковь. Во всяком случае, имело смысл попытаться.

Но ничего не получилось. Трагическая гибель Вивианы и все окружавшие его теневые зоны[63] пробудили проклятых демонов еще более сильными, чем когда-либо.

* * *

Обычно утренние челноки всегда так набиты, что найти там сидячее место столь же маловероятно, как нарваться на умного военного. А в это утро нам невероятно повезло: попалось сразу два, и к тому же на заднем сиденье! Я наслаждался редким удовольствием, разглядывая разворачивающиеся за окном виды, а Паскаль следил за информационным выпуском на одной из панелей Интра, подвешенной к потолку длинного транспортника. Перечисляя новости планеты, которая сейчас казалась мне весьма далекой, голос диктора ввинчивался в уши тем характерным для журналистов назойливым тоном, который заставляет вас слушать, даже когда у вас нет такого желания:

…на Кавказе вследствие недавнего продвижения радиоактивных облаков к северу страны власти объявили о начале эвакуации города Краснодара. Жители пополнят собой и без того перенаселенные лагеря беженцев в Крыму. Во Франции на собрании советников короля Филиппа Девятого министр экономики предупредил, что в этом году военные пенсии ветеранов не будут повышены из-за экономических сложностей, с которыми столкнулось королевство, чем и вызвал всплеск протестных демонстраций в…

Уже четыре месяца, как мы покинули Землю, а там, похоже, ничего не изменилось. Сильные мира сего загребают все больше, бедняков эксплуатируют все сильнее, а между ними – средний класс, не благоденствующий, но и не слишком несчастный, довольный уж тем, что не входит в когорту нищих.

Четыре месяца на борту, что равно приблизительно шести на Земле. Это расхождение вызывало у многих пассажиров «Святого Михаила» психические расстройства, иногда довольно серьезные. А у меня – скорее возрастающее чувство вины. Не могу отделаться от ощущения, что бросил своих, заставив их влачить очень тяжелую жизнь, хотя на самом деле все обстоит ровно наоборот. Дезертировать и уехать за границу без всякой надежды на возвращение – вот это действительно означало бы бросить их. Даже предать.

Иногда мне случается вспомнить того странного типа, который умудрился всего несколькими словами наставить меня на верный путь, чем в последнюю минуту и уберег от непоправимой ошибки. Как ни странно, прекрасно запомнив каждое его слово, я совершенно не могу восстановить в памяти его лицо. И вряд ли смог бы описать его, если бы меня попросили.

Мне очень не хватает Гийеметты и папы. Чтобы оставаться на связи, я писал им так часто, как только мог, но ничто не могло заменить сеансы тахион-связи, несмотря на наложенные на бесшипников ограничения доступа. Как и следовало ожидать, класс Ноль обслуживается хуже всех, получая разрешение на пользование кабиной, только когда остальные уже закончили. К тому же женатые и те, кто имеет детей, естественно, считаются в приоритете, оставляя холостякам вроде меня, имеющим семью всего из трех человек, жалкие огрызки. Так и вышло, что с начала путешествия я смог получить всего один сеанс.

Я сразу понял, что отец плохо себя чувствует. Гийеметта полностью завладела разговором, чтобы отвлечь мое внимание, – может, не хотела, чтобы я нервничал, – но я все равно заметил. У него было осунувшееся лицо, и он постарел на много лет. Я не осмелился спросить, в чем дело, чтобы они не встревожились тем, что встревожили меня.

Все эти предосторожности, вызванные беспокойством друг за друга, в конце концов становились абсурдными. Я дал себе слово в следующий раз плюнуть на все и спрашивать напрямик. В следующий раз… А когда он будет? Так или иначе, не раньше окончания фазы холодного сна, которая должна начаться завтра.

– Черт побери, да что там происходит? – ругнулся кто-то, сидящий передо мной.

Вырванный из своих размышлений, я только сейчас заметил, что челнок больше не движется. Паскаль встал и принялся пробираться вперед, чтобы рассмотреть, в чем препятствие.

– Это надолго, там какие-то рабочие проводят ремонтные работы прямо посреди путей, – сказал он, с трудом продираясь обратно сквозь толпу недовольных пассажиров.

– Может, пойдем тогда пешком? – предложил я, не расположенный торчать все утро в этом набитом до отказа челноке. А если вспомнить, что Харберт выбрал меня козлом отпущения, то про опоздание в Алмаз хоть на минуту, даже с железобетонными оправданиями, и речи не могло быть.

Мы выбрались из челнока, надеясь обойти затор по прилегающим коридорам, а потом снова выйти на одну из основных магистралей. Несколько минут спустя мы уже шли по какой-то грязной и неубранной зоне, резко отличающейся от остальных частей корабля, поддерживаемых в идеальном порядке при любых обстоятельствах. Возникло даже ощущение, что мы попали в один из земных пригородов, с его мусором, валяющимся на полу, и горами пустых ящиков, наспех нагроможденных у задних дверей кухонь. Чтобы не заблудиться во множестве ответвлений, мы внимательно приглядывались к надписям на висящих на каждом углу указателях. Наверное, поэтому мы и не заметили приближения четырех типов.

– Интересно, куда направляется эта парочка? – произнес хриплый голос.

У возникших перед нами молодчиков был такой вид, будто они провели веселую ночку: плохо выбритые, с всклоченными волосами и сильным запахом алкоголя.

– Гляди-ка, – сказал один из них, заметив две желтые полоски на наших рукавах, – да ведь это два малыша класса Ноль решили прошвырнуться.

Ошибки быть не могло, я сразу понял, что перед нами бойцы Legio Sancta, подлого легиона, который якобы помогает полиции в наведении порядка.

Особи, на которых мы наткнулись, представляли собой до боли типичных представителей своей братии: небрежно одетые, поддатые, только и ждущие случая злоупотребить своей властью, на вид глупые, но главное – опасные. Они тут же окружили нас. На губах у того, кто заговорил первым, играла нехорошая улыбка. Сердце у меня ушло в пятки, я безнадежно прокручивал в голове все варианты, как вытащить нас из этой западни, но тут к ним обратился Паскаль:

– Послушайте, парни, мы не ищем приключений. Нам просто надо на работу, и мы не можем опоздать в биоСтрукт. Это важно для корабля.

Господи мой боже! Ну почему Паскаль никогда не может попридержать свой язык! Эти тупицы переглянулись с очень довольным видом: им попался отборный клиент.

– Ах вот как! Еще и два умника вдобавок! Какая честь!

Один из этих типов с размаха саданул Паскаля между лопаток, заставив того податься вперед, и все они захохотали. Я понял, что теперь их не остановить.

Багровый от ярости, Паскаль завелся с полуоборота:

– Говнюки вонючие! Больше вам делать нечего, кроме как наезжать вчетвером на двоих!

Если у нас и оставался призрачный шанс выпутаться без особых потерь, он только что испарился. Четверо легионеров тут же перестали ржать и сомкнули круг.

Псы готовы были рвать добычу. Паскаль схлопотал прямой в челюсть, меня оприходовали таким же ударом в живот. Один бил, пока второй крепко держал меня. От боли на глазах выступили слезы. Двое других, бросив Паскаля на землю, наносили ему жестокие удары, продолжая издеваться:

– Сброд паршивый, если тебя не учили хорошим манерам, можешь положиться на нас!

Пока сыпались удары, тот, который все начал, вдруг остановился, как будто в его убогом мозгу мелькнула мысль. Он поставил ногу на лицо Паскаля, лежащего на земле, и надавил. На долю секунды я испугался, как бы он действительно не встал на голову моего друга, чтобы расплющить череп, но относительная близость оживленных коридоров, очевидно, притормозила его попытки. Лучше не доводить бесшипников до истошного ора, иначе настоящая полиция может решить, что обязана вмешаться.

– Облизывай! – велел он, задыхаясь от садистского наслаждения. – Облизывай мне подошву, и, может, мы вас отпустим, и тебя, и твоего другана.

Я не мог разобрать, что выражало распухшее лицо Паскаля, расплющенное башмаком этой твари. Подчинится ли он гнусному приказу или решит не уступать палачу, пусть даже мучения продолжатся? Уткнувшись головой в уличные нечистоты, он с великим трудом дышал, изо рта обильно текла слюна. Я не мог бы сказать, как поступил бы сам в подобной ситуации. Но конечно же, если ты так умен, как Паскаль, то всегда выберешь жизнь, пусть и в ущерб гордости. Он кашлял и плевал кровью, потом, не сдерживая отвращения, подчинился. Надеясь пощадить остатки самолюбия друга, я попытался отвести глаза, но два головореза, которые обрабатывали меня, крепко держали мою голову, вынуждая смотреть.

Исходя злорадством, легионер грубо вздернул его на ноги и заявил:

– А теперь повторяй за мной: «Господин агент, прошу простить меня за проявленное неуважение».

Паскаль выпрямился, как только мог, чтобы смотреть ему прямо в лицо; я услышал, как хрустнула его спина. Кровь лилась у него из левого глаза, и открыть его он не мог, но правый горел вызывающим блеском. Я опять испугался, что ему изменят остатки здравого смысла, но он повторил, с трудом выговаривая каждое слово:

– Господин агент… прошу… простить меня за проявленное неуважение.

– Отлично, жалкий говнюк. А теперь катись.

И легионерский пес отвесил ему последнюю оплеуху – не самую сильную из тех ударов, которые Паскаль уже получил, но, безусловно, самую унизительную. Довольный тем, что дал выход своей жестокости, выплеснув ее на нас, он с широкой ухмылкой смотрел, как мы уходим, наслаждаясь иллюзией могущества, которое ему давал постыдный статус легионера.

– В другой раз будьте уважительней! Не то закончите, как ваши дружки, в секторе D…

Сектор D.

Я слишком хорошо знал, на что намекает эта мразь. Два дня назад Legio Sancta линчевали нескольких бесшипников прямо в двух шагах от комиссариата. Разумеется, ни один коп и пальцем не шевельнул, а пятеро насильно мобилизованных попали в больницу в тяжелом состоянии. Одному из них даже ампутировали руку. Преступление наделало много шума среди бесшипников. Одно то, что этот скот открыто хвастается своим участием в нападении, ясно показывало, на какую безнаказанность может спокойно рассчитывать этот легион.

Мы доплелись до ближайшего общественного туалета, чтобы умыться. На Паскаля было страшно смотреть. С самой встречи в проулке он не разжимал губ, и я отчетливо понимал, что ему не хотелось, чтобы я с ним заговаривал. Ярость, которая его обуревала, казалась ужасной. А вот меня больше всего тревожил Харберт.

В Алмазе мы появились с опозданием на три четверти часа.

Харберт ждал нас с суровым лицом, скрестив руки. Я не сомневался, что Паскаль не перенесет еще одного унижения. Он разнесет в клочья нашего идиота-начальника, едва тот раскроет пасть, чтобы нас облаять, что он, по всей очевидности, и собирался сделать. А потому, не желая, чтобы мой друг оказался в тюрьме за мятеж, я решил обратить весь гнев Харберта на себя.

Прежде чем он успел хоть что-то сказать, я с ходу заявил:

– Мы глубоко сожалеем, что опоздали. Мы встретили людей из Legio Sancta, с которыми я, к несчастью, повел себя недостаточно уважительно. Они пожелали научить меня, как с ними следует обращаться. Я их заверил, что усвоил урок, и они позволили нам уйти, но с опозданием. Из-за проявленного мною неуважения Паскаль Жалоньи также, к сожалению, был вынужден задержаться.

Харберт уставился на меня выпученными глазами: я заткнул ему пасть. Полагаю, в этот момент он пришел к выводу, что я поистине законченный идиот. Однако моя стратегия сработала, поскольку он знаком велел Паскалю отправляться за свой пульт и сосредоточился на мне:

– Я неоднократно предупреждал вас, Вильжюст, что ваша наглость доставит вам неприятности. И можете мне поверить, это только начало. А пока что немедленно принимайтесь за работу. А с обращением к медикам вполне можете подождать до вечера.

Я повиновался, пораженный тем, что так дешево отделался. Но я недооценил зловредность этого человека.

– А чтобы в дальнейшем отбить у вас охоту опаздывать, я налагаю на вас четырехмесячный запрет на связь с Землей…

Сраженный ударом, я замер на месте. Четыре месяца относительного времени без единого сеанса тахион-связи. Полгода без новостей от Гийеметты и папы! У меня перехватило дыхание и в глазах на мгновение помутилось. Пульс застучал как бешеный, вызвав внезапное головокружение. Короче, я был готов слететь с катушек. Все, о чем я мечтал в этот момент, – раздавить таракана, размазать его кулаками и ногами. Но не брошусь же я сломя голову в ту самую ловушку, избежать которой постарался помочь Паскалю. Харберт только того и ждет, и этого удовольствия я ему ни за что не доставлю.

Поэтому я сделал глубокий вдох и занял свое место, чувствуя издевательскую ухмылку начальника, так что мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы ее увидеть.

* * *

– Вольно! – бросил Танкред, входя в раздевалку.

Солдаты 78-го по-прежнему вставали по стойке смирно, когда он заходил в помещение; а ведь он освободил их от соблюдения военного протокола всего через несколько недель после того, как принял командование подразделением. Даже понимая всю пользу этих правил, Танкред всегда считал их чересчур громоздкими и навязчивыми для повседневного употребления. Единственное, чего он требовал от подчиненных, – обращения «мой лейтенант» и положенного приветствия в присутствии постороннего офицера. В остальное время они могли вести себя с ним как с любым другим однополчанином.

Он поставил свою полученную в арсенале перед приходом винтовку Т-фарад в оружейные козлы раздевалки и принялся натягивать легкие доспехи, готовясь к сегодняшней тренировке. Это обмундирование называли легкой броней, потому что весило оно намного меньше, чем боевой экзоскелет «Вейнер-Ников», но ничего легкого в нем не было. Кстати, именно для того, чтобы привыкнуть к его весу, люди и вынуждены были носить его даже во время простых физических разминок. Сегодняшняя программа, установленная разработчиком, предусматривала только отработку группового переформирования.

Продолжая одеваться, Танкред наблюдал за братьями Турнэ. Льето, не такой жизнерадостный, каким был до трагедии, казался все же отдохнувшим и более расслабленным. Он разговаривал с кем-то из друзей, но уже без недавней хрипоты в голосе и не с таким мрачным лицом, как в предыдущие дни. Энгельберт, напротив, этим утром казался нервным и замкнутым; время от времени он тайком поглядывал на Танкреда, и тот подумал, что его полевой наводчик все еще сердится из-за их довольно напряженного утреннего спора.

Танкред знал, что следовало бы извиниться. Он позволил себе вспылить, а не должен бы. Вообще-то, Энгельберт рассуждал вполне здраво. В конце концов, он всего лишь пытался защитить брата. Проблема в том, что Танкред не очень представлял себе, как объяснить фламандцу, почему затронутая тема для него так болезненна. Пришлось бы рассказать о своих демонах, а вот к этому он пока не был готов. Однако Танкред обещал себе, что после тренировки отведет Энгельберта в сторонку и извинится за свою горячность.

– Семьдесят восьмое П/К, ваша очередь! – крикнул диспетчер тренировок, сунув голову в дверь.

Все направились к выходу из раздевалки, устроив небольшую толкучку у дверей, где каждый спешил забрать свое оружие с длинных стоек вдоль стен.

– Ну и видок у вас, мой лейтенант! – воскликнул Олинд, когда проходил мимо Танкреда. – Можно подумать, поспать вам ночью не пришлось.

Его неизменный спутник Дудон, шагавший следом, не преминул добавить:

– Так-так, лейтенант, мы теперь дома не ночуем? Нашли себе милашку, а приятелям ни слова?

И сам первый засмеялся, оглядываясь вокруг и проверяя, развеселил ли он товарищей, однако его слова перекрыл шум, издаваемый семью десятками мужчин в углеродно-семтаковой броне, шагающих по коридору.

– Перестаньте, парни, я не в настроении, – ответил Танкред, надеясь, что они послушаются и отвяжутся.

– Ой-ой-ой, поосторожней, солдат! – все-таки продолжил Дудон, поворачиваясь к Олинду с дурашливым ужасом на лице. – Не то метавоин заставит тебя побегать!

Танкред уже собрался повысить голос, чтобы заставить их замолчать, но тут подоспел Льето:

– Господи, ну что за несносная парочка! Может, пойдете кого-нибудь другого доставать?

Два шутника наконец удалились, немного обиженные тем, что их одернули, а Льето подошел к Танкреду поближе, чтобы поговорить без посторонних ушей.

– А ты и впрямь неважно выглядишь, – заметил он.

– Я в норме, не беспокойся. Просто… плохо спал.

На самом деле увиденное ночью ему не давало покоя. Он долго обдумывал последние слова Энгельберта и решил последовать его совету и ничего не говорить Льето. Зато он никак не мог решить, стоит ли и дальше продолжать расследование этого дела. Точно так же, как не знал, должен ли через своего дядю предупредить власти или даже Совет крестоносцев, а может, следует представить все факты Совету ордена Храма. Но если тут действительно замешаны влиятельные лица, он рискует передать свое открытие прямиком в руки сообщников преступника – дело случая и невезения.

Ранним утром он попросил о встрече Эврара Беро, старого тамплиера, который четыре месяца назад предложил – конечно же, не напрямую – дать добрый совет в случае затруднений. Рыцарь немедленно согласился его принять.

Сознательно не упомянув ни словом о своем ночном открытии, Танкред в подробностях рассказал о проблемах с Робертом де Монтгомери и всех вопросах, которые у него возникли относительно истинных намерений герцога. С озабоченным видом Беро прежде всего предположил, что Роберт в курсе его принадлежности к тамплиерам и конечной целью был именно орден. Но Танкреду не верилось в эту гипотезу: слишком уж маловероятно, чтобы Роберт Дьявол располагал такими сведениями о нем, иначе он поторопился бы предать их гласности.

В любом случае положение Танкреда как мишени столь могущественной персоны было крайне опасным, а потому Эврар Беро настоятельно посоветовал ему вести себя как можно сдержаннее, так как малейшая его оплошность, без сомнения, будет немедленно использована, чтобы его уничтожить. В этом Танкред был с ним согласен, но в глубине души задался вопросом: насколько самостоятельное – а значит, незаконное – расследование преступления соответствует понятию сдержанности?

Подразделение наконец прибыло на место тренировки – по центру травяного покрытия стадиона в секторе восемь, – но солдаты тянули с построением, болтая между собой, как школьники, оставшиеся без присмотра. Возмущенный диспетчер тренировки тут же скатился вниз, чтобы, грозя всеми карами земными, призвать их к порядку. Пытаясь заглушить разбушевавшееся подсознание, Танкред взмахнул рукой, чтобы все умолкли. Беспорядок немедленно прекратился, солдаты торопливо выстроились в шеренги. Диспетчер вернулся к себе, гордый тем, что в два счета управился с этими ужасными вояками.

– Вот план тренировок, мой лейтенант, – доложил Юбер, показывая Танкреду подробную раскладку сегодняшней программы.

– Спасибо, старший прапорщик, – ответил Танкред, быстро проглядывая голограммное отображение.

В программе ничего необычного, они могут приступить к тренировке немедленно, без дополнительных пояснений. Громким голосом, чтобы его услышали все, он скомандовал:

– Слушайте меня внимательно! Мы выполним серию групповых переформирований. Я назову четыре взвода, которые разместятся в…

Он замолчал, заметив, что его людей что-то отвлекло. Кстати, и Льето делал какие-то настойчивые знаки, глядя ему за спину.

И действительно, обернувшись, он увидел группу двигавшихся в их направлении полицейских во главе с Алькандром Даноном, явно пребывавшим в скверном расположении духа. Пока они шли к подразделению, люди начали переговариваться, заинтригованные таким необычным событием. Королевский дознаватель остановился перед Танкредом, кивнул в знак приветствия и обратился официальным тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

– Лейтенант Танкред Тарентский и солдат первого класса Энгельберт Турнэ, прошу вас следовать за нами.

Чувствующий себя неловко Энгельберт с замкнутым лицом вышел из строя, чтобы поступить в распоряжение полицейских. Танкред попытался перехватить его взгляд, но фламандец упорно глядел себе под ноги. Чтобы прекратить перешептывания среди солдат, Танкред велел прапорщику Юберу подменить себя и вести тренировку до своего возвращения, после чего двинулся прочь из сектора вместе с дознавателем и Энгельбертом.

– Куда мы идем? – обратился он к Данону, который шагал впереди.

– В центральные прачечные, – сухо ответил тот.

Несмотря на тон дознавателя, Танкред отметил про себя вежливость полицейских, которые прошли вперед, чтобы не создавать впечатления, будто они с Энгельбертом арестованы. Обычно, если за вами приходит полиция, это производит не лучшее впечатление на окружающих.

– Что ты им сказал? – вполголоса спросил он у Энгельберта.

– Просто рассказал о том, что ты вчера обнаружил.

– Зачем?

– Я знаю, ты не хотел так поступать, но, поверь, для всех будет лучше, если этим делом займется полиция.

Энгельберт без малейшего вызова, скорее ожидая одобрения, поднял глаза и встретил взгляд Танкреда. Нахмурившись, тот отвел глаза:

– Тебе не следовало этого делать.

Машина полиции с ее правом приоритетного проезда добралась до прачечных всего за десять минут.

Танкреду, который бывал здесь только ночью, места показались абсолютно незнакомыми. Днем сотни женщин суетились в оглушительном грохоте, перекатывая с места на место огромные корзины с бельем, опорожняя и загружая исходящие паром машины, переглаживая километры простынь, толкаясь и окликая друг друга, и все это под громогласные распоряжения своих начальниц. Все вместе являло собой совершенно неуместную на звездном корабле вроде «Святого Михаила» картину – почти анахроническую, если учесть, что здесь не было ни одного мужчины.

После Войны одного часа положение женщин изменилось далеко не в лучшую сторону. Во всех областях статус женщины значительно откатился назад, что явилось естественным и неизбежным следствием возвращения общества к феодальной структуре. Единственной социально принятой ролью женщины отныне считалось место матери и хранительницы очага, за исключением бедных семейств, где, разумеется, все должны были работать, чтобы выжить. В обеспеченных кругах к женщине, пожелавшей занять какое-либо иное положение, относились с величайшей подозрительностью. В сущности, тем, кому была невыносима мысль провести всю жизнь, занимаясь только детьми и домом, оставалась единственная возможность – вступить в армию, где им предлагалось множество должностей, в том числе и в действующих войсках. Существовало даже элитное боевое подразделение амазонок, состоящее исключительно из женщин.

Под шуточки и свист работниц, не возражающих против возможности хоть немного отвлечься от изнурительной пахоты, группа полицейских прошла через огромные рабочие залы и добралась до помещения, где нашли тело Вивианы, вход в которое был по-прежнему запрещен, о чем предупреждала полицейская табличка.

– Именно сюда вы проникли ночью, невзирая на вывешенное запрещение, лейтенант?

Поскольку тон дознавателя ясно указывал, что вопрос чисто риторический, Танкред воздержался от ответа и последовал за ним, когда тот вошел в комнату.

– Лейтенант Тарентский, будьте любезны показать нам, что, по вашим словам ускользнувшее от внимания дознавателей, вам удалось здесь обнаружить.

Танкред, которому очень не нравилось, какой оборот принимает дело, нехотя подчинился и подошел к перегородке, за которой и сделал свое открытие. Проведя пальцем вдоль соединительного шва, он попытался найти выемку, которая прошлой ночью позволила ему привести в действие открывающий механизм. Ничего. Ни малейшего углубления. Внезапно встревожившись, он повторил движение, ощупал другие швы, толкнул стенную панель, стараясь ее сдвинуть. Ничего не случилось.

Полицейские с нескрываемой иронией наблюдали за тщетными потугами известного своей недисциплинированностью смутьяна, пойманного с поличным на выдумывании всяких небылиц. Энгельберту было чудовищно не по себе.

Собираясь предпринять последнюю попытку, Танкред заметил, что его сапоги оставляют следы на чем-то вроде слоя белой пыли на полу, прямо перед перегородкой. Заинтересовавшись, он наклонился и провел по полу ладонью, а потом задумчиво растер пыль между указательным и большим пальцем.

– Ну же, лейтенант. Где он, ваш тайник? – спросил Данон.

Танкред распрямился и встал лицом к лицу с дознавателем:

– Панель заменили.

– Ну конечно же панель заменили, – усмехнулся тот.

– Еще вчера эта панель могла вращаться. Она скрывала коридор, ведущий в тайную комнату. Теперь она больше не вращается, а следы на полу указывают, на мой взгляд, что пришлось поднапрячься, чтобы вставить новую панель на место прежней.

Полицейские обменивались презрительными взглядами, даже не стараясь скрыть насмешливого отношения к этому мифоману.

– И естественно, вы советуете сделать анализ этой… пыли? – саркастично предположил дознаватель.

– Нет, но вы должны демонтировать панель, чтобы увидеть, что за ней, – ответил Танкред, чувствующий, как его досада перерастает в возмущение поведением этого человека.

– А мне кажется, что вы и так заставили нас потерять достаточно много времени, лейтенант!

– Вы даже не хотите просто снять панель и проверить мое заявление? Или вас слишком тревожит мысль о том, что за ней можно обнаружить?

– Полагаю, я был достаточно терпелив с вами и даже не предъявил обвинения в лжесвидетельстве. Впредь держите свои выдумки при себе! И еще: если в дальнейшем вы продолжите самостоятельное расследование или же начнете распускать слухи, которые…

Пока дознаватель давал волю своему раздражению, взбешенный Танкред отступил на шаг, скинул с плеча винтовку Т-фарад и направил ее на перегородку. Поняв, что собирается сделать этот солдат, дознаватель закричал, потом инстинктивно бросился на землю. Танкред открыл огонь.

В голубоватой вспышке несколько метров стены разлетелись вдребезги, выбросив в воздух тысячи осколков пластика и углеродных частиц. В замкнутом пространстве маленькой комнаты ударная волна заряда Т-фарад ударила по барабанным перепонкам всех, кто там находился, вызвав мучительный свист в ушах. Из соседних помещений раздались удивленные крики перепуганных работниц.

После того как рассеялся дым, все присутствующие смогли ясно увидеть, что за перегородкой, которую разнес Танкред, находятся только технические коммуникации, теперь перекрученные и разодранные, идущие вдоль простой металлической стены. Ни следа загадочного коридора.

– Срань господня! – заорал Алькандр Данон, немного придя в себя. – Вы что, совсем спятили?!

Танкред с искаженным от ярости лицом поставил оружие на предохранитель и вышел вон в сопровождении Энгельберта, которого все происшедшее совершенно выбило из колеи. Пока полицейские, отряхивая форму, вставали на ноги, со всех сторон сбегались взбудораженные взрывом люди.

– Это вопиющая безответственность, Тарент! – ревел Данон вслед удаляющемуся яростными шагами Танкреду. – И не думайте, что вам все сойдет с рук, каким бы княжеским сынком вы ни были! Вы за это ответите!

Энгельберт с трудом поспевал за Танкредом, который на полной скорости несся на стадион, где проходила тренировка. У него в голове не укладывалось, как ситуация могла так быстро скатиться к катастрофе.

– Тебе обязательно было это делать? – спросил Турнэ.

Танкред резко остановился и развернулся к нему. На мгновение Энгельберт испугался, что лейтенант потеряет контроль над собой.

– А тебе обязательно было предупреждать полицию, черт тебя подери?

– Если я втравил тебя в неприятности, поверь, я совсем не этого хотел, – ответил Энгельберт. А поскольку Танкред молчал, он продолжил: – Ты только не злись, если я спрошу: ты совершенно уверен в том, что вчера видел? Я имею в виду, ты уверен, что это именно то место?

– Конечно же я уверен. Какого дьявола я стал бы придумывать такую историю?

– Я и не говорю, что ты ее придумал; всякий может ошибиться.

– А в данном случае ошибся ты. Тебе не следовало сообщать им. Как раз из-за того, что ты это сделал, они там все перестроили!

– Но ради всех святых, кто такие эти «они»? Полиция?

– Я не знаю, но власти им не занимать, это точно!

Энгельберт предпочел не углубляться в тему. Его друг слишком разгорячился, и в любом случае, прав он или нет, зло уже свершилось. И виноват в этом отчасти он сам, Энгельберт.

– Танкред, я думал, что поступаю правильно, предупредив полицию, а теперь вижу, что мой поступок будет стоить тебе серьезных неприятностей. Мне очень жаль.

Несгибаемость моральных устоев Энгельберта частенько выводила Танкреда из себя. Однако он знал, что за его действиями никогда не скрываются ни задние мысли, ни недоброжелательность. Всего лишь благие намерения, многими из которых, как часто случается, была вымощена дорога в ад.

Тяжело вздохнув, он дружески хлопнул своего оператора-наводчика по плечу:

– Ладно, не переживай. Как-нибудь выпутаюсь, не впервой.

* * *

Голоса обсуждающих текущие вопросы баронов сливались в монотонный гул, в который погруженный в свои размышления Петр Пустынник не слишком вслушивался. Совет крестоносцев шел уже час, но Pгаеtor peregrini никак не мог сосредоточиться на предмете разговора. Правда, утром он выдержал беседу с Урбаном IX, а это всегда было серьезным испытанием.

Оборот, который после скандальной выходки Танкреда Тарентского ранним утром в центральных прачечных приняли события, вынудил его снова испросить – второй раз за каких-то сорок восемь часов! – мнение папы. И к большому удивлению Петра, который полагал, что нет причин слишком уж беспокоиться из-за простого срыва раздраженного солдата, Урбан явно отнесся к происшедшему очень серьезно. Похоже, он считал, что дело представляет собой весьма деликатную проблему и следует уделить ему самое серьезное внимание.

По зрелом размышлении папа посоветовал Петру объявить Совету крестоносцев о принадлежности Танкреда к ордену Храма, дабы продемонстрировать, что этот человек по сути своей лишь недостойный доверия притворщик, скрывающий свое истинное лицо от всех, включая собственного дядю Боэмунда Тарентского. Однако не следует допустить, чтобы эта информация просочилась за пределы стен Совета, иначе орден немедленно подаст официальный протест. Говоря яснее, следовало найти деликатный подход.

После этих переговоров Петр вышел с еще большей путаницей в голове. Присущий ему комплекс политической неполноценности подвергал его терпение все большему испытанию, особенно в отношениях с Робертом де Монтгомери, с такой легкостью лавирующим в хитросплетениях власти, для которого интриги и махинации представлялись не просто неизбежным злом, а еще и извращенным удовольствием. Петр не понимал, куда ведут все эти расчеты. Какой смысл постоянно разделять людей на две категории: союзники или враги, умеренные или ультра, слабые или сильные? Если бы сеньоры вкладывали столько же пыла в защиту дела Божия, сколько они вкладывают в защиту собственных делишек, Церкви больше не о чем было бы беспокоиться.

Как такой святой человек, как Урбан IX, мог согласиться участвовать в этих ребяческих играх? Между тем Петр замечал, что его собственная неотесанность в этой области часто раздражала папу. Сегодня дело дошло до того, что для решения возникшей проблемы он посоветовал Петру обратиться за советом к Роберту! Эта мысль сработала как звоночек в голове, выведя его из задумчивости: было договорено, что на Совете он окажет содействие герцогу Нормандскому, и пора уже выполнять свои обязательства. Он подождал, пока не закончит Раймунд де Сен-Жиль, излагавший вопросы, связанные с интендантской службой, и взял слово.

– Господин герцог Нормандский, – сказал он самым, как он надеялся, естественным тоном, – вы сообщили мне, что дело той женщины, которую нашли мертвой в прачечных, получило неожиданное развитие. Мы вас слушаем.

Роберт де Монтгомери одарил Петра одной из своих фальшиво-почтительных улыбок, которые обладали свойством бесить того до чрезвычайности, и начал, как и было задумано:

– Не само дело в прямом смысле этого слова, сеньор претор. Как вы знаете, официальное следствие установило, что произошел несчастный случай. Тем не менее похоже, что племянник присутствующего здесь графа Тарентского решил провести собственное расследование, причем оставил за собой серьезный беспорядок.

Боэмунд, удивленный тем, что фамилия его семьи прозвучала в подобном контексте, вздернул брови и выпрямился в кресле.

Прежде чем продолжить, Роберт и его мгновенно осчастливил лицемерной улыбкой:

– Не далее как сегодня утром его вызвала полиция, которая выяснила, что он проник ночью на место трагедии – доступ куда по-прежнему запрещен властями – с целью провести частные изыскания. Затем он распустил слух, что обнаружил там секретный тайник. Дознаватель, которому было поручено дело, привел его непосредственно на место, с тем чтобы вынести порицание и наглядно продемонстрировать абсурдность его заявлений.

Роберт позволил себе несколько секунд паузы для достижения должного эффекта, затем продолжил:

– И тогда лейтенант Тарентский полностью утратил самообладание и выстрелил разрядом Т-фарад в стену, разрушив часть помещения, где они все находились. Отсутствием пострадавших, о которых нам пришлось бы скорбеть, мы обязаны исключительно отработанным рефлексам присутствующих.

Явно потрясенный, Боэмунд уже открыл было рот, собираясь заговорить, но Годфруа Бульонский его опередил:

– Я не знаю подробностей инцидента, но должен заметить одно: мне представился случай увидеть этого офицера в действии во время одной из симуляций в куполе. Он видится мне совершенно исключительной личностью как по своим тактическим достоинствам, так и по моральным. Если эту злосчастную стрельбу открыл действительно он, у него наверняка имелась серьезная причина так поступить.

– Достоинства этого человека не дают ему права разрушать общественное имущество и еще менее того – оказывать неповиновение властям! – возмущенно возразил Роберт де Монтгомери. – Он же применил боевое оружие вне стрельбищ, прямо посреди центральных прачечных!

– Ладно, ладно. Стрелять в стену…

Говоря это, Годфруа Бульонский весело усмехнулся, к большому неудовольствию Роберта. Он не позволит этому паршивому лотарингцу свести произошедшее к пустяку!

– Вопрос стоит иначе, – заговорил он более жестким тоном. – Военная репутация этого человека, напротив, обязывает его служить образцовым примером во всех своих поступках.

– Что вы можете сказать по этому поводу, сеньор Боэмунд Тарентский? – вмешался Петр Пустынник.

Вышеназванный сеньор вздрогнул, как если бы Петр прервал ход его мыслей, и ответил с явной неловкостью:

– Я глубоко огорчен сложившейся ситуацией, отец мой, и я поговорю с племянником, постараюсь вразумить его, однако, если Совет решит наложить на него дисциплинарные санкции, я не стану возражать. Я не ожидаю особого отношения к нему из-за нашего родства.

– Такая позиция делает вам честь, – одобрительно кивнул Петр. – Тем не менее я должен довести до сведения Совета, что данная проблема сложнее, чем кажется.

В этом момент появился паж, чтобы предложить сеньорам чая, и Петру пришлось оставить фразу повисшей в воздухе. То, что он собирался сказать, не должен был услышать ни один посторонний. Сердитым жестом он отослал молодого человека и подождал, пока двери закроются, чтобы продолжить:

– Имея в виду сложившиеся обстоятельства, я вынужден открыть вам информацию, которую обязался хранить в строгой тайне: дело в том, что Танкред Тарентский является одним из шести принятых на борт тамплиеров.

Боэмунд онемел от изумления, в то время как все остальные, обратив на него взгляды, выражали свое удивление различными возгласами.

– Вы были не в курсе, Боэмунд? – не удержался от вопроса Гуго де Вермандуа. – Даже вы! Ну и ну! Этот человек умеет хранить секреты!

– Действительно, – ответил граф Тарентский, – теперь я это понимаю.

– В силу договора, который связывает нас с орденом Храма, – продолжил Петр Пустынник, – я единственный на корабле, кому дозволено знать личности тех тамплиеров, кто поднялся на борт. Его святейшество папа Урбан Девятый сегодня разрешил сообщить вам эту информацию в виде исключения, сочтя, что она должна быть доведена до сведения членов Совета.

Роберт де Монтгомери воспользовался случаем взять слово:

– Таким образом его святейшество лишний раз демонстрирует тонкость своего политического чутья.

Уверенный, что это мелочная шпилька в его адрес, Петр бросил на герцога Нормандского ледяной взгляд, но все же позволил тому говорить дальше.

– Он желает показать нам двуличность этого человека, способного в глубочайшей тайне присоединиться к сообществу смутьянов, но также указывает, что мы должны проявить осторожность в обращении с ним.

При слове «двуличность» Боэмунд резко вскинул голову и бросил хмурый взгляд в сторону Роберта де Монтгомери, однако от возражений воздержался. Годфруа подумал, что граф не так подавлен, как кажется. Не приняв вызова, он не дал ситуации стать поистине драматичной. В этот момент вмешался сеньор Раймунд де Сен-Жиль:

– Причастность ордена Храма действительно усложняет ситуацию. Но возможно, тем самым нам представляется случай поставить орден в затруднительное положение и хотя бы частично заставить заплатить за его дерзость…

В знак сильнейшего раздражения Годфруа Бульонский возвел глаза к небу:

– А вы не думаете, что продолжать эту старую распрю уже просто нелепо? Вы не устали от абсурдного соперничества двух сообществ, которые молятся одному Богу? Если мы раз и навсегда прекратим рассматривать орден Храма как врага, возможно, и тамплиеры перестанут с подозрительностью относиться к Римской церкви! В конце концов, все мы верующие люди…

Петр Пустынник не мог не отметить про себя, что, несмотря на частые разногласия, которые сталкивали его с этим «умеренным» сеньором, он мог бы сделать абсолютно такое же заявление, не изменив ни слова.

– Ну разве не прелестную картину набросал нам герцог Нижней Лотарингии? – самым медоточивым голосом заметил Роберт. – Было бы так замечательно, если бы все люди доброй воли… и так далее, и так далее, и так далее…

Чтобы подчеркнуть последнюю фразу, он помахал рукой в воздухе, бросив Раймунду де Сен-Жилю заговорщический взгляд.

Этот идиот вечно должен все испакостить, подумал задетый за живое Годфруа Бульонский. Если он думает, что я могу похвастаться терпеливостью Боэмунда, то он…

– Довольно, господин герцог! – сухо бросил Петр Пустынник, подавив в зародыше неизбежную реплику Годфруа. – Совет крестоносцев собрался не для того, чтобы выяснить, любите вы орден Храма или нет!

Слащавая улыбка мгновенно сползла с лица Роберта: никто никогда не говорил с ним подобным тоном.

– К тому же, – продолжил Петр, повернувшись к Раймунду де Сен-Жилю, – и речи нет о том, чтобы доставить неприятности тамплиерам, как вы предлагаете. Орден рыцарей Христовых, конечно же, не обладает большим влиянием на борту «Святого Михаила», но не забудьте, насколько велико его влияние на Земле.

Гуго де Вермандуа, которого мало занимали политические интриги, громко спросил:

– Вопрос в том, почему племянник Боэмунда так уверен, что смерть этой женщины не несчастный случай? Нет ли тут связи с бытующим среди людей на борту странным мифом о безумном убийце, который бродит по ночам и испепеляет своих жертв?

– Россказни! – неожиданно вспылив, рявкнул Петр.

Гуго вздрогнул.

– Мне… хм… – продолжил Петр дрожащим от гнева голосом, – мне начинает надоедать этот глупый слух и то значение, которое ему придают. Люди на борту маются от безделья, вот и придумывают всякие языческие байки, и ничего больше!

– Но… я никоим образом не утверждал, что этот миф правдив, – пролепетал Гуго, смущенный внезапным приступом раздражения Pгаеtor peregrini. – Я только искал возможное объяснение странному поведению племянника Боэмунда.

Годфруа де Бульонский молчал с непроницаемым лицом, наблюдая за внезапной стычкой двух членов Совета. Он не упустил ни одной детали того, как отреагировал Петр Пустынник на упоминание о «мифе».

– Хотя эта сказочка для умственно отсталых не содержит ни грана правды, – заключил Петр холодным и решительным тоном, – в войсках о ней слишком много разговоров. Совершенно очевидно, что это дело рук группы диссидентов, которые подрывают дисциплину на борту, подпольно издавая богохульные листовки. – Он встал, показывая, что заседание закончено. – Все это слишком затянулось! Давно пора положить конец действиям всяких ренегатов, причем самым убедительным образом для тех, кому придет в голову прийти им на смену. Я отдам специальные указания на этот счет военным трибуналам.

* * *

– Все, уходим, – сказал я Паскалю. – Они не придут.

– Подожди немного! Они и опаздывают всего-то на полчаса. Было бы из-за чего огород городить.

Я проглотил еду за пять минут, сидя на скамье в общественном сквере вместе с Паскалем, который, в отличие от меня, не торопился покончить со своей порцией. Конечно, он просто хотел меня задержать. Целью его маневров было не дать мне уклониться от встречи с его друзьями, которую он для меня организовал. Обеденный перерыв в Алмазе длится ровно час, так что у него еще оставалось время преуспеть в своем замысле.

Все утро, подсоединившись к Инфокосму Нод-2, где никто не мог нас услышать, мы проговорили об истории с нападением. К моему большому сожалению, я был вынужден признать, что тот образ действий, который я выбрал с самого начала с учетом своего положения бесшипника, оказался несостоятельным. Я больше не мог мириться с тем, что придется покорно все терпеть до самого возвращения. Эти псы никогда не оставят нас в покое. И кто знает, отправят ли нас обратно, когда крестовый поход закончится? Эта мысль была так ужасна, что мне приходилось постоянно бороться, чтобы она не вышибала из головы все остальное. Они должны так или иначе вернуть меня домой!

И если раньше я все время пытался отговорить Паскаля связываться с компанией недовольных, теперь ему удалось убедить меня сотрудничать с ними. Мои последние колебания исчезли, сметенные жутким желанием мести, которое охватило меня после сегодняшнего утра. Однако сейчас, когда я сидел на скамье в ожидании первого контакта с «участниками сопротивления», я чувствовал, как слабеет моя воля. Разве самым важным не было сделать все, чтобы вернуться, не бросить Гийеметту и папу на произвол судьбы?

Но если меня будут через день колошматить, живым я точно не вернусь!

– Вот они! – сказал Паскаль, проглатывая последний кусок.

К нам подошли двое. Настолько обычные мужики, что на них и внимания не обратишь. Вполне возможно, именно такими они и старались выглядеть, но я ожидал чего-то более впечатляющего. Они присели на траву в нескольких метрах от нашей скамьи, стараясь не смотреть в нашу сторону. Их грошовые конспираторские замашки чуть не заставили меня прыснуть. Но опухшее лицо Паскаля напомнило мне, что у них есть основания проявлять осторожность.

– Познакомься, это Косола́ и Санш, – сказал мне Паскаль, тоже не глядя на них. – Они из «Метатрона Отступника».

У того, кого он назвал Косола́, на лоб свисала длинная русая прядь, так что ему все время приходилось заправлять ее за ухо; у Санша были темные, постриженные ежиком волосы и заметные шрамы через все лицо. Сначала я подумал, что его тоже избили на борту, но потом спохватился: отметины были явно старые.

– Это парень, о котором ты говорил? – хрипло спросил Санш.

– Да. Он работает вместе со мной в Алмазе. Биокомпьютерщик. Его зовут Альберик.

– И он так хорош, как ты говорил?

– Да, и ты еще не все знаешь.

Я слегка раздулся от гордости, услышав такое. Паскаль никогда не говорил мне, что так высоко ценит мои способности. Но к чему лукавить, я прекрасно знал, какое впечатление обычно произвожу на других пультовиков.

– Ну что, Альберик, – спросил Санш, – ты готов к нам присоединиться?

– Нас здорово избили сегодня утром, и это заставило меня задуматься.

– Любой повод хорош, чтобы задуматься.

Я не понял, было ли это иронией, поэтому продолжил без комментариев:

– Но мне хотелось бы входить в дело постепенно. Я не желаю больше ничего им спускать, но пока что не собираюсь окунаться с головой. Если вы считаете, что это трусость, и не хотите терять со мной время, я прекрасно вас пойму.

Моя очередная попытка слинять, конечно же, не ускользнула от Паскаля.

– Кончай свои штучки! – оборвал он меня. – Не слушайте его, у парня талант усложнять себе жизнь. Могу вас заверить, что он готов.

Смирившись, я лишь возвел глаза к небу. Вмешался Косола.

– Напрасно беспокоишься, – не поворачивая головы, произнес он с сильным акцентом уроженца Юго-Запада. – Каждый по своему усмотрению делает что может, и мы никого не осуждаем. Если ты готов внести свой вклад, пусть самый скромный, добро пожаловать. Мы ценим любую помощь.

Я кивнул. Он говорил куда дружелюбнее Санша.

– Например, ты мог бы собирать для нас информацию. Работая в биоСтрукте, ты наверняка имеешь дело с кучей интересных сведений. Достаточно будет встречаться время от времени, чтобы ты рассказывал о том, что узнал, показалось тебе это важным или не очень. Мы сами разберемся.

– Да, это я мог бы.

– Таким образом мы познакомимся поближе, а потом, если захочешь принять более активное участие, никогда не поздно это обсудить.

Косола и правда произвел на меня хорошее впечатление.

– Решено, я в деле.

– Тогда добро пожаловать к нам, Альберик!

Они поднялись с травы.

– Косола, всего один вопрос, – бросил я.

Он остановился и на всякий случай сделал вид, что сверяется со своим мессенджером, чтобы обмануть возможную слежку.

– Почему вы так назвали вашу газету?

– Метатрон – высший из ангелов, он носитель гласа Божия.

– Значит, вы выбрали его имя, потому что он говорит только правду, да?

– Можно и так сказать. Но в основном – чтобы поиграть на нервах у ханжей!

* * *

Апартаменты Боэмунда Тарентского показались Годфруа более скромными, нежели жилища других сеньоров, хотя по сравнению с общими солдатскими каютами были просторными и относительно роскошными. Князь Тарентский считал себя прежде всего солдатом, и это чувствовалось во всем, вплоть до его вкусов в обустройстве своего жилища. Кое-какие предметы были просто взяты с армейских складов. Другие, напротив, скорее напоминали ценный средневековый антиквариат, как, например, тяжелое кресло резного дуба, в котором он сейчас сидел.

Помимо этих деталей, фламандского герцога поразил царящий здесь беспорядок. Настоящая свалка, состоящая из самых разнородных вещей, ценных или нет, полезных или нет, скопленных его новым союзником за свою насыщенную жизнь и без которых, по его собственному признанию, он никогда не трогался с места. Обнаружив столь неожиданную коллекцию, Годфруа спросил себя, хватило ли одного МТА, чтобы перетащить все это на борт.

Выходя после заседания Совета, Боэмунд предложил молодому герцогу и Гуго де Вермандуа отправиться к нему, чтобы обсудить последние события. Капитан корабля, заваленный работой в канун фазы стазисного сна, учтиво отклонил приглашение. А вот Годфруа нашел предложение вполне уместным.

Боэмунд наполнил бокалы вином и протянул один из них Годфруа.

– Оно из моих земель в Южной Италии, – сказал он, усаживаясь в кресло напротив гостя. – Хоть и не марочное французское, но вполне достойное.

– Более чем достойное, если хотите узнать мое мнение, – заметил Годфруа, обмакнув губы. – И кстати, не обязательно быть французским, чтобы держать марку.

Боэмунд расхохотался. Как и многие другие народы, фламандцы славились тем, что заносчивость французов во многих областях давно им осточертела.

– Мне показалось, сегодня на Совете вы были задумчивы, Боэмунд.

– Я размышлял о том, в каком свете Петр Пустынник и Роберт представили нам проступок моего племянника.

– Другими словами: зачем объявлять о его принадлежности к ордену, если тем самым de facto[64] они удержат Совет от наложения на него санкций?

– Именно! Лишний раз должен отметить, что мы с вами мыслим одинаково, дорогой Годфруа. И каков ваш ответ на этот вопрос?

Годфруа подался вперед, взял хрустальный графин, стоящий на низком столике, и снова наполнил свой бокал.

– Возможно, наши ультра двигают пока только свои пешки, откладывая решающие ходы на потом. Вполне вероятно, их целью было не сиюминутно наказать Танкреда, а скорее поставить вас в уязвимое положение, а через вас – и всех умеренных.

– И я так думаю. Роберт сделал свой ход. Но он нервничал, вы не обратили внимания?

– Этот человек – настоящая змея! – воскликнул Годфруа. – Мне всегда казалось, что у него изворотливый и нездоровый ум. Положа руку на сердце, сегодня я не заметил особой разницы. Ни хуже ни лучше.

– Могу вас заверить, и проклятый герцог, и сам Петр в последнее время проявляют нервозность. Что-то их беспокоит.

Годфруа поглубже устроился в кресле и вытянул ноги, чтобы расслабиться.

– Возможно. Этот человек вызывает у меня такое отвращение, что мне трудно уследить за нюансами его поведения.

Их прервало легкое электронное позвякивание. Боэмунд встал, подошел к мигающему настенному дисплею и прикоснулся к светящемуся квадрату на экране. На нем появилось лицо стоящего перед входной дверью Танкреда. Боэмунд ткнул пальцем в надпись «открыть» и вернулся к своему гостю.

– Он пришел, – сказал он просто.

Танкред быстро прошел через прихожую, направляясь к дверям гостиной. Боэмунд, скорее всего, ждет его там.

Он не знал, зачем тот его вызвал, но кое-какие соображения у него были. Они не часто виделись с начала полета, и дядя предпочитал встречаться с племянником скорее в общественных местах, нежели в личных апартаментах. Его вечная пресвятая беспристрастность! В тот момент, когда Танкред открыл дверь гостиной, до него донесся посторонний голос, и он спросил себя, кого же Боэмунд мог пригласить.

– Здравствуйте, дядя, – сказал он, заходя в комнату; удивился, обнаружив сидящего в одном из кресел Годфруа Бульонского, и приостановился на пороге.

– Заходи, Танкред! – бросил ему Боэмунд. – Присоединяйся к нам!

Чувствуя на себе взгляд Годфруа, Танкред немного скованно двинулся вперед, обнял дядю и повернулся, чтобы поклониться его гостю.

– Здравствуйте, Танкред, рад вас снова видеть.

Голос фламандского сеньора был теплым.

– Это я рад вас видеть, господин герцог.

– Прошу вас, зовите меня Годфруа.

Понимая, какая честь ему оказана, Танкред вежливо склонил голову, после чего тоже устроился в кресле, пока Боэмунд наливал ему вино. Дядя набросился на него не откладывая и загрохотал во весь голос:

– Ну что, Танкред, можно сказать, твое имя у всех на устах! Похоже, у тебя собственные и весьма своеобразные представления о военной дисциплине! Неужели ты думаешь, что такое поведение достойно настоящего солдата? Допустишь ли ты, чтобы кто-то из твоих людей повел себя так, как ты сегодня утром?

Смущенный Танкред не поднимал глаз; он был готов к серьезному внушению, но не в присутствии Годфруа Бульонского.

– Я могу вам объяснить… – начал он.

Боэмунд тут же прервал его, продолжив еще более суровым тоном:

– Куда делось все, чему я тебя учил? Куда делось все, чему тебя учили в Королевской военной школе в Дании? Кажется, ты забыл и собственное имя, и свою ответственность за него, а также за членов твоей семьи! Если ты недостойно себя ведешь, ты бросаешь тень на себя, а главное, на всех, в ком течет та же кровь!

Танкред понял, что дядя так отчитывает его, потому что и сам попал в неприятную ситуацию, возможно даже, на Совете крестоносцев.

– Мне очень жаль.

– Очень надеюсь, что жаль. А что еще я могу сказать? Боэмунд, князь Тарентский, глава нормандцев Сицилии и Южной Италии, а теперь еще и дядя самого недисциплинированного лейтенанта девятого крестового похода!

Он вскочил и принялся несколько театрально расхаживать по комнате, не выпуская из рук бокал. У Танкреда зашевелились сомнения, так ли дядя в действительности гневается, как желает показать.

– Клянусь всеми святыми, – снова заговорил Боэмунд, – что на тебя нашло, зачем ты взялся за собственное расследование этой истории? Из-за того, что та женщина была невестой твоего друга… Льето, да?

– В самом начале… может быть. Но дальше – больше. В этом деле вскрылись такие теневые зоны, что…

– Черт побери! С каких это пор ты заделался дознавателем? Ты сам не понимаешь, куда лезешь. Слух о твоих подвигах докатился до самого верха, до Петра Пустынника. Излишне уточнять, как он на это смотрит.

Танкреду стало не по себе. Сам претор рассержен его поведением… Потом он подумал, что смешон. А чего он ждал? Совершенно очевидно, что глава крестового похода должен быть в курсе всех подробностей произошедшего. В том числе и его собственных действий. Несмотря ни на что, он твердо решил, что не желает в очередной раз выглядеть пустым фантазером. Только не в глазах дяди. И не перед Годфруа Бульонским.

– Я продолжаю думать, что в этом деле что-то нечисто. И если Петр Пустынник хочет поддержать свою репутацию, он должен разобраться в нем внимательнее!

– Хватит, Танкред, куда тебя несет! Петр Пустынник, конечно, человек нелегкий, но прямой. – Боэмунд подошел к племяннику и строго взглянул на него. – А главное, он пользуется доверием папы. Иными словами, его власть на борту безгранична. С твоей стороны будет осмотрительней не настраивать его против себя.

Танкред оценил здравый смысл полученного предупреждения, но воздержался от ответа. Не хватало только поссориться с дядей. Годфруа, державшийся в стороне от их перепалки, решил, что самое время вмешаться.

– Что заставляет вас думать, будто выводы официального следствия ошибочны? – спросил он с любопытством.

Танкред повернулся к нему, и несколько секунд они смотрели друг на друга. Открытое и спокойное лицо Годфруа внушало доверие, и он решил ответить откровенно.

– Я знаю, что Legio Sancta проявляет особый интерес к этому делу. Возможно, они что-то скрывают или кого-то выгораживают. В любом случае расследование убийства Вивианы, – он подчеркнул это слово, – со всей очевидностью было проведено крайне поверхностно.

– Это всего лишь предположения, – возразил Боэмунд. – Ты не можешь предъявить ничего конкретного.

– Сожалею, но я вынужден вывести вас из заблуждения, дядя. Этой ночью я вернулся на место преступления. И в том, что я там обнаружил, не было ничего предположительного.

Годфруа Бульонский выпрямился в кресле. Если этот человек может поделиться с ними информацией, которую ультра предпочитают держать подальше от посторонних глаз, история может стать действительно интересной.

– Расскажите нам, – предложил он.

– Там было устроено нечто вроде тайного убежища, вход в которое скрывала изоляционная панель. Первоклассная работа. Само расположение навело меня на мысль, что обитатель тайника случайно попался на глаза несчастной Вивиане и поэтому ее ликвидировал.

– Если тайник действительно существовал, то это вполне логичная теория. И что вы обнаружили в этом секретном убежище?

– К несчастью, ничего интересного, мне не хватило времени тщательно изучить это место.

– Вы никого там не встретили?

Танкред постарался скрыть неловкость, но вопрос и правда вызывал затруднения. На данный момент он предпочел бы умолчать о появлении Испепелителя; ему даже самому себе было неприятно признаваться, но он не мог полностью доверять обоим своим собеседникам. Годфруа – просто потому, что пока мало его знал; Боэмунду – потому что так никогда и не мог понять, что у того действительно на сердце: дядя ни разу не был с ним полностью откровенен.

– Нет, никого, – через силу ответил он.

– А что говорит полиция? – спросил дядя.

– Полиция не говорит ничего, поскольку самого места больше не существует.

– Как это?

– Сегодня ночью, найдя тайник, я все рассказал своему другу, который, думая защитить меня от меня самого, пошел и оповестил полицию. Утром нас отвезли на место, и дознаватель, которому было поручено дело Вивианы, потребовал, чтобы я показал, что же именно обнаружил.

– И?..

– И разумеется, тайник исчез. Все было переделано так, чтобы казалось, будто здесь никогда ничего и не было, кроме технических коммуникаций!

– Вот тут-то ты и отличился, достав оружие и выстрелив в стену, – прокомментировал Боэмунд.

– Я… хм… вспылил. К тому же я думал, что вход просто замаскировали. Разрушив перегородку, я, возможно, сделал бы тайное явным. Но мне не повезло: они убрали все подчистую.

– Вот дьявол! – воскликнул Годфруа. – Всего за несколько часов уничтожить напрочь место вроде того, что вы описали, – та еще задачка.

– Мессир Годфруа, можете мне поверить. Я знаю, что я видел, и мне нет никакого смысла выдумывать подобную историю. Для меня все было бы проще, если бы с Вивианой и правда произошел несчастный случай.

Как если бы услышанного ему было довольно, фламандский сеньор поставил бокал и поднялся:

– Даже если в такую историю сложно поверить, я нисколько не сомневаюсь ни в вашей искренности, ни в благородстве ваших побуждений. А сейчас, господа, я вынужден откланяться. Мы еще вернемся к этой теме. До тех пор, Танкред, постарайтесь сдерживать свои эмоции. Пусть ваши страсти кипят только на поле боя, там, где они творят чудеса. – И, обращаясь к Боэмунду, добавил: – Дорогой друг, не думаю, что нам представится случай повидаться до фазы холодного сна, раз уж она начинается завтра утром. А потому желаю вам благополучно преодолеть эти десять месяцев стазиса!

– Примите и от меня те же пожелания, дорогой Годфруа, – ответил Боэмунд, дружески хлопая его по спине и провожая до двери.

Посмотрев на эту парочку, Танкред подумал, что они похожи на двух давних друзей. Трудно поверить, что еще полтора года назад между ними была серьезная распря. Словно прочитав его мысли, воротившись в гостиную, Боэмунд сказал:

– Несмотря на ссору, которая в свое время нас развела, должен признать, что Годфруа Бульонский мне нравится. Он великодушен, но при этом вовсе не тот блаженный идеалист, каким я его раньше считал… И он дьявольски хороший солдат, что, с моей точки зрения, самое важное, – добавил он с улыбкой. – Если в один прекрасный день тебе потребуется его помощь, думаю, ты ее получишь. – Он устроился в кресле напротив племянника и серьезно посмотрел на него. – Танкред, есть еще кое-что, о чем нам следует поговорить.

Тот остался спокоен, но по его взгляду было понятно, что он знает, чего ожидать.

– Сегодня меня ждал еще один неприятный сюрприз: как выяснилось, ты принадлежишь к ордену тамплиеров.

Он сделал паузу. Танкред молчал.

– Это правда?

– Да. Они вышли на меня после кампании в Сурате.

– Так давно? Почему ты мне ничего не сказал?

– Я знаю, что вы не питаете к ним теплых чувств, и потом, для членов ордена тайна часто предпочтительней.

– Дело не в моих теплых чувствах. Мне не нравится их концепция веры и их критическое отношение к папе. Это только ослабляет НХИ!

– Тамплиеры не критикуют папу, скорее они критикуют его политику или выбор военных целей, – несколько механически, как затверженный урок, ответил Танкред.

Услышав нечто столь догматическое из уст собственного племянника, Боэмунд немедленно впал в раздражение:

– Да не критика папы меня смущает. Я уважаю святейшего отца, потому что он глава христианского мира, но отнюдь не принадлежу к блеющим святошам, возглашающим «аминь» после каждого его слова. – Он невольно повысил тон. – Если Храм вызывает у меня недоверие, то исключительно потому, что руководители ордена преследуют единственную цель: занять место Урбана! Их интересует только власть, а аргумент ортодоксальности служит лишь жалким предлогом.

– Сегодня орден Храма занимает достаточно прочное положение, чтобы служить эффективным противовесом, когда речь заходит об аморальных действиях коррупционеров, к советам которых прислушивается папа, и именно это беспокоит высшее духовенство! Вера тамплиеров чиста и незапятнанна!

Боэмунд хотел было возразить, но передумал. Повисло тяжелое молчание. Хотя Танкред и пожалел, что заговорил таким доктринерским языком, тон дяди его рассердил. Где он был, его дядя, когда Танкреду так нужна была поддержка после кампании в Сурате? Тамплиеры подали ему костыль, когда он захромал, и за это он испытывал к ним благодарность. Тем не менее он был не настолько наивен, чтобы не понимать, что, по сути, Боэмунд прав: вполне вероятно, что руководителей ордена не интересует ничего, кроме власти.

Сделав глубокий вдох, чтобы немного успокоиться, Боэмунд сказал:

– Чистота веры – опасное понятие и требует осторожного обращения. Оно легко может выйти из-под контроля.

– Вы и не представляете, насколько правы. В девяностом, после трагедии в Сурате, я потерял почву под ногами. Я внезапно осознал, что был не орудием воли Божьей, как нам внушали в школе, а простым инструментом военной политики Ватикана. Тамплиеры – единственные, кто сумел тогда до меня достучаться. Только благодаря им мне удалось привести мысли в порядок. Во всяком случае, поначалу…

Боэмунд опустил голову:

– Слушая тебя, я осознаю, что не выполнил свой долг наставника. Это я подтолкнул тебя к выбору военной карьеры, но не смог дать тебе добрый совет в момент, когда ты больше всего в нем нуждался. – Он встал и пересел ближе к племяннику, потом положил ему руку на плечо. – Не будем ссориться из-за политики. Ты сделал свой выбор, и в конечном счете не мне его оспаривать. И все же прими один совет от старого дядюшки.

Сделав усилие, чтобы вернуть себе самообладание, Танкред кивнул в знак согласия.

– На данный момент благодаря опасениям, которые внушает твой орден в высших сферах, ты избежал наказания, но это только первый раунд. Петр Пустынник не будет вечно терпеть, что какой-то простой лейтенант бросает вызов его власти. Понимаешь? С сегодняшнего дня ты должен вести себя так, чтобы комар носа не подточил, если не хочешь, чтобы на тебя обрушились анафемы всех святых.

– Да, конечно же, я понимаю. Я знаю, что не должен был выходить из себя. Постараюсь, чтобы на некоторое время обо мне забыли.

– В добрый час! Большего я и не прошу.

Увидев наконец дядюшку в привычном расположении духа – жизнерадостным и искренним, – Танкред выдавил улыбку. Рано или поздно Боэмунд все равно узнал бы о его принадлежности к храмовникам, это было неизбежно, и при мысли, что все уже позади, он испытал облегчение. Между прочим, дядя проявил относительную сдержанность в своей реакции, и Танкред был ему за это признателен. Он решил, что пора сменить тему.

– На последнем сеансе тахион-связи, когда я говорил с родителями, мать попросила напомнить вам, что уже несколько месяцев не получала от вас ни единой весточки.

– Неужели? – с невинным видом изумился Боэмунд. – А я готов был поклясться, что как минимум однажды связывался с ней в начале путешествия.

– Она высказалась со всей определенностью: ни разу. Поэтому она велела мне проследить, чтобы вы это сделали как можно скорее, даже если мне придется заставить вас силой!

На этот раз Боэмунд от души расхохотался. Его звучный искренний смех немного смущал своей неуместностью на светских раутах, зато был как нельзя кстати в кавалергардской.

– Договорились. Обещаю, что обязательно свяжусь с ней, как только мы выйдем из стазиса.

– Вы забываете, что фаза стазисного сна продлится десять месяцев, дядя. А значит, почти два года на Земле. Полагаю, лучше бы вам поговорить с ней прямо сегодня, иначе она будет злиться на вас до конца своих дней.

– Хорошо, хорошо. Сдаюсь. Обещаю, что отправлюсь в тахион-кабину еще до вечера.

* * *

16 августа 2204 ОВ

Подготовка к сверхсветовому стазису заняла все утро следующего дня.

Если с технической точки зрения все процедуры были сходны с теми же при взлете, то опасения экипажа были несравнимо больше. В сущности, при уходе с земной орбиты риск пожара реакторов сводился к классическому риску взрыва. Если бы в этот момент возникла серьезная проблема, все обратилось бы в дым и все испарились бы. Трагедия, конечно, но трагедия знакомая.

А тут, не говоря о бесчисленных испытаниях и проверках, проведенных заранее, активация туннельных двигателей реально была осуществлена всего один раз, во время первой миссии, и все колонисты впоследствии погибли. Разумеется, их смерть никак не была связана с прохождением через туннель Рёмера, они были истреблены атамидами, но в качеств предзнаменования можно было бы придумать что-то получше. На самом деле никто не мог точно оценить риски экипажа на дальнюю перспективу. Вот это больше всего и пугало.

Танкред, как и его люди, уже устроился в своей ячейке в полной экипировке, подсоединенный к целой куче разных датчиков, и теперь пытался расслабиться, наблюдая на персональном экране за обратным отсчетом. Он снова вспомнил о вчерашней встрече с Боэмундом. Ему пришлось нелегко, хотя разговор получился одним из самых откровенных между ними. Дядя был совершенно прав, посоветовав держаться от греха подальше. Лучше бы ему прекратить гнать волну.

И все же Боэмунд не мог понять того глубокого и абсолютного отвращения, которое вызывала у Танкреда любая несправедливость. Дядя был исполнен благородных намерений, умел проявлять доброту, но в первую очередь он был военным. Главными понятиями он полагал честь и мужество. А вот Танкред всем нутром ощущал несправедливость, возможно – и очень вероятно, – из-за того, как с ним обошлись после трагедии в Сурате.

Мысль о том, что одно-единственное событие, случившееся в определенный момент в чьей-то жизни, может изменить все взгляды человека до конца его дней, представлялась головокружительной. Он задумался, сколько еще времени ему суждено слышать внутреннее эхо того мучительного эпизода. Может, он слишком одинок? Может, проводит слишком много времени, копаясь в своих мыслях?

Мне бы следовало завести больше друзей… или подружек.

Он заметил, что его понемногу охватывает легкое онемение, словно он постепенно цепенеет. Глянул на экран: обратный отсчет закончился. Больше того, отсчет перешел в обычный режим, что означало, что стазисная фаза началась две с половиной минуты назад. Почувствовал, как его конечности мало-помалу холодеют. Медленно, но неотвратимо.

* * *

Черт, эта ячейка точно сделает из меня клаустрофоба!

При взлете я уже испытал похожее ощущение, будто меня замуровали, но на этот раз я реально почувствовал себя в потенциальном гробу. Со своего места я не мог видеть Паскаля. Задумался, останутся ли при пробуждении наши раны точно такими же или уже немного затянутся. Было по-прежнему трудно свыкнуться с мыслью, что десять относительных месяцев сна для нас продлятся только мгновение: только закрыть и открыть глаза.

Мое участие в сопротивлении бесшипников пошло на всех парах: уже утром я передал первую порцию информации. И все же я не мог понять, каким образом термические данные могут послужить нашему делу. Ребята выглядели довольными, но я сильно подозревал, что файлы, которые я им передал, уже оказались в мусорной корзине. Если они делали вид, что от меня ничего особенного и не требуется, то, конечно же, с единственной целью – завоевать мое доверие, но тут меня не проведешь. Рано или поздно они неизбежно попросят добыть более существенную информацию. А вдруг они даже захотят, чтобы я хакнул запретные зоны Инфокосма? Если я попробую сделать нечто подобное, то мгновенно спалюсь. Как в переносном смысле, так и в самом прямом.

И все же я был вынужден признать, что эта секретная миссия меня возбуждает. Немного смешная реакция, согласен, даже ребяческая, если вспомнить о потенциальной угрозе. Однако я отметил, что они не стали особо настаивать, чтобы я зашел еще дальше.

Сколько перемен за столь малое время!

Вчера еще – смирный парижский студентик; сегодня – агент подпольной сети в самом сердце затерянного в пространстве технологического монстра.

И тут я почувствовал холод. Не тот кусачий мороз, от которого зимой краснеют уши. Скорее нечто вроде нарастающей потери чувствительности, какая бывает, когда из-за недостаточного притока крови немеет рука или нога. Я знал, что это ощущение обманчиво, просто спровоцированная иллюзия при входе в туннель. В действительности во время стазиса температура не менялась, но теперь я понимал, почему его называют «холодным сном».

Мне бы хотелось как можно дольше сохранять ясность ума, чтобы ничего не упустить из этого уникального опыта, но замедление метаболизма быстро взяло верх, и вскоре я погрузился в бессознательное состояние.

В этот момент я не ощущал никакого страха. Только легкое замешательство.

* * *

Даже самый внимательный наблюдатель мало что заметил бы в полете «Святого Михаила».

По мере того как корабль набирал скорость, приближаясь к скорости света, он улавливал все меньше и меньше фотонов, являя собой все более темную картину. Металлическая гора казалась такой же светонепроницаемой, как вуаль из черного газа. Из миллиона душ на борту не было ни одной в сознании. Стазис парализовал все в их телах: как кровоток, так и нервные импульсы, как мускулы, так и мысли.

Однако в глубине этого ковчега отрешенных существ оставался активным один организм: Нод-2. Он по-прежнему работал и продолжит это делать все десять месяцев перехода. Сложные программы, которые следовало выполнить во время прохождения по туннелю Рёмера, требовали всего его внимания. Он специально был задуман так, чтобы на нем не сказывались возможные эффекты этого перемещения. Его органические щупы продолжат передавать информацию вдоль аксонов, чтобы оповещать миллиарды нервных клеток его мозга обо всем, что происходит на борту. Нод-2 присмотрит за пассажирами, как пастух за своими овцами.

В ту секунду, когда была достигнута скорость в 87,326 процента от скорости света, включились туннельные двигатели.

И тогда «Святой Михаил» погрузился в черную бездну и исчез полностью.

Часть вторая

V

Серый полумрак. Влажность.

Ему лучше. Тень дала ему убежище. Солнце проиграло.

Пока что.

Где он? Где тот, кто привел его сюда?

Я по-прежнему здесь.

Где? Откуда исходит этот голос? Он должен сориентироваться и отыскать его. Определиться.

Да, ты должен сориентироваться.

Он идет вперед. Эти пещеры – настоящий лабиринт. Чтобы выбраться из них, нужна вечность.

Следуй линиям.

Каким линиям? Это ловушка.

Он не должен был так доверяться. Он никогда не выйдет отсюда.

Доверие.

Какой идиот! Какой простак!

Ты должен успокоиться.

Успокоиться, но как? Он застрял здесь, он пленник!

Позволь вести тебя.

Позволить вести, но кому? Здесь только песок и скалы!

Доверься своему инстинкту.

Он ходит кругами по этим пещерам. Он ищет выход. Он в панике.

Кто-то придет.

Кто? Он никого не видит!

Он другой.

Выйти! Здесь он задыхается. Снаружи слишком жарко. Внутри слишком темно.

Доверься ему.

Кому?

Это твоя другая ипостась.

Он чувствует, как возвращается спокойствие. В конце концов, здесь он может выжить. Снаружи смерть.

Твоя другая ипостась…

* * *

4 августа 2205 ОВ

Синтетические колокола «Святого Михаила» прозвонили шестичасовой ангелус[65]. Как и все остальные участники девятого крестового похода, люди 78-го вставали неохотно, но не теряя времени.

Этим утром Танкред, сидя на краю койки, с трудом стряхивал с себя сонливость. Он растирал виски, пытаясь набраться силы воли, чтобы начать новый день. Каждую ночь его преследовал этот проклятый сон, и при пробуждении он чувствовал себя слегка вялым. В отличие от начала путешествия, теперь в его сновидениях всякий раз появлялось что-то новое. И все же, пусть он и просыпался немного не в форме, сон никогда не превращался в кошмар.

Ничего общего с теми жуткими видениями, которыми все мучились после прохождения через туннель Рёмера. На протяжении нескольких дней жестокие кошмары нарушали сон многих пассажиров, и сотни паникующих солдат кидались к корабельным психологам. К счастью, все быстро пришло в норму и никаких других отклонений обнаружено не было. Тем не менее далеко не все сразу оправились.

Танкред в последний раз потянулся и встал на ноги.

– Шевелитесь, банда лежебок! – машинально прокричал старший прапорщик Юбер. – Кто заправит койку последним, будет иметь дело со мной!

Юбер и сам не обращал внимания на то, что говорил поутру, это было частью ритуала. Танкред даже был уверен, что, если бы он вдруг замолчал, люди запротестовали бы.

Сегодня им выпал свободный день. Как только каюта будет приведена в порядок, солдаты смогут распоряжаться своим временем, как им заблагорассудится. Танкред подождал, пока толкотня в умывальных комнатах спадет, чтобы спокойно привести себя в порядок. Перед зеркалом методично покрыл щеки белой пеной, потом достал из футляра бритву, раскрыл ее и принялся скоблить лицо. Солдат у соседней раковины смотрел на него выпученными глазами.

– Ну надо же, мой лейтенант! Уверен, что впервые вижу, как кто-то бреется такой штукой!

Не отвечая, Танкред взглянул на него.

– Почему вы не используете магнитную бритву, как все? Тридцать секунд – и готово!

– Я предпочитаю по старинке. Меня это расслабляет.

– А вот по мне, если держать такое острое лезвие прямо у горла, думаю, какое тут расслабление!

Солдат, шумно отфыркиваясь, сунул голову под кран, после чего промокнул лицо полотенцем.

– Вы пойдете на процесс того класса Ноль, мой лейтенант? Я вот еще не решил. Там столько народу набежит, что не протолкнешься.

– Какой-то класс Ноль сегодня предстанет перед судом? А что он такого натворил?

– Активист он. Член «Метатрона Отступника».

Бритва замерла у левой щеки Танкреда.

– Одного из них поймали? Я и не знал.

– Ну да. И получит он по полной, если желаете знать мое мнение.

«Метатрон Отступник»… У Танкреда не было случая прочесть другой экземпляр после того, как в самом начале полета ему попался в руки этот листок.

Почти год миновал с тех пор, как он дал дяде слово прекратить свое параллельное расследование. Год, из которого десять месяцев прошли в сверхсветовом стазисе, продлившемся ровно столько, сколько нужно, чтобы закрыть и открыть глаза. А значит, Танкред чуть больше полутора месяцев старается не думать ни о невесте друга, ни об Испепелителе.

Он чувствовал себя виноватым при мысли, что сдался, не выдержав давления, и внутреннее противодействие привело к тому, что мало-помалу Испепелитель стал для него почти наваждением. Он видел его везде и нигде.

Он отказался от своих намерений, чтобы успокоить Боэмунда, однако его ненависть к несправедливости при виде страданий Льето нимало не утихла.

А в то же время проклятый Роберт де Монтгомери приобретал все большее влияние, постепенно становясь одним из главных голосов этой кампании, – дня не проходило, чтобы он не показался на Интра, разглагольствуя обо всем и ни о чем, – он всячески красовался, выступая от имени ультра, образуя все более мощную группировку вместе с графом Тулузским, Раймундом де Сен-Жилем. Их-то никто не просил отступиться. Роберт мог сколько угодно интриговать против семейства Тарент, никто не потребует от него сделать так, чтобы о нем забыли!

Разумеется, Танкред твердо пообещал Боэмунду положить конец своим расследованиям, но если представится случай узнать побольше, это ведь не означает, что он принялся за старое…

* * *

Стояла уже длинная очередь, когда я подошел к Дворцу правосудия «Святого Михаила». Людей медленно пропускала военная полиция, которая следила за тем, чтобы при входе в помещение суда не было толкотни. Так что после моего прихода очередь продолжала расти.

Когда меня наконец пропустили, зал заседаний был уже почти полон, и мне пришлось пробиваться сквозь толпу, чтобы отыскать себе место, откуда я мог бы следить за судебным разбирательством. И хотя по дороге я выслушал немало оскорблений, в конце концов мне все же удалось найти свободный кусочек скамьи недалеко от первых рядов. Чтобы я мог сесть, какому-то тощему субъекту неопределенного возраста, чье изможденное лицо и диковатый взгляд выдавали пьянчужку, пришлось слегка потесниться и буквально вжаться в подлокотник. Он с усмешкой бросил мне:

– Повезло тебе, парень, найти местечко, некоторые тут часами выстаивают!

Этот процесс и без того был для меня пыткой, а долгое ожидание окончательно испортило мне настроение.

– Знаю. Толпа всегда жаждет крови.

Доходяга ухмыльнулся во весь рот, его голос звучал как расстроенная скрипка:

– Не корчи из себя чистоплюя, сынок. Сам-то ты явился!

Да, я явился. Хоть я и поклялся себе держаться в стороне от этого псевдопроцесса, сама мысль бросить друга была мне отвратительна. Оттого что я буду в этой толпе, для него, конечно, ничего не изменится, но вдруг наши взгляды случайно встретятся и это придаст ему бодрости.

За те недели, что прошли после выхода из туннеля Рёмера, я постепенно занимал все более значительное место в Сети. Следом за Косола и Саншем мне представили и других видных членов группы, и я научился ценить их. Поначалу я опасался, что увижу заговорщиков-реваншистов, которые готовят какие-то жалкие нападения на своих притеснителей, так что для меня стало приятной неожиданностью встретить людей прагматичных, просто решивших перейти к действию. Они больше не желали плыть по течению – они хотели изменить его направление.

Рядом с ними я стал действовать намного активнее, чем мог бы предположить. Я сам себе удивлялся. Далеко позади остались те времена, когда я ругал Паскаля за близость к Сети! Теперь я являлся одним из важнейших ее элементов.

Тем сильнее потряс меня полицейский рейд в штаб «Метатрона».

Я снова сосредоточился на атмосфере в зале: оживление среди секретарей суда позволяло предположить, что скоро появятся военные судьи. Тут передо мной уселся какой-то субъект размером с зеркальный шкаф, почти перекрыв все поле зрения.

– Этого только не хватало, спасибо, – проворчал я, скрипнув зубами.

И тут же прикусил губу. Я не заметил лейтенантских нашивок на его погонах. Тип – мрачный шатен с квадратной челюстью – обернулся и бросил на меня быстрый взгляд. Очевидно, он счел, что я не стою того, чтобы тратить на меня свои нервы, потому что, не сказав ни слова, перенес свое внимание на возвышение для трибунала. Про себя я вздохнул с облегчением. Совсем не время подвергнуться аресту за такую глупость, как оскорбление офицера.

Внезапно боковая дверь распахнулась, и секретарь суда объявил:

– Господа судьи!

На судейское возвышение взошли трое – два полковника и епископ Адемар Монтейльский. Даже если бы у меня оставались какие-то иллюзии относительно исхода этого «процесса», при одном только взгляде на них я бы понял, что для моего друга все кончено. Лица обоих полковников были отмечены стигматами несгибаемой морали и полного отсутствия способности к сочувствию. Из тех, у кого один ответ на любой вопрос: «Военные не думают, а подчиняются».

Лицо епископа выражало благожелательность, но все знали, что он всего лишь флюгер, который всегда поворачивается, куда ветер дует. А сегодня на обвиняемого обрушится буря.

Судьи расселись, и секретарь громко приказал:

– Стража, введите обвиняемого!

Толпа заволновалась и зашепталась, когда двое военных полицейских подтащили к скамье обвиняемых человека, который никак не мог представлять большой угрозы для армии. Осунувшийся, плохо выбритый, со связанными руками и ногами бедолага, которого явно обрабатывали всю ночь, – только с величайшим трудом мне удалось узнать своего друга.

Однако это был он, Косола.

– Господи, что они с ним сделали? – выдохнул я.

Хотя я знал этого человека не так давно, я успел полюбить его. Энергичный, душевный, умный – вот слова, которыми я бы описал его до ареста. Теперь он превратился в жалкую развалину.

Обвиняемого подвели к барьеру и освободили ему от наручников запястья, оставив скованными щиколотки. Полковник, исполнявший роль прокурора, поднялся со своего места и обратился к нему:

– Подсудимый! Вы предстали перед военным трибуналом, так как вам вменяются в вину следующие факты: заговор против Генерального штаба и Церкви, подготовка мятежа, клевета и открытое возражение слову понтифика.

Чудовищность обвинений настолько возмутила меня, что я не сдержал восклицания:

– Чушь!

Сидящий передо мной верзила снова обернулся и посмотрел на меня. Меня удивил его пристальный взгляд, и я вернул ему такой же, прежде чем отвести глаза. Он тоже отвернулся, а прокурор между тем продолжал зачитывать вводную часть:

– Да будет принято к сведению, что обвиняемый отказался от предложенного ему государственного защитника и принял решение защищать себя самостоятельно.

Потом он обратился к суду:

– Господин судья, монсеньор, этот человек был изобличен двумя солдатами, которые, будучи в тот момент в гражданском и по этой причине не возбудив его подозрений, явственно слышали, как он высказывал серьезные обвинения в адрес духовенства и военного руководства этого крестового похода. А именно ставил под сомнение моральные качества членов Совета крестоносцев и клеветал даже на самого Петра Пустынника! К тому же несколько других свидетелей безупречной честности подтвердили, что неоднократно слышали, как он распускает самые грязные слухи, которые ходят на борту этого судна, в частности наиболее вредоносный из них – о так называемом Испепелителе.

При упоминании этого мифа по залу пробежал гул. Прокурор с легкой улыбкой наблюдал за произведенным эффектом.

– Что за глупости!

Ай, я опять подумал вслух!

На этот раз лейтенант не обернулся, хотя наверняка расслышал мои слова. Зато старый сыч справа от меня начал терять терпение.

– Слушай, парень, может, захлопнешь пасть, а? Если тебе что-то не нравится, так ведь тебя ж никто сюда не тащил.

Прокурор продолжал:

– И последнее, но далеко не самое маловажное обвинение – подрывная деятельность! В момент задержания подозреваемый находился в неиспользуемом техническом помещении, коды доступа в которое он похитил, чтобы затем превратить его в подпольную типографию. В данном помещении преступник и несколько его до сих пор не арестованных сообщников плели свою паутину лжи, печатали свой помойный листок, коим является богохульный «Метатрон Отступник», единственной целью которого было спровоцировать беспорядки и опорочить наиболее уважаемых лиц данной военной операции!

Дешевые трюки прокурора безотказно подействовали на публику, явившуюся посмотреть на заклание. А вот Косола не дрогнул. С самого начала у меня еще не было случая разглядеть его лицо, потому что он стоял спиной к залу.

Я сам тоже едва не оказался на скамье обвиняемых. В тот момент, когда в помещение «Метатрона» нагрянула полиция, нас там было много. Косола следил за распечаткой последнего номера на отбракованном оптическом принтере, которым мы разжились в одной из многочисленных корабельных кладовок, а я в соседней комнате вместе с тремя другими активистами корпел над текстами для следующего номера.

Когда ворвалась военная полиция, у Косола хватило присутствия духа выбить одну из опор принтера, отчего аппарат рухнул и перегородил дверь в комнату, где сидели мы. Триста килограммов печатного устройства заклинили металлическую створку, перекрыв доступ полицейским и позволив нам сбежать через «аварийный выход», который мы устроили в технических коммуникациях. Пять минут спустя мы уже рассеялись в толпе на Центральной аллее. Все, кроме Косола.

В последнюю секунду перед тем, как сбежать, я успел услышать крики, которые исторгали из него удары солдатских сапог.

Прокурор сухим тоном завершил чтение обвинительного заключения.

– Принимая во внимание вышеизложенные факты, господин судья, монсеньор, этот человек был задержан, и от него потребовали объяснить свои поступки. Разумеется, он все отрицал. Мы были вынуждены прибегнуть к допросу с пристрастием, которому он подвергался в течение всей ночи, и в конце концов обвиняемый признался в своих преступлениях. Поэтому сегодня утром он предстал перед вами, чтобы вы определили ему наиболее справедливое наказание.

С довольным видом хорошо поработавшего человека прокурор уселся на свое место. Все взгляды обратились на судью, а тот разглядывал обвиняемого. С самого начала Косола почти не шевелился, он стоял ссутулившись, опустив голову и положив руки на барьер. Скорее, я бы сказал, вцепившись в него.

– Монсеньор епископ Монтейльский! – звучным голосом произнес председательствующий. – Предоставляю вам слово, как послу и выразителю закона веры в составе данного трибунала.

Адемар с трудом поднялся. Епископ был не очень стар, но все знали, что он давно уже борется с неизлечимой болезнью. Сегодня он казался еще более слабым, чем обычно, и двигался чрезвычайно осторожно, словно опасаясь, что при малейшем сотрясении переломает себе все кости. У него был такой вид, будто он искренне опечален судьбой Косола.

Грязный лицемер!

– Итак, было установлено, что вы еретик, мой бедный друг. Вполне ли вы понимаете смысл этого слова? Оно означает, что вы выступаете против доктрин Церкви и объявляете себя врагом веры… Следовательно, и Бога.

Услышав это слово, Косола поднял голову. Его плечи немного распрямились, и он развернулся в сторону епископа. Я наконец увидел его чудовищно опухшее лицо. Однако голос его не изменился:

– Мне прекрасно известно значение этого слова, епископ.

Лицо Адемара побагровело.

– Подсудимый, вы должны говорить «монсеньор»! – загремел судья.

Косола медленно склонил голову и продолжил:

– Слово hairesis по-гречески означает «выбор». Таким образом, если вменяемое мне преступление заключается в том, что я сделал выбор, то да, я виновен. Только свободный человек способен делать выбор. А сегодня единственная возможность быть действительно свободным – это выбрать непринадлежность к Церкви, монсеньор.

После этих слов в зале повисло тяжелое молчание. При одной только мысли о том, что они придумают, чтобы покарать его, я ощущал, что мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Адемар Монтейльский посмотрел на него долгим, еще более сокрушенным, чем прежде, взглядом:

– Итак, вы упорствуете, несчастный, тем самым отягчая свое положение. Единственный путь – это путь Христа! И те, кто сходит с него, погружаются во мрак заблуждений… Раскайтесь в своих преступлениях, и Его суд, – он воздел палец к небу, – возможно, будет милосерден. Отрекитесь от ваших мерзких воззрений, и ваша кара земная будет смягчена!

Несмотря на явно терзающую его боль, Косола выпрямился, как только мог, и с пылающим взглядом произнес во весь голос:

– Я не боюсь суда Бога, которого нет!

Зал взорвался протестующими криками. Войска были суеверны, и столь открытое богохульство могло ужаснуть даже самых закаленных солдат. Талантливо изобразив потрясение, Адемар рухнул в кресло, а судья яростно уставил на Косола палец:

– Бесстыжий нечестивец! У тебя будет время подумать над своими святотатственными словами. От имени трибунала приговариваю тебя к десяти годам Камеры забвения!

На этот раз толпа онемела от ужаса. Я почувствовал, что у меня кружится голова. Ничто, ни одно преступление не заслуживало подобного наказания. В ту же секунду Косола утратил ненадолго обретенную им видимость горделивой осанки. Лицо его стало мертвенно-бледным, и он упал на колени. Прикрыв глаза, почти про себя он проговорил:

– Безумцы, иллюзия, которой вы живете, исчезнет вместе с вами. Ваш Бог лишь тень, пустая дымка[66].

Кто-то рядом со мной прошептал:

– Господь, смилуйся над ним.

– Стража, препроводите осужденного в его камеру! – бросил судья, ударив молотком. – Приговор привести в исполнение завтра же!

Косола грубо поволокли по полу к выходу. Он выкрикнул изо всех сил:

– Вас ослепили ваши догмы, но истина не в них! Солдаты, вас обманывают! Этот крестовый поход – не праведное дело, бароны хранят от вас ужасную тайну!..

Мощный удар кулаком в живот заставил его умолкнуть, и дверь за ним захлопнулась. Возмущенный ропот прошел по залу. Даже этой, вполне лояльной публике приговор показался чудовищным. Сказать, что я полностью разделял их настроение, было бы эвфемизмом. Все мое существо клокотало.

– Сволочи! – прорычал я, и мне было плевать, слышит меня кто-нибудь или нет.

Я вскочил и, расталкивая всех, ринулся к двери. Мне было необходимо любой ценой выбраться отсюда. Я испытывал такую тошноту, что мутилось в глазах.

Оказавшись наконец на открытом пространстве, я сделал глубокий вдох. Еще минута в этом суде – и я вывернул бы кишки на их лакированный паркет!

Неожиданно чья-то ладонь легла мне на плечо. Я стремительно развернулся, словно получил оплеуху, готовый ответить ударом на удар.

– Эй, успокойся, – убрав руку, сказал незнакомец.

– Чего тебе надо, солдат? – крикнул я в ответ.

И тут я узнал темноволосого гиганта, который сидел передо мной в зале суда.

– О, простите, мой лейтенант. Вы застали меня врасплох, и я…

– Забудь про звание, прошу, – ответил тот. – Мне бы хотелось переговорить с тобой.

Хоть я и знал, что к офицеру следует обращаться с подобающим уважением, я все еще испытывал нахлынувший на меня в зале гнев.

– А с какой стати я должен с вами разговаривать? Я вас не знаю!

– Успокойся, я не желаю тебе ничего плохого, – ответил он. – Просто приглашаю тебя пропустить стаканчик и немного поболтать.

Он казался обескураженным агрессивностью моего ответа. Это пробудило мое любопытство и слегка охладило гнев.

– Это еще зачем? – спросил я, стараясь смягчить резкость своего голоса.

– Думаю, есть кое-какие вопросы, в которых ты мог бы меня… просветить.

Похоже, этот тип чувствовал себя все более неловко. Если он расставил мне ловушку, то не слишком талантливо ломал комедию.

– Сожалею, но у меня нет времени.

– Ладно тебе, не валяй дурака. Приглашаю я, а кабак выбираешь ты.

– Нет, мне бы не хотелось. У меня работа и…

– Ну что за ослиное упрямство! Ты примешь мое приглашение, потому что это приказ!

Я был не в том настроении, чтобы подчиняться распоряжениям первого встречного солдата, однако что-то в поведении этого человека побуждало меня постараться узнать о нем больше.

– Послушай, я знаю, что тебе это наверняка кажется странным, – добавил он, – но мне необходимо поговорить с тобой.

Он выглядел по-настоящему смущенным. В то время как ни один легионер не был бы способен испытывать смущение ни в какой ситуации. В конце концов, что я теряю, если выслушаю то, что он там собирается мне сказать. Вдобавок, надеюсь, я достаточно тонкий психолог, чтобы вывести его на чистую воду, если это ловушка.

Чтобы у него не создалось впечатление, будто я уступил слишком легко, я несколько мгновений пристально смотрел ему прямо в глаза – что наверняка выглядело довольно комично, учитывая разницу в росте, – потом обреченно вздохнул:

– Пошли.

* * *

Как только молодой человек покинул зал, Танкред двинулся следом за ним.

Он понимал, что это глупо. Даже если парень что-то знает, он ничего не расскажет первому встречному. К тому же сам он рискует ступить на скользкую почву, от которой обещал Боэмунду держаться подальше. Но потребность узнать была сильнее.

Догнав молодого человека, Танкред пришел в растерянность от того, как тот себя повел. Он ожидал страха или недоверия, но не гнева. Значит, интуиция его не подвела. Реакции этого парня в зале суда доказывали, что он связан с осужденным.

А теперь, когда они сидели друг против друга за столиком, Танкред чувствовал себя и вовсе по-дурацки. Молодой человек спокойно его рассматривал, время от времени поднося к губам пивную кружку, хотя на самом деле практически не пил. Он же прервал молчание:

– Ну? Я вас слушаю.

Внезапно Танкред осознал, что непроизвольно обращался к парню на «ты». Ему стало немного неловко за свое высокомерие.

– Прошу, оставь ты это выканье.

Танкред мог бы поклясться, что на лице парня мелькнула легкая улыбка, как если бы он подумал: Хочешь поиграть в задушевный разговор? Понятно.

– Отлично, я тебя слушаю.

Нормандский лейтенант взвешивал каждое слово, чтобы не насторожить парня еще больше.

– В зале заседаний у меня сложилось впечатление, что ты… скажем так, принимаешь близко к сердцу судьбу того человека. И я подумал, что ты мог бы кое о чем рассказать.

– Почему я должен тебе доверять? Ты кто?

– Мое имя Танкред Тарентский. Обычно люди мне доверяют.

Прозвучало несколько выспренне, зато было правдой.

– Тарент? Ты как-то связан с Боэмундом Тарентским, военным советником этого крестового похода?

Н-да, не лучшее начало для задушевного разговора. Однако Танкред не привык стыдиться своего имени.

– Он мой дядя.

– Твой дядя? И ты надеешься, что я тебе доверюсь?

– А почему бы нет?

– Скажем так: аристократы обычно не очень расположены воспринимать критику. В высших сферах не слишком любят независимость суждений.

– А наша семья не отличается конформизмом. Могу заверить, что все сказанное тобой останется между нами.

Тот, казалось, обомлел от такой наглости:

– Ты откуда такой взялся, друг? Ты что, действительно считаешь, будто человек вроде меня может сказать, о чем он думает, человеку вроде тебя?

Внезапно Танкред хлопнул ладонью по столу. Он очень старался сохранять спокойствие, но парню тоже не грех было бы слегка поднапрячься.

– Прекрати принимать меня за образцового солдатика, который обязан думать, как его начальство! Я служил в таких военных кампаниях, где человеческая жизнь в глазах офицеров ничего не стоит! Если бы ты видел те ужасы, которые видел я, ты бы знал, что, проведя определенное время на войне, начинаешь понимать, насколько все относительно. Даже если ты кровный родственник одного из баронов крестного похода!

Молодой человек молчал, не сводя с него проницательного взгляда. Он не доверял незнакомцам, и Танкред вдруг подумал, что следовало бы брать с него пример. Не очень-то умно распинаться подобным образом на публике с его дисциплинарным прошлым.

– Если война тебе так отвратительна, что ты делаешь в этом походе? Мне казалось, желающих хватало, легко можно было бы уклониться.

– Ошибаешься. Для человека в моем положении уклониться было невозможно.

Тот медленно покачал головой, словно взвешивая ответ. Танкред решил, что пришел момент поговорить откровенно:

– Послушай, я уже устал подчиняться, не рассуждая. Вести войну за правое дело – благородная профессия. Но оказаться по другую сторону морали – это тот риск, на который я больше не готов идти. Я подписался на крестовый поход, в надежде, что столь важная цель позволит мне обрести душевное спокойствие. Но теперь я устал. Устал от компромиссов, от лжи. И теперь я хочу понимать, прежде чем подчиняться, я хочу знать, чтобы исполнять.

– Не слишком «уставной» подход…

– Я уже сказал тебе, что я не конформист. Поверь, очень может быть, что твои идеи мне ближе, чем ты думаешь. Этот суд шокировал меня не меньше, чем тебя.

– Я ничему не верю. Сначала скажи, о чем ты хотел поговорить, а потом я подумаю, можно ли на такие темы беседовать с незнакомцем.

Наконец-то он немного расслабился.

– Там, в зале, похоже, ты считал весь суд сплошным лицемерием. Почему?

– Это не совсем то, что я сказал. Я разозлился, потому что человек, которого осудили… – он поправился: – …которого приговорили, мой друг. Возможно, слова сорвались сами собой.

– Ты мне по-прежнему не доверяешь, – заметил Танкред. Он постарался, чтобы его голос прозвучал как можно более искренне. – Ты должен мне верить. Если у тебя есть информация, которую люди обязаны знать, то твой долг донести ее.

Молодой человек рассмеялся:

– Ты серьезно, Танкред Тарентский? Если бы у меня была «информация», как ты говоришь, последнее, что мне следовало бы сделать, – это ее обнародовать. Ты же видел, как они обошлись с моим другом! Его преступление в том и заключалось, что он призывал других думать своей головой. И потом, если ты класс Ноль, то должен быть как можно незаметнее, а не лезть на рожон.

– Класс Ноль? Ты насильно мобилизованный?

– А что? Ты не видел этой отметины?

Он похлопал по двум желтым полоскам на рукаве. Танкреду стало неловко, что он раньше не заметил этой детали.

– Видел, но как-то не сообразил. Я никогда раньше не разговаривал с бесшипником.

– И не без причины, – заметил тот едким тоном, – они делали все возможное, чтобы пореже с вами встречаться. Это считается дурным тоном. И готов поспорить, ты с самого начала полета не часто выбирался из тренировочных куполов.

– Да, не часто. Я… сочувствую, что тебя рекрутировали насильно.

Тут Танкред осознал, что никогда не задумывался о проблемах бесшипников.

Молодой человек вдруг разозлился. Он вскочил так же резко, как в зале суда:

– Кончай эту ерунду! Сам видишь, нам нечего делать вместе, лейтенант Тарентский. Давай, до скорого свиданья!

Танкред тоже поднялся:

– Нет, погоди!

– Что еще?

– Я был знаком с той испепеленной женщиной, которую нашли в прачечных.

Парень застыл. Он огляделся вокруг, потом подошел совсем близко к Танкреду и тихо сказал:

– Правда? Ты что-то об этом знаешь?

– Да, кое-что.

Молодой бесшипник на мгновение задумался, он колебался.

– И ты готов об этом поговорить?

– Да, но только баш на баш. Тебе тоже придется ответить на мои вопросы.

Парень, похоже взвешивал все за и против, потом решился:

– Ладно, найдешь меня завтра вечером после ужина в саду Святого Иоанна.

– Договорились, я знаю, где это.

Тогда, не добавив ни слова, парень направился к выходу.

– Кстати! – окликнул его Танкред. – Как тебя зовут?

– Альберик, – бросил бесшипник через плечо. – Альберик Вильжюст.

* * *

5 августа 2205 ОВ

Этим утром в программу 78-го смешанного П/К входил инструктаж.

С начала второй части полета все подразделения по очереди посещали серию лекций об Акии Центавра. Для 78-го это был первый раз. У большей части солдат идея «ходить в школу» не вызвала особого энтузиазма, но возможность узнать наконец чуть больше об их пункте назначения и о враге являлась достаточно притягательной. И все равно настроение было скорее сварливое.

Действительно, лекцию назначили на десять, и все явились вовремя, кроме лейтенанта. В отсутствие своего офицера им пришлось пропустить очередь и сидеть в зале ожидания, пока тот не соизволит явиться. У солдат, привыкших получать нагоняй за малейшую минуту опоздания, это отсутствие вызывало раздражение. И люди убивали время в брюзжании.

Как часто случалось, громче всех свое недовольство высказывал Арделион:

– Еще как минимум два часа валандаться до следующего захода, а мы даже не знаем, где он!

– Ага, – фыркнул другой солдат, – и без того этот инструктаж сплошное занудство, а тут еще маринуйся невесть сколько…

Олинд, Дудон и Рено играли в карты, устроившись на скамье под вентиляционной отдушиной, чтобы время от времени исподтишка посмолить сигаретку, выдыхая дым в трубу.

– Интересно, что за важные дела могут быть у лейтенанта? – ни к кому не обращаясь, спросил Олинд. – Этим утром он даже не проинспектировал каюту.

– После столовой он сказал, что ему нужно кое-что посмотреть, и ушел, – ответил Дудон.

Рено бросил туза на лежащие перед ним карты.

– Да не дергайтесь вы, – ухмыльнулся он. – Придет наш лейтенант рано или поздно. А я пока что классно вас общиплю.

Дудон попытался засмеяться с сигаретой в зубах, не выпуская карт из обеих рук, и в результате уронил на штаны пепел.

– Вот дерьмо! Чистые ж штаны, с утра надел!

– Ну, важные дела или неважные, – пробурчал Арделион, – а меня это начинает раздражать. Он своих людей вообще ни в грош не ставит!

Рассеянно следивший за всякой ерундой, которую передавали по Интра, вечный его подпевала Людовико тут же поддакнул:

– Не знаю, чем он так занят, наш лейтенант, но дела у него плохи. Надеюсь только, что не нам придется расхлебывать…

При этих словах Льето, развалившийся на сиденье, скрестив руки на затылке, навострил уши. Рено пожал плечами:

– Да ладно… Ну сделал он пару глупостей, не из-за чего огород городить.

– Не скажи, его скандальная выходка в прачечных в присутствии полиции стала известна даже в верхах.

– Да уж, вот так, ни с того ни с сего выстрелить из Т-фарада в общественном месте – это ж надо быть психом, верно? – подбавил огонька Арделион. – Не считая всего прочего, что говорят о его сомнительных связях, будто он якшается с темными личностями…

– Да, парень, похоже, забыл, что он офицер христианской армии. Рано или поздно тем, наверху, это осточертеет. И готов поспорить, дарит по подразделению.

Льето ушам своим не верил. Черт побери, эти кретины говорят сейчас о Танкреде Тарентском, одном из самых порядочных людей, каких он только встречал! И к тому же его друге!

Сдавая карты, Дудон бросил:

– Эй, парни! Вас послушать, так вы все мальчики из церковного хора! Напоминаю, Арделион, еще и месяца не прошло, как тебя замели за драку прямо посреди Центральной аллеи!

Вокруг послышались смешки.

– Ну и что? – холодно проскрежетал Арделион. – Но все же знают, что он провалил операцию во время кампании в Сурате и положил там кучу людей. Говорю вам: мы с ним сильно попали, и я зуб даю, что еще до завершения полета он кончит в исправительной камере со звукоизолирующими стенами. Вместе с полными психами!

Это было уже чересчур, Льето вскочил с места и бросился на Арделиона. Схватил его за ворот и поднял в воздух, как если б тот весил не больше ребенка, потом приблизил его лицо к своему и процедил, глядя ему прямо в глаза:

– Слишком много болтаешь, Арделион. Попридержал бы ты язык и перестал бы судить обо всех по себе. Наш офицер достоин бесконечно большего.

Льето отпустил его, и тот рухнул на свой стул, который опрокинулся назад, так что Арделион тяжело грохнулся на пол. Побагровев от стыда, он вскочил и кинулся к Льето, который не сдвинулся с места и ждал противника, не сводя с него жесткого взгляда. Но тут вмешались несколько солдат, которые не дали им сцепиться и заставили Арделиона снова усесться на стул. А Льето с выражением глубочайшего презрения на лице возвратился на свое место. Напряжение немного спало.

Энгельберт склонился к брату и тихо проговорил:

– Ну что, никак не можешь удержаться, да? Обязательно надо устроить спектакль?

– Ты же тоже слышал, какой поток дерьма они на него лили!

– Это всего лишь слова. Вспомни, как Танкред позволил Аргану молоть языком, а сам и бровью не повел.

– Тоже мне сравнил! Эти солдаты в его подчинении. Что будет с дисциплиной, если другие услышат, что они несут? К тому же я не выношу, когда о нем такое говорят. Когда умерла Вивиана, он единственный по-настоящему поддержал меня… – Он внезапно осекся, поняв, что говорит не то. – Ну, не считая тебя, конечно…

Энгельберт не нашелся что ответить. Льето мысленно обругал себя за то, что ляпнул, не подумав; даже если брат не подал виду, он все же наверняка был задет его словами. Однако Льето и не взял их обратно. Ведь он просто сказал, как было.

* * *

Приведение приговора в исполнение привлекло меньше народа, чем вчерашний процесс. Неслыханная суровость наказания охладила многих любителей подобных зрелищ, во все времена сбегавшихся к виселицам в дни казней. Однако небольшая толпа все же ждала у шлюза выброса. Я встал немного в стороне, чтобы не смешиваться с этими стервятниками.

Отряд военной полиции выехал на палубу и между заграждениями, удерживающими зрителей, покатился по направлению к рельсу. Вагончики остановились, двери открылись, и оттуда вышли люди, несущие нечто вроде цилиндрического гроба. При виде его шум в толпе усилился. Простые добрые люди выкрикивали оскорбления в адрес приговоренного, обзывая его «грязным еретиком», или «отродьем Сатаны», или же более прозаически «подонком» – те, кому не хватало словарного запаса.

Торжественно неся кессонную камеру, солдаты двинулись к рельсу; перед ними шествовал бубнящий молитву священник. Все это сильно смахивало на похороны, но находящийся в гробу человек-то был жив.

Процессия замерла перед рельсом, по которому мой друг будет выброшен в пространство. Аккредитованный журналист Интра воспользовался этой остановкой, чтобы сделать несколько фотографий. Священник повернулся к гробу и подал знак, чтобы его поставили вертикально. Толпе следовало увидеть приговоренного перед тем, как от него избавятся таким же способом, каким избавляются от отходов. Эффективное правосудие – то, которое поражает умы.

Солдаты медленно подняли металлический цилиндр, и все увидели расположенное наверху окошко.

Это было как если бы во время показа фильма отключили звук. Увидев за круглым бронированным стеклом лицо Косола, злобная толпа вмиг замолкла. Лицо человека, который столь гордо и достойно держался в суде, теперь превратилось в орущую что есть мочи сплошную маску ужаса, хотя ни один звук не доносился до нас. Его черты искажал такой дикий страх, что все видевшие это оцепенели.

С заледеневшим сердцем я предпочел закрыть глаза, лишь бы избавиться от чудовищного зрелища друга на пороге его мучений. Я почувствовал, как по щекам побежали слезы. Слезы ярости.

Священник снова принялся читать молитву.

Вчера, придя в Алмаз, я еле сдержался, чтобы немедленно не рассказать Паскалю о своей недавней встрече. Осторожность требовала обсуждать такие вещи только внутри Инфокосма Нод-2. Он сразу заметил, что со мной что-то не так, но решил, что это из-за суда. Кстати, отчасти он был прав.

Едва подсоединившись к матрице, я сразу же направился к его зоне, плывя над многоцветными волокнами данных. Прежде всего я описал ему, как прошло заседание. Его реакция на приговор не отличалась от моей. Хотя его кукла-аватар не выражала никаких эмоций, я без труда догадался, что он чувствует. Потом я перешел к странной встрече, произошедшей сразу после суда. А вот тут, напротив, его реакция была намного радикальнее моей.

– Тебя просто водили за нос, если хочешь знать мое мнение. Парень ломал комедию с единственной целью – втереться к нам в доверие.

Как же он действует мне на нервы, когда становится таким безапелляционным!

– Если бы ты его видел, то не был бы столь категоричен, – ответил я, стараясь сдержать раздражение. – Вначале я тоже так подумал и даже решил, что имею дело с простым легионером, который только ищет предлога, чтобы задать мне взбучку. Но быстро понял, что ошибся.

– И как же?

– Не знаю… по мелким деталям. Не берусь утверждать, что ему можно доверять, но готов поклясться, что его действительно что-то мучает. В таких делах не притворишься.

– А я-то считал, что ты не так наивен.

Ну до чего упрямый!

– Я не считаю себя тонким психологом. И тем не менее, поверь, ни один легионер не способен на подобные переживания.

Я прекрасно сознавал всю слабость своих аргументов, и Паскаль тоже.

– Абсурд какой-то. Ни один солдат не способен на переживания. Такова их природа.

– Да-да, ты прав. И все же напомню, что он не такой солдат, как все. Он аристократ, из очень высокопоставленной семьи. Нет ничего невозможного в том, что человек вроде него по-другому реагирует.

– Тем более: не стоит пускаться в откровения с племянником одного из военачальников! Остальные члены группы поднимут нас на смех!

На самом деле очень может быть. Мы топтались на месте, пора было принимать решение.

– Послушай, ну что такого, если я схожу на встречу и посмотрю, чем он дышит?

– Ты здорово рискуешь.

– Не думаю. Если бы я был на заметке у тайной полиции, они бы меня уже арестовали. Для чего им играть со мной в прятки? Ты прекрасно знаешь, что они заставили бы меня разговориться другими способами.

Паскаль не ответил. Я все-таки заработал несколько очков.

– Конечно, человек, настолько близкий к командованию, может быть нам полезен, – в конце концов признал он. – Но придется действовать с крайней осторожностью. Ты должен получить от него максимум информации, а ему выдать как можно меньше.

– Само собой. Я тоже так думаю.

– Ты предупредил остальных?

– Еще нет, не успел. Отправлю сообщение Саншу.

Аватар Паскаля кивнул. Я добавил:

– Кстати, прямо перед тем, как его уволокла стража, Косола что-то кричал о тайне или вроде того. У тебя есть какие-нибудь соображения насчет того, что он имел в виду?

– Хм… вообще-то, никаких.

Он ненадолго задумался.

– Я знаю, что он уже давно вел одно расследование. И хотел рассказать об этом на следующем собрании группы. Похоже, его это очень тревожило, но он не уточнял, о чем идет речь.

– Вот дерьмо! Наверняка прямо перед арестом он раскрыл какие-то важные сведения!

Мне сразу же стало стыдно, что меня вроде как больше занимает утрата этой информации, а не потеря нашего друга. Паскаль тактично сделал вид, что ничего не заметил.

– Он постоянно что-то записывал, – проговорил он. – Наверное, имеет смысл поискать.

Священник закончил молиться.

Я не знал, что именно он читал: я стоял слишком далеко, чтобы услышать. При совершении казни единственным уместным текстом было бы последнее причастие, но я не уверен, что еретику полагалось подобное таинство. И потом, Камера забвения не была казнью в прямом смысле слова. Скорее казнью отсроченной.

Изобретением этого наказания мы были обязаны одному из близких к папе кардиналов. Следовало придумать достаточно впечатляющую кару, чтобы в зародыше уничтожить любую попытку бунта среди солдат, которые настолько привыкли к близости смерти, что даже угроза высшей меры их уже не пугала. А потому требовалось найти нечто хуже смерти.

Камера забвения представляла собой автономную герметичную капсулу размером не больше гроба, в которой приговоренного выбрасывали в космическое пространство, предварительно, как лабораторное животное, привязанное к доске и питаемое через капельницу, обездвижив и подключив его к аппаратуре жизнеобеспечения. Так он дрейфовал во мраке, наедине со своими страхами, один на один с кошмаром всепоглощающей тоски, не имея возможности даже покончить со своим существованием. Окошко, расположенное перед его лицом, имело целью не только ужаснуть присутствующих при исполнении приговора, но и внести дополнительную изощренную ноту в муки приговоренного, подвергая его чудовищному головокружению от лицезрения космической пустоты. Говорили, что большинство осужденных очень скоро впадают в безумие, тем самым сокращая свои мучения, но, на мой взгляд, это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Создатели этой пытки озаботились тем, чтобы посылать капсулу вне плоскости эклиптики, так что у приговоренного не было ни единого шанса оказаться захваченным гравитационным полем какой-нибудь планеты и хотя бы насладиться видом ее поверхности, прежде чем умереть. В случае Косола эта гнусная предосторожность была излишней, поскольку наш полет проходил вне Солнечной системы. И только по истечении срока наказания питание несчастного автоматически отключалось, с тем чтобы после нескольких недель медленного истощения смерть наконец освободила его.

В большинстве случаев сроки подобных приговоров ограничивались несколькими месяцами. Я слышал о человеке, получившем полтора года, но не поверил. Косола дали десять лет. Я даже не знал, что такое технически возможно.

Единственный его шанс – столкнуться с дрейфующим в космическом пространстве булыжником.

Священник в последний раз перекрестился, после чего капсулу поставили на выводящий рельс. Присутствующие затаили дыхание, пока защелкивали восемь зажимов несущей тележки; не раздалось ни единого голоса, ни единого крика. Потом солдаты отошли от рельса и вытянулись по стойке смирно, напоследок священник совершил крестное знамение, и офицер дал команду «запуск».

Тележка двинулась, бесшумно прошла через восемь слоев компенсирующего поля, изолирующего доки от космической пустоты, и остановилась на краю рельса. Зажимы разошлись, и включился маленький реактор капсулы. Гроб моего друга, неумолимо ускоряясь, медленно пришел в движение, чтобы отправить невинного человека на муки десятилетних страданий. Меньше чем через минуту Камера забвения была уже слишком далеко, чтобы ее можно было рассмотреть.

Собравшиеся молча разошлись. Те, кто пришел упиваться казнью, просчитались: им пришлось довольствоваться лишь беззвучным ужасом приговоренного.

– Прощай, друг, – прошептал я. – Желаю тебе сил выдержать чудовищное испытание, на которое обрекли тебя наши тираны. – И мысленно добавил: Клянусь тебе, что продолжу твое сражение, чего бы мне это ни стоило!

Я развернулся и уже направлялся к выходу, когда заметил кое-кого, покидающего верхнюю галерею. От удивления я замер на месте: Танкред Тарентский. Оттуда он мог наблюдать за всем происходящим, оставаясь незамеченным. Я едва успел его разглядеть, а главное, увидеть выражение его лица. Отвращение. Глубокое отвращение, которое эта растянутая во времени казнь должна вызывать у каждого человека, достойного этого имени.

И я внезапно осознал, что все переменилось. Хотя обычно офицеры его ранга не озадачиваются судьбой бесшипников – особенно когда это приговоренные активисты, – этот человек дал себе труд прийти на казнь Косола. Накануне он сказал мне, что приговор возмущает его, но я не поверил. А теперь я подумал, что этот солдат, которого терзают сомнения, возможно, говорил совершенно искренне.

* * *

– Планетарное окружение альфы Центавра А состоит из семнадцати планет. В отличие от Солнечной системы, все они теллурического, то есть земного, типа. Дело в том, что специфические гравитационные поля двойных звезд не дают сформироваться таким газовым гигантам, как Юпитер или Сатурн.

Как следствие, все планеты этой системы обладают крайне малыми водными ресурсами, поскольку именно благодаря газовым гигантам, обладающим большой массой, кометы притягиваются в звездные системы и рано или поздно разбиваются о планеты земной группы. А кометы представляют собой главный источник воды для таких планет.

Акия является второй планетой от звезды альфа Центавра А и вращается вокруг нее на расстоянии приблизительно 0,9 астрономической единицы[67], или же чуть ближе, чем Земля от Солнца. Ее диаметр равен 11 265 километрам, период вращения – 338,1 дня. И наконец, давление на поверхности равно 116 процентам земного, а гравитация – 96 процентам.

Как можно заметить, мы практически имеем дело с близнецом нашей планеты.

Лектор, научный сотрудник из контингента белых халатов, читал свой курс без особого энтузиазма. В его оправдание можно сказать, что и аудиторию составляли не прилежные студенты, которые скрупулезно записывали бы каждое слово, а зевающие солдаты, ожидающие единственной интересующей их информации: об атамидах.

– Орография[68] Акии Центавра разделяется на три большие зоны: экваториальную полосу и две околополюсные области. Чрезвычайно широкая экваториальная полоса располагается гораздо выше тропиков и покрывает всю окружность этой лишенной океанов планеты. Температура там крайне высока, поскольку регулярно поднимается выше 55 градусов в тени. Две другие зоны начинаются от сорок пятой параллели и тянутся до полюсов, климат там можно было бы квалифицировать как эквивалентный экваториальному на Земле. Только непосредственно на полюсах климат можно считать умеренным, ледовых шапок там нет. Совершенно очевидно, что своим крайне жарким климатом Акия обязана близости к звезде.

Танкред не упускал ни единого слова. Он ждал этого курса лекций с самого начала путешествия. Его терзало, что он почти ничего не знает о месте их назначения; он уже перечитал все отчеты и пересмотрел все документальные материалы, которые смог отыскать в открытом доступе. Много времени это не заняло. Сегодня наконец он получил возможность добраться до сути дела.

Лектор излагал материал, стоя на возвышении перед экраном, на котором сменялись иллюстрирующие его рассказ изображения:

– Бо́льшая часть экваториальной зоны состоит из засушливых районов и каменистых пустынь, где на первый взгляд жизнь кажется невозможной. Однако именно там живут атамиды. – Заметив, что аудитория внезапно проявила интерес, он на мгновение умолк, а потом, улыбнувшись одними уголками губ, добавил: – Но к этому мы вернемся позже.

Послышался разочарованный вздох. Не обращая на это внимания, инструктор продолжал:

– Несмотря на неблагоприятные условия, в глубоких расселинах, где на поверхность выходят мощные подземные потоки, произрастают густые и жизнестойкие джунгли. Отнеситесь к этим джунглям с осторожностью. Вполне возможно, что вначале по сравнению с жестоким центаврийским солнцем они покажутся вам безопасным убежищем. Но это чистая иллюзия. Мы знаем, что там встречается множество опасных видов животных и растений и некоторые из них смертельны.

Однако, если все же вам придется там укрыться, прежде всего опасайтесь существа, которое получило условное название «скалотигр». Некоторые, имевшие случай с ним столкнуться колонисты оставили крайне тревожные отчеты. Но времени на серьезное научное описание не хватило, а единственное изображение, которым мы располагаем, не слишком… выразительно. – (Появилась очень темная и размытая фотография, на которой можно было различить силуэт, немного напоминающий кошачий.) – Это животное, которое можно было бы сравнить с земным тигром, но обладающее, по всей видимости, очень развитыми маскировочными способностями. У него наличествуют и другие удивительные свойства, которые, однако, не были описаны до уничтожившей колонию трагедии. К счастью для вас, он, судя по всему, встречается довольно редко.

Льето обернулся к Танкреду и несколько раз приподнял брови, словно говоря: «Лучше с ним не сталкиваться!»

– Вопросов нет? – привычно спросил лектор. – Тогда перейдем к коренным жителям.

Все, кто прежде сидел расслабленно, развалясь на стульях, моментально распрямились, и классная комната внезапно заполнилась примерными учениками. В знак того, что последующие изображения имеют строго военное предназначение, на экране всплыла эмблема НХИ.

– Когда в 2195 году по приказу папы на вторую планету звезды альфа Центавра А отправилась первая колонизаторская миссия, учеными предварительно было установлено, что условия на ее поверхности, что касается гравитации, суточных циклов и атмосферного давления, сопоставимы с земными. Поэтому допускалась и возможность наличия жизни. К тому времени были уже зафиксированы газовые выделения, характерные для растительности, и существование представителей животного мира представлялось вполне вероятным. Но никто не ожидал обнаружить там мыслящих существ.

Танкред подумал: Возможно, мы были бы не так удивлены этим открытием, если бы не считали, что Вселенная существует исключительно для человека. Хотя от геоцентрической модели давным-давно отказались, антропоцентристское[69] мышление все еще переживало пору расцвета.

– Эти существа создали цивилизацию, которая, оставаясь примитивной, достигла уровня, приблизительно соответствующего человечеству десятого века. Различные отчеты колонистов еще до трагедии описывают их общественную систему как основанную на крайнем неравенстве и кастовой системе, а также сконцентрированную вокруг больших антисанитарных городов, от которых зависят все окрестные крестьяне.

Изображения вышеозначенных городов с грязными улицами и постройками примитивной архитектуры из сероватого самана демонстрировались на экране за спиной инструктора. Танкред подумал, что знает немало подобных мест на Земле.

– Свою планету они называют Акия, а себя самих атамидами. Они разделяются на три расы. Крестьяне (или рабочие), мудрецы и воины. Статус крестьянина практически равнозначен статусу раба, жестокостью и страхом принуждаемого кормить высшие классы. Как вы можете видеть, их телосложение отвратительно, зато достаточно высока их эффективность в работе на земле и в различных других видах деятельности, где их используют.

На самом деле из-за плохого качества снимков различить что-либо было довольно сложно. В лучшем случае на экране появлялись приземистые человекоподобные существа с приземистыми торсами, стоящие на коротких ногах. Верхняя часть туловища увенчивалась вытянутым черепом с курчавой шерстью, наиболее густой на макушке. Глаза казались целиком черными.

Лектор продолжал:

– Эта категория населения подчиняется высшим кастам, которые рассматривают ее почти как скот. Далее идут мудрецы. Разумеется, это наиболее развитые представители населения, единственные, кто способен абстрактно мыслить и воспринимать технологию или научные принципы. Но на практике выяснилось, что они ведут себя скорее как фанатичные религиозные вожди, которые держат свои народы в глубочайшем невежестве и запугивают их угрозами осуждения на пребывание в их языческом аду.

Ну надо же, усмехнулся Танкред про себя, будь я вольнодумцем, решил бы, что он описывает Землю. Он не смог сдержать смешка, что заставило кое-кого из соседей обернуться на него. Но он тотчас вспомнил гримасу ужаса на лице приговоренного в Камере забвения, и собственный цинизм показался ему совершенно неуместным.

Изображения крестьян сменились расплывчатой фотографией мудреца. Различия были не так велики, как могло показаться на первый взгляд. Менее ширококостный, почти хрупкий, хотя форма головы и общий вид сходны.

– А теперь самые жуткие из них: воины.

Лектор сделал паузу, чтобы подготовить небольшой театральный эффект. Вся аудитория обратилась в слух, на лицах не осталось и следа рассеянности. Изображение мудреца исчезло, и во весь экран возникло чудовищное существо. Фотографии, сделанной издалека и в движении, еще больше недоставало качества, чем всем предыдущим. И все же было видно, что это могучая порода. Гораздо более длинные, чем у предыдущих особей, руки заканчивались чем-то вроде длинных белых когтей, а ноги казались очень мощными. Однако основное внимание привлекала голова.

У воинов она была широкой и треугольной, ее вытянутая назад часть напоминала шейную пластину с яркими цветными полосками, как у некоторых земных ящериц. Широкие челюсти – хотя на этой фотографии они были сомкнуты – казались утыканными клыками, а в черных глазах виднелись желтые радужки.

– Настоящий демон, – пробормотал кто-то рядом с Танкредом.

– Это, бесспорно, и есть доминирующая среди атамидов раса, – продолжал лектор, – та, которая навязывает остальным свои желания и нездоровые амбиции. Эти воины – машины для убийства. Хотя они располагают лишь весьма примитивным оружием, похоже, кое-какие их биологические способности компенсируют отсутствие технологий. А потому категорически не стоит думать, будто высадки в боевых экзоскелетах «Вейнер-Ников» с винтовками Т-фарад будет достаточно, чтобы обратить их в бегство. Ничего подобного. Сражения мы, без всякого сомнения, выиграем, но легкой победы ждать не следует. Здесь вам представится уникальная возможность отличиться в бою и покрыть себя славой.

– Не забывайте: лавры тем дешевле, чем с меньшею опасностью достались![70] – воскликнул Льето.

Его слова были встречены хором одобрительных возгласов.

Счастье, что Льето на моей стороне, подумал Танкред.

Когда он пришел, опоздав на два часа, то сразу почувствовал напряжение, царящее среди его людей. Оно было настолько сильным, что сомнений не оставалось: что-то произошло. Простое опоздание офицера может показаться солдату вызывающим, но спровоцировать подобное раздражение… Чтобы привести людей в такое состояние, требовалось чье-то сознательное воздействие. В последнее время Танкред замечал, что в жизнь подразделения исподтишка вмешиваются некие силы, чтобы подорвать его дух. Не надо быть ясновидящим, чтобы понять, откуда ветер дует: Роберт де Монтгомери.

Как вести себя, столкнувшись с подрывной деятельностью? Роберт только и ждет его оплошности, чтобы наброситься на него, как орел на ягненка. Танкред ни в коем случае не должен давать ему такого повода. Если это будет продолжаться, лучше обратиться к дяде, чем пытаться уладить проблему своими силами.

Отбросив прочь мрачные мысли, Танкред сосредоточился на лекции, пусть даже самая интересная часть уже позади.

* * *

Вечерний воздух был напитан влагой, под куполом сада Святого Иоанна смешивались запахи земли и коры. Обычно в этот час только влюбленные посещали корабельные сады. Но сегодня вечером Танкред не заметил в кустах ни нетерпеливого шуршания, ни перешептывания, ни приглушенного смеха. Сад был спокоен и тих.

Прислонившись спиной к старому дубу с низко раскинувшимися ветвями, он ждал уже минут двадцать, когда Альберик толкнул садовые ворота и пошел по Центральной аллее. Казалось, это пустынное место внушает ему некоторое беспокойство, он обшаривал взглядом сумерки. Танкред коротко свистнул, обозначив свое присутствие. Альберик обернулся в его сторону и прищурился, а потом, взобравшись на разделявший их склон, направился к нему.

– Извини за опоздание, – сказал он.

– Главное, что ты пришел, – с улыбкой ответил Танкред.

– Я чуть не прошел мимо. Ты специально спрятался под деревом?

– Нет, просто люблю соприкосновение с деревьями и с природой вообще. Корабельные сады – единственное место на «Святом Михаиле», где я себя хорошо чувствую.

Молодой бесшипник с сомнением взглянул на него:

– Но ведь он же искусственный. Ничего общего с тем, что на Земле.

– Да, зато создан понимающими людьми. В природе здесь не чувствуется принуждения, дорожки естественно следуют склонам холмов и извивам ручья, а деревья, кажется, выросли там, куда ветер уронил семя.

– Это всего лишь иллюзия. Весь сад – искусная подделка, и только.

– Знаю. Но мне хочется верить, что он настоящий, что под ручьями не спрятаны никакие насосы, что никакой вентилятор не гонит ветер, колышущий листву, и никакой пейзажист не чертил его плана. Сад намного красивее, когда в это веришь.

Альберик покачал головой:

– Не согласен. Самые красивые вещи – те, что не приукрашены. Нет ничего прекраснее правды.

– Настоящая природа, без прикрас, не всегда так уж красива. Слишком много страданий, жестокости, страха, холода, голода. От настоящей природы чаще исходит запах разложения, чем аромат цветов.

– Может быть. И тем не менее любой имитации я предпочитаю настоящую природу, пусть грубую. Имитация – это всего лишь фальсификация реальности. Возможно, все, что ты перечислил, – это цена, которую надо платить за правду.

Танкред усмехнулся, но без всякой презрительности:

– Вот пример речей, которые я не часто слышу. В моей среде видимость – это всё. И долг благородной семьи в том, чтобы любой ценой поддерживать ее.

Предлагая пройтись, он дружески взял молодого человека под локоть. Они двинулись по дорожке, которая вилась между двумя холмами. Уже опустились густые сумерки, но расставленные вдоль тропинки крошечные красные горелки позволяли без затруднений следовать по ней.

– Знаешь, в некотором смысле я тебе завидую, – сказал Танкред. – Подозреваю, жизнь у тебя временами была нелегкой, но по крайней мере тебе ничто не застило глаза. Ты всегда видел мир таким, каков он на самом деле.

– А тебе что мешало?

– Может, ты думаешь, что в военной школе тебе представляют жизнь со всей непредвзятостью и объективностью? Что, когда в шестнадцать лет поступаешь на службу Христу, у тебя есть возможность развить критическое мышление?

– Нет, конечно. – Альберик остановился и скрестил руки на груди. – Ладно, прости, что сразу перехожу к делу, но ты сказал, что знал женщину, погибшую в прачечных. Это правда?

Оттого что его так одернули, Танкред почувствовал раздражение; их разговор не был неприятным, и он не понимал, почему Альберик так резко перебил его.

– Да… Ее звали Вивиана Манси. Она была невестой моего лучшего друга.

Похоже, Альберик колебался, не зная, как себя вести.

– А с чего ты взял, что меня интересует эта история?

– Ты же пришел, верно? – язвительно ответил Танкред. – Брось свои штучки!

Эта граничащая с провокацией паранойя страшно раздражала его; бесшипника, казалось, удивил этот внезапный приступ гнева, и он на несколько секунд умолк. Сделав над собой усилие, чтобы его голос звучал более дружелюбно, он снова заговорил:

– Представляю, как трудно тебе было решиться на встречу с кем-то вроде меня. Сколько разговоров пойдет, если нас увидят вместе, верно?

– Я не придаю большого значения тому, что болтают люди.

Альберик свернул с дорожки и пересек лужайку. Он уселся на огромный корень и жестом предложил Танкреду последовать его примеру.

– Ну так расскажи мне эту историю, – попросил он. И добавил: – Конечно, если хочешь.

Некоторое время Танкред смотрел на него, размышляя о последствиях того, что собирался сделать, а потом решил, что с того момента, как Энгельберт обратился в полицию, эта история перестала быть тайной. Он расположился напротив Альберика и приступил к рассказу о смерти Вивианы и о своем собственном расследовании, после того как военная полиция закрыла дело. Бесшипник внимательно слушал, и больше всего его заинтересовало то, что касалось появления человека в черной рясе.

– Думаешь, этот человек и убил твою знакомую? – спросил он.

– По всей очевидности. На следующий день я вернулся вместе с полицией, а тайник исчез. Отличная работа, никаких следов не осталось.

– Тут-то ты и вспылил вместе со своей Т-фарад.

– А, ты в курсе.

– А ты как думал? – улыбнулся Альберик. – Я кое-что выяснил, прежде чем прийти. И кто же, по-твоему, этот загадочный человек?

– Кто же еще, как не Испепелитель.

Альберика не удивил его ответ.

– И ты думаешь, что он демон, да?

– Нет, я в эти глупости не верю. Я думаю, он человек из плоти и крови.

– И его покрывают на самом верху.

Танкред развел руки ладонями вверх, как делают, признавая очевидность:

– Определенно.

– Оказывается, ты не совсем лишен способности мыслить критически, Танкред Тарентский.

– Поверь, ты единственный, кто в этом сомневался. Теперь твоя очередь.

Альберик несколько секунд откашливался.

Для него это поворотный момент, подумал Танкред. Момент, когда он должен решить, можно мне довериться или нет.

– Как бы выразиться… Скажем, я вхожу в круг друзей, имеющих склонность к несколько гипертрофированному критическому мышлению…

– Проще говоря, ты в группе активистов! Прости, что сразу перехожу к делу…

Танкред изобразил пальцами кавычки, передразнивая выражение, которое раньше употребил Альберик.

– Вижу, ты ничего не забываешь. Ну да, можно и так сказать.

– Тот, кого приговорили вчера, был одним из ваших?

– Один из наших. Но главное, он был моим другом.

– Мне искренне жаль.

– А ты не жалей. Это всего лишь еще одна причина продолжать наше сражение.

– Какое сражение?

Казалось, Альберик сделал усилие, чтобы взять себя в руки. Он боится, что уже сказал слишком много, подумал Танкред.

– Хм… Наверно, «сражение» слишком сильно сказано. Борьбу за правду. За правду во всем. За то, чтобы все наконец узнали истинные цели этого похода, его подспудные причины.

– Это опасная борьба…

– Теперь ты понимаешь мою недоверчивость.

– …а с опасностью мы на «ты», – добавил Танкред, изображая широкую плотоядную улыбку, которую так часто видел на лице Льето перед атакой.

Альберик хмыкнул:

– Благородные слова, но такая борьба может привести в Камеру забвения.

– Верно. Однако, если можешь что-то изменить, оно того стоит.

Повисла пауза; казалось, Альберик взвешивает свои слова. Где-то в саду заухала сова, и Танкред задумался, действительно ли ее взяли на борт, или где-то на деревьях скрыты репродукторы. Молодой человек, в сумерках сидящий против него, полуприкрыв глаза, наблюдал за ним. И тут Танкред решился задать вопрос, который жег ему язык:

– О какой тайне говорил твой друг на суде?

Бесшипник ответил не сразу. В полутьме выражение его лица казалось загадочным.

– Не знаю. Он не успел рассказать нам. Но я докопаюсь, можешь мне поверить. Я обязан сделать это ради него.

– Что заставляет тебя верить, что какая-то тайна действительно существует? В конце концов, твой друг мог и ошибиться. Зачем им нас обманывать?

– Достаточно открыть глаза, чтобы понять, что от нас скрывают кучу всего. Слишком уж много в этой кампании теневых зон. Например: почему до нас не дошла ни одна видеозапись столкновений с туземцами, когда миссия была атакована ими?

– Официальная версия гласит, что все колонисты до последнего были истреблены, прежде чем успели хоть что-то переслать.

– Брось, Танкред, это же бессмыслица!

Альберик повысил голос. Танкред почувствовал себя юным учеником, которому учитель старается втолковать очевидные вещи.

– Эта миссия освещалась во всех средствах массовой информации, журналисты постоянно все снимали. Должны быть картинки хотя бы начала нападения! А мы имеем только устный доклад одного из последних укрывшихся на базе офицеров, без всяких изображений. Еще немного – и можно подумать, будто мы вернулись в давние времена радиосвязи! Согласись, как ни крути, а верится с трудом.

Танкреду это и раньше казалось немного странным, однако он никогда не задумывался о возможной манипуляции.

– Часто самые подозрительные обстоятельства объясняются самыми простыми причинами, – не слишком убедительно попробовал возразить он. – Или же причины были не совсем простыми, но Ватикан решил, что будет лучше их слегка «упростить», чтобы они стали понятней для народа.

– Да ладно тебе! Ведь если ситуация сложилась так однозначно, как утверждает Ватикан, то толпы только больше воодушевятся, разве нет?

Чистая правда, и Танкред это знал.

В это мгновение он, так ценивший всегда независимость своих суждений, понял, сколь многое он принимал не задумываясь. Я, который никогда не считал себя бараном, бредущим в стаде, просто потому, что независимый склад ума позволял мне идти в стороне, все равно каждый вечер возвращался в овчарню. Он ощутил, как в нем поднимается глухой гнев. Должно быть, Альберик догадался о его смятении, потому что продолжил:

– Как бы то ни было, если они так с ним обошлись, значит Косола наверняка обнаружил по-настоящему важную информацию. Не приговаривают к подобному наказанию за плохо отпечатанную листовку. Они хотят запугать, чтобы никто не пошел по его следам.

При упоминании о недавно начавшихся мучениях друга голос Альберика сорвался. Танкред по-прежнему молчал. Он и хотел бы что-то сказать, но не находил слов. В темноте послышался шорох крыльев.

– Сегодня утром я видел тебя на казни, – коротко бросил молодой бесшипник.

Удивленный и смущенный, Танкред пробормотал:

– Я не для того, чтобы…

– Не беспокойся. Я заметил тебя чисто случайно. Если бы ты это сделал, чтобы завоевать мое доверие, я бы сразу догадался.

– Я и сам не знаю, зачем пошел. Думаю, потому, что ненавижу несправедливость. А с твоим другом обошлись очень несправедливо.

– Как и с Вивианой, верно?

– Точно.

– Твоя цель – найти Испепелителя. Ты хочешь заставить его заплатить за смерть подруги. И чтобы осуществить свой план, ты обратился ко мне. Ты хочешь его прикончить.

Метавоин долго пристально смотрел на бесшипника.

– Да, – ответил он в конце концов, не разжимая челюстей.

– Как далеко ты готов зайти?

Танкред еще никогда не задавал себе этот вопрос – вот так, в лоб.

– Пока не знаю… А ты-то почему пришел на нашу встречу?

– Чтобы привлечь еще одного сторонника к нашему делу, разумеется. И какого!

Танкред приглушенно хмыкнул, Альберик тоже.

– Не смейся, – сказал Танкред. – Чего ты на самом деле от меня ждешь?

– Взаимовыгодных услуг. В высших сферах, где тебе случается вращаться, есть доступ к информации, которая может оказаться полезной. И если однажды мне понадобится кое-что выяснить из надежного источника, возможно, я обращусь к тебе.

– Договорились. Однако, думаю, ты будешь разочарован: сферы, где я вращаюсь, весьма далеки от тех высот, которые, как мне кажется, ты себе вообразил, но я предупрежу тебя, если мне попадется что-то интересное.

– Отлично.

Альберик встал:

– Думаю, на сегодняшний вечер вполне достаточно.

Танкред кивнул, и они вместе двинулись к выходу.

– Для начала, – сказал он молодому человеку, пока они шли к воротам сада, – могу тебе подсказать направление, в котором стоит поискать. Ты же говорил, что работаешь в Алмазе, верно? Во время расследования по делу Манси дознаватель Данон упомянул, что в том секторе, где произошла трагедия, пультовики Нод-два заметили электрическую аномалию. Это как бы подтверждало гипотезу о коротком замыкании.

– Электрическая аномалия? Понял. Это не мой сектор, но я постараюсь проверить.

Дойдя до главного входа, они пожали друг другу руки – Танкред отметил, что на этот раз рукопожатие Альберика было куда теплее, – и разошлись в разные стороны.

В искусственной ночи купола Святого Иоанна слышалось теперь только уханье совы. Внезапно ветви одного из кустов заколыхались, и оттуда выбрался человек в перепачканной землей одежде.

Арделион с проклятиями поднялся на ноги. После получаса лежания без движения все тело сводили жуткие судороги. Не переставая ругаться, он тоже покинул сад. Хозяин будет недоволен, он почти ничего не расслышал. Какого черта они свернули с дорожки и поперлись через эту проклятую лужайку туда, где к ним невозможно было подобраться незаметно?

* * *

16 августа 2205 ОВ

Подразделение 78 гуськом продвигалось вдоль ручья, бегущего под кронами густого тропического леса в тренировочном куполе номер три. Водный поток проложил естественный коридор среди деревьев, ветви которых сплелись, образовав нависающий метрах в пятнадцати над головой живой свод. Жара и влажность были такими, что простой вдох требовал усилий. Стоячая вода превратилась здесь в нечто вроде трясины, от которой исходила стойкая вонь. Сапоги тонули в ноздреватой почве, а плавающий на поверхности гниющей воды зеленый мох прилипал к пластинам брони, иногда доходя до самого пояса.

Дудон шел между Олиндом и Рено, постоянно вглядываясь в деревья и выискивая врага, наверняка изготовившегося к атаке.

– Господи Исусе, эти джунгли так действуют на нервы, что кажется, будто на нас вот-вот действительно выпрыгнет какой-нибудь из этих чертовых атамидов!

– Для того все и сделано, – заметил Олинд, пытаясь выпростать ногу из липкой жижи. – Если условия тренировки недостаточно реалистичны, то на фиг они тогда вообще нужны.

Идущий за ними Рено добавил:

– У меня руки чешутся подстрелить парочку-другую этих уродов!

– На твоем месте, – ответил Олинд, пока его сапог с мерзким чмокающим звуком вылезал из грязи, – я бы так не торопился. Враги, с которыми тебе предстоит иметь дело, будут чертовски упертыми, вовсе не та мелкая шпана, которую ты привык укрощать на мятежных территориях, скорее уж этакий дикий бешеный зверь, который бьется до смерти… до твоей смерти, конечно!

Несмотря на усталость и нервозность, некоторые рассмеялись. Прапорщик Юбер немедленно призвал их к порядку:

– Прикройте пасти! От вас столько шума, что небось на Акии слышно!

Немного впереди во главе колонны шагали Танкред и Льето. Энгельберт занял место в середине и не сводил глаз со своего dirSat. Он развернул экран нагрудника, чтобы отслеживать тактические данные. В движении это было не так практично, как ИЛС, зато ему не приходилось постоянно протирать запотевающее забрало. Пока что на сто метров вокруг не было заметно никакого движения.

Льето, которому надоело ждать, когда же начнется настоящая тренировка, тихо спросил Танкреда:

– Лейтенант, а в чем на самом деле цель этого маневра?

Танкред через плечо подмигнул ему:

– Простое физическое упражнение. Я не стал говорить об этом остальным, чтобы они держались начеку, но мы так и будем долгими часами нарезать круги, чтобы привыкнуть к таким условиям.

– Ишь ты, тихушник.

По правде говоря, Танкред сам выбрал это упражнение, потому что сегодня у него душа не лежала сражаться. Слишком много мыслей вертелось в голове, чтобы он мог сосредоточиться на стратегии.

После их такого важного для обоих разговора с Альбериком прошло уже две недели. С тех пор они виделись всего однажды, но он думал об этом каждый день. Молодой бесшипник стал для него ключом к целому миру новых идей. Если они подружатся, у Танкреда наконец появится кто-то, с кем можно поделиться своими столь нестандартными мыслями об обществе, не боясь шокировать, а скорее опасаясь быть шокированным самому. А главное, он больше не одинок в своих поисках правды. Оказывается, есть и другие, кто, пусть и по иным причинам, не желает покорно возвращаться в овчарню.

Они снова встретились два дня назад, чтобы обменяться последними новостями. Толпа на Центральной аллее в часы пик обеспечила им необходимую анонимность. Альберик был очень возбужден: его товарищи только что обнаружили, где Косола хранил свои записи. По его словам, потребуется время, прежде чем куча исписанных каракулями листков и блокнотов откроет свои секреты, но это позволит спасти бо́льшую часть работы, проделанной их другом.

– Масса беспорядочно записанных имен, обрывки фраз; он и подумать не мог, что это будет читать кто-то, кроме него, поэтому и не старался писать разборчиво. Но я уверен, что мы найдем там кое-что полезное.

Но самое главное для Танкреда касалось, конечно же, Вивианы. В своих изысканиях Альберик, как это часто бывало, задействовал сеть бесшипников. На борту каждый насильно мобилизованный, принимал он активное участие в сопротивлении или нет, считал своим долгом помогать «Метатрону Отступнику». А учитывая, что практически ни один военный сектор не обходился без бесшипников, Сеть располагала внушительными возможностями.

А в данном случае, как объяснил Альберик, ему и искать-то особенно не пришлось, достаточно было зайти в Инфокосм Нод-2.

– Я просто незаметно дрейфовал по потокам данных до сектора управления энергией. Во время моего отсутствия за моим полем приглядывал мой друг Паскаль, на случай если как раз в тот момент возникнет термическая неполадка, но этого не случилось. Я смог через промежуточного аватара целых полчаса пообщаться с коллегами из энергетики.

Танкред понимал не все из биокомпьютерного жаргона, но терпеливо слушал. По всей видимости, Альберик был страстно увлечен своей профессией.

– Они провели поиск по датам, по секторам и по пиковым значениям напряжения, но ничего не нашли. И в ту ночь, и даже в предыдущие в секторе прачечных или в соседних не обнаружено никаких отклонений, и в реестре аномальных напряжений за весь тот период тоже тишь да гладь. Разве что несколько коротких замыканий в локальных предохранителях, но ничего похожего на масштаб, указанный военной полицией.

Новость нисколько не удивила Танкреда, но оставила его неудовлетворенным. Альберик не сообщил ничего, чего бы он уже не знал. Однако тот добавил:

– В конце концов я сделал то, с чего следовало бы начать. Ведь я все-таки пультовик теплообмена! Я проверил аномалии температур. И нашел. В ту ночь в месте, где твоя подруга встретила свою смерть, был зарегистрирован температурный пик в 1683 градуса, продержавшийся семнадцать секунд. Этого времени хватило, чтобы бедняжка превратилась в головешку. Не знаю, как Испепелитель умудряется вот так сжигать своих жертв, но можешь быть уверен, что Вивиана была убита мощным электрическим разрядом именно там, где вы ее обнаружили, и без всякого короткого замыкания.

Если у Танкреда и оставались какие-то сомнения, в этот момент они исчезли. Военная полиция просто-напросто замяла дело.

Он найдет Испепелителя и заставит заплатить за его преступления.

Подразделение продвигалось все медленнее, с трудом продираясь через покрытые жилистым мхом корни и растущие из тины липкие лианы. Заметив, что Танкред целиком ушел в свои мысли, Льето хранил молчание. Он сосредоточился на ходьбе, чтобы по оплошности не попасть ногой в водяную яму. Внезапно что-то в переплетении ветвей чуть дальше по ходу их движения привлекло его внимание.

Встревожил ли его какой-то шум или подозрительное колыхание? В тот момент он не мог бы сказать, но интуиция призывала к бдительности. Он с пристальным вниманием всмотрелся в сумрачный подлесок, стараясь обнаружить аномальную деталь. Неужели Танкред водит меня за нос? – спросил себя он. Может, это не просто упражнение? Может, он решил проверить меня на вшивость?

Потревожив листву, шумно взлетела птица. Льето нахмурился. Не говоря ни слова, он не сводил глаз с той точки в десяти метрах от них, прислушиваясь к малейшему подозрительному звуку. Но тяжелое дыхание с трудом передвигающихся позади людей мешало ему что-либо расслышать. Танкред шел метрах в пяти-шести перед ним. Сам не зная зачем, Льето ускорил шаг, чтобы догнать его. Он был почти рядом, когда взлетела вторая птица. Льето схватился за висящее на перевязи у него за спиной оружие.

– Лейтенант? – позвал он самым невыразительным тоном.

Не останавливаясь, Танкред на ходу обернулся к нему, но Льето не смотрел на него. Он не отрываясь вглядывался во тьму между ветвями, откуда одна за другой выпорхнули две птицы.

– Лейтенант, мне кажется… – начал он.

Его прервал громкий треск и последовавший за ним скрип или скрежет. Похоже на звук лопнувшей струны. Из листвы на полной скорости вылетел подвешенный на множестве привязанных где-то очень высоко и скрытых ветвями лиан огромный ствол. Льето потребовалась всего секунда, чтобы понять, что Танкред находится прямо на линии движения этого тарана. Тогда он изо всех сил рванулся вперед и толкнул командира в бок, заставив отлететь на несколько метров вперед и приземлиться в куче брызг. Но слишком поздно заметил, что плохо рассчитал собственную траекторию.

Огромная масса ствола со всего размаха ударила его, штопором ввинтив в воздух; несколько раз перевернувшись, он упал в тину. А таран закончил свой бешеный полет напротив, с чудовищным треском искрошив попавшиеся на пути деревья.

Ряды солдат на несколько секунд охватила паника: люди не понимали, является ли это частью тренировки, или же возникла реальная проблема. Некоторые наугад стреляли из винтовок Т-фарад в сторону леса. Танкред поднялся на ноги и тут же увидел лежащего в нескольких метрах от него Льето и расплывающуюся вокруг его тела лужу крови.

– Код А! Аварийная остановка тренировки! – заорал он в свой микрофон. – Аварийная остановка!

Не дожидаясь ответа, он бросился к другу. Симуляция немедленно прервалась. Солнце потухло, а желтоватые болотные туманы постепенно втянулись в вентиляционные отверстия. Зажглись прожекторы, высветив металлический купол на девяностометровой высоте.

– Что происходит? – раздался в громкоговорителе крик отвечающего за учения наблюдателя. – Пусть командир немедленно свяжется со мной!

Опустившись на колени, Танкред осторожно приподнял утонувшую в грязи голову Льето. Изо рта у того текла кровь.

– Льето! Льето! Господи, ты меня слышишь? Ответь, друг! Ты меня слышишь?

Льето поморгал и едва слышно спросил:

– Что… случилось?

Большой алый пузырь тут же возник у него во рту, и он закашлялся.

– Не двигайся, друг, сейчас мы тебе поможем! – проговорил Танкред. – Главное, не пытайся двигаться! – Потом он прокричал в микрофон: – Медиков сюда! Шевелитесь, черт побери, это срочно!

В этот момент, увязая в грязи, подоспел Энгельберт. Когда он увидел лежащего в луже крови брата, его лицо побелело. Он рухнул на колени рядом с ним:

– Брат! Что с тобой? О мой брат! Главное, только не двигайся, все будет хорошо.

На грани беспамятства Льето бормотал что-то нечленораздельное.

– Бригада медиков на подходе! – закричал Юбер. – Расступитесь, пропустите врачей!

– Держись, братишка, – проговорил Энгельберт сдавленным от волнения голосом.

Он взял Льето за руку и держал, пока кто-то не высвободил ее, чтобы медики могли делать свою работу.

Тогда он взглянул на Танкреда, и взгляд его был мрачен.

* * *

Когда я проник в запретную зону Инфокосма, у меня перехватило горло.

Пульс резко ускорился, и я постарался выровнять дыхание, чтобы никто не заметил моего странного стресса. У подключенного пультовика нет никаких причин паниковать, если он просто выполняет свою работу.

Два дня назад в разговоре с «сочувствующими» Сети всплыл старый слух – загадочная смерть бесшипников, которые работали на «Святом Михаиле» планировщиками-наладчиками. Как часто бывало, сначала я решил, что все это очередная ерунда, стихийная выдумка коллективного воображения. Однако в ходе разговора эта история возбудила мой интерес до такой степени, что я решил провести собственное небольшое расследование. В конце концов, достаточно заглянуть в реестры бесшипников, хранящиеся в Нод-2.

Единственная загвоздка заключалась в том, что эти файлы, разумеется, находились в охраняемой зоне Инфокосма, куда бесшипники доступа не имели. Конечно, это не так опасно, как сверхсекретные черные зоны, но все равно, если бы меня засекли в охраняемой зоне, наказание наверняка было бы суровым. Однако в рядах Сети талантов хватает, и я знал, к кому обратиться, чтобы найти выход: к Клотильде Вожерлен.

Клотильда была одной из немногих женщин-пультовиков в биоСтрукте «Святого Михаила». Она слыла гениальным программистом, а заодно и одной из самых ярых активисток «Метатрона Отступника». Ей понадобилось всего несколько часов, чтобы хакнуть программу и обеспечить мне возможность проникнуть в охраняемую зону таким образом, чтобы все тревожные сигналы пульта не затрезвонили в ушах Харберта.

Сегодня утром, едва я вошел в Инфокосм, она передала мне нужный кусочек кода, замаскировав его в служебном сообщении. Активировав его, я на мгновение почувствовал разочарование: я видел свои руки, а значит, и сам оставался видимым. Но Паскаль тут же меня успокоил: с его глаз я исчез. Я был под защитой.

Исполненный дурных предчувствий, я пролетел над соседними полями данных, чтобы приблизиться к внушительным фиолетовым кубам с позолоченными гранями, которые обозначали границы зон, запретных для насильно мобилизованных. Для хакерской программы Клотильды это был момент истины. Я сделал глубокий вдох и рванулся вперед, чтобы пройти сквозь фиолетовую мембрану. Ни один сигнал тревоги не резанул мне уши.

Клотильда оправдала свою репутацию. Я был внутри.

Прежде чем приниматься за работу, я решил немного насладиться зрелищем и взмыл к верхним граням куба, позволив восходящему потоку нести меня. Внутренний объем был огромен, но я приблизительно знал, куда двигаться. Здесь работало множество аккредитованных пультовиков, чьи аватары деловито сновали в различных отделениях куба защищенных данных. К моему великому облегчению, ни один из них не отреагировал на мое появление. Они меня не видели. Спасибо, Клотильда.

– Единственный риск, – программируя взлом, предупредила она меня, – заключается в твоем личном рабочем файле. Если по какой-либо причине они решат проверить, то увидят, что твои передвижения завели тебя в запретный куб. Эта штука – настоящий жучок, и я никак не могу ее хакнуть. Но честно говоря, вероятность того, что им придет в голову проверить твои передвижения именно в день, когда ты проник в запретную зону, весьма мала.

Мне оставалось только надеяться, что в теории вероятности Клотильда так же сильна, как и в программировании.

Добравшись до пересечения с восходящим потоком, я, надеясь, что никто не заметит, как какой-то невидимка ищет дорогу, потянул за волокно центральных данных, чтобы выяснить направление, в котором располагалась секция, касающаяся бесшипников. Отсек три, желтая линия, ОК.

Третий отсек шел вдоль одной из сторон куба. И как раз в этом месте куб пересекался с черной зоной. Вернее, овоид данных, считавшихся сверхсекретными, касался зоны, где передвигался я. Два объема располагались так близко, что в некоторых местах происходило взаимопроникновение. Никаких проблем для официально работающих здесь пультовиков – им просто запрещен доступ в черные зоны. А вот с бесшипником вроде меня дело другое. Стоит мне коснуться этой черной структуры, я сразу получу мощный разряд нейронной боли, а если окажусь таким психом, что попытаюсь туда сунуться, то и вовсе расстанусь с жизнью. Поэтому я осторожно продвигался вдоль отсека, тщательно избегая любого неосторожного жеста, который мог бы привести к соприкосновению с этой опасной поверхностью. Нейронный разряд, скорее всего, заставит меня закричать, чем и выдаст мое присутствие центральному пульту.

По пути я отметил, что вблизи эта темная оболочка не совсем похожа на другие поверхности Инфокосма. На ней отсутствуют встречающиеся повсюду характерные радужные разводы. Надо будет рассказать об этом Клотильде. Интересно, хватит ли ее умений, чтобы хакнуть одну из таких зон? Сорвиголова вроде нее вполне способна принять вызов, но с моей стороны было бы безответственно толкать ее на такой риск. Может, однажды я сам попробую? Только достанет ли у меня смелости?

Внезапно моя программа прочесывания запищала: я нашел то, что искал. Я тут же потянул за нужное волокно и, больше не теряя времени, вернулся по своим следам, чтобы покинуть куб. Все вместе заняло не больше четырех-пяти минут. Операция прошла успешно.

На обратном пути, пролетая над полями коллег, я думал о том, что Косола был бы поражен этим молниеносным проникновением. Он бы отругал меня за необдуманный риск или что-то вроде, но не преминул бы также воспользоваться новым способом получения сведений.

Разбор и анализ его найденных неделю назад заметок продвигался неплохо, хотя результаты были неутешительными. Мало-помалу я приходил к мысли, что без него эти записи бесполезны. Но в груде документов обозначился один интересный контакт: биолог-бесшипник из лаборатории медицинских анализов сектора L, с которым Косола собирался встретиться. Постараюсь его повидать, как только найду предлог оказаться в тех краях.

Наконец я заметил вдалеке висящего над своим полем лицом к запретной зоне Паскаля, он как будто поджидал моего возвращения. Я отключил хакнутую Клотильдой программу, чтобы снова стать видимым. И он тут же на полной скорости помчался ко мне. Холодок страха пробежал у меня по спине. Наверняка меня засекли, и он спешит предупредить.

– Что случилось? – крикнул я, пока он тормозил, добравшись до меня. – Я спалился?

– Нет-нет. Не волнуйся!

Он замолчал, словно переводя дыхание – что было бы чистым абсурдом, поскольку физически он оставался на месте.

– Твой новый контакт, Танкред Тарентский, он же из подразделения семьдесят восемь П/К?

– Да, а что?

– У них в третьем куполе только что произошел несчастный случай. Один человек тяжело ранен.

* * *

Один за другим солдаты покидали раздевалку тренировочного купола номер три, чтобы вернуться к себе в казарму. В обычное время здесь стоял бы шум: солдаты воспользовались бы случаем сбросить напряжение, перешучиваясь или толкая друг друга. Но на этот раз атмосфера была мрачной. Несчастный случай с Льето подорвал моральный дух подразделения.

Подробно рассказав о случившемся старшим офицерам и подписав кучу бумаг, Танкред смог наконец тоже покинуть купол. Выполнять бесконечные административные формальности было пыткой. Льето занимал все его мысли, и он спешил в госпиталь, чтобы узнать, насколько серьезно его состояние.

Контраст между плохо освещенной раздевалкой и ярким сиянием эспланады купола заставил его на мгновение зажмуриться. Едва глаза привыкли к свету, он увидел прислонившегося к общественному терминалу недалеко от главного входа Альберика. Они пошли навстречу друг другу.

– Меня предупредили о несчастном случае в третьем куполе, – сказал Альберик, – и я сразу же подумал, что речь о тебе.

– Судя по всему, так и должно было быть… – хмуро ответил Танкред.

– Что произошло?

Танкред потер правый локоть, на который упал, когда Льето толкнул его.

– Сегодня нам предстояла простая физическая тренировка в местных условиях. Никаких тактических учений. А только на тактических учениях допустимо устраивать ловушки – обычно такие, какие предположительно могут придумать атамиды.

– И там была устроена такая ловушка, да?

– В точку. Сделана так, чтобы неожиданно ударить кого-нибудь…

– Тебя.

Танкред развел руками. Он был не уверен.

– Этого мы уже не узнаем. Но как бы то ни было, сработала она, когда проходил именно я. И я обязан жизнью только быстроте реакции Льето. Тот ствол меня бы просто раздавил, я бы точно умер на месте. А теперь в нанохирургии вместо меня он.

– Это серьезно?

– Довольно-таки. Но я предполагаю, что могло быть хуже. Поскольку ловушка задела его по касательной, он избежал удара в полную силу. И все же, скорее всего, пройдет много дней, пока он поправится. Черт возьми, попадись мне тот, кто это сделал!..

– Ты спросил у координатора учений?

– Да, но он здесь ни при чем.

На самом деле, когда медики увезли Льето, Танкред ринулся в колпак, где сидел координатор купола. Когда перед бедолагой, требуя объяснений, предстал этот разъяренный колосс, тот испытал самый большой ужас в своей жизни. К счастью для него, он сумел убедить Танкреда, что первым удивился этому несчастному случаю и, уж конечно, никогда не отдавал распоряжений устанавливать ловушку в месте, где проводится физическая тренировка, а тем более ловушку настолько опасную.

– В любом случае, – заметил Альберик, – даже если бы ты нашел того, кто это сделал, ты бы выловил всего лишь мелкую сошку. Настоящие виновники выдают себя тем, какими возможностями располагают. У кого достаточно власти, чтобы устроить подобную ловушку в одном из главных тренировочных куполов? У кого есть возможность за одну ночь полностью демонтировать тайник в прачечных? – Поскольку Танкред молча смотрел на него, он продолжил: – Никак не решишься выговорить, да? Тогда вместо тебя скажу я: тот, кто принимает окончательное решение, виновник, неизбежно должен находиться на самой вершине пирамиды: Петр Пустынник.

Танкред в некоторой растерянности затряс головой:

– Нет, не могу поверить, что человек вроде него может быть замешан в подобных делах. Ведь он доверенное лицо Урбана Девятого, а это не пустяк.

– Значит, доверия Урбана Девятого тебе достаточно?

От Танкреда не ускользнул язвительный тон Альберика. Позади него из купола продолжали выходить солдаты, и некоторые с удивлением поглядывали на невероятную парочку, которую составляли бесшипник и метавоин. Танкред отвел Альберика в сторону:

– Нет, доверия папы мне недостаточно. И все же оно имеет для меня определенное значение. – Он поднял руку, чтобы прервать собирающегося что-то сказать Альберика, и продолжил: – А при данных обстоятельствах я думаю о другом подозреваемом, куда более вероятном: Роберте де Монтгомери. Это человек начисто лишенный совести, и вдобавок у него есть свой интерес устранить меня.

Альберик насупился:

– Не знаю. Возможно. Зато нет никаких сомнений, что у тех, кто дергает за ниточки, лопнуло терпение и они решили больше не церемониться. Кстати, они не в первый раз действуют так радикально.

– Что ты имеешь в виду?

– Сегодня я провел небольшое расследование относительно бесшипников, исчезнувших незадолго до отправки после проведения некоторых работ на «Святом Михаиле». Это рабочие-наладчики. То есть парни, которые должны были обустраивать жилые пространства в помещениях корабля. Троих из них забрали прямо со строительных лесов на Земле, где шла предварительная сборка, за несколько недель до взлета. Просто увели, и все.

– Они исчезли?

– Если под словом «исчезли» ты подразумеваешь, что их больше нигде не видели, то да, они исчезли. Я проверил все списки. Они ни разу не появились ни в столовой, ни на стройке; их никогда не помещали в госпиталь, никогда не задерживала полиция и так далее. Разумеется, они так и не вернулись на корабль.

– Конечно, это странно, но пока ничего не доказывает.

– Согласен, вот только в тот день, когда ты отколол свой номер в прачечных, исчезли еще трое бесшипников, и тоже наладчики.

Дергающая боль в локте отдавалась в плечо, но Танкред едва замечал ее – настолько важны были последствия того, что обнаружил Альберик.

– И никто не подал жалобу? – спросил он. – Никто не начал их искать?

– Все были холостяками и не имели никаких родных.

– Без исключения?

– Без исключения.

Речь уже шла не о простых махинациях или заговорах. Теперь, возможно, встал вопрос об убийствах.

– Что-то многовато совпадений.

– Я тебя за язык не тянул, – согласился Альберик. – Коллеги последних исчезнувших забеспокоились и обратились к начальству. Им посоветовали заниматься своими делами и сказали, что тех просто перевели в другую часть «Святого Михаила». Этот корабль такой огромный, что никто никогда не пойдет проверять.

– То есть бедолаг принудительно привлекли к работам по перемещению тайника нашего призрака, а потом ликвидировали. Так?

– Все сходится.

Танкред не поднимал глаз.

– До сегодняшнего несчастного случая я бы, конечно, не поверил. Но теперь я знаю, что они способны на все. – Подняв голову, он увидел Энгельберта, который ждал его чуть в стороне, неодобрительно поглядывая на них. – Я должен тебя оставить, – сказал он Альберику. – Мне нужно к Льето в госпиталь. Вернемся к этому чуть позже.

Они пожали друг другу руки, и Альберик шепнул:

– Надеюсь, твой друг скоро поправится.

На «Святом Михаиле» было семь госпиталей. С серьезными травмами направляли в самый крупный из них, «Сентраль-Шарите». Туда, в отделение скорой помощи, несколько часов назад привезли Льето.

Вот уже полчаса Танкред и Энгельберт ждали разрешения повидать Льето. Один из них сидел на неудобном стуле в зале ожидания, другой расхаживал туда-сюда. За все время поездки до госпиталя Энгельберт не разжимал губ, и, конечно же, Танкред воспринимал это как молчаливый укор. Его задевало такое поведение, но мучительное чувство вины мешало это показать.

Наконец пришла медсестра, чтобы проводить их в палату раненого. Они двинулись следом за ней по лабиринту коридоров и операционных, переполненному вечно спешащими медтехниками и слоняющимися между палатами выздоравливающими.

– Палата пятьсот семь Б, пациент Льето Турнэ, – объявила в конце концов медсестра, останавливаясь перед дверью. – У вас пять минут, господа.

Льето лежал на ложементе клеточного восстановления. Он был обнажен, так что все повреждения оказались на виду. Лицо Энгельберта исказилось, когда он осознал, в каком состоянии находится его брат. По всей правой стороне от бедра до подмышки шли глубокие рваные раны, нанесенные деревянными щепами, по краям их наливались фиолетовые кровоподтеки, и без труда угадывались сломанные ребра, на несколько сантиметров впечатанные глубоко внутрь. Вокруг его тела выныривали из густой пены восстановительного ложемента сотни похожих на длинные прозрачные ресницы нанохирургических волокон, чтобы проникнуть непосредственно в плоть, питая ткани запрограммированными на исправление повреждений искусственными микроорганизмами.

Энгельберт сел в кресло, стоящее рядом с кроватью, а Танкред, которому было не по себе, остался стоять по другую сторону.

– Льето, братишка… – ласково позвал Энгельберт. – Как ты себя чувствуешь?

Оглушенный обезболивающими молодой фламандец приоткрыл глаза и пробормотал:

– Классно… никогда не чувствовал себя лучше…

– Ну, братан, узнаю тебя! – воскликнул Энгельберт с вымученным смехом. – Никогда не упустишь случая похорохориться! Нам сказали, что твой организм отлично реагирует на нанохирургию. Через неделю тебя выпишут.

Танкред склонился к Льето и тихонько сказал:

– Друг, мне так жаль, что ты оказался здесь. Все из-за меня. Это же я был на линии удара, и я должен бы лежать на твоем месте.

Энгельберт испепелил его взглядом:

– Сейчас не время говорить об этом!

– Это не был… несчастный случай… – слабым голосом проговорил Льето.

– Забудь, – сказал Энгельберт. – Тебе надо отдохнуть.

Но Льето продолжил:

– …ты должен найти… кто это сделал…

– Да, – ответил Танкред, – но твой брат прав, сейчас ты должен отдыхать и забыть про все остальное.

Раненый не услышал конца фразы. Его глаза закрылись, и он снова погрузился в беспамятство. В палату зашла медсестра.

– Посещение окончено, господа, – объявила она, подталкивая их к выходу. – Этот человек получил серьезную травму, вам и так повезло, что он смог сказать вам хоть несколько слов.

Они вышли, и едва оказались в коридоре, гнев, который Энгельберт сдерживал так долго, выплеснулся наружу.

– Тебе не кажется, что ты и так уже причинил достаточно зла? – рявкнул он на Танкреда.

Слишком удивленный, чтобы оскорбиться, тот ответил:

– Ты не того винишь, Энгельберт. Не я подстроил ту ловушку.

– Брось, ты прекрасно понял, о чем я: все эти неприятности из-за того, что ты вытворяешь!

– Что я вытворяю?

– Вообще… все твое поведение в последние недели! Кое-какие высказывания, и то, что тебя теперь не слишком волнует собственное подразделение, и даже то, с кем ты якшаешься! – не останавливался Энгельберт, будто решил выплеснуть наконец все, что давно уже накопилось. – Не многовато ли получается, а? Как, по-твоему, подействует на людей, если они увидят тебя, например, с типом вроде того, с которым ты недавно беседовал?

– С ним? Только не говори мне, что зазорно общаться с классом Ноль! Я-то думал, что ты шире смотришь на такие вещи.

Он был прав, и это только еще больше распалило Энгельберта. Ему показалось нечестным со стороны Танкреда обвинять его в классовом расизме, хотя дело было в другом.

– Ты прекрасно знаешь, что его статус здесь совершенно ни при чем, речь о его поведении! У вас был вид двух заговорщиков, а это наводит на подозрения!

Танкреду очень хотелось проявить максимум терпения по отношению к Энгельберту, но и тому не стоило перегибать палку.

– Сбавь тон, солдат! Не забывай, что говоришь со своим лейтенантом!

Энгельберт невольно отпрянул. Он не ожидал, что в подобной ситуации Танкред воспользуется своим званием. Потом он заметил, сколько взглядов обращено на них в коридоре.

– Послушай, Энгельберт, – понизив голос, снова заговорил Танкред, – я не знаю, что ты имеешь против того человека, но можешь не рассчитывать, что я перестану с ним общаться только потому, что он тебе не приглянулся. В чем его вина? В том, что он мобилизован по принуждению?

– Конечно нет, – возразил Энгельберт, тоже, в свою очередь, говоря тише. – Но известно, что все недовольные – поголовно бесшипники. И немудрено, что на общение с ними косо смотрят.

– Каждый волен думать что хочет, ведь так? Если этот человек сделал что-нибудь противозаконное, пусть мне об этом скажут, иначе я не вижу, во имя чего должен воздерживаться от встреч с ним.

Говоря это, Танкред прекрасно понимал, что лукавит. Хоть он и не знал подробностей того, чем занимался Альберик, но все же был не настолько наивен, чтобы верить, будто тот ни в чем не преступает рамки закона.

Энгельберт открыл было рот, чтобы ответить, но потом как будто передумал. Когда он заговорил, голос его был холоден как лед:

– А когда тебе все-таки предъявят доказательство, Танкред, обратишь ли ты на него внимание? Уважаешь ли ты еще закон?

Почувствовав весь подспудный смысл вопроса, Танкред на мгновение заколебался.

– Закон… не знаю, – в конце концов признал он. – А вот что касается нравственности, тут я уверен.

Энгельберт покачал головой, как если бы ответ не удивил его:

– Когда человек присваивает себе право решать, подчиняться закону или нет, он уже вне закона.

И, не добавив больше ни слова, двинулся прочь.

Чувствуя спазм в желудке, Танкред смотрел ему в спину, пытаясь понять, как Энгельберт вдруг проникся к нему таким недоверием. По всей видимости, отныне тот рассматривал его как угрозу своему брату. И хотя сам Танкред не думал, что ему есть в чем себя упрекнуть, он вынужден был признать, что ход событий только что подтвердил правоту его оператора-наводчика. Пусть и косвенно, но это он отправил Льето на больничную койку.

Пиканье мессенджера вырвало его из раздумий. Это было всего лишь текстовое напоминание:

Танкред Тарентский: сеанс тахион-связи с Землей через десять минут.

В челноке, который нес его в Центр тахионной связи, Танкред мысленно пробежался по темам, которые он должен или, точнее, не должен затрагивать в разговоре с родителями. С самого начала путешествия он всегда старался как можно меньше драматизировать те проблемы, с которыми сталкивался, чтобы не встревожить их еще больше, – они и так достаточно беспокоились. Он также помнил, что обещал сестре Нисе поговорить с отцом о новом претенденте на ее руку. Вовсе не факт, что графа Лизьё удастся убедить принять в семью простолюдина, однако, на взгляд Танкреда, это было всяко лучше, чем увидеть, как сестра закончит свои дни в монастыре.

Центр тахионной связи сиял белизной. Такой ослепительной асептической белизной, что это почти вызывало мигрень. Танкред провел мессенджером над детектором, обозначенным серым кругом на приемной стойке, после чего девушка-оператор сообщила ему номер кабины. Он прошел через переполненный зал ожидания и углубился в нескончаемый коридор, по обеим сторонам которого шла длинная череда дверей.

Кабины тахион-связи представляли собой маленькие комнатки кубической формы без каких-либо декоративных элементов, с белыми стенами и светящимся потолком. Танкред спросил себя, к чему в центрах связи столько белизны. Он устроился в занимающем всю середину помещения кресле, и неизвестно откуда прозвучавший голос объявил:

– Связь с Землей через пять секунд.

Перегородка перед Танкредом на мгновение заискрилась, потом сформировалась картинка, показывающая другую кабину – точного двойника той, в которой находился он. Приглядевшись к краям изображения, можно было подметить легкое отличие в оттенках, но в целом иллюзия была почти идеальна.

Прямо перед Танкредом сидели его родители, Эд Бонмарши и Эмма де Отвиль, на этот раз вместе с Нисой.

– Здравствуйте, мои дорогие. – Танкред улыбнулся как можно искренней.

– Здравствуй, сын, – отозвался Эд; вопреки довольно чопорным манерам, которыми всегда отличался отец Танкреда, в глазах его читалась толика теплоты.

– Здравствуй, мой дорогой, – сказала мать.

Танкред почувствовал, что она уже на грани слез.

– Ты плохо выглядишь, похудел. У тебя неприятности?

– Нет-нет, не беспокойся, все в порядке.

На самом деле Танкреду казалось, что это у них усталый вид.

Нет, они просто постарели! Я улетел всего пятнадцать месяцев назад, но для них прошло почти два года.

– Здравствуй, Танкред, – сказала Ниса, которая, похоже, была рада оказаться здесь.

Танкред, довольный не меньше, вместо ответа нарочито подмигнул ей.

– Ну как дела на борту? – заговорил отец.

– Учения продолжаются, и на их подготовку у меня уходит много сил, но я приспособился к жизни на борту гораздо легче, чем предполагал.

Это было почти правдой, даже если существование в замкнутом пространстве начинало тяготить его.

– В любом случае осталось недолго, – сказала Эмма. – Для тебя – чуть больше четырех месяцев.

Печаль таилась совсем близко за успокоительным тоном, которого она старалась придерживаться. Сколько еще времени она не увидит своего сына?

– Твое подразделение по-прежнему на хорошем счету? – подхватил Эд. – Ты доволен своими людьми?

Он задавал эти вопросы исключительно из вежливости, военные дела никогда особо не интересовали его.

– Да, я вполне ими доволен, среди них есть отличные солдаты, – ответил Танкред, одновременно размышляя, скольким из своих людей он еще может доверять. – Могу даже сказать, это лучшая войсковая часть, какой мне приходилось командовать. С людьми такой закалки крестовый поход быстро закончится!

Последнее замечание имело целью ободрить мать, но, похоже, не очень ее убедило.

Ниса, решив, что она дала родителям достаточно поговорить, спросила:

– А как твой фламандский друг Льето?

Танкред вспомнил, что она была глубоко тронута участью Вивианы. Он бы предпочел уклониться от этой темы, но не собирался лгать своим родным.

– На учениях с ним произошел несчастный случай, но сейчас все в порядке, его поставят на ноги. Он же крепкий парень!

Увидев, как запаниковала мать, он быстро добавил:

– А вы, отец, как теперь ваше сердце?

– Прекрасно, как у молодого оленя! В минувшем месяце я прошел очередное обследование у госпитальеров, и все оказалось в порядке. Однако должен сказать, что этот злосчастный залог портит мне всю радость от того, что я больше не страдаю при малейшем усилии.

– Если все пойдет нормально, с теми премиальными, что я получу за эту кампанию, мы сможем выкупить свои земли, как только я вернусь.

Эд отмахнулся, словно желая показать, как мало значения придает этой теме:

– Не беспокойся, Танкред. Мы найдем выход. Возможно, я предложу Роберту де Монтгомери финансовое соглашение относительно земель Льёвена, что позволит нам покончить с этой затянувшейся тяжбой.

Мало того что отец тактично старался преуменьшить значение проблемы с залогом земель – исключительно ради того, чтобы избавить сына от чувства вины, – так еще эта змея Роберт Дьявол извлечет выгоду из абсолютно несправедливой ситуации!

– И речи быть не может! – воскликнул Танкред. – Нам не следует обсуждать что-либо с этим бандитом! Он совершенно незаконно занял наши земли. Вступить с ним в переговоры означало бы признать легитимность его притязаний на них. Напротив, вы должны возвысить голос, чтобы ваши жалобы были услышаны на самом верху, вплоть до короля. Вплоть до папы, если потребуется!

– Оставь, Танкред, – вздохнула Эмма, – ты же прекрасно знаешь, что мы уже пробовали. И это ничего не дало. Святейший отец слишком занят делами империи, особенно после начала крестового похода. И с этой точки зрения Роберт де Монтгомери представляет для папы куда больший интерес, чем мы.

– Даже папа должен требовать соблюдения закона! В этом деле право на нашей стороне.

Глупое было высказывание, и Танкред это осознал, едва слова слетели с его губ. Родители слишком хорошо знали, на чьей стороне закон и справедливость. Мать права: взывать к папе совершенно бесполезно.

Почувствовав его замешательство, Ниса ласково прикоснулась к руке отца и сказала:

– Ты не должен беспокоиться об этом, Танкред. Тебе хватает своих забот. Разберемся, когда ты вернешься.

Танкред кивнул:

– Да, ты права. Я принимаю это слишком близко к сердцу. Кстати, давай лучше поговорим о тебе; как там дела с твоим Антуаном Киргмелем?

Он сказал это, как всегда, шутливым тоном, но прелестное лицо сестры мгновенно замкнулось.

– Все кончено, – резко ответила она. – Этот господин счел, что я недостаточно хороша для него.

Показной оптимизм, который Танкред напустил на себя, чтобы ободрить родителей, самым жалким образом рассыпался в прах.

– О нет, бедная моя Ниса…

– Не важно, он был идиотом!

Как же она должна была намучиться, чтобы стать такой непреклонной.

– Может, еще не поздно? Он наверняка пожалеет и передумает…

– Нет, он трус, не способный противостоять чужому мнению!

– А, ты сказала ему о своей… проблеме.

– О моем бесплодии можешь говорить прямо! Это не из постыдных грехов!

– Конечно нет, бедная моя сестра.

Она разразилась рыданиями, в одно мгновение перейдя от гнева к отчаянию, и бросилась в объятия матери, чтобы спрятать лицо, и брат не увидел ее слез. Танкред проклял себя за то, что затронул эту тему, но ему и в голову не могло прийти, что претендент оттолкнет Нису, узнав правду. Напротив, он был уверен, что взлет по социальной лестнице, которым стал бы этот союз для мелкого промышленника, окажется достаточным стимулом, чтобы пренебречь общепринятыми взглядами на бесплодие. Он ошибся. Конформизм тяжело давил на все и всех, уродуя человеческие отношения вплоть до того, что разлучал тех, кто искренне любит друг друга, своей абсурдной алхимией превращая любовь в гнев и безысходность. За это Танкред ненавидел всех, кто устанавливает или поддерживает подобное положение вещей.

VI

25 августа 2205 ОВ

Работа с аксонами биоСтрукта «Святого Михаила» была не слишком аппетитным занятием.

Эти плавающие в органической жидкости длинные светлые трубки ветвились по всему кораблю, добираясь до любого закутка и позволяя мириадам нервных окончаний распространяться повсюду, где требовалось наблюдение за каким-либо параметром. Каждое окончание снимало определенный показатель, который передавался рецепторными нейронами Нод-2, где с целью обработки информации образовывались новые синапсы. И именно аксоны обеспечивали весь процесс прохождения данных.

В этом не было ничего аппетитного, потому что жидкость, в которой плавали пучки аксонов, воняла тухлыми яйцами. В узком туннеле, куда мне пришлось залезть, чтобы провести контрольный осмотр, запах стоял просто невыносимый. Если бы мне понадобилось ползти по сточным водам, эффект был бы тот же. Однако же я оказался здесь по собственной инициативе.

Несколько дней назад, когда я проверял список термических данных, как делал уже сотни раз, мое внимание привлекла одна странная группа цифр. Они не соответствовали никакому автоматическому снятию показателей и никакому запросу пультовика. Даже спецификация не напоминала ни одну мне известную. Я обсудил это с Паскалем, который удивился не меньше моего. Как если бы Нод-2 дал команду некоторым нервным окончаниям сделать замеры, хотя никто ему ничего подобного не приказывал. Одного этого хватило бы, чтобы вызвать мое удивление, но самое поразительное ждало впереди: задействованные им окончания вообще не должны были существовать! У них не имелось никакого серийного номера.

Я перебрал все в той или иной степени обоснованные мыслимые гипотезы, которые могли бы объяснить спонтанное зарождение нейронных ответвлений на аксонах «Святого Михаила», но ничего убедительного не нашел. Пока Паскаль не заметил нечто, от меня ускользнувшее. Даты.

Эти непредусмотренные данные появились почти сразу после фазы холодного сна. Чем больше проходило времени, тем больше их обнаруживалось. А вот до выхода из туннеля Рёмера не было ни одного.

Я немедленно доложил Харберту, тот, по своему обыкновению, посмотрел на меня свысока: «Что мелкий компьютерщик вроде вас может понимать в биологии или в прикладной генетике?» Я все же объяснил ему, к каким последствиям могут привести непредвиденные ответвления на аксонах, и он внезапно сменил тон. Я знал, как обращаться с этим болваном. Так что он разрешил мне проверить мою теорию и отпустил на полдня. Это было прекрасно, я сумею одним выстрелом убить двух зайцев. На инспектирование туннеля мне нужен был час или два, а потом я смогу посетить лабораторию сектора L, где контакт Косола, возможно, расскажет мне что-нибудь интересное. Все складывалось совсем неплохо.

Я уже час с четвертью ползал по этому вонючему туннелю и пока не обнаружил и тени незарегистрированного ответвления. Я даже прикинул, что сделаю Харберту бесценный подарок, дав повод не только поиздеваться надо мной, но и, того хуже, наказать. Стараясь не думать об этом, я открыл следующий люк. Восемнадцатый с начала моих поисков. Вонь тухлых яиц ударила мне в нос. Стараясь дышать ртом, я просунул кольцеобразный микроскоп в предусмотренное для этой цели отверстие и подождал, пока на экране возникнет изображение. Буквально через несколько секунд появился аксонный узел, похожий на вялую ветку, от которой отходили десятки светлых волосков. Все вместе напоминало привитую к стеклу актинию. Как я и говорил, не слишком аппетитно.

И тут я это увидел.

На одной из актиний развились волоски нового вида. Тоньше остальных, они пронизывали пустоты в других узлах и разрастались во всех направлениях. С теми примитивными инструментами, которыми я сейчас располагал, невозможно было узнать, куда они идут. Но они были здесь!

– Что же могло породить их? – вслух подумал я.

Едва я сформулировал вопрос, как в голове вспыхнул ответ:

– Переход Рёмера! Мутации во время прохода через туннель!

Если я попал в точку, это было важное открытие. Однако я не имел ни малейшего намерения поделиться им с властями. С какой стати делать такой подарок этой клике сволочей? И потом, однажды оно могло пригодиться Сети.

Какова бы ни была их природа, спонтанные ответвления представляли собой новое поле исследований в биоинформатике. Хотя они составляли неотъемлемую часть Нод-2, контролировать их с пульта было невозможно. В сущности, с информационной точки зрения их вообще не существовало. Однако они были здесь, перед моими глазами, и медленно колыхались в волнах органического супа, в который были погружены.

Я сделал несколько снимков, потом отсоединил микроскоп и закрыл люк. Если я хотел успеть совершить свою тайную вылазку, задерживаться нельзя. В любом случае у меня накопилось достаточно данных для отчета – естественно, без упоминаний о моей теории появления новых ответвлений. Я поспешно вылез из трубы и сверился с мессенджером, чтобы найти самую короткую дорогу в сектор L.

По пути я послал человеку, которого искал, текстовое сообщение, предупредив о своем скором появлении и посоветовав найти предлог, чтобы сделать перерыв на несколько минут и выйти наружу. Я бы не хотел, чтобы нас увидели вместе в его лаборатории. В отличие от Алмаза, там было больше добровольцев, чем бесшипников.

Его звали Филипп Лекюйе. Подойдя к лаборатории, я сразу заметил его. Высокий здоровяк с широкими плечами, квадратной челюстью и длинной светлой шевелюрой стоял, небрежно прислонясь к фасаду и безуспешно пытаясь выглядеть естественно. Он совершенно не соответствовал сложившемуся у меня образу ученого. Честно говоря, я скорее готов был увидеть его среди солдат Танкреда, в боевом экзоскелете. Он тоже, едва увидев меня, догадался, кто я, широко улыбнулся и кивнул.

В общении он оказался естественным и приятным, и его отнюдь не волновало, что он снабжает информацией подпольную сеть на папском военном корабле. Раньше, на гражданке, он работал техническим специалистом в большой биологической лаборатории, имевшей аккредитацию церковных властей. Его специализация была крайне деликатной и потому находилась под бдительным наблюдением Совета по христианской этике: генная инженерия. На борту он всего лишь занимался медицинскими анализами. Кровь и моча солдат для парня, заточенного на секвенирование[71] ДНК… А главное, его это вроде бы особо не беспокоило.

– Знаешь, моча или ДНК, все равно это биохимия!

Он объяснил мне, что на Земле в его обязанности входили главным образом генетические анализы при уголовных расследованиях или же секвенирование бесчисленных военных вирусов, распространившихся после Войны одного часа, лекарства от большинства которых еще предстояло изобрести.

Однако перед самым отбытием в крестовый поход ему случилось поработать над весьма необычным заказом: над созданием ДНК.

– Разве это не запрещено категорически Советом по этике? – удивился я.

– Безусловно. Куда за меньшее можно оказаться в тюрьме. Но на приказе стояла печать штаба НХИ, и он был утвержден нашими вышестоящими, так что никто не полез спорить.

– А что конкретно требовалось?

– Вот тут и начинается самое интересное: следовало создать ДНК на основе человеческой, но совершенно чистую.

Как мне уже любезно поставил на вид Харберт, я не генетик. Но способен распознать чепуху, когда ее слышу.

– Чистая ДНК? Но это же бессмыслица.

– Ты прав. На самом деле меня попросили создать полную человеческую генетическую структуру, лишенную малейшей характерной особенности, такой, например, как цвет глаз или волос, а главное, без тех генетических последовательностей, которые могли бы стать носителями каких-то слабостей или рецессивных болезней.

– Твою мать, но зачем?

– Я тоже задал себе этот вопрос. Подобная ДНК не имеет никакого биологического смысла, она бесполезна. Тогда я решил, что, вполне вероятно, являюсь лишь простым звеном в цепочке исполнителей, а сама эта последовательность представляет собой только часть более обширного проекта.

Пока я его слушал, у меня в голове роились бесчисленные гипотезы.

– Основа для нового биологического оружия – генетического?

– Возможно. Еще я подумал об исследованиях, имеющих целью создание клонированных суперсолдат.

Я не удержался от смешка:

– Это всего лишь россказни. Суперсолдаты у них уже есть. И незачем надрываться и клонировать их, уже есть военные школы, готовые их производить. К тому же это противоречило бы догматам Церкви, запрещающим клонирование.

Филипп скорчил скептическую гримасу:

– Одним противоречием больше, одним меньше. Однако ты, возможно, прав, потому что эта ДНК оказалась нежизнеспособна. С такой ДНК клонировать человеческое существо невозможно.

История была интересная, но я не понимал, что в ней могло вызвать столь пристальное внимание Косола. На сегодняшний день мы ничего не могли извлечь из этой информации. И все же я постарался выяснить хоть что-то еще.

– Ты помнишь, от кого исходил приказ?

– Он был зашифрован. На документе не было никакого имени, только ID[72]. Могу только сказать, что, судя по уровню приоритетности, он исходил с самого верха. Завершить изготовление клеточной цепочки требовалось за несколько недель до старта, учитывая обозначенную конечную дату.

Единственным способом узнать больше было определить личность заказчика. Если он из Генштаба, может быть, мы найдем какие-то сведения о нем в черных зонах Инфокосма. А для этого еще надо умудриться их хакнуть… В тот момент я уже склонялся к мысли, что эта история не стоит такого риска. Пресловутая «чистая ДНК» с тем же успехом могла оказаться вакциной от кариеса или другой ерундой в том же роде.

– Какого черта Косола решил, что это так важно? – вслух подумал я. – Дело выеденного яйца не стоит.

– На самом деле, – ответил Филипп, – он всерьез заинтересовался моей историей, когда я сказал ему, что, вообще-то, заниматься секвенированием этой ДНК должен был не я.

– Как это?

– Я никогда не имел такого допуска, чтобы мне поручили работать над запросами этого уровня. Дело было поручено одному из моих коллег. Но у него возникли семейные проблемы, и в тот вечер, когда пришел приказ, у него случились большие осложнения с женой, у которой, похоже, были серьезные суицидальные наклонности. Он умирал от страха, что, если останется работать на всю ночь и бросит супругу одну в тяжелый момент, наутро может найти ее в ванне, полной крови.

Легкий холодок пробежал у меня по спине. Я начал понимать, почему Косола в своих заметках подчеркнул имя Лекюйе четырьмя линиями.

– Ну а мы с ним были довольно близки, – продолжал тот. – Вот он и попросил меня об одолжении: никому ничего не говоря, взяться за это задание вместо него, чтобы он мог побыть с женой. Он расписался в реестре и отдал мне свою ID-карточку для отметки по окончании.

Я догадался, каков будет финал, прежде чем он закончил свою историю.

– Утром я должен был ждать его у входа в лабораторию, чтобы вернуть пропуск, но за весь день он так и не объявился. Полиция обнаружила их в тот же вечер, его и жену: они повесились у себя в гостиной. По версии властей, он пришел поздно ночью, закончив работу в лаборатории, нашел покончившую с собой жену и в приступе отчаяния тоже повесился. В тот момент я подумал, что все подстроено. Но со временем я сказал себе, что, в сущности, не исключено, что он действительно нашел жену в петле и захотел последовать за ней.

Прежде чем ответить, я медленно покачал головой:

– А я готов поспорить, что если бы они узнали, что это ты синтезировал ту ДНК вместо него, то на следующий день тебя нашли бы с перерезанными венами или под колесами грузовика…

Филипп Лекюйе несколько секунд размышлял над моими словами, а потом медленно сглотнул.

* * *

Искусственное солнце «Святого Михаила» уже давно зашло.

Петр Пустынник и Роберт де Монтгомери устроили неофициальное совещание, сидя друг против друга в простых креслах без малейших украшений, стоящих в центре апартаментов претора. Строгость и минимализм убранства сильно отличались от той роскоши, с которой обставили свои «каюты» большинство сеньоров крестового похода. Некоторые из них тайком подсмеивались над проповедником, который желал любой ценой соответствовать своему прозвищу Пустынника даже на борту военного межзвездного корабля.

Тем не менее одна деталь подчеркивала значимость обитателя этих мест: длинный застекленный проем открывал обзор непосредственно во внешнее пространство. Всего несколько баронов удостоились этой высшей роскоши на борту, а иллюминатор Петра намного превосходил все остальные. Расположение его каюты обеспечивало впечатляющий вид на верхнюю часть корабля, позволяя оценить его циклопические размеры. Выстроившиеся двумя рядами вдоль оси тренировочные купола почти казались маленькими по сравнению с остальным судном. Тянущиеся вверх гравитационные арки и супертахионные антенны завершали величественную картину.

Этим вечером вокруг «Святого Михаила» пламенели красочные флуоресцирующие зеленые сполохи, напоминающие земное северное сияние. После прохождения гелиопаузы[73], на выходе из Солнечной системы, космическое излучение постоянно нарастало и отныне непрестанно бомбардировало искусственное гравитационное поле быстрыми частицами. Без него эти частицы убили бы всех на борту.

Хотя Роберт де Монтгомери предложил Петру встретиться, с тем чтобы обсудить проблемы дисциплины на борту, священник подозревал, что на уме у него что-то другое. Нескончаемые политические махинации нормандца были решительно невыносимы. Не раз он пытался найти способ ослабить влияние герцога, но тот пользовался слишком мощной поддержкой. И кстати, его отстранение повлекло бы за собой усиление лагеря умеренных, сделав тем самым уязвимым сам крестовый поход и поставив под удар доверенную ему святую миссию. Истинная цель этой военной кампании была такова, что Петру приходилось терпеть присутствие рядом этого человека, лишь бы тот помогал ему выполнить свой долг. Однако необходимо было держать его под контролем и помешать все испортить, интригуя направо и налево.

Он поймал себя на том, что уже несколько минут не слушает, и снова сосредоточился на герцоге.

– …и офицер был вынужден обратиться за помощью к военной полиции, чтобы восстановить спокойствие в своем подразделении, – говорил тот. – К тому же в последнее время сообщали о многочисленных случаях нарушения субординации, и, похоже, всегда в связи со слухами, распространяемыми этим проклятым листком…

– Богохульным «Метатроном Отступником», – машинально закончил за него Петр.

– Именно. Эта подметная газетенка пользуется тем бо́льшим влиянием в войсках, что распространяемые ею сплетни часто основаны на правдивой информации. Я постоянно удивляюсь качеству сведений, которые они добывают, – а, можете мне поверить, я знаю толк в сети информаторов. Они должны располагать очень высокопоставленными осведомителями, в том числе в окружении баронов. И если однажды один из них мне попадется, уверяю вас, ему придется очень…

– Да-да, – прервал его Петр. – Избавьте меня от деталей, прошу вас.

– Хм… хорошо…

Роберт не выносил, когда его перебивали.

– Как бы то ни было, эта газетенка выводит из себя сеньоров на борту, которые никак не могут понять, почему ее не удается искоренить.

– Значит, показательного приговора этому Косола оказалось недостаточно, чтобы охладить пыл авторов?

– Никоим образом, – ответил герцог Нормандский, воздевая руки к небу. – Скорее наоборот! Их активность, кажется, усилилась, а обличительные речи стали еще язвительней.

– Подпольная газета такого рода неизбежно должна смущать умы людей. Особенно когда они видят, как она возрождается из пепла. Все выглядит так, будто всегда найдется активист, готовый подхватить упавший факел.

– Именно такое впечатление они и хотят создать. Но я уверен, что речь идет о небольшой группе, и в наших силах покончить с ней.

Петр задумчиво потер щеку, стараясь представить себе воздействие этой листовки на солдат.

– Вы провели расследование в секторах бесшипников? – спросил он.

– Конечно. Но практически безрезультатно. Они все друг друга знают и проявляют редкую солидарность. Требуется очень много времени, чтобы внедрить к ним агента, а недавняя поимка одного из их заправил разоблачила многие наши прикрытия.

– Продолжайте, я убежден, что очаг протестов находится там!

Внутренне Петр чувствовал себя неловко, так ополчаясь на бесшипников, – это он-то, всегда выступавший защитником бедных и угнетаемых. И тем не менее он не сомневался, что именно насильно мобилизованные стоят у истоков «Метатрона Отступника». Кто еще на борту может затаить такую злобу на этот крестовый поход, если большинство людей выстраивались в очередь, чтобы записаться? Единственные, кто был глубоко недоволен своей судьбой – и, следует признать, не без оснований, – это бесшипники.

– Вместе с тем, – снова заговорил Роберт, – есть кое-что другое, вносящее смятение в умы: миф об Испепелителе.

Петр, измученный всеми накопившимися сложностями, испустил глубокий вздох. Если в начале похода ему во всем сопутствовал успех, с недавних пор он был вынужден сталкиваться с конкретной реальностью, и все становилось куда сложнее, чем в проповеди.

– Этот миф только добавляет нам проблем, – продолжал Роберт де Монтгомери. – Некоторые думают, что на нашей кампании лежит что-то вроде проклятия и что по кораблю бродит демон. Столь мощный миф намного убедительней, чем все наши строжайшие приказы.

– Действительно, этот спецагент истинное бедствие для дисциплины на борту. Я не думал, что с ним будет столько проблем. Он практически неуправляем, и, однако, нам без него не обойтись.

Роберт выпрямился, положил руки на подлокотники. И заговорил почти шепотом:

– Усиленная швейцарская гвардия известна своей крайней нестабильностью. В прошлом многих из них пришлось дезактивировать.

Герцог Нормандский не был трусом, но этот спецагент почти нагнал на него страху. Ему часто случалось выслушивать жуткие истории про этих странных солдат. Вполне вероятно, все это вздор. Однако теперь, когда ему пришлось столкнуться с одним из них, те россказни казались не такими уж нелепыми.

– Может, пора бы вам перейти к делу, дорогой Роберт? – спросил Петр. – Я прекрасно вижу, что, на ваш взгляд, этот швейцарский гвардеец не является причиной всех сегодняшних проблем.

– На самом деле есть еще один возмутитель спокойствия: Танкред Тарентский… Этот человек доставляет нам значительное беспокойство. Полагаю, придется применить к нему исключительные меры.

– Какого рода меры?

– Например, отдать под суд, скажем… как бунтовщика.

Петр Пустынник устало покачал головой:

– Вам же известно, что это невозможно. Он метавоин, элита нашей армии. Отдать его под трибунал означает косвенным образом согласиться с тем, что самые незапятнанные солдаты Господа могут быть замараны, что и их может коснуться разложение. Это скажется на моральном духе войск, и последствия будут намного пагубнее, чем сегодняшняя ситуация. Вы в курсе, до какой степени люди рассчитывают на эти подразделения, чтобы выиграть войну.

Ну конечно мне известно, раздраженно подумал Роберт. Перестань разыгрывать святую наивность, ты прекрасно знаешь, к чему я веду.

– В таком случае, – снова заговорил он, – разве нельзя придумать что-то более радикальное и… анонимное? Нечто более окончательное.

– Хм… Мы ступаем на почву, которая мне категорически не нравится.

Я прекрасно знаю, что ты не желаешь марать руки, жалкий проповедник. Но можешь не беспокоиться, меня-то это не смущает.

– Я понимаю, Петр, что вашему чистому и возвышенному духу претит применение подобных методов, но иногда такова цена правосудия Божия.

– Не стоит давать мне уроки теологии. Вопрос в другом. Молодой Тарент – племянник одного из военачальников крестового похода, а главное, он один из шести тамплиеров на борту. Такое положение вещей делает любое выступление против него довольно рискованным. Если по роковой случайности Совет тамплиеров увидит в подобных действиях сознательную попытку с нашей стороны ограничить их свободу маневра, мы окажемся с еще более серьезной проблемой на руках.

Роберт ощутил прилив презрения к этому тупице, который мыслит себя тонким политиком.

– Если только… – начал он, стараясь, чтобы в его тоне не сквозило пренебрежение, – если только Танкред не будет дискредитирован до такой степени, что даже Совет тамплиеров окажется вынужденным осудить его.

– Вы принимаете желаемое за действительное. До сих пор Танкред не давал основания считать его настолько глупым.

– Возможно, нам удастся форсировать события в нужном направлении…

Священник покачал головой, показывая, что его не так легко провести:

– Как вы уже попытались сделать неделю назад в третьем тренировочном куполе?

– Не понимаю, на что вы намекаете, многоуважаемый…

Интересно, есть ли пределы лицемерию этого человека? – подумал Петр.

– Не играйте со мной в эти игры.

– Вас не должны отвлекать такие мелочи, Петр, вам следует беречь себя для высоких дел, для достойных вас задач…

– Ох, не раболепствуйте, это раздражает! Я знаю, на что способны ваши люди, и терплю это исключительно потому, что они служат святому делу! Только не пытайтесь меня убедить, что таковы и ваши мотивы. Территориальная распря между вами и родителями этого молодого человека – вот единственная причина, по которой вы желаете дискредитировать его или… обезвредить.

Пока Роберт готовил ответ, полный оскорбленного достоинства, в комнате прямо позади них внезапно появился какой-то человек – бесшумно, словно порожденный самой тенью. На нем была длинная черная ряса с низко надвинутым на лицо капюшоном, так что оставался виден только лишенный растительности подбородок. Собеседники вздрогнули в своих креслах.

– Клянусь всеми святыми! – воскликнул недовольный Петр. – Я бы вас попросил воздержаться от эффектных появлений, солдат!

За его словами последовало долгое молчание. Видение не двигалось и даже не шевелилось. Высокий рост делал его несоразмерно огромным по сравнению с двумя сидящими мужчинами. Наконец послышался голос, медленный и сиплый, – одного этого хватало, чтобы тело покрылось гусиной кожей.

– Вы звали меня.

– Да, – ответил Петр, – я вас звал. – Он жестом указал на кресло. – Садитесь, прошу вас, нам нужно поговорить.

Ряса не шелохнулась. Кожа на видимой части лица была белой и гладкой, словно у пластикового манекена, а едва угадывающиеся губы – мясистыми, почти женственными. Петр замешкался, не зная, как себя лучше повести: испытать свою власть над этим человеком, постаравшись все-таки заставить его сесть, или же сделать вид, будто это не важно. И выбрал второй вариант.

– Мы как раз говорили о вас, – сухо начал он. – О том, что ваши… необузданные поступки сеют смятение в умах многих людей. Вы не могли бы вести себя более сдержанно?

Тот, к кому были обращены эти слова, снова несколько секунд помедлил, прежде чем ответить. С момента его появления комната казалась менее освещенной.

– Мне поручена миссия особой важности. Ничто не должно помешать мне ее выполнить.

– Что-то я не припоминаю, чтобы убийства невинных когда-нибудь составляли часть вашей миссии на борту. Нам достаточно сложно и без ваших неосмотрительных действий поддерживать порядок в войсках. Поэтому с настоящего момента будьте добры обуздать себя и держаться скромнее, иначе нам придется принять меры, чтобы ограничить ваши передвижения.

Испытывая чувство неловкости и не вмешиваясь, Роберт забился поглубже в кресло и оттуда наблюдал за сценой. Он был вынужден признать, что Петр произвел на него впечатление своим обращением с призраком. Но может быть, дело тут не в смелости, а в неведении того, на что способны усиленные швейцарские гвардейцы. Петр в ожидании ответа бестрепетно смотрел на тень. Из-под капюшона раздался сиплый голос:

– Миссия превыше всего. Ничто не должно ей препятствовать.

Если прежде человек в черном смотрел в никуда, в пространство между двумя сидящими, то теперь он всем телом повернулся к Петру:

– Ничто…

Внезапно случилось что-то, отчего Петр словно рухнул в пустоту. Он почувствовал чудовищное головокружение, зрение помутилось. Его охватил страх, проникший в самую глубину его существа. Он закричал и вцепился в подлокотники. Потом все внезапно прекратилось – так же быстро, как началось. Он стал бледен как полотно и едва дышал.

Петр вскочил.

– Никогда больше так не делайте! – крикнул он, уставив на рясу палец. – Даже не вздумайте еще хоть раз применить ко мне свою дьявольскую технологию! Иначе никакая особая важность вашей миссии не защитит вас от моего гнева!

Тот, невозмутимый, ничего не ответил. Его губы почти полностью скрывал низко надвинутый капюшон, но Роберт мог бы поклясться, что на них мелькнула саркастическая усмешка.

Все так же без малейшего шума он развернулся, покинул помещение и растворился в породившем его мраке.

* * *

Осыпающаяся скала, серый песок.

Тишина.

Он просыпается в пещере. Сколько времени он проспал?

Долго. Очень долго.

Он чувствует себя отдохнувшим. Расслабленным. Идет по туннелям.

Вокруг мрак, но он видит и во мраке благодаря трещинам в своде.

Лучи света через регулярные промежутки размечают его путь.

Следуй линиям.

Каким линиям?

Следуй линиям, если хочешь жить.

Он различает тонкие линии, бегущие вдоль стен.

Он их видит, потому что они фосфоресцируют.

Ему даже кажется, что они немного пульсируют.

Но стоит ему приблизиться, чтобы рассмотреть их получше, они исчезают.

Силовые линии.

Почему я должен им следовать?

Ты уже им следуешь.

Почему я не могу посмотреть на них вблизи?

Их видно только издалека.

Он продвигается медленно, осторожно. Пещеры образуют каменный лабиринт.

Ему начинает казаться, что он никогда из него не выберется.

Я умру здесь!

Он старается следовать линиям, но они извиваются вдоль стен.

Направление, которое они указывают, не всегда понятно.

Ты должен научиться различать их даже в темноте.

Даже в темноте?

Особенно в темноте.

Теперь все линии сходятся в одной точке, в глубине одной из пещер.

Он видит там ослепительный свет.

Исполненный надежды, он подходит ближе. Контуры света становятся отчетливее.

Это прикрепленный к стене горящий факел.

Он больше не видит линий, но торопливо идет к факелу.

С факелом вокруг него будет свет, и он найдет дорогу!

Линии! Ищи линии!

Но он больше не слушает. Он испытывает облегчение, найдя свет.

Он доходит до факела, поднимает руку, чтобы схватить его.

Деревянная рукоять. Он чувствует ее успокаивающее прикосновение к ладони.

Снимает факел со стены, отступает на шаг.

Шум!

Чудовищный скрежет камней, от которого сводит желудок.

Он бесконечно медленно оборачивается. Как если бы потусторонняя сила сопротивлялась, мешая разглядеть то, что позади.

Он удваивает усилия и наконец обнаруживает источник шума.

Огромная скала, нависающая под сводом, многими метрами выше.

Эта масса, производя тот самый скрежет, медленно скользит вниз.

Он хочет бежать, но сила сопротивляется, парализуя его.

Скала внезапно срывается и летит в пустоту, на него.

Он вопит.

Линии…

* * *

28 августа 2205 ОВ

Перед диспансером собралось столько народа, что пришлось выставить барьеры, чтобы как-то перераспределить очереди и не дать им перекрыть всю дорогу. Вызванный, как и все прочие, на проходящий раз в два года медосмотр, Танкред уже пару часов стоял в одной из них и скучал, не имея представления, сколько еще времени продлится ожидание. Барьеры расположили так плотно друг к другу, что это вынужденное стояние впритирку начинало действовать на нервы. До такой степени, что Танкред, которого допек запах от стоящего прямо перед ним солдата с сомнительным отношением к гигиене, уже подумывал пропустить нескольких человек вперед, чтобы самому оказаться подальше от грязнули.

Чтобы скрасить себе ожидание, он попытался обратиться мыслями к чему-то приятному, восстанавливая в памяти уголки природы вокруг родного дома или возвращаясь к хорошим воспоминаниям, но ему не давала сосредоточиться громкая беседа двух стоящих справа в параллельной очереди берейторов[74]. Танкреду почти удалось воскресить в воображении окрестности водопада Рамильи, рядом с которым он часто играл в детстве, когда хрупкое видение было сметено громким гудком челнока, затормозившего перед рассеянным прохожим, переходящим дорогу в неположенном месте.

Раздосадованный Танкред оставил попытки внутренне отвлечься и решил за неимением лучшего прислушаться к разговору берейторов.

– …и лучше бы им в конце концов поставить нам оборудование, – говорил один своему товарищу. – Пока у нас не будет этих деталей, мы не можем запустить першей по тренировочным дорожкам на полную скорость.

– Ага, понимаю, как это тебя достало, – отвечал второй, с внушительной бородавкой на лбу, – но ребят там, на ама-палубе, тоже можно понять. Они и так все на ушах стоят.

– Э, как и все прочие, верно? У нас тоже свои проблемы, и они не меньше ваших.

– Ну, в принципе я с тобой согласен, только у нашего начальства совсем крыша съехала. Например, не далее как на прошлой неделе нашей команде было приказано освободить денник, который мы занимали с самого начала, и перебраться в другой, на верхних палубах.

– Да ну?

– А главное, они нам дали на все про все только двадцать четыре часа! Денник на четыре верховых бипеда ама-RK вместе со всеми полагающимися причиндалами, и все надо перетащить за один день! Не знаю, представляешь ли ты, сколько это пахоты. Причем без всяких премиальных и, главное, без малейшего объяснения!

Услышав это, Танкред заинтересовался разговором.

– Бессмыслица какая-то! – воскликнул первый. – Те палубы не предназначены для бипедов амазонок. Чего ради они все это устроили?

– Именно что на пустом месте, вот что больше всего бесит! – ответил его приятель, яростно засовывая руки в карманы. – Держись крепче: наш старый денник был сразу же заколочен!

Другой вытаращил глаза:

– Заколочен? Но почему?

– Поди знай, просто бред какой-то. Как будто нам больше делать нечего, кроме как снова-здорово переезжать туда-сюда!

– Может, в вашем старом деннике обнаружилась какая-то проблема и там стало опасно?

– Ну, тогда они могли бы по крайней мере нам об этом сказать!

Вдруг очередь продвинулась сразу на несколько метров, оборвав их разговор. Запустили новую партию пришедших на диспансеризацию. Все немного потоптались, потом очередь снова замерла.

Танкред воспользовался этим, чтобы обратиться к берейторам:

– Извините, парни, я невольно слышал, о чем вы тут говорили.

Одет он был в простую легкую одежду – что и рекомендовалось для медицинского осмотра, – и потому парочка никак не могла знать, что он лейтенант. А заговорил он с ними, как если бы был простым солдатом:

– Насколько я понял, вы спецы с ама-палубы.

Обладатель бородавки недоверчиво шмыгнул носом, прежде чем ответить:

– Ну да, а что?

Теперь придется импровизировать.

– Ну… – начал Танкред, подыскивая слова. – Хм… ладно, вам это, конечно, покажется глупым, но… два дня назад в таверне «Грошовый волк» я познакомился с одним спецом из ваших, и мы с ним надрались как свиньи. В какой-то момент ему приспичило послать тахион-весточку жене на Землю – только не спрашивайте зачем, мы оба были в стельку, – а его мессенджер был сломан, вот я и одолжил свой. Проблема в том, что я сам прилично налакался и забыл его забрать.

– Ну и растяпа! – усмехнулся берейтор.

Танкред постарался изобразить дурацкую улыбку, какую часто видел на лицах собственных солдат наутро после попойки, когда те пытались оправдаться за драку или утреннее опоздание.

– Ага, знаю, чистая дурь с моей стороны. И конечно же, его имя начисто вылетело у меня из головы. Единственное, что я помню: он говорил, что его приписали к новому деннику на нижних палубах и его это жутко злит.

– Ну еще бы…

– Так вот, когда я услышал, как ты рассказываешь что-то похожее, я сказал себе, что наверняка твой бывший денник заняла его команда.

– Да нет никакой новой команды в моем бывшем деннике, его просто заколотили.

– Может, они переберутся туда позже.

– Не исключено…

– Ну будь другом! – не отставал Танкред, стараясь ныть как можно убедительней. – Дай мне номер твоего старого денника, иначе мне страсть как влетит от комвзвода.

Берейтор, казалось, уже готов был уступить, но все еще колебался. Вмешался его приятель:

– Да ладно тебе, Анри, скажи ему. В конце концов, невелика важность. Это ведь не секрет, верно?

Тот пожал плечами:

– Ладно, ладно… У нас была площадка эн семьдесят четыре. И скажешь новеньким, что могли бы хоть объяснить толком тем, кто там раньше был, с какой стати их выселили!

Даже не дожидаясь конца фразы, Танкред перемахнул через барьер и оказался по другую сторону.

– Идет, все передам. Спасибо, христианин! – ответил он и припустил со всех ног.

– Эй, вы, немедленно вернитесь! – закричал дежурный от входа в диспансер. – Медосмотр обязателен!

Но Танкред был уже далеко.

* * *

Подбитые железом сапоги Роберта де Монтгомери, который расхаживал по папской часовне, с беспокойством ожидая беседы с Урбаном IX, звонко цокали по плитам. Ему придется проявить чудеса ловкости, тут недопустима ни малейшая оплошность.

Нервничая, он уже несколько раз вытирал влажные ладони о подкладку мундира, не без раздражения признавая, что старик пугает его не меньше, чем всех других. Какого черта, я же не последний человек в этой паршивой империи! Я стою во главе второй армии Франции и первого контингента крестового похода!

Всего несколько часов назад его известили, что святейший отец примет его в папской часовне, так что ему не хватило времени, чтобы внутренне подготовиться к встрече. Хотя беседа с Убальдом де Колдингом была до крайности неприятной, она все-таки принесла свои плоды, пусть и пришлось дожидаться три месяца Относительного Времени.

В уме Роберт раз за разом прикидывал, что он хочет сказать, а главное, как это следует сделать. Начать разговор с Танкреда или же со своих притязаний на нормандские владения Тарентов? Даже если Урбан не такой идиот, чтобы не понять, какова подоплека его ходатайства, Роберту важно создать впечатление, что он в первую очередь печется о благополучном исходе военной кампании.

– Связь установлена, господин герцог, – объявил голос оператора.

Чтобы замедлить биение сердца, Роберт выдохнул весь воздух из легких, а затем встал на колени в центре круга тахион-связи. Возникло изображение Урбана, и Роберт в знак почтения склонил голову.

– Святейший отец, я предстаю перед вами как смиренный слуга Божий, – произнес он.

Из всех протокольных формулировок, используемых при обращении к папе, он предпочитал именно эту за ее завуалированный намек на то, что высший глава Римской церкви по сути является лишь посредником.

– Видеть вас всегда в радость, дражайший герцог, – ответил Урбан IX, – можете поднять голову.

Роберт повиновался и увидел Урбана, очень прямо сидящего в кресле и устремившего на него глаза. Папа не изменился с последнего раза, когда они виделись непосредственно перед отлетом.

– Мне не терпится узнать, – продолжал Урбан, – каковы те ужасные опасности, нависшие над будущим империи, которые послужили причиной того, что вы задействовали все свои дипломатические таланты, чтобы добиться этой встречи.

Роберт сглотнул. Скверное начало, лучше заговорить о проблемах крестового похода.

– Ваше святейшество, я никогда не позволил бы себе отвлечь вас от дел, если бы того не требовала ситуация. Я попросил об аудиенции, чтобы предупредить о трудностях, с которыми сегодня сталкивается наша военная кампания.

– Слушаю вас.

Начало положено.

– Как вам, разумеется, известно, в некоторых полках дисциплине угрожают волнения политического характера. Постоянно распространяются слухи и ложная информация, в то время как эффективные меры, способные положить этому конец, не принимаются. А в последнее время подобные явления даже демонстрируют тенденцию к нарастанию.

Папа нахмурился, не меняя насмешливого выражения лица. Свет, падающий на него из окон просторного кабинета, постоянно менялся, переходя от сияющего солнца к полумраку и заставляя предположить, что по небу Рима плывут плотные кучевые облака.

– Как я понял, Петр Пустынник уже принял соответствующие меры, – медоточивым голосом ответил он. – Почему вы считаете необходимым параллельно проконсультироваться со мной?

Роберт постарался скрыть беспокойство. Осторожней, ни единого неверного шага. Если папе не нравится, что я действую через голову Петра, это может обернуться против меня. В конечном счете, хотя Урбан назначил Роберта специальным советником по военным вопросам, своим доверенным лицом он все-таки выбрал Петра Пустынника. На тот момент это нимало не обеспокоило Роберта, потому что для него лично самым важным было оказаться в курсе всех тайных деталей, однако сегодня он ощутил границы своих полномочий.

– Это довольно… деликатный вопрос, ваше святейшество. И я очень не хотел бы, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я умаляю работу, проделанную нашим претором. – Ну же, взялся за гуж… – Скажем так: несмотря на его великие достоинства как духовного вождя крестового похода, мне порой кажется, что он проявляет излишнюю доверчивость в отношении человеческой природы…

– Если выражаться яснее, вы полагаете, что Петр излишне терпим.

Это не вопрос, так что отвечать не следует. Точка невозврата, пан или пропал.

Повисло молчание. Несмотря на полученное разрешение, Роберт не поднимал глаз.

– Изложите мне ваше ви́дение ситуации.

Черт возьми, сработало! Надо продолжать немедленно, не выказывая ни малейшего признака облегчения.

– Я думаю, что бо́льшая часть наших нынешних трудностей исходит от некоторых знаковых персон этого похода, которые сами демонстрируют недисциплинированность и неподчинение приказам. И на мой взгляд, наибольшие помехи с этой точки зрения вызывает, без сомнения, лейтенант Танкред Тарентский.

Урбан позволил ему продолжать, не сводя с него своих голубых глаз. Понимая, что папа наверняка в курсе прошлых поступков Танкреда Тарентского, Роберт не решился вызвать его раздражение, лишний раз перечисляя их. Он заговорил чуть более твердым голосом:

– В разговоре с Петром Пустынником я упомянул о возможности применить к нему более суровые меры. К несчастью, в данном случае вождя крестового похода, по-моему, привели в некоторое замешательство политические соображения.

– Вполне понятные затруднения, как мне кажется, – прервал его Урбан. – Проблемы, связанные с этим человеком, – одни из самых щекотливых. Кое-что свидетельствует в его пользу, кое-что работает против него.

– Ваше святейшество совершенно правы. Учитывая, что любые направленные против него действия могут принять неожиданный оборот, мы с Петром пришли к выводу, что для начала его следует дискредитировать. Таким образом мы заранее сделаем уязвимой позицию любого, кто решит его поддержать.

– Мне это представляется весьма разумным решением, – одобрил Урбан.

– А мне нет, – сухо ответил Роберт.

Своим дерзким ответом он многое ставил на карту, но ему было необходимо произвести впечатление на папу, показать ему, что, в отличие от Пустынника, он не является покорным слабаком, до дрожи боящимся взять на себя малейшую инициативу.

С непроницаемым лицом Урбан хранил молчание, казалось размышляя, как лучше повести себя с таким человеком. Когда он ответил, голос его звучал ровно и без малейших признаков гнева:

– В таком случае что предлагаете вы, дражайший Роберт?

Победа. Теперь Урбан знает, что с ним следует считаться. Роберт немного разозлился на себя за то огромное облегчение, которое испытал. Ему казалось, что он выше этого, но приходилось признать, как много для него значит уважение папы.

– Я думал о… радикальном действии, способном окончательно решить проблему, – ответил он. – Действии… э-э… физическом, которое привело бы к окончательному устранению… – А, к дьяволу эвфемизмы! – Если ваше святейшество позволит мне выразиться без обиняков: я думаю, что следует убрать этого возмутителя спокойствия.

Урбан и бровью не повел.

– Некоторые люди из его подразделения подчиняются моим приказам. Они уже работают над тем, чтобы внедрить мысли о его дурном поведении, о том, что в его прошлом немало темных пятен и что его знакомства недостойны офицера-крестоносца. Таким образом, если произойдет несчастье, многие решат, что он обжегся, играя с огнем… Тем более что все в курсе его личного расследования – вполне незаконного – по поводу смерти той молодой женщины. Это привело даже к вмешательству полиции.

Кстати, он сам и постарался, чтобы это стало общеизвестным, широко распространив рассказ о том, как Танкред сорвался в прачечных в присутствии полиции.

Урбан поглаживал свою ладонь, не сводя глаз с Роберта:

– Должен признать, что ваше предложение довольно заманчиво…

Роберт внутренне возликовал: Наконец-то!

– Но и речи не может быть привести его в исполнение.

Двинув вперед все свои фигуры и думая, что ступает по твердой почве, Роберт вдруг ощутил, как земля уходит у него из-под ног. Следовало любой ценой найти ответ, уцепиться хоть за что-то. Но только не упиваться недавним успехом своего дерзкого ответа, не испытывать терпение Урбана во второй раз!

– Если ваше святейшество полагает, что этот выход… нехорош, – прокаркал он, – значит я недостаточно изучил все последствия проблемы.

На морщинистых губах папы играла легкая улыбка. Герцог Нормандский полагал, что набирает очки, а Урбан в своей манере напоминал ему, кто настоящий хозяин игры.

– Вы сами это сказали, господин герцог, – добил его папа. – Вопреки тому, что вы утверждаете, простое и жесткое устранение этого человека стало бы несоразмерным решением, продиктованным скорее вашими притязаниями на нормандские владения его родителей, нежели действительными интересами похода. Я не стал вмешиваться, когда вы попытались избавиться от него в тренировочном куполе. Тем не менее предупреждаю, чтобы вы воздержались от возобновления подобных инициатив, иначе, можете мне поверить, вы станете единственным, на кого лягут вероятные негативные последствия.

У Роберта было ощущение, что папа раз за разом втыкает ему в спину бандерильи. Урок был жестоким, но он знавал и похуже. Сейчас главным было сохранить самообладание. Изобразить смирение. Рано или поздно мой час придет. И тогда даже ты, старый лис, будешь вынужден со мной считаться.

Теперь Роберту и думать было нечего просить, как он заранее намеревался, чтобы святой отец лично ходатайствовал перед королем Франции об официальной передаче ему захваченных силой владений Тарентов. Он сосредоточился, стараясь, чтобы в его ответе не проскользнуло испытываемое им разочарование:

– Я… заклинаю ваше святейшество поверить, что мною владеет единственно желание обеспечить триумф этого крестового похода.

Урбан ответил ему почти по-отечески, как если бы старался объяснить ребенку его ошибку:

– Ликвидация этого лейтенанта породила бы слишком много вопросов именно потому, что все знают, как близко к сердцу он воспринял расследование дела Манси, вызвавшего столько пересудов. К тому же влияние Боэмунда Тарентского с годами, конечно, сильно ослабло, но он остается важной персоной, которую не стоит недооценивать. Нам следует действовать тонко и подождать, пока его племянник сам поставит себя под удар. Вот тогда вы получите возможность заявить свои притязания на земли, которыми, видимо, так дорожите. Я хорошо знаю людей вроде Танкреда Тарентского, и рано или поздно он совершит промах. Нам достаточно запастись терпением.

Не зная, что ответить, Роберт склонил голову.

– Однако не все способны проявить терпение, – заключил Урбан. – Сумеете ли вы?

* * *

Я чуть не упустил Танкреда – такой плотной была толпа на Центральной аллее.

После его утреннего звонка я сам назначил ему встречу именно здесь, потому что нигде не бываешь так незаметен, как в самом сердце толпы, но, когда большое скопление людей не позволяет найти друг друга, преимущество может быстро обернуться помехой. И все же мы встретились в самой толчее, с сэндвичами в руке – чтобы не выделяться, потому что был час обеденного перерыва.

Несколько часов назад я поставил на рога всю Сеть, чтобы выполнить просьбу Танкреда. Изготовить пиратский пропуск, позволяющий проникнуть в охраняемые зоны ама-палуб, за столь короткое время было не так просто, как, по-видимому, рассчитывал лейтенант. Классический признак неофитов в информатике: они думают, что самим им в этом никогда не разобраться, зато искренне верят, что те, кто все-таки разбирается, способны в мгновение ока совершить любые подвиги.

Мне даже пришлось рявкнуть, чтобы хакеры группы прониклись и согласились расстараться, а выручила нас, как обычно, Клотильда. Между тем некоторые члены группы начали поговаривать, что мои отношения с этим военным тянутся уже слишком давно, а никакого конкретного результата все нет. Санш даже предложил пойти вместе со мной, чтобы составить собственное представление о субъекте, потому что до сегодняшнего дня его видел только я.

– Вообще-то, – заявил он свойственным ему неприятным тоном, – таким знакомством ты ставишь под удар безопасность Сети. Вполне естественно, что нам хочется самим глянуть.

Я был далеко не в восторге от их фрондерства, но в глубине души понимал, почему они начали задумываться. Так что я пожал плечами и согласился, чтобы Санш и недавний рекрут, которому еще предстояло многому научиться, Колен Фюльбер, отправились со мной на встречу.

И теперь наша троица, держа в руках свои сэндвичи и периодически от них откусывая ради поддержания конспирации, имела довольно глупый вид. Я не удержался и прыснул со смеху, когда увидел Танкреда с его собственным бутербродом, который он воздевал вверх, как будто трубил сбор. Мы хотели быть как можно незаметнее – в результате из нас получился комический квартет.

– Что? – бросил Танкред. – У меня такой дурацкий вид?

Тут уж я заржал во все горло:

– Ты и представить себе не можешь!

Он тоже рассмеялся, и мы пожали друг другу руки. Подошли двое моих товарищей. Лицо Танкреда тут же замкнулось.

– Кто эти люди? – спросил он довольно холодно.

– Позволь представить тебе Пьера Санша и Колена Фюльбера, моих друзей по Сети. Они хотели с тобой познакомиться.

– А я бы предпочел, чтобы все осталось строго между нами, – проворчал Танкред.

Санш без особых церемоний ответил:

– Знаем. Альберик твердит нам это с самого начала. Но ты должен понимать, что он не один. Множество мужчин и женщин вместе работают, чтобы бороться с угнетением, и все они здорово рискуют…

– Значит, – прервал его Танкред, – вы желаете своими глазами убедиться, что контакт Альберика вовсе не член Legio Sancta, который пытается втереться в ваши ряды.

Тон Танкреда был резким, почти надменным, а я по опыту знал, что Саншу это не понравится.

– Именно, – ответил он. – И я не понимаю, в чем проблема.

– Никаких проблем, христианин, ты здесь, так что смотри на меня. Похож я на легионера?

Санш, разумеется, был задет за живое.

– Не стоит так это воспринимать. Может, побудь ты хоть один день в шкуре бесшипника, ты бы лучше понял наше беспокойство! Вижу, что в отношении тебя я был прав: Сеть не должна принимать людей вроде тебя.

Он сделал вид, что достаточно наслушался и готов уйти, уводя с собой Колена. Я совершенно пал духом. Глупая мужская заносчивость лишала нас ценнейшего союзника, потому что, несмотря на все его немного устарелые аристократические замашки, Танкред был на нашей стороне, я уверен.

– Погоди! – бросил он Саншу.

Тот остановился и обернулся, всем своим видом выражая недоверие.

– Прошу меня извинить.

Тут он сразил нас всех. Аристократ, приносящий извинения простолюдину – хуже того, бесшипнику… никто из нас троих такого еще не видывал.

– Нам с Альбериком потребовалось время, чтобы выстроить крепкие доверительные отношения, – пояснил Танкред. – Услышав, как ты ни с того ни с сего ставишь их под сомнение, я вышел из себя, признаю. Однако ты прав, когда говоришь, что я никогда не переживал того, что вам приходится выносить ежедневно. Думаю, мне следовало бы проявить больше понимания. Это верно, что вы рискуете куда больше, чем я.

Я увидел, как напряженное лицо Санша буквально разглаживается. Его брови поползли вверх, губы приняли нормальные очертания, из уголков глаз исчезли морщинки. Танкред попал в точку. Против всяких ожиданий, сам удивляясь собственной отваге, первым заговорил Колен:

– Но вы ведь тоже подвергаетесь серьезному риску, если вас застанут с нами. – (Девятнадцатилетний Колен обращался на «вы» ко всем, кто был старше двадцати пяти.) – Конечно, полиция отнесется к вам мягче, они не посмеют слишком сильно бить вас, но в результате ваше наказание будет, безусловно, намного более суровым, чем наше, потому что они захотят сделать его показательным. Кроме того, мы готовы на все, потому что нам нечего терять, а с вами дело другое. Нет, если честно, мне не кажется, что вы рискуете меньше нашего.

Решительно, я не уставал удивляться. Этот спокойный и скромный паренек, которого с той поры, как он присоединился к Сети, я едва замечал, несмотря на свое простодушие, продемонстрировал тонкость анализа и зрелость, присущую далеко не всем взрослым. Вместо ответа Танкред искренне ему улыбнулся. Я воспользовался возможностью поставить точку:

– Ладно, предлагаю считать знакомство состоявшимся, с остальным разберемся позже, идет? Мы не можем, не привлекая внимания, торчать здесь вечно.

Санш, очень довольный, что ему в свою очередь не пришлось признавать, что он тоже погорячился в разговоре с Танкредом, кивнул и откусил большой кусок от своего сэндвича. Мы стали неспешно прогуливаться в толпе, как работники, которые не торопятся вернуться на свои места после обеденного перерыва.

– Ты сумел добыть то, что я просил? – заговорил Танкред.

Я порылся в кармане и достал маленькую аккредитационную карточку. Обезличенная модель без особых опознавательных знаков, какие можно купить на черном рынке пиратских пропусков. Незаметно сунул ее в ладонь Танкреда.

– С ней у тебя будет доступ почти во все зоны ама-палуб, – сказал я. – Если тебя сцапают, уничтожь ее немедленно, иначе по ней можно добраться до нас.

– Понял, – ответил он. – Спасибо, что взвалили на себя такие хлопоты.

– Ты и не знаешь, как точно выразился. Можешь гордиться, что заставил нас вывернуться наизнанку с твоей срочной необходимостью. Было очень непросто так быстро ее изготовить, и я надеюсь, что оно того стоит.

Танкред кивнул, показывая, что ценит наши усилия:

– Да, оно того стоит. Я уверен. Чтобы отыскать Испепелителя, нельзя пренебрегать ни одной зацепкой.

Я был настроен немного скептически, но из чувства благодарности за тот жест, который он сделал, принеся извинения, постарался особо этого не показывать.

– Ты получил информацию от кого-то надежного?

Он тихонько засмеялся:

– Самая надежная информация исходит как раз от того, кто и не подозревает, что кого-то информирует. Тем двоим ребятам и в голову не пришло, как важно то, что они говорят.

Заметив мою недоверчивую мину, он горячо добавил:

– Не волнуйся, Альберик, на этот счет доверься моему инстинкту солдата!

Я кивнул, дожевывая свой сэндвич. Вообще-то, он прав, ему виднее, как вести охоту на человека. Нашу маленькую подпольную встречу не стоило затягивать, и все же, прежде чем расстаться, я должен был задать ему еще один вопрос:

– Знаю, что покажусь тебе чудаком, но ты уже слышал о программе генетического создания суперсолдата?

Танкред приостановился и некоторое время размышлял над моим вопросом.

– В армии всегда ходило множество слухов на эту тему, но ни один не показался мне достойным доверия. А с чего ты вдруг спросил? Узнал что-то новое?

– Получил кое-какую интересную информацию. Но пока рано судить, насколько она важна. Я как раз рассчитывал, что ты меня просветишь.

– Не верю я в эти истории, – заключил Танкред, покачав головой. – Сделать солдат никогда не было великой сложностью. Люди сами по себе представляют отличный материал, чтобы превращать их в машины для убийства. Никакой надобности в генетических манипуляциях.

* * *

Изо всех сил стараясь пройти незаметно, что было не так-то просто при его телосложении, Танкред двигался по мостику, нависающему над огромными палубами «ама».

Именно здесь полк амазонок – единственный состоящий исключительно из женщин во всей армии крестоносцев – парковал и поддерживал в рабочем состоянии свои знаменитые верховые механизмы: боевые бипеды модели RK. Мощные машины на двух ногах, каждая из которых состояла из трех сочленений, своими очертаниями отдаленно напоминали разновидность животных, известных до Великого вымирания под названием кенгуру. Воительницы могли сидеть на них верхом благодаря седлам, закрепленным на спине, почти на холке, и управляли ими, просовывая пальцы в отверстия по сторонам шеи: шарнирные ручки позволяли с большой точностью координировать движение аппарата. Однако, как и у механических першеронов, поведение боевых бипедов в основном определялось компьютерной программой, способной приспосабливаться к самым разным ситуациям.

Это было мощное средство верхового передвижения высотой два метра и весом в триста пятьдесят килограммов. Однако они казались почти хрупкими по сравнению с механическими першеронами рыцарей, даже когда несли на себе всадниц. Специализацией амазонок был не тяжелый таранный удар, как у рыцарей, а скорее молниеносное сражение на местности любого типа.

Бо́льшая часть поверхности ама-палуб отводилась под тренировочные дорожки, где можно было пускать мехазверюг на полной скорости и проверять их настройку. Настоящие учения проходили, как и у других подразделений, в куполах. Вдоль дорожек шли ряды денников, в каждом из которых помещалось несколько бипедов и обслуживающая их команда, приписанная к данному стойлу. В разгар дня на палубах кипела работа и стоял шум, но сейчас близился вечер, и многие команды уже завершили свою программу и расходились на отдых. Последние еще оставшиеся на дорожках амазонки разъезжались по боксам, а несколько припозднившихся спецов заканчивали отладку моторов или убирали оборудование.

Обстановка была более-менее знакома Танкреду, поскольку у него самого имелся перш, стоящий сейчас на приколе и обслуживаемый в одной из зон, сходных с этой, только в другом секторе. И всякий раз, когда он их видел, он невольно находил немного смешной подпрыгивающую походку боевых бипедов, прекрасно зная при этом, что в сражении амазонки ни в чем не уступают своим коллегам-мужчинам.

Благодаря полученному от Альберика пропуску Танкред без всяких затруднений прошел через различные шлюзы безопасности и теперь искал глазами тот бокс, который пришел осмотреть. Никто не обращал на него внимания. Раз он здесь, значит у него имеются все необходимые допуски. К тому же, чтобы не возбуждать подозрений, он надел мундир лейтенанта, как если бы находился при исполнении, и прицепил к поясу пистолет Т-фарад. Встречные спецы машинально его приветствовали, едва обращая на него внимание.

Чтобы добраться до искомого стенда номер 74, который оказался последним, ему пришлось пройти в другой конец дорожек. Здесь, на самом краю ама-палубы, наверняка даже днем не бывало много народа. Бокс был заперт. Ничего странного в такой час, сказал себе Танкред, стараясь сдержать возбуждение. Вообще-то, совершенно не исключено, что рассказ тех двух парней из очереди в диспансер не подразумевал никакой тайны, никаких махинаций. В любом случае я скоро все выясню.

Танкред вышел на площадку перед боксом. Заметил, что там, в отличие от других, где пятна масла и свалка механического хлама были делом обычным, чисто и прибрано. Ставлю свое жалованье, что никаких бипедов здесь не держат.

Разумеется, ворота бокса оказались заперты. Почувствовав, как отчаянно забилось сердце при мысли, что все его изыскания закончатся, если не удастся открыть их, Танкред поднес свой пропуск к детектору. Раздался электронный писк, и замок щелкнул.

Браво, Альберик! – мысленно воскликнул Танкред.

Дело приобрело серьезный оборот, и он полностью сосредоточился на своей цели. Теперь уже речь шла не о том, как отвести глаза спецам, а о том, как подготовиться к возможной встрече с Испепелителем. Стараясь дышать размеренно, Танкред достал из кобуры пистолет, снял его с предохранителя и быстро скользнул в бокс. Внутри было темно, тихо и, как Танкред и ожидал, совершенно пусто.

Проникающий в приотворенные ворота свет позволял различить четыре идущие в ряд стойла в глубине бокса, но никаких верховых механизмов там не было. Как и никакого оборудования, инструментов или запасных деталей. Короче, это место явно не использовалось. Танкред осторожно прошел через помещение, стараясь не ступать в луч света, падающий из ворот, и приблизился к помещению спецов. Этот отведенный обслуживающему персоналу маленький закуток служил им местом отдыха, где можно расслабиться, принять душ или же вздремнуть. Дверь туда тоже была заперта.

Танкред провел карточкой, но ничего не произошло. С досады он приглушенно ругнулся. К дьяволу осторожность, я не для того из кожи вон лез, чтобы обломать зубы о простую дверь!

Отступив для разгона на шаг, он нанес в замок мощный удар каблуком, и тот разлетелся на куски. Танкред сразу прижался к стене, чтобы не стать слишком легкой мишенью. Шума он наделал много, но, к счастью, его никто не услышал. Пригнувшись для безопасности, он метнулся в комнатку и мгновенно оказался по ту сторону двери, теперь висевшей на одной петле. Его чувства обострились, нацеленные на одно – уловить любой звук или движение. Через несколько секунд полной неподвижности он убедился, что никого нет, и выпрямился в полный рост, оставаясь настороже. Наконец он смог осмотреться и сразу понял, что не ошибся.

Помещение полностью перестроили. Теперь это была настоящая каюта, где Танкред узнал уже виденное в первом тайнике Испепелителя оборудование, в том числе заново смонтированную ячейку, позволившую тому пережить старт и переход Рёмера. В комнате валялась какая-то одежда, и на столе остались объедки, но в целом все выглядело довольно чистым и прибранным. В глубине помещения в перегородке бокса была прорублена дверца. Танкред сразу понял, что она ведет в технический проход, тем самым давая возможность здешнему жильцу уходить и приходить так, чтобы его никто не видел.

Танкред ликовал: чутье не подвело. Его внимание привлек металлический отблеск в полумраке; в глубине комнаты находился хромированный куб. Он парил в десяти сантиметрах над полом. Тот же гомеостатический контейнер, который он видел в прошлый раз, теперь находился здесь, отражая ту толику света, которая до него добиралась. Этот ящик завораживал Танкреда. Он был уверен, что там содержится нечто крайне важное. Отбросив всякую осторожность, он сделал к нему шаг, и тут у него за спиной раздался голос:

– Могу я узнать, что вы здесь делаете?

Вздрогнув всем телом, Танкред мгновенно обернулся, направив пистолет в сторону голоса. И обнаружил молодую женщину – судя по ее военной форме, амазонку, стоящую на пороге бокса в весьма властной позе, упершись руками в бедра. Она, похоже, слегка удивилась, увидев в руке Танкреда оружие, но нимало не испугалась. Бивший ей в спину свет не позволял Танкреду рассмотреть ее черты. Тем не менее он угадывал направленный на него взгляд. Он сразу опустил оружие и сделал жест рукой, означающий, что ей нечего бояться.

– Повторяю свой вопрос, – снова заговорила она сухим тоном, – что вы здесь делаете?

Оказавшийся в затруднительном положении Танкред попытался наскоро придумать объяснение:

– Я… хм… ищу друга…

– С оружием в руке? – прервала она. – Интересный друг. Полагаю, мне лучше вызвать службу безопасности…

– Нет, подождите!

– Что?

Пребывающий в замешательстве, Танкред колебался, не решаясь сказать ей правду: кто знает, как она отреагирует? Но все лучше, чем военная полиция. Он сделал несколько шагов, вышел из глубины закутка и приблизился к ней:

– Я расследую смерть подруги, очень близкой подруги. Но мое расследование, оно… скажем так, неофициальное.

Молодая женщина по-прежнему держалась в проеме входной двери и, скрестив руки, спокойно разглядывала его.

– Прошло уже три месяца, ну или относительный год – с этим проклятым холодным сном все время путаешься, верно? – добавил он с вымученным смешком. – Так вот, год назад некую Вивиану Манси нашли обугленной в зоне прачечных. Может, вы помните?

– Да, что-то слышала…

Танкред отметил, что в ее французском слышится итальянский акцент.

– Она была невестой моего лучшего друга.

– Следствие сделало вывод, что произошел несчастный случай, если память мне не изменяет.

Лейтенант возразил резче, чем собирался:

– Ложь!

В который раз он с бешенством убеждался, что достаточно объявить что-то по информационному каналу – и все сочтут это правдой. Молодая женщина вздрогнула от неожиданно громкого и яростного ответа.

– И вы решили, что найдете разгадку в этом пустом боксе? – язвительно спросила она.

– Пустом? Тогда взгляните-ка сюда.

Прежде чем войти, она на секунду замялась. Танкред проследовал за ней до входа в маленький закуток.

– Ради всего святого, что эта штука здесь делает? – воскликнула она, обнаружив обустроенную ячейку.

– Думаю, я сумел бы вам все объяснить, будь у нас время. Но мы не должны здесь оставаться, это опасно…

За долю секунды до того, что должно было произойти, Танкред предугадал дальнейшее и понял, что, поглощенный своим стремлением найти убийцу Вивианы, проявил непозволительное легкомыслие. Словно дьявол, вынырнувший из мрака, из глубины помещения появился черный силуэт и метнул в их сторону голубоватую слепящую молнию. Сработали тренированные инстинкты метавоина: ударом ладони в солнечное сплетение Танкред отбросил амазонку назад и сам упал на пол. Ее вынесло из закутка, а он кое-как попытался сгруппироваться на полу тайной каюты.

Не попав в них, созданная Испепелителем электрическая дуга разнесла стол, пластиковые осколки которого разлетелись во все стороны. Танкред тут же открыл ответный огонь, несколько раз выстрелив в сторону темной фигуры, но Испепелитель уже сменил позицию, и новый электрический разряд вылетел из другой теневой зоны. Искусственная молния ударила в стену прямо над головой Танкреда, и вторичные электрические дуги расцвели венчиком вокруг точки попадания. Некоторые из них задели руку Танкреда, причинив резкую боль и заставив выпустить оружие.

– Стойте! – закричала молодая женщина. – Не стреляйте здесь, это опасно! Тут газовые подводки под давлением и…

В ту же секунду Испепелитель послал разряд в ее сторону. Амазонка инстинктивно спряталась за сорванной с петли дверью, которая и приняла на себя часть молнии. И тем не менее несчастная получила остатки разряда и упала, вскрикнув от боли. Танкред невольно отметил про себя удивительную скорость, с какой женщина метнулась под прикрытие.

Пользуясь тем, что она отвлекла внимание на себя, Танкред ринулся к выходу из бокса и попробовал подобраться к лежащей без сознания раненой. Но человек в черном расплавил новой молнией пол прямо у его ног, и, поняв, что лучше увести этого безумного стрелка в сторону, чем рисковать, что молодая женщина будет задета еще раз, Танкред помчался к выходу из бокса. И сразу же скорее почувствовал, чем услышал, что Испепелитель бросился в погоню.

Выбравшись наружу, Танкред быстро, как только мог, побежал между стоящими вдоль тренировочных дорожек служебными большегрузами, а за ним по пятам несся зыбкий стремительный силуэт Испепелителя.

Бегство никогда не входило в привычки Танкреда, но сейчас он отчетливо понимает, что столкновение без оружия с этим демоном означает верную смерть. Откуда бы ни взялись особые способности этого существа, Танкред осознаёт, что они обеспечивают ему такое преимущество, что даже метавоин не может тягаться с ним голыми руками. Поэтому он изо всех сил мчится вперед, лихорадочно пытаясь прикинуть, как найти хоть какую-то возможность сражаться или хотя бы укрыться, но стремительный бег не дает сосредоточиться ни на чем другом. Преследование началось между двумя рядами рабочих агрегатов – буксиров и грузоподъемников, – недавно припаркованных техниками с чисто военной аккуратностью, оставившей между машинами лишь заваленный кабелями, трубами и инструментами узкий коридор шириной не больше восьмидесяти сантиметров.

С трудом сохраняя равновесие, Танкред перепрыгивает через бочонки с горючим, царапая плечи о подножки кабин, пригибается, чтобы не задеть боковые зеркала, и огибает лужи масла, боясь поскользнуться. По крайней мере, его преследователю, похоже, двойной ряд машин тоже мешает. Заметив эту сцену, какие-то техники закричали, возмущаясь тем, что им показалось развязкой ссоры двух алкашей.

Между судорожными вдохами Танкред задается вопросом, почему тот не стреляет, воспользовавшись своим преимуществом, чтобы покончить все разом. Только тут он замечает, что рядом с ним мечутся электрические сполохи, потом перекидываются с машины на машину, как бешеные голубые гусеницы, извивающиеся во все стороны, наконец опережают его и исчезают, словно наигравшись в догонялки. Значит, Испепелитель не может использовать свое любимое оружие в плотном металлическом окружении. Заряд сразу поглощается. Однако у Танкреда нет никаких сомнений, что у его преследователя в запасе имеются и другие способы убийства. Этот бег не может длиться вечно, рано или поздно противник возьмет верх.

На ходу Танкред замечает возвышающуюся метра на три груду канистр, наваленных между двумя машинами. Некоторые лежат немного косо, как если бы вся пирамида была неустойчива. Вот случай, которого он ждал. Танкред вскакивает на зубчатое колесо буксира, цепляется за видеокамеру на дверце и перепрыгивает на капот, находящийся почти вровень с вершиной груды. Упершись ладонями в верхнюю канистру, он напрягается и толкает ее в сторону прохода. Испепелитель всего в нескольких метрах. Танкред с ужасом осознаёт, что канистры, возможно, полные и куда тяжелее, чем он думал. Он удваивает усилия, и груда внезапно поддается. От неожиданности он сам чуть не опрокидывается в пустоту, но умудряется направить свое падение по другую сторону прохода. Благополучно приземлившись у шасси автомобиля, он снова пускается бежать, а позади него нарастает грохот летящих на пол канистр. Ему необязательно оборачиваться, чтобы понять, что обвал так и не задел Испепелителя – всего лишь задержал: до него доносится нечто вроде яростного рыка, словно приглушенный вой. Демону это не понравилось, тем лучше. Ярость затмевает сознание и ослабляет способности.

Крошечную выигранную отсрочку Танкред использует, чтобы броситься к ближайшему служебному выходу, в надежде, что тот не заперт. Он распахивает дверь и кидается туда ровно в тот момент, когда пылающий заряд Т-фарад пролетает прямо у него над головой, слегка подпалив ему волосы. Вот и ответ на вопрос: Испепелитель действительно располагает и другими разрушительными возможностями, кроме молний. Не дожидаясь второго выстрела, Танкред захлопывает за собой дверь. И обнаруживает, что оказался на складе запасных частей для бипедов. Это большое помещение с высоким потолком, разделенное рядами ящиков и заполненными стеллажами со множеством проходов между ними. У Танкреда мелькает жуткое сомнение: а есть ли отсюда другой выход?

Как бы то ни было, времени взвешивать шансы не остается. В поисках любого устройства, запирающего дверь, или же предмета, которым можно ее заблокировать, метавоин разворачивается, но тут же отказывается от этой мысли. В застекленный глазок он видит стремительно приближающегося Испепелителя; полы его черной рясы развеваются в воздухе, как сорванные бурей паруса. Чтобы выжить, придется поиграть в прятки. Надеясь укрыться от преследователя, Танкред устремляется в лабиринт ящиков и стеллажей. Добежав до конца, он сворачивает в центральный проход, стараясь увеличить дистанцию между собой и Испепелителем, перепрыгивает через ряды ящиков и вдруг вздрагивает от исходящего откуда-то сверху громового голоса:

– Вы двое, прекратите немедленно! Вы находитесь внутри периметра, куда доступ неаккредитованным лицам запрещен!

Видимо, один из спецов, присутствовавших при их гонке с преследованием на тренировочных дорожках, увидел, как он проник на склад, и сейчас использует систему громкоговорителей ама-палубы.

– Незамедлительно покиньте помещение склада и ждите прибытия сил охраны порядка, которые уже в пути! Попытка сбежать только усугубит ваше положение, и наказание будет еще более суровым!

Танкреду остается только надеяться, что он говорит правду и полиция и впрямь на подходе, это бы дало ему дополнительный шанс уцелеть. Внезапно он замирает на месте, а потом проскальзывает между двумя штабелями ящиков, чтобы спрятаться: до него донесся звук хлопнувшей двери. Испепелитель здесь, теперь главное – избежать малейшего шума.

Сердце Танкреда бешено стучит в груди – не от страха, а от возбуждения. Ему хорошо знакомо это чувство, он испытывает его всякий раз, когда сталкивается с опасностью. Но он также знает, что взвинченное состояние станет помехой. В любом сражении все решает хладнокровие. У того, кто сохраняет спокойствие, всегда больше шансов на победу. Он напрягает слух, пытаясь уловить малейший шум, указывающий, что делает Испепелитель. Представляет, как тот медленным шагом движется по проходам, осторожно, но целеустремленно отыскивая добычу. Внезапно Танкреда охватывает странное ощущение чего-то знакомого, как будто он уже переживал эту сцену. Он немедленно пытается отделаться от всех посторонних мыслей: ему следует держаться начеку, ни на мгновение не теряя бдительности. Из всех виденных им здесь надписей ни одна не указывает на другой выход, кроме того, через который он вошел. Значит, чтобы выбраться отсюда, придется сражаться. Я должен найти оружие!

Танкред шарит глазами вокруг. В его руках что угодно могло бы послужить грозным оружием, если бы речь шла об обычном противнике, но против Испепелителя этого недостаточно. Сердце немного успокаивается, и он видит едва заметный в полутьме за штабелем коробок пожарный топор, висящий на стене. Смехотворное оружие по сравнению с молниями, которыми владеет его враг, но все лучше, чем ничего. Однако, чтобы добраться до него, придется сделать несколько шагов, а Танкред знает, что малейшее движение рискует выдать место, где он прячется. Он не забыл, каким образом Испепелитель едва не обнаружил его во время их первой встречи, несмотря на все усилия оставаться незаметным. Стараясь, чтобы подошва не скрипнула по пластиковому покрытию пола, он делает шаг вперед. Выходит из тени штабеля ящиков, стеной стоящих у него за спиной. И тут же к нему возвращается странное ощущение чего-то знакомого, а вместе с ним и тревога, свинцовой тяжестью сводящая живот. Он понимает, что опасность неминуема, но не знает, откуда ждать нападения. До топора остается всего три шага. Какого черта у меня ощущение, что я это уже проживал? Чтобы преодолеть ничтожное расстояние, у него уходит целая вечность. Но зато он не производит ни малейшего шума. Пальцы смыкаются на гладкой холодной рукояти топора. Подсознание вопит, что он уже видел эту сцену. Как отгоняют надоедливую муху, так и он старается отбросить странное умственное завихрение, мешающее ему ясно мыслить и полностью сосредоточиться на своих действиях в этот решающий момент.

И тут он чувствует покалывание в затылке, как будто скала… нет, ящик вот-вот рухнет сверху и раздавит его. Он инстинктивно оборачивается и поднимает голову. Как раз вовремя, чтобы увидеть прямо над собой, поверх штабелей ящиков, силуэт стоящего, точно надгробная статуя над могилой, Испепелителя. Тот прыгает в пустоту, в слепящей вспышке обрушиваясь на Танкреда. Машинально пытаясь закрыться, мета-воин, как щит, вскидывает топор, вцепившись обеими руками в рукоять. Металлическое топорище принимает на себя всю мощь удара ровно в тот момент, когда призрак выпускает разряд, распространяющий вокруг смертоносную энергию, подобно раскидистому искрящемуся кусту с электрическими ветвями. И все же мириады вторичных дуг касаются Танкреда, исторгнув у него крик боли. Однако он не отводит глаз от устремившейся к нему черной фигуры. В крошечную долю секунды, пока Испепелитель еще не коснулся пола, Танкред падает на спину и наносит ему самый мощный боковой удар ногами, на какой только способен. Испепелитель пытается отразить его вытянутой из-под черной рясы рукой, но Танкред идеально точно попадает в цель, отбрасывая врага на несколько метров.

Чтобы не потерять только что завоеванное мизерное преимущество, Танкред решает не придерживаться правил кодекса чести в бою с таким противником. Он подхватывает топор и, не дожидаясь, пока враг поднимется на ноги, бросается на него. Высоко подняв оружие, он с устрашающим воинственным кличем яростно обрушивает его на существо в черной рясе. Движением, стремительность которого свидетельствует о сверхчеловеческих реакциях, Испепелитель в последнее мгновение откатывается в сторону, а над металлическим полом от удара лезвия взвивается сноп искр. Стремясь любой ценой не дать врагу еще раз воспользоваться своим перевесом, Танкред неистово бьет снова и снова. И хотя демон очень проворен и успевает in extremis уворачиваться от ударов, Танкред чувствует, что движения фигуры в черном уже не так точны и скорее продиктованы паникой: перед лицом противника, который осмеливается ему противостоять, решимость Испепелителя пошатнулась. Привычная ему роль хищника только что сменилась ролью добычи, а для него это явно внове.

К несчастью, завоеванное преимущество исчезает, когда Танкред получает мощный удар ногой в солнечное сплетение, от которого, задыхаясь, отлетает на несколько метров. Его поражает, что он даже не заметил движения, пока оно не достигло цели, хотя в любой рукопашной схватке именно эта способность позволяла ему в большинстве случаев уклоняться от наиболее опасных ударов. Противник явно использует иные техники боя, с которыми Танкред прежде никогда не сталкивался, и они, похоже, не менее эффективны, чем приемы Мета!

Вдали внезапно слышится пронзительное завывание: полицейские сирены. По-прежнему лежа на полу, Испепелитель направляет на Танкреда карающий палец, его длань окружает голубоватое свечение, в котором мечутся электрические дуги. Танкред понимает, что враг снова собирается использовать свои молнии. И на этот раз уже не удастся броситься на него до того, как тот откроет огонь. В голове Танкреда мелькает мысль, что сейчас он умрет. И тут же всплывает воспоминание о жутком трупе Вивианы и безудержном гневе, который вызвала в нем та трагедия. Неистовая ярость охватывает его и распространяется по всему телу. В последней попытке опередить демона Танкред изо всех сил кидает в него топор. Как и прежде, Испепелитель без труда уклоняется от удара, но отточенное лезвие вонзается в идущую вдоль стены прямо позади него трубу и одним махом перерубает ее. Оттуда под сильным напором вырывается фонтан ослепительно-белого газа и попадает Испепелителю прямо в голову. Капюшон отлетает назад, и на секунду Танкреду кажется, что он вот-вот увидит лицо так называемого демона, но белизна газа скрывает все.

Охваченный жестокой болью, Испепелитель вопит, судорожно дергая конечностями и действительно напоминая адское создание, а верх его рясы тем временем рассыпается множеством частичек ткани, мгновенно превращенной мощным выбросом газа в лед. При виде этого зрелища Танкред цепенеет от ужаса, но крики уже вбежавших в помещение полицейских возвращают его к реальности. Его нестерпимо тянет раз и навсегда покончить с врагом, но он не может позволить себе новый публичный скандал. Ему необходимо исчезнуть, пока его не задержали.

Полицейские из группы захвата еще не могут видеть их, потому что входная дверь расположена в другом конце склада, но, продвигаясь в их сторону, заранее выкрикивают предупреждения. Единственной возможностью для Танкреда исчезнуть отсюда остаются расположенные через равные интервалы на потолке, десятью метрами выше, люки для разгрузки. Либо так, либо никак!

Не теряя ни секунды, Танкред начинает карабкаться по штабелям ящиков, едва не соскальзывает с какой-то плохо закрепленной доски, еле удерживается за стенку забитого инструментами стеллажа, на котором, оказавшись над пустотой на семиметровой высоте, и заканчивает восхождение. До ближайшего люка остается еще три метра, но ни один стеллаж не дотягивается до него. Из отверстия, в нескольких метрах от Танкреда, свисает длинная цепь, к которой в обычное время крепят ящики, чтобы спустить их до пола. Прыгать рискованно. Однако лазерные прицелы полицейских все приближаются, и, сделав глубокий вдох, Танкред отступает на шаг и бросается в пустоту, к цепи. Когда он вцепляется в нее, цепь под его тяжестью провисает на несколько звеньев, однако держится крепко. Танкред быстро преодолевает оставшиеся метры, которые отделяют его от отверстия, и наконец исчезает в люке.

Он оказывается в расположенным над складом погрузочном доке, пустынном и едва освещенном дежурными лампами. Из предосторожности Танкред открепляет цепь – на случай, если в приступе служебного рвения полицейские попытаются последовать за ним. Наконец-то вне досягаемости, он быстро проскальзывает между подъемными кранами, чтобы найти наконец выход из этого тупика и навсегда покинуть ама-палубы. Уже удаляясь, он успевает услышать трескучие очереди автоматического оружия и панические крики. Между Испепелителем и силами порядка завязался бой. Выходит, несмотря на полученное им ужасное ранение, демон еще в состоянии сражаться. И Танкред знает, что полицейским, при всем их вооружении, не выстоять.

* * *

Стоя перед кабинетом выписки госпиталя «Сентраль-Шарите», Клоринда ди Северо ждала, когда ей принесут формуляры, которые необходимо заполнить, чтобы покинуть отделение неотложной помощи, куда ее привезли несколькими часами раньше. На память о непредвиденной встрече с двумя незнакомцами ей осталась вывихнутая во время падения и теперь висящая на перевязи рука и многочисленные ожоги на теле, на которые были наложены противоожоговые повязки. Вдобавок в области солнечного сплетения – в том месте, куда ее ударил высокий брюнет, чтобы отбросить ее с траектории молнии, – красовался огромный синяк.

Внешность Клоринды отличалась подлинным аристократизмом: рост чуть выше среднего, что позволяло ей несколько высокомерно смотреть на большинство собеседников, и манеры человека, привыкшего, что ему повинуются и прислуживают. Вдобавок это впечатление усиливалось ее необычайной красотой, которая зачастую поражала людей с первого взгляда и даже внушала определенную робость. Ее темные вьющиеся волосы, обычно уложенные косами на затылке по моде амазонок, едва заметно отливали золотом, менявшим оттенок в зависимости от освещения. Лицо в обрамлении этих волос являло собой идеальный овал, а нос и скулы выделялись на нем словно бы исключительно для того, чтобы лучше подчеркнуть глаза того чистого и яркого зеленого цвета, которому она и была обязана своим именем. На самом деле родители собирались назвать ее Алидой, но, пораженные цветом ее глаз, едва она их открыла, передумали и дали ей имя Клоринда, от греческого khloros, что означает «светло-зеленый».

Однако Клоринда ди Северо аристократкой не была. Она родилась младшей из трех детей в семье ватиканского дипломата, которому в награду за верность и трудолюбие были пожалованы земли на севере Италии и дворянская приставка к фамилии. Наследственных богатств ее родители не имели, и она никогда не знала большей роскоши, чем та, на которую могли рассчитывать высшие чиновники, что тем не менее было куда значительней всего, чем довольствовалась основная масса ее соотечественников. В возрасте девяти лет, когда отец занимал пост в Нигерии, из-за ужасной трагедии, унесшей жизнь всей остальной семьи и оставившей девочку круглой сиротой, ее пришлось отослать обратно в Италию. Ее приняли в сестринскую общину монастыря в Триесте и воспитали в строгости религиозной дисциплины, дав ей полное образование, основанное, однако, по большей части на теологии.

В четырнадцать лет, когда уже начал постепенно проявляться ее непокорный нрав, матери настоятельнице стало очевидно, что из нее никогда не получится настоящей монахини. А поскольку никаких обетов девушка не давала, ее направили на вступительные экзамены в женскую военную школу в Бельфоре, во Франции, которые она с блеском выдержала.

Так что с момента потери семьи в девять лет Клоринда, знавшая только суровость монастырской, а потом военной жизни, обрела такую гордость и уверенность в себе, что многие считали, что она знатного происхождения. А девушка без колебаний пользовалась этим заблуждением, особенно когда ей приходилось иметь дело с ленивыми бюрократами вроде того, что работал в кабинете выписки.

– Поторопитесь, пожалуйста, – сказала она мужчине, который пытался отыскать нужный документ в большом, заваленном бумагами шкафу, – уже поздно, а я должна вернуться в часть.

Тот, к кому она обратилась, что-то раздраженно буркнул в ответ, но Клоринда решила не обращать внимания, чтобы не терять время. Она понимала, что могла бы вести себя и помягче, но еще не отошла от всех процедур, которым ей пришлось подвергнуться, а главное – от проклятых допросов. Такова была ее натура – она исповедовала культ власти, но, когда чью-то власть навязывали ей, вся ощетинивалась и с большим трудом держала себя в руках.

Если до сих пор Клоринда не обращала внимания на передающую последние новости информационную панель на стене приемного покоя, то сейчас вдруг поняла, что среди повторяющихся сообщений идет речь о событиях на ама-палубе. В репортаже сообщалось, что между двумя пьяными солдатами и силами охраны порядка произошло столкновение, а в качестве иллюстрации демонстрировалась скверного качества видеозапись с камер наблюдения, на которой можно было различить двух перестреливающихся на бегу мужчин, а далее следовали свидетельские показания раненных в финальной стычке полицейских. Оба возмутителя спокойствия задержаны и будут сурово наказаны. Клоринде слабо верилось, что тот разъяренный безумец в черной рясе, как и его противник, использовавший техники Мета, могут быть схвачены полицией. Но лживость сообщений Интрасвязи не была секретом ни для кого на борту «Святого Михаила».

* * *

Прислонившись к стене, Танкред вот уже больше часа ждал перед длинным фасадом «Сентраль-Шарите».

Шел одиннадцатый час вечера, в коридорах корабля было спокойно и почти пусто, но только не в отдельных болевых точках, где кипучая деятельность не затихала практически никогда, – как, например, здесь, в «Сентраль». Безостановочно подъезжали и отъезжали машины «скорой помощи» и других экстренных служб с ревущими сиренами и включенными мигалками, прибывали раненые, а одуревшие от внутренних двориков больные прохаживались вдоль фасада среди состоящей из больничного персонала или спешащих к входным дверям простых посетителей разномастной толпы.

Ускользнув от Испепелителя, Танкред окольными путями покинул ама-сектор, который в самом скором времени наводнят десятки полицейских. Если его заметят в этой зоне, то непременно свяжут его присутствие здесь с произошедшим инцидентом. Когда он вернулся в каюту, там находилась только половина личного состава, занятая обычными вечерними делами, остальные были еще в отлучке. Прежде чем вспомнить, что Льето в госпитале, Танкред поймал себя на том, что ищет его глазами. Туда же, вероятно, отправили и молодую женщину, которую он невольно втянул в свои разборки с Испепелителем.

Многовато людей мое расследование отправило на больничную койку, виновато подумал он.

Итак, приняв душ и переодевшись, он пришел к «Сентраль» и принялся ждать, надеясь увидеть женщину, когда она будет выходить. Он не очень представлял, что собирается ей сказать и насколько осмотрительно с его стороны заговорить с ней, и все же ему хотелось по крайней мере узнать, все ли с ней в порядке. А может, им просто овладело желание снова ее увидеть, хотя он не был в этом уверен. Тем более что и пересеклись-то они всего на несколько минут. Однако ему следовало признать, что спокойная и властная амазонка произвела на него впечатление, особенно удивительная скорость ее реакции при нападении Испепелителя.

Пока он терпеливо ждал, вглядываясь в выходящих из госпиталя, его мысли вернулись к столкновению с убийцей Вивианы. К сожалению, никакой дополнительной информации эта встреча ему не принесла. Раз уж он не сумел как следует обыскать устроенный в глубине бокса тайник, то и ничего нового не выяснил. Хотя не стоит пренебрегать тем фактом, что он составил себе более четкое представление о боевых приемах Испепелителя и окончательно убедился в том, что скрывающийся под черной рясой безумец прошел сложнейшую военную подготовку.

Какое безрассудство обучать столь опасным техникам подобного психа!

И тут он вспомнил об одной подробности их сражения. Подробности, которая его смутила, но в пылу схватки ему не хватило времени поразмыслить о ней. Во время той гонки с преследованием, когда он схватился за топор, в его памяти всплыло одно из его странных сновидений. В этом сне он блуждал в глубине пещеры, где его раздавила скала, упавшая откуда-то сзади. Именно всплывшая сцена из сна заставила его инстинктивно обернуться как раз в тот момент, когда Испепелитель готов был обрушиться на него с вершины стеллажа. Если бы в последнюю секунду он не повернул головы, то не увидел бы бросившегося на него врага и не смог бы уклониться от смертельного залпа.

Хотя он никогда не верил ни в вещие сны, ни в другие подобные глупости, его почти ужаснуло столь сверхъестественное предвидение. По здравом рассуждении он отбросил такие мысли и решил, что это простое совпадение.

Согласен, совпадение, которое спасло мне жизнь, но все-таки совпадение.

Ожидание затягивалось, и он уже начал подумывать, что молодую женщину могли направить в другой госпиталь или же оставить на ночь, как вдруг увидел ее выходящей из больших ворот «Сентраль-Шарите». Он решительным шагом двинулся ей навстречу.

Клоринда наверняка почувствовала, что кто-то идет именно к ней, потому что повернула голову, и их взгляды встретились. Танкред не мог не восхититься. Хотя от усталости ее черты обострились, а рука висела на перевязи, чуть прищуренные от яркого света глаза и спадающие на плечи длинные вьющиеся волосы слагались в горделивую красоту, которую она несла, как знамя. Приблизившись, он растерянно улыбнулся, она же нахмурилась.

– Добрый вечер, – проговорил Танкред, безуспешно пытаясь придумать достойное начало разговора. – Я ждал вас.

Заметив его скованность, Клоринда испытала удовлетворение. Хотя она оценила, что он пришел и ждал ее – она была бы разочарована, если бы он не явился хотя бы для того, чтобы принести извинения, – но гнев ее не утих. Она была зла на него за все те неприятности, в которые он ее втравил, и для начала хотела бы отомстить.

– Вы? – воскликнула она. – И у вас хватает наглости показаться мне на глаза! Я немедленно вызываю военную полицию!

И чтобы слово не расходилось с делом, схватилась за свой мессенджер. Танкред страшно замахал руками и затряс головой.

– Нет-нет, погодите, прошу вас! – воскликнул он, застигнутый врасплох. – Я пришел только осведомиться о вашем состоянии.

Торжествуя, что одним только видом своего мессенджера вогнала этого высокого парня в панику, Клоринда решила продолжать в том же духе.

– А как, по-вашему, я должна себя чувствовать, после того как в меня стрелял ваш дружок?

Даже трепещущая от негодования, она казалась Танкреду восхитительной, но несправедливость ее замечания заставила его помрачнеть.

– Он не мой дружок, – ответил он куда холоднее. – И вы это прекрасно знаете.

Клоринда и правда знала, но дергающая боль от ожогов на теле не прибавляла ей сдержанности.

– А мне-то что? Ведь это я оказалась в госпитале, верно?

– Послушайте, – заговорил Танкред, пытаясь найти верный тон, – я знаю, что для вас это не имеет никакого значения и даже, возможно, еще больше вас рассердит, но я действительно искренне сожалею о том, что с вами случилось. К несчастью, вы оказались не в том месте и…

– И не в то время, вы это хотите сказать? – прервала она его.

Хотя она и не осталась равнодушной к обаянию этого спокойного темноволосого красавца, ей казалось, что он склонен преуменьшать случившийся из-за него инцидент, так что ее раздражение не проходило.

– Вы полагаете, что вам удастся так легко выпутаться, не дав мне никаких объяснений? Кто был тот псих в черном? Спорю, что Испепелитель!

Танкред встревоженно огляделся вокруг:

– Не так громко, прошу вас! Не стоит так открыто говорить о подобных вещах!

В людном публичном месте никогда нельзя быть уверенным, что где-то рядом не навострит уши член Legio Sancta.

Ничуть не забеспокоившись, Клоринда обрадовалась, что попала в точку. Как и все остальные, этот человек наверняка считал, что она всего лишь слабая девица, которой легко заморочить голову. Как и все остальные, он ошибался.

– Пойдемте, не стоит здесь оставаться! – Указав на стоящую немного в стороне скамейку, он учтивым жестом предложил ей пройти вперед. – Пожалуйста! – поспешно добавил он, заметив промелькнувшую на лице молодой женщины недовольную гримасу.

Она кивнула, и они двинулись от крыльца госпиталя по идущей вокруг площади почти пустынной дорожке. Свет постепенно тускнел, уступая место имитации сумерек, которые после самых жарких августовских дней наконец принесли с собой немного прохлады. Поскольку период холодного сна продлился десять месяцев и начался в конце лета 2204-го, пассажиры «Святого Михаила» проснулись в июне 2205 года в странной ситуации, когда им пришлось прожить два лета подряд.

Когда Клоринда садилась, у нее вырвался легкий стон. Противоожоговые повязки стягивали кожу при малейшем движении.

– Больно? – спросил Танкред и тут же хлопнул себя ладонью по лбу. – Простите меня… конечно же вам больно.

– Бывало и похуже, можете мне поверить, – ответила она. Хотя вопрос был действительно дурацким, ей понравилось, что он беспокоился о ней. – А вас он не задел?

– Нет, все в порядке, мне повезло.

– Везение тут ни при чем, лейтенант. Вы владеете боевыми искусствами Мета. Именно этому вы обязаны тем, что, столкнувшись с подобным противником, остались живы.

Он так удивился ее неожиданной способности распознать тонкости техник Мета, что Клоринда поняла: он ее по-прежнему недооценивает. Это рассердило ее, и разочарование еще усилилось, когда он смущенно спросил:

– Я… я хотел бы знать, что вы рассказали полиции.

Так вот зачем он меня ждал? – подумала она. Только личные интересы заставили его прийти справиться о состоянии ее здоровья? Огорченная, она постаралась вложить в ответ все свое презрение:

– А, понимаю. Мне следовало сразу догадаться. Вас только это и интересует. Вопрос о моем состоянии был всего лишь предлогом подобраться ко мне. Единственное, чего вы хотите, – это узнать, не свалится ли вам на голову полиция!

– Нет-нет, ничего подобного! – неловко запротестовал Танкред. – Я правда хотел узнать, все ли с вами в порядке. В конце концов, в том, что с вами случилось, отчасти виноват я.

– Отчасти?

Он казался искренне задетым.

– Но ведь не я же в вас стрелял…

Клоринда поняла, что была несправедлива, и смягчилась. Ведь правда не его вина, что преступник в черной рясе решил спрятаться на ама-палубах, а когда началась схватка, Танкред сделал все, чтобы защитить ее.

– Ну ладно, раз уж вы спрашиваете, все не так плохо. Я отделалась несколькими ожогами и легким вывихом запястья. В результате самое болезненное – это ваш удар в солнечное сплетение, которым вы меня оттолкнули; тут вы хватили через край.

– Мне очень жаль, поверьте. Но только сильным ударом можно было достаточно далеко убрать вас с траектории молнии.

В знак того, что все уже поняла, она кивнула. На несколько минут повисло неловкое молчание. Танкред не знал, как подступиться к амазонке, оказавшейся более импульсивной и чувствительной, чем самые обидчивые сицилийские солдаты, которых ему довелось знать. А потому, повторяя свой вопрос, он постарался сделать это самым миролюбивым тоном:

– Может, вы все-таки будете любезны сказать мне, что же узнала от вас полиция? Пожалуйста.

Прежде чем ответить, она некоторое время рассматривала его.

– О вас я даже не упоминала. Но уже жалею об этом.

Танкред облегченно вздохнул. Она продолжила:

– Я рассказала им, что, покидая ама-палубы в конце дня, заметила, что дверь соседнего бокса открыта, хотя его, вообще-то, должны были окончательно списать. Я сразу заподозрила неладное и решила проверить, что там происходит. Когда я подходила к открытой двери, оттуда выскочили двое мужчин и на бегу сбили меня с ног. Я упала на топливный насос жидкого азота, который и причинил мне – просто потому, что я прикоснулась к нему телом, – те самые ожоги, из-за которых я оказалась в «Сентраль-Шарите». Следует заметить, что эти идиоты-спецы вечно оставляют открытыми заслонки насосов, хотя всем известно, что это опасно!

При упоминании про ожоги она почувствовала, как легкая волна боли прошла по ребрам и заставила ее изменить положение тела на скамейке. Танкред это заметил, но не стал ее прерывать.

– Конечно, меня спросили, способна ли я опознать тех двоих мужчин, но я утверждала, что все произошло слишком быстро, чтобы я успела рассмотреть их лица.

На самом деле Клоринда не только успела рассмотреть его, но даже могла бы назвать имя. В христианских армиях Танкред был известной личностью, и хотя она не сразу узнала его, но потом даже вспомнила, как его зовут. Не так много тех, кто владеет техниками Мета.

Поджидая в больничной палате появления военной полиции для снятия показаний, она долго колебалась, прежде чем придумать свою маленькую историю. Лжесвидетельство вовсе не безобидная вещь. Разумеется, ей было не впервой достаточно вольно обращаться с истиной, но никогда еще она не доходила до прямого вранья представителям власти. Хотя Клоринда считала себя абсолютно честным человеком, все же иногда она оставляла за собой право самой решать, насколько тяжела та или иная вина.

В данном случае желание вновь увидеть красавца-лейтенанта в сочетании со стремлением как можно быстрее избавиться от нудных формальностей склонило чашу ее персональных весов в сторону простительного грешка.

Танкред смотрел на нее с улыбкой:

– С воображением у вас все в порядке.

Клоринда почувствовала, как участился пульс. Его улыбка подействовала на нее сильнее, чем она ожидала. Автоматически она вернула ему улыбку, но тут же спохватилась и напустила на себя разъяренный вид:

– Очень может быть, но лучше бы вам все мне объяснить, а не то я чувствую, что память может на полной скорости ко мне вернуться.

Сдаваясь, Танкред закивал:

– Согласен, но вы должны обещать, что сохраните это в строжайшем секрете.

– Это мы обсудим, когда вы все расскажете, и вы не в том положении, чтобы торговаться!

Танкред снова не удержался от улыбки при виде такого натиска. Он уже начинал испытывать к ней нечто большее, чем простой интерес, и, как ни парадоксально, гнев, который она разыгрывала, делал ее еще прекраснее в его глазах.

– Ладно, ладно, я вам все расскажу, обещаю. Но не в таком людном месте, как здесь. Найдем какой-нибудь более спокойный уголок.

– Экий вы недоверчивый! – Она на секунду задумалась. – Я знаю одно место, оно вполне подойдет: мастерская по изготовлению флагов. Там работает моя подруга; если я попрошу, она даст мне свой пропуск. Это в четвертом квадранте, сектор С. Встретимся там завтра в десять вечера.

Это прозвучало как прощание, так что Танкред поспешно поднялся со скамьи и предложил ей руку, чтобы помочь встать.

– Похоже на свидание… – шаловливо шепнул он ей, но сразу одумался, заметив, что она снова нахмурилась.

– Ну да, только попробуйте явиться с цветами, и получите кулаком в нос! – заявила она, опершись на спинку скамьи, чтобы встать без помощи Танкреда. На этот раз он расхохотался. Решительно, эта амазонка не перестает его удивлять.

– Вы даже не назвали мне своего имени, – заметил он.

– А вы не спросили.

– Как вас зовут?

– Клоринда ди Северо. Всего доброго, сударь.

Она развернулась и ушла.

* * *

29 августа 2205 ОВ

В это воскресенье, как, впрочем, и во все остальные, после полудня команда «Метатрона Отступника» проводила свое еженедельное собрание.

Хотя обычно эти собрания проходили в подпольном убежище, отсутствие в нем вентиляции заставило нас пересмотреть свои привычки и выбрать местечко попрохладнее. Паскалю пришла в голову мысль о палубе на девятой линии тубы, проходившей неподалеку, в стороне от всех многолюдных артерий. Она пересекала крупный водопровод, одного наличия которого хватало, чтобы температура падала на несколько градусов. Мы единодушно одобрили выбор и устроились под палубой как из желания укрыться от посторонних глаз, так и по простой привычке в жару забираться в тень, хотя на корабле, разумеется, вовсе не солнце согревало нас тем августом.

Собралась почти вся наша команда: по-прежнему мрачный после потери своего друга Косола Пьер Санш, Клотильда Вожерлен и Колен Фюльбер, над которыми, из-за того что они всегда держались вместе, уже начинали посмеиваться; конечно же, Паскаль Жалоньи, совсем недавно включенный мной в группу Сильвио Арнабольди, и еще трое или четверо членов Сети. Единственным представителем первого состава команды «Метатрона Отступника» остался Санш. Другие были арестованы или отказались от борьбы из элементарной боязни последствий, особенно после показательной казни Косола. Тем не менее новая команда кое-как продолжала собираться каждую неделю, чтобы обсудить, какие сведения необходимо включить в следующее издание нашей бунтарской газеты.

На этот раз разговор начался с основной проблемы, с которой мы столкнулись совсем недавно: постепенно возрастающее разочарование членов Сети.

– В последние недели, – констатировал Колен, – каждый из нас хоть раз имел дело с бесшипником, который не пожелал сотрудничать с нами, так как думал, что подпольная активность ведет в тупик. По их мнению, это ничего не дает, а условия их жизни отнюдь не улучшаются. Скорее наоборот, становятся даже хуже.

– И надо признать, что тут они не так уж не правы, – добавил Паскаль. – С каждым новым выпуском «Метатрона» надолго усиливаются притеснения бесшипников, как будто им намекают, что все они несут ответственность за подрывную деятельность.

Хотя все это было мне известно и я даже частично разделял их соображения, но все не мог избавиться от определенного раздражения.

– Необходимо любым способом вдолбить им, что нельзя ослаблять давление! – отбросив всякую дипломатию, заявил я. – Работа, которую мы выполняем сегодня, принесет свои плоды завтра, после высадки, и вынудит баронов отправить нас обратно домой, как только они поработят эту чертову планету. Если сейчас мы опустим руки, они поймут, что для того, чтобы задавить все попытки сопротивления, достаточно покарать нескольких из нас.

Паскаль воздел руки к небу:

– Черт возьми, ну что ты за идеалист такой! Неужели ты и правда веришь, что все бесшипники готовы за свободу отдать жизнь? Большинство из них просто хотят остаться в живых.

Несмотря на дружбу, которая связывала нас с самого начала полета, Паскаль немного завидовал мне. Когда Косола отправился в капсуле в свое безвозвратное путешествие в сердце тьмы, именно я удержал «Метатрон» на плаву, не дав нашему обществу после ухода его основного костяка пойти ко дну. С той поры, хотя официальное решение не принималось, меня в определенном смысле стали считать лидером, и это сердило моего друга, примкнувшего к Сети гораздо раньше меня. Но я надеялся, что его горечь рано или поздно пройдет.

Он продолжил:

– Ты прекрасно знаешь, что они никогда и не предполагали возвращать нас домой, да и корабль будет недостаточно велик для этого. Как только земные модули «Святого Михаила» уйдут с орбиты, на борту останется место только для добровольцев. Да и то не для всех. Исключительно для немногих, кто будет рваться обратно на Землю. – Он яростно отбросил свой окурок подальше. – Мы станем вынужденными колонистами этого Нового Света. Таков и был их изначальный план: в ожидании прибытия добровольных колонистов заселить земли бесшипниками и частью военных.

Ни за что не соглашусь бросить Гийеметту и папу! – мысленно проорал я, а потом, стараясь скрыть волнение, заявил:

– Вот именно, так что мы должны заставить их не спускать с орбиты столько модулей, сколько они предполагали. Если мы нацелим все публикации «Метатрона» на эту тему, баронам придется с нами считаться. Мало-помалу в голове у бесшипников утвердится мысль, что это возможно, что надежда есть!

Мне и самому было как-то не по себе от собственных рассуждений, потому что я понимал, что реализовать это практически невозможно, а вселять ложные надежды в тех, кто и без того страдает, всегда представлялось мне отвратительным. По скептическому выражению присутствующих я понял, что и они думают приблизительно так же, как я. Заговорил Колен своим ясным голосом:

– Это могло бы сработать… При условии, что мы сопроводим наши призывы новыми сенсационными разоблачениями сеньоров, как в самом начале существования «Метатрона». Это самый верный способ пробудить умы и показать, что активисты еще не сломлены и крепко стоят на ногах, несмотря на то что им нанесен жестокий удар.

Кое-кто одобрительно закивал, и все взгляды обратились на Санша.

И верно, именно он поставлял в наше подпольное издание всю ту исключительную информацию, которая делала листовки столь зажигательными и нашла неожиданный отклик в рядах крестоносцев, распространившись далеко за пределы круга бесшипников. Он никогда не называл свой источник, и все в группе относились к этому с уважением, даже если в последнее время сведения поступали все реже и их качество значительно снизилось. Внезапно лицо Санша приобрело виноватое выражение.

– Полагаю, настал момент, когда придется рассказать вам все, – пробормотал он, пожимая плечами. – Боюсь, что отныне нам придется обходиться без информации, исходящей от моего источника.

Все выглядели явно потрясенными.

– До сих пор я не мог открыть вам его личность, потому что не хотел подвергать столь важную персону ни малейшему риску. К несчастью, сейчас вы поймете, почему теперь я могу это сделать. Это был епископ Адемар Монтейльский.

Все были сражены этим невероятным признанием по простой и трагической причине: на прошлой неделе епископ Адемар Монтейльский отбыл на встречу со своим Создателем. Ему устроили достойные его сана похороны, а Интра много дней подряд в память о нем передавала репортаж за репортажем. Хотя я никогда никому не желал смерти, при известии о его кончине я невольно испытал злое ликование. Этот человек был одним из судей, которые отправили Косола на десять лет в самую жуткую из тюремных камер, какие только могло породить извращенное человеческое воображение, так что смерть вследствие долгой болезни казалась мне наименьшим из наказаний. Тем более что войска, всегда склонные к суевериям, сочли его смерть плохим предзнаменованием для крестового похода. И не рассчитывайте, что я буду им сочувствовать.

Значит, источник иссяк окончательно и бесповоротно. Я был не только обеспокоен будущим «Метатрона Отступника», но вдобавок еще и изумлен тем, что человек, занимающий столь высокий пост в христианской иерархии, сотрудничал с мятежной антиклерикальной организацией вроде нашей. Сам этот факт нагляднейшим образом доказывал – если такая необходимость еще оставалась – безграничные лицемерие и двуличность, на которые способны люди, если защищают только собственные интересы, а также неудержимую силу озлобленности. И действительно, Санш рассказал, что прелат сам через бесконечную цепочку посредников связался с ними и предложил снабжать организацию этими скандальными сведениями. Не было никакой необходимости объяснять, какие глубинные причины послужили причиной возникновения столь противоестественного союза: ни для кого не была тайной чудовищная ненависть, которую епископ питал к Петру Пустыннику и возглавляемому им Совету крестоносцев. Впрочем, риск, на который он шел, связавшись с отбросами крестового похода, был не так уж велик: в случае если бы его разоблачили, он списал бы все на очередную клевету среди многих прочих.

– Подумать только, что тот самый человек, который помогал «Метатрону», участвовал в вынесении приговора Косола! – выдохнул я. – Какая чудовищная абсурдность!

Санш кивнул; выглядел он еще более убитым.

– К моменту начала процесса мы уже не получали от него почти никакой информации, – сказал он, усталым жестом откидывая назад волосы. – Думаю, он был уже слишком болен. А может, осудив Косола, думал искупить свою вину. Теперь уж не узнать. Как бы то ни было, боюсь, без сотрудничества с епископом и его впечатляющих сведений «Метатрон Отступник» довольно скоро прекратит свое существование. Если, несмотря на все риски, нас читали, то прежде всего потому, что люди знали: мы говорим правду.

Колен положил руку Саншу на плечо, как бы говоря, что никто не винит его за новое разочарование, но тот почувствовал, что моральный дух группы, и без того уже невысокий, теперь снизился еще на несколько градусов. Стремясь стряхнуть общую подавленность, слово взяла Клотильда:

– Ладно вам, пессимисты несчастные, давайте теперь поговорим о том, что́ у нас хорошо, – о том, что плохо, мы уже достаточно наговорились!

– Чувствую, тебе есть что нам сказать, – с легким итальянским акцентом заметил Сильвио.

– В яблочко! – рассмеялась молодая женщина.

Клотильда не отличалась той красотой, которая будоражит мужчин, но ее сияющая улыбка совершенно обезоруживала.

– Ну? – поторопил ее Колен, слегка пихнув локтем. – Сама расскажешь или хочешь, чтобы тебя упрашивали?

– Ладно, ладно. Представьте себе, пользуясь хакерской программой, которую написала для Альберика, я покопалась в запретных зонах Нод-два и в результате обнаружила кое-что интересное.

Я, как и все, впитывал каждое ее слово, но при этих словах не мог не почувствовать себя отчасти виноватым. Я сам открыл дорогу пиратским проникновениям в запретные зоны, и с тех пор многие пультовики-бесшипники попробовали свои силы в этой маленькой игре. Пока что хакерский взлом Клотильды казался надежным и, скорее всего, продержится довольно долго. Однако никто не гарантирован от неожиданной проверки глобальной системы, рано или поздно один из нас попадется и тогда заплатит и за себя, и за других.

– На самом деле, – объясняла Клотильда, – я решила попытаться найти наконец пресловутый скачок энергии, который якобы засекли пультовики Нод-два в тот вечер, когда погибла Вивиана Манси. Даже если мы подозревали, что это всего лишь официальная ложь, непременно должен был остаться след, который интересно было бы проверить. Альберик уже пытался получить информацию, расспрашивая в Инфокосме наших коллег из управления энергией, но они, разумеется, ничего не знали. Чтобы окончательно убедиться, что это вранье, следовало заглянуть в реестры запретных зон. Что я и сделала…

– Ну и?.. – От нетерпения Колен закатил глаза.

– Ну и ничего не нашла. Как я и ожидала, в эту дату и в этом месте нет и следа хоть какого-нибудь скачка энергии. Не исключено, что нужная информация хранится на более высоком уровне допуска, в черной зоне, но я сомневаюсь. Черные зоны чисто военные, а эта информация относится к техническому обслуживанию корабля. Поэтому можно считать несомненным фактом, что всем нам соврали.

– Не хочу показаться занудой, Клотильда… – вмешался я в некотором недоумении. – Всегда хорошо, когда подозрение становится уверенностью, но, как ты сама подчеркнула, мы и так это предвидели, верно?

– Безусловно, – кивнула она, одарив меня одной из своих знаменитых улыбок. – Вот только, пока я там рылась, нашлось кое-что другое.

– Что? – взвыл дошедший до точки кипения Колен.

– Presto, per favore![75] – поддержал его тоже потерявший терпение Сильвио.

В знак того, что сдается перед лицом общественного давления, Клотильда подняла руки:

– Сейчас-сейчас, терпение! Я просто обнаружила другие скачки энергии, на этот раз вполне реальные, но еще более странные и необъяснимые, чем был бы скачок в случае с Манси. Все они соответствуют переговорам по тахион-связи, имевшим место за пределами обычного расписания.

– Ладно, ну и что? – прервал ее Паскаль. – Бароны втихаря позволяют себе тахион-сеансы, было бы из-за чего огород городить.

– Тоже верно, – согласилась молодая женщина, – но я все же проверила реестры супертахионных передатчиков, просто так, на всякий случай…

Вот безбашенная, подумал я, она же наверняка провела кучу времени в запретных зонах.

– …и то, что я нашла, вам понравится: все энергетические пики без исключения соответствуют приемам/передачам в направлении Акии!

На группу это произвело должное впечатление. Все онемели, пытаясь переварить значение этого невероятного открытия, а Клотильда наслаждалась мгновением славы. Первым дар речи обрел Колен:

– В направлении Акии… Черт побери, да с кем они разговаривают, если там все погибли?

– Видимо, – заметил Паскаль, прикуривая новую сигарету, – не все.

– Не будем делать поспешных выводов, пока не выясним больше подробностей, – вмешался я. – Я поговорю с Танкредом, чтобы узнать его мнение. Возможно, его военный опыт позволит найти объяснение, которое нам просто не приходит в голову.

Лица моих товарищей сразу помрачнели. Совершенно очевидно, что, несмотря на все риски, на которые он для нас пошел, им до сих пор было сложно относиться к Танкреду как к настоящему союзнику.

– А не лажанемся ли мы, если будем держать этого парня в курсе всего, что нам известно? – бросил Паскаль, выдохнув большой клуб дыма.

Спасибо за поддержку, в глубине души подумал я.

Но вслух ограничился тем, что ответил как можно убедительнее:

– Ни в коем случае. Я ему действительно доверяю, он надежный, даю слово. Санш и Колен с ним тоже познакомились, они знают, что с этим парнем полный порядок.

Колен кивнул, а вот Санш промолчал, воздержавшись от открытой поддержки того, кто отправился в поход добровольно. Среди бесшипников предубеждений не меньше, чем вокруг них.

– Ты знаком с ним всего два месяца! – не унимался Паскаль, цепляясь за свой скептицизм.

– Ну и что? Это вовсе не обязательно делает его предателем. – Я почувствовал, что пришло время расставить все по местам. – В любом случае не вижу, каким образом, спросив его мнения, я поставлю Сеть под удар. Если вы хотите, чтобы я перестал с ним видеться, скажите мне, и я подчинюсь. Однако предупреждаю, что в этом случае я также перестану работать в сопротивлении с такой же отдачей, как прежде. Если вы сочтете, что я не умею выбирать людей, которым могу доверять, для меня это потеряет смысл.

Мой голос не дрогнул, я говорил самым нейтральным тоном. Однако только что я сыграл по-крупному. Если группа выразит свое несогласие со мной в этом вопросе, мне придется покинуть «Метатрон Отступник», прекратить всю свою остальную деятельность внутри Сети и снова стать простым пультовиком в Алмазе. Они, разумеется, будут настаивать, чтобы я остался, только не встречаясь с Танкредом, но после подобной попытки сблефовать я выставил бы себя на посмешище. Зато, если они со мной согласятся, это еще немного укрепит мое положение руководителя, раз и навсегда показав, кто здесь главный.

После моих слов повисло неловкое молчание, каждый предпочитал, чтобы кто-то другой взял на себя обязанность ответить на мою тираду. Паскаль прекрасно понимал, какую игру я веду, поэтому, испепелив меня взглядом, пожал плечами и загасил едва прикуренную сигарету.

– Разумеется, мы доверяем твоему суждению, – заговорил Санш, который, будучи старшим, счел своим долгом высказаться от имени остальных. – Учитывая все издевательства, которые мы терпим на борту, вполне понятно, почему нам трудно принять тот факт, что профессиональный военный может с нами сотрудничать. Но если ты думаешь, что нам следует доверять ему, то я с тобой.

Очевидно, он высказал общее мнение, потому что остальные согласились, и инцидент был исчерпан – даже для Паскаля, который тоже решил позволить мне действовать на свое усмотрение.

Из очевидных соображений безопасности наше собрание не могло затягиваться, так что мы решили другие вопросы отложить на потом и разойтись.

Уходя, я отвел Клотильду в сторону, чтобы кое-что сказать:

– Отличная работа с тахион-связью. Но будь осторожна и не злоупотребляй хакерством в запретных зонах. Если они тебя поймают, это будет ужасной потерей для Сети, никто из нас не обладает твоими талантами к пиратству.

Она искоса глянула на меня и улыбнулась:

– Спасибо за заботу. Но надеюсь, меня будет не хватать не только Сети…

Пойманный врасплох, я не нашелся что ответить. И позволил ей уйти, ничего не добавив. Внезапно кто-то хлопнул меня по спине. Меня нагнал Паскаль. Он с понимающим видом смотрел на удаляющуюся Клотильду.

– Это ж надо, – он изобразил праведный гнев, – мало тебе того, что ты устроил в группе настоящий путч, так ты еще и кадришь единственную телку!

С облегчением поняв, что он не обижается за небольшую перепалку, заставившую нас сцепиться, я все же удивился, что он мог так расценить мои отношения с Клотильдой. Честно говоря, я об этом даже не думал. Ну то есть почти…

* * *

Когда Танкред вошел в палату, Льето, чтобы убить время, смотрел по Интра документальный сериал – что-то об одном из многочисленных видов животных, обитавших на Земле в дикой природе до Войны одного часа и наступившего потом Великого вымирания.

– А, Танкред, мой друг! – увидев его, воскликнул он и тут же выключил звук панели.

– Льето, мой брат по оружию, как ты себя сегодня чувствуешь?

Фламандец запустил обе руки в свою длинную рыжую шевелюру и сделал вид, что рвет на себе волосы.

– Как я себя чувствую? Чувствую, что готов буквально закипеть, ноги так и чешутся – вот как я себя чувствую! Если бы я дал себе волю, то выпрыгнул бы в окно и сбежал из этого проклятого госпиталя. Не могу больше торчать в этой крошечной палате!

Сняв для удобства куртку, Танкред повесил ее на крючок за дверью.

– Ладно тебе, – сказал он, поворачиваясь, – осталось-то всего ничего. Максимум несколько дней.

– А мне плевать! Все равно слишком долго! Я подыхаю от скуки!

– Утешайся мыслью о том, каких бешеных денег тебе это стоило бы на Земле, а здесь госпитализацию оплачивает армия! Кстати, ускоренная клеточная реконструкция обычно великолепно сказывается на здоровье. После этой истории будешь чувствовать себя лучше, чем прежде. Может, станешь наконец похож на настоящего солдата, а не на девчонку-малолетку!

Льето заржал:

– Погоди, ветеран, дай мне только выздороветь, а там посмотрим!

Усаживаясь на единственный стул в палате, Танкред тоже засмеялся.

– Мне сообщили результаты расследования несчастного случая, – вновь посерьезнев, сказал он.

– Ага, выкладывай.

– Они пришли к заключению, что имела место ошибка в планировании тренировок: эту ловушку должны были установить для следующего подразделения, а не для нашего.

– Ничего получше они не придумали?

– Нет.

– А ты что об этом думаешь?

– То же, что и ты: совсем не похоже на правду.

– Самое малое, что можно сказать.

Льето подозрительно вгляделся в лицо друга:

– Ты ведь пришел не только для того, чтобы сообщить мне это? Тебе еще что-то известно?

Танкред улыбнулся, поднялся со стула и встал возле окна, откуда были видны сады «Сентраль-Шарите».

– Да, я подсуетился и узнал, какое подразделение шло сразу после нас. Оказалось, тридцать четвертое П/К.

– Тридцать четвертое П/К, погоди-ка… – проговорил Льето, потирая ладонью затылок, как делал всегда, когда размышлял. – Это, случайно, не то, где Ван Низан?

– Точно, подразделение лейтенанта Ван Низана, – подтвердил Танкред.

– Ну да, я так и понял, что-то знакомое. Думаю, ты пошел поговорить с ним?

– Именно. Я попросил его подтвердить, что ловушка действительно была запрограммирована для его подразделения. Он сказал «да», но выглядел при этом так неловко, что я немного надавил, заодно напомнив, что сам повел себя с ним по-честному. Тогда он сдался и признал, что его навестил один весьма высокопоставленный чин из Legio Sancta, который буквально продиктовал ему, что он должен отвечать дознавателям.

Как и всякий раз, когда при нем заговаривали о легионе, Льето разгорячился.

– Чертовы легионеры! – воскликнул он, хлопая ладонью по кровати. – Будь они прокляты, и они сами, и их вранье!

– На самом деле Ван Низан тоже, кажется, не питает к ним особого уважения. Поэтому все мне и выложил. Так что эта история просто очередная ложь.

Танкред отвлекся от созерцания через окно больничных садов, подошел к другу и скрестил руки на груди.

– Даже если я не могу этого доказать, мне точно известно, что за всеми попытками уничтожить меня стоит Роберт де Монтгомери, а учитывая судебные тяжбы с моей семьей, его мотивы нетрудно вычислить. Но вот чего мне понять не удается, это где здесь связь с Испепелителем.

– Может, мы слишком все усложняем? Может, никакой связи и нет? – предположил Льето, явно сам не слишком уверенный в своей гипотезе.

– Нет, в этом нет ничего случайного. Связь должна быть.

Один погрузился в свои размышления, другой переживал свой гнев, воцарилась тишина, которую нарушали только доносящиеся через дверь звуки огромного госпиталя. Совсем близко послышался скрип колесиков металлической тележки: медсестры заходили в палаты, собирая после еды подносы.

Льето, который был не из тех, кто подолгу раздумывает, снова заговорил:

– Ко мне вчера заходил Энгельберт. Мы опять говорили о несчастном случае, и он рассказал, что в тот день, когда я сюда попал, вы вроде как повздорили.

Танкред слегка нахмурился:

– Да, он упрекает меня в том, что я на тебя плохо влияю.

– Ну, тут уж не поспоришь! – весело воскликнул Льето. – Никогда еще я так плохо себя не вел, как после знакомства с тобой!

Танкред улыбнулся шутке друга, но продолжил все так же серьезно:

– Возможно, он прав. Я не могу служить примером молодому многообещающему солдату вроде тебя. Один только факт, что мы с тобой общаемся, наверняка уже обеспечил тебе досье в военной полиции.

Поняв, что Танкред принимает это близко к сердцу, Льето тоже посерьезнел:

– Слушай, Энгельберт всегда отличался повышенным чувством ответственности, а еще считал своим долгом направлять меня по самой что ни на есть прямой стезе. Ведь военная жизнь часто уводит нас далеко и надолго от наших родных – да ты и сам это знаешь, – и в этих обстоятельствах Энгельберт всегда был для меня больше чем старшим братом, иногда почти отцом. – Он заколебался. – И кстати, я думаю, что сейчас он переживает, видя, что у нас с тобой такие братские отношения. Намного более братские, чем были когда-либо у нас с ним.

Растроганный Танкред не отвечал. Ни он, ни Льето не питали склонности к изъявлению чувств, и когда им случалось открыться друг другу, это от них требовало бо́льших усилий, чем от кого бы то ни было. Фламандец снова заговорил:

– Но сейчас он должен понять, что я уже не молодой бешеный пес, каким был долгое время. Смерть Вивианы одним махом лишила меня прежней беззаботности. Отныне он должен прекратить поминутно руководить моей жизнью, и если я считаю, что Танкред Тарентский – человек, достойный моего доверия и дружбы, то ни он и никто другой не заставят меня думать иное.

У Танкреда от волнения перехватило горло, он подошел к своему прикованному к постели другу и взял его руки в свои.

– Я не очень силен в таких штуках, – с трудом хрипло выговорил он, – но я хочу, чтобы ты знал, как меня тронуло то, что я услышал. И, несмотря ни на что, я бы себе не простил, если бы стал причиной вашего раздора, я не хочу, чтобы это было на моей совести.

– Да черт побери, когда же вы оба наконец прекратите принимать за меня решения? Я достаточно взрослый и сам разберусь, с кем дружить и как себя вести с братом!

Чтобы показать, что понял смысл его слов, Танкред лишь с улыбкой кивнул и выпустил его руки. Льето очень хотелось сменить тему и покинуть территорию, на которой они оба чувствовали себя неловко, и он инквизиторским тоном продолжил:

– Кстати, скажи-ка, кто могли быть те двое, что устроили бурную гонку с преследованием на ама-палубах?

– Не понимаю, о чем ты… – в смятении пробормотал Танкред.

– Двое, – не отступал Льето, – один из которых, во всем черном, как я слышал, прежде чем исчезнуть самым загадочным образом, уложил кучу полицейских.

– Я не… хм, я не следил за новостями…

– Ну конечно. Давай колись, это же был Испепелитель, верно? Ты вышел на его след?

Танкред испустил долгий вздох и сдался:

– Да, я нашел этого психа. Почти случайно, подслушав один разговор. Ему обустроили новое тайное убежище в деннике для боевых бипедов.

– Действительно, сегодня утром я слышал по Интра, что «потасовка между двоими пьяными» началась в пустом незанятом стойле.

– К сожалению, я выбрал неправильную тактику, и он от меня скрылся. Поскольку сведения, которые навели меня на след, были не самыми надежными, я не совсем в них поверил и плохо подготовился к встрече. В результате эффект неожиданности оказался скорее на его стороне. И теперь придется начинать все сначала, потому что, будь уверен, он уже сменил тайник. Как и в случае с прачечными.

– Значит, ты встретился с этой мразью… Расскажи, как все было?

Внезапно увидев на все еще включенной панели Интра, который час, Танкред поспешно встал и направился к двери.

– Не сейчас, я и так уже слишком задержался, медсестры мне уши надерут. Я тебе все расскажу, когда ты выйдешь, а пока ты должен отдыхать.

– О нет, даже не думай, подлый иуда! Ты не можешь вот так сбежать!

– Еще как могу! – выходя в коридор, возразил Танкред.

– Вернись немедленно или я сам до тебя доберусь!

– Потом все расскажу! – повторил Танкред, перед тем как затворить дверь.

Еще несколько минут после того, как Танкред покинул отделение, Льето, вызывая недовольство медсестер, продолжал звать его и всячески поносить, но Танкред был решительно настроен сделать все возможное, чтобы не рассказывать другу о своей стычке с Испепелителем. Он не хотел оживлять совсем недавние и болезненные воспоминания друга.

* * *

В армиях НХИ с мужчинами и женщинами обращались на равных, они жили в одинаковых условиях, сражались на одних и тех же фронтах, получали одну и ту же оплату за одни те же риски, однако на борту «Святого Михаила» это видимое отсутствие дискриминации заканчивалась на входе в сектор кают, где категорически воспрещалось любое смешанное пребывание. За исключением работников срочных служб, только женщины имели право находиться в казармах амазонок. Если там отлавливали какого-нибудь подвыпившего хитреца, наказание обычно бывало столь суровым, что отбивало у других охоту повторять его подвиг.

Как элитные подразделения, амазонки пользовались на борту «Святого Михаила» некоторыми привилегиями, например жили по двенадцать человек в каюте, а не набивались по пятьдесят, как большинство солдат. На данный момент каюта 23-го подразделения была практически пуста, все женщины уже отправились в столовую. Последние из них, Клоринда ди Северо и две ее подруги, Бланка де Шосале и Жермандьера Моран, не спешили последовать за остальными. Они втроем сидели на койке Клоринды и весело болтали, как обычные девушки, словно не были воительницами класса Три знаменитого полка амазонок.

Бланка и Жермандьера, хотя и очень разные как по характеру, так и по социальному происхождению, были лучшими подругами Клоринды на борту. В первые же дни после посадки на борт, едва познакомившись с Жермандьерой, Клоринда полюбила ее за простоту и терпеливость, что делало из девушки идеальную наперсницу, а Бланка, единственная дочь барона де Шосале, с которой она познакомилась чуть позже, хоть и бывала иногда суховатой и высокомерной, представлялась ей кем-то вроде совершенного образа, на который должна походить любая молодая воительница-аристократка.

Так сложилось, что три молодые женщины делились друг с другом всеми своими похождениями, поэтому Клоринда чувствовала себя обязанной рассказать о своей бурной встрече с Танкредом, не упустив ни единой подробности. В целом описав реальные события, она все же не удержалась и слегка приукрасила сцену в госпитале, когда красавец-брюнет на коленях умолял о прощении за все опасности, которым она подверглась по его вине.

– И в результате, – заключила она, – я заставила его встретиться со мной сегодня вечером, чтобы он мне рассказал о том расследовании, которое ведет, пригрозив, что иначе все выложу полиции.

– Ты добилась свидания? – воскликнула Жермандьера. – Так быстро? Да уж, самоуверенности тебе хватает.

– Но должна же я успокоить свою совесть, – оправдывалась Клоринда, – мне надо знать, что если уж я лжесвидетельствовала, то по крайней мере ради правого дела.

Бланка на мгновение забыла про свои изысканные манеры и расхохоталась от всей души:

– Ясное дело, свидание в укромном местечке только для того и задумано, чтобы облегчить твою совесть! Не держи нас за дур, дорогая!

– Но ведь так и есть, – неуверенно запротестовала Клоринда. – На что ты намекаешь?

– А я так думаю, что Бланка права, – подхватила Жермандьера, грозя Клоринде пальцем. – Этот загадочный красавец тебя зацепил, и ты ни за что не хотела с ним расставаться, не уверившись, что вы увидитесь снова!

Итальянка откинулась на койку.

– Ладно, ваша взяла, признаюсь, что он меня заинтересовал не только своей историей, но немного и сам по себе. И не вздумайте меня уверять, что вы не поступили бы так же! Красивый мужчина, non troppo macho[76], то есть немного робкий с женщинами, легенда полей сражения и метавоин, романтический идеалист, желающий отомстить за смерть подруги…

– Ну да, – прервала ее Жермандьера с гримаской отвращения, – та жуткая история с женщиной, которую Испепелитель буквально обуглил.

– Не слишком романтично, – заметила Бланка. – Кстати, напоминаю, что, с точки зрения властей, вся история с Испепелителем – просто миф.

Конформизм Бланки всегда раздражал Клоринду, и именно потому, что лишний раз напоминал про ее собственную склонность к подобным рассуждениям.

– Должна заметить, твой «миф» отправил меня в госпиталь. Так что мне-то этот Испепелитель показался вполне реальным.

Всегдашняя идеальная слушательница, Жермандьера прыснула, заставив Бланку, с трудом переносившую, чтобы над ней смеялись – особенно простолюдинка, – нахмуриться.

– Ладно, допустим, что ты действительно видела именно его, – неохотно уступила она. – Но это, возможно, будет меньшей из неприятностей, которые доставит тебе Танкред Тарентский. Если этот человек действительно фрондер и не в ладах с начальством, лучше бы тебе быть поосторожней. Напоминаю, мы выступили в крестовый поход, а военные трибуналы шутить не любят. Ты же не захочешь после всех жертв, на которые пошла, чтобы добиться того, что имеешь, рисковать карьерой?

Как часто случалось, Бланка де Шосале умудрилась всего несколькими словами охладить атмосферу. Жермандьера глубоко вздохнула.

– Ох, вечно ты все так ужасно приземляешь! – с досадой бросила она.

Клоринде очень хотелось найти достойный ответ, чтобы поставить Бланку на место, но в голову ничего не приходило. Это могло означать только одно: к несчастью, подруга была права.

– Нет, – признала она в конце концов, – я не пущу на ветер столько лет усилий ради какого-то мужчины. Я не так глупа. Но на свидание все-таки пойду. В сущности, я пока не сделала ничего плохого!

– Браво! – воскликнула Жермандьера, захлопав в ладоши. – Вот это другой разговор!

* * *

Постоянно поглядывая на мессенджер, указывавший ему самую короткою дорогу к мастерской, где шили знамена, Танкред ускорил шаг, чтобы не опоздать на встречу. Он и так едва ее не пропустил.

Двумя часами раньше на выходе из столовой его остановил дознаватель Данон и велел следовать за ним в расположение военной полиции, так как к Танкреду появились вопросы. И хотя тот ожидал подобного приглашения, время было выбрано на редкость неудачно. Расположившись за своим столом в центральном комиссариате, Данон больше часа расспрашивал его о вчерашней погоне, пребывая в полной уверенности, что именно Танкред был виновником нового нарушения общественного спокойствия, и впадая в бешенство от невозможности предъявить обвинение в силу отсутствия доказательств. В результате дознаватель был вынужден его отпустить.

Всю дорогу Танкред почти бежал и с бухающим сердцем добрался до двойных дверей, над которыми красовалась надпись: «Ателье по пошиву знамен». Он поправил рубашку, провел рукой по волосам и постучал. Вошел, не дожидаясь ответа, и оказался в заставленном швейным оборудованием и приспособлениями для нанесения рисунков большом помещении с очень высоким потолком. Над столами и стеллажами, плотно забитыми банками и кисточками всех видов, свисали прикрепленные к специальным металлическим конструкциям длинные знамена. Еще немного – и можно было поверить, что находишься в настоящей мастерской художника, а не на борту боевого межзвездного корабля. Внезапно перед ним возникла Клоринда.

– Вы опоздали! – заявила она, устремив на него гневный взгляд.

Некоторое время Танкред, не двигаясь с места, смотрел на нее, зачарованный этими огромными, невероятно зелеными глазами (он заметил, что в тот вечер она надела серьги), потом, по-прежнему молча, вытащил из-за спины букетик цветов. Судя по появившемуся на ее лице выражению, молодая женщина ждала чего угодно, кроме этого.

– Господи, вы и впрямь так же глупы, как кажетесь! – бросила она, поднося руку к губам.

Танкред не ответил, просто с легкой улыбкой протянул ей букет. Ну да, она запретила приносить ей цветы, но бывают запреты, созданные специально, чтобы их нарушать. В конце концов она возвела глаза к небу и приняла подношение.

– Интересно, где вы сумели раздобыть их на борту? – проговорила она, вдыхая аромат цветов.

– У меня масса скрытых достоинств, – уклончиво заметил Танкред.

Он не собирался объяснять, что тайком нарвал их в садах Армиды, страшно нервничая при мысли, что его могут поймать с поличным на такой смехотворной глупости, как кража цветов.

– Идемте, там есть кресла, – пригласила она.

Клоринда направилась в центр зала, он пошел следом, на ходу любуясь находящимися в работе длинными знаменами, полотнища которых свисали так низко, что ему приходилось наклоняться, чтобы поднырнуть под ними. Повсюду стояли огромные столы на козлах, чтобы художники могли работать, расстелив на них ткань, вокруг которой в полном беспорядке были навалены баночки с яркими пигментами, длинные линейки и испачканные в красках кисти. Законченные знамена были выставлены вдоль задней стены, уже снабженные специальным креплением, в которое затем просовывалось длинное древко, позволяющее размахивать ими на поле боя или во время шествий; они ожидали, пока за ними явятся заказчики. Танкреду были знакомы большинство тщательно выписанных гербов и геральдических знаков, представляющих все знатные рода, участвующие в крестовом походе.

– Забавно, я, конечно, понимал, что все они делаются вручную, – признался он, оглядываясь вокруг, – но никогда не представлял, сколько труда в это вложено.

– Знамя – это нечто большее, чем объединяющий символ, – согласилась Клоринда, – оно настоящее произведение искусства. У меня здесь работает подруга. Она мне объясняла, что работа над этими росписями сопровождается строгим ритуалом, который передается мастерами из поколения в поколение. В обычные времена каждый благородный дом пользуется услугами собственного штатного художника, но на борту из практических соображений все знамена изготавливает одна команда.

Танкред искренне восхищался всем, что видел.

– Это действительно потрясающе. Только сейчас понимаю, что я всегда глядел на них, по-настоящему не видя. Признаюсь даже, мне часто приходило в голову, что более практичны голографические знамена, которые можно проецировать в нужное место. Но сейчас, увидев, сколько труда в них вложено, я лучше понимаю, почему им придают такое значение. Все они провозглашают одно и то же, но каждое из них уникально.

– Верно. В общих чертах они повторяют установленный рисунок, но из-за отдельных деталей двух одинаковых не бывает.

Они дошли до уголка, где стоял диван, два кресла и низкий столик – чтобы художники могли передохнуть.

– Но мы здесь не для разговоров об искусстве. Садитесь и рассказывайте свою историю.

– Если вам удастся отыскать два бокала, – ответил Танкред с той же лукавой улыбкой, что и в самом начале, – я принес еще и это.

Он достал из внутреннего кармана куртки бутылку вина и предъявил ее вновь онемевшей Клоринде.

– Скажите, а вы не слишком торопитесь? – проворчала она, принимая бутылку.

Танкреду показалось, что возражения были частью игры, – она не выглядела такой уж недовольной.

После нескольких минут поисков в захламленной мастерской им удалось обнаружить два более-менее чистых бокала, и они наконец устроились за столиком. Клоринда присела на край дивана, и Танкред после недолгого колебания – выбора между креслом напротив и другим краем дивана – примостился рядом с ней.

Вино оказалось не таким посредственным, как он опасался. На протяжении получаса он рассказывал Клоринде, как познакомился с братьями Турнэ и подружился с ними, затем о том, как ближе узнал Льето и проникся к нему особенным уважением. Как тот встретился с Вивианой и задумал жениться на ней. Рассказал все вплоть до рокового вечера, когда несчастную нашли обугленной на полу центральных прачечных, и как потом, возмущенный закрытием дела, он предпринял собственное расследование, которое и привело его к первому тайнику Испепелителя.

– …а Энгельберт, к несчастью, в уверенности, что поступает правильно, на следующее утро сообщил обо всем, что я увидел ночью, в военную полицию. За мной прислали двоих полицейских – прямо в разгар тренировки и на глазах у моих людей – и отвели на место происшествия. Там дознаватель Данон велел мне показать тайник, который я якобы обнаружил, и, разумеется…

– Его там уже не было, – договорила за него Клоринда.

– Именно так.

Танкред залпом допил свой бокал и продолжил:

– В тот момент мне показалось, что полицейские подсмеиваются над моими мнимыми разоблачениями, ну и я, признаюсь, немного вспылил.

– Немного?

Офицеру всегда неловко упоминать о собственных нарушениях дисциплины, но в конечном счете Танкред решил, что не должен стыдиться того, что сделал.

– Как бы сказать… ведь меня увели с тренировки, значит при мне был мой пистолет Т-фарад, и я подумал, что вход может быть просто замаскирован…

– О нет! – воскликнула Клоринда, которую его рассказ и шокировал, и развеселил. – Вы же не выстрелили в стену?

– Выстрелил.

Молодая женщина хлопнула себя по бедрам:

– Черт побери, ну и шуму же вы наделали!

При виде такой непосредственной реакции Танкред не удержался от улыбки.

Решительно, подумал он, в этой женщине неправдоподобное сочетание довольно строгих, чуть ли не чопорных манер и простоты поведения, вполне уместного в армейской палатке. Интересно, что за путь она прошла, какова ее история, чтобы в ней соседствовали такие разные обличья?

– Да, потом у меня были небольшие неприятности. Но похоже, положение племянника графа Тарентского уберегло меня от действительно серьезного наказания.

Конечно, он знал, что это далеко не так. И кстати, Боэмунду наверняка бы не понравились намеки на то, что он проявил хоть малейшее кумовство по отношению к племяннику, но Танкред не мог раскрыть свою принадлежность к ордену Храма, послужившую ему щитом.

Клоринда поставила свой бокал, и Танкред сразу же предложил наполнить его снова, но она жестом отказалась и заговорила:

– На тот момент родственные связи, возможно, и защитили вас, но вы оказались в весьма уязвимом положении: какие-нибудь неблагонамеренные личности могли бы попытаться использовать это в политических целях.

И опять молодая женщина удивила Танкреда; ему самому потребовалось некоторое время, чтобы заподозрить, что интерес Альберика к его истории не столь бескорыстен. Однако он надеялся, что заметит, если окажется, что это так и есть.

– Вы правы, и я допускаю, что меня могут постараться использовать как орудие для достижения каких-то целей. Но я убежден, что мой статус или семейное положение не должны служить препятствием моему личному поиску истины и справедливости.

– Иисусе сладчайший! – воскликнула она. – Мне попался идеалист!

Танкред рассмеялся:

– Не думаю, что это ко мне относится. Я не такой уж твердолобый.

Стараясь не выдать своих мыслей, он какое-то время подбирал слова. Ему совсем не хотелось, чтобы у нее сложилось ложное представление о нем.

– Чтобы правосудие имело смысл, я думаю, оно должно быть всеобъемлющим. Если кто-то может сделать то, что сделали с Вивианой, и остаться безнаказанным, то такое правосудие всего лишь иллюзия. И мой долг – восстать против этой низости и отыскать виновников там, где они скрываются, чтобы призвать их к ответу. Если я этого не сделаю, то зачем я здесь? Разве я не Miles Christi, солдат Христа? Мне дано иметь единственную цель в жизни: защищать нашу религию и ценности, в которые мы верим. И на мой взгляд, правосудие – первая из них.

К своему большому удивлению, он осознал, что впервые так ясно сформулировал давно вынашиваемую мысль. Его искренность, похоже, тронула Клоринду. Она по-новому взглянула на него, словно только сейчас увидела.

– Странный вы человек, Танкред Тарентский, – задумчиво протянула она.

– Почему?

– Не знаю… В вас намешено столько всякого разного.

Я только что именно так подумал о ней, мелькнуло в голове Танкреда.

– Вы идеальный пример полного включения в систему, в некотором роде вы то, что система породила самого лучшего, самого завершенного. Однако же вы как будто постоянно пребываете в несогласии с ней.

– Может быть. Я никогда не смотрел на это под таким углом. Но одно знаю точно: система, как вы ее называете, обещает нам нечто, некий идеал, и я готов сражаться за него… в том числе и против самой системы, если это окажется необходимым.

Клоринда не ответила, только улыбнулась и задумчиво покачала головой.

– Но я все говорю и говорю, – заметил Танкред. – Есть темы, которые со мной лучше не затрагивать, иначе меня будет не остановить. Теперь ваша очередь рассказывать о себе! Я ведь, кроме вашего имени, ничего о вас не знаю.

– Уже что-то для начала! Мое точное имя Клоринда ди Северо, французы произносят «Клоринд». Я итальянка, но родилась в Эфиопии, в Асмэре, где тогда работал мой отец, посол Ватикана. Там я провела первые и, наверно, самые счастливые годы своей жизни. Иногда в память о тех временах я прошу называть меня Клориндой Асмэрской.

– Значит, вы немного африканка. Вы долго там жили?

При упоминании о детстве ее прелестное лицо вдруг исказилось, уголки губ опустились, а глаза утратили блеск.

– Нет, я… мне пришлось покинуть этот континент в девять лет. С моей семьей произошел несчастный случай, и… оттуда вернулась только я.

– О, простите.

– Не стоит извиняться, – проговорила она, опустив глаза, – вы не могли знать. И потом, это давняя история. – Голос ее стал чуть тверже, и она продолжила: – После возвращения я провела несколько лет в монастыре для девушек, потом мне повезло, и я поступила в военную школу. В конце обучения я записалась в христианские армии, чтобы служить делу Dominium Mundi.

Понимая, что он невольно ступил на чувствительную почву, Танкред, чтобы не расстраивать ее, предпочел сменить тему:

– А теперь вы в знаменитом полку амазонок. Как воительница, полагаю?

– Безусловно, – кивнула она, признательная за проявленную им чуткость, – я как раз только что парковала свой бипед, когда увидела, как вы входите в тот денник.

– Боевой бипед? Но какой же у вас класс?

– Класс Три.

– Класс Три? Вы меня поражаете!

У нее вырвался легкий смешок:

– У вас такой удивленный вид. Только не говорите, что вы из тех, кто считает, будто женщинам не место на поле боя.

– Нет, мне такое и в голову прийти не может. Я часто сражался рядом с женщинами и знаю им цену.

– Впрочем, мне еще не долго оставаться классом Три. Через несколько дней я должна пройти Испытание Мета.

– Мета! – изумленно воскликнул Танкред. – Клянусь всеми чертями, вы первая женщина-Мета, которую я вижу!

Хотя Клоринда не очень любила ругательства, она испытала огромное удовольствие оттого, что произвела впечатление на столь знаменитого воина, как Танкред Тарентский.

– Погодите, я еще не Мета. Вам-то хорошо известно, что Испытание не простая формальность.

– Только не для вас!

И это не было лестью, он действительно так думал: она столь ослепительна, горделива, столь величественна, что не может провалиться.

– Вы позволите мне прийти поддержать вас? – спросил он.

– Не знаю… – Она сделала вид, будто колеблется. – Думаю, да.

– Тогда можете на меня рассчитывать, – заключил покоренный Танкред.

* * *

31 августа 2205 ОВ

Пребывание Льето в госпитале закончилось в последний день августа.

Энгельберт ждал его в огромном вестибюле «Сентраль-Шарите», сидя очень прямо на одном из стульев, выстроенных по десять в ряду в этом просторном помещении. Увидев, как брат, прихрамывая, выходит из лифта, он пошел ему навстречу.

– Как любезно с твоей стороны прийти за мной, – заметил Льето. – Но не стоило беспокоиться, я и сам добрался бы до подразделения.

– Знаю, но мне приятно.

На всякий случай Льето поискал глазами Танкреда, хотя знал, что тот не придет, потому что на сегодняшнее утро назначено Испытание Мета его новой – и загадочной – подруги. Хоть он вскользь и упоминал о ней во время последних визитов, но был крайне уклончив и, как Льето ни пытался вытянуть из него подробности, отказался что-либо рассказывать. Однако от молодого фламандца не ускользнуло необычное состояние духа, в которое ввергла Танкреда эта встреча: оно было исступленно-восторженным. Таким Льето его еще никогда не видел. Кстати, его это немало позабавило: грозный солдат, гроза бранных полей, влюбился как мальчишка. Да, его это позабавило, но и причинило боль, вызвав воспоминания о Вивиане. Тогда ему и пришло в голову, что, возможно, именно поэтому Танкред избегает щекотливой темы.

Они вышли через центральную дверь, и, чтобы спуститься по лестнице, Льето пришлось опереться на брата. Новые мускульные волокна, которые нанохиры столько дней восстанавливали в его плоти, на самом деле не болели, скорее ему казалось, что они как будто жмут, словно новая, неразношенная одежда.

– Ну, наверно, доволен, что выбрался из госпиталя? – бросил Энгельберт.

– Не то слово! – воскликнул Льето. – Уже сил не было сидеть взаперти. Наконец-то я смогу вернуться к тренировкам. Не хватало только, чтобы я явился на планету в плохой форме.

– Брось, тут я спокоен. Просто придется тебе недельку-другую поберечь себя, и все.

Когда они шли через небольшую зеленую площадь перед госпиталем, Льето глубоко вдыхал свежий воздух, наслаждаясь тем, что оказался снаружи (насколько можно быть снаружи, оставаясь внутри корабля, подумал он), затем они направились к ближайшей остановке тубы.

– Не терпится добраться до подразделения. Как дела у Олинда и Дудона? Они так ни разу и не навестили меня, паршивцы!

– Не обижайся на них. Подразделение приступило к самой сложной части тренировок: в боевых экзоскелетах. Так что у людей и минутки на себя не остается.

– Ох, не береди рану, братец! – воскликнул Льето. – Я с самого начала полета только и ждал, когда нам позволят работать в экзах, и пожалуйста: в тот самый момент загремел в госпиталь!

– Ты знаешь, кому ты этим обязан…

Льето был настолько изумлен и шокирован словами брата, что не сразу смог ответить.

– Ты несправедлив…

Может, Энгельберт и не слишком гордился собой, но все же настойчиво продолжил:

– Я вижу только одно: ты две недели провалялся на больничной койке в «Сентраль-Шарите» исключительно из-за неприятностей, которые навлек на себя Танкред Тарентский.

– Черт возьми, только не начинай по новой!

– Льето, тысячу раз тебе говорил: не сквернословь!

Но если обычно после замечаний такого рода Льето тушевался, на этот раз он остановился и повернулся к брату с горьким и одновременно гневным выражением на лице:

– Может, ты и не сквернословишь, но то, что ты делаешь, намного хуже.

Энгельберт принял отповедь, не возразив ни слова. Они снова зашагали в сторону остановки. Табло предвещало четыре минуты ожидания следующего поезда. Наконец Энгельберт нарушил молчание:

– Все, что я говорю, Льето, – это для твоего же блага, ты ведь понимаешь.

Тот мгновенно насупился: он слишком хорошо знал, куда ведут такие разговоры, и предпочитал молчать и дальше, нежели подыгрывать брату.

– Я мог бы привести сколько угодно примеров, – продолжил Энгельберт, всем своим видом показывая, что поведение Танкреда давно перешло допустимые границы. – От его бурного боевого прошлого до выходки в прачечных, от связей с подозрительными личностями до его собственного расследования по поводу Испепелителя…

– Он всего лишь ищет убийцу Вивианы! – бросил Льето, чувствующий, что, если брат будет продолжать в том же духе, он вот-вот потеряет терпение. – Раз уж полиция отказывается это делать!

– Если полиция пришла к заключению, что это несчастный случай, лично я не вижу никаких оснований ей не верить.

– Но ты же сам видел того легионера в комиссариате…

– Не уверен… я поддался влиянию Танкреда. В конечном счете тот тип мог быть кем угодно.

Когда поезд приблизился к станции, они отошли от края платформы.

– Что, по-твоему, получится, если все начнут присваивать себе право самим вершить суд?

– Вопрос не в этом, – отозвался Льето, который чувствовал, как тяжелеет ком в желудке, настолько этот разговор вгонял его в тоску.

– По сути, ты прав, вопрос не в этом, – несло Энгельберта. – Вопрос в том, представляет ли Танкред Тарентский угрозу для Льето Турнэ. И, судя по тому, что о нем говорят, ответ «да»! Только вчера я слышал, что…

– Прекрати!

Он так повысил голос, что несколько голов повернулись в их сторону, но Льето было плевать, его охватила ярость. Удивленный вспышкой брата, Энгельберт умолк.

– Как ты можешь повторять мерзкие сплетни? – прорычал Льето. – Ты, всегда твердивший мне, что нельзя прислушиваться к отвратительному злословию, которому предаются люди, перемывая друг другу кости?

Реакция Льето слегка пристыдила Энгельберта, но гнев на Танкреда, сбившего брата с пути истинного, был слишком силен. Он желал убедить Льето в своей правоте.

– Я… Да, это верно, не следует обращать внимание на сплетни, но в данном случае…

– Еще раз повторяю, – прервал его Льето, – единственная цель Танкреда – истина! Все россказни, которых ты наслушался, ничего не стоят по сравнению с этим.

– Истина? – насмешливо переспросил Энгельберт.

– Именно… истина об Испепелителе, например. – (Энгельберт с удрученным видом возвел глаза к небу.) – Ага, ты не желаешь слышать об Испепелителе? Тогда поговорим, к примеру, о моем несчастном случае. Как ты объяснишь…

Только он собрался рассказать все, что узнал от Танкреда о давлении, оказанном на Ван Низана, как вдруг осекся. Он осознал, что ему представляется рискованным передавать брату эту информацию. А значит, он больше считал Энгельберта не союзником Танкреда – своего лучшего друга, – а скорее одним из его потенциальных врагов. Он не сумел бы сказать, как давно произошел этот переворот в его сознании, но отныне с леденящей ясностью ощущал его.

И тут он почувствовал ужасную тяжесть, словно неподъемная грусть навалилась на сердце и мешала тому биться, сдавливая все сильнее.

– Эй, что с тобой вдруг случилось? – забеспокоился Энгельберт, заметив его смятение. – Ты что-то хотел сказать?

– Ничего… Забудь. – Он посмотрел на брата новым взглядом – взглядом, лишенным детских иллюзий. – Я просто задумался, кто мог внушить тебе подобные мысли?

– Ну… никто, – немного смущенно ответил тот. – С чего вдруг такой вопрос? Что ты имеешь в виду?

– Ничего, ничего, – ответил Льето, глядя куда-то вдаль.

* * *

Испытание было поворотным моментом в жизни военного. Как и любое важное событие, оно всегда притягивало толпу любопытствующих, пришедших поприветствовать или освистать участников в зависимости от продемонстрированных ими достижений. Сегодня все происходило в двадцать пятом куполе – самом просторном на корабле, – и публика заняла места на окружающей место действия обзорной галерее.

Когда Танкред прибыл, Испытание уже давно началось. Сегодня несколько сот человек решили попытать счастья, бо́льшая часть претендовала на класс Два, всего несколько – на класс Три, и только двое на четвертый, то есть на класс Мета. Одетый в гражданское платье (в то время как многие старались выделиться, продемонстрировав именно в такой день свои мундиры), продираясь через толпу, Танкред спустился по рядам амфитеатра. Он хотел подобраться как можно ближе к наклонному остеклению, которое выходило непосредственно на внутренность купола, чтобы не пришлось следить за перипетиями Испытания только на экранах, подвешенных в высоте. На его счастье, как раз когда он проходил рядом, один из зрителей покидал свое место, неожиданно предоставив ему таким образом сиденье в первом ряду.

По такому случаю разработчики полностью перестроили все огромное пространство купола, создав с одной стороны узкую наклонную ложбину, а с другой – череду холмов. Ложбина выходила в небольшую долину, где располагалась деревня с деревянными укреплениями, состоящая из десятка домиков, в большинстве своем разрушенных. С обзорной галереи можно было рассмотреть все конструкции, но расселина оставалась скрытой от взглядов. А вот участники соревнования, напротив, продвигались по ущелью и обнаруживали деревню только в последний момент.

Голос в громкоговорителе объявил об окончании испытаний на класс Три и начале для класса Четыре. Претендентов пропустили в купол и представили ареопагу. Это жюри, куда входили опытные ветераны в парадных доспехах, со старинными шпагами на поясе, оценивало каждого бойца, заявлявшего свои притязания на звание метавоина. Судьи стоя наблюдали за Испытанием с вершины самого высокого холма, который в память об античном военном ритуале был символически посвящен Аресу[77].

Двое претендентов вышли вперед и почтительно поклонились. Одним из них был Грегуар де Сен-Лоран, которого Танкред немного знал, другим – Клоринда. Оба облачились в экзоскелеты марки «Вейнер-Ников», nec plus ultra[78] христианской военной индустрии. Эти цельные доспехи превращали сражающихся в полное подобие настоящих боевых машин. Серо-бежевые, они были украшены большим алым крестом на груди, нанесенным рядом с гербом солдата, если тот был достаточно благородного происхождения, чтобы таковой иметь. Герб Сен-Лорана представлял собой простую черную башню на зеленом и оранжевом полосатом фоне, а у Клоринды – двух изогнувшихся пантер под пальмой. Экзоскелеты «Вейнер-Ников» обладали множеством свойств. Наиболее очевидным было усиление движений – благодаря механизированным сочленениям они позволяли удесятерить физические возможности человека, – а также высокая сопротивляемость внешним агрессивным воздействиям за счет углеродно-семтаковой брони. Кроме того, во всем, что касалось обнаружения, связи или тактической оценки, встроенная электроника могла поспорить с любым штабным полевым центром. Единственное, чего нельзя было сделать в «Вейнер-Никове», так это, как говорили, выйти в открытый космос, и то, может, просто никто еще не пробовал.

Пока публика могла видеть лица соискателей, поскольку из уважения к ареопагу они оставили шлемы втянутыми в ворот доспехов. Поэтому Танкреду удалось подметить, что, несмотря на видимое спокойствие и сосредоточенность, на прекрасном лице Клоринды можно было заметить тень тревоги.

Это вовсе не плохо, подумал он, разумная доля страха заставляет держаться настороже.

Он вспомнил, что сам во время Испытания так отчаянно боялся провалиться, что его вывернуло наизнанку прямо перед выходом на арену. Следует помнить, что солдат только раз в жизни имеет право выставить свою кандидатуру на соискание статуса Мета, а это, в свою очередь, приводит к серьезному внутреннему напряжению претендентов.

Ареопаг приступил к жеребьевке, и короткая веточка досталась Грегуару де Сен-Лорану. Клоринде предложили покинуть купол, поскольку она не имела права присутствовать при бое, затем Сен-Лоран спустился с холма и оседлал своего перша. В знак того, что Испытание началось, один из членов жюри приспустил красный флаг.

Возбужденный до крайности сосед Танкреда шепнул, что слышал о репутации этого солдата и что это знаменитый боец. Танкред ответил, что Сен-Лоран и впрямь отличный воин, хотя немного грешит излишней самоуверенностью. Его неоспоримые достоинства имеют свойство приводить к ошибкам в суждении.

– Ну надо же, сколько спеси! – заметил тот, пораженный подобным апломбом. – Надеюсь, у вас как минимум класс Три, что вы так уверенно судите о других!

Грегуар де Сен-Лоран с сосредоточенным лицом активировал все оперативные и защитные системы экзоскелета, сел верхом на своего боевого першерона уставной модели, снял с предохранителя винтовку Т-фарад и двинулся в лощину навстречу своей солдатской судьбе. Он подал шлему голосовую команду раскрыться, тот с неслышным шорохом немедленно выплыл из ворота доспехов и защитил голову бойца сверкающей золотистой полусферой.

Выехав из-за поворота лощины, он оказался на широкой прогалине и тут же обнаружил деревянную укрепленную деревню. Вокруг не было ни одной живой души, место казалось древним и заброшенным. Небо с тяжелыми серыми облаками без перехода сливалось с окутавшим долину туманом; время от времени слышалось карканье ворон, укрывшихся меж ветвей деревьев от беззвучно моросящего дождика.

Деревню окружала старая стена из поставленных вертикально бревен, усиленная пустыми сторожевыми башнями. Судя по общему виду, здесь не было ничего угрожающего, однако осторожный Сен-Лоран сначала объехал деревню справа, пользуясь прикрытием леса, чтобы приблизиться незамеченным.

– Хм… не уверен, что это хорошая мысль, – невольно пробормотал Танкред, тут же заслужив любопытный взгляд соседа.

Держа винтовку перпендикулярно торсу, готовый открыть огонь, Сен-Лоран продвигался по-прежнему бесшумно, как вдруг на уровне земли сверкнули три вспышки; воин и зрители едва успели разглядеть рой вырвавшихся из почвы и устремившихся к першу маленьких металлических дисков. Они взорвались при соприкосновении с ногами огромного механического коня, прежде чем он смог хоть что-то предпринять, чтобы уклониться. Лишившись трех конечностей, кибернетический зверь тяжело осел, отбросив всадника на несколько метров. Над толпой разнесся крик изумления.

– Идеальное место для прыгающих мин, – заметил Танкред, – пористая почва прекрасно проводит вибрации перша.

Сен-Лорану удалось не без элегантности завершить свой полет красивым приземлением, что вкупе с дополнительным кульбитом позволило ему быстро укрыться за стволом величественного дуба. Он оказался там как раз вовремя, чтобы избежать залпа очередей со стороны деревни, изрешетивших то, что оставалось от першерона. К несчастью для него, этот маневр не ускользнул от врага, и стрельба переместилась к дубу, вынудив бойца поспешно отпрыгнуть за скалу как раз перед тем, как ствол дерева разлетелся, выбросив во все стороны, словно шрапнель, тысячи опасных деревянных обломков. Задыхаясь от страха и одновременного выброса адреналина, Сен-Лоран издал дикий вопль и выскочил из-за своего случайного укрытия, чтобы кинуться к крепостной стене деревни, выпуская залпы из своей Т-фарад – правда, немного наугад.

Тут же над деревней поднялось облако микрообтекателей со множеством боеголовок, оно достигло высоты около тридцати метров, образовав нечто вроде сети тонких алых линий, и внезапно со всего размаха рухнуло на бойца. Система контрмер экзоскелета сработала автоматически, заставив обтекатели сдетонировать до того, как они достигли своей цели, и накалив воздух вокруг солдата десятками взрывов.

– Ей-богу, у этого парня полно про запас всяких штучек! – под рукоплескания толпы воскликнул сосед Танкреда. – Ну что вы теперь скажете, господин знаток?

Танкред, не проявляя особых восторгов, неотрывно смотрел вниз.

– Он слишком полагается на свое снаряжение, – ответил он. – Даже лучшее оборудование в мире не избавляет никого от необходимости думать.

Накрапывавшая с самого начала Испытания морось превратилась в проливной дождь. Уже подбегая к стене деревни, Грегуар де Сен-Лоран неожиданно выпустил один из шести имевшихся у него реактивных снарядов ударного действия прямо в деревянное ограждение и разнес его в щепки на многие метры (если бы экзоскелет автоматически не увеличил внутреннее давление, солдат неминуемо оглох бы), а затем через только что проделанную брешь одним прыжком, искусственно усиленным сервомоторами сочленений, проник внутрь укрепления.

И тотчас метнулся к деревянному разрушенному бараку, надеясь найти там укрытие. Одновременно он прощупывал радаром все длины волн, чтобы засечь возможное движение, но тут некая сила, столь же мощная, сколь и неожиданная, буквально вздернула его вверх. И на всех экранах купола появилось изображение огромного солдата в боевом экзоскелете – вершине достижений технологий НХИ, который болтался в трех метрах над землей, подвешенный за ногу. Изумленные зрители вопили. Грегуар де Сен-Лоран попал в самую примитивную ловушку со скользящим узлом, закрепленную на сухом дереве.

Тогда в дверном проеме двери барака появилась темная фигура, и в белесом свете дня угрожающе блеснул сдвоенный ствол импульсной пушки. Сен-Лоран испустил вопль ярости, выхватил из предплечья ионизированный втягивающийся клинок и изо всех сил подтянулся кверху, стремясь добраться до веревки. Ему не повезло: именно в тот момент, когда он сумел перерезать проклятую ловушку, раздался выстрел, хлестнув в ложбине, как удар кнута. Реактивный удар застиг солдата, когда тот еще не успел коснуться земли, и отбросил метров на пятнадцать. Прежде чем окончательно застыть, его тело несколько раз перевернулось в воздухе.

Толпа на некоторое время замерла в молчании, не веря, что спектакль уже закончился. Но когда в куполе раздался звук рога, возвестивший о том, что Испытание подошло к концу, поскольку жизненные показатели кандидата упали опасно низко, публика дала себе волю и проводила несчастного Сен-Лорана, которого уже уносили на носилках, гиканьем и свистом. Испытания Мета никогда не использовали сим-смерть, как было принято на тренировках, и случалось, что соискатель не выживал. Однако обычно, едва возникала угроза фатального исхода, ареопаг прерывал сражение.

Когда уровень шума на трибунах наконец снизился, сосед Танкреда шепнул ему:

– Клянусь душой, вы видели, как ему досталось!

– Да, – подтвердил Танкред, – бедняге Грегуару придется провести у госпитальеров несколько недель.

– Как ты и говорил, – подхватил другой, от избытка возбуждения внезапно перейдя на «ты», – быстро все закончилось, но кровушка-то пролилась!

– Старинные ловушки порой лучше всего срабатывают против новейших технологий, – заметил Танкред почти самому себе. – На практике это Испытание представляется действительно сложным. У меня такое впечатление, что для того, чтобы с ним справиться, нельзя мыслить классическими схемами…

– Да ну? В любом случае я надеюсь, что другой претендент окажется покруче, ведь не каждый день увидишь, как Испытание проходит женщина!

– Я тоже надеюсь, – пробормотал Танкред, у которого перехватило горло.

Неясный гул толпы вдруг затих: в куполе появилась Клоринда.

При оружии, облаченная в серо-золотые доспехи, на которых сияла ее эмблема, амазонка имела грозный вид, что не только не умаляло ее красоты, но, напротив, подчеркивало ее, внося оттенок волнующей опасности, свидетельствуя о грации и беспощадности, мужестве и хрупкости. Когда она приблизилась к жюри, чтобы поприветствовать его, Танкред, как и все присутствующие, затаил дыхание. Старейший из судей, знаменитый ветеран НХИ, в знак начала Испытания снова приспустил красный флаг.

С застывшими от напряженной сосредоточенности чертами Клоринда откинула назад волосы и опустила шлем, скрыв лицо от наблюдателей. Гибким движением она вскочила на свой боевой бипед и легким нажатием на две встроенные рукоятки, которыми управлялись подобные машины, привела его в движение.

И вот, покачиваясь на спине своего RK, типичного средства передвижения амазонок, она ровным аллюром скачет по узкой лощине. Хотя боевые бипеды не столь мощные и стойкие, как перши пехоты, зато они отличаются большей ловкостью и скоростью на коротких дистанциях. За спиной у воительницы арбалет Т-фарад, в боковых отделениях экзоскелета пистолет и холодное оружие с полиморфным лезвием. В данный момент она отслеживает рельеф местности и анализирует информацию, которая высвечивается детекторами на ИЛС-забрале ее шлема. Она понимает, что атака вряд ли начнется так быстро, но предпочитает быть готовой к любой неожиданности.

Когда она выезжает в долину, ряды амфитеатра охватывает трепет: публика наконец может видеть ее вживую, а не на экранах. Завеса тумана медленно расступается, открывая то, что еще больше походит на деревню-призрак. Оценив ситуацию, Клоринда, похоже, принимает то же решение, что и Сен-Лоран, и начинает огибать деревню по подлеску. Публика переговаривается все громче, а на лице Танкреда отражается растущее беспокойство.

Однако, едва поравнявшись с деревьями, она тянет на себя рукоятки бипеда и останавливается. Танкред понимает, что она проявляет осторожность, и, полный надежды, одобрительно шепчет «да». Она пристально вглядывается в окрестности, меняет решение и разворачивается. На губах Танкреда мелькает улыбка, и он немного расслабляется. Клоринда медленно возвращается. Ноги RK месят грязь, которая летит на ее доспехи. Она добирается до входа в долину и снова замирает.

Прямо и горделиво восседающая на своем металлическом звере лицом к крепостной стене, готовая уничтожить врага под звуки дальних громовых раскатов, она завораживает толпу – и судей, и зрителей, – и та не отрываясь следит за каждым ее движением. Наконец она как будто решается и, совершенно не скрываясь, пускается прямо по дороге, ведущей к укрепленной деревне. По рядам зрителей пробегает испуганный ропот, риск представляется бессмысленным. Она останавливается в десятке метров от ворот и вскидывает свой арбалет Т-фарад.

Танкред переносит внимание на один из экранов, показывающих деревню изнутри. Там все спокойно, ни следа чьего-либо присутствия. Внезапно синеватый шар энергии слепящей вспышкой охватывает пламенем ворота, которые мгновенно сгорают с громким треском. Клоринда только что перешла в атаку.

Импульсные очереди тотчас летят в исчезнувшие ворота, с адским грохотом вздымая фонтаны грязи. После нескольких секунд плотного огня очереди стихают, и прибитый дождем дым медленно рассеивается. Танкред, пытаясь засечь врага, по-прежнему смотрит на экран, показывающий деревню изнутри, но видит только дым от разрывов. Потом снова слышится перестук копыт RK, и из дыма показывается бипед… без Клоринды. Переступив через остатки ворот, он проникает в ограду укрепленной деревни, идет до самого центра и там останавливается. Проходят несколько мгновений полной тишины, нарушаемой только карканьем по-прежнему невидимых ворон. И вдруг все внезапно ускоряется.

С одной из башен раздается очередь, взрыхляя землю на своем пути, добирается до бипеда и терзает его, пока он не взрывается. Ответный удар следует незамедлительно: из-за стены вылетает реактивный снаряд и в оранжевом взрыве сметает башню, из которой велся огонь. Темная фигура, отдаленно напоминающая человеческую, падает на землю со скрежетом разрываемого железа и испускает маленькие гейзеры пара там, где ее металлические органы соприкасаются с лужами.

– Я был уверен! – восклицает Танкред, чей крик перекрывают восторженные возгласы толпы. – Роботы в режиме скрытного боя!

– Господи, ну они и расстарались! – лепечет сосед, забыв подобрать отвисшую челюсть.

Однако разыгрывающееся внизу действие на этом не останавливается. Едва башня взрывается, как то место, откуда был выпущен снаряд, в свою очередь подвергается реактивному обстрелу. Три источника, а значит, еще три активных робота. Верх обстреливаемой стены под воздействием массированного огня внезапно воспламеняется, какой-то гибкий силуэт вырывается из пламени и со всех ног пускается бежать по гребню стены. Роботы корректируют прицел и неумолимо преследуют Клоринду реактивными снарядами, уничтожающими все на ее пути, так что на мгновение создается впечатление, будто каждым свои шагом воительница высекает огонь. Экзоскелет белеет, пытаясь максимально рассеять охвативший ее жар.

Молодая женщина спрыгивает со стены, затем эффектно подтягивается на руках и оказывается на крыше дома прямо под укреплениями. Она распрямляется, словно бросая вызов, по доспехам бегут радужные искры из-за резкой смены термического состояния, обе ее руки крепко сжимают арбалет. Ослепленный, Танкред понимает, что эта картина надолго останется у него в памяти.

Однако Клоринда не медлит. Теперь она знает расположение и количество врагов. Она стремительно вскидывает арбалет и посылает разряд Т-фарад в прячущегося в углу стены робота. Вся зона схлопывается, втягиваясь в энергетический пузырь, но механический солдат уже бежит к другому убежищу. Амазонка не может больше оставаться на одном месте и, пока два других робота поливают огнем крышу, где она только что была, Клоринда спрыгивает на землю, предварительно выпустив два снаряда в направлении беглеца. Тот пытается активировать термические помехи, но снаряд летит слишком быстро, и в тот самый момент, когда воительница приземляется, робот взрывается вместе с добрыми десятью метрами стены.

Публика неистовствует, не в силах сдержать свой восторг, кричит и аплодирует, хотя претендентка не может их слышать.

Едва коснувшись жидкой грязи, Клоринда в поисках прикрытия устремляется прочь, до упора используя скорость, которую обеспечивает ей доспех. В небо вертикально взмывает череда выпущенных с одной из сторожевых башен микрообтекателей и, обрушиваясь на воительницу, рассыпается снопами раскаленных стрел. Хотя все ее контрмеры активируются в ту же секунду, перехватывая большую часть сыплющихся на нее дротиков, некоторым все-таки удается ее задеть, и они взрываются, еще не долетев до земли. Воздушная волна сносит ее, опрокидывает и несколько метров волочет по земле, пока Клоринда с силой не натыкается на столб.

Танкред не может сдержать гримасу боли за молодую женщину, когда она встает, держась за бок, достаточно быстро, чтобы увидеть, как реактивная очередь, добираясь до нее, взбивает землю. Подключив все резервы экзоскелета, чтобы скомпенсировать высоту, она до предела выжимает мощность сервомоторов, чтобы вспрыгнуть на крышу другого дома. Ей едва удается увернуться от очереди, но звучащие в шлеме сигналы тревоги сообщают, что она почти опустошила батареи «Вейнер-Никова».

Тут два боевых робота с разных концов кидаются к противоположному скату укрепленной стены; из-за активированных защитных экранов их темные силуэты кажутся размытыми. Благодаря своей базе поведенческих данных они предвидят, что противник собирается найти новое укрытие. Но Клоринде плевать на статистические выкладки. Вместо того чтобы бежать, она поднимается, вскидывает арбалет и тщательно прицеливается. Открытый ею огонь опережает движение цели, и робот, слишком поздно понявший свою ошибку, летит ровно в точку встречи с разрядом Т-фарад. И его, в свою очередь, разносит энергетический выплеск.

Сражение превращается в дуэль. Толпа на обзорной галерее приходит в исступление, Танкред напряжен как струна.

Но исход боя еще неясен. Последний робот успел добраться до того места, где укрылась Клоринда, и теперь с высоты крепостного вала яростно это место обстреливает. Подчиняясь инстинкту, молодая женщина соскальзывает с крыши, едва избежав попадания, и жестко приземляется несколькими метрами ниже. Когда она встает на ноги, все видят, что она хромает. Танкред так встревожен, что вскакивает со своего места.

Нетвердой походкой Клоринда добирается до дома и прижимается к стене, оказавшись временно вне досягаемости робота. Ко всеобщему удивлению, она втягивает шлем, и снова становится видно ее лицо. Ей явно трудно дышать, она держится за бок, словно у нее сломаны ребра; похоже, силы ее на исходе. Когда она заглядывает за стену, чтобы попытаться разглядеть противника, ее лицо искажается от боли. Танкред понимает, что она опустошила главные аккумуляторы. Теперь ей остается рассчитывать только на аварийные батареи, дающие минимум энергии, необходимой, чтобы выдержать вес экзоскелета.

– Черт, только не так близко к цели! – вслух думает он.

Поняв, что загнал противника в угол, робот ловко перепрыгивает на крышу дома, отчего доски опасно затрещали, и медленно продвигается к закраине, под которой скрывается Клоринда. Он держит оружие нацеленным вниз, финал кажется неотвратимым. Молодая женщина не может бежать, не оказавшись мгновенно на линии огня, а если останется там, где стоит сейчас, то, когда робот доберется до края крыши, ему достаточно будет наклониться, чтобы уложить ее. Все присутствующие затаили дыхание.

– Ну же, импровизируй! – выдыхает Танкред.

С бешено бьющимся сердцем Клоринда озирается, отчаянно пытаясь найти способ выжить в следующие секунды. У нее еще остались четыре реактивных снаряда, но она не может выстрелить, потому что ее экзоскелет разряжен. Шаги робота неумолимо приближаются. В порыве внезапного озарения воительница выхватывает холодное оружие. Она превращает изоморфное лезвие в тонкий клинок и подсовывает его под клапан, удерживающий один из снарядов над ее левым плечом. Тот не сразу, но подается. В публике, не уловившей смысла ее манипуляций, раздаются удивленные возгласы. А вот Танкред понял.

Просунув лезвие в открытое отверстие, она вручную снимает снаряд с предохранителя, обычно фиксирующего его на месте, и тот сразу выскальзывает из своего крепления. Клоринда подхватывает металлический цилиндр сантиметров десяти в длину и дрожащей от усталости рукой срывает с головки защитный колпачок. Обнажается небольшое электронное устройство, которое она без колебаний разбивает о стену.

– Бог ты мой, да что же она творит? – восклицает сосед Танкреда.

– Она уничтожила электронику снаряда! – возбужденно поясняет тот. – Теперь, если она его бросит, он взорвется.

И тут Клоринда, словно услышав Танкреда, изо всех оставшихся сил бросает снаряд вертикально вверх, а сама кидается вперед. Робот какое-то мгновение отслеживает взглядом траекторию появившейся сквозь крышу ракеты, потом засекает движение Клоринды и целится в нее, чтобы нанести последний удар. Но приказ стрелять срабатывает в его кибернетическом мозгу на микросекунду позже, чем надо. Взрыв, прогремевший в тот самый момент, когда снаряд падает обратно на крышу, охватывает весь дом разрушительным огнем и превращает робота в куски раскаленного металла. Ударная волна бьет Клоринду в спину, заставляя рухнуть на одно колено, но не упасть.

У обессиленной молодой женщины до боли заложило уши, из носа течет струйка крови; Клоринда с трудом поднимается на ноги и поворачивается лицом к полыхающему пожарищу. Проходит нескончаемое мгновение, когда слышно только ее неровное дыхание и треск пламени. У нее трясутся колени, но она твердо намерена держаться на ногах. Мало-помалу она начинает различать странный гул, напоминающий шум далекого потока. И только подняв голову, она понимает, что слышит овацию присутствующих – даже сквозь толстое стекло обзорной галереи.

Когда в куполе раздается звук рога, Клоринда осознаёт, что только что стала метавоительницей.

Чтобы избавить ее от необходимости возвращаться на холм Ареса пешком, за ней на механическом звере прибыл берейтор. Он спешился и, сочувствуя ее состоянию, помог амазонке забраться в седло позади себя. Молодая женщина казалась совершенно обессиленной, но ее лицо сияло, не оставляя сомнений в том, какие чувства ее обуревают.

Охваченный облегчением и счастьем, Танкред не упустил ни одной подробности завершающей сцены, апогея в жизни солдата – триумфа метавоина. Хотя высветившиеся на экране данные ее жизненных показателей явственно свидетельствовали о том, что она ранена, Клоринда, казалось, не чувствовала никакой боли, вновь поднимаясь на холм к ареопагу. Старшина судей торжественным шагом приблизился к ней и вознес принятую в подобных случаях хвалу:

– Клоринда ди Северо, вы смиренно предстали перед судом равных, дабы ваши достоинства были исчислены и взвешены[79]. Не боясь ни позора, ни смерти, вы прошли через высшее испытание, победить в котором могут лишь воины элиты, и доказали тем самым, что выкованы из лучшего из сплавов. Ветры войны неистовствовали, пытаясь побороть вас, но упорство вашей веры позволило вам усмирить их, а затем и отбросить в породившие их мрачные пещеры. Ценой собственной крови вы завоевали наше единодушное восхищение. Отныне, говоря о Клоринде ди Северо, каждый должен сказать: Ее лицо отвагой страшной дышит; а взор, твердыню вражью сокрушая, до недр ее несет испуг и ужас[80].

Преклонив колено перед старым солдатом с покрытым шрамами множества сражений лицом, молодая женщина не смогла сдержать нескольких слезинок.

– Клоринда, сегодня ты с мужеством прошла Испытание и со славой одержала победу. Объявляю тебя достойной присоединиться к метавоинам.

Приняв из рук пажа богато расшитый шарф, который юноша поднес тщательно расправленным на вытянутых руках, председатель обвил им шею молодой женщины и завел концы под левую руку, чтобы она могла носить его как перевязь. Этот шарф из затканной золотом алой материи украшала вышивка с изображением наиболее важных сцен солдатской жизни, от ученичества и до славной смерти на поле брани. Клоринда поднялась, развернулась лицом к публике и в знак победы воздела обе руки. Разразившись долгими оглушительными возгласами, толпа дала волю радости.

Танкред почти час прождал у дверей раздевалок купола. И речи быть не могло, чтобы он ушел, не повидав героиню дня. Когда наконец она появилась в сопровождении двух медиков, он подошел с дерзким намерением взять ее руки в свои, чтобы поздравить, но она опередила его жест, буквально бросившись ему на шею и обняв изо всех оставшихся у нее сил.

– Ах, Танкред, – выдохнула она, – я так счастлива, что смогла! И счастлива, что вы пришли меня поддержать!

– Я тоже, Клоринда, – пробормотал он, пойманный врасплох столь откровенным выражением чувств. – Я хотел вас… хм… поздравить.

Два медика обменялись понимающими улыбками.

– Ладно, мы вас оставим, мадемуазель, – сказал один из них, – но не забудьте завтра зайти в диспансер, чтобы мы занялись вашими сломанными ребрами.

– Договорились, – ответила она, не спуская с Танкреда глаз. – Обязательно зайду.

Медбратья развернулись, напоследок глянув на них через плечо.

– Сломанные ребра, – повторил Танкред. – Вы должно быть, страдали при каждом движении! Ребро могло проткнуть легкое.

– Пришлось бы поваляться несколько дней у госпитальеров, и все. Ведь не могла же я сдаться из-за каких-то переломов!

Танкред хотел было слегка попенять ей, но подумал, что поступил бы точно так же.

– Я бы тоже не отказался из-за этого от Испытания.

– Знаю, Танкред Тарентский, – ответила она немного кокетливо. – Мы с вами похожи.

Хотя его несколько смутило то, что она взяла на себя инициативу, он засмеялся ее смелости.

– Не доставите ли вы мне радость поужинать сегодня вместе, чтобы отпраздновать ваш триумф?

– С величайшим удовольствием, господин граф! – воскликнула она.

– Я не граф, – поправил ее он, рассмеявшись от души. – Всего лишь сын графа! И я…

Танкред вдруг умолк: из-за поворота дороги появился Альберик и направился к ним. Проследив за взглядом Танкреда, Клоринда тоже обернулась и обнаружила приближающегося молодого человека.

– Здравствуй, Танкред, – сказал тот. – Мне посоветовали поискать тебя здесь, но вижу, что я не вовремя. Встретимся позже.

– Нет, подожди, – удержал его Танкред, – я воспользуюсь случаем и представлю тебя Клоринде ди Северо, которая только что прошла Испытание Мета. Клоринда, это Альберик Вильжюст, один из моих друзей.

В это мгновение Клоринда заметила две вышитые на рукаве Альберика желтые полоски, и ее только что такое сияющее лицо мгновенно замкнулось. Она отвернулась от бесшипника и обратилась к Танкреду.

– Я должна оставить вас, Танкред, – бросила она довольно холодно, – сегодня мне до вечера еще многое предстоит сделать. До скорой встречи, как договорились.

И она удалилась, не удостоив Альберика ни словом, ни взглядом и оставив Танкреда в полной оторопи.

– Ничего не понимаю, – сказал он другу. – Не знаю, с чего она так отреагировала.

– А что в этом непонятного? – заметил совершенно не удивленный Альберик. – Она из тех людей, кто презирает насильно мобилизованных и даже не желает замечать их.

– Я знаю многих, кто так себя ведет, – признал Танкред, – но не думал, что она одна из них. Я прошу за нее прощения и уверен, что она просто не отдает себе отчета.

– Да не переживай ты так, я привык. Давай немного пройдемся, у меня для тебя есть кое-какие новости.

Они покинули окрестности купола и смешались с толпой на более людных аллеях, где Альберик смог рассказать Танкреду, как его Сеть обнаружила, что энергетический скачок, на который ссылалась полиция, чтобы закрыть дело Вивианы, – явная ложь, что для Танкреда, разумеется, не стало неожиданностью, и как потом, в результате собственного расследования, они нашли новые, куда более загадочные аномалии.

– Чтобы добраться до них, наш агент пошел на большой риск, но дело того стоило. Обнаруженные скачки оказались следами, оставленными сеансами супертахионной связи с Акией Центавра.

– С Акией? – уточнил Танкред. – Или же с кем-то на Акии?

– Почему ты спрашиваешь? С чем еще, на твой взгляд, могла осуществляться связь?

– Не знаю; может, с какой-нибудь аппаратурой? Ну, например, с камерами наблюдения или же с какими-то датчиками, еще функционирующими там, потому что туземцы их не уничтожили, и которые мы попробовали использовать, просто чтобы собрать больше сведений о противнике.

– Именно поэтому я и хотел поговорить с тобой, – удовлетворенно вздохнул Альберик. – Никому из наших такое объяснение даже в голову не пришло.

– Но я так не думаю, – продолжил Танкред, немедленно охладив энтузиазм друга.

– Но как же… гм… А почему?

Собираясь с мыслями, Танкред похрустел суставами пальцев.

– Нам с самого начала говорили, что вся миссия на планете была истреблена. Честно говоря, я никогда по-настоящему не верил в эту версию. Согласен, туда была послана не военная экспедиция, однако там были не одни только штатские. Их сопровождали три отряда коммандос, а это уже кое-что. К тому же для миссии выбрали не желторотых новичков, а прошедших боевую подготовку и экипированных по последнему слову техники солдат. Мне всегда казалось странным, что всех этих людей без исключения смогли застать врасплох и ни один не успел спастись.

– И что? – спросил Альберик, немного разочарованный тем, что сенсационным разоблачением произвел на Танкреда недостаточно сильное впечатление.

– А то, что на Акии кто-нибудь, скорее всего, выжил, но по неизвестной мне причине штаб не пожелал, чтобы об этом стало известно.

Альберик помрачнел:

– Решительно, куда ни сунься, сразу наткнешься на очередное надувательство со стороны наших руководителей. НХИ просто машина по производству вранья.

– Не знаю, – немного смущенно попытался смягчить его досаду Танкред, – может, осталось всего несколько выживших, но об этом умолчали, чтобы не сбивать моральный дух войск. Ложь, конечно, грех, но иногда за ней стоят благие намерения.

– Ага, святая ложь, так?

Альберик отреагировал резче, чем собирался, но подобные рассуждения его ужасно раздражали. Он знал, что Танкреду потребуется еще время, чтобы осознать, насколько прогнила вся система, которую он защищает. Поэтому он не стал развивать тему.

Какое-то время мужчины шли молча, потом Танкред как будто о чем-то вспомнил.

– Да, кстати, – сказал он, – я тут навестил одного старого друга, который долгое время работал в общевойсковом координационном центре, учреждении, которое занимается перераспределением людей по всем армейским частям в зависимости от текущих нужд.

– Я уже слышал об этом, – кивнул Альберик. – Тамошние ребята как свои пять пальцев знают все ранги, чины или классификации, которые может получить солдат, верно?

– Точно. Я постарался как можно подробнее описать Испепелителя, и ему пришлось порыться в памяти, чтобы подобрать подходящий ответ. По его словам, это может соответствовать довольно экзотическому типу солдата, эксперименты с которым проводились лет десять назад: усиленные швейцарские гвардейцы. Прежде чем их всех списали, они составляли что-то вроде тайной стражи Ватикана. Похоже, они были слишком не в ладах с дисциплиной.

– Усиленные?

– Их возможности были искусственно приумножены – например, с помощью биомеханических имплантов. Но не только. Я уверен, что в них внесли усовершенствования, о которых никто даже не слышал.

Танкред подумал, что это как раз вписывается в его гипотезу психоактивного импланта.

– А почему твой друг решил, что речь, скорее всего, идет именно об этой категории солдат?

– Потому что их излюбленным видом оружия была одна особенная штуковина – импланты-молнии.

– Импланты-молнии? Действительно, как ты говоришь, все сходится!

– Не торопись, – опять одернул его Танкред. – Само существование таких подразделений никогда официально не подтверждалось.

– Как бы то ни было, – заметил Альберик, – это опровергает предположение, что Испепелитель – клонированный суперсолдат.

– Откровенно говоря, в эту теорию и так слабо верилось.

Молодой бесшипник кивнул, все так же глядя куда-то в пустоту. Пусть даже картина в целом пока еще не складывалась, отдельные элементы понемногу занимали свои места.

– По крайней мере, можно считать доказанным, что в деле замешан Ватикан, ведь так? – бросил он, снова взглянув на метавоина.

– Необязательно, – возразил Танкред, по-прежнему сдержанно относившийся к этой версии. – Может, все дело в каком-нибудь ренегате.

Альберик сделал над собой усилие, чтобы сдержать нарастающее раздражение; то, что Танкред еще питает какие-то иллюзии, понять можно, но порой это здорово действует на нервы.

* * *

Когда Танкред вошел, зал «Единорога» был уже полон, как почти каждый вечер. Из учтивости он явился заранее, и голландец усадил его за специально оставленный для него укромный столик в глубине заведения.

При виде этого местечка пришедшая чуть позже Клоринда испытала легкое разочарование. Хотя Танкред мог пригласить ее в любой из шикарных ресторанов на борту, где по вечерам теснились отпрыски благородных семей, он выбрал едва ли приличное заведение, где за столиками горланили солдатские компании, старательно набираясь пивом. Она надеялась, что для их первого свидания представитель высшей аристократии подыщет что-нибудь получше, чем армейский кабак, каких полно на каждом углу.

Потом она подумала, что этот человек больше привык к казармам, чем к европейским дворам, и по крайней мере не прикидывается тем, кем не является. Вообще-то, призналась она себе, мне ведь тоже привычнее однополчане, чем высшее общество.

Она решилась войти, и, пока шла через зал, с разных сторон неожиданно раздались аплодисменты. Присутствующие узнали чемпионку сегодняшнего Испытания и стремились ее поздравить. Тут молодую женщину покинули последние колебания, и, когда она предстала перед Танкредом, на ее лице не осталось и следа досады.

Увидев ее, он вновь испытал глубокое волнение. Теперь на ней был строгий костюм: бежевая свободная блузка и длинная темная юбка – за амазонками не водилось кокетства, – а на плечи она набросила шаль, украшенную крупными вышитыми цветами; но, даже одетая так просто, она выглядела королевой. Танкред вспомнил, что у выхода из купола чуть было не поцеловал ее, когда она бросилась ему на шею. Его удержал только груз условностей.

Приветствуя свою гостью, Танкред встал и галантно придвинул ей стул напротив, чтобы она присела. Голландец принес меню и, к великому стыду Танкреда, остался ждать у столика, пока они закажут. Напрасно Танкред подавал ему знаки, чтобы тот убирался, трактирщик явно не понимал, в чем проблема. Но Клоринда, весело улыбаясь, положила конец затруднению своего кавалера, быстро определившись с выбором, кстати весьма скромным.

– Мне страшно неловко, – извинился Танкред. – Понимаю, что со своими замашками неотесанного солдата я завел вас в совершенно неподходящее место.

– А мне кажется, оно прекрасно подходит, – успокоила его Клоринда. – В светском ресторане при моем появлении мне вряд ли устроили бы овации!

– Отлично сказано! – с облегчением рассмеялся Танкред. – Ну и как вы сейчас себя чувствуете?

– К ребрам по-прежнему не прикоснуться, но меня так напичкали всякими препаратами, что я почти ничего не ощущаю.

Танкред покачал головой:

– В горячке боя боли никогда не чувствуешь. А вот в покое раны просыпаются и страдания напоминают о себе.

Единственный на все заведение официант принес воду и вино, потом быстро расставил тарелки.

– Во время Испытания, – снова заговорил Танкред, – рядом со мной сидел один христианин, который на всей финальной стадии боя непрестанно твердил: «Невероятно, невероятно!» Наверняка думал, что ни одна женщина не может стать Мета!

– Но я ведь не первая! – со смехом воскликнула Клоринда.

– Конечно, но нас, класса Четыре, и так не очень много на борту «Святого Михаила», максимум человек сто, так что мне кажется, когда женщина проходит Испытание, это производит особое впечатление.

– А вот на Земле немало женщин, принявших вызов.

– Это правда, – признал Танкред, наполняя вином бокал своей гостьи. – Армии неплохо удалось пополнить свои ряды женщинами…

– Но это не относится к крестовому походу, – прервала его Клоринда. – В него допустили только полк амазонок.

– На борту нет уланок?[81]

– Ни одной.

– А летучего эскадрона беллерофонток?[82]

– Тоже ни единой.

Клоринда поднесла бокал к губам.

– Действительно странно, – согласился Танкред. – А ведь эти полки давно доказали, чего они стоят.

– Порой случается встретить женщин на второстепенных полях сражений, – разгорячилась Клоринда, – но, когда предстоит что-то серьезное, никто не желает, чтобы они крутились под ногами!

– Думаю, наши руководители до сих пор относятся с некоторой предвзятостью к…

Залпом осушив свой бокал, Клоринда со стуком поставила его на стол:

– С устаревшей предвзятостью!

Поддавшись атмосфере таверны, она повысила голос.

– Устаревшей? – повторил Танкред, подмигнув. – Ну не скажите, если судить по тому, как вы пьете.

Она театральным жестом бросила ему в лицо свою салфетку:

– Вы оскорбляете меня, сударь. Я вас вызываю!

Включившись в игру, Танкред напустил на себя негодующий вид:

– Клянусь Богом, юная нахалка, завтра на рассвете мои секунданты будут ждать ваших на лугу!

Оба захохотали, и каждый подумал, что так не смеялся уже много лет.

Официант принес блюда, и они принялись за еду, болтая на самые разные и легкие темы, как сделала бы при подобных обстоятельствах любая парочка, желающая познакомиться поближе. В эти мгновения ни один из них не испытывал ни недоверия, ни потребности держаться настороже, ни один не мог вспомнить, когда еще чувствовал себя так хорошо, так свободно в обществе представителя другого пола. Из кабака постоянно выходили компании солдат, их тут же сменяли другие, терпеливо дожидавшиеся снаружи. Любимым занятием военных во время увольнительных был обход баров. Так сложилось на Земле, так осталось и на борту «Святого Михаила».

– Теперь, когда вы стали классом Четыре, – вернулся наконец Танкред к событиям дня, – вы сможете пройти специальное обучение Мета.

– Мне не терпится, это наверняка увлекательно!

При виде такого энтузиазма Танкред не удержался от улыбки. Это напомнило ему то время, когда он сам только что прошел Испытание.

– Да, так оно и есть, – подтвердил он. – Но еще и изнурительно. Это обучение не имеет ничего общего с классической военной подготовкой. И все там крайне трудно.

– Надеюсь, я буду на высоте.

– Судя по тому, что я недавно видел в куполе, то точно будете.

Когда он снова предложил ей вина, она вежливо отказалась.

– Ваш бой был действительно великолепен, – не отступал он. – Думаю даже, это самое замечательное прохождение Испытания, которое мне довелось видеть.

Клоринда, обычно такая уверенная в себе, слегка зарделась:

– Не надо лести, прошу вас! И все это ради простого шелкового шарфа… который я никогда не рискну надеть – так помпезно и вычурно он выглядит.

– Но ярко блещет истина и доблесть, в заимствованном блеске не нуждаясь…[83]

– Вы смеетесь, – фыркнула смущенная и тем не менее очень довольная Клоринда.

– Ничуть, – с неожиданным пылом возразил Танкред, – я абсолютно серьезен! Вы были… великолепны. Продемонстрированные вами мастерство и уверенность покорили всех присутствовавших. За свою жизнь я видел много сражений, но редко встречал солдат с таким самообладанием и такой способностью к импровизации!

Клоринда спрятала лицо в ладонях:

– Право, не знаю, что и сказать.

– Тогда не говорите ничего, вы заслуживаете этих похвал. Я вот, например, не уверен, что сумел бы добиться победы.

– Мы оба знаем, что сумели бы.

Внезапно через несколько столиков от них раздался взрыв смеха, сотрапезники громко галдели по-фламандски.

– Не хочу проявлять ложную скромность, – снова заговорила она, – и должна признать, что Испытание было невероятно трудным, куда сложнее, чем я ожидала. Однако, думаю, мне удалось сохранить ясность ума, сконцентрировавшись на том, что предстояло сделать. Это меня и спасло.

– Таков признак метавоина, – кивнул Танкред, – в ситуации, когда большинство теряется и принимает неверные решения, мы ясно видим нужный путь. И это не подвиг, скорее дар, нечто врожденное.

– Господь направляет наши шаги.

– Хмм… Да, в некотором роде.

С улыбкой склонив голову набок, Клоринда поинтересовалась:

– Танкред Тарентский, неужели вы сомневаетесь в Божьем расположении к нам?

Чувствуя, что ступает на скользкую почву, Танкред взвешивал каждое слово:

– Должен сказать, что вера и критический дух во мне часто вступают в бой.

Тонкие брови Клоринды приподнялись от удивления. Танкред задумался, не слишком ли далеко зашел. В результате общения с бесшипниками он забыл, что такого рода признания действуют на большинство людей весьма шокирующе.

– И кто выходит победителем из этой… битвы титанов? – немного встревоженно осведомилась она.

– Исход еще… неясен.

Растерянный взгляд, брошенный на него молодой женщиной, удержал его от дальнейших откровений.

– Но вера восторжествует, можете не сомневаться! – воскликнул он с неуверенным смешком.

Некоторое время Клоринда обдумывала его ответ. Подобная откровенность в столь щепетильном вопросе привела ее в смущение, почти оскорбила. То, в чем ей только что признался Танкред, было настолько далеко от общепринятого, что при иных обстоятельствах она предпочла бы порвать всякие отношения с человеком, высказывающим подобные мысли. И все же, пусть предосудительные, эти признания свидетельствовали о сложной натуре, многогранность которой делала Танкреда личностью трудноопределимой, но весьма интересной для более близкого знакомства.

По причинам, которые мне неизвестны, подумала она, его вера дала трещину. Но я уверена, что сумею снова внушить ему любовь к Господу. Во всяком случае, стоит попробовать.

Когда они покинули таверну, уже сильно стемнело. Они медленно шагали в направлении сектора кают, не очень торопясь закончить этот вечер. Коридоры в такой час были пусты и тихи; а раз уж никто не мог их увидеть, Танкред осмелел и взял Клоринду за руку. Она, естественно, не возражала.

Ноги сами привели их в коридор с длинными продольными иллюминаторами, перед которыми относительный год назад Танкред с братьями Турнэ остановились, чтобы перед стартом посмотреть на Землю. Уже давно усеянное звездами пространство сменило их родную планету по ту сторону корпуса.

Именно здесь Танкреда когда-то посетило то ужасное, не раз испытанное в прошлом чувство, с которым он так часто боролся в исповедальне: сомнение. Рядом с Клориндой, чья вера казалась столь безграничной, ему вдруг стало немного стыдно за то, что он не гнал с должным рвением эти нечестивые мысли. А может, он их даже раздувал?

Клоринда заметила, что ее спутник помрачнел, и подумала, что Танкред, возможно, опасается, что вечер не оправдал ее ожиданий. Желая успокоить его, она сказала:

– Это был очаровательный вечер, Танкред, я и не заметила, как пролетело время. Какое разнообразие в моей жизни по сравнению с вечной компанией амазонок нашего подразделения! Мне следует искренне поблагодарить вас.

Танкред, казалось, вышел из оцепенения:

– Не благодарите меня, это меньшее, что я мог сделать. В конце концов, Мета становятся только раз в жизни.

– Надо будет повторить, хотя испытаний больше не предвидится.

– Непременно, – с улыбкой согласился Танкред. – Я полностью в вашем распоряжении.

– В следующий раз вы мне поподробнее расскажете о себе.

– Боюсь, вы заскучаете. Бо́льшую часть жизни я провел на полях сражений или в казармах, ничего увлекательного.

– А вот я уверена в обратном, наверняка вы много путешествовали и побывали в разных странах, далеких и загадочных. Вдобавок меня интересует не это, а сам Танкред Тарентский. Где он родился, кто его родители и друзья детства…

Танкред смутился:

– А, это…

– Вам бы не хотелось?

Дойдя до ответвления, ведущего в сторону от застекленного коридора, они остановились. Здесь их дороги расходились, и каждому предстояло в одиночку следовать к своей каюте. Танкред не мог дальше провожать Клоринду без риска вызвать пересуды.

– Нет, то есть да! – ответил он, запутавшись. – Скажем так… я человек скрытный, и мне всегда сложно говорить о себе.

– Как раз поэтому, – возразила Клоринда, которую забавляло, что такой здоровенный парень может оказаться столь застенчивым. – Это отличная терапия, поверьте!

Он вдруг пристально посмотрел на нее:

– Для вас я это сделаю.

– Спасибо, – в восторге сказала она.

Клоринда подошла к нему ближе, и их лица соприкоснулись. Инстинктивно он чуть было не отпрянул, на секунду подумав, что ее движение было случайным, но она приблизилась еще теснее и коснулась губами его губ. Тогда он тоже подался к ней, и прикосновение стало поцелуем. Горячая волна обдала его тело и продолжала распространяться уже после того, как их губы разъединились. Легкие ароматы, исходящие от женщины, вились вокруг Танкреда, стирая все представления о времени и месте; он закрыл глаза; в этот мимолетный миг не стало ни корабля, ни глубокой ночи – остались только они двое, и ничего больше.

Потом, словно вдруг испугавшись обоюдной смелости, они отпрянули друг от друга, повернулись к стеклянным проемам, пытаясь скрыть свое смятение, и вперили взгляды в межзвездное пространство. Через несколько мгновений Танкред, уже опасаясь, что зашел слишком далеко и все испортил, почувствовал руку, которая искала его собственную. Он с облегчением сжал ее, и они отдались созерцанию расстилавшегося снаружи Млечного Пути – длинной ленты из несущихся в бесконечном беге миллионов звезд.

Среди них выделялась одна особенно ярко сияющая точка. Танкред указал на нее пальцем и сказал:

– Наш конечный пункт назначения.

– Альфа Центавра?

– Она самая.

Вглядевшись попристальней, можно было различить два главных светила системы – две звезды, по размеру сравнимые с Солнцем и соединенные силой гравитации: одну бледную, другую желтую, а еще третью, красного карлика, кружащегося вдали от пары. На таком расстоянии их планетная система была неразличима.

– Господь всемогущий, она кажется такой далекой, – прошептала Клоринда.

– Она и впрямь далекая, – отозвался Танкред. – Сами подумайте: «Святой Михаил» летит со скоростью света и все же нам потребуется почти пять земных лет, чтобы завершить полет!

– Эти цифры находятся за пределами моего понимания.

– Да, по сути, это геройство. – Лицо Танкреда снова омрачилось. – И мы совершаем этот подвиг, демонстрируем такую изобретательность, пересекаем бездны пространства с такой стремительностью лишь с единственной целью… Нести смерть. Мы приближаемся не к скорости света. Скорее к скорости мрака.

Клоринда посмотрела на него в полутьме коридора. Она едва видела его глаза, но догадывалась, что они задумчиво устремлены вдаль, в океан звезд. И тихонько ответила:

– Я понимаю ваши сомнения, Танкред. Но мы прежде всего орудия Божьей воли. Мы должны заставить почитать христианские храмы, где бы они ни находились, потому что все они часть дома Господа. Даже если ради этого мы должны стать носителями Его гнева.

– Да, конечно. Я знаю.

Клоринда нежно взяла его лицо в свои ладони и снова поцеловала. Но на этот раз поцелуй был долгим, и они отдались ему полностью, а отсветы только что увиденных звезд все еще сияли под их веками, словно и сами они неслись внутри Млечного Пути. Потом они медленно отстранились друг от друга, и Клоринда выдохнула:

– До скорой встречи, Танкред.

Он смотрел, как она уходит по коридору, как очертания ее едва освещенного ночниками силуэта постепенно растворяются, пока она совершенно не исчезает в темноте.

Было почти три часа ночи, когда Танкред дошел до сектора кают, однако он не испытывал ни малейшей усталости, напротив – благодаря прошедшему вечеру его обуревало восторженное возбуждение.

Все еще во власти чар Клоринды, распаленный воспоминаниями о молодой женщине, Танкред ощущал, как при одной мысли о двух поцелуях, которыми они обменялись, у него сердце рвется из груди. С тех пор как он вступил в возраст, когда появляется интерес к противоположному полу, у Танкреда было немало женщин, чьи прелести порой привлекали его, но ни одной не удавалось покорить его, как это сделала Клоринда. Он чувствовал, что околдован. Стоило ему подумать о ней, как происходил такой мощный выброс адреналина, словно он в разгар сражения оказался на поле боя. Никогда еще он не испытывал чувства столь сильного, неодолимого и волнующего. И он понял, что влюбился. Для него это было внове.

Отныне для него не было ничего важнее итальянки; его единственным желанием стало снова оказаться рядом с ней, нравиться ей или вызывать восхищение. С момента, как их пути пересеклись, она почти постоянно занимала все его мысли – до такой степени, что даже расследование смерти Вивианы отошло в его голове на второй план. Он с такой отчетливостью осознал это, что невольно замер на месте. И ему никак не удавалось определить, был ли этот новый для него опыт благом или же грозил неведомой опасностью…

– А какая разница! – невольно со смехом проговорил он вслух. – Все, чего я хочу, – это увидеть ее снова, и чем скорее, тем лучше.

Довольный тем, что он сумел внести ясность в собственные мысли, Танкред собрался двинуться дальше, но тут его внимание привлек какой-то шум.

Ему показалось, будто он различил отдаленный стон.

Прислушавшись, чтобы увериться, что ему не почудилось от усталости, он ясно уловил задушенные крики, доносящиеся с лестничной клетки, мимо которой он только что прошел. Для очистки совести он вернулся на площадку и склонился над перилами. На этот раз сомнений не было: задушенные крики неслись с одного из нижних этажей. Там что-то происходило.

Танкред чувствовал себя утомленным и мечтал только о своей койке, но чувство долга не давало ему пройти мимо как ни в чем не бывало. Стараясь не производить шума, он побежал вниз по ступенькам и с каждым этажом все отчетливей различал стоны, издаваемые одним или двумя людьми, как и звуки голосов. Ему пришлось спуститься на пять уровней, пока он не обнаружил, в чем дело.

Укрывшись под переходным мостиком, шесть человек мордовали двоих. Среди тех, кто явно был легионером, Танкред сразу заметил Аргана, и одну из жертв он тоже знал. Если ему не изменяет память, этого молодого человека с длинными светлыми волосами, некоего Сильвера, он уже видел с Альбериком. Второго получавшего удары бедолагу он никогда не встречал, но, услышав ругательства «нулевки», «недочеловеки», которыми их осыпали эти скоты, предположил, что тот тоже бесшипник. Двое подручных Аргана крепко держали того, кого звали Сильвером, а в это время третий молотил его кулаками; двое оставшихся легионеров занимались другим бесшипником, повалив его на землю и пиная ногами. Безучастный к стонам несчастных, Арган с отвратительно довольной физиономией наблюдал за сценой.

– Крысы паршивые! – выкрикивал тот, который бил Сильвера. – Мы вас научим не совать свои грязные носы куда не надо!

Удар под дых – и молодой человек сложился пополам. Двое легионеров подхватили его, не давая упасть. Он должен оставаться в таком положении, тогда его удобнее бить. Прекрасно понимая, что при малейшем сопротивлении наказание будет еще суровее, бесшипники лишь старались сдержать крики боли. Не доставлять же своим мучителям дополнительное удовольствие.

Кровь текла с разбитых губ Сильвера, его нос изогнулся под странным углом, лицо распухло, но он стоически смотрел прямо перед собой, словно легионеров не существовало. Арган, который явно наслаждался зрелищем, решил поиздеваться над жертвами:

– Осторожней, парни, не убейте их, а то на нас наедут защитники животных!

Подручные заржали, как свора, которую спустили с поводка и позволили предаться любимому удовольствию – мучить других.

Раздавшийся сзади голос заставил их подскочить:

– Вижу, в Legio Sancta, как всегда, берут только трусов.

Даже спокойный, в большом пустом пространстве этот голос прозвучал как выстрел. Мгновенно ощетинившись, нападавшие стремительно обернулись. Несколькими ступеньками выше в тусклом освещении лестницы выделялся черный силуэт. Мерзавцы были так поглощены своим грязным занятием, что ни один не заметил его появления. Задыхаясь от злобы, что их застали врасплох, с трясущимися от ярости руками, они молча уставились на пришельца. Вожак первым пришел в себя.

– Катись отсюда, служивый, если не хочешь проблем себе на голову! – прорычал Арган. – Возвращайся к себе.

Незнакомец не шелохнулся. На несколько мгновений, пока все ждали его реакции, сцена словно застыла. Тишина была такой напряженной, что один легионер даже вздрогнул просто от звука упавшей с лица Сильвера капли крови. Тогда чужак спустился еще на несколько ступенек и вышел в круг света.

Узнав врага своего хозяина, Танкреда Тарентского, Арган аж передернулся от неожиданности.

– Ты! – в изумлении воскликнул он. Пожалуй, он сразу пожалел, что не сумел сдержать удивления, поэтому, взяв себя в руки, презрительно бросил: – Не болтался бы ты тут, слизняк, не то пожалеешь.

При виде возникшего противостояния подручные поняли, что между их главарем и этим амбалом существует какая-то давняя распря, хотя и не знали, в чем там дело.

От Танкреда не ускользнула внезапная перемена в голосе Аргана; вместо обычной злобы в голосе прихвостня Роберта вдруг проскользнула расчетливость. По всей видимости, Арган усмотрел в этом непредвиденном столкновении шанс преуспеть в том, что не удалось ему в «Вавилоне»: спровоцировать инцидент с Танкредом. Это было ясно как день, и у него, скорее всего, получится, если Танкред не прекратит лезть в эту историю. Увидев двух окровавленных бесшипников, изувеченных аргановскими кретинами, тот сразу понял, что нарывается на проблемы, но ему было абсолютно плевать. Желание заставить эту скотину подавиться собственной спесью было куда сильнее всякой элементарной осторожности. Заметив, что на этот раз Танкред подставился под его саркастические выпады, Арган ринулся в образовавшуюся брешь.

– О-хо-хо! – воскликнул он, переводя взгляд с бесшипников на Танкреда. – Так ты решил спасти двух бедненьких нулевиков, да? – Он залился фальшивым звучным смехом, а затем, ткнув в Танкреда пальцем, обратился к своей своре легионеров: – Эй, парни, господин графский сынок корчит из себя сраного героя!

В ответ пятеро головорезов захихикали так пакостно, что Танкреда передернуло. Гнев в нем все нарастал, и он знал, что с секунды на секунду придется дать ему волю.

– Считаешь себя героем, – снова завел Арган, продолжая подначивать, – но я скажу тебе, кто ты есть: жалкий второсортный сержантишка, который отправляет на убой собственных людей. Так что вали отсюда! Не строй перед нами поборника справедливости!

Прежде чем ответить ледяным тоном, Танкред сделал глубокий вдох:

– Ошибка: я никого из себя не строю.

Он обрушился на Аргана, не дав ему времени ответить, и нанес мощный удар ногой прямо в грудную клетку, который с силой отбросил мерзавца в стену. Нападение на главаря вызвало немедленную реакцию: пятеро легионеров кинулись на Танкреда.

Никакому фейр-плей[84], никакому кодексу чести никогда нет места в грязной драке, и эта тоже не стала исключением из правил. Нападающие навалились всем скопом и осыпали Танкреда градом ударов стараясь как можно скорее повалить его на землю и избивать ногами так, чтобы он даже не смог защищать руками голову. Во всяком случае, обычно все происходило именно по такому сценарию. Но Танкред был метавоином.

Несколько ударов в лицо он все-таки пропустил, но те, которые он нанес в ответ, были результатом долгой и тщательной многолетней подготовки. Подготовки настолько продвинутой, что тело реагировало самопроизвольно, так что мозгу даже не требовалось его координировать. В несколько мгновений трое легионеров были выведены из строя: со сломанными челюстями и ребрами они валялись без сознания; двое оставшихся из осторожности отступили.

Хрипя и задыхаясь после полученного удара, Арган поднялся, опираясь о стену. Его лицо побагровело от стыда.

– Солдат! – наконец сумел выговорить он между двумя приступами судорожного кашля. – Тебе… запрещено пользоваться… боевыми техниками… вне поля сражения, это… считается преступлением!

То, что бандит взывает к закону, страшно позабавило Танкреда, но затуманенное яростью сознание было исполнено решимости заставить Аргана заплатить.

– Подай на меня в суд! – прорычал он, надвигаясь на Робертова головореза.

Вся самоуверенность сползла с лица Аргана, уступив место страху. Поняв, что ему придется защищать свою шкуру, он с неожиданным для Танкреда проворством выхватил из потайного кармана куртки нож. Металл слабо отсвечивал в полутьме. Это означало, что клинок ионизирован, то есть его режущая кромка усилена тончайшим слоем отрицательных ионов, что делает его опаснее бритвы. Оценивая оружие, Танкред замялся лишь на долю секунды, но этого хватило двум еще боеспособным легионерам, чтобы броситься на него и попытаться обездвижить, а их главарь приближался к нему с нехорошей улыбкой на губах, поигрывая ножом, как опытный убийца:

– Сейчас сдохнешь, придурок!

Голос Аргана превратился в шипение, сузившиеся глаза сверкали ненавистью. Танкред знал, что враг твердо решил убить его. Он слишком часто видел эту застывшую маску, в которую превращается лицо человека, готового отнять жизнь. Тогда он осуществил сложный маневр, позволивший высвободиться из хватки одного легионера, потом свободной рукой нанес несколько резких быстрых ударов по ребрам двоих мерзавцев, и те рухнули, вопя от боли. Короткая серия движений вынудила его оказаться спиной к Аргану. Было очевидно, что такой человек, как он, без колебаний нанесет предательский удар.

Разум Танкреда проследил траекторию движения противника: тому оставался всего один шаг, чтобы добраться до него. Метавоин не успевал ни развернуться, ни занять позицию. Сработал инстинкт самосохранения: он совершил четверть оборота корпусом назад и отклонился в сторону как раз в тот момент, когда Арган, завершая свой рывок, готовился нанести удар. Острое лезвие пропороло куртку, отделив правый карман даже без треска разрезаемой ткани. Танкред мгновенно перехватил скользнувшее ему под мышку предплечье и одновременно развернулся, заставив руку Аргана проделать оборот вокруг собственного локтя и отвести клинок. Но движение главаря легионеров оказалось слишком стремительным, и его сустав мгновенно сломался с громким хрустом, направив нож прямо по оси его рывка. Танкред внезапно понял, что сейчас произойдет, и попытался изменить направление руки легионера, которую все еще удерживал. Но сила инерции заставила Аргана напороться на собственное ионизированное лезвие, которое без малейшего усилия вошло в его тело прямо под солнечным сплетением, начисто перерезав все, что встретило на своем пути. Даже позвоночник едва замедлил продвижение клинка, перерубившего его и мгновенно перекрывшего поток информации, которая позволила бы мозгу Аргана ощутить боль и осознать неизбежность конца. Прежде чем его лицо лишилось всякого выражения, на нем отразилось только безмерное удивление.

Помощник Роберта де Монтгомери бесшумно рухнул на пол – мертвый.

VII

1 сентября 2205 ОВ

Верный привычке, прапорщик Юбер разбудил обитателей общей каюты номер 48–57 истошными воплями, обзывая их самыми цветистыми кличками, дабы заставить пошевеливаться.

Льето, который не любил валяться в кровати, тут же вскочил и оделся в утреннее: верх – белая рубашка и короткая куртка, низ – коричневые тренировочные штаны и легкие спортивные туфли. На завтраке свободная форма одежды допускалась; по уставу он оденется после столовой. Тщательно, одну за другой, застегивая пуговицы на рубашке, он подошел к койке Танкреда, которому, похоже, подняться было непросто.

– Что, Танкред, припозднился ты ночью? – прогромыхал он на всю каюту. – Из чего я заключаю, что вечерок удался!

Его шутка ни у кого не вызвала смеха. Во время подъема настроение в каюте царило довольно хмурое.

– Бросьте свои дурацкие шуточки, Льето Турнэ! – рявкнул прапорщик. – И собирайтесь быстрее, если не хотите получить пару поджопников для скорости!

– Слушаюсь, прапорщик, – ответил Льето, не удержавшись от улыбки при мысли, как старина Юбер будет отвешивать ему плюхи.

Тем временем Танкред наконец уселся на койке и отбросил простыню, собираясь встать. Только сейчас Льето заметил следы ушибов на лице своего лейтенанта. Его улыбка тут же испарилась. Он примостился рядом и заговорил тише:

– Ого, вижу, ты влип в неприятности, друг мой. Нашлись безголовые, которые решили с тобой помериться? Думаю, на данный момент они горько сожалеют.

Танкред, с опухшими глазами и пробивающейся щетиной на щеках, правой рукой растирал затылок, стараясь стряхнуть сонливость. Голос у него был хриплый:

– По правде сказать, боюсь, уже не сожалеют…

Тон Танкреда вызвал у Льето живейшее беспокойство. Кое-кто из находившихся поблизости солдат тоже расслышал ответ лейтенанта и, хоть и глядел в сторону, внезапно проявил повышенный интерес к их беседе.

– Ладно, сейчас расскажешь в столовой, там будет поспокойнее, – заключил Льето, обведя суровым взглядом нескромных свидетелей. – Собирайся спокойно, я займу тебе место.

Поскольку на завтраке чтения священных книг не предусматривалось, по утрам столовая была местом шумным и беспокойным. Солдаты приветствовали друг друга, перекликались, весело шутили между собой, пытаясь вдохнуть немного жизни в начало нового дня, обещающего стать таким же томительным, как и предыдущие. Пора бы уже этому путешествию закончиться; пять оставшихся недель грозили стать долгими для армии из сидящего взаперти уже семнадцать относительных месяцев миллиона мужчин и женщин.

Танкред и Льето завтракали в стороне от остальных, вдвоем устроившись в конце длинного стола. Льето, как всегда, ел с большим аппетитом. Танкред, напротив, не прикоснулся ни к чему из стоящей перед ним еды. Только пригубил кофе, рассказывая другу, который внимательно слушал и все больше тревожился, о произошедшей накануне стычке.

– А ты уверен, что это был именно Арган? – спросил Льето. – Может, просто похожий легионер?

– Уверен, – твердо заверил Танкред. – Такую предательскую рожу нелегко забыть.

– Верю. Значит, как я понял, увидев этих трусов, которые вшестером против двоих избивали бесшипников, ты не мог не вмешаться?

Льето задал вопрос для порядка: раны на лице Танкреда говорили сами за себя.

– Они должны были поплатиться! – воскликнул тот чуть громче, чем следовало. – Нельзя бесконечно творить зло и рано или поздно не ответить за это!

– Ладно, ладно, – умерил его пыл Льето, чтобы друг не привлекал к себе лишнее внимание. – Ты полез в драку. Отлично. Я бы поступил так же. И как закончилась потасовка?

Взгляд Танкреда, секунду назад сверкавший гневом, вдруг потускнел.

– Я убил Аргана.

Не донеся кружку к губам, Льето застыл с округлившимися от удивления глазами:

– Господи, ты уверен?

Танкред устало кивнул:

– К несчастью, да.

Он рассказал Льето дальнейшее. Когда Арган рухнул бездыханным, трое уже поднявшихся легионеров – двое других еще валялись без сознания на полу – поняли, что произошло нечто серьезное. Их жалкие мозги не давали им прикинуть, кем они предстанут в данной ситуации – жертвами или виновниками, а потому они предпочли смыться без лишних слов.

Что до Танкреда, то у него в голове не осталось ни единой мысли. Последствия случившегося наверняка будут серьезными. Разумеется, он только защищался, и тем не менее этой ночью он в очередной раз подставился, а значит, стал уязвимее, чем не преминут воспользоваться его враги. А ведь всего за четверть часа до происшествия он провел несколько чудесных мгновений с самой необыкновенной женщиной, какую когда-либо знал, а теперь вот оказался замешанным в убийстве.

Машинально, хотя в смерти Аргана не было сомнений, он опустился на одно колено и приложил два пальца к его сонной артерии – никакого пульса. Он его действительно убил.

Затем он подошел к двум бесшипникам. Тот, кого Танкред не знал, оказался изувечен меньше; он поддерживал Сильвера, который, чтобы устоять на ногах, перекинул руку ему через плечо. Лицо парня распухло и было покрыто сгустками крови. Чтобы оправиться от ран, ему потребуется много времени.

– Мы… знакомы? – с трудом проговорил он.

Вместо ответа Танкред кивнул. Позади них только что пришедший в себя еще один подручный Аргана, хрипло поскуливая, пополз к хозяину:

– Ты убил его, сволочь! Он умер!

Сильвер открыл было рот, желая что-то добавить, но ему помешал приступ кашля, вместе с которым изо рта вырвалось облачко кровавых брызг. Танкред поднял руку, призывая его к молчанию, и бесшипник послал ему ответный взгляд, ясно показывающий, что он понял всю раскладку. Несмотря на терзавшую его боль, он нашел в себе силы выдавить благодарную улыбку и ушел, по-прежнему поддерживаемый товарищем по несчастью.

Потратив несколько секунд, чтобы привести мысли в порядок, Танкред сделал единственное, что ему полагалось в сложившихся обстоятельствах: вызвал полицию. Чувство чести не позволяло ему трусливо сбежать не взяв на себя ответственности за случившееся. Полицейские быстро прибыли на место, затем констатировали смерть и немедленно задержали Танкреда, признавшегося в убийстве, а вместе с ним еще двоих легионеров, хотя те и клялись всем святым, что они всего лишь жертвы. Однако, едва командир отряда понял, какие важные шишки замешаны в деле, он немедленно связался со своим начальством, дабы избежать любого ложного шага в ситуации с представителем высшей аристократии и специальным помощником члена Совета – пусть даже мертвым. Потребовалось всего несколько минут, чтобы получить соответствующее распоряжение: все должны быть немедленно освобождены, а труп срочно доставлен в Центральный комиссариат.

Танкред был явно удивлен подобным решением; тем не менее командир отряда снял с него наручники и ограничился предупреждением, что в самом скором времени его вызовут в комиссариат для дачи показаний. После чего Танкред, слишком плохо соображая от усталости и стресса, чтобы еще о чем-нибудь спросить полицейского, отправился к себе в каюту.

Льето выслушал историю до конца, не перебивая друга.

– Голыми руками шесть человек… – выдавил он наконец. – Христом Богом клянусь, с тобой лучше не нарываться. – Он посмотрел на Танкреда, стараясь угадать его мысли. – На этот раз ты влип по полной, верно?

Танкред отставил в сторону кружку с кофе, к которому практически не прикоснулся, – в любом случае тот уже остыл.

– Точно.

– Зато твоя популярность в войсках не пострадает. Аргана от всей души ненавидела почти вся армия крестового похода.

Но Танкред уже не слушал: он смотрел на что-то поверх правого плеча Льето. Тот обернулся и увидел двоих военных полицейских, которые только что вошли в столовую и теперь, кого-то выискивая, оглядывали ряды столов. Вдруг они заметили двух друзей и направились к ним. Все разговоры смолкли, и в большом помещении неожиданно воцарилась тишина.

– Черт возьми, – прошептал Льето, – не собираются же они опять замести тебя на глазах у всех!

Двое военных полицейских остановились у их стола. Кратко отсалютовав, один из них протянул Танкреду запечатанный конверт:

– Танкред Тарентский, мне поручено передать это вам в собственные руки.

Немного удивленный, тот взял письмо, а полицейские снова отдали честь, развернулись и двинулись к выходу. Поскольку ничего особенного больше не предвиделось, остальные потеряли к ним интерес, и разговоры возобновились. Танкред распечатал конверт и пробежал глазами содержимое.

– Это вызов на дисциплинарное заседание Совета крестоносцев, сегодня после полудня, – вкратце сообщил он Льето.

– На Совет крестоносцев? А какая связь? Я-то думал, что делом такого рода займется инспектор Данон.

– Я тоже. И кстати, не лучше ли было бы…

– Брось, в конечном счете чего тебе бояться! Законная самозащита…

– Да-да, конечно…

В этом-то и заключалась для Танкреда суть проблемы. И речь шла не о законности его поступка или юридическом аспекте: проблема была нравственного характера. Разумеется, он защищался от подлого нападения Аргана, и тот принял смерть от собственного оружия. Однако Танкред знал, что не только стремление спасти двоих невинных заставило его вмешаться: скорее им двигало желание схлестнуться с одним из главных своих врагов. Его поведение было продиктовано ненавистью и гневом. Во время драки он повел себя так же, как те, с кем сражался.

Выходя из столовой в обществе все того же Льето, который из уважения к его переживаниям прекратил расспросы, Танкред по-прежнему перебирал в уме эти неприятные соображения. Когда они оказались снаружи, в их сторону из противоположного конца коридора двинулся старик. Танкред сразу узнал Эврара Беро.

После первого – и весьма бурного – собрания ордена храмовников на борту «Святого Михаила» Танкред попытался ближе узнать старика, в котором его восхищали и былая отвага, и всегдашняя острота мысли, но узы дружбы их так и не связали. Казалось, Эврар Беро относился к нему хорошо, но всегда сохранял определенную дистанцию, как если бы непредсказуемый лейтенант слишком напоминал ему того молодого солдата, каким сам он был несколькими десятилетиями раньше.

– Простите меня за неожиданный визит, – проговорил он ясным голосом, обращаясь к обоим мужчинам. – Я хотел бы сказать пару слов господину Тарентскому.

– Льето, ты не мог бы… – попросил Танкред друга.

Поняв, чего от него ожидают, Льето предвосхитил просьбу:

– Конечно, без проблем. Увидимся в тренировочном куполе.

Танкред перенес все свое внимание на Беро:

– Слушаю вас.

– Меня проинформировали о том, что вы сделали. Сегодня утром, на рассвете.

Как всегда, прямо и без обиняков.

– Согласитесь, я предостерегал вас от вашего же темперамента. Тем не менее я и представить себе не мог подобного… злоключения.

Надеюсь, он не для того пришел, чтобы читать мне мораль, иначе момент выбран не самый удачный.

– Во всяком случае, это злоключение хорошо хотя бы тем, что подтвердило, насколько вы не ошиблись на мой счет, – холодно ответил Танкред.

Эврар, похоже, осознал, что проявил бестактность, зато Танкред понял, что был не прав: старый солдат на самом деле переживал за него.

– Поймите меня правильно, – снова заговорил брат по ордену. – С первого же Совета тамплиеров я догадался, что вы не из тех, кто готов идти на уступки или прогибаться, что и превращает вас во взрывчатую смесь. Но оставим это, я не для того пришел. – Прежде чем продолжить, он помедлил. – Даже несмотря на то что я догадываюсь, каков будет ответ, мне все-таки хотелось бы задать вам один вопрос, прежде чем события пойдут по нарастающей.

Ладно, я же вижу, куда вы клоните, подумал Танкред, прежде чем раздраженно бросить:

– Ощущаю ли я ответственность за случившееся?

– Нет, – мгновенно откликнулся Беро. – Она и так на вас. И в тот момент, когда вы приняли решение вмешаться в инцидент, вы сами взяли на себя ответственность за свои действия.

– Инцидент?

Беро поднял руку, призывая его не торопиться:

– Не горячитесь. Я тоже испытываю глубокое презрение к незаживающей язве, под названием Legio Sancta, и осуждаю их поведение, особенно с бесшипниками. Мой вопрос в ином: была ли у вас достаточно веская причина, чтобы дойти до такой крайности?

Танкред чуть было не сказал, что спасение двоих невинных людей от подлой расправы само по себе более чем достаточная причина, но возле них вдруг раздался оглушительный шум. Водитель автомобиля, которому пришлось резко затормозить, чтобы не сбить пешехода, сигналил как сумасшедший, а тот осыпал его бранью. Танкред предложил Эврару Беро отойти подальше, получив таким образом время, чтобы подыскать наилучший ответ.

Оказать помощь невинным, разумеется, было достаточной причиной, и все же он напал первым, а значит, хотел драки. Помощь бесшипником стала лишь предлогом, которого ему не хватало. Беро заслуживал его искренности.

– Арган, человек, которого я… убил, получил указание спровоцировать меня, довести до срыва и ошибки. Вполне возможно, что рано или поздно ему бы это удалось.

Пристально глядя на Танкреда, Беро ждал продолжения.

– Мне не следовало поддаваться гневу, и я не хотел, чтобы он умер. Наверное, даже такой человек, как он, не заслуживает смерти. Возможно, я спутал праведное дело защиты невинных с другим, менее достойным, – утолением порыва собственной ярости. Если вы это хотели от меня услышать, что ж, скажу: я не последовал завету Христа, позволив гневу управлять моими поступками.

Беро отбросил суровость, с которой слушал до этой минуты. Возможно, не на такой ответ он надеялся, однако, похоже, слова Танкреда его не разочаровали. Старик заговорил куда более теплым тоном:

– В мои цели вовсе не входило пошатнуть вашу веру в себя, Танкред. Вы, как никто другой, обладаете способностью постоянно подвергать сомнению свои действия, опровергать собственные достижения. Именно это мне в вас и нравится, но это же делает вас крайне уязвимым. Арган сам выбрал свой образ жизни и, как следствие, свою смерть. Случай назначил вас на роль палача, устроив эту неожиданную встречу, но он сам своими поступками увлек себя на путь насилия и злонамеренности, который и привел его к трагическому концу.

Хотя Танкред не знал, почему старый солдат ощутил потребность прийти и высказать ему это именно сейчас, он не мог отрицать, что его слова принесли ему некоторое облегчение.

– К несчастью, – вздохнул Беро, – мне надо сообщить вам кое-что еще.

Вот и добрались до главного. Танкред напрягся.

– К моему величайшему сожалению, я должен предупредить вас, что Совет тамплиеров не окажет вам поддержки.

– Я почему-то не удивлен.

Танкред тут же пожалел о своем цинизме.

– Полагаю, вы поймете, что я не одобряю этого решения, – продолжал Беро, будто не расслышав. – Подобно вам, мне никогда особенно не нравилась политика, однако мы не можем делать вид, будто ее не существует.

И снова Танкред промолчал. Ему нечего было добавить.

– Для меня было важно лично предупредить вас об этом, так как вполне возможно, что в ближайшие часы вы ни в ком не найдете поддержки, даже моральной. – Беро сердечно пожал ему руку, что сильно тронуло Танкреда. – Я всего лишь старый человек, солдат, покинувший поля сражений и овеянный давней славой, до которой сейчас мало кому есть дело, но заклинаю вас поверить, что если бы сегодня я еще обладал какой-либо властью, то без колебаний употребил бы ее, чтобы помочь вам.

* * *

Покидая покои Петра Пустынника, Роберт де Монтгомери, герцог Нормандский, ликовал. Он получил то, чего желал: Совет крестоносцев будет созван на внеочередную дисциплинарную сессию для рассмотрения инцидента с Танкредом Тарентским. До начала заседания оставалось еще несколько часов, и Роберт твердо рассчитывал с пользой употребить время, чтобы превратить оплошность этой несносной шавки в такое головокружительное падение, от которого тот уже не оправится.

Когда в середине ночи его поднял звонок шефа полиции, он сначала долго поносил идиота, который имел наглость нарушить его сон. И осознал, что тот выслушал все оскорбления, пока он брал включенный мессенджер из рук лакея, чтобы ответить на вызов. Сообщение о смерти Аргана на несколько мгновений лишило его дара речи. Хоть он и не был по-настоящему привязан к своему помощнику – как, впрочем, и вообще ни к кому, чем отчасти гордился, – но ценил его сдержанность и способность выполнять самую грязную работу, не поведя и бровью. Потребуется время, чтобы найти ему замену.

Однако, мгновенно сообразив, какую выгоду можно извлечь из этого происшествия, он быстро овладел собой. Если ему удастся убедить Петра Пустынника, что, дабы не предавать делу слишком большой огласки, имеет смысл разобрать его со всея возможной быстротой и скрытностью на дисциплинарной сессии Совета, а не в суде, то в его руках окажется реальный шанс раз и навсегда уничтожить противника.

Прежде всего следовало приказать шефу полиции отпустить Танкреда Тарентского, иначе дело немедленно перейдет под судебную юрисдикцию. А Роберт прекрасно понимал, что с юридической точки зрения даже в военном суде лейтенант сможет доказать необходимость применения законной самообороны, а в силу его прошлых заслуг и вследствие репутации Аргана не исключен и оправдательный приговор. Только Совет крестоносцев мог отправить его под военный трибунал, где его сурово накажут, а на Совет имеются способы повлиять. Для этого достаточно, чтобы умеренные остались в меньшинстве.

Так что он без промедления отправился к своему лучшему другу Раймунду де Сен-Жилю, чтобы изложить ему свою стратегию.

Для начала следовало применить простой способ временного устранения одного из умеренных членов Совета: оказать давление на капитана корабля Гуго де Вермандуа. Роберт давно был в курсе его сексуальных наклонностей и уже много раз едва не воспользовался своим знанием в других делах. Теперь он похвалил себя за то, что был достаточно мудр, чтобы приберечь этот козырь до сегодняшнего дня. Говнюк просто скажется больным или подыщет бог знает какой предлог, чтобы не появиться на сегодняшнем заседании, под угрозой того, что в противном случае о его извращениях сообщат все средства массовой информации!

Таким образом, отдать свои голоса за Танкреда смогут только Годфруа Бульонский и Боэмунд Тарентский, а он сам, Раймунд де Сен-Жиль и Петр Пустынник проголосуют за предание его военному трибуналу, где на дебошира, без всякого сомнения, будет наложено суровое наказание. Вероятно, разжалование, лишение орденов и длительное заключение. Единственным неизвестным в этом уравнении оставался получивший назначение после смерти Адемара Монтейльского епископ монсеньор де Пон-дю-Руа, про действительные убеждения которого Роберт еще ничего не знал, как и про степень его независимости. Тем не менее простая арифметика оказывалась на его стороне, поскольку голос Петра Пустынника, как главы Совета, засчитывался за два. Так что даже в том маловероятном случае, если епископ де Пон-дю-Руа проголосует в пользу Танкреда, Совет крестоносцев его осудит.

Едва сдерживая радость и ощущая, как за спиной у него растут крылья, он скорее полетел, чем побежал, к графу Тулузскому. Внезапно его осенило новое прозрение. Решительно все сведения, которые он накапливал столько лет, сегодня должны послужить ему! Имелась еще одна особа, которую он может вызвать на сегодняшнюю дисциплинарную сессию и которая будет счастлива добить уже поверженного Танкреда Тарентского. Он немедленно с этой особой свяжется и пригласит принять участие в травле.

* * *

Мандраж.

Вот что я чувствовал в этот момент, готовясь хакнуть черную зону. Дикий мандраж.

С тех пор как тот лаборант из сектора L рассказал мне свою странную историю про секвенирование так называемой чистой ДНК, мне уже сто раз приходило в голову, как было бы интересно копнуть в этом направлении. Единственный след, которым я располагал, вел к заказчику загадочных клеток, который имел очень высокий уровень допуска. Что-то вроде номера ID, который ведет прямиком в черную зону Инфокосма.

Множество раз я уже был готов попытать счастья, но в последний момент сдавался, не решаясь на такой риск. Если пиратская программа, которую мне придется создать, чтобы проникнуть в сверхсекретные военные зоны, не сработает, как задумано, сам факт того, что я пересек их темную границу, включит сигнал тревоги, а тот не только заблокирует мое дальнейшее продвижение, но, главное, приведет в действие смертельные контрмеры: нейронный шок, направленный непосредственно в кору головного мозга оказавшегося вне закона пультовика (в данном случае меня), превратит его мозги в расползающееся желе. С военными секретами не шутят.

Однако со временем желание все выяснить мало-помалу подтачивало мою осторожность, и я несколько раз ловил себя на том, что размышляю над собственной программой взлома, которая позволила бы обойти сверхнадежную защиту черных зон. Должен добавить, что меня подстегивало на этом пути и все более отчетливое чувство, будто некоторые линии, по которым вела свои расследования Сеть, – в частности все, что касалось Испепелителя, – сходились именно в этом направлении, неуклонно складываясь в общую логичную схему, которая выявит нечто важное. Я бы не сумел подыскать рациональные аргументы, чтобы объяснить собственное ощущение, но оно было стойким, и мне казалось, что та особая ДНК может быть его частью.

И вот сегодня я пребывал в Инфокосме, далеко от предписанной мне зоны; внутренности сводило от ужаса, горло пересохло, пока мой аватар медленно дрейфовал перед угрожающей черной массой зоны военных тайн, готовый предпринять нечто не менее рискованное, чем пять раз подряд нажать на спусковой крючок в русской рулетке. Если бы моя виртуальная кукла могла потеть, у нее уже были бы мокрые ладони. Не имея, разумеется, ни малейшего права здесь находиться, я предусмотрительно закачал фоновой программой хак Клотильды, чтобы оставаться невидимым для других работающих поблизости пультовиков.

Наконец я активировал программу, которую создал и хранил в автономной локальной памяти.

Волокно данных появилось в моей правой ладони и, подобно прорастающему стеблю пшеницы в ускоренной съемке, потянулось прямо вверх. Я говорю «волокно данных», потому что придал ему такой вид, – само собой, по сути, тут не было ничего общего. На самом деле это было нечто вроде зонда. Я исходил из простой идеи: заставить своего аватара проникнуть в черную зону так рискованно, что не стоило и пытаться. Поэтому я запрограммировал взлом таким образом, что с точки зрения защитных устройств он выглядел как обычное волокно данных, может чуть более вытянутое. Если я не облажался, зонд пройдет незамеченным. Если же я все-таки облажался, сработает сигнал тревоги, и я должен буду сматываться на полной скорости. А если я и впрямь недооценил их программы защиты от проникновения, то, вполне возможно, меня поджарят на месте.

Меня сотрясла дрожь. Лучше об этом не думать. Я ни с кем не говорил о своих намерениях. Ни с Клотильдой, ни даже с Паскалем. Меня бы обвинили в безответственности, а главное, я бы потерял возможность строго отчитывать тех, кто злоупотребляет хакерской программой Клотильды, идя на неоправданные риски.

Волокно стало достаточно длинным, чтобы коснуться черной стены. На сумеречном фоне секретной зоны его тонкий серый стебель был почти незаметен, лишь от оранжевого кончика распространялся легкий светящийся ореол. Пора решаться. Больше не раздумывая – иначе, может, и отступил бы, – я наклонил волокно и погрузил зонд в стену.

Ничего не произошло. Я даже дышать не смел. Если бы кто-то из контролеров прошел сейчас мимо моего пульта, его, возможно, встревожило бы мое ненормальное напряжение. Пультовик не должен оставаться подключенным, если частота его мозговых волн превосходит определенный порог – около тридцати герц. Поэтому программа постоянно фиксировала мой бета-ритм в правом углу моего поля зрения, чтобы просигналить в случае приближения к предписанному пределу. Если мой ритм поднимется слишком высоко, Нод без всякого предупреждения выбросит меня вон, и мне непременно зададут вопрос, с какой стати мои мозговые волны внезапно пошли вразнос. А учитывая, какую рутинную и скучную работу, как предполагалось, я должен был выполнять во время моего подключения, оправдаться мне будет трудно.

Волоконце продолжало расти и внезапно оказалось внутри секретной зоны. Передо мной замигал тревожный огонек; мне показалось, что у меня остановилось сердце. Но это просто моя программа взлома предупреждала, что теперь я могу мониторить головку волокна и визуализировать то, что находится по другую сторону стены.

Никакой общей тревоги. Никакого превратившегося в желе мозга. Я это сделал, я был внутри!

Спокойно. Самое трудное позади, но это не означает, что я вне опасности. Если мне изменит хладнокровие, меня все еще могут засечь. Пусть то, что мне предстоит совершить по другую сторону, не должно занять много времени, зато требует сноровки.

То, что я видел, не слишком отличалось от запретных зон с простой защитой, которые мы уже не раз взламывали. Файлы в форме стандартных волокон данных сгруппированы в распределительные кубы, те разделены проходами из светлых линий, чтобы аватары могли свободно перемещаться, и все залито обычным многоцветным светом Инфокосма. Оказавшись здесь, даже бесшипник не чувствовал себя неуютно. В сущности, сложность заключалась только в том, чтобы сюда проникнуть. Однако одно существенное отличие все-таки было: церберы.

Эти программы были стражами храма. Наделенные формой сложных геометрических фигур, они немного походили на абстрактные оригами, медленно передвигающиеся по внутренней поверхности черных зон. Их внешние контуры щетинились множеством маленьких острых треугольников, меняющих свое расположение в ритме постоянных перекомпоновок, осуществляемых программой с целью наилучшего приспособления к возможным атакам извне. На данный момент они показались мне похожими на чудовищных насекомых, которые выслеживали добычу, лихорадочно шевеля антеннами.

Главное, чтобы ни одно из них не прикоснулось к волокну, которое пересекло стену, и мне пришлось сохранять полную сосредоточенность, чтобы посылать верный импульс, позволяющий зонду избегать любого встретившегося на пути стража. Ощущение, будто я прыгаю через скакалку по сложным правилам.

Наконец, бесконечно растянувшись, чтобы просочиться по проходам, прочесать все распределительные кубы и найти ту информацию, которая мне требовалась, мой зонд приступил к работе. Не раз у меня возникал соблазн позариться на конфиденциальные данные, которые потенциально представляли для нас интерес, но я не мог позволить себе роскошь скачать их: с каждой минутой, проведенной в этом месте, риск попасться возрастал по экспоненте. Сейчас зонд растянулся так, что наверняка стал заметен с любой точки в зоне. К счастью, вокруг не промелькнул ни один аватар, значит ни один пультовик здесь в данный момент не работает.

Мой бета-ритм уже достиг двадцати восьми герц, а ритм сердца зашкаливал до абсурда. Я подумал, что вскоре церберам и не потребуется посылать в мой мозг нейронный разряд, чтобы убить меня, потому что банальный сердечный приступ вот-вот сделает за них всю работу, как вдруг моя программа прочесывания нашла столь желанную информацию. Я чуть не заорал от радости. Секунду спустя зонд подсоединился к соответствующему волокну и втянул все нужные данные. Моя программа оставит следы на своем пути, но ничего, что позволило бы опознать меня; это была самая легкая часть хакерства.

Передо мной появилось имя заказчика загадочной ДНК.

Перечитав его много раз, чтобы удостовериться, что глаза мне не лгут, я с трудом сглотнул, потом вспомнил, где нахожусь, быстро скачал остальные данные, что явится доказательством в глазах остальных. Теперь следовало срочно убираться, у меня еще будет время взвесить все последствия своего открытия. Я активировал возврат зонда, и тот двинулся назад, прокладывая на полной скорости обратную дорогу, словно я втягивал в себя вермишелину. В финальной спешке я, ровно в тот момент, когда зонд со звуком, похожим на хлопок хлыста, выныривал из черной зоны, чуть было не напоролся на защитный бот. Я тут же стер все следы придуманного мной хака из локальной памяти, чтобы никто никогда не сумел определить, какая программа была на нем установлена.

Очередной толчок быстро унес меня от этой проклятой стены, и, когда опасность и в самом деле осталась позади, я вышел из хакерской программы Клотильды, позволившей мне оставаться невидимым все время, которое потребовалось для моего преступления. Тогда, и только тогда я смог насладиться чувством только что совершенного подвига и важностью информации, которую удалось добыть.

Мне было необходимо как можно скорее повидать Танкреда и все ему сообщить!

* * *

В зале Совета крестоносцев стоял гул непривычно бурной деятельности: множество асессоров, клерков и стражников суетились, в срочном порядке заканчивая приготовления к непредвиденной сессии.

Почти все бароны уже прибыли, за исключением Гуго де Вермандуа. Пристроив локти на ручках кресла и сложив ладони под подбородком, Роберт де Монтгомери выглядел необычно спокойным; Боэмунд Тарентский, чьи чеканные черты лица обозначились еще резче, казался заранее подавленным тем, что должно было здесь произойти; Годфруа Бульонский рядом с ним, хоть и встревоженный, делал вид, что спокойно занимается текущими делами, подписывая протоколы предыдущих заседаний; Раймунд де Сен-Жиль, явно чувствуя себя вполне непринужденно, о чем-то вполголоса беседовал с одним из своих асессоров, словно в сегодняшнем заседании не было ничего особенного.

И лишь один вновь прибывший находился здесь впервые: епископ Филипп де Пон-дю-Руа. После кончины Адемара Монтейльского крестовый поход остался без папского легата, единственного, кто был правомочен официально доносить слово Урбана IX. Дабы исправить ситуацию, Петру пришлось срочно представить папе список из нескольких находящихся на борту лиц, коих возможно было посвятить в епископский сан и назначить на роль послушного чиновника, которую так замечательно исполнял почивший монсеньор Монтейльский. К сожалению, высших церковных должностных лиц на борту «Святого Михаила» было удручающе мало, и список свелся к нескольким приорам и каноникам, настоятелям многочисленных корабельных церквей, так что единственным обнаружившимся в перечне совершенных незнакомцев персон, достойных подобного поста, оказался приор Филипп де Пон-дю-Руа, бывший советник самого Адемара.

Урбан IX незамедлительно возвел его в сан епископа, затем назначил в епархию Пюи, где ранее отправлял богослужения его бывший господин, и возложил на него миссию официального представителя Ватикана в Священной Армии с обязательством досконально исполнять все предписания папы римского.

Это был человек среднего роста, худощавый, всегда идеально выбритый, чье невыразительное лицо оставалось непроницаемым при любых обстоятельствах – до такой степени, что никто никогда не замечал его присутствия в тени весьма светского Адемара Монтейльского. Сегодня, на первом для него заседании Совета, на его лице не отражалось ничего, кроме приличествующей данному случаю сосредоточенности. Впрочем, бароны едва обращали на него внимание.

Внезапно все разговоры и перешептывания оборвались: в зале появился Петр Пустынник. В несколько больших шагов он добрался до величественного центрального кресла, а в это время все не имеющие специального допуска спешно покидали помещение, оставив там лишь нескольких асессоров, скромно усевшихся позади своих хозяев.

Годфруа показалось, будто за застывшей маской, которой прикрывался Петр, скрывается глухой гнев, который только и ждет повода прорваться. Это его не удивило, он знал, насколько Praetor peregrini ненавидел неожиданности, как и вообще любые события, которые не мог контролировать. Удивило герцога Лотарингского другое: отсутствие его друга, капитана корабля Гуго де Вермандуа, который принес Совету свои извинения, сославшись на технические причины: серьезные проблемы на судне, требующие его личного присутствия. Разумеется, опирался он исключительно на собственную интуицию, но готов был поспорить, что пустовавшее сейчас кресло Гуго было делом рук Роберта де Монтгомери. Годфруа не сомневался, что в сложившихся обстоятельствах этот дьявол Роберт приготовил какую-то подлость, но не мог угадать, какую именно.

– Сеньоры, – начал Петр голосом, не оставлявшим сомнений в его настроении, – объявляю внеочередную сессию Совета крестоносцев открытой! Напоминаю, что мы собрались здесь, дабы рассмотреть дело лейтенанта Танкреда Тарентского, его поведение как представителя нашей армии, а также события, в которых он принял участие этой ночью. Учитывая характер произошедшего, а также социальный статус заинтересованного лица, я счел, что данное дисциплинарное заседание предпочтительней чисто юридической процедуры. Если ни у кого нет возражений против этого решения, мы можем начинать. – Петр сделал паузу и подождал несколько секунд, не выскажется ли кто-нибудь из баронов, потом торжественно приказал: – Стража, введите Тарента-младшего!

Два стражника, стоящие у двери, распахнули створки, и Танкред Тарентский зашел в зал. Асессор объявил:

– Танкред де Отвиль, называемый Тарентским, сын Эда Бонмарши, графа Лизьё, и Эммы де Отвиль!

В темно-сером парадном мундире, с перекинутым через грудь расшитым шарфом метавоина, боевыми наградами у сердца и золотым галуном на левом плече, он вышел в центр зала и оказался в точке пересечения всех взглядов. Там он остановился и с благородным и серьезным, несмотря на осунувшиеся черты, выражением лица вытянулся во фрунт перед Петром Пустынником.

Боэмунд Тарентский, с момента прибытия на Совет так и не разжавший зубов – в таком гневе на племянника он пребывал, – при виде его стати и выправки невольно ощутил прилив гордости. Он не был уверен, что в возрасте племянника и при подобных обстоятельствах сам смог бы держаться с таким мужеством.

Лейтенант склонил голову перед Петром, и тот смог начать:

– Танкред Тарентский, вас призвали предстать перед нами, чтобы вы ответили за свои недавние действия, и в частности за трагические события сегодняшней ночи, которые сами по себе дают основания для созыва данной внеочередной сессии Совета. – Он сделал паузу и продолжил: – Прежде всего, солдат, должен сказать, что с самого начала этого путешествия я слышал о вас чаще, чем мне бы хотелось. Ваше происхождение должно бы обязывать вас подавать безукоризненный пример; однако же, напротив, вы с редкой настойчивостью выставляете себя напоказ…

– И самым пагубным образом! – влез Роберт, которого уже сжигало нетерпение.

Петр испепелил его взглядом, не сделав замечания за то, что его перебили, и продолжил:

– До нас регулярно, причем из различных источников, доходили рапорты о вашем недисциплинированном поведении, в частности в связи с трагическим делом о смерти мадемуазель Манси, но также и о ваших граничащих с богохульством высказываниях или же о сознательном разрушении военного оборудования. Остановлюсь на этом, список еще длинный.

Воспользовавшись паузой в речи Петра Пустынника, Танкред захотел защититься:

– Бо́льшая часть этих обвинений всего лишь клевета, сеньор претор. А что до обоснованных, я легко могу оправдаться…

– Замолчите! – тут же прогремел глава Совета самым повелительным тоном. – Хотя все эти действия предосудительны сами по себе, не они привели вас сюда. Долгое время благодаря вашему положению и послужному списку Совет проявлял к вам снисходительность, но сегодня ваше поведение перешло все границы! Вы пошли на убийство, причем особы уважаемого советника Роберта де Монтгомери, члена Совета.

– Уважаемого? – не удержался от иронии Танкред.

– Осторожней, молодой человек! – прорычал Петр Пустынник голосом, в котором клокотала едва сдерживаемая ярость. – Не испытывайте моего терпения, или же вы окажетесь в камере без всякого дальнейшего рассмотрения!

– Его подручный был отъявленным бандитом, – попытался оправдаться Танкред, указывая пальцем на Роберта де Монтгомери, – он…

– МОЛЧАТЬ! – заорал Петр с выпученными глазами. – ХВАТИТ!

Редко можно было увидеть, чтобы духовный вождь крестового похода до такой степени потерял самообладание. Никто в зале не смел шелохнуться. Поняв свою ошибку, в знак почтения Танкред опустил голову. Роберт был на седьмом небе: его враг топил себя сам, даже не нуждаясь в посторонней помощи; встревоженный Годфруа поглядывал на дядю обвиняемого, который, казалось, внутренне кипел. Зная Боэмунда так, как его он знал, герцог подозревал, какие адские муки претерпевает гордый сицилийский нормандец при таком публичном унижении.

Дав напряжению немного улечься, Петр Пустынник продолжил:

– Мы получили свидетельские показания двух служивших под началом Аргана бойцов Legio Sancta; они утверждают, что сегодня ночью вы столкнулись с ними и оскорбили Аргана. Затем сумели затеять драку, в которой использовали боевое искусство Мета, что категорически запрещено в гражданских условиях, и убили Аргана. Что вы можете нам сказать по этому поводу?

Зная, что рискует вновь навлечь на себя громы и молнии, Танкред постарался ответить, не повышая голоса:

– Это сплошная ложь.

На этот раз подобная дерзость вывела из себя его дядю.

– Танкред, следи за языком! – воскликнул Боэмунд, хлопнув ладонью по подлокотнику.

– Но, дядя, – жалобным тоном возразил Танкред, – я же должен защищаться. Эти так называемые свидетели пытаются возвести на меня клевету!

Сочтя момент подходящим, чтобы добить обвиняемого, Роберт вмешался:

– Не старайтесь отвлечь внимание Совета, эти люди свидетельствовали под присягой, и вовсе не они виновны в убийстве. Обвиняемый вы!

– Это было не убийство! – вскричал Танкред, развернувшись к герцогу Нормандскому. На мгновение его голос сорвался, и он постарался взять себя в руки, чтобы продолжить с достоинством: – Если Совету будет угодно дать мне возможность объясниться, я могу вам это доказать.

– Слушаем вас, Танкред, объяснитесь, – ответил Годфруа успокаивающим тоном, дружеским выражением лица напомнив обвиняемому, что здесь у него все же есть поддержка.

Танкред кивком поблагодарил его:

– Я так и собирался сделать, господин герцог. Вчера вечером, когда я запоздно возвращался в свое расположение…

– Запоздно! – шумно прервал его Роберт. – Разве порядочный солдат возвращается в свое расположение «запоздно»? Разве он не должен беречь свои силы для выполнения долга и ложиться спать в нормальное время?

Годфруа не удержался и покачал головой; на его взгляд, Роберт де Монтгомери был смешон.

– Роберт, – твердо вмешался Петр, – будьте добры, позвольте ему высказаться.

Танкред немедля продолжил:

– Как я уже сказал, я возвращался в расположение своей части, когда услышал приглушенные крики. Я подошел ближе, думая, что кто-то, возможно, нуждается в помощи, и обнаружил самого Аргана и пятерых бандитов из легиона, которые отважно избивали двоих лежащих на полу в крови насильно мобилизованных.

– Называть бойцов Legio Sancta бандитами недопустимо! – возмутился Роберт.

В сильнейшем раздражении Годфруа воздел руки к небу:

– Полно, господин де Монтгомери, прекратите наконец постоянно прерывать молодого человека! И не считайте Совет стадом баранов, все знают, чего стоят эти «легионеры»!

Герцог Нормандский в ярости повернулся к фламандцу:

– Взвешивайте свои слова, Годфруа, вы говорите о признанной Ватиканом полицейской службе!

– Немедленно прекратите!

Доведенный до крайности Петр Пустынник снова был вынужден повысить голос, чтобы положить конец перепалке в Совете. Возникла неловкая пауза, за время которой он постарался успокоиться, прежде чем заговорить.

– Сеньоры, – заявил он торжественным тоном, – я требую, чтобы вы прекратили подобные сцены. Я больше не потерплю такого рода пререканий. Мы собрались на внеочередное заседание Совета крестоносцев на борту боевого папского корабля НХИ. Призываю вас вести себя подобающим образом!

Чтобы придать вес своим словам, он медленно обвел собравшихся взглядом, после чего вновь обратился к Танкреду:

– Итак, вы утверждаете, что вы не случайно столкнулись с Арганом в коридоре, а застали его в момент совершения акта жестокости по отношению к двум бесшипникам?

Ему не понравилось использованное Танкредом выражение «насильно мобилизованные», однако в данном случае упрекнуть того было не в чем, поскольку оно широко использовалось, в том числе и властями.

– Именно так, отец мой. Я вмешался, чтобы остановить подлое нападение, и тогда по приказу Аргана легионеры обратились против меня. И мне пришлось защищаться.

Если в самом начале чувство несправедливости придавало его речи убедительную силу того, кто вынужден сражаться ради выяснения истины, то теперь в его голосе проскользнуло колебание. Он заранее знал, что на этом этапе рассказа ему придется солгать Совету; представлялось невозможным признаться, что, прежде чем напасть на легионеров, он не прибег ни к предупреждениям, ни к увещеваниям – пусть было совершенно очевидно, что это ничего бы не дало. Он скрестил руки на груди, чтобы никто не заметил их легкой дрожи.

– Я знаю, что технику метабоя запрещено применять вне полей сражения, но прошу вашего снисхождения с учетом того, что я оказался один против шестерых противников. И можете мне поверить, что они дрались, не соблюдая никакого кодекса чести.

Не сводя с него глаз, Петр Пустынник поудобнее устроился в кресле.

– И это оправдывает лишение человека жизни?

– Разумеется, нет, отец мой, – признал обвиняемый, стараясь, чтобы его ответ прозвучал как можно смиренней. – Смерть Аргана стала несчастным случаем, я ее не хотел. Вместе с тем я считаю, что с моей стороны это была законная самозащита: когда я сражался с двумя легионерами, Арган набросился на меня с ножом с ионизированным лезвием. Мне удалось высвободиться in extremis, и я отвел его руку. К несчастью, собственная инерция толкнула его на лезвие. Вот так он и погиб.

Роберт де Монтгомери пренебрежительно махнул рукой и бросил:

– Его слово против слов двоих других.

– Разумеется, – заметил Годфруа. – В такого рода делах всегда слово против слова. Однако, мне кажется, мы не должны забывать про послужной список Танкреда Тарентского, в то время как у двух других свидетелей он более чем сомнителен.

– Это всего лишь ваше мнение, – возразил Роберт, бросив на него злобный взгляд, – и я не услышал ничего относящегося к сути дела. Установлен единственный факт: Танкред Тарентский нанес удар, оказавшийся для Аргана фатальным. Этот человек – убийца!

Смущенный агрессивностью Роберта, новый епископ Филипп де Пон-дю-Руа прокашлялся, а Петр Пустынник принялся вздыхать. Чувствуя, что события начинают принимать нежелательный оборот, Раймунд де Сен-Жиль уже готов был вмешаться, когда Танкред, чье терпение подверглось очередному испытанию перед лицом неистовой злобы его главного обвинителя, в свою очередь наставил на него обвиняющий палец и неожиданно возвысил голос.

– Может, вы думаете, что добьетесь своего, Роберт де Монтгомери! – закричал он. – Может, вы даже думаете, что я в конце концов склонюсь перед вами и позволю распространять подлую ложь, но все знают, что вы науськиваете своих людей на меня и подталкиваете своих легионеров вести себя с бесшипниками как последние солдафоны!

Раймунд де Сен-Жиль немедленно запротестовал против столь гнусной клеветы, а вот Годфруа Бульонский одобрительно молчал. Совершенно подавленный и словно бы онемевший с самого начала, Боэмунд по-прежнему пребывал в оцепенении. Что до герцога Нормандского, тот внезапно взвился с кресла, так что его плащ захлопал полами.

– Как вы смеете?! – завопил он, побелев от ярости. – Вы за это заплатите!

– Ни для кого не секрет, что вы жаждете заполучить часть фамильных владений моих родителей! – несмотря ни на что, продолжал Танкред тем же тоном. – Я утверждаю, что при подобных обстоятельствах беспристрастность ваших заявлений вызывает серьезные сомнения!

Граф Тулузский в свою очередь вскочил с места и воззвал к главе Совета:

– Сеньор претор, это недопустимо! Я вношу официальный протест!

Однако Петр Пустынник, будто пораженный этой столь яростной словесной перепалкой, не реагировал. А Танкред, пользуясь наконец-то представившимся случаем выложить Роберту всю правду, да еще публично, продолжил с прежним напором:

– Совершенно очевидно, что, если мое имя будет обесчещено, пострадает вся моя семья, и вы надеетесь, что у вас таким образом будут развязаны руки, чтобы обобрать моих родителей, отняв все их земли! Но клянусь Господом, я вам не позволю! Всякий раз, когда вы попытаетесь сразить меня, я вновь восстану против вас!

Годфруа невольно восхитился пылом этого молодого человека, который не оробел перед таким собранием.

– Ах ты, ублюдок! – зашелся Роберт вне себя от бешенства. – Да ты просто… – Потом он опомнился. – К длинному списку своих преступлений вы только что добавили оскорбление и клевету! Я потребую правосудия и получу возмещение!

На этот раз чаша терпения Петра переполнилась. Его голос отдался эхом в зале Совета.

– Если кто-нибудь из вас снова повысит здесь голос, – загремел он, – торжественно клянусь перед Господом, что прикажу заковать его в кандалы на весь остаток путешествия, будь он герцогом или солдатом! И пусть никто не усомнится в моем слове!

Тишина воцарилась мгновенно. Хотя Петр был всего лишь священником, неожиданно взлетевшим на самый верх, – на Земле ни один из сеньоров не потерпел бы подобной наглости, – здесь его власть была такова, что все восприняли его угрозу всерьез. Глядя на бледную физиономию Роберта, Годфруа Бульонский подумал, что герцог Нормандский получил по заслугам; Танкред достаточно вывел его из себя, чтобы тот забыл о сдержанности. Но даже если никто более не сомневался в неблаговидных намерениях Роберта де Монтгомери, сам Танкред только усугубил свое положение, вызвав подобный скандал.

Петр Пустынник снова заговорил все еще клокочущим от гнева голосом:

– Несмотря на несдержанность дебатов, я вынужден еще некоторое время продолжать их. Мы не рассмотрели один дополнительный аспект. По поводу Танкреда Тарентского пожелала высказаться еще одна особа, и, учитывая ее статус, я подумал, что Совет обязан выслушать.

Двери распахнулись, и в зал зашел человек. Когда он появился в круге света в центре зала Совета, Танкред почувствовал, как у него подогнулись ноги: Гийом де Северак.

Этот влиятельный тамплиер тоже столкнулся с взрывным характером Танкреда во время первого собрания ордена на борту «Святого Михаила», когда между ними произошла бурная ссора. Тогдашнюю стычку прекратил Арман де Бюр, временный глава Совета тамплиеров, и инцидент считался исчерпанным, но Северак тем не менее чувствовал себя униженным. Едва увидев его, Танкред понял, что тот все последние полтора года таил злобу, а сегодняшнее дисциплинарное заседание стало для него возможностью взять наконец реванш у дерзкого лейтенантишки.

Для Танкреда это был ужасный удар. Для него, полагавшего, что ему удалось заронить сомнение в умы некоторых членов Совета крестоносцев и получить таким образом призрачный шанс избежать сурового приговора, появление нового свидетеля обвинения означало, что Роберт прекрасно подготовил свое нападение. И вдруг он почувствовал, как невыносимо гнетет его такая извращенность, такая злоба.

– Гийом де Северак является главой представительства тамплиеров на борту корабля, – объявил Петр торжественным тоном. – По традиции орден Храма не обязан взаимодействовать с папским военным советом, точно так же как папский легат не участвует в собраниях тамплиеров. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства и в качестве исключения, я решил удовлетворить просьбу Гийома де Северака, пожелавшего выступить перед нами.

Танкред с комом в желудке вспомнил об утреннем визите Эврара Беро и понял, почему старик хотел заверить его в своей моральной поддержке.

– Мессир де Северак, – учтиво обратился Петр Пустынник к своему собеседнику, – Совет крестоносцев вас слушает.

Гийом де Северак, одетый в богато вышитый свободный камзол, что казалось несколько неуместным на военном совете, прежде чем заговорить, выдержал длинную мелодраматичную паузу.

– Я просил выслушать меня, мессиры, – заявил он наконец, – поскольку вопрос представляется мне значительным и важным. Сегодня один из моих единоверцев оказался замешанным в неприятном и грязном деле; павшее на него бесчестье грозит рикошетом задеть наш орден и подорвать его репутацию. Учитывая, что этот человек не впервые с начала крестового похода совершает проступок и что его поведение не единожды казалось нам возмутительным, я пришел объявить вам, благородные члены Совета крестоносцев, что Совет тамплиеров «Святого Михаила» официально отрекается от присутствующего здесь лейтенанта Тарентского и рассматривает целесообразность представления Великому магистру ордена на Земле ходатайства о его исключении.

А вот это жестокий удар, подумал Годфруа Бульонский, пораженный тем скоординированным нападением, которое Танкреду придется отражать. Стратегия Роберта де Монтгомери теперь стала вполне понятна, а вот реакция Боэмунда, который, казалось, буквально кипел от гнева, начала его всерьез беспокоить.

Танкред совершенно пал духом. После той стычки с Севераком в момент, когда шла посадка на корабль, он не поддерживал с ним личных отношений, при встрече во время редких собраний ордена ограничиваясь общим приветствием, как и с остальными. Полагая, что та история давно забыта, он был изумлен тем, что этот человек оказался настолько злопамятен. Танкред мог ожидать чего угодно, кроме такого. Он уже был не способен испытывать гнев ни на Северака, ни даже на Монтгомери. Несколькими минутами ранее он еще думал, что у него есть надежда, и вдруг увидел, как он одинок и беззащитен. Ему казалось абсурдным, что такие силы объединились против него. Мысли путались, голова кружилась. Он едва слышал, что говорилось дальше, как если бы звуки долетали до него сквозь толстое одеяло.

Петр официально поблагодарил Гийома де Северака за сотрудничество, и тот удалился, не забыв в самых медоточивых выражениях выразить свое глубокое уважение к Совету.

– Дорогие сеньоры, – заговорил Петр, испытывая явное облегчение оттого, что заседание близится к концу, – теперь, когда вы выслушали все стороны, полагаю, пришел момент принять решение. Итак, я прошу вас высказаться относительно обвинения в умышленном убийстве. Должен ли, по вашему мнению, Танкред Тарентский предстать перед военным трибуналом, который, возможно, приговорит его к тюремному заключению?

Значит, конец? – подумал Танкред. Вот как все будет разыграно? Ему стало трудно дышать.

Первым взял слово Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузский и Прованский. Он сделал вид, что находится в затруднении, а затем заявил весьма кратко, словно считал, что следует покончить с этим как можно быстрее:

– Учитывая все обвинения, мне кажется невозможным иное решение, кроме как передать этого человека военному трибуналу.

Его мнение никого не удивило. Мановением руки Петр передал слово Годфруа, который был так же краток.

– Моя позиция ясна и совершенно недвусмысленна, – тепло произнес он. – Я полностью доверяю этому человеку и считаю, что с него должны быть сняты все недостойные обвинения.

Услышав это, Танкред почувствовал, как всей душой потянулся к фламандскому сеньору, единственному в бушующем море, где он барахтался, пытаясь не пойти ко дну, кто протянул ему спасительную руку. К несчастью, учитывая политические позиции присутствующих, его судьба, скорее всего, была предрешена.

Пришел черед нового епископа.

– Монсеньор де Пон-дю-Руа? – спросил Петр.

Тот, ни слова не промолвивший во время дебатов, казалось, удивился, что кого-то интересует его мнение. Он, притерпевшийся годами служить в тени Адемара Монтейльского, совсем не успел привыкнуть к тому, что теперь выступает на авансцене. Однако от этого его мнение не становилось менее твердым. Он знал, что его бывший господин воздержался бы, ссылаясь на свое полное невежество в военных делах, но прежде всего стремясь соблюсти политические союзы. Приор Филипп де Пон-дю-Руа не был, как старый епископ, безразличен к военным вопросам, и то огромное сочувствие, которое только что проявил столь доблестный солдат, как Годфруа Бульонский, произвело на него впечатление.

– Я не знаю этого человека, – еще не слишком уверенным голосом в конце концов произнес он, – однако доверие, которое питает к нему герцог Нижней Лотарингии… – он почтительно поклонился в его сторону, – побуждает меня считать, что речь, возможно, идет о несчастливом стечении обстоятельств, как и утверждает Тарент-младший. К тому же полагаю, что его послужной список должен свидетельствовать в его пользу. Поэтому я отдаю свой голос за отказ от любых преследований.

Хотя это неожиданное милосердие принесло Танкреду облегчение, к несчастью, его, вероятно, будет недостаточно. Боэмунд, конечно, проголосует за него, но Петр явно против, а его голос считается за два, к ним прибавится голос Роберта, который не преминет утопить его поглубже, так что итоговый подсчет будет не в его пользу.

Роберт же пребывал в оторопи от решения нового епископа. Откуда выполз этот слизняк, который, глядя на такое ничтожество, как Годфруа, пускает восторженные слюни? И какая муха укусила Петра, что он предложил его на пост епископа? Впрочем, и сам паршивый отшельник, похоже, удивлен решением прелата. Больше того, его это вроде бы даже позабавило! А вот Роберт шутки не оценил.

Должно быть, Петр почувствовал, что кто-то в упор смотрит на него, и встретился взглядом с герцогом Нормандским. Веселое выражение, оживившее его черты, исчезло, и он передал тому слово:

– Роберт де Монтгомери, ваша очередь.

Ладно. Остальные были краткими, но от меня ты получишь по полной программе, сейчас увидишь.

– Я не буду так снисходителен, как монсеньор де Пон-дю-Руа. – Он сделал ударение на слове «монсеньор» со всем презрением, на какое был способен; лицо епископа побагровело. – С самого начала крестового похода этот солдат ведет себя как настоящий подстрекатель, а заодно и богохульник. А чего можно ждать от него теперь, когда он совершил еще более серьезное преступление, если мы оставим его на свободе? Законы смерти требуют за это, // И смерти он достоин, несомненно. // Э, если ты помилуешь его, // Он для других примером лишь послужит![85] – Он заметил, что от избытка чувств его голос слишком вибрирует, и заставил себя вернуться к менее театральному тону. – Какое послание отправим мы людям, если Совет признает, что можно прирезать одного из них и ничем за это не поплатиться? Представьте на секунду, как катастрофично скажется на дисциплине тот факт, что Танкред Тарентский, совершив преступление, в котором сам признался, спокойно разгуливает по коридорам корабля. С моей точки зрения, этот человек убийца, а следовательно, должен понести наказание. Официально требую военного трибунала!

Выждав несколько секунд, чтобы удостовериться, что герцог закончил, Петр обратился к дяде Танкреда:

– Господин граф Тарентский?

Боэмунд, который уже долгие минуты сидел не поднимая головы, откликнулся не сразу. Он ссутулился, опустив плечи, словно под тяжким грузом. Пока он тянул с ответом, царящее в зале молчание сгустилось до такой степени, что, казалось, сам воздух затвердел. Наконец старый воин поднял голову, выпрямился, с глубокой грустью взглянул на Танкреда и заговорил хриплым голосом:

– Танкред, я возлагал на тебя много надежд и всегда думал, что ты совершишь нечто великое. При всем том на тебе лежала двойная ответственность – и за свое имя, и за свою военную репутацию. Ты предал и то и другое.

Он на мгновение остановился, и атмосфера стала непереносимой. У Танкреда перехватило горло, на глаза выступили слезы, он больше не дышал. Прежде чем продолжать, Боэмунд сделал глубокий вдох.

– То, как ты умеешь добиваться уважения – и любви – своих людей, обязывает тебя служить примером. Тебе известно, что войска смотрят на командиров, которыми восхищаются, как на образец, которому и следуют в своем поведении. Однако с самого начала путешествия ты постоянно действуешь как… – он попытался найти подходящее слово и за неимением лучшего выбрал, – как человек безответственный.

Охваченный волнением, он снова умолк. А когда заговорил, голос его звучал громко и безжизненно:

– Последние события, в которых ты оказался замешан, бросают тень на нашу семью, а этого я потерпеть не могу. Вследствие приведенных соображений и дабы моя беспристрастность не могла быть поставлена под сомнение, я заявляю, что воздерживаюсь от голосования и целиком полагаюсь на мудрость Совета крестоносцев.

Эти чудовищные слова грянули в абсолютной тишине зала Совета. Воистину удар грома. Оглушенный решением друга, Годфруа ошеломленно смотрел на него, не находя слов.

Танкред понял, что погиб, но теперь это уже не имело значения: то, что он сейчас услышал, было для него бесконечно важнее. Эти слова разбили ему сердце. Он и так уже страдал от недостатка внимания и даже теплых чувств со стороны дяди, а теперь, публично осудив, тот окончательно отрекся от него. Танкред застыл на месте, он был раздавлен.

Роберт де Монтгомери ликовал: случившееся превзошло все его ожидания! Унижение, которому несколько лет назад подверг его Танкред при дворе Филиппа IX, смыто и отомщено! Однако ввиду всеобщего волнения, охватившего зал, он постарался тщательно скрыть свое блаженное состояние; быстрый взгляд Раймунда де Сен-Жиля показал ему, что тот в восторге от результата.

Петр Пустынник не осмелился заговорить сразу после Боэмунда, но, когда решил, что подходящий момент наступил, взял слово.

– Что касается меня… – начал он, на мгновение запнулся, прокашлялся и продолжил: – Что касается меня, я полагаю, что это дело и так привлекло к себе слишком много внимания. В обстановке вроде той, в которой проходит наше путешествие, категорически рекомендуется как можно меньше смущать умы солдат.

Внезапно встревожившись, Роберт нахмурил брови. Куда клонит этот проклятый священник?

– Собрать военный трибунал по подобному делу означает внести еще больше смятения в общий настрой, а сейчас пришло время приступить к наведению порядка в рядах нашей армии. Таким образом, дабы не позволить этому трагическому событию вызвать излишние волнения и учитывая послужной список обвиняемого, я считаю, что этот человек может быть оправдан за недостаточностью улик.

Услышав его слова, Роберт де Монтгомери резко вскочил с кресла.

– Следовательно, – продолжил Pгаеtor peregrini, – четырьмя голосами, не согласными с передачей дела в военный трибунал, против двух голосов «за» доверенной мне властью я объявляю о прекращении дела по обвинению Танкреда Тарентского в убийстве за отсутствием состава преступления!

Смертельно побледнев, Роберт открыл было рот, чтобы заявить протест, но глава Совета, властно махнув рукой, заставил его молчать. Танкред, в полном замешательстве, вообще лишился способности соображать. Под перешептывания асессоров все в зале пришло в движение. Петр Пустынник закончил тем же твердым голосом:

– Однако ввиду серьезности вменяемых в вину фактов я приговариваю вас, лейтенант Тарентский, к разжалованию на один ранг и лишению военных наград. Учитывая результаты вашего подразделения на учениях, вы сохраните командование им вплоть до нового распоряжения. Добавлю, что на вас также официально налагается папское порицание, подтвержденное самим святейшим отцом, с которым я разговаривал незадолго до заседания. Надеюсь, вы в полной мере оцените милосердие, проявленное к вам Советом, и сумеете извлечь уроки из своих ошибок, дабы вернуться на путь истинный.

Танкред не шелохнулся. Можно было бы подумать, что он стоически принял приговор, но его искаженное лицо выдавало обуревающие его сильные чувства.

Герцог Нормандский уселся на свое место с подчеркнуто разгневанным выражением лица, хотя в глубине души был удовлетворен, несмотря на то что все обернулось не так, как он рассчитывал. Пусть даже молокосос остался на плаву, но разжалование, лишение наград и папское порицание в качестве вишенки на торте – в конечном счете это совсем не плохо.

Под взглядами всех членов Совета и их помощников один из асессоров подошел к Танкреду и замер перед ним. Затем поднял руку, взялся за украшавший левое плечо лейтенанта галун и резким движением дернул его. Оторвавшаяся пуговица с металлическим стуком отскочила от плиточного пола. Танкред больше не был лейтенантом. Только младшим лейтенантом.

Теперь асессор правой рукой взялся за расположенные у сердца награды, а затем поднес к ним левую с зажатыми в ней ножницами. Казалось, он на мгновение заколебался, опасаясь возможно, как бы у этого здоровяка не сдали нервы, потом ухватил ткань мундира и быстро разрезал ее вокруг наград. В несколько секунд он снял их все, стерев воспоминание о долгих годах сражений, перечеркнув память о битвах, которым Танкред отдавал тело и душу, и оставив лишь зловещую дыру в ткани мундира.

Роберт все еще переживал свое относительное поражение, но наслаждался зрелищем унижения врага. Этот идиот решил, что можно встать на пути герцога Нормандского, думал, что сумеет побить его в закулисных играх! Отныне он будет знать свое место, и всем станет известно, чего стоит противостоять Роберту де Монтгомери.

Но мысли его уже двинулись дальше: он прикидывал последствия столь неожиданной перемены в Петре. В конце концов, он никогда не говорил мне, что будет голосовать против Танкреда.

В сущности, это он сам решил, что иначе быть не может. Объяснялись ли действия Петра его стремлением сохранить пресловутую беспристрастность в отношении ультра и умеренных? Или же этот дрянной попик захотел продемонстрировать, что, пока он здесь главный, я не могу получать все, что захочу? Ну что ж, он прав, пусть пользуется, пока главный…

Очень далекий от подобных размышлений, все то время, что длилось разжалование, Танкред смотрел в пустоту прямо перед собой – так чувствительный человек не желает видеть иголку, которая сейчас его уколет. Теперь, когда все закончилось, в зале повисло неловкое молчание.

Хотя его разум превратился в захваченное бешеным ураганом судно, Танкреду как-то удалось поклониться, отдавая честь главе Совета, а потом покинуть зал, употребив то малое, что осталось у него от чувства собственного достоинства, чтобы высоко держать голову.

* * *

Один в пустой спальне, Танкред неподвижно сидел на своей койке с ничего не выражающим лицом. Дыры, оставшиеся на его мундире от срезанных наград, зияли, как ужасные шрамы. Внезапно, словно сраженный жестокой болью, он схватился руками за голову и застонал.

Его сознание превратилось в кипящую магму неясных мыслей; все смешалось и спуталось. На него непрерывными волнами накатывало чудовищное страдание, постепенно погружая его в полное отчаяние. Он-то полагал, что знает, что делает, когда – вполне сознательно – позволил себе поддаться на провокацию Аргана, но и представить не мог, что последствия будут такими жестокими.

У него возникло ощущение, будто вся его жизнь после выпуска из военной школы, около пятнадцати лет назад, свелась лишь к долгому и медленному процессу утраты иллюзий и за это время он перешел от юношеского энтузиазма, с каким когда-то воспринимал свой воинский долг, к полному краху карьеры. Казалось бы, его жизненный путь неразрывно связан с армией, однако он не только не дослужился до звания капитана, но и вновь превратился в младшего лейтенанта. А поскольку солдатская жизнь была единственной, знакомой ему с четырнадцати лет, то и вся его жизнь стала провалом. Слова Боэмунда до сих пор раскатами грома отдавались у него в голове.

Сейчас в его воспаленном мозгу почему-то настойчиво возникал образ сестры – той, чья невинность и честь отныне запятнаны преступлением брата. И тут Танкред осознал, что его всегда, хотя он не знал причины, точило чувство вины за те трудности, с которыми она сталкивалась в поисках мужа. Как если бы их родственная близость служила препятствием. И после его разжалования все станет еще хуже. Он постоянно портит ей жизнь.

А родители, которые так переживали из-за его отъезда, которые стольким пожертвовали ради его карьеры и так гордились им! Позор падет и на них, ослабив позицию семьи в конфликте с Робертом де Монтгомери.

Роберт Дьявол – вот кто виноват во всем! Ненависть потоком лавы разлилась в нем, и он сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Но его тут же охватило раскаяние, охладив гнев и приглушив ярость. Он сказал себе, что именно эти бурные чувства и завели его в нынешний тупик, а все распри с Робертом были лишь проявлением его собственной спеси. Позор мне!

Вдруг, пробравшись сквозь полчища мятущихся мыслей, в его воображении возникло улыбающееся лицо Клоринды. Она никогда не согласится снова увидеться с ним, впрочем, если бы и согласилась, он сам отказался бы – из опасения, что его испорченность может замарать ее, такую чистую, такую честную. Едва начавшись, его отношения с этой чудесной женщиной наверняка закончатся из-за его собственного упрямства!

А солдаты его подразделения! Как теперь, с сорванными погонами, он сможет командовать ими?

Его демоны! Разоблачительное свидетельство его пороков! Ему следовало тщательнее остерегаться их, решительнее бороться с ними. В своей гордыне он решил, что сумеет с ними совладать, но в конечном счете это они управляли им. Он всегда был всего лишь их игрушкой!

Внезапно ему показалось, что он задыхается. Воздев к небу руки со сжатыми кулаками, Танкред резко вскочил на ноги и закричал. Это был едва сдерживаемый вопль боли, со стиснутыми челюстями. Потом, исчерпав весь запас воздуха в легких, он стремительно вышел из каюты и двинулся по коридорам, шагая куда глаза глядят с единственной целью: изгнать все мысли из головы.

Почти на каждом углу постоянно передающие программы Интра информационные панели среди прочих последних новостей сообщали:

Лейтенант Танкред Тарентский, метавоин и легенда полей сражений, только что за нарушения дисциплины был официально разжалован в младшие лейтенанты, а также лишен всех военных наград. Помимо этого, согласно нашим источникам, по тем же причинам Урбан IX вписал его в книгу порицаний Ватикана.

Он не мог бы сказать ни сколько времени шел по коридорам, ни как оказался у церкви Святого Северина, одного из многочисленных святых мест на борту, куда каждый мог зайти в любой момент, чтобы предаться духовному созерцанию или помолиться.

Сидя в одиночестве на скамье в глубине храма, он бормотал все молитвы, какие только знал, нанизывая их одну за другой без всякой логики и не сводя пылающего взгляда с распятого Христа над алтарем. Возможно, он оставался бы там еще долго, застыв в одной позе, но чей-то голос вывел его из транса:

– Все ли в порядке, сын мой?

Танкред повернулся вправо и увидел кюре со строгим лицом, который неодобрительно его разглядывал. Ему в голову не пришло никакого ответа. Почему, вместо того чтобы вернуться в свое подразделение, он сидит здесь и механически читает молитвы? Тут позади кюре, в правом проходе, он заметил исповедальню и понял, что ради этого и пришел. Не говоря ни слова, он встал, словно поддавшись внезапному порыву, большими шагами двинулся к исповедальне и опустился там на колени. В некотором замешательстве от столь странного поведения кюре все же пошел вслед за ним и тоже устроился в узкой кабине, готовый выполнить свой долг по отношению к этому христианину, явно пребывающему в скорби.

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, – проговорил кающийся.

– Слушаю тебя, сын мой.

Хотя тон священника был немного суров, Танкред понял, что тот внимательно выслушает его.

– Святой отец, – заговорил он, не очень представляя, с чего начать, – я совершил грех гордыни. И эта гордыня внесла смятение и беспорядок в мою жизнь.

– Хорошо уже, что ты это понял, сын мой. И на какие опрометчивые поступки толкнула тебя гордыня?

Слова приходили с трудом. Танкред не исповедовался уже давно, и никогда еще у него не было столько поводов для покаяния.

– Я много раз нарушал дисциплину и, мне кажется, в глубине души рассчитывал, что мое имя защитит меня от наказания… Я не подчинялся приказам вышестоящих, и я… присвоил себе право самому вести расследование по делу, которым уже занималась полиция, несмотря на то что и начальство, и мой собственный дядя предостерегали меня.

– Все это, конечно, заслуживает порицания, – несколько машинально ответил исповедник, – но ничего трагического тут нет, сын мой. За время путешествия я слышал куда худшие вещи. Ты не должен приходить в такое уныние из-за столь незначительного прегрешения.

– Но дело в том… это еще не все, отец мой.

Танкред не мог бесконечно откладывать самые трудные темы.

– Я также поддерживал постоянные контакты с определенной категорией экипажа… с недовольными из бесшипников. Я даже поощрял такие мысли кое у кого из моих людей, у близких друзей… – Охваченный стыдом, он говорил все медленнее. – Я солгал, я поддался гневу, жестокости. Самой крайней жестокости… Я убил человека…

Священник ничего не говорил.

– Конечно, я сделал это, защищаясь, но что, если я мог бы этого избежать? Наверное, мне следовало хотя бы попытаться…

Танкред вдруг осознал, что ему осталось покаяться еще только в одном – в том, что он всегда боялся открыть кому-либо. Несущественное в юридическом плане, в моральном это было самым главным. Но теперь он оказался приперт к стенке, и пришел момент очистить совесть от этого груза. Сейчас или никогда.

– А самое худшее, святой отец… и давно уже… я впал в сомнение…

Он нервно провел по лицу ладонью и заметил, что щеки мокрые. Прежде чем ответить, исповедник долго молчал, словно тщательно взвешивал каждое слово.

– Ты прошел через самое трудное, сын мой. Господь послал тебе самое тяжкое испытание из всех, ибо оно содержит в себе все остальные: сомнение. Когда сомнение овладевает человеческим духом, оно смущает его взор, и все, на что он смотрит сквозь эту призму, выглядит деформированным, искаженным. И с той поры всяческие гибельные рассуждения начинают затмевать его дух – концепции, посланные самим лукавым, такие как разум, логика, критическое сознание… Пагубное заблуждение! Безумные, как слепо предаемся // Мы сладостно-обманчивым надеждам![86] На все соблазны у истинного христианина есть единственный ответ: вера!

Из нефа донесся шум передвигаемых стульев, – вероятно, люди усаживались, чтобы помолиться.

– Да, отец мой, – севшим голосом заговорил Танкред, – я вполне доверяю каждому вашему слову, но сегодня я потерян и не знаю, на каком я свете. Близкие и друзья отворачиваются от меня, почва уходит у меня из-под ног! Что мне делать?

Священник откликнулся без колебаний, словно ответ был у него уже наготове:

– Да направляет нас на всех путях // Его десница, та, что, проникая // в сердца людей, их и мягчит, и греет! // Она оберегала наш поход, // Она в пути преграды понижала; // Она срезает горы, сушит реки, // Она и зной, и стужу умеряет; // Она ветрам вещает плен и волю, // Она обуздывает ярость волн; // Для нас разносит в прах твердыни вражьи, // Для нас уничтожает вражьи рати[87]. Этим все сказано, сын мой. Вера есть единственный ответ! Стоит ей покинуть тебя – и ты заплутаешь.

Снова молчание. Танкред сидел, опустив голову и молитвенно сложив руки.

– Однако же успокой свою душу, – заговорил священник более теплым тоном, – ибо сегодня ты сделал главный шаг: ты понял, что впал в ересь и пошел по пути греха. Тебе еще потребуется время, чтобы завесы ослепления полностью разошлись, но повторяю тебе: сегодня ты осознал свои заблуждения, а это самое главное.

– Да, отец мой.

– Повторяй за мною, сын мой: Mea culpa, mea maxima culpa. О Господь мой, читающий в моем сердце, припадаю к Тебе в покаянии. Сожалею о своих ошибках и в будущем отвергаю всякий грех и всякое постыдное действо. Mea culpa, mea maxima culpa, в Тебе моя сила и опора, и я буду бдеть, дабы не совершить новых прегрешений. Но славить буду Тебя всякий час с чистым сердцем. Mea culpa, mea maxima culpa.

Танкред слово в слово повторял все, ударяя себя правым кулаком в грудь.

– А теперь ступай с миром и не забывай: тот, кто не следует за шагами пастыря, рано или поздно всегда низвергается в пропасть. Ты Miles Christi, твой священный долг – служить Господу, и никому другому. А главное – не твоей гордыне. В епитимью будешь читать девять раз в день на протяжении девяти дней «Отче наш».

– Да, отец мой.

– А еще, – несколько заученно добавил кюре, – очень важно, чтобы ты старался укреплять свою веру, а не подвергать ее сомнению. Вера, сын мой, – это не концепция. Ее нельзя ни взвесить, ни измерить. Ты не найдешь в ней никакой логики, никакого конкретного смысла. Тщетно пытаться понять ее, ибо она предваряет разум. Вера есть убежденность в будущем, она и твоя надежда, и твое упование. Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом[88]. Если ты поддерживаешь ее и холишь, она потечет в твоих венах, как огонь в вулкане, она будет оживлять тебя каждое утро и ежедневно давать тебе силы принимать свою судьбу. Вера в Господа, сын мой, – это всё.

Танкред услышал шум в кабинке священника и понял, что тот поднялся, собираясь удалиться.

– Вы… вы не дадите мне отпущения, отец мой?

Человек остановился. Сквозь зарешеченную перегородку Танкред угадывал его силуэт. Тот стоял, немного склонившись вперед: потолок был низким, а человек высоким.

– Не уверен, могу ли я… – начал он с сомнением.

Танкред понял, что кюре в конце концов догадался, с кем он общается, и, возможно, боится совершить ложный шаг, ступив на территорию Петра Пустынника. В конце концов, если глава крестового похода наложил на этого человека наказание, не дело простого священника тут же давать ему отпущение. Танкред с тяжелым сердцем уже готов был выйти из исповедальни, так и не освободившись от грехов, когда человек за перегородкой глубоко вздохнул и произнес:

– Ego te absolvo, mi fili[89].

И, не дожидаясь ответа, вышел из кабинки, хлопнув дверцей.

Оставшись один в полутьме, Танкред несколько долгих минут не шевелился, перебирая в голове все, что сказал ему суровый кюре. Принесла ли ему эта исповедь желанное облегчение, которое должна бы? Нет, он по-прежнему испытывал ту же глубокую печаль, что и придя сюда. Однако поступок кюре, который все же дал ему отпущение, вернул ему и проблеск надежды. Может, еще не все потеряно? Может, если он вновь будет стараться не сворачивать с пути добродетели, вера возродится в нем и он вернет себе душевный покой?

* * *

Терпеливо дожидаясь Танкреда, я устроился на краю нависавшей над Центральной аллеей палубы L, облокотясь на идущий вдоль нее стеклянный парапет. Рассеянно разглядывая бесчисленных прохожих, суетящихся сорока метрами ниже, я вдруг поймал себя на мысли, что мог бы перегнуться еще немного, нырнуть в пустоту, а потом оттолкнуться и устремиться вперед, но тотчас напомнил себе, что я не в Инфокосме. Перемещения в искусственном мире Нод-2 были настолько эффективны, настолько естественны, что я часто сожалел о невозможности применить их в реальности.

Краем глаза я заметил, что ко мне кто-то приближается. Появился Танкред. Я выпрямился, чтобы поприветствовать его, и с улыбкой протянул руку:

– Здравствуй, Танкред.

Даже если в тот момент мне и в голову не могло прийти, чем обернется эта встреча, я сразу понял, что дело неладно, потому что он не стал пожимать мне руку и холодно ответил:

– Ты хотел меня видеть?

Удивленный – и задетый – его поведением, я опустил по-дурацки повисшую в воздухе руку и заговорил, сделав вид, что не заметил скрытой враждебности его тона:

– Да, я хотел поблагодарить тебя за то, что ты сделал вчера вечером, когда вмешался и помог двум бесшипникам.

– Я бы сделал то же самое для любого другого, – резко ответил он.

– Верю, но я их хорошо знаю; и если бы ты им не помог, вполне вероятно, сейчас они были бы мертвы. Кому есть дело до двух нулевиков, которых поздно вечером прикончили под служебной лестницей!

Беспокойный взгляд, которым смотрел на меня Танкред с самого своего прихода, вдруг стал совсем мрачным.

– Это навлекло на меня серьезные неприятности…

– Да, мне сообщили, – ответил я, стараясь не выдать своего волнения: я чувствовал в голосе друга жуткое напряжение. – Поэтому я и хотел выразить всю нашу благодарность, ты стал для этих людей героем…

Похоже, Танкред уже давно сдерживался, но тут взорвался:

– Обойдусь я без твоей благодарности, как и всех насильно мобилизованных! Я вовсе не желаю быть для них героем, как, впрочем, не желаю больше с тобой общаться!

Если кое-кто из прохожих и бросил на нас удивленный взгляд, мне было плевать. Удар, нанесенный мне Танкредом, был столь же жестоким, сколь и неожиданным. Ярость, сквозящая в его словах, ошеломила меня и сбила с толку. Что могло случиться, чтобы этот человек, которого я за последние месяцы научился ценить, одной-единственной фразой без колебаний вычеркнул меня из своей жизни?

– Но… почему ты так говоришь? – залепетал я. – Что случилось?

Танкред, очевидно, осознал, что его колбасит, потому что развернулся к Центральной аллее и ухватился за парапет, как вцепляются в борт судна, раскачиваемого бушующим морем.

– Думаю, в последние годы я сбился с пути и наделал много ошибок. Теперь я должен постараться их исправить.

– И для начала прекратить общаться с бесшипниками? Якшаться с насильно мобилизованными было одной из ошибок, о которых ты говоришь? А куда делись твои идеалы, Танкред, твой независимый дух?

– Мои идеалы, мой независимый дух?! – рявкнул он. – Вместо того чтобы, как я надеялся, принести душевное спокойствие, все это только навредило мне и причинило зло. Все эти очень независимые штучки, которые я проделывал, в конечном счете имели одну цель: питать мою гордыню. Я только тем и занимался, что строил иллюзии на этот счет!

Я был буквально ошеломлен. Удивление было столь велико, что у меня зазвенело в ушах.

– Поверить не могу, что слышу от тебя такое! Как ты можешь от всего отступиться?

– Просто я прозрел!

При этих словах печаль, которую я испытывал от потери друга, превратилась в презрение к тем глупостям, которые он изрекал. Я сознательно выбрал самый язвительный тон и сказал:

– Главное, что я вижу: они таки заставили тебя прогнуться.

Всего несколько дней назад, услышав такое, Танкред Тарентский взорвался бы от ярости. Но на этот раз я заметил только легкое подергивание плеч.

– Я был не прав, слушая тебя, – сказал он. – С самого начала ты толкал меня к заблуждениям. У тебя извращенный ум, и, вместо того чтобы посвятить свое время служению нашему Господу, ты повсюду видишь зло.

Тут я усомнился в его психическом здоровье. Внезапно у меня мелькнула одна мысль. Танкред себя заставляет. Совершенно очевидно, что он едва верит в то, что говорит, но изо всех сил старается себя убедить. Я представления не имел, зачем он ломает эту комедию, да и мне было искренне начхать. Какие бы мотивы им ни двигали, его поведение по отношению ко мне было просто-напросто мерзким.

– Чушь собачья! – в свою очередь взорвался я. – Ты говоришь о прозрении, но я готов поклясться, что ты бредишь! Это ведь ты пришел ко мне, если помнишь! Их светлость впали в сомнения, их светлость искали ответы на экзистенциальные вопросы, их светлость желали свести знакомство с низшим звеном, с недочеловеками. А теперь ты говоришь со мной, как последний ханжа! Что они с тобой сотворили, чтобы довести до такого?

Я попал в точку. Явно сконфузившись, Танкред снова отвернулся к пустоте и принялся следить за уборщиком внизу, который, отдраивая и без того идеально чистые полы, елозил на своей машинке по тротуарам Центральной аллеи.

– Ты не поймешь, – бросил он, сжав зубы.

– А ты все же попробуй, – возразил я, не склонный отступать так просто.

– Меня предали суду на внеочередном дисциплинарном совете, перед всеми баронами.

– Ну и что? Не ты первый, не ты последний. Все это забудется после ближайшей вооруженной стычки!

– Меня разжаловали. И лишили всех военных наград.

– Что? Каких-то кусочков металла? Все это из-за паршивых кусочков металла?

Он снова повернулся ко мне лицом и наставил на меня палец:

– Черт возьми! Я же говорил, что ты не поймешь, ты же просто кла…

Танкред оборвал фразу, но необязательно быть медиумом, чтобы догадаться, что он хотел сказать.

– Давай договаривай! – прорычал я. – Класс Ноль, да? Ведь я же всего класс Ноль?

– Нет, – воскликнул он, – я совсем не то имел в виду, и ты это прекрасно знаешь! Просто ты не военный и вообще не понимаешь таких вещей!

Я испытал безграничное отвращение. Человек, который неоднократно демонстрировал широту взглядов, который помогал мне и которому я тоже помогал, тот, с кем я шел одной дорогой на протяжении долгих месяцев и кто еще вчера спас жизнь двум моим друзьям, теперь переметнулся в другой лагерь. У меня не хватало слов, и я только сказал:

– В конечном счете ты ничем не отличаешься от остальных.

А потом, наверняка побледнев до синевы – так мне было плохо, – я развернулся и ушел, не сказав больше ни единого слова.

Столь стремительное изменение ситуации настолько ошарашило меня, что я даже забыл, что пришел поделиться с ним своим утренним открытием. Да и какая теперь разница, все равно в своем нынешнем расположении духа он наверняка и слушать бы не захотел! Я-то заранее радовался при мысли, что объявлю о значительном продвижении нашего расследования, а сейчас выясняется, что с ним и говорить об этом бесполезно, поскольку он уверился, что должен вернуться на «путь истинный». Он стал бы отрицать очевидное. Ни за что он не согласился бы понять, что хотя за результатами синтеза той странной ДНК явился лично Петр Пустынник, но свой код к приказу приложил Урбан IX собственной персоной.

* * *

Сдержав ругательство, Танкред в раздражении ударил кулаком по парапету. Эту встречу он пролажал от начала и до конца. Не имело никакого смысла заканчивать подобным образом, но надо же было, чтобы Альберик превратил и без того тяжелый момент в настоящую трагедию! Конечно, Танкред и не ждал, что бесшипник поймет его решение, но все же надеялся, что они расстанутся более или менее по-хорошему.

Получив от Альберика сообщение с предложением встретиться, Танкред сразу увидел в этом возможность сжечь мосты и прервать всякое общение с бунтарями. Хотя он вовсе не считал своего друга – теперь уже бывшего – плохим человеком, однако был уверен, что тот оказывает на него пагубное влияние. Альберик был одним из факторов, которые завели его в нынешний тупик.

Пока эти мысли будоражили его разум, что-то глубоко внутри пробудилось и попыталось подняться на поверхность – нечто, говорящее ему, что он заблуждается и пытается сам себя убедить. Он тут же со всей решительностью подавил еретическую мысль. Священник предостерег его, предупредив, что этому проклятому критическому духу потребуется некоторое время, чтобы исчезнуть окончательно. А пока следует давать отпор!

Выдерживая с самого утра чудовищное давление, Танкред почувствовал, что опасно приблизился к срыву. Нельзя бесконечно выносить такое напряжение; он должен любой ценой переключить мысли, расслабиться.

Клоринда.

Танкред сомневался, стоит ли ей звонить. А если она уже в курсе? Если откажется говорить с ним? Это было бы ужасно. И все же, возможно, ее подразделение с раннего утра было на тренировке; если он свяжется с ней сейчас, есть некоторый шанс, что она еще не слышала новостей. И тогда он сможет сам все ей рассказать. Будет не так ужасно.

Он выбрал имя молодой женщины в своем мессенджере. Клоринда ответила почти мгновенно. Ее прекрасное лицо заполнило маленький экран, на заднем плане виднелся стадион. Явно запыхавшись, она с трудом удерживала мессенджер на уровне лица, а другой рукой схватилась за ребра, как будто у нее кололо в боку. Танкред понял, что попал в перерыв между упражнениями, поэтому она так быстро и ответила.

– Танкред? – спросила она прерывающимся голосом. – Мне очень жаль, но я не могу сейчас говорить… Я на тренировке.

– Клоринда, нам надо увидеться, пожалуйста, я должен с вами поговорить. Вы свободны вечером?

Лицо ее болезненно кривилось, сегодняшняя тренировка наверняка была с полной выкладкой.

– Где вы хотели бы встретиться?

– Скажем, в садах Армиды, сегодня вечером, после ужина.

Амазонка повернула голову в сторону, как будто ее позвали.

– Хорошо, Танкред, я буду. Но сейчас я вас покидаю, мне очень жаль. Тренировка продолжается.

Танкред понимающе кивнул:

– Спасибо, Клоринда. До вечера.

* * *

Уже наступил вечер, когда Танкред устроился под своей обычной ивой. Сидя на узловатых корнях и прислонившись к стволу, он смотрел, как искусственное солнце купола садов Армиды заходит за фальшивый горизонт. Здесь действовали те же устройства, что и в тренировочных куполах, плавно понижая температуру и одновременно повышая влажность, пока не будет создано достаточно убедительное подобие прохладного вечера. После долгих месяцев душного лета это стало облегчением для всех, кроме Танкреда, который был так поглощен своими проблемами, что ничего не заметил.

Клоринда появилась чуть позже, и в наступивших сумерках ему пришлось помахать ей, чтобы она разглядела его за ветвями ивы. Они чуть робко поздоровались – не осмелившись снова поцеловаться, – потом Танкред соорудил импровизированную подушку, сложив свою куртку, чтобы она, не испытывая особого неудобства, могла устроиться рядом. Заметив его смятение, молодая женщина спросила, что случилось. Медленно, иногда долгими секундами подыскивая слова, Танкред последовательно рассказал ей обо всех событиях, случившихся после вчерашнего вечера. От смерти Аргана до дисциплинарного заседания Совета крестоносцев, не забыв про неожиданную беседу с Эвраром Беро, а потом про свой приступ отчаяния, который привел его в исповедальню. Он даже поведал ей о своем разрыве с Альбериком.

Несмотря на строгие моральные устои, которые, как Танкред знал, были ей присущи, Клоринда проявила больше понимания, чем он смел надеяться, признав при этом, что в последние месяцы Танкред, вполне вероятно, позволил себе отклониться от верного пути. Для нее, разумеется, самым тяжким и опасным его грехом были сомнения в религии. Но поскольку он принял твердое решение вернуться к более благочестивым взглядам, она сочла, что у него больше нет оснований так себя бичевать.

Что до предпринятого подпольного расследования смерти Вивианы, то, допуская, что оно, скорее всего, опирается на преувеличенные гипотезы, Клоринда тем не менее полагала, что у него были причины насторожиться.

– В конце концов, – напомнила она, – уж у меня-то есть веские основания верить, что вы не выдумали того загадочного человека в черной рясе. Ведь в «Сентраль» меня отправил вовсе не плод параноидальной фантазии.

– Верно, – согласился Танкред. – И все же я хотел убедить себя, что он часть конспиративного плана, а на самом деле речь, скорее всего, идет об обычном преступнике. Какой-то псих бродит ночами по корабельным переходам, а я сразу принялся вопить о вселенском заговоре… Само слово мне сегодня кажется смешным.

Клоринда кивнула и развела руками, как человек, признающий очевидность:

– Вся проблема с теориями заговора заключается в том, что, когда начинаешь в них верить, они, как зараза, накладывают отпечаток на все твои мысли. Любая, даже самая безобидная мелочь представляется неопровержимым доказательством того, что весь мир ополчился против вас.

– Именно, – подтвердил Танкред. – Как тот секретный проход, который, как мне казалось, я обнаружил. Вполне вероятно, в один прекрасный день я узнаю, что тому было простое объяснение, без всякой таинственности.

Говоря эти слова, он вдруг почувствовал, как внутри поднялась волна сомнения. Он немедленно постарался преградить ей путь, как захлопывают дверь перед носом нежеланного гостя, но кое-какие крохи успели прорваться – обрывки мыслей, которые преодолели его психологический барьер, настойчиво твердя, что это просто смехотворно, а его новые объяснения и гроша ломаного не стоят. Он схватился руками за голову.

– О господи! – простонал он. – Хватит! Как бы мне хотелось изгнать эти мысли одним щелчком пальцев!

На самом деле он уже пробовал. Поджидая Клоринду, он попытался реактивировать то легкое психологическое кондиционирование, которому в обязательном порядке подвергали в датской военной школе: удобные мысленные узы, позволяющие не задавать лишних вопросов. К несчастью, в свое время он из чистой бравады сумел в несколько дней разорвать их, и теперь они больше не действовали. Оставалась возможность, обратившись к военной медицине, заново установить другие – результат был бы тот же. Но готов ли он пойти на такой шаг? В одном Танкред был уверен: он больше не желает так страдать из-за своих идеалов или абстрактных моральных принципов. Куда проще забыть все эти истории и отдаться покою бездумья.

Да вырвет Небо из наших душ смертельную отраву![90]

Надеясь успокоить его, Клоринда попыталась унять этот безудержный пессимизм.

– Когда все это случилось, вы поступили так, как вам казалось на тот момент наиболее правильным, – сказала она, постаравшись, чтобы ее голос звучал как можно убедительнее. – Не всегда получается по горячим следам понять, как верно вести себя.

– Если искренне веруешь, то всегда.

Клоринда не очень представляла, как оспорить столь здравое суждение, ей только хотелось, чтобы он взглянул на ситуацию с более обнадеживающей точки зрения.

– Ладно, забудьте все это, – посоветовала она, накрыв его руку своей ладонью. – Как сказал вам тот священник, самое важное сегодня, что вы поняли свое заблуждение и присоединились к пастве Господней. Прощение – главная добродетель хорошего христианина, так что простите себя!

Тронутый сочувствием молодой женщины, Танкред поднял голову и выдавил слабую улыбку.

– Если честно, – с некоторым смущением начал он, – меня больше всего мучило, как к этому отнесетесь вы. Я боялся, что после разжалования вы больше не захотите меня видеть…

Клоринда впервые осознала, насколько серьезно относится к ней этот человек. Ее внезапно охватил жар, и она с облегчением подумала, что относительная темнота парка не позволит Танкреду разглядеть краску на ее щеках.

– Я никогда не обращаю внимания на общественное положение тех, с кем общаюсь, – бросила она, надеясь, что в голосе не прозвучит слишком сильное волнение. – И потом, пройдет совсем немного времени, и вам обязательно вернут все ваши военные знаки отличия.

Экс-лейтенант задумался.

– Окажись на моем месте кто-то другой, вы были бы правы. Но что касается меня, то мое дисциплинарное прошлое играет против меня…

Он чуть не хлопнул себя по лбу.

С какой стати я заговорил об этом? – выругал он себя in petto[91].

– Суратская кампания, да? – осторожно спросила Клоринда.

– А, так вы и это знаете…

– Я смутно помнила ту старую историю, но нашлись люди «с самыми добрыми намерениями», которые освежили мою память на случай, если я что-то забыла.

Этими людьми стали две ее подруги, Бланка и Жермандьера – в основном Бланка, – решившие предостеречь от возможных последствий для ее репутации.

– Меня это не удивляет, – обреченно сказал Танкред. – Такие вещи преследуют нас всю жизнь…

– По правде говоря, я только припоминаю какие-то давние разговоры, но ничего конкретного. Думаю, и с остальными дело обстоит точно так же.

Несмотря на небрежный тон, который Клоринда сочла наиболее уместным, Танкред понял, что ей хотелось бы узнать, что там в действительности случилось. И он не мог ее за это корить: в официальной прессе наговорили столько глупостей и неточностей, что мало кто мог похвастаться, будто на самом деле знает, что именно произошло.

И хотя он никогда ни с кем, даже с родными, не разговаривал о тех событиях, Танкред вдруг почувствовал потребность рассказать Клоринде все. Этим вечером, когда все от него отвернулись, она была здесь, с ним. Он чувствовал, что может доверять ей. Вероятно даже, она единственный человек, способный понять, как все тогда сложилось. Она наверняка уловила ход его мыслей, потому что замолчала и ободрила его взглядом.

– Это ужасные воспоминания… Мне всегда трудно возвращаться к ним.

– Вы и не обязаны, Танкред.

Он в упор взглянул на нее. На ее губах мелькнула безыскусная улыбка, как вчера вечером, когда они впервые поцеловались. Танкред почувствовал себя намного лучше. Среди сонма бедствий с ним случилось и нечто прекрасное: встреча с Клориндой.

Он сделал глубокий вдох и начал:

– Это было в две тысячи сто девяностом. Я только что лучшим в выпуске окончил Королевскую военную школу в Дании в чине младшего лейтенанта. Я собирался вернуться в Нормандию, чтобы, воспользовавшись недельным увольнением, повидаться с семьей, но индохристианский конфликт решил по-другому.

– Хорошо спланированная атака мятежников Нармады[92] вынудила стоящие в Сурате, городе в западной части Индии, папские войска укрыться на базе НХИ. По воле неведомых путей распределения личного состава я, несмотря на свою неопытность, был назначен командовать одним из отрядов подкрепления, посланного непосредственно к месту столкновений. А потому менее чем за час до моего отбытия в Нормандию увольнение отменили, и я был в срочном порядке отправлен на подавление этого «незначительного мятежа».

Двадцать четыре часа спустя я вышел из мезо-джета на аэродроме Сурата и оказался в самом центре настоящей уличной войны. Яростные стычки бушевали повсюду, в том числе и в окрестностях международного аэропорта. Но наш пилот, вместо того чтобы направиться прямиком на базу НХИ, пролетев над зонами, где шли бои, предпочел приземлиться здесь. На борту такого аппарата, как мезо, любая тактическая ракета могла нас достать, и мы оказались бы совершенно бессильны ей помешать.

Командующий подкреплением майор Тюлье решил, что мы должны немедленно отправиться на помощь войскам, осажденным на военной базе. Он приказал зафрахтовать три транспортные баржи для перевозки личного состава и одно диспетчерское судно. На баржи погрузились девятьсот из тысячи солдат, а сто оставшихся – на диспетчерское судно вместе с группой командования. Стратегия Тюлье заключалась в том, чтобы, максимально прижимаясь к земле, пролететь как можно дальше по улицам, пересечь вражеские линии, рассчитывая на эффект неожиданности, и приземлиться прямо на базе, подобравшись к ней по горизонтальной линии. Майор считал, что потом у него хватит времени выгрузить и установить тяжелое оборудование. Мы везли с собой двенадцать вакуумных пушек, что обеспечило бы решающий перевес, если бы только мы успели разместить их на позиции.

На первый взгляд план был неплох. Но я сразу почувствовал слабину в рассуждениях Тюлье.

Баржи перемещались благодаря мощному магнитному полю, подобно самолетам ВВП[93], только они, разумеется, были не способны подниматься так же высоко. Если бы, к несчастью, у повстанцев оказался в наличии генератор антиполя, они смогли бы направить его на нас и сбить баржи. Я обратил внимание майора на это обстоятельство, но ему пришлось не по вкусу, что вчерашний курсант критикует его приказания. Он ответил, что крайне маловероятно, чтобы повстанцы Нармады располагали подобным оборудованием, и что в любом случае другого способа подобраться к базе нет.

Я счел своим долгом заметить, что мы вполне могли бы установить часть вакуумных пушек на крышах окружающих базу домов, оставаясь вне досягаемости для вражеского огня. Уязвимым местом этой стратегии была невозможность оказать немедленную поддержку людям, укрепившимся на базе, в то время как их северный фланг оставался под огнем, зато мое предложение обеспечивало нам надежный контроль с южной стороны. Майор Тюлье сухо заметил, что мальчишке вроде меня лучше бы заниматься тем, что он способен понять, а стратегию оставить на долю настоящих солдат. Мы здесь уже не в школе, малыш. Здесь все по-настоящему. С нескрываемым сарказмом он добавил, что, дабы подготовиться к любым неожиданностям, я, вместо того чтобы располагаться вместе с группой командования на корабле-диспетчере, вполне могу занять место в одной из барж, на случай если мои бесценные тактические дарования понадобятся на поле боя. Конечно же, я поймал его на слове.

Итак, я оказался на второй барже. Когда мы оторвались от земли, уже наступили сумерки, оранжевый свет еще окрашивал небо, затянутое тяжелыми черными тучами, но на улицах было уже темно.

Выстроившись цепочкой, четыре аппарата летели на малой скорости по пустым проспектам разрушенной столицы, даже спустя столько лет все еще обезображенной стигматами Войны одного часа. Люди чувствовали, что решения их командира продиктованы скорее срочностью, чем зрелым размышлением. Они исходили страхом. Тем не менее я осуществлял командование баржей согласно приказам Тюлье. Грохот артиллерии мятежников с базы НХИ становился все слышнее. Небо полосовали сотни алых лазерных лучей спутникового наведения ракет «Акант». Никакие, даже самые реалистичные симуляции в военной школе не могут подготовить вас к такому зрелищу. Желудок мне свела болезненная судорога.

И тут первая баржа упала на землю.

Еще до того, как мы увидели результат его воздействия, все почувствовали пульсацию антиполя. Специфические ощущения давления в легких и в ушах. На тот момент я никогда еще такого не испытывал, но на тренировках нам это описывали. Однако, увидев, как баржа впереди внезапно набирает высоту, я сразу понял, что происходит. Не теряя драгоценных секунд, чтобы объяснить пилоту, в чем проблема, я включил аварийную остановку. Наша баржа немедленно сбавила ход, а ту, что шла перед нами, в это время под воздействием рикошета от отключившегося поддерживающего ее поля подбросило метров на десять, после чего она камнем рухнула вниз. Она разбилась, войдя носом в землю, что вызвало пожар в пилотской кабине. В это время наша баржа замедлялась, описывая оптимальную кривую, вычисленную бортовым компьютером, чтобы мы смогли приземлиться без серьезных повреждений, но я прекрасно видел, что мы неизбежно столкнемся с первой, которая завершила свое падение, с чудовищным металлическим скрежетом медленно завалившись набок.

Тогда я сознательно отключил тягу, чтобы остановить нашу баржу, пока она не проникла в зону действия вражеского анти-поля. Пилот заорал, что я сдурел, но я схватил его за руку, чтобы помешать снова рвануть вперед. Третья баржа с силой врезалась в нас, тряханув всех на борту, но поля выдержали, и оба судна смогли приземлиться без особого ущерба. Самолет-диспетчер, который летел метрах в двадцати выше, тоже сел без осложнений. Люди устремились прочь с баржи, чтобы не послужить мишенями. Внезапно всех бросило на землю ударной волной, которая смела нас раскаленным ветром, словно мелкие ветки. Взорвалась первая баржа. Ни один человек не успел выбраться из нее.

Воздух так перегрелся, что им едва возможно было дышать, мириады пылающих частиц витали повсюду, словно адская пурга. Все солдаты быстро сгруппировались на перпендикулярной улице, укрывшись от возможной стрельбы. И тут на меня накинулся майор.

Он был вне себя от ярости. По его мнению, виновником трагедии был я. Это я спровоцировал катастрофу, приказав остановить колонну. Как я ни твердил ему, что совершенно не виноват в гибели головной баржи, что, когда я приказал остановить нашу, первая уже попала в ловушку вражеского анти-поля, он не желал ничего слышать и продолжал обвинять меня. Он совершенно слетел с катушек. Был ли это шок от совершенной ошибки, имевшей такие трагические последствия? Я смотрел на толпившихся вокруг нас солдат: они качали головой. Им было стыдно за его поведение. Я был так ошеломлен чудовищностью обвинений и его лицемерием, что, возможно, придушил бы его в приступе гнева, но такого случая мне не представилось. Его голова взорвалась.

Весь в крови Тюлье, какую-то секунду я стоял, разинув рот и глядя, как его тело медленно оседает, словно марионетка, у которой обрезали ниточки. И только когда один из солдат закричал: «Звуковые пули!» – я понял, что в нас стреляют с крыш домов. Весь отряд поспешно разбежался, рассыпавшись по первым этажам окружавших нас разрушенных зданий. Многие солдаты, так и не добравшись до укрытия, пали, сраженные огнем мятежников. Потом стрельба затихла за неимением целей; только случайные пули вонзались в стены домов. Ситуация была ясна мне до боли: с этого момента я стал старшим офицером, отвечающим за операцию.

Я связался по радио с сержантом, который был помощником Тюлье, чтобы узнать, сколько человек еще осталось в живых, одновременно пытаясь придумать способ, как нам выбраться из этого осиного гнезда. Ужасная реальность смерти трехсот человек, только что погибших при падении первой баржи, маячила на краю моего сознания, но пока мне удавалось ее заглушать. Я должен был сохранять голову ясной, чтобы попытаться спасти задание от полного провала.

Прежде всего следовало вернуть себе контроль над ситуацией.

Я приказал пятидесяти солдатам очистить верхние этажи зданий, где мы закрепились, и разместиться на крышах, чтобы оборонять периметр. Это не заняло много времени: сидевших в засаде стрелков было совсем мало. Как только мы обезопасили зону, оставшиеся люди собрались на улице. Я вызвал командиров подразделений и объяснил им, что, хотя при крушении первой баржи мы и потеряли четыре вакуумные пушки, у нас осталось еще восемь и ту стратегию, к которой я тщетно пытался склонить Тюлье, все еще можно применить.

Некоторые запротестовали, убежденные, что надо выполнять приказы погибшего командира, но я велел им заткнуться. Среди них было немало старых вояк, и многим очень не понравилось, что они получили нагоняй от желторотого новичка. Однако все люди, за исключением сотни коммандос, которые остались на земле с приказом обнаружить и обезвредить генератор антиполя, вернулись на свои баржи. А я занял место на командном посту в самолете-диспетчере. Я был в ужасе. Сорок восемь часов назад я еще находился в военной школе, а теперь на одном из самых жарких фронтов Новой христианской империи руководил операцией, которая грозила обернуться полным фиаско.

Едва оказавшись на командном посту, я связался со штабом международного аэропорта, чтобы сообщить о сложившейся ситуации. Ответивший мне оператор, казалось, был перегружен и только повторял, что нам следует двигаться на помощь папской базе. На самом деле, как я узнал позже, они тоже подверглись серьезной атаке. Потом мне пришлось коротко описать нынешнее положение главе базы НХИ, который орал, чтобы мы пошевеливались. Я уже не помню, был он майором или полковником. Я даже имени его не помню. Я прервал сеанс связи, и аппараты кое-как взлетели. Я приказал вывести самолет на трехсотметровую высоту, чтобы оказаться вне досягаемости для любой стрельбы, потом поднял баржи достаточно высоко, чтобы они могли лететь над зданиями. Целью было выгрузить восемь вакуумных пушек на крыши вдоль приблизительно километровой линии, чтобы прикрыть весь южный фланг базы, не проникая непосредственно на вражеские позиции.

Вначале все шло по плану, и я даже начал думать, что еще возможно спасти миссию. Каждая баржа выгружала на конкретную крышу пушку и двадцать человек, необходимых как для приведения ее в боевую готовность, так и для защиты. Я приказал сразу же начинать обстрел, не дожидаясь, пока все пушки окажутся на позициях, – надо признать, что в этом был некоторый риск для барж, которые продолжали сновать туда-сюда. У вакуумных пушек довольно большой разброс попаданий, который всегда трудно оценить с точностью.

Однако именно для этого самолет-диспетчер оставался в воздухе, и я корректировал стрельбу с запасом безопасности. Первые залпы были выпущены из пушек, находящихся на самых отдаленных позициях, и я впервые в натуральную величину увидел последствия применения этого оружия. На расстоянии более километра от них целые здания были раздавлены, расплющены, они взрывались от их стрельбы, словно раздробленные безжалостной рукой невидимого гиганта. Целые районы города рушились, как карточные домики. Конечно, в те времена Сурат был лишь городом-призраком, состоящим из руин, и, однако, если бы эти дома были обитаемы, жертвы исчислялись бы тысячами. Пока что гибли только мятежники.

Потом находившийся на борту одной из барж сержант испросил разрешение пересечь обозначенный мной периметр, чтобы попробовать расположить последнюю пушку ближе к осаждающим базу. Я велел ему подчиняться приказам, но этот урод сделал вид, что связь прервалась. Намереваясь выиграть для стрельбы двести – триста метров, он отклонил баржу ближе к линии фронта. Предчувствуя худшее, я приказал своему пилоту на полной скорости идти в том же направлении, а сам старался наладить связь с этим идиотом. Но события стали развиваться слишком быстро, чтобы я смог исправить ошибку сержанта. Ему удалось добраться до намеченной крыши, и он уже выгружал вакуумную пушку с помощью своих людей, когда его накрыло антиполе. После первого удачного залпа мятежники наверняка переместили генератор, и потому им хватило времени установить его в этой зоне. Думаю, им потребовалось не больше трех или четырех минут, чтобы выцелить баржу.

Она рухнула точно так же, как головная баржа нашего конвоя: скачок вверх, исходящий от самого корабля, механически вобравшего отрицательную кинетическую энергию, производимую поддерживающим полем. Перед тем как баржа рухнула на крышу прямо на головы несчастных, которые успели высадиться, солдат, находившихся на гибких сходнях, выбросило в пустоту. Взрыв снес верхнюю часть здания, и ударная волна настигла нас секундой позже. Самолет-диспетчер резко тряхнуло, но он выдержал. К несчастью, наша позиция вынудила три пушки прекратить стрельбу, и мятежники воспользовались неожиданной передышкой, чтобы развернуть свои батареи в нашем направлении. Рой «Акантов» ринулся на нас, их поисковые лазеры ослепляли любого, кто глянул бы в ту сторону. Движимый инстинктом, наш пилот резко набрал высоту, уходя от траектории ракет. Не поступи он так, меня давно бы уже не было в этом мире. Поэтому всю последовавшую бойню я наблюдал с высоты. Худшее зрелище за всю мою солдатскую жизнь.

Две наши позиции были одновременно поражены первым залпом. Одна из пушек схлопнулась при попадании, спрессовав всю материю в радиусе пятидесяти метров, и взорвалась при достижении критической массы. Другая не была задета напрямую, но лучше бы уж была. Ракета разрушила нижние этажи здания, на крыше которого она стояла, и взрыв перекосил весь дом. Крыша поднялась в воздух, потом накренилась вместе с вакуумной пушкой в тот самый момент, когда из нее производили выстрел. В тяжелом вооружении промежуток между пуском заряда и самим залпом достигает пяти секунд – столько времени требуется для аккумулирования энергии. Я понял, что следующий выстрел пойдет не в намеченную цель, когда увидел, как ее ствол чудовищно медленно отклоняется к левому флангу, точно в направлении линии наших батарей. Дальнейшее стало до ужаса логичным.

Раздался выстрел, который снес верхние этажи зданий слева, в том числе дома, где находилась ближайшая пушка. Но залп подобного типа, произведенный практически в упор, просто так не останавливается. Волна энергии продолжила свою траекторию, действуя как гигантский пробойник, и две наши другие позиции тоже были сметены. А та пушка, из которой произвели залп, сгинула вместе со всеми людьми, когда обрушилось здание.

За несколько секунд, словно в зловещей игре, мы потеряли еще одну баржу, пять пушек и, скорее всего, около четырехсот человек. Я был совершенно оглушен и растерян. Все мелькало вокруг на огромной скорости, и мне казалось, что я кружусь, как в кошмаре, и скоро разобьюсь о землю. Не знаю, сколько времени я пребывал в этом отупении, пока не услышал, что пилот кричит на меня, пытаясь вывести из ступора и получить приказания. Новые «Аканты» могли вылететь с секунды на секунду, и только еще ведущийся огонь из трех оставшихся пушек мог им помешать. Пилот третьей баржи, находясь в километре от места событий, без устали твердил, что не сможет долго оставаться в воздухе, поскольку из-за предыдущей встряски судно проявляет все бо́льшую неустойчивость. Я принял единственно возможное решение: запросил у штаба срочную эвакуацию.

От ответа оператора международного аэропорта у меня кровь застыла в жилах: и речи быть не может ни о какой эвакуации, пока задание не будет выполнено. Я был потрясен. Как далеко было все это от занятий по военной тактике в академии! Там нас учили во время сражения сохранять хладнокровие, чтобы принимать наилучшие решения при любых обстоятельствах, а здесь я с головой погрузился в хаос реального боя, где все реагировали истерично и в ущерб здравому смыслу.

Тогда я сорвал с пилота нашлемный микрофон, чтобы самому поговорить с оператором. Я поклялся, что, если он не начнет процедуру немедленной эвакуации, я вернусь и на своем самолете-диспетчере разнесу его контрольную вышку. На том конце повисла тишина, и я увидел, как на главном мониторе высветился приказ об эвакуации. В этот момент мой пилот заорал: «„Акант“ в непосредственной близости!» Нас засекла ракета. С нами было покончено. Я отреагировал рефлекторно, активировав приказ о катапультировании.

Когда меня выбросило в водоворот звуков и света, не дававший ни малейшей возможности сориентироваться, от ускорения у меня помутилось в глазах. Единственное, что я успел увидеть, – странный балет десятка силуэтов, вылетающих из самолета-диспетчера, и сразу затем – слепящую вспышку взрыва. Огненный шар довольно серьезно обжег мне руки и лицо, но я этого даже не заметил.

Мини-отталкиватели моего кресла умудрились худо-бедно посадить меня на землю, и я, пригнувшись, побежал в очищенную нашими людьми зону безопасности. Все, кто остался от нашего отряда, ждали там эвакуации. Растерянные, перепуганные люди. Тень тех солдат, которых я видел всего несколько часов назад. Все бросали на меня обвиняющие взгляды, и никто, казалось, не радовался тому, что я тоже уцелел. Я их не порицаю, они не могли знать, почему все так произошло. Раз уж я оказался единственным офицером, оставшимся в живых, я и нес ответственность за катастрофу.

Десять минут спустя прибыли семь супергрифов и взяли на борт сто сорок восемь выживших.

Сто сорок восемь из тысячи.

В прохладе наступившей ночи они по-прежнему сидели рядом под ивой. За все время рассказа Клоринда не шелохнулась, а Танкред смотрел прямо перед собой, не осмеливаясь повернуть к ней голову.

Вспоминать эту историю во всех подробностях означало бередить старые раны, но, как ни парадоксально, он испытал облегчение, словно скинул давно давивший груз. У него было совершенно отчетливое ощущение, что он наконец покончил с этим эпизодом своей жизни.

Клоринда все еще молчала. Возможно, не нашлась что сказать после услышанного. Танкред встревожился, но тут почувствовал, как она положила руку ему на плечо. Тогда, по-прежнему глядя куда-то вдаль, он мягко накрыл ее ладонь своей. Пошел мелкий дождь, зашуршав в листве, но толстые ветви ивы служили надежным укрытием.

– Это немыслимо – оказаться таким молодым в подобной бойне… – медленно произнесла Клоринда, решившись наконец заговорить. – И я полагаю, что после этого база НХИ была…

Она не рискнула закончить фразу. Танкред кивнул и без всякого выражения произнес:

– В конце концов база попала в руки повстанцев, и весь гарнизон был истреблен…

Молодая женщина сделала глубокий вдох, а потом выдохнула:

– Что случилось потом? С вами, я имею в виду. Было официальное расследование?

– Мне вменили в вину ошибку в командовании. Грубо говоря, меня обвинили в том, что я не последовал стратегии, предложенной командиром, даже после его смерти.

Клоринда была ошеломлена:

– Какая бессмыслица! Раз вы уже знали, что там имеется генератор антиполя, это было бы равнозначно самоубийству.

– Когда военные власти считают, что назревает мятеж, они порой проявляют крайнюю упертость, – ответил смирившийся Танкред.

– Но они вас, конечно же, не обвинили в мятеже, – удивилась Клоринда, – иначе вас бы не просто разжаловали: вы оказались бы в тюрьме. И надолго.

– Отчего же, вначале обвинили. Потом, выслушав показания выживших, прекратили следствие. Большинство солдат подтвердили мои слова, и судьи признали, что я изначально совершил ошибку, не последовав стратегии Тюлье, но в дальнейшем командовал правильно.

– Командовали правильно? Да вы просто спасли этих людей. Если бы не трагическое неповиновение сержанта, вы, возможно, спасли бы и базу.

– Они ничего не желали знать и разжаловали меня до сержанта. Я только что выпустился из академии в Дании и не пробыл младшим лейтенантом и недели. Такое и само по себе трудно пережить, но все стало еще хуже, когда я решил обжаловать это решение. Начались долгие процедуры, я бился как проклятый, но увязал все больше и однажды решил плюнуть. Я был несправедливо осужден, и мне даже не хватило мужества сражаться до конца. Я поклялся, что больше со мной такого не случится.

Теперь Клоринда понимала, в каком состоянии духа пребывал сидящий рядом с ней бывший лейтенант.

– И вот это случилось снова… – тихо произнесла она.

Внезапно почувствовав себя абсолютно обессиленным, Танкред опустил голову и ссутулился:

– Теперь я не знаю, что и думать. А если это моя гордыня заставила меня в тот момент увидеть все в таком свете? А что, если я мог бы избежать кровавой бойни?

Поняв, что его снова затягивает пагубная спираль самоуничижения, Клоринда решила, что пора действовать, пока он окончательно не потерял веру в себя.

Она повернулась к нему и заговорила самым властным своим тоном:

– Танкред Тарентский, послушайте меня. Признаю, что Господь послал вам суровое испытание. Однако Он не сразил вас. Возможно, Его промысел в отношении вас сегодня еще кажется неясным, но я знаю, что вам предстоит свершить великие дела в этой жизни, можете мне поверить!

Он неуверенно улыбнулся.

Хотя сегодняшний день стал одним из худших в его жизни, он чувствовал, что Клоринда действует на него именно так, как он надеялся, когда позвонил ей после полудня. Не то чтобы он пришел в полную норму, но чувствовал себя явно лучше. В некотором смысле ей удалось невозможное: разогнать сгущавшиеся со вчерашнего дня тяжелые тучи, чтобы сквозь них смог наконец пробиться луч света. Гроза еще громыхала, но на горизонте уже становилось светлее. Танкред размышлял, кто еще сумел бы сотворить с ним такое. Внезапно вся его любовь к ней вспыхнула и хлынула по венам раскаленным потоком.

– Я не знаю, что сказать… – удалось ему выговорить. – Вы… чудесная.

Она расхохоталась, потом ухватила его за воротник. И все с той же ободряющей улыбкой медленно притянула к себе:

– Мне кажется, это неплохо для того, кто не знает, что сказать.

Несмотря на то, как завораживающе действовало на его обострившиеся чувства лицо амазонки, Танкред невольно отметил, с какой силой она притягивает его к себе. Когда их губы соприкоснулись, он с затуманенным сознанием и рвущимся из груди сердцем ощутил электрический удар. Воспоминание об их первом поцелуе никуда не делось, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас. Сознавая, как хрупок этот момент, он отдался ему целиком, смакуя мельчайшую подробность, наслаждаясь охватившим его сладким оцепенением и боясь спугнуть его, пока оно не поглотило его целиком.

Дождь прекратился несколько минут назад, и отовсюду поднимались запахи влажной земли и свежей травы. Темноту ночи нарушало только мерцание звезд, разбросанных по своду спокойного безмятежного купола, когда двое влюбленных опускались между корней на теплую траву.

* * *

13 сентября 2205 ОВ

Путешествие «Святого Михаила» подходило к концу. Еще три недели – и гигантский межзвездный корабль выйдет наконец на орбиту Акии, второй планеты главной звезды системы альфа Центавра. Недавно произошло важное событие – инверсия толчка, что должно было позволить кораблю постепенно сбросить скорость, пока он не займет свою конечную орбитальную позицию.

Цель крестового похода, на протяжении всего перелета казавшаяся людям далекой и смутной, теперь приобретала вполне конкретные формы огромного центаврийского солнца и двух его звездных сестер. Уже много дней новое светило сверкало во всех обзорных иллюминаторах, вынуждая Нод-2 постоянно поддерживать поляризующие фильтры в активном состоянии.

Альфа Центавра А была самой большой звездой системы, а также единственной, имеющей свое планетарное окружение. Меньшая по размерам и лишенная своих планет альфа Центавра В на данный момент находилась в афелии[94] своей орбиты вокруг центрального солнца. Ей потребуется около сорока лет, чтобы оказаться в ближайшей от сестры точке, и еще сорок, чтобы завершить круг. И наконец забытое дитя этой звездной семейки – альфа Центавра С, красный карлик с такой маленькой звездной величиной[95], что с Земли она была невидима невооруженным глазом, несмотря на свой статус самой близкой к нашей планете звезды. Если смотреть с корабля, то она не могла и соперничать с сиянием планеты атамидов, чей уже различимый диск постоянно рос за стеклами иллюминаторов.

Конец путешествия приближался, а дни, казалось, растягивались и все медленнее текли в умах людей, чье возбуждение – как и опасения – росло в обратной пропорции. Все разговоры теперь крутились только вокруг высадки или первых намечавшихся сражений, порождая еще бо́льшую нервозность, пронизывающую все социальные слои и все иерархические уровни армии, как будто «Святой Михаил» превратился в огромное горячечное животное, сотрясаемое невротическими спазмами.

Хотя тренировки и учения были значительно сокращены, чтобы у солдат не появилось одержимости собственной подготовкой, многие из них часами просиживали над учебными пособиями и инструкциями, маниакально штудируя все, что только было написано по поводу различных этапов высадки.

Танкреда это возбуждение не коснулось.

Трагический день его разжалования миновал уже две недели назад. Две недели, в течение которых ему пришлось терпеть взгляды окружающих, работая с собственным подразделением в новом звании младшего лейтенанта. Тем не менее перемена его статуса была воспринята подчиненными куда лучше, чем он опасался. Большинство из них даже выразили поддержку, которая согрела ему сердце, засвидетельствовав тем самым, что для них намного важнее его человеческие – и командирские – качества, нежели юридические разборки. Однако несколько человек подали прошения о переводе в другие подразделения, и Танкред не стал возражать, особенно когда речь зашла об Арделионе и его приспешниках. Они вступили в Legio Sancta.

Чтобы забыть о произошедшем – а главное, чтобы забыли о нем самом, – Танкред полностью погрузился в подготовку своего подразделения, стараясь уделять такое же внимание, что и раньше, тактическим тренировкам и спортивным упражнениям. Сосредоточившись до полного изнеможения на физических нагрузках, он обеспечивал себе к вечеру глубокую и здоровую усталость, что позволяло ему обрести подобие умиротворения. Таким образом меньше чем за месяц до прибытия на Акию он достаточно овладел собой, чтобы вновь обрести уверенность в том, что он контролирует течение своей жизни.

В соответствии с принятым решением он прекратил общение с Альбериком и другими бесшипниками Сети, – впрочем, ни один из них и не искал с ним встреч. Даже Льето отчасти поплатился за этот глобальный пересмотр жизненных установок. Танкред предпочел держать некоторую дистанцию между собой и молодым фламандцем, слишком тесно связанным с трагическими событиями, повлекшими за собой его опалу. Они по-прежнему общались, но теперь уже не так тесно.

Танкред подозревал, что друг переживает, но для него самого это было вопросом выживания: именно стремление восстановить справедливость в отношении Льето и стало главной причиной его падения, и каждый раз, когда они виделись или разговаривали, старые раны открывались вновь. Если Льето и страдал, он никак этого не показывал и даже с обезоруживающим пылом продолжал поддерживать своего лейтенанта.

А вот Энгельберт, похоже, проявлял полное безразличие. Может, в нем еще была жива обида на брата за слишком теплую дружбу, связавшую того с Танкредом? Как бы то ни было, казалось, его не волновало настроение ни того ни другого.

Отныне единственной истинной отрадой Танкреда были часы, проведенные с Клориндой. Вынужденные скрывать свою связь, они не могли видеться слишком часто, но она постоянно занимала его мысли. По мере того как их отношения становились все глубже, закаленный солдат не переставал с восторгом поражаться тому везению, которое позволило ему встретить на своем пути такую женщину. Женщину, которая идеально ему подходит и понимает его так же, как он ее. После стольких лет ожидания подобной встречи он уже разуверился, что ей суждено когда-нибудь произойти. И теперь он упивался каждым проведенным рядом с Клориндой мгновением, как голодающий, оказавшийся за ломящимся от яств столом.

Однако над этой идиллией сгущались тучи. Война близилась, а его избранница была воительницей. Он знал, что очень скоро ему предстоит ежедневно тревожиться за нее и очень скоро он испытает то, что переживала его семья всякий раз, когда он отправлялся на фронт.

* * *

8 октября 2205 ОВ

– Срань господ… хм… просто срань! – зашелся прапорщик Юбер. – Вы все сейчас же уйметесь, иначе, клянусь, вам мало не покажется!

В вагоне тубы, уносящем 78-е смешанное пехотно-кавалерийское подразделение к пункту назначения в одном из отделяющихся модулей корабля, гомон немного стих, однако после приказа о финальном развертывании сил люди были настолько возбуждены, что, к великой досаде прапорщика, стали практически неуправляемы.

Хотя время тянулось все медленнее, полет в конце концов завершился, и теперь «Святой Михаил» кружил на орбите в 450 километрах над поверхностью второй планеты альфы Центавра А.

Ее колоссальный диск отныне представлял собой единственное зрелище, которое можно было наблюдать с борта корабля. За несколько дней, прошедших до приказа о развертывании, у каждого была возможность наглядеться на поразительную картину нового мира.

Огромные пустынные пространства, иногда перемежаясь оранжевыми или алыми вкраплениями там, где облачные полотнища набрасывали тень на безводные котловины, окрашивали в насыщенный желто-охровый цвет бо́льшую часть поверхности планеты; горные цепи высоко вздымали свои пики, чья молочная бледность свидетельствовала о покрывающем их, несмотря на общую скудость воды, тонком слое снега. Единственной цветовой переменой в этом рыжем океане были зеленые борозды, словно следы неуверенных когтей, кое-где исполосовавших поверхность, указывая на зажатые в глубине долины, где царил умеренный климат и растительность, защищенная от безжалостного центаврийского солнца, смогла отвоевать себе право на существование. Тем не менее множество таких долин все-таки не устояло под напором пылающих лучей и в конце концов высохло, являя теперь ту же бесплодную картину, что и весь окружающий пейзаж, – извилистые шрамы, расползшиеся на сотни километров.

С такой высоты Акия Центавра представлялась гигантским шаром из продуваемого всеми ветрами пересохшего камня.

Неделю назад, когда корабль готовился к последнему сближению, всем пассажирам было приказано занять свои ячейки, чтобы компенсирующее поле обеспечило безопасность прохождения завершающей фазы торможения. Боковые реакторы «Святого Михаила» включились, чтобы развернуть корпус. Процедура долгая и деликатная, в конце которой снова пришли в действие Адовы Пасти – на этот раз, чтобы замедлить корабль. Маневр был выполнен успешно, а последующая корректировка траектории позволила вывести «Святого Михаила» на окончательную орбиту.

Комментаторы Интрасети воспели хвалу ватиканским инженерам. Эти самим Господом вдохновленные гении задумали, построили и отправили к звездам металлического левиафана, который на своем борту доставил миллион душ в расчетное время, то есть за двенадцать часов. Неопровержимый триумф человеческих технологий. Сумев вырваться из родного мира, люди совершенно недвусмысленно доказали собственное превосходство и подтвердили свои притязания на расселение по Галактике, с тем чтобы повсюду установить Dominium Mundi.

Следующие дни корабль гудел от бурной деятельности сотен тысяч мужчин и женщин, которые после долгого пути готовились к самой масштабной высадке в человеческой истории.

Подразделению Танкреда, как и всем остальным, следовало собрать и упаковать все свое оборудование, от одежды до оружия, от солдатских котелков до першей, от идентификационных жетонов до боевых экзоскелетов. Путешествие заканчивалось, и всем следовало бы испытать облегчение. Однако, как и при взлете, страх перед возможным провалом высадки сжимал сердце и комом лежал в желудке. Всем не терпелось покончить с опасностями спуска, а заодно как можно скорее оказаться в укрытии на случай молниеносной атаки атамидов – в укрепленном лагере, достойном этого названия.

Когда из громкоговорителей в коридорах «Святого Михаила» прозвучал долгожданный приказ о развертывании сил, отовсюду, приветствуя окончание невыносимого ожидания, разнеслись крики радости.

Вагон, перевозящий 78-е смешанное подразделение, выскочил из длинной тубы – что и объясняет прозвище, данное этому транспорту, – идущей в высоте над Центральной аллеей, и прибыл на станцию назначения. Танкред встал и вышел на середину вагона, когда тот замедлил ход.

– Я знаю, что все вы на взводе и вам не терпится сесть наконец в посадочный модуль, – сказал он громким голосом, пока с магнитным шипением открывались двери вагона, – однако не заставляйте меня краснеть, вываливаясь, как орда мальчишек. Я хочу, чтобы вы появились перед диспетчерским пунктом в конце платформы, сохраняя строй и полный порядок! Не забудьте, что каждый должен отметиться в списке, представив свой мессенджер. Если вы этого не сделаете, то не сможете сесть в модуль и все подразделение будет вынуждено ждать, пока вы заново пройдете всю процедуру регистрации. А теперь все на выход!

Отряд задвигался и покинул вагон в относительном спокойствии, затем семьдесят солдат выстроились на платформе в затылок друг другу, лицом к контрольному пункту, где удивленная физиономия диспетчера показывала, что с самого начала высадки он видит первую дисциплинированную часть. Танкред оглядывал каждого из своих людей, проходящих перед ним. Когда настал черед Льето, тот на мгновение замедлил шаг и неуверенно улыбнулся Танкреду. Того внезапно охватил стыд за то, что после своего разжалования он держал молодого фламандца на расстоянии. Как и все, думая об ожидавшем их опасном маневре, метавоин испытывал определенное беспокойство, и мысль, что в ближайшие часы непредвиденный несчастный случай может унести их обоих и у него не будет времени снова сблизиться с Льето, сказать ему, что тот, конечно же, ничем не виноват в случившемся, вдруг показалась ему невыносимой.

Поддавшись порыву искренней дружбы, он положил руку на плечо Льето, склонился к его уху и шепнул:

– Вот увидишь, я уверен, что, когда мы окажемся на Акии, все станет как раньше. Мы снова будем как братья, ты и я.

Льето словно вдохнул свежего воздуха. Он выпрямился, и его робкая улыбка расплылась. Уловив всю силу чувства, овладевшего Танкредом, он понял, что отвечать ничего не надо. Не раздумывая он обнял друга за плечи, сграбастал его затылок в свою широкую ладонь и притянул к себе. Их лбы столкнулись с глухим стуком, и на несколько секунд они застыли, охваченные волнением. Услышав покашливание прапорщика Юбера, они осознали, что задерживают продвижение всей колонны. Смущенные солдаты смотрели в сторону. Немного застыдившись, но счастливые вновь обретенной близостью, они отстранились друг от друга, и Льето занял свое место в очереди, а Танкред, с суровым лицом, но облегченным сердцем, быстрыми шагами двинулся к контролеру.

Семь часов спустя все подразделения, которым предстояло высадиться на Акии Центавра, заняли свои места. Составляющие огромную армию крестоносцев мужчины и женщины, рассаженные двумя рядами спиной друг к другу и надежно упакованные в специальную амуницию, были размещены в гигантских герметизируемых кабинах. Ни один звук не нарушал мертвой тишины, царившей в кабинах, пока люди ждали начала обратного отсчета. Потом раздался сигнал, и мощный, но странный звук – как будто лопнула струна в исполинском рояле – распространился по всему кораблю, и тут же гравитационные арки отключились, чтобы позволить отделяющимся модулям отойти от судна.

Все почувствовали, как их тела приподнялись в пристяжных ремнях, а ощущение собственного веса исчезло. Потом мощный и жуткий щелчок заставил задрожать весь корпус, как если бы «Святой Михаил» столкнулся с каким-то массивным предметом. Последовал чудовищный металлический скрип, продлившийся несколько секунд, такой сильный и пугающий, что даже в рядах самых закаленных солдат раздались крики ужаса. Внезапно каждый ощутил нечто вроде килевой качки – странное явление после полутора относительных лет, проведенных в корабле столь большом, что казалось, будто ты на твердой земле. Это даже для тех, кто находился в кабинах без иллюминаторов, могло означать только одно: отделившиеся модули теперь свободно парили в пространстве.

Так через неделю после выхода «Святого Михаила» на орбиту вокруг Акии восемнадцать фрагментов колосса покинули его, словно началось несоразмерное деление клетки, и теперь медленно удалялись от материнского корабля, чтобы приступить к рискованному снижению в атмосфере. Эти части, составлявшие более одной пятой общей массы «Святого Михаила», позволят всем действующим силам армии крестоносцев вместе с их оборудованием высадиться на поверхность, а сами, едва приземлившись, образуют костяк основных зданий огромного военного лагеря.

Место посадки было со всей тщательностью выбрано военными инженерами еще на Земле – задолго до отлета «Святого Михаила» – благодаря множеству спутников, размещенных вокруг Акии предыдущей экспедицией. Расположенное в центре обширной пустынной равнины большое круглое плато, чьи обрывистые склоны уходили вниз более чем на сотню метров, привлекло к себе внимание в силу очевидных оборонных преимуществ, которые оно предоставляло. Диаметром в несколько километров, оно легко могло вместить всю инфраструктуру крестоносцев, включая необходимые фортификации, которые предполагалось возвести по прибытии.

Между тем само приземление отделяемых модулей было делом сложным и опасным. Прохождение тысяч тонн металла сквозь атмосферу грозило множеством осложнений, из которых перегрев и уязвимость были главными, но не единственными.

Что касается перегрева, было принято самое простое решение: медленное продвижение. Десятки расположенных под восемнадцатью подвижными модулями «Святого Михаила» ретрореакторов тормозили спуск, ценой значительных затрат энергии сводя подъем температуры до допустимых пределов.

Что же до уязвимости, отделяемые модули не были задуманы для войны, и ни одна система не давала им возможности защитить себя собственными силами во время посадки, когда враги, без всякого сомнения, их заметят. А потому на высокую орбиту были выведены истребители-перехватчики Н-6, которые должны были сопровождать модули на протяжении всего перелета. Они роем яростных шершней кружили вокруг металлических монстров, поочередно уходя в пике до самой поверхности планеты, чтобы засечь возможную вражескую засаду, облетая окрестные долины, оглядывая вершины и проносясь над плато, демонстрируя себя, дабы отбить всякую охоту атаковать.

Однако, к великому разочарованию пилотов-перехватчиков, ни один враг так и не показался на протяжении всех трех часов, что длилось снижение, и модули беспрепятственно прибыли в точку назначения, то есть на планету.

Теперь в центре плато возвышались продолговатые серые сооружения – странное явление в незнакомом мире, представляющее собой неуместное скопище блестящих металлических блоков на фоне каменистого пейзажа. Каким бы ни был исход крестового похода, эти суперструктуры останутся здесь, где приземлились, потому что их конструкция не предусматривала обратного перелета.

Длинные коридоры, в которых размещались солдаты, разгерметизировались с громким свистом, причинив боль наиболее чувствительным ушам, и люди наконец смогли подняться. При мысли о том, что конец столь долгого путешествия совсем близок – осталось пройти лишь через несколько дверей, и вот он, перед ними, – солдат охватило определенное волнение. Потребовалась вся энергия и опыт офицеров, чтобы помешать им ринуться к выходам и заставить их подчиняться приказам.

Пока командиры проверяли, не поджидает ли снаружи какая-либо опасность, внутри каждого модуля люди лихорадочно толпились у огромных посадочных люков, угрожая своим напором раздавить тех, кто был в первых рядах. Затем раздался звук рога, закрутились проблесковые маячки, двери наконец распахнулись и медленно опустились, превратившись в широкие разгрузочные аппарели.

Отступив на шаг, люди застыли, когда на них, проникая в коридоры корабля и затопляя все чувства, хлынули воздух и свет нового мира.

Так смелые пловцы в морях далеких:
Отправившись на поиски земель
Неведомых, они блуждают долго,
Носимые коварною волною,
Но видят наконец желанный берег,
Шлют громкое приветствие ему
И в общем ликованье забывают
Пережитые беды и печали[96].

* * *

На борту, чтобы следить за нормальным функционированием «Святого Михаила» на протяжении долгих месяцев – а возможно, и лет, – что будет длиться крестовый поход, осталось менее тысячи членов экипажа. Зато экипажи двух тяжелых крейсеров класса «Тритон», которые вскоре должны были отделиться от боковых сторон корабля, уже давно разместились на своих боевых судах – «Торквато» и «Ариосто».

Металлический левиафан почти обезлюдел. Огромные коридоры опустели, купола погрузились в темноту. В каютах больше не звучали человеческие голоса, из столовых постепенно выветривался запах еды. Однако где-то тут, среди этого океана теней, вдруг зажегся огонек. Кабина супертахионной связи. Неожиданно активировалась особая кабина, которую уже не предполагали использовать.

В одиночестве и полной неподвижности, на коленях в круге света стоял человек. Смиренный, кающийся, невозмутимый. Человек мог бы ждать так часами, а если нужно – и днями, если он того пожелает. Но этого не понадобилось, он появился.

– Святейший отец, – произнес Волкмар, склонив голову.

– Сын мой, – ответил Урбан IX мягким голосом.

У папы было такое безмятежное лицо, как если бы эта встреча стала приятной возможностью расслабиться, несмотря на очень плотное расписание, как если бы в самой деликатной миссии, какую он когда-либо поручал, наступила точка невозврата.

– Моя посадочная капсула готова, святейший отец, – объявил кающийся. – В последний раз я появляюсь перед вами.

– Значит, час пробил, Волкмар. Вся твоя подготовка, все твои жертвы обретут смысл.

– Да, святейший отец. Сердце мое переполняется радостью при этой мысли.

– Остерегайся свернуть со своего пути, сын мой.

Голос Урбана окреп и зазвучал властно:

– Этот мир тебе неизвестен. Возможно, он скрывает в себе опасности, и ты должен проявлять осторожность. Никогда не забывай, что миссия превыше всего. Она necessitatis maximae[97]. Ничто не должно помешать ей, ничто не должно поставить ее под угрозу.

– Да, святейший отец. Я не отклонюсь от цели. Ничто меня не остановит. Я приложу весь мой дух, все мое существо.

Урбан IX кивнул:

– Я всегда полностью доверял тебе, Волкмар. Ты мне как сын, и ты это знаешь.

– Да, святейший отец, я это знаю. И не разочарую вас.

– Нисколько не сомневаюсь. Однако отныне ты должен быть более скрытен. Я понимаю, что долгое заточение на борту стало для тебя испытанием, и тебе не единожды за прошедшие месяцы приходилось высвобождать свои… порывы.

– Да, святейший отец, и меня гнетет стыд, я всячески умерщвлял свою плоть, дабы наказать себя.

На этот раз Урбан покачал головой, словно неприятно пораженный тем, что услышал:

– Это не твоя вина, сын мой, я тебе уже говорил. Таковы… нежелательные последствия твоей подготовки, печальные побочные эффекты. Тебе заранее отпустили грех этих отклонений. Забудь о несчастных жертвах, считай их неизбежным злом. Миссия превыше всего.

– Да, святейший отец, миссия превыше всего, – как мантру, повторил Волкмар.

Теперь голос Урбана зазвенел, как если бы он обращался к большому собранию:

– Задача, которую тебе предстоит выполнить, возможно, самая великая, самая славная, какую только сын Божий брал на себя. Ты займешь особое место одесную нашего Создателя, когда Он призовет тебя к себе. Никто не должен помешать тебе преуспеть. Ни один смертный не вправе встать между тобой и будущим святой церкви. Слышишь ли ты меня, Волкмар? Ни один аристократ, ни один военачальник крестового похода, ни даже член Совета!

– Да, святейший отец, даже ни один член Совета.

Неожиданно Урбан оперся о подлокотники кресла и склонился вперед, словно желая приблизиться к своему собеседнику. Его голос перешел в шепот. Но этот шепот имел силу крика.

– Однако же, сын мой, ты должен забыть о том человеке, который преследовал тебя. Ты не должен искать мести Танкреду Тарентскому.

Волкмар по-прежнему стоял на коленях с опущенной головой, поэтому лицо его было неразличимо. Однако по его плечам пробежала дрожь.

– Я… этот человек представляет угрозу для…

– Нет, сын мой, повторяю тебе, и ты повинуешься: ты не должен искать мести!

В конце фразы папа возвысил голос, и короткое эхо разнеслось по кабине. Потом он вновь перешел на шепот:

– Я чувствую, что у тебя особое отношение к этому человеку. Твоя подготовка не допускает срывов, тебе невыносимо, что однажды он уже ускользнул от тебя. А более всего тебя сжигает желание заставить его заплатить за то, что он сделал с твоим лицом. Вот что мне не нравится. Это чувство – ибо о том и речь, ты испытываешь гнев из-за поражения, – так вот, это чувство вынудит тебя совершать ошибки, что недопустимо.

Урбан поднял глаза и устремил взгляд вдаль:

– Ты последнее звено в длинной цепи, сын мой. Цепи, которая связывает служителей Господа на протяжении веков, которая объединяет людей веры в нашего Творца, от Отцов церкви до нас сегодняшних. Понимаешь ли ты всю меру ответственности, которая лежит на нас, Волкмар? Стоит тебе проявить слабость, и ты дрогнешь. А значит, порвется цепь. Все, что мы сделали, все, что сотворили во имя спасения Церкви, обратится в прах. Можешь ли ты помыслить худшую участь?

Молчание.

– Итак, ты не будешь искать мести этому человеку. Таков мой приказ.

– Да, святейший отец, миссия превыше всего.

Благосклонная улыбка осветила лицо главы Новой христианской империи.

– Вот и хорошо, сын мой. А теперь ступай, тебе пора в твою капсулу. Будь сильным и не забывай, что Господь на твоей стороне, что бы ты ни делал. Я буду молиться за тебя. Прощай, Волкмар.

Испепелитель поднял наконец голову и прошептал:

– Прощайте, святейший отец.

Он плакал.

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub

Алексей Черкасов. «Тёмные воды»:

«Тёмные воды. Зимний апокалипсис»

Напарница Солнца Немезида стремительно приближается. Под действием её гравитации Земля меняет орбиту и начинает удаляться от Солнца. Человечество ждёт бесконечно длинная зима. Но это ещё не всё. Какие-то силы пробуждаются под влиянием приближающейся Немезиды, и эти силы провоцируют цепочку странных событий. Спасающиеся от катастрофы люди в заброшенной деревне Поляны начинают осознавать, что всё то непривычное, с чем они порознь сталкивались, является частью чего-то настолько глобального, что не всегда удаётся осознать. Одновременно древние мифы обретают материальность и вторгаются в действительность…

Примечания

1

Владычество над миром (лат.). Идея единой верховной власти под предводительством папы, развившаяся в Средние века. (Здесь и далее примечания переводчика, кроме специально оговоренных случаев.)

2

Перевод В. В. Рынкевича под редакцией И. В. Розовой.

3

ПВ – Постоянное Время.

4

Бог из машины (лат.).

5

Клермон – город во Франции, где в 1095 г. прошел церковный Клермонский собор, в конце которого папа Урбан II призвал к началу Крестового похода на Иерусалим с целью освободить его от мусульман, пообещав участникам похода отпущение грехов, освобождение от налогов и т. п. Современный Клермон-Ферран.

6

Галеро – большая плоская шляпа с полями по модели головного убора кардиналов. Часть традиционного мужского костюма в Бретани.

7

Жан-Батист де Сантёй (Jean-Baptiste de Santeuil; 1630–1697) – французский поэт, писавший на средневековой латыни. (Примеч. авт.)

8

Воинской рукой (лат.) – то есть применяя силу, насильственно.

9

Алерион – вымышленная птица, фигурирующая в мифологии и геральдике. В геральдике – фигура орла с раскинутыми крыльями, но без клюва и когтей. По легенде, во время Первого крестового похода Готфрид Бульонский (Годфруа де Бульон) при взятии Иерусалима в 1099 г. одной стрелой прострелил сразу трех орлов в полете, поэтому с тех пор три орла обременяют перевязь герцогов Лотарингии.

10

Или случай, или Бог (лат.).

11

Ириан (Западный Ириан) – название западной части острова Новая Гвинея.

12

В последний момент (лат.).

13

Моя вина, моя величайшая вина (лат.) – формула покаяния и исповеди в католицизме.

14

Тахион – гипотетическая частица, движущаяся со скоростью, превышающей скорость света в вакууме, в противоположность обычным частицам.

15

Господь мой свет (дословно «Господь просвещает меня») (лат.). Пс. 26: 1. Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться?

16

Да будет имя Господне благословенно (лат.). Пс. 112: 2.

17

Габалы – кельтское племя в Аквитании, южной провинции Франции.

18

Здесь: Великого магистра или Мастера Храма (лат.).

19

Реконкиста (исп. и порт. Reconquista – отвоевывание) – длительный процесс отвоевывания христианами земель на Пиренейском полуострове, занятых маврскими эмиратами.

20

Солдаты Храма (лат.).

21

Здесь: в конечном счете (лат.).

22

Претор по делам иноземцев (лат.). Здесь: высшее должностное лицо, представляющее власть за пределами государства. В данном случае – высший представитель папы в крестовом походе.

23

Настоящее Время.

24

Воины Христовы (лат.).

25

Иваншчица (Иванчица) – горная цепь в Северной Хорватии.

26

Сурат – город на западе Индии.

27

Балдахин, или Киворий – сень (навес) над престолом (алтарем), поддерживаемая колоннами. Самый известный бронзовый Балдахин работы Бернини расположен в центре собора Святого Петра в Ватикане, над тем местом, где погребены мощи святого Петра.

28

Масса – город в Италии.

29

Пьета (от ит. pietà – жалость) – сцена оплакивания Христа Девой Марией с изображением Богоматери и мертвого Христа, лежащего у нее на коленях.

30

Трансепт – поперечный неф в храмах, пересекающий основной (продольный) неф под прямым углом.

31

На всю жизнь (лат.).

32

Колоратка, или римский воротник, – элемент облачения священнослужителей в западных церквях: жесткий белый воротничок с подшитой к нему манишкой, надевающийся под сутану.

33

Трифорий – в церковной архитектуре узкая невысокая галерея, расположенная в толще стены над арками, отделяющими боковые нефы от среднего.

34

Самим фактом (лат.).

35

К славе Божией (лат.).

36

Время «Ч» – время начала операции (армейский термин).

37

Молитва святого Франциска Ассизского.

38

Бозоны – один из типов элементарных частиц, служат связующим звеном при слабых ядерных взаимодействиях других частиц. Бозон Хиггса называют «частицей Бога».

39

День гнева (лат.) (подразумевается день Страшного суда) – название известнейшего средневекового церковного песнопения.

40

ОВ – Относительное Время.

41

ИЛС – индикатор на лобовом стекле.

42

dirSat (от directe satellite фр. – прямая спутниковая) – прямая спутниковая связь.

43

Командорство – территориальное подразделение в духовно-рыцарских орденах; часто представляли собой небольшую крепость с храмом.

44

Повече́рие – общественное богослужение, совершаемое вечером. Название происходит от монастырской практики совершать повечерие после вечерней еды – вечери.

45

Батавы – древнегерманское племя. Считаются далекими предками современных голландцев и фламандцев.

46

Метатрон, также Маттатрон, – архангел, высший среди всего сонма. Согласно Третьей (Еврейской) книге Еноха, Метатрон – это патриарх Енох, за свою праведность живым взятый на небо и поставленный во главе ангелов.

47

Пс. 22: 1–4.

48

Картезианство – направление в истории философии, идеи которого восходят к Декарту (по-латыни его имя звучит как Cartesius – отсюда название). Для картезианства характерны скептицизм и рационализм.

49

Индекс – имеется в виду Индекс запрещенных книг – список публикаций, которые были запрещены к чтению Римско-католической церковью под угрозой отлучения. В Индекс входили и книги Галилея. Список имел силу закона до 1966 г.

50

Святой легион (лат.).

51

Рим. 12: 19.

52

Имеются в виду турниры с использованием механических верховых устройств, таких как механические першероны (перши) кавалерии или бипеды амазонок.

53

Лолита – заглавный персонаж романа Владимира Набокова «Лолита» о сексуально привлекательной, совсем юной девочке.

54

Швейцарская стража – Пехотная когорта швейцарцев священной охраны римского папы, старейшая армия в мире, с 1506 г. охраняющая папу римского и Ватикан.

55

Священнейший, святейший (лат.).

56

По Данте, седьмой круг ада – это горючие пески, где под кровавым дождем от жажды мучаются богохульники, содомиты и лихоимцы.

57

Господь с вами (лат.).

58

И со духом твоим (лат.).

59

Перифраза цитаты из поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим»: «Не так мне лестно властью обладать, / Как заслужить ее». (Здесь и далее перевод Владимира Лихачева.)

60

До тошноты, до отвращения (лат.).

61

Что (лат.)

62

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

63

Теневые зоны, или зоны тени, – они же зоны молчания в акустике. Термин употребляется также в криминалистике.

64

Фактически (лат.).

65

Ангел Господень (лат. Angelus Domini) – католическая молитва, названная по ее начальным словам. Состоит из трех текстов, описывающих тайну Боговоплощения, перемежаемых молитвой «Радуйся, Мария», а также заключительных молитвенных обращений к Деве Марии и Богу Отцу. Молитва читается трижды в день – утром, в полдень и вечером. В католических монастырях и храмах чтение этой молитвы зачастую сопровождается колокольным звоном, который также называют «Ангел Господень» или «Ангелус» (лат. Angelus).

66

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

67

Астрономическая единица – среднее расстояние Земли от Солнца.

68

Орография – характер внешних форм, рельефа какой-либо части поверхности планеты.

69

Антропоцентризм – философское представление, согласно которому человек есть средоточие Вселенной и цель всех совершающихся в мире событий.

70

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

71

Секвенирование – общее название методов, которые позволяют установить последовательность нуклеотидов в молекуле ДНК.

72

Здесь: идентификатор, идентификационная карта.

73

Гелиопауза – граница, вдоль которой уравновешивается давление солнечного ветра и межзвездной среды.

74

Берейтор – специалист по обучению лошадей и подготовке их к верховой езде.

75

Побыстрее, пожалуйста! (ит.)

76

Не слишком мачо (ит.).

77

Арес – в древнегреческой мифологии бог войны.

78

Самый лучший, верх искусства (лат.).

79

Перифраза библейских слов «мене, текел, фарес» – «взвешен, измерен, оценен».

80

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

81

Уланы – разновидность легковооруженной кавалерии.

82

Беллерофонт – древнегреческий герой, оседлавший крылатого коня Пегаса.

83

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

84

Фейр-плей (англ. fair play – приблизительный перевод «честная игра») – свод этических и моральных законов, основанных на внутреннем убеждении индивидуума о благородстве и справедливости в спорте.

85

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

86

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

87

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

88

Евр. 11: 1.

89

Отпускаю грехи твои, сын мой (лат.).

90

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

91

В душе (ит.).

92

Нармада – река на полуострове Индостан. Протекает в Центральной Индии и впадает в Аравийское море. Считается одной из семи священных рек.

93

ВВП – самолет вертикального взлета и посадки.

94

Афелий – наиболее удаленная от Солнца точка орбиты планеты.

95

Звездная величина – видимая звездная величина – числовая безразмерная величина, характеризирующая яркость звезды или другого космического тела по отношению к видимой площади.

96

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

97

Величайшая необходимость (лат.).

Пополняйте свою библиотеку в телеграм-каналах «Классика», «Книжная полочка» и Фантастика.epub